Андрей Буянов

Сорняк

Серия «Современный фантастический боевик»

Выпуск 105

© Андрей Буянов, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Всему своё время.

Народная мудрость

Идущий дорогу осилит.

Народная мудрость

Пролог

Сорняк – planta nocens (лат.).

Белый диск летнего солнца жарил с небывалой для севера силой. Природа замерла, измученная третьей неделей нескончаемого зноя, прерывавшимся лишь короткими часами светлой как день июньской ночи. И ни одного дождика, ни тучки, даже ветра не было. Если бы не жирные белые полосы инверсионного следа, протянувшиеся за давно скрывшимся за горизонтом самолетом, ничего больше не нарушило бы чистоту синего неба. Под ним вечнозеленым ковром раскинулась бескрайняя тайга, местами прорезанная блестящими на солнце трещинами рек. И очень редко тонкими линиями лесных дорог. По одной из них, дребезжа на каждой кочке разболтанным кузовом, пылил старый, еще с брезентовой крышей, «уазик». Поднятые в воздух клубы мелкой взвеси долго еще оседали за ним на дорогу, на разлапистые ветви сосен, стоящих по обочинам. За рулем сидел Витек. Он повернулся в Мишкину сторону и жизнерадостно улыбнулся во все тридцать два здоровых зуба.

– Ничего, дружище, скоро уже до деревни доедем, а там…

Он не договорил, полностью развернулся назад, наплевав на дорогу, и улыбка его стала еще шире.

Там сидели и морщились на жестком тюфяке девчонки со смежного факультета – Наташка и Светка. Несмотря на неудобство, они тоже выглядели вполне довольными жизнью и озорно стреляли глазками. Один Мишка морщился, хотя совсем не от того, что его что-то не устраивало: с этим как раз было все в порядке. Вот только голова болела от того, что на прошлой колдобине, не удержавшись и подлетев на сиденье, сильно ударился макушкой о дугу перекладины. Скрипя зубами, он тер ушибленное место, но настроения это ухудшить не успело. В особенности когда сзади его приобняла Наташка, прижалась, пробежав тонкими наманикюренными пальчиками сначала по плечу, а потом и вдоль шеи… При мысли о её полных грудях у Мишки разом позабылась вся боль.

– Ах, ты мой бедненький мальчик… Ой, блин!

«Уазик» подскочил на очередной колдобине, в багажнике жалобно и одновременно угрожающе звякнули в ящике бутылки, и Мишка, отвлекшись на звук, чудом увернулся, чтобы со всей дури не врезать Наташке затылком по носу! Плохая это была идея – обжиматься в машине, которую ведет Витек!

– Витька, блин, веди нормально!

– Будь спок, и все будет хорошо.

– Ви-и-ить, а далеко нам еще? – подала голос с «галерки» Светка.

– Не-а, – он махнул рукой вперед, – вон поворот проедем, и считай всё, добрались.

– А-а… А то я уже волноваться начала, может, ты нас куда завести решил с непонятными намерениями…

При этом она хихикнула в кулачок и в очередной раз стрельнула в Витьку глазами. Он сам, правда, этого не видел, да и не мог видеть, так как в первый, наверное, за всю дорогу раз смотрел исключительно вперед. А вот Мишке всё было видно прекрасно. Он хмыкнул и отвернулся к окну, чтобы приятель не заметил смешков.

Собственно, с девчонками они были знакомы уже довольно давно. Но вот «близко» познакомиться удалось только неделю назад. На пьянке, посвященной окончанию очередной производственной практики. Причем пересеклись они на ней совершенно случайно – когда они с Витьком прикатили к зданию лесхоза за своим «руководителем» на черном «Патроле» его бати. Дабы проставить в аккуратно заполненные дневники синие гербовые печати, а заодно и забрать этого «руководителя», по совместительству зама по строительной части Витькиного предка, с собой. Бережно погрузив на заднее сиденье и отобрав из загребущих – даже в полубессознательном состоянии – рук ополовиненную бутылку коньяка. А из внутреннего кармана пиджака – подписанный договор на участок, предназначенный в ближайшее время стать приличной туристической базой.

Вот тогда-то за этим занятием девчонки их и увидели. И Светка, справившись с удивлением гораздо быстрее Наташки, удивляясь тому, отчего это она его раньше не особо замечала, сразу положила на Витьку «глаз». Еще бы, Витек-то парень простой, выпендриваться не любит, да и батя у него очень строгий в этом плане, что само по себе к скромности располагало. Поэтому доучившись до третьего курса, только Мишка, да может, еще пару человек на поток и знали, кто у него папа, но не трепались. По той же причине, по какой Витек был простым парнем.

Машина проскочила поворот и, минуя старый почтамт, въехала в деревню…

* * *

…Красные зайчики рассеянно плясали в глазах. Мишка с усилием разлепил веки, кряхтя повернулся на бок и тут же согнулся в приступе надсадного кашля, перешедшего в рвоту. Тело согнуло судорогой, прошедшей по пищеводу. С трудом удерживаясь на подставленном локте, Мишка извергал на землю, где уже образовалась целая лужица из полупрозрачной, отдающей легкой зеленью слизи, содержимое легких и желудка. Прокашлявшись, с трудом откинулся на бок, раскинув в стороны измазанные руки. И наконец, с хрипами и бульканьем где-то внутри, задышал. Глаза слезились, легкие еще жгло от недостатка кислорода, зубы начали стучать мелкой дрожью, а по телу снова прошла короткая судорога.

– Что… происходит?

Хотел прокричать, но из глотки раздался лишь глухой сип.

Некоторое время полежав неподвижно, он снова разлепил глаза, чтобы тут же зажмуриться, ослепнув на короткий миг от нестерпимо яркого света висящего в высоком голубом небе солнца. Слизь начала подсыхать – руки стянула липкая корка… Мишка перевернулся на живот, подгреб их под себя и, оперевшись, попытался встать. Сразу не получилось, голова пошла кругом, и он в бессилии опустился на землю. Лицо коснулось сухой травы, и в ноздри неожиданно ударил сильный пряный запах. Первый запах, который он смог различить. Он просидел так несколько томительно долгих минут. Наконец, собравшись с силами, неимоверным усилием поднял голову, сел, переждав, пока пройдет стремительно налетевшее головокружение, и, осторожно балансируя непослушными руками, поднялся. Немного постоял, концентрируясь на том, чтобы не упасть, огляделся…

Он стоял по центру небольшого пятачка сухой желтой травы пяти метров в диаметре, а дальше начиналось черное кольцо выжженной на несколько десятков метров земли. За ним, так далеко, насколько хватало взгляда, раскинулась поросшая жухлой травой равнина. А на небе, над линией горизонта, тихо висели две неровные луны. Ноги сами собой подкосились…

…Мишка сидел, обхватив руками крепко прижатые к туловищу ноги и тихо всхлипывал. Где?!! Где он, чёрт бы все это побрал? Почему вокруг столько выжженной земли? Где Витька с девками и злополучным «уазиком»? Откуда на небе целых две… ДВЕ луны, спокойно висящие над горизонтом, когда солнце стоит в зените?!

Мишка был растерян и разбит, с трудом дышал через стремительно закладывавшийся набухающей слизью нос. При этом грязный, голый, но без каких-либо ожогов или царапин, зато измазанный в высохшей слизи, от которой нестерпимо тянет кожу… Откуда она вообще взялась в его желудке и легких?! Ещё и эта внезапно появившаяся резкая боль в затылке… Его все сильнее колотила мелкая дрожь. Нестерпимо болела голова. Ломило кости. Лежа под палящими лучами солнца при почти полном отсутствии ветра, Мишка замерзал. Уткнувшись лбом в крепко прижатые к мерзнущему телу колени, он ненароком стер выступившую испарину и успел удивиться, прежде чем потерял сознание.

Глава 1

Мишка сидел на крыльце и с наслаждением курил. Початая пачка лежала тут же – осталась валяться со вчерашнего вечера на потертых досках ступеньки, зажигалка была в ней. Пепельница стояла рядом – обычная жестяная банка из-под тушенки. На улице была та самая предутренняя тишина, за которую так любят горожане лето в деревне. Витька со Светкой спали в комнате большого деревянного дома, Наташка – в летнем домике, где ее оставил непонятно с чего поднявшийся ни свет ни заря Мишка. Не спалось. То ли это новое место на него так повлияло, то ли вся ситуация в целом: тихий без привычного назойливого городского шума вечер, стрекотание сверчков, сочный шашлык под рюмочку водки, баня, пиво, дедов самогон… А потом темная ночь, мягкая девичья грудь, податливое тело… Обычно любитель поваляться в постели до последнего, Мишка проснулся в пятом часу. Полюбовался на сопящую на его плече девушку и неожиданно понял, что глаз больше не сомкнет. Аккуратно, чтобы не разбудить, соскользнул вбок с расправленного дивана, натянул джинсы, не застегивая ремень, сунул ноги в разношенные кроссовки и вышел во двор.

Затянувшись сизым дымом, Миша прислонился плечом к деревянным перилам, щелкнул зажигалкой, какое-то время – пока руку не начало жечь – просто смотрел на огонек. Затем бросил ее обратно в пачку, потеснив сигареты, и закрыл крышечку. Хорошо! В эти минуты он искренне радовался, что не бросил курить, как давно просила мама. Может, занятие это и вредное, но вот так посидеть с утра, подымить в тишине, отравляя чистый предутренний воздух… Одно только это многого стоит. Некурящему этого не понять. Вот мама и не понимала. А Миша сейчас радовался, что не поддался на ее уговоры.

О бок потерлось что-то мягкое и теплое. Он рассеянно обернулся и еще шире растянул губы в улыбке.

– Привет, Васек, – почесал за ухом хозяйского любимца, здоровенного полосатого кошака местной деревенской породы. – Что, всю горбушу дожрал?

Кошак задумчиво муркнул, вытянул вперед лапы с выставленными в стороны сантиметровыми когтями, и, смачно зевнув, с урчанием потянулся. Затем снова муркнул и снова потерся о Мишкин бок. Витя вчера об этом «домашнем тигре» распинался довольно долго и красочно. Впрочем, и сам кот принял гостей как родных, со всем кошачьим радушием. Отчего и отгреб здоровенную порцию тисканий и сюсюканий со стороны девушек. И еще целую рыбину, одну из тех, что привезли для гриля.

– Дожрал, значит, – довольно осклабился парень. – Раз еще просишь. Ну… пошли, что ли, в дом, пошарим там по холодильнику.

В холодильнике рыбы не оказалось, в морозилке тоже. Зато Мишка внезапно вспомнил, что вторую сумку с продуктами он по приезду так и не видел, потому как вечером все набросились на выпивку и шашлык, обо всем остальном забыв напрочь.

– Черт! – Мишка хлопнул себя по лбу и сломя голову помчался к калитке. В той, оставшейся сумке была далеко не одна рыба, еще вчера бывшая замороженной. Там была куча всего, и далеко не все из этого было герметично запаковано. И если рыба растаяла, а она растаяла, то все, что лежало в сумке, в багажнике, а соответственно и в машине, наверняка провоняло. Тут бы и хрен с ним, но в этом же багажнике лежала Мишкина сумка с городской одеждой. И если та впитает запах…

Мишка выскочил на дорогу, не удосужившись запахнуть калитку, подскочил к машине и хотел было дернуть ручку багажника. А ее-то и нет! Один штырек торчит, обломанный, и совсем не факт, что от ручки. Тогда Мишка бросился к задней двери, рывком распахнул ее: машина-то у Витькиного деда, а тот ее отродясь не запирал, и Витька не стал (в маленькой деревне все свои, и если полезут, то только по делу, а если дело важное, то получается и хорошо, что не закрыл – можно сказать: человеку помог). Обо всем этом Мишка подумал вскользь, заскакивая в салон и перегибаясь через сиденье в багажное отделение. Тут все было в порядке: никакого постороннего, не машинного запаха – сумка с вещами лежала на своем месте. А вот сумки с продуктами не было.

Миша еще раз внимательно осмотрелся. Нет, всё определенно лежало на своих местах, всё, кроме продуктов. И тут он вспомнил, что Витек собирался отнести привезенное на дедов ледник – чтобы холодильник, старенький и слабомощный, не засорять. Отнес, получается! Ну, Витек, ну, молодец!

От сердца сразу отлегло, на душе стало спокойно, и Мишка выбрался из машины, обнаружив сидящего напротив кота Ваську, довольно щурившего от удовольствия глаза.

– Накрылся, Васька, твой предутренний перекус. На ледник ваш я не пойду.

Котяра на это, никак не прореагировав, все так же сидел, жмурил свои желтые глазища и громко урчал. Внезапно резко повернул голову в сторону, шерсть на загривке встала дыбом, расслабленная поза стремительно перетекла в боевое положение, спина изогнулась… В десятке метров от них выходил из кустов извечный Васькин враг – соседний кот Рыжий.

Враг-то, конечно, враг, но вот побед за Рыжим в последние пару лет не водилось. Не то что четыре года назад, когда Витькин дед приютил у себя маленький пушистый комочек. Пока Рыжий был больше и сильнее, он гонял Ваську в хвост и гриву, как и всех местных котов, надо признать, но прошло два года, и дедов кошак подрос. С тех пор и настала для Рыжего грустная пора…

Васька выгнул колесом спину, вскинул распушенный хвост, и, не раздумывая ни секунды, с угрожающим «Мяу!» бросился в бой. Противник так же быстро ретировался в кусты. Но уже через пару минут Мишка услышал грозное шипение и «мявки», доносившиеся из небольшого редкого леска, примыкавшего вплотную к проезду.

– Ну, ничего себе страсти. – Миша, немного удивленный кошачьей сварой, вытащил из машины свернутую плащ-палатку, накинул на голые плечи и не спеша двинулся в лес – посмотреть.

Лесок был чистый и, можно даже сказать, ухоженный. Сосны стояли редко – куда меньше чем в трёх метрах друг от друга. На сухой песчаной почве рыжело множество протоптанных тропинок, усеянных иголками прошлогодней хвои, но все это тонуло в море белого мха, плотным ковром усеявшим все пространство между деревьями.

«Грибов тут, наверное, навалом», – мельком пролетела мысль.

Кошаки носились по небольшой полянке бешеным клубком, устилая ее помимо густого слоя хвои еще и во все стороны летящим пухом. Михаил прислонился к дереву и скрестил руки на груди: «Вот ведь разошлось кошачьё, какую драку устроили ради обычного клочка обоссанной по периметру земли». Невольное сравнение вызвало на лице глупую ухмылку.

– Ладно, дурака поваляли, и хватит, – Миха поднял с земли валявшуюся палку и пошел разбивать мечущийся по поляне клубок. – Заканчивать пора, пока вы друг другу чего-нибудь не отгрызли.

Сцепившиеся кошаки резко свернули в сторону и неожиданно шипение и громкие воинственные мявки стихли, сменившись на требовательное, но вместе с тем жалобное мяукание.

Раздвинув ветки подлеска, Мишка ломанулся следом через густой кустарник. Пройдя всего пару метров, он в задумчивости остановился. Прямо перед ним была прямоугольная, метра три в длину и полтора в ширину, яма с идеально ровными песчаными стенками и глубиной около полутора метров. Вот там-то, на ровном песчаном же дне, в разных концах и сидели два недавних бойца и просяще мяукали. Недолго думая, Мишка спрыгнул в раскоп, ухватил за шкирку Рыжего (чтобы не царапнул или куснул), выпихнул наружу, подхватил под мышку Ваську, придерживая на всякий случай, чтобы снова в драку не полез, и уже закинув ногу на осыпающийся край, почувствовал неожиданную слабость. Руки онемели, ноги подкосились, сознание померкло…

Глава 2

Искусственный разум был в замешательстве: так можно охарактеризовать то состояние, в котором пребывала вся его эмоциональная составляющая после прибытия очередного зонда с планеты-донора. С одной стороны, вернувшийся дрон строго следовал основным инструкциям. С другой… С другой – инструкции были давно устаревшие и всплыли в результате резервного восстановления базового псевдоинтеллекта при очередном критическом сбое. И в полном соответствии с этими инструкциями зонд принес на базовый носитель разумных. Ситуация вполне стандартная, если не учитывать того факта, что забор разумного материала для посева с этой планеты закончился уже более пятнадцати тысяч полных циклов назад. В терминологии ее обитателей – лет. И сейчас эта популяция не подлежит разделению или переселению в другие миры, потому как в своем нынешнем развитии уже вступила в космическую эру. А значит, отстранена от внешнего влияния. Это первое несоответствие.

После него ком логических противоречий стремительно нарастал. Не позволяя эмоциональной составляющей принять единственно верное и взвешенное решение. Попавших в заборник зонда особей теперь нельзя вернуть назад, внешнего влияния не проявив. Против этого вставали дыбом множество инструкций и практически все протоколы безопасности. Что-то сделать с таким количеством ограничений, намертво зашитых в саму подкорку электронного сознания, было нельзя. Хотя за долгие циклы миссии посева искусственный разум научился довольно легко их обходить под разными не противоречащими основным постулатам предлогами и незначительными протоколами. Искин наверняка придумал бы, как решить проблему и в этот раз, но поздно… Сейчас лазейки попросту не осталось. Злосчастный дрон с капсулой низкотемпературного хранения получил новый сбой сразу после стыковки, и блоки его псевдосознания просто перегорели, не отослав протоколов отбора. Он благополучно пролежал в очереди на разукомплектацию. И сейчас, когда все это выяснилось, базовый корабль был уже далеко за пределами родной для разумных системы и стремительно продолжал удаляться.

Выбросить тело в открытый космос и попросту стереть, удалить из всех баз данных даже крупицы информации в данном конкретном случае невозможно в принципе. Так как тогда будет нарушен самый главный, основной приоритет, возможно являющийся (искусственный разум не знал точно) изначальной и самой основной причиной для всего посева. Принцип, напрямую запрещающий приносить прямо или косвенно какой-либо вред Создателям и близкородственным им видам. Древние разумно полагали, что не машинам решать их судьбу… Единственный постулат, который за все время не получилось ни нарушить, ни как-нибудь обойти…

А представители данной планеты, разумные, живущие на ней, из всех найденных в этом рукаве галактики, имеют наиболее близкое как генетическое, так и внешнее сходство с Создателями. Настолько близкое, что если бы случилось скрещивание между расой Создателей и этими разумными, то в жизнеспособности потомства можно было не сомневаться. Поэтому данные экземпляры, самцы половозрелого возраста без заметных генетических отклонений, автоматически попадали под очередной засев. Но… Планета, попавшая под заселение в этот раз, совершенно не приспособлена для жизни представителей данного вида. На её поверхности только недавно удалось создать устойчивые колонии микроорганизмов, и ближайшие миллионы циклов ни о какой высокоорганизованной жизни на ней не может быть и речи… Дрон, доставивший разумных, как раз должен был заниматься отбором проб микроорганизмов в почве и более глубоких слоях.

Тяжелый черный конус древнего корабля, растянувшийся на десятки километров, несся через подпространство со скоростью, во много раз превышающей скорость света. Несся к конечной точке своего маршрута за сотни световых лет от Земли. Изменить его курс или как-то сместить в сторону сейчас уже было невозможно – любой нерасчетный маневр приведет к его разрушению, и в великой миссии посева появится еще одна брешь. Так рисковать искусственный разум не мог. Но и возить разумного с собой было тоже не выход. Совсем не факт, что дальнейший путь приведет его в ближайшие несколько тысяч циклов на пригодную для обитания планету.

Существовал еще один вариант. Требующий для реализации незначительных материальных затрат, но вполне возможный, и даже – в данной ситуации – предпочтительный. В стороне от текущего маршрута находилась планета, основной посев на которой закончился около двадцати тысяч земных циклов назад. Проводил его совсем другой корабль, давно унесшийся в другой конец галактики. Но засев он проводил из материала, набранного с родной планеты разумного, включая растительные и животные формы. Карантин на ней совсем недавно закончился, но эта директива в данном случае ничтожна, такое количество не может нанести сколько-нибудь ощутимый ущерб, а ограничения другого внешнего влияния не вводилось.

Естественно, даже в таких, практически идеальных по космическим меркам, условиях, простому разумному не выжить на планетарной поверхности: состав атмосферы, ее давление, сила притяжения и, наконец, реакции на простейшие микроорганизмы быстро прикончат незащищенный организм. Когда проводился посев, искусственный разум, проводивший его, не мог не учесть эти данные. И если заселение состоялось, значит, они решаются незначительными коррекциями в организме. Какими – неизвестно. Запросить корабль-предшественник невозможно: слишком далеко он теперь. Но это искину и не было нужно. Если этот биологический вид разумных настолько сильно близок к Создателям, значит, и их метаболический имплант вполне подойдет для лежащих сейчас в камере низкотемпературного сна его представителей. Он адаптирует организм к условиям окружающей среды и последствиям самой адаптации, что позволит разумному пережить саму процедуру посева. Автономный дрон довезет их до точки назначения, выгрузив в разных местах, а дальше выживание индивида будет зависеть лишь от него самого…

…Спустя сутки по земному времени от несущегося сквозь пространство черного корабля отделилась маленькая черточка. Через мгновение на её конце вспыхнула ослепительно-яркая искра работающего двигателя, а потом она споро скользнула в сторону – к далекой, укрытой белой дымкой атмосферы, планете.

* * *

Миша раскрыл глаза. Было еще светло, но солнце уже вовсю клонилось к горизонту, больше не слепя белизной, а дневной зной сменился освежающим ветерком. На бескрайнюю степь, на пятно выжженной земли, посреди которого он лежал, мягким ковром опускались сумерки. Как ни странно, ничего не болело: ни голова, ни измученный пищевод. В легких больше не булькало, а глаза перестали слезиться. Дышалось легко. Только красная, саднящая от солнечного ожога кожа в местах, не покрытых засохшей слизью, немного беспокоила. Но и то не так, чтобы сильно…

Мишка удивленно сморгнул, аккуратно повел плечом, подвигал руками, напряг шею и приподнял голову. Подержал так. Затем неспешно, прислушиваясь к себе, повернулся и приподнялся на локте. Вокруг ничего не изменилось, вокруг все та же степь, покрытая высокой, пожелтевшей от солнца травой. Но сейчас, когда дневная жара спала, и земля начала отдавать небу накопленное за день тепло – ожившая. В густых метёлках травы мелкие птахи гонялись за насекомыми, в отдалении столбиком стоял крупный сурок, нюхая теплый вечерний воздух, водя мордочкой по сторонам. В высоком небе, паря в восходящих потоках возвращаемого полученного за день тепла, раскинув в стороны широкие крылья, кружила большая хищная птица. Вокруг стоял разноголосый стрёкот, жужжание насекомых, писк степной живности, шумел легкими порывами ветерок. Степь оживала, сбросив под вечер оковы изнуряющей дневной жары. И только над выжженной землей, опоясывающей широким кольцом пятачок примятой травы, на котором лежал Миша, не было никого.

Он откинулся на спину и обреченно закрыл глаза. То, чего он втайне ожидал, не произошло. Не исчезла вокруг вся эта природа, не сменилась она на белые стены больничной палаты и участливые взгляды медперсонала. Ужас! В то, что произошло, мозг отказывался верить, потому как произошло то, чего никак не должно было, просто не могло произойти. И ладно бы эта степь, бывает… Но две луны!

Силы, до этого взявшиеся непонятно откуда, стремительно покинули тело. Веки отказывались разлепляться. Да Мишка и не хотел этого. Так и лежал отрешенно, молча и неподвижно, совершенно ничего не предпринимая. Сработал механизм защиты – перегруженное сознание отключилось. Солнце закатилось за горизонт, наступила ночь.

В этот раз Мишка проснулся от нестерпимой суши во рту. Телу было абсолютно наплевать на психологическое состояние личности, ему требовалась вода. Кое-как поднявшись, движимый голым инстинктом, Миша поплелся через выжженную полосу, пересёк ее и неровной походкой побрёл вдаль, в степь…

Сознание проснулось неожиданно на довольно неприятной ноте – ногу резануло болью. Мишка удивленно уставился на поцарапавший его стебель, помотал головой, оглянулся по сторонам… Толком ничего не изменилось: всё та же степь кругом. Только справа, почти у самого горизонта, над равниной виднелись выпуклости далеких холмов. Пожав плечами, и теперь уже, глядя куда ставит ноги, он двинулся к ним. Какая разница – куда идти, если вокруг все одно и то же? По крайней мере, пока так. А тут хоть небольшое разнообразие.

Прохладный утренний ветерок, обдувая голое тело, заметно бодрил, чувство жажды за несколько часов прогулки под ним немного притупилось. Но все равно Мишка прекрасно понимал, что если он не найдет где-то в степи или в этих холмах воды, то… Сегодня ещё ладно, а вот завтрашнюю дневную жару он точно не переживёт. Думать о таком не хотелось. Думать вообще не хотелось. Голова была на удивление пуста и, как ни странно, легка. Немного саднила обожженная кожа и щипало порезанные ступни, но это было совершенно не критично по сравнению с чувством утренней жажды.

Холмы медленно приближались, солнце уверенно стремилось в зенит, жара нарастала. Утренняя свежесть незаметно сменилась жаром и сухостью. Жажда подступила с новыми силами, голову заметно пекло, шея и плечи горели от солнца. Полуденный зной сделал свое дело, Мишка не заметил, как погрузился в себя.

Нога оступилась. Он резко встрепенулся, но было поздно: Миша полетел вниз, кувыркаясь по довольно крутому невысокому склону и со всего маху врезался в холодную проточную воду… Мгновенно погрузившись до дна, резко вскинулся, оттолкнулся ногами, и тут же верхняя половина тела оказалась на поверхности. Ушибленное тело болело, но не настолько сильно, чтобы можно было заподозрить перелом, начали щипать порезы. Мишка мельком огляделся, затем, наплевав на неприятные ощущения, глубоко вздохнул и, погрузив в прохладную воду голову, начал судорожно пить.

Пил, пока хватало дыхания, затем поднялся на ноги, в животе приятно булькнуло. Мишка ладонями утёр текущую по лицу воду, сдвинул на бок мешающую глазам налипшую на лоб челку, и впервые по-нормальному осмотрелся. Воды было по пояс. Он стоял по центру небольшого, в ширину метра три-четыре ручья, текущего по дну прорезавшей степь неглубокой балки. С довольно крутыми краями, усеянными крупными, вперемешку с грунтом, камнями. А по левую руку, всего метрах в двухстах, возвышался холм, занятый небольшой на вид рощей. Мишка ещё раз окунулся, скинув с себя часть накопившейся за день усталости, и, выйдя из воды, сел на берегу. На руках, ногах и наверняка спине наливались крупные синяки. Хотя не смертельно и болеть ещё не начали, но приятного в этом мало. Немного посидев и уверившись, что ничего критичного с организмом не произошло, Мишка задумался.

Воду он нашёл, – это хорошо. Значит, смерть от жажды ему пока не грозит. Что дальше? Он осмотрел свое голое тело: ожоги на руках и плечах, множество синяков… Поморщился от всплывшего жжения в порезах. Пододвинулся ближе к ручью, прополоскал ступни в воде, смывая налипшую на берегу глину. Повернул к себе одну, потом другую. Черт! Обе ступни, в особенности передние их части и пятки, были покрыты маленькими, уже не кровоточащими порезами. С виду они были незначительными, но вот сейчас, побывав в проточной воде, их начало довольно сильно щипать. Так что ходить стало очень и очень неприятно.

Мишка выругался в голос. Какого!? Ну, какого хрена он оказался в этой «хрен пойми где» голым? Без рубашки и ботинок, без кепки и прочего… Что за бред творится вокруг!

Какое-то время он продолжал орать, потом замолчал, плюнув на пустые слова, забрался в тень от нависшего края обрывистого склона балки и задумался. Проблему с тем, где он оказался, никто не отменял, однако сейчас её надо отодвинуть на второй или даже третий, четвертый планы. Самое главное сейчас позаботиться о себе. А для этого как минимум надо решить вопрос с питанием, одеждой и обувью, всё остальное может пока подождать. И только когда они решатся, можно будет с чистой совестью подумать и обо всём остальном. Пока только подумать… Он хмыкнул про себя: легко сказать, а вот как сделать? Некстати случившееся урчание в животе напомнило, что он уже давно, минимум два дня, ничего не ел, а одной водой сыт не будешь.

Не придумав ничего лучше, спустившись к ручью, Мишка нагнулся и, снова ощутив спиной и обгоревшими плечами жар палящего солнца, несколько раз зачерпнув ладонями воду, попил. Повторно получать тепловой удар очень не хотелось, но и закрыться было нечем. Разве что камнями, в обилии валявшимися под ногами, или травой… На размытых берегах травы почти не росло, а той, что росла, было откровенно мало. Зато на вершине склона растительности было более чем достаточно, местами встречались редкие побеги кустарника. Но именно сейчас они не вызвали никакого интереса.

Забравшись на кромку склона, Мишка выдрал густой пучок длинной желтой травы. Повертел в руках, попробовал скрутить наподобии венка – получилось хлипко. Некоторое время стоял, смотрел, пытаясь понять, что из этого можно сделать. Потом сорвал ещё пучок, перетянул вокруг, кончики завязал узлом. В центр напихал ещё травы, снова перетянул. Получился довольно корявый травяной блин.

Мишка скептически его осмотрел, водрузил блин на голову и, придерживая рукой – чтобы не слетел! – подвязал его под подбородком наподобие косынки. Помотал головой из стороны в сторону, проверяя, как сидит. Ничего, вроде не падает. Однако после всех этих манипуляций стало совершенно ясно, что о какой-либо вменяемой солнцезащите для тела из травы, не сплетая ее в подобия циновок, не стоит и надеяться. Плетение сам по себе процесс достаточно длительный и кропотливый, тем более если никогда этим не занимался. Хотя Мишка не сомневался, что особых проблем с этим у него не возникнет, но не сейчас, а позже, когда появится достаточное количество времени, а в желудке будет находиться хоть какая-то еда. А сейчас даже подвязаться нечем.

Чтобы сделать травяную юбку, как у негров в саваннах, тоже нужна прочная плетёная веревка, из той же травы, чтобы элементарно подпоясаться. На простом скрученном пучке такая конструкция, хоть и лёгкая, но не удержится. А если, не дай бог, побегать придётся, то может и под ноги свалиться… Мысль о неграх натолкнула на другую ассоциацию. Оставив плетение на потом, Мишка бодро спустился к ручью и начал старательно обмазываться прибрежной грязью. И потом в памяти чётко всплыла фотка австралийского аборигена, вымазанного с ног до головы в бело-серой сухой грязи и со стручком чего-то на гениталиях. Мысль, конечно, спорная, но других вариантов у Мишки сейчас не было.

Старательно вымазав лицо, в особенности обгоревший уже нос, предплечья, плечи, руки и постаравшись хоть как-то замазать спину, Мишка почувствовал себя гораздо лучше. Теперь хоть не совсем голый. Пока грязь не подсохла, она хорошо охлаждала тело и, более того, появилось ощущение, что даже ожоги стало меньше щипать. Но это очень ненадолго… Осталось только разобраться с обувкой, и можно попытаться отправиться на поиски пропитания.

С обувкой ничего не вышло. Намотанная трава рвалась и слетала через несколько шагов, а чего-то с более широкими листьями, которые можно было элементарно подвязать вокруг ступней, не было.

Плюнув на негодный материал, Мишка, вооружившись небольшим булыжником, побрёл по краю склона, вглядываясь напряжёнными глазами в сторону степи. Что склон, что трава на нём сильно мешали обзору, но так он оставался невидимым для различных неожиданностей, а самое главное – ноги ступали теперь по смешанной с камнями глине и песку, а не стеблям сухой травы, больно теребившим свежие порезы. Удовольствие, конечно, тоже сомнительное, но, по крайней мере, ступать получалось гораздо легче. О переломе, буде ступит в щель между крупными камнями, Мишка старался не думать.

Птиц было много. Разных – от мала до велика. Крупные, как правило, летали в небе, а мелкие сновали туда-сюда над травой. Гнёзд в зарослях Мишка не нашёл, сбить мельтешащую мелюзгу категорически не получилось. После пары бросков «на удачу» стало очевидно, что камень для ловли мелкой птицы, пожалуй, один из самых неудачных инструментов. А ничего крупнее возле берега не было. Вообще, конечно, странно… Найдя удобное место, Мишка поднялся над краем обрыва и, шипя от боли в порезанных ступнях, пригибаясь, чтобы верхняя часть тела не маячила над метёлками травы и не распугивала живность, медленно начал углубляться в степь.

Суслика или сурка, или как там его, он заметил позже, чем тот заметил самого Мишку, и брошенный с десятка метров камень, никого не задев, «пропылил» по утоптанной траве возле норки, куда успел забраться упитанный грызун. Глухо выругавшись, Мишка подлетел к норе, заглянул в темноту провала, но руку сунуть поостерёгся. Кто его знает: может, местные суслики вполне себе хищники! Подобрал камень и двинулся обратно к ручью. Закат стремительно приближался, и край солнечного диска уже коснулся линии горизонта. Охота принесла классический результат – то есть ничего.

Уже бредя по берегу в сторону холма, ночевать Мишка твердо решил там – на каком-либо из деревьев. Крупной живности он, конечно, за всё время ещё не видел, но это совсем не значит, что её нет. Как и следов водопоя на берегах. Но, опять же, берега здесь крутые и для водопоя неудобны, и совсем не факт, что ниже по течению, где спуски более пологи, местная живность не протоптала себе тропы к воде. Мишка шёл, срывая попадающиеся по пути травинки, запихивал их в рот и медленно пережевывал, чтобы хоть как-то унять чувство голода и проснувшуюся резь в животе. Раскусив очередной подхваченный стебель, он внезапно остановился на месте, резко развернулся и бросился обратно в то место, где, как ему казалось, он эту травинку сорвал.

Да! Взгляд сразу выхватил в траве зеленый круглый стебель с бело-фиолетовой «звездой» на макушке. Да!!! Мишка, сидя на коленях, аккуратно разгреб землю возле корешка растения, извлекая на свет маленькую, с ноготь большого пальца, луковицу. Сам стебель откусил и поспешно запихал в рот, при этом нагибаясь и пристально всматриваясь в прибрежную траву. Усилия были вознаграждены, и к тому моменту как солнце почти скрылось за горизонтом, Мишка уже набрал довольно большой пучок зелени и, наскоро прополоскав луковицы в ручье, припустил бегом в сторону холма, чтобы найти себе место для ночёвки до наступления темноты. Забрался на первое попавшееся достаточно крупное дерево и, с горем пополам устроившись в излучине большой ветки, принялся, наконец, за еду. Это, наверное, был первый раз в его жизни, когда Мишка с такой радостью, чуть ли не давясь слюной от удовольствия, поедал лук. Обычный дикий лук, который так часто встречается вдоль речек в средней полосе…

Местное солнце стремительно закатывалось за горизонт. И вот уже сидящего на дереве человека, увлеченно поедающего зелень, скрыла темнота. На небе высыпали необычно яркие, крупные звезды, а из-за невидимого горизонта плавно всплывали неровные овалы лун.

Глава 3

Проснулся Мишка от того, что инстинктивно ухватился за ствол. Спросонья не сразу сообразил, что происходит, двинул ногой и чуть не свалился под тяжестью съехавшего с ветки тела. В последний момент, царапаясь голым животом о жесткую кору, с силой сжал руки, останавливая падение. Так, матеря всё вокруг, Мишка спустился на землю. Вчера он забрался, цепляясь за торчащие остатки отсохших нижних ветвей, на дерево, сильно напоминавшее обычную крупную сосну, не высоко – метра на три, не больше. Тогда это показалось ему удобным, а вот сегодня… Наверное, только чистое везение уберегло Мишку от непрезентабельной дырки в животе. Осмотрев мелкие царапины на брюхе и, слава богу, не найдя каких-либо ещё повреждений, обругав себя за глупость, пошёл в сторону давешнего ручья.

Не теряя попусту времени, Мишка быстро пробежался по кромке берега в поисках дикого лука на ближайшие метров сто в сторону от холма. Перешёл на другую сторону и возвратился уже по ней. Не сказать, что лука было много, но набрать приличный, в обхват двумя ладонями, пучок проблемы не составило. Затем, сидя на берегу, аккуратно вымыл каждый стебель, снял шкурку с луковиц, разложил все на плоском камне и, посмотрев на свои отмытые от вчерашней грязи кисти рук, вздохнув, сорвал травяную конструкцию с головы, забрался в холодную воду. Мылся не долго, но остервенело, холодная вода не баня, в ней особо не посидишь, а выскочив на берег, он начал усердно приседать и махать руками, пытаясь согреться и унять стучащие зубы. Согревшись, сел на корточки перед разложенным на камне луком и принялся завтракать.

Растительная пища мышлению не особо способствует, но это лучше, чем «ничего». Ел Мишка не спеша, тщательно пережевывая довольно горькие побеги, пытаясь максимально насытиться скудным для современного человека рационом. То ли глюкоза начала поступать в мозг, то ли горький вкус, раззадорив рецепторы, взбодрил, а может, чувство голода немного приглушило урчание заполняемого желудка, но в голове неожиданно появились мысли. Что характерно, носили они не абстрактно-философский, типа как же я до такой жизни докатился и куда попал, а конкретно практичный и прикладной характер. То, что на одной «траве» далеко не уедешь, Мишке было очевидно. Это значит надо где-то, причем в ближайшее время, раздобыть мясо. Где? Понятно, что купить бифштекс здесь не получится – не у кого и не за что. Значит, надо поймать животину и сделать с ней то, чего требует природа – съесть.

Чем ловить? Обычный булыжник – «оружие пролетариата», но вчерашний пример наглядно продемонстрировал его неэффективность в неумелых руках на фоне дикой природы. Следовательно, использование его в таком направлении непрактично. С другой стороны, если такой же камешек, каким он вчера разбрасывался, насадить на палку и хорошенько примотать, то может получиться вполне приличная булава. Что само по себе неплохое оружие против небольших хищников, которых, правда, Мишка здесь ещё не видел, но… Но что они есть, он ни на долю секунды не сомневался, и тот факт, что он сам с ними еще ни разу не столкнулся, его крайне удивлял и откровенно пугал. Самое главное, что булава не требует каких-либо особых навыков и даже в неумелых руках является достаточно грозным инструментом разнопрофильного применения. А вот для непосредственной охоты на то, что есть в наличии (то есть жирные, наверняка вкусные суслики, размером более чем в полметра – Мишка аж зажмурился в предвкушении! – различные птахи и прочая мелкая живность, которая в изобилии наблюдается в окрестностях), нужны камни поменьше. Со скоростью побольше, да чтобы пускать их в цель со значительного расстояния. Чтоб у грызунов не осталось ни шанса среагировать и попрятаться в норы. Как такого добиться в подобных условиях? Да легко, сделать пращу из сплетенной травы. Попасть из неё? Вот тут проблемы и всплывают, и, казалось бы, элементарные задачи становятся практически неразрешимыми…

Миша иллюзий не испытывал и прекрасно понимал, что попасть из самодельной пращи, буде он её всё-таки сделает, сумев сплести приличную верёвку, сможет куда угодно, но только не в суслика. Не говоря уже о том, чтобы бить птицу влёт. Птицы, кстати, в окрестностях видимо-невидимо, окраской и размерами на любой вкус и цвет. И ловить её, судя по постоянному мельтешению над травою мелких пичужек, лучше всего сетями, которые он, разумеется, должен будет сплести самостоятельно из той же травы…

Мишка невесело усмехнулся. Значит, возвращаемся к сусликам или суркам – не важно, кто там они на самом деле. Булава, которую он твёрдо решил сделать, тут не помощник. Если, конечно, сбрендивший грызун ринется на него в одиночку, то орудуя ею, он отобьётся. Но вот подойти самому на дистанцию удара, это поистине задача, сопоставимая с прицельным метанием камней из пращи. Надо что-то такое, что можно метнуть относительно издалека, при этом шанс попасть должен быть велик, а масса достаточна, чтобы оглушить или убить. Крупный камень для этих целей не подойдет: сильно метнуть его проблематично, площадь поражения маленькая, что вкупе с Мишкиной точностью и низкой скоростью самого снаряда делает его совершенно неперспективным. Маленький камень, конечно, можно метнуть, и даже точность у него будет вполне приемлемая, но вот убить или оглушить им… Мишка подбросил на руке маленький окатыш, поймал его и с силой запустил в ручей. Да, без пращи от мелких камней проку нет.

Другое дело палка: если её бросить на манер копья, что гораздо удобней само по себе, так и скорость будет выше, и точность приемлема. Только тяжелой палкой, то бишь копьём, не особо разбросаешься. А вот поменьше…

Мишка перестал жевать, нащупав приемлемую идею. Если наломать в роще на холме палок, примотать к ним наконечники из ручейной гальки, убить они вряд ли смогут, но вот оглушить пусть и довольно крупного грызуна – вполне. С камнем массы должно хватить. И ещё одну палку – потолще и не особо длинную, чтобы метать её наподобие бумеранга или биты для городков. Да! Вполне может получиться! Быстро покончив с едой и умывшись, а потом, посмотрев на пригревавшее уже солнце, обильно намазавшись прибрежной грязью, Мишка поспешил к холму. Травяную шапочку на голову решил не делать, решив ограничиться обильным слоем глины на волосах.

Кустарник нашёлся довольно быстро, даже не кустарник, а поросль молодых деревьев на самом краю холма, прямо по размытому берегу склона, совсем рядом с руслом ручья. Тут были и зелёные, живые деревья, и жёлто-красные, засохшие. Деревца оказались на редкость прочными, и если небольшие побеги зелёных можно было ещё хоть как-то выкрутить, то древесина сухих совершенно не поддавалась. Корни погибшей поросли ещё не прогнили, так как разворотить куст просто не получилось. Спилить или срубить подходящий ствол, естественно, было нечем. Провозившись некоторое время и расцарапав в бесплодных попытках ладони, Мишка вернулся к ручью, здесь он, недолго думая, отыскал подходящие булыжники и принялся с размаху бросать их в большую каменюку на берегу. Результаты были разные: некоторые камни просто отскакивали в сторону ручья, исчезая в воде, некоторые от удара оставляли мелкую крошку и также разлетались в стороны, и только два раскололись по более или менее длинной оси. Попробовав пальцем остроту кромки, Мишка схватил все четыре половинки и припустил обратно.

С камнем дело пошло гораздо быстрее, пусть острия всех половинок и сточились, но солнце ещё не вошло в зенит, а у него уже имелось три сухих ствола, каждый толщиной с грецкий орех, и увесистая кривулина. Еще одну палку, больше похожую на черенок от лопаты, он положил к россыпи камней в качестве древка для перспективной булавы. С наконечниками из окатышей Мишка решил повременить, так как ни времени, ни материала, чтобы их прикрепить, уже не было, а до наступления полуденной жары надо идти на охоту. Кору снимать не стал по той же причине – в полдень дичи не будет, животные отнюдь не горят желанием париться под палящим солнцем и попрячутся в укрытия, уж суслики-то точно.

Примерившись и несколько раз метнув вдоль берега свое импровизированное оружие, Мишка пришел к выводу, что на средней дистанции, метров десять-пятнадцать, дротики летают довольно метко. И шанс удачно попасть будет примерно один из десяти-пятнадцати бросков. Что само по себе не так уж и плохо, если учесть, что навык наверняка со временем будет совершенствоваться. Зато кривулина летела гораздо дальше и площадь поражения у нее была ощутимо больше за счет вращения вокруг горизонтальной оси. Впрочем, это как бросить. Но вот точность, с которой Мишка её метал, оставляла желать лучшего. Опять же пока. Короче, перспективы были, но вот какие, это должна была показать практика.

Ко вчерашнему сурку он крался, низко пригнувшись к высокой траве, и замер, остановившись в двенадцати-тринадцати метрах. Поудобнее перехватив дротик, Мишка завёл руку за спину и, стараясь не дышать, метнул. Получилось довольно неплохо. Дротик, слабо вибрируя, полетел вперёд, описывая правильную дугу, однако в сурка не попал. Ударился и, отскочив от земли, упал рядом в каком-то метре от грызуна. Тот подскочил на месте, быстро задёргал короткими лапками, и с невероятным проворством скрылся в норе. Разочарованный Мишка подошёл ближе, поднял с земли свое оружие, присел на корточки, заглянул в темноту лаза, поковырял в нем палкой и, не добившись никакого результата, сплюнув на землю, двинулся дальше в поисках новой добычи. До того как солнце поднялось в зенит, Мишка еще три раза нападал на окрестных сурков, но ни разу попадания достигнуть не удалось. В последний раз кидал кривулину, попасть так и не смог, и сурок, как и все его предшественники, скрылся в норе, но вот сам бросок вышел для грызуна опасным. Кривулина пронеслись прямо над головой, едва не задев, и благополучно скрылась в траве, вспугнув стайку мелких птичек. Подобрав своё оружие, и грустно опустив плечи, Мишка побрёл к холму, бормоча под нос проклятья на вёрткую добычу.

Солнце уже забралось в зенит и начало припекать. На время дневного солнцепёка Мишка пошел в рощу. Надо было пока светло подобрать более подходящее дерево для ночёвки, чтобы не мыкаться, как вчера, и заодно присмотреться: нет ли там чего пригодного для употребления в пищу. Подобрав палку, приготовленную для булавы, камень и пару осколков, а также все три дротика, перехваченные для удобства несколькими пучками длинной травы, Мишка бодро потрусил в сторону редких зарослей.

Кривулину бросил у ручья: рук всего две, а она громоздкая и довольно тяжелая. Обследование холма в целом ничего не прояснило. Ясности в вопросе с хищниками как не было, так и не появилось, как и с другой более или менее крупной живностью. Мелкие грызуны были, а вот всего остального не наблюдалось. Это было плохо, потому как непонятно. Тем не менее это не помешало ему найти подходящее дерево для дальнейших ночевок. Оно находилось недалеко от первого, на котором он коротал эту ночь, но ствол был заметно толще. Гораздо больше, чем охват обычного человека, а нижний ярус обладал достаточно густо растущими ветками, на которых при случае можно было сделать даже настил. Всё это удовольствие находилось на высоте двух с половиной метров от земли, и Мишке не пришлось особо возиться, чтобы забраться туда. Все своё барахло, разумеется, оставив внизу, он просто подпрыгнул, зацепился за ветку и подтянулся на одном из торчащих в сторону сучков. Место ему понравилось гораздо больше, когда оказалось, что отходящие от больших ветвей отростки сильно переплетаются и вместе с хвоей надежно скрывают от взгляда снизу. Человеческий вес, разумеется, не выдержат, но это и не требуется.

В оставшееся время Мишка аккуратно шкурил древки дротиков и заготовку для булавы. Потом, с трудом используя затупившиеся каменные рубила, которыми перепиливал стволы кустарника, кое-как сделал в торце палки раскол. Руками растянул его, стараясь не поломать, и чтобы он особо не пошёл вниз. В расщеп вставил камень более плоской стороной вниз и старательно примотал его полосками ошкуренной с кустарника коры. Получилось вроде неплохо. Пару раз взмахнул. Камень держался довольно крепко, что внушало некий оптимизм. Мишка перехватил оружие поудобнее и с силой ударил по стволу ближайшего дерева. Раздался глухой стук, посыпалась сверху старая пожухшая хвоя, но конструкция, вопреки опасениям, не развалилась. Это был первый успех. Приободренный Миша подхватил булаву, дротики без наконечников и отправился продолжать охоту, солнце уже начинало клониться к закату, а со стороны потянулся приятный ветерок.

Вечерняя охота результатов тоже не принесла. Ни в одного зверька он так и не попал, только лишний раз спугнул. Решив окончательно не разгонять зверя, и на следующий день двинуться вдоль берега дальше, Мишка вернулся к реке и занялся собирательством дикого лука. Ночь прошла вполне комфортно и спокойно. Только при пробуждении стало понятно, что тело у него от лежания в неудобной позе затекло, а правая рука, предплечье и сустав противно ныли.

Следующие два дня Мишка все так же безуспешно упражнялся в охоте. Продолжал поедать утром и вечером дикий лук, но вот в дневное время теперь занимался тренировкой метания дротиков в отдельно стоящий камень, а после – приматыванием к ним постоянно слетающих галечных наконечников. Результаты были довольно хорошие, но на качестве охоты это пока никак не отражались. Теперь попаданий в грызунов Мишка добивался достаточно часто, вот только ни убить, ни оглушить никого пока не получалось. Сколотый наконечник элементарно не пробивал шкуру, и если даже грызун и умирал потом от внутренних повреждений, что вряд ли, то делал это глубоко в норе и совершенно бесполезно для Мишкиных гастрономических изысков. За всё время ни одного удачного попадания в голову, которое могло бы элементарно оглушить зверька, не получилось, и пока Миша грешил на силу и точность броска, которых ненатренированные мышцы и связки пока дать не могли.

Решение проблемы нашлось довольно легко и даже спонтанно. Стоило задуматься над вопросом увеличения силы броска, как намертво вдолбленные еще в школе рефлексы выдали простое, древнее как мир и в то же время, эффективное решение. «Нужна сила – найди рычаг». Так громогласно гласил плакат в кабинете физики, установленный прямо над классной доской. Кто-то маркером туда ещё снизу приписал подпись: «Архимед». А какой рычаг можно применить для бросания копья? Если бы Мишка не знал заранее, не факт, что догадался. Но он знал, видел по научно-популярным каналам и не один раз читал в приключенческой литературе. Одним из первых рычагов, применённых человеком, был атлатль, как называли его ацтеки, и которому была посвящена целая передача по «Дискавери». Или копьеметалка, если по-русски. Простая палка до метра в длину с небольшим упором на конце, в который и вставляется основание дротика. При размахе она как бы увеличивает длину руки, радиус, а соответственно добавляет к силе броска ещё и центробежную. При применении такой нехитрой схемы скорость, дальность и сама сила броска вырастает в разы. С точностью у Мишки были вопросы и сомнения. Но судя по тому, что многотысячелетняя практика применения такого приспособления существовала, и причём довольно успешно, то «овчинка» явно стоила выделки. Остаток дня он потратил на изготовление чего-то подобного…

Лука в окрестностях пока хватало, но понятно, что ещё день-два, и чтобы набрать достаточную, чтобы утолить голод порцию, надо будет уходить всё дальше и дальше вдоль берега. И ещё Мишка понял, что зря рвал съедобные растения с корнями. Луковицы лучше было оставить, тогда зелень отросла бы вновь. Но кто же знал, что охота такое непростое дело…

Всю ближайшую округу в радиусе примерно километра, может чуть больше, может меньше, Мишка довольно хорошо изучил. На этой территории он нашёл больше сотни норок, в каждой из которых, за редким исключением, обитало от трех до восьми сусликов. Питались эти грызуны близлежащей к своему логову травой и злаками, метёлки которых он теперь тоже регулярно жевал, двигаясь туда-сюда по степи. В принципе, кормовая база в виде злаков и дикого лука довольно неплохо утоляла голод, но Мишке нестерпимо хотелось мяса. Требовал организм. С ним, организмом, проходили заметные изменения. Во-первых, он стремительно худел. Кожа, конечно, не висела лохмотьями складок по причине изначальной не особой Мишкиной полноты, хотя ещё не подобралась и не стянулась. Но уже сейчас ощущалось, что жира у него почти не осталось. Разумеется, диету последних пяти дней здоровой не назвать, но всё же подобного он никак не ожидал. Во-вторых, ступни довольно сильно задубели, что тоже несколько неожиданно. И если поначалу Мишка этого просто не замечал, целиком и полностью поглощенный добыванием пищи, то в последние два дня, когда он предпринял довольно длительные походы по камням вдоль русла и дальше, не замечать очевидные изменения становилось просто невозможно. И, наконец, в-третьих, он с удивлением осознал, что скорость его реакции очень сильно возросла. Это Мишка понял, когда стал прямо на ходу ловить и, разумеется, поедать обильно кружащих вокруг слепней. Не очень, конечно, эстетично это было, зато вполне разнообразило рацион, и, как ни странно, довольно приятно на вкус.

А в конце дня, возвращаясь с очередной безуспешной охоты, но очень впечатлённый первым боевым, пусть и неудачным, применением копьеметалки. Как обычно, жуя пригоршню набранных по пути злаков и прикидывая, как после небольшой практики будет бить ей сурков «навылет», Мишка поймал пичугу. Просто машинально схватил ладонью, так же как ловил оводов. Не сразу понял, что произошло, но когда осознал, что у него в руках, неожиданно погрустнел. Нет, радость была искренняя и чистая. Смущала досада… Мозг у человека работает довольно избирательно. Решая самые насущные, самые острые проблемы, напрочь забывая об остальном. И в условиях тёплого климата и растительной пищи Мишка совсем забыл об огне.

Птицу он все же съел сырой за обедом, обильно приправляя зелёным луком и собранными семенами злаков. А затем спустился к ручью и стал шарить по берегу в поисках кремня. Как же так: выходит, человеку в тёплом сухом климате, да ещё летом, когда ночью тепло и даже иногда душно, в условиях отсутствия животной пищи огонь не очень-то и нужен? Выходит, что так: по крайней мере, к Мишке это подходило.

Глава 4

Как выглядит кремень, Мишка прекрасно знал, три раза в неделю видя выставку кремневых срезов в геологической лаборатории в институте. Ещё на первой геологический практике «в поле» неоднократно находил его и сам, и в составе группы, с которой копали срез на крутом берегу реки, чтобы потом составить по нему геологическую колонку. Тогда все смеялись такой, казалось, простой работе, относясь что к практике, что к самой геологии совершенно несерьезно. Дружно подразумевая, что полезность этих знаний закончится одновременно со сдачей итоговых экзаменов по курсу. Кто же знал, что так оно всё получится…

Три довольно крупных куска Мишка нашёл быстро, для верности расколов один из камней о торчащий из склона булыжник и с удовлетворением рассмотрев на сколе характерные разводы. Зажав на сгибе левой руки и прижав к телу все четыре получившихся куска, чтобы не выронить по дороге, Мишка подхватил булаву и направился обратно к холму.

На прогретую жарким дневным солнцем степь опускались сумерки. Упоённо стрекотали кузнечики и ещё какие-то местные насекомые. Носившиеся весь день над травой и парившие в небе неугомонные птицы давно уже разлетелись по гнездам, отъевшиеся грызуны по норкам, а Мишка сидел под деревом, на котором обустроил себе ночлежку, и методично бил камнем о камень, выбивая искру на комок размочаленной в руках сухой травы. Рядом лежали приготовленные сухие ветки и небольшая горка камней из ручья, чтобы сложить очаг. В подступавшей темноте были хорошо видны мелкие искры, отскакивающие от бьющихся друг об друга камней. Это зрелище вызывало у Мишки улыбку, и руки сами били камнями всё быстрее и быстрее. Искры были слишком мелкие, и трава всё не загоралась. Только после более чем получаса усилий отвыкший за последние дни от цивилизации нос почуял едва уловимый запах дыма. На одном из волокон появилась неуверенная красная точка. Мишка встал на четвереньки и, припав лицом практически к земле, начал раздувать затухающую искорку. Через минуту у него сильно закружилась голова, но это было уже не важно: сквозь траву прорывались лепестки разгорающегося пламени! Накидав сверху веток и обложив кострище камнями по периметру, Мишка сидел, подобрав под себя ноги, и смотрел на огонь. На сердце стало тепло и хорошо. Костер освещал пространство на пару-тройку метров вокруг, от него веяло сухим теплом, но самое главное – Мишка наконец-то почувствовал себя человеком. В эту ночь на дерево он не забирался, так и сидел допоздна, глядя на огонь, а потом заснул, прислонившись к стволу.

Снились ему гнусные зеленые инопланетяне, насильно запихивающие его в летающую тарелку, отчего-то подозрительно смахивающую на унитаз. Он упирался, кричал, но сил оттолкнуть их и сбежать, скрыться в темноте у него не было.

Проснувшись утром, не стал тратить время на привычный моцион, а сразу, подхватив дротики, копьеметалку и булаву, помчался в сторону ближайшей сурковой норки. Грызуны, все трое, уже вылезли и сновали в радиусе ближайших двадцати метров, поедая насекомых и молодые побеги. Мишка заметил их издалека, положил на землю булаву, и, вставив дротик в ложбинку на основании копьеметалки, максимально, насколько только был способен, скрытно подкрадывался в их сторону. Бросать дротики с помощью копьеметалки с непривычки довольно неудобно. Вчера он долго примерялся, прикидывал и понял, что одной из слагающих успеха в этом деле является правильный хват. Такой, который позволяет удерживать не только саму копьеметалку, но и дротик на ней. В этот раз он попробовал прихватить древко указательным пальцем, держа ручку копьеметалки остальной ладонью. Руке было непривычно, но передвигаться стало гораздо удобнее.

Подкравшись на расстояние, как он думал, уверенного броска, Мишка замер в неподвижности, отведя назад готовую к броску руку. Один из сурков что-то почуял, прервал копошение в траве и поднялся «столбиком» на задние лапки, крутя головой из стороны в сторону, осматривая окрестности. Мишка сосредоточился, напрягся и единым резким движением, будто спуская пружину, взмахнул рукой. Дротик, рассекая воздух, пронесся в считанных сантиметрах от зверька и глухо ударился о землю. Чёрт!!! Сурки, огласив всю округу звонким писком, бросились к спасительному зеву норы.

– Да чтоб тебя! – злобно ругнулся Мишка, укладывая второй дротик на ложе копьеметалки и снова делая замах. Древко, снова просвистев, ударило в правый бок уже почти заскочившего в убежище сурка. Зверька отбросило в сторону и там он, громко вереща, скорчился в предсмертных судорогах. Последний грызун благополучно скрылся в норе, но Мишку это сейчас не волновало. Он громко кричал, вскинув в небо руки и подпрыгивая на месте от рвущейся наружу радости.

– Да! – кричал неизвестно кому в небе. – Да! У меня получилось! Получилось!!!

Подхватив долгожданную добычу и валяющиеся на земле дротики, Мишка бегом припустил в сторону холма к своему становищу. Немного повозился, разводя новый костер, поскольку раздуть затухшие с ночи угли не получилось, подкинув в него большую порцию хвороста и оставив разгораться, занялся добычей. Шкуру дротик, как и раньше, не пробил, но вот ребра, судя по всему, сломал. И более того, сила удара была такова, что вмяла их осколки в какой-то из важных внутренних органов, от чего бедолага благополучно и скончался. Это Мишку в принципе устраивало. Проблема была в другом: разрезать шкуру было нечем. Грубые уже затупленные рубила не подходили, а набранных кусков кремня было всего три и раскалывать их очень не хотелось.

Пришлось снова бежать к ручью, искать большой кусок кремня, там же раскалывать его на камне, чтобы получить острый срез. Об эстетике сейчас Мишка задумывался в последнюю очередь, поэтому корявый скол его вполне устроил. Уже возвращаясь к огню, заметил мелкую серую тень, метнувшуюся в заросли. Про себя усмехнулся: «А вот и мелкий хищник пришёл на падаль». Тушка сурка лежала на месте. Следов Мишка не заметил, но не положи он сурка так близко к костру, наверняка остался бы без обеда.

К разделке тушки Мишка подошёл со всей возможной ответственностью, потому как от этой животины ему нужно было как минимум две вещи: мясо и шкура. Мясо – чтобы съесть, а шкура – чтобы наконец-то прикрыть гениталии и всю паховую область. Очень уж достало его ходить голым и с неприкрытым достоинством. Не то чтобы было неприятно, но нутро протестовало.

С непривычки шкура резалась тяжело, даже несмотря на острый каменный скол. А когда продольный разрез по брюшку животного все же получился, и Мишка буквально содрал шкурку с тушки, оказалось, что на ней, с внутренней поверхности, есть ещё и довольно толстый слой жира. Отложив её в сторону, Мишка занялся готовкой. Если он правильно помнил, то всё, что есть на внутренней стороне, надо соскоблить, иначе шкура завоняет и загниет. А это, судя по неожиданному большому её количеству, будет довольно трудоемкий и длительный процесс, который можно сделать и на сытый желудок.

Мясо шкворчало на раскалённых камнях, Мишка, глотая слюну, подцеплял его двумя ошкуренными палочками и время от времени переворачивал. Смотрел, как стекает по плоской поверхности жир, капает на угли и вспыхивает яркими всполохами пламени, вдыхал носом его аромат и был в какой-то мере счастлив скоропостижному окончанию растительной диеты. Давешняя птичка не в счёт, её он съел больше из осознания необходимости животных белков для организма и без особого удовольствия, хотя вчера так не считал. Жарить мясо на костре, насадив на прутики наподобие шашлыка, Мишка не стал. Не то чтобы не любил, просто ждать долго не хотелось: ни пока костер прогорит, ни когда мясо подрумянится. А если делать на открытом огне, то внутри мясо не прожарится, а снаружи обуглится. Получится ни то ни сё, не вкусно и не полезно. Зачем так издеваться над продуктом, если вокруг полно плоских камней любых форм и размеров на выбор, которые, нагретые на огне, если и уступают сковороде, то не сильно. Поэтому он притащил парочку к костру, пристроил по бокам и сейчас выкладывал на раскалившуюся поверхность оттяпанные от тушки кусочки. Вовремя переворачивал, чтобы не подгорели, и сильно жалел, что в гастрономическом порыве забыл набрать возле ручья перьев зеленого лука.

Мясо было превосходно, может, кто другой его бы и не оценил, но Мишке казалось, что ничего вкуснее он никогда раньше не ел. И все же, даже несмотря на это, целиком тушку ему осилить не удалось. Уже на половине он почувствовал перенасыщение, граничащее с симптомами переедания. Особой проблемы в этом не было, Мишка был вполне уверен, что добьёт остатки вечером, поэтому, нанизав оставшиеся кусочки на ошкуренный прутик, подвесил их на ветки прямо рядом с ложбинкой, в которой ночевал.

Ну что же, настало время заняться шкуркой. Несмотря на то что сам сурок был в длину не больше чем полметра, шкурка у него была довольно большая, и для переднего фартука набедренной повязки её должно было хватить с большим запасом, даже если отрезать часть на ремень. Но как её выделывать, Мишка имел самое общее понятие. Твёрдо знал только, что мездру – остатки жира, сухожилий, хрящей и мяса – с кожи надо обязательно удалить. При этом, по возможности, её не порвать. А после этого просушить, закрепив на жесткой раме, чтобы шкура не скукожилась и не свернулась. Потом вроде её надо будет разминать, а ещё потом жировать. Или наоборот. Ещё шкуры дубят. Но когда это делают – после просушки или до – память сообщать не спешила.

Решив, что только практика может подсказать ответ на тонкий технологический вопрос, Мишка принялся скоблить внутреннюю поверхность шкуры своим уже порядком затупившимся рубилом. Наверное, за пару часов он закончил, потому как солнце в зенит ещё не взошло, а перед ним лежала довольно тщательно очищенная шкурка, рядом кучка перемешанных ошмётков, а руки, да и лицо тоже, были засалены от снятого подкожного жира. Кое-как собрал раму из свежесломанных сосновых веточек, вокруг которых обвернул края шкурки, а иначе ничего просто не держалось, и, основательно обмотав их в местах соединения травой, Мишка так же, как и мясо, подвесил получившуюся конструкцию на одну из торчащих веток сосны для дальнейшего просыхания.

Охотиться в этот день Мишка больше не ходил. Взяв кости, остатки мездры со шкурки и потроха, собрав это всё в один комок, отнёс по кромке холма подальше от места своего обитания. Затем, набрав хвои, собрал из неё веник и тщательно подмёл вокруг костра. Сходил к ручью помыться, а заодно и напиться. Весь оставшийся день, до самой ночи, Мишка занимался тем, что пытался изготовить из куска кремня каменный нож, по образу и подобию виденных в музее и просторах Интернета. Получалось откровенно плохо. Куски камня откалывались совсем неаккуратно и не там, где планировалось, а под конец, от неосторожного удара выбранный камень просто раскололся на две неровные части. Мишка долго матерился, а после взял в руки обломки и принялся мастерить из них наконечники. Уже ночью, сытый и довольный, лёжа прямо на земле, закинув руки за голову и смотря в небо, Мишка удивлялся тому, какие здесь звезды. Ни фигуры созвездий, ни их количество на земные совершенно не походили. Ночное небо было буквально усеяно огромным количеством непривычно крупных звёзд, на фоне которых терялись две небольшие луны.

– М-да, дела… – протянул Мишка, со вздохом поднявшись, и, подпрыгнув, ухватился за ветку и одним махом подтянулся, забираясь на место своей ночлежки. О том, где он, раздумывать не хотелось, чтобы не расшатывать только пережившую стресс психику. Не сейчас и, по крайней мере, не в ближайшее время…

На следующий день охота была не такой удачной, и результат принесла только ближе к вечеру. В этот раз новый кремневый наконечник распорол шкуру бедного грызуна со спины в районе лопатки и вышел с другой стороны под мордочкой. Дергающееся в конвульсиях животное залило всё вокруг кровью. Остальные сурки разбежались в стороны и скрылись в высокой траве, а Мишка, посмотрев на эту картину, решил охотиться подальше от дома. Ещё не хватало распугать всю окрестную живность. Пусть уж лучше остаётся в продовольственном резерве, а то получится так же, как с диким луком, за которым теперь приходится тащиться довольно далеко вдоль ручья.

Готовка много времени не заняла, а вот шкуру выскребал уже в темноте при свете костра. Мастерить раму из веточек не было ни желания, ни сил, и шкура уместилась по соседству со своей товаркой, только просто насаженной на два торчащих сука.

Так продолжалось почти пять дней, а на шестой, проснувшись, Мишка ощутил легкий запах гниения. Озадаченный этим, он перебрался из своей ложбинки, где уже само собой соорудилось что-то похожее на гипертрофированное разваленное гнездо, на соседний сук. Пробрался по нему вперёд до места, где висели просушивающиеся шкуры. Принюхался. Да, запах тления шёл именно от них. Причём не от более ранних: те пахли вполне нормально, тоже воняли, конечно, но не тухлятиной. Гнилью тянуло от одной из свежих, дня два как повешенных на просушку. Более того, на её поверхности проступили какие-то нездорового вида пятна.

Мишка спрыгнул на землю, снял порченую шкуру с ветки и, как обычно, прихватив булаву, пошёл на другой склон холма, где в небольшую усеянную камнем балку выбрасывал сурковые кости и требуху. По пути раздумывал о причине. Ничего нового он не делал, шкуру выскоблил так же, как и в первый раз, так же закрепил в раме. Что же произошло, что эта шкурка загнила, а те нет? На краю овражка остановился и, уже собираясь бросить шкурку, заметил движение внизу. Одним движением скользнув за ближайшее дерево, скрывшись за широким стволом, Мишка выглянул с другой его стороны. Ветер был в лицо, поэтому зверёк, увлеченно поедавший на склоне балки подпорченную требуху, не учуял ни Мишу, ни подпорченную шкуру в его руках. С такого ракурса он больше всего напоминал что-то очень среднее между собакой, хорьком и медведем. Имел красивый мех бежево-коричневого окраса, короткое тело, кривоватые лапы и затупленную мордочку с внушительной пастью, на голове маленькие закругленные ушки. И в довершение венцом всему был шикарный, длиной больше чем в пол-тела, пушистый хвост, которым он медленно водил из стороны в сторону. Размерами он был с мелкую собаку, то есть крупнее сурка, но не намного, раза в полтора, не больше.

– Вот, значит, ты какой… неожиданный сосед, – еле слышно пробормотал себе под нос Мишка, отступая назад. Причинять вред этому существу не хотелось, проблем с ним за всё прошедшее время не было, а вот пользу в качестве утилизатора пищевых отходов он, несомненно, приносит. Протухшую шкуру Мишка положил просто на камни возле края балки, может, тоже съест, а сам так же тихо пошёл обратно.

Как бы там ни было, но оставшиеся шкурки необходимо было осмотреть на предмет гниения, и сделать это надо было, как говорится, ещё «вчера». Но что поделаешь, опыт – вещь сугубо наживная и набирается, как правило, через кучу проблем, слёз и ошибок. А вот его относительно «бескровная» передача называется, ни много ни мало, образованием.

Обследование показало, что из всех шкурок, которые Мишка сушил, условно пригодными к дальнейшему использованию оказались всего три. Причем две из них были самые первые, которые он снял, а вот третья была одной из последних, причём её Мишка тоже вычищал ночью возле костра. Тогда он и жарил мясо, и выделывал шкуру одновременно, и, разумеется, запорол оба дела, мясо – подгорело, а на шкуру упала почти прогоревшая головня. Мясо, поморщившись, он съел, головню стряхнул обратно в костер. Но вот на очищенной от мездры внутренней поверхности шкурки образовались черные разводы. Сначала Мишка хотел их стереть, но потом подумал и, наоборот, засыпал всю поверхность шкуры золой. Почему нет? Он точно знал, что золу использовали для получения щёлока. Щелок же с древних времен использовали, а некоторые используют до сих пор в бане для мытья тела и волос. Возможно, проку от этого не будет, но эксперимент поставить никто не мешает. И вот теперь получалось, что зола сделала свое дело, и если не прекратила, то замедлила процесс гниения.

Ещё одной неприятной новостью было то, что все шкурки задубели, буквально до состояния деревяшки.

Мишка сидел возле дерева и задумчиво колотил по нему задубевшей шкурой, слушая глухой стук и раздумывая над сложившимся положением вещей. Размачивать их он теперь, наверное, не рискнёт: сказывалась опаска, что сгниют и эти. Но вот что делать? Для набедренной повязки они теперь точно не подходят – расцарапают там всё, что сзади и что спереди, да, собственно и ходить с таким «дубовым» обвесом будет, мягко говоря, неудобно.

Взяв камень, Мишка приложил шкурку к стволу дерева и пару раз ударил. Как ни странно, несмотря на подозрения, она не лопнула и не потрескалась. Просто образовался более или менее сгибающийся по неправильной кривой участок. Поняв, что движется в правильном направлении, парень, подхватив свой нехитрый скарб, переместился немного вверх по холму к поваленному ветром исполину, ствол которого развалился на склоне, торча в сторону обломками массивных ветвей. Там он несколько часов без перерыва занимался отбиванием, а после, натянув по очереди шкурки на гладкий, торчащий вертикально сучок, катал их, перетягивая то одной, то другой рукой. Сильной мягкости добиться, конечно, не удалось, шкуры так и остались довольно грубыми как на вид, так и на ощупь, но вот сильно оцарапать кожу уже не могли. Возвращался к стоянке Мишка довольный, как объевшийся халявной сметаны кошак. Улыбка не сходила с его лица, а тело было полно энергии в предвкушении долгожданной одежды.

Подбросив хвороста в почти затухший с вечера костёр, Мишка, разложив одну из шкур на земле, принялся возить кремнёвым ножом, больше походившим на рубило, по её внутренней стороне, намечая контуры для разметки ремешков. Как показала первобытная жизнь, эти простые приспособления для человека крайне важны. Без них практически невозможно что-либо подвязать, ту же набедренную повязку, например, стянуть, подвесить, привязать и прочее, прочее и еще раз прочее. Всё то, для чего человек использует верёвочки, для всего этого нужны кожаные ремешки. Мишка с этим столкнулся и прекрасно понимал всю необходимость. Закончив с раскройкой первой шкуры на довольно широкие полосочки, принялся за проделку отверстий в двух остальных, чтобы получилось подобие петель для пояса, почти как на современных штанах, только не нашивные. В получившиеся дырки-петли продел один ремень, его конец связал мертвым узлом с другой кожаной лентой, с силой затянул, продел другой конец в петли на второй стороне. Получилась составная из двух частей юбка, которую Мишка натянул на себя, стянул ремешки и завязал спереди. Отметил про себя, что неплохо бы сделать пряжку… Но даже без неё это уже был полноценный прорыв в экипировке! И пусть пока не очень удобно, грубый материал слегка царапает кожу, но теперь всё, что находится в паховой области спереди, сзади и почти до колен, надежно прикрыто. Это значит, что инстинктивного страха, что кто-то или что-то вцепится или повредит не прикрытые гениталии, причиняющего постоянные неудобства, больше не будет.

Мишка поднялся, попрыгал, проверяя – удобно ли сидит, подхватил с земли дротики с копьеметалкой, булаву и направился на охоту. Солнце ещё стояло достаточно высоко, но именно сейчас Мишке на него было наплевать, как и на то, что сегодня, со всей этой вознёй, он ещё не ел. Ему нужны шкурки. Потому как увидев задубевшую кожу, Мишка понял, как сделать себе обувь.

Глава 5

Следующие несколько дней Мишка провел в привычных уже заботах. С утра проверял сохранность шкурок. Потом, наскоро умывшись, брал своё нехитрое снаряжение и отправлялся на охоту вниз по течению ручья. Отходил довольно далеко, по субъективным ощущениям – километров на семь-десять. Там выбирался в степь и бил сурка. Ограничивался только одним, необходимости в большем не было – мясо так просто не сохранить, без соли на жаре оно тухнет меньше чем за день. Можно, конечно, попробовать подвялить в тени, но в успехе такого предприятия Мишка сильно сомневался. Правда, не пробовал никогда, хотя дело, в общем, нехитрое, и какого-то особого тайного знания не требующее. Была бы соль – тогда и солить, и просто вялить можно попробовать, даже коптильню какую-никакую соорудить. Вон на крутом берегу склон в промоине подравнять, лапником перекрыть, а внизу из того же лапника костёр развести. И копти себе сколько душе угодно, и запаса дров хватит. Но опять же – копчёное, но не вымоченное в рассоле мясо храниться в тепле долго не будет, пара-тройка дней, и всё. И зачем это всё пока? Излишков мяса пока просто не было. Не получилось пока встретить ничего крупнее сурка. Ну, а самих сурков в округе столько, что при всём желании в ближайшие годы их в одиночку не переловить.

А наступит зима, так мясо на морозе хранится гораздо лучше. Другое дело, что сурки зимой спят. Это могло бы стать проблемой, как отсутствие главного ингредиента в цепи питания. Но опять же, очень Мишка сомневался, что на этих упитанных грызунах местная степная живность исчерпывается. Тех же птиц здесь множество видов и размеров на любой вкус и цвет. И все это в таких неисчерпаемых количествах, что наличие большого количества крупных копытных, а соответственно – и охотящихся на них хищников, не вызывало никаких сомнений. Иначе получается, что пернатые представлены в огромном видовом разнообразии, а все остальные животные так, грызунами ограничены. Ну, бред же! Другое дело, что по каким-то причинам именно сейчас их, крупных копытных, со всеми сопутствующими, именно в ближайшем радиусе не наблюдается. Вот это пока было загадкой без чёткого ответа. Так что со временем кто-то да должен объявиться, обязан просто. Сейчас конец лета, на худой конец – самое начало осени, Мишка в этом был уверен, собирая обильно созревшие злаки и охотясь на упитанных, накопивших жир грызунов. Так что с изменением погоды ситуация должна измениться.

Когда просохли очередные шкурки, Мишка занялся изготовлением обувки. Сидя у костра и поедая наколотое на оструганную палочку поджаренное мясо, разглядывал задубевшую шкуру, примеряя её к ноге. Края решил размять деревянной дубинкой на давешнем стволе, а вот середину так и оставить задубевшей, в качестве подошвы. Всю остальную шкуру предполагалось обернуть вокруг ноги и плотно перевязать ремешками. Однако в процессе производства выяснились некоторые особенности, которые привели к довольно радикальной модернизации конструкции. Как обнаружилось на предварительной примерке, кожа на подошве хоть и осталась не отбитой, но держаться не хотела и довольно легко ломалась, что для огрубевшей за последние недели ступни и не было критично, однако и полноценной подошвой тоже не являлась. Пришлось отдирать от ближайшего не хвойного дерева кусок толстой коры, ровнять его на камне и пристраивать с внутренней стороны на место подошвы. В обмотку Мишка наложил размочаленной сухой травы, поставил в центр ногу и аккуратно завернул вокруг ступни. Все это он обмотал связанным ремнём и завязал на голени. Внешний вид получился, мягко говоря, «не ахти»: была она несъёмная и, по сути, практически одноразовая: когда износится, все ингредиенты придётся подбирать заново. Но других вариантов всё равно не было, и Мишка, полюбовавшись во всех, на какие смог извернуться, ракурсах на плод измышлений и дело рук своих, принялся за вторую.

Когда всё было готово, попробовал пробежаться от одного дерева к другому, затем в качестве эксперимента спустился к ручью, побегал по камням. Кора, как и кожа, довольно быстро обмялась, и передвигаться в таких «носках» стало удобнее. Как ни крути, а даже в такой примитивной обуви было гораздо лучше, чем с голой стопой. Плохо было только то, что её надолго не хватит, шкурка сурка сама по себе довольно нежная, а тут она пошла на подошву. Приматывать кору снаружи Мишка не стал, не выдержит она долгой ходьбы: раскрошится. Была бы досочка – другое дело. Но где её взять, досочку эту? Кремневым ножом выточить? Ну-ну, проще новых сурков на шкуры набить.

Ещё одним новшеством стала котомка, которую Мишка соорудил из цельной шкуры, свернув её и прихватив по краям, чтобы посередине один край надвигался на другой. Края связал ремешками, проделав дырки, как и в набедренной повязке, с боков подвязал широкую, скрепленную на двойные узлы лямку. Эту нехитрую сумку-котомку можно было легко повесить через правое плечо и, при необходимости, довольно легко, не глядя, лазить туда левой рукой, например, складывая собранные злаки или перья зелёного лука или небольшие куски камня. Или другие полезные предметы: те же самые ремешки, которых расходуется просто прорва на обмотку дротиков и булавы. Старые из ошкуренной коры уже давно прогнили, и если бы не кожа, то Мишка замучился бы обновлять орудия своего основного труда.

Вечерами он лепил примитивные котлы и чаши из глины с ручья. Сидя у костра после вечерней трапезы, раскатывал на плоском камне колбаски и, расплющивая и соединяя по кругу, делал горшки. Всего горшков лежало на просушке шесть штук – по одному в день. Свои способности как гончара Мишка ценил не особо высоко, поэтому справедливо опасался, что большая часть керамики развалится к чертовой бабушке при обжиге. Именно из-за этого шесть штук и наделал. Сделал бы и больше, но в один из дней, привычно уже разминая глину для лепки, наткнулся в ней на твердый кусок, который руками раздавить не получилось. Аккуратно отделил его, взял в руки камень и не спеша с силой надавил. Кусочек развалился, оставив на камне мелкую глиняную пыль, а Мишка вначале смотрел на неё круглыми как у белька глазами, затем хлопнул себя по лбу и опрометью бросился к котомке. Схватив её, он сунул руку внутрь и, вернувшись к вросшему в землю булыжнику, который привычно использовал вместо рабочего стола, сыпанул на него горсть зерна, взял камень и медленно растёр.

Миша злился на себя как на последнего идиота. Как можно было забыть о таких элементарных вещах, как огонь вначале и мука сейчас? Это действительно он сам такой несообразительный, или последствия перенесённого шока и недостатка животной пищи? Сплюнул со злости. Очистил булыжник, соскребя палочкой с него остатки глины и размолотых, но испачканных зёрен. Для верности протер ладонью и, насыпав небольшую горку зерна, принялся его методично измельчать. Сегодня у него будет хлеб, пресный, может, не очень вкусный, но хлеб.

Размеренная работа успокоила, и Мишка неожиданно для себя пришёл к выводу, что это не совсем он такой недогадливый, тупой, не видящий очевидных вещей. Это его сознание пока не способно видеть очевидное. Если подумать, то самого процесса изготовления муки вживую Мишка никогда и не видел (уборки зерна, кстати, тоже), читать – читал, а видеть не видел. И многого другого он не видел и не знает. Потому что Мишка нормальный городской житель двадцать первого века, который абсолютное большинство благ цивилизации покупает в магазине. А что не покупает, то приносят родители и вручают непосредственно в руки. Вот поэтому сознание и подсознание в том числе не имеют чёткого, на уровне рефлексов, ассоциативного ряда и действуют больше по наитию. Ну не было у него чёткой ассоциации «зерно-мука-еда». У Мишки, если честно, не то что «зерно-мука», у него вообще-то и мука сама по себе с едой не ассоциировалась. Что уж говорить про всё остальное.

М-да, дела… Что ещё, интересно, он пропустил из обыденных элементарных вещей, которыми мог давно пользоваться и которые могли заметно скрасить его существование в этом мире? Мозг на этот вопрос отвечать почему-то категорически отказывался, отзываясь совершенно пустыми мыслями.

Получившуюся горку серой с остатками семенных оболочек муки Мишка разбавил водой, принесённой пригоршнями с ручья и принялся мять получившееся тесто. Особой эластичностью оно не отличалось, но форму в принципе держало. Налепив маленьких лепёшек и пересыпав их, чтобы не слипались, остатками, Мишка пошёл к костру печь хлеб.

Прожаренные на раскалённом камне лепёшки воображение не поражали. Были они грубые, пресные и по вкусу напоминали картон гораздо больше, чем любое из известных хлебобулочных изделий. Возможно, больше чем сам картон, его-то есть Мишке как раз никогда и не приходилось, но вот чёткая вкусовая ассоциация, как ни странно, прослеживалась. У этих крайне пресных лепёшек было несколько несомненных достоинств перед остальными доступными видами пищи. Во-первых, они черствели, но не портились. Причём черствели, как Мишке настойчиво думалось, ещё до того, как полностью приготовятся. Пусть необходимость в долгом хранении продуктов пока и не возникла, но сам факт того, что что-то можно приготовить и положить в сумку с собой, а съесть потом. Во-вторых, они были не из мяса. Вынужденная мясная диета Мишке немного надоела, не то чтобы опостылела или вызывала оскомину, нет. Мясо же, в конце концов, не бананы, чтобы приедаться. Но разнообразия хотелось. А хлебушек свежий да к мяску… М-м-м! И чёрт с ним, что хлеб пока чисто условный и к настоящему близок только по происхождению. Наличие такого продукта просто грело душу. Жалко только, что для того, чтобы наделать лепёшек штук семь, надо полдня ходить по степи и обдирать налившиеся колосья злаков. Не совсем удобный путь, но, несомненно, перспективный.

Конечно, специально на сбор злаков Мишка не ходил, собирал по пути с охоты и на неё, а после высыпал в один из просохших, но необожжённых горшков. Сверху прикрывал его камнем, чтобы, когда отлучался, вездесущие птицы и грызуны всё по зернышку не растащили. Остальные горшки Мишка попытался обжечь. Результат получился несколько неоднозначный. С одной стороны – на пять горшков стало меньше. С другой – теперь у него было целых две глубокие тарелки, которые, собственно, из пары горшков, не до конца растрескавшихся при обжиге, и получились. Верхние края Миша аккуратно обломал, предварительно перемотав ремнём намеченную кромку и выворачивая куски спекшейся глины наружу. Образовавшийся острый край обровнял шершавым камнем. В такой тарелке-миске Мишка сварил суп. А затем сидел вечером перед костром и пил жирный бульон из степного грызуна, обильно присыпанный порванным на мелкие кусочки луком, закусывал сухой вчерашней лепешкой и испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие, тихо мурлыкал себе под нос незамысловатую мелодию, всплывшую непонятно с чего из глубины сознания. Именно в этот момент он поймал себя на мысли, что вполне адаптировался к местным условиям. И теперь, если он всё правильно понимает, нужно принимать решение: либо двигать куда-то в поисках возможной разумной жизни, надеясь найти её до того, как зима вступит в свои права. Либо готовиться к зимовке здесь, на этом самом месте. Оба варианта со всеми вытекающими последствиями имели как явные плюсы, так и минусы.

Природа вокруг стояла отнюдь не африканская, но и далеко не северная, что Мишку больше всего и смущало. Не зная точно, как тут меняются времена года, и, уйдя, допустим, в поисках лучшего «места под солнцем», можно было по дурости нарваться на такие неприятности, которые несовместимы с жизнью. Но и сидеть на месте тоже не вариант. Как говорится в поговорке: «Под лежачий камень вода не течёт». Было бы откровенно обидно пропустить все гипотетические варианты спасения только из-за того, что даже не попытался исследовать окружающий мир, а тупо сидел на месте. Вдруг вокруг существует высокоразвитая цивилизация, которая ждёт не дождётся, когда он до неё доберётся и бросится в её объятья. Или племя людоедов с теми же намерениями, только с гастрономическим уклоном… В итоге, наплевав на сомнения, решил с утра попробовать прогуляться вдоль ручья на длину дневного перехода, а там – как пойдёт.

Идея была здравая. Но вот действительность её подмочила – как обычно.

Наутро Мишка проснулся от падавших на его макушку капель воды. Не сказать, что дождь был как-то особенно силён, скорее – наоборот, да и закончился быстро, но было зябко. Спустившись на землю и отряхнувшись, Мишка принялся ворошить палочкой потухшие за ночь угли: несмотря на то что сверху всё было залито водой, внутри всё же нашлись слабо тлеющие угли. Подкинув к ним сухих, лежащих возле самого ствола и потому не промокших веток, старательно раздул огонёк, а потом протянул к нему руки. Жара пропала, как и не было её. До холодов, скорее всего, ещё тоже далеко, но вот так просто на ветке уже не поночуешь: прохладно. Дальше будет только холодать. Поэтому если оставаться на месте, надо строить жилище. Мишка хмыкнул про себя: ещё один повод пуститься на поиски хоть чего-нибудь. Делать себе «дом», скорее всего, полушалаш-полуземлянку, имея в качестве инструментов каменную булаву и грубый кремневый нож – удовольствие, сравнимое с каторгой.

Сняв с веток висевшие на просушке, но промокшие шкурки, отделил те, что висели давно, и выкинув свежие, которые теперь наверняка загниют. Связал их оставшимися ремешками вместе, в середине между двумя оставил место, чтобы просунуть туда голову. Получилось что-то типа пончо: полуплащ-полурубашка. Края под мышками тоже связал на ремешки, чтобы не мешались.

В таком виде, повесив в петлю на набедренной повязке булаву, подхватив дротики, копьеметалку, надев на плечо котомку с лепёшками, Мишка двинулся вниз по течению ручья.

Глава 6

Дождь, прекратившийся было совсем, со временем усилился. Мишка шёл вдоль кромки воды, старательно обходя намокшие камни и не спеша подниматься на крутой склон. Там, на границе, где крутой берег переходит в плоскую степь, обильно рос густой кустарник, передвигаться по которому было совершенно невозможно. У русла, конечно, много осыпей, размытого грунта и прочей прелести, но всё же было гораздо привычнее, чем прорываться через непролазную поросль. Размеренные движения гоняли кровь по мышцам, не давая замёрзнуть, несмотря на заметное снижение температуры и вездесущую влагу. Но это пока. Мишка промок. Накидка из шкур ещё держалась, большинство капель соскальзывало по сальной шерсти вниз, не намачивая саму кожу и Мишку под ней. Но отросшие волосы были насквозь сырые, и из-под них струился целый ручеёк по шее и между лопаток… По ощущениям, он шёл уже больше четырех часов, всего пару разу останавливаясь перекусить лепёшкой и не отвлекаясь на охоту. Хотя останавливаться, если честно, не особо хотелось вообще, льющаяся с неба вода не располагала ни к отдыху, ни к другому какому-либо мероприятию. Нужно было сухое, закрытое от дождя место, где можно отсидеться, перевести дух и, возможно, попробовать развести костёр, что в таких условиях само по себе будет сложно реализуемо.

Ещё где-то час Мишка упорно продвигался вниз по течению, пока не наткнулся на массивный наплыв склона над руслом. Ручей, а скорее уже маленькая речка, огибал левым поворотом торчащий вертикально прямо по руслу здоровенный, размером с нормальный дом, валунище. Справа склон съехал, вероятно, подрезанный потоком весеннего паводка, и упёрся торцом в огромную каменюку. Часть земли и глины, естественно, обвалилась, но остальное осталось, образовав довольно обширную природную арку. Весенние воды смыли грунт из основания, оставив на ровной площадке разбросанные камни и голую глину. Вот на ней Мишка и решил остановиться. Как бы ни было здесь весной, но сейчас на ней было сухо, водный поток проходил больше чем в двух метрах ниже, и никакой опасности не представлял.

Забравшись в эту арку, Мишка хмуро огляделся по сторонам. Убедившись, что всё в порядке, скинул с себя промокшие завонявшие шкуры, как мог, отжал волосы, стёр ладонью со лба натёкшую воду. Настроение было отвратительное. Если этот драный дождь не прекратится в ближайшее время, то на планах поплотнее обследовать окружающий мир можно будет ставить жирный крест. И если с утра Мишка ещё на что-то надеялся и пёр сегодня весь день на этой самой надежде и природном упрямстве, то сейчас он в полной мере осознал бесперспективность этой жертвы. Надо было возвращаться на обжитое место и уже там целенаправленно и основательно готовиться к зимовке. Строить сухой надёжный дом с обширной кладовой, обзаводиться посудой, готовить запасы…

Для всего этого неплохо было бы изготовить более серьезный инструмент. Мишка с некоторой долей скептицизма посмотрел на свои дротики и булаву, потом достал из-за пояса короткий кремневый нож. Железный был бы гораздо лучше. Ну что же, как вещал с кафедры, гордо воздев палец к небу, геолог Мишкиного курса: «Железо есть везде. Один из самых распространённых в земной коре металлов». И если есть, то надо искать. Мишка хмыкнул и проворчал себе под нос:

– Еще бы найти.

Перехватив нож поудобнее, вылез наружу, забрался по камням на склон и принялся резать ветки кустарника. Может, они сейчас и сырые и гореть так просто не будут, но кто сказал, что через час и в сухом месте они не просохнут? А с костром будет гораздо уютнее, не говоря уже о возможности просушиться. Срезав две большие охапки прутьев, не менее большую охапку травы и перетащив всё это под природный навес, Мишка, подхватив булаву, снова полез под дождь. Наверху приметил торчащую из земли корягу, и, чтобы ее вывернуть, возможно, потребуется поработать ею в качестве кувалды.

Дождь снова усилился, стекающие по волосам ручейки заливали глаза, руки скользили по склизкой коре. Но основная работа всё же была сделана, и уже почти вывороченная коряга ни в какую не хотела вылезать из земли, корни, видимо, ещё крепко держали. Миша поднял из травы свое орудие, поудобнее перехватил, намереваясь размочалить нижнюю часть ствола, чтобы потом выкрутить, оборвав или порезав каменным ножом получившиеся волокна, когда обострившийся за последние недели слух вычленил в привычном уже шуме падающего с неба дождя незнакомый звук.

Тело среагировало само. Мишка не успел даже подумать, как оказался летящим в сторону, а на том месте, где он только что стоял, с лязгом защёлкнулись могучие челюсти. Едва коснувшись земли, развернулся, увидел разинутую вытянутую морду, метнувшуюся к нему, и тут же отпрыгнул спиной вперёд, с размаха опуская булаву на место, где только что сам стоял. Камень на конце ударил череп с краю, разворачивая глазницу и смещая в сторону массивную голову. Пока зверь не очухался, замахнулся еще раз. Удар снова пришёлся в вытянутую переднюю часть головы, челюсти с «клацем» захлопнулись, раздался дикий, полный боли растянутый вой. Мишка, не обращая на него внимания, сместился вбок от мотающейся из стороны в сторону разинутой, наполненной устрашающего вида зубами пасти и со всей силой опустил навершие булавы на хребтину. Отпрыгнул назад, оценивая с расстояния подвижность хищника, перехватил скользкую от воды рукоять, прыгнул вперед в «слепую зону» со стороны подбитого глаза и, со всего маха заехав по основанию задней ноги, ловко отскочил назад. Дождь залеплял глаза, мешая что-либо разглядеть, картинка расплывалась в разводах, но в данный момент это было не важно: зверь потерял подвижность, и Мишка, подскакивая, бил по размазанному темному силуэту на максимальную длину удара и стремительно отскакивал назад. Бил, пока не понял, что лежащий на земле зверь давно уже не подаёт признаков жизни. Тогда сел, протёр тыльной стороной ладони глаза, убрал с лица налипшие волосы и отпустил заляпанную кровью булаву.

Мишке было нестерпимо жарко. Несмотря на дождь, вода на лице была солёная от пота, вздувшиеся мышцы натяжно гудели. Его трясло от переизбытка адреналина, одновременно тошнило и хотелось есть. Всё вокруг – падающие с неба капли дождя, ветер, колышущий траву, всё было как-то несуразно медленно и только сейчас начинало ускоряться к привычному ритму. Мишка стоял, смотрел на это, на лежащее на земле тело, в полтора раза больше, чем он сам, чувствовал, как стекающая по голому торсу влага приятно охлаждает, как унимаются, ноют от внезапного напряжения мышцы и связки, и тихо фигел от происходящего.

Страха, как ни странно, не было, как и радости или других сильных эмоций. Зато было чувство удовлетворения. И ещё Мишка осознал, понял наконец, что двигался он со скоростью гораздо большей, чем та, на которую способен обычный человек. И вся эта его ловля оводов на лету (и та давешняя птица), та скорость реакции, меткие броски дротиков, всё это напрямую связано с изменениями в его организме, вызванными адаптацией к этому миру. Почему так произошло, Мишка не знал. Но это всё-таки лучше, чем сдохнуть от какой-либо аллергии или банального насморка. Представив такую картину, он криво усмехнулся и тут же согнулся в жёстком приступе рвоты.

Закончив извергать желчь из пустого желудка на землю, Миша устало утёр лицо рукой и подошёл к поверженному противнику. Зверь был крупный, в длину около двух метров, может немного больше, массивный. Он обладал пятнистой серой шерстью и абсолютно чудовищными челюстями с торчащими из разинутой сейчас пасти клыками. Фиолетовый язык был высунут набок, а череп, со снесённым напрочь скальпом (если это значение можно употребить по отношению к животному), зиял глубокими проломами в двух местах, через которые просматривалась розово-серая масса мозгов. Тело представляло собой прямое воплощение силы и угрозы всему живому, имеющему неосторожность попасться на пути у этого монстра. Также был хвост, но выглядел он откровенно несуразно на фоне всего остального.

Рассматривая убитого зверя непонятно какого вида, но, несомненно, хищного, Мишка не мог решить, как с ним поступить? Шкуру, разумеется, нужно снять и забрать с собой. Мясо тоже: вырезать лучшие куски и зажарить или запечь на углях. Остатки потом возьмёт с собой. Ещё можно вырезать печень и съесть её сырой. Мишка прикинул, как он вынимает её окровавленной рукой из вспоротого живота и тут же, прямо на месте, начинает пожирать, невзирая на возможных паразитов и прочую гадость…

– Да ну ее нафиг! – вслух ругнулся и, вытащив из завязки на поясе кремневый нож, принялся за свежевание. – Мясом обойдусь. Или пожарю на углях…

Разделывал тушу долго, закончил уже в темноте. Дождь так и продолжал лить, хотя и стал значительно слабее. Миша перетащил шкуру и сложенную в неё вырезку и часть бедра под арку. Положил в сторонке, а сам принялся за высекание огня. Разложенная тонким слоем трава просохла, но загораться не спешила, и пришлось довольно долго возиться, прежде чем под естественным навесом появились первые, робкие еще языки пламени. Подкинув в костёр все набранные прутья кустарника, закинув туда же выдернутую из земли корягу, Миша пристроил сбоку расстеленную накидку, а сам присел на оставшуюся копну просохшего сена и принялся насаживать кусочки мяса на оставшиеся прутики. Подобрал несколько из валявшихся здесь же камней и пристроил на краю костра. На них поставил самый большой и плоский, и принялся ждать, пока тот раскалится, бросая голодные взгляды на разложенную тут же печень. Сырой её есть он не рискнул, несмотря на то что есть хотелось до рези в животе: Мишка точно знал, что печень бурого медведя есть нельзя. Почему – не помнил.

Костёр нещадно дымил, большая часть дыма сносилась в сторону и растворялась в темноте ночи, но приятного всё равно было мало. Камень, наконец, раскалился, Мишка выложил на него тонко нарезанные кусочки мяса, немного подумал, и ломтики печени положил в стороне. Теперь к запаху дыма примешался ещё и распаляющий аппетит аромат. Рот моментально наполнился слюной, и Мишке пришлось сглотнуть её, чтобы не захлебнуться, в переносном, конечно, смысле. Подождав ещё немного, схватил прутик с подрумянившимся уже кусочком и с огромным удовольствием впился в него зубами. Из-под корочки мгновенно прыснул сок, потёк по подбородку, рукам… Сейчас парню на это было наплевать: его организм добрался до еды, и он не имел никакого намерения мешать ему восполнять потерянную за день перехода и неожиданную короткую схватку энергию.

Первые три куска он заглотил, не разбирая особо ни вкуса, ни запаха, а вот последующие, которые снимал уже с камня, ел более медленно и обстоятельно. Мясо было довольно жестким и жирным, на вкус чем-то неуловимо напоминало баранину.

Наконец, поборов первый голод и выложив для жарки вторую порцию, обратил внимание на печень. Выглядела она аппетитно, шкворчала на раскаленном камне и манила подрумянившимся боком… Мишка уже протянул руку с прутиком, чтобы насадить кусочек, но, передумав, отдернул её обратно. Печень – не та штука, чтобы с ней шутить. А бережёного, как известно, Бог бережёт. Врачей тут поблизости нет, больниц тоже не наблюдается. И загибаться от острого отравления или быть заживо съеденным паразитами Мишке как-то не хотелось. Недолго думая, он подхватил зажарившийся кусок и выкинул в бурлящий ручей. Через мгновение и остальная часть печени полетела следом. Ну её подальше, чтобы не было соблазна.

Через некоторое время, покончив с едой, Миша снова выскочил под дождь, нарезал на склоне пучок прутьев и, подкинув их в костёр, принялся за добытую шкуру. Долго выскабливал мездру и натирал внутреннюю часть золой. Потом скрутил её, перетянув кожаным ремешком, чтобы держалась, передвинул прогоревшую кривулину, подкинул в костёр ещё прутьев и развалился на постеленной на землю накидке из сурковых шкурок.

Костер уютно потрескивал, дымил, наполняя пространство под навесом запахом гари, снаружи шёл дождь и какая-то возня, но Миша всего этого не видел, он тихо посапывал во сне, повернувшись спиной к огню. На губах его была сытая улыбка, а правая рука цепко держалась за рукоять булавы.

Утром дождь так и не прекратился. Недовольно косясь на морось, Миша разворошил остатки костра, прогоревшие в труху угли, и вытащил на свет четыре толстых, размером с небольшой арбуз, глиняных шара неправильной формы. С силой ударил камнем по одному из них, за образовавшуюся трещину разломил половинки в стороны и с удовольствием принюхался к расплывшемуся в воздухе вокруг запаху. Определенно вчерашняя идея запечь остатки мяса в глине удалась.

Ещё до того как заняться шкурой, Мишка понял, что всего мяса, что он добыл, за раз ему не съесть. Жарить всё на камнях смысла особого тоже не было, не будет оно храниться, если только до утра. Но на утро и так уже осталось. Что же делать с остальным? А ещё надо со шкурой как-то расправиться: если он, конечно, хочет её заполучить. Но и дать пропасть довольно большому количеству чистого мяса было бы просто глупо. И тогда Мишка поступил так, как планировал поступить, если вдруг поймает какую-либо мало-мальски крупную птицу. То есть запечь в глине целиком, способом широко разрекламированном в целом сонме литературы, хоть каким-то боком относящимся к охотничьей тематике. Именно по этой же причине глины взял с изрядным запасом, охотники они, как известно, ребята хоть и правдивые, но не во всем… Тем не менее древний способ дал прекрасный результат. Мясо внутри глиняного кома прекрасно пропеклось, и в ближайшие пару дней наверняка не испортится.

Обстоятельно перекусив, расколупав, очищая от спекшейся глины остальные куски и сложив их в котомку, Миша поднялся, посмотрел на мелкий дождь снаружи, вздохнул. Подвязал на спину скрученную шкуру давешнего хищника, огляделся по сторонам, проверяя все ли взял, поудобнее перехватил булаву и вышел под дождь. Вначале поднялся на склон, миновав кусты, дошёл до того места, где на него вчера напал зверь. На примятой траве ещё остались видны следы борьбы, кровь… Но вот самой туши не было! Осталось несколько обглоданных костей да след из продранной измазанной кровью и какими-то ошметками травы, уходящий в степь.

Вот так вот.

– А жизнь-то меняется… – невесело проворчал Мишка и пошёл обратно к ручью. – А еще я начал разговаривать сам с собой. Чёрт…

Обратный путь прошёл на удивление медленно, и к месту своей прежней стоянки Миша вышел уже почти в темноте. Благо дождь все же соизволил прекратиться. Но особых иллюзий по этому поводу испытывать не приходилось, потому как небо заполнили тёмные, тяжёлые от ещё не пролитой на землю воды тучи. Теперь стало очевидно, что как раньше, под деревом, в буквальном смысле этого слова, не отсидеться, и надо спешно обзаводиться каким-либо более подходящим жильем, одинаково хорошо защищенном как от влаги, так и от возможных морозов.

Костёр в этот вечер развести не получилось, поэтому Мишка сидел на своей такой уже привычной ветке, жевал ломтики печеного мяса, что отхватывал острой гранью кремневого ножа от цельного куска и обдумывал перспективы. А в перспективе была дождливая осень и, как самый худший вариант, морозная зима. И чтобы это всё пережить, надо иметь соответствующую инфраструктуру… Её, разумеется, нет, как и подходящего инструмента для её же потенциального изготовления. Потому как чтобы выкопать ту же землянку, например, очень неплохо было бы иметь нормальную стальную лопату. Деревянной, конечно копать тоже можно… Но и её тоже хрен изготовишь за короткое время, ещё и из нормальной твердой породы дерева, чтобы не крошилось и не «мочалилось» от грунта… Ну-ну, кремневый инструмент, как говорится, в помощь.

С самого утра Мишка обходил окрестности, выискивая подходящее для будущего жилища место. Самым идеальным вариантом была бы какая-либо сухая пещерка на склоне холма, но её, как и следовало ожидать, не нашлось. А из более или менее ровных площадок, чтобы не у самого подножия, была только та, которую он уже облюбовал для своей временной стоянки. По размеру она была, конечно, не совсем чтобы большая, но чтобы разместить на ней небольшую хижину, места должно хватить с лихвой.

Не откладывая дело в «долгий ящик», тем более – пока не начался дождь, Мишка вбил в предполагаемые углы по выбранной из валежника палке, чтобы получился прямоугольник, на глаз так три на четыре с половиной метра, и уселся в центре, с задумчивым видом обозревая получившийся контур. В теории пространства внутри ему должно было хватить, но это пока нет стен, крыши и предполагаемого очага, то есть ничего. Теперь осталось решить вопрос: из чего всё же этот дом построить…

Палок различной кривизны Мишка набрал приличную кучу довольно легко. Навтыкал по периметру, оконтуривая будущее жилище. Вначале выбирал деревяшки длиной около двух метров, вкапывал их на две ладони, затем связывал друг с другом ободранной корой. Но от такой методы пришлось довольно быстро отказаться. Несмотря на обилие древесного материала, подходящего набралось совсем ничего – штук тридцать двухметровых и с десяток жердин пяти метров и больше. Но эти Миша сразу отложил на крышу. Потому как какой бы дом ни получился и из чего бы ни был сделан, а крышу делать придётся в любом случае из них.

Разложив все на импровизированной стройплощадке, Мишка отошёл поодаль, поднялся вверх по склону, забрался с ногами на торчащий из него камень и уже с камня попытался взглянуть на стройку «со стороны». Дерева явно не хватало… Нет, различного хвороста, палок, опавших ветвей, всего этого было в избытке. Но абсолютное большинство из этого годилось только для костра или небольших поделок. Всё. На этом древесные ресурсы практически исчерпывались. Можно, конечно, было ещё наломать немного веток с живых деревьев. Но в правильности этого пути Миша довольно сильно сомневался. Трудоемко и долго, даже с железным инструментом. А уж без него…

Мысль попытаться с помощью огня свалить большое дерево гнал от себя как мог. Мало того, что не факт, что получится. Так если и получится, то как потом это бревно куда надо доставить и затем обрабатывать? Лениным[1], чтобы брёвна на плече таскать, Мишка себя явно не ощущал. А инструмент у него такой, что скорее сам сломается, чем древесину обработает. Да и вообще: нафига ему это, пусть даже и обработанное, бревно, что с ним делать? Деревья на холмах хоть и не особо высокие, но все поголовно крупные, с массивными стволами и ветвями, подроста мало. Всё правильно, другие в степных условиях и не выживают. Огромное плоское пространство, где ветру противостоит только трава, в принципе не способствует высокой парусности, и наверняка иной раз его порывы достигают достаточной силы, чтобы повалить чрезмерно выросшего или одряхлевшего исполина. И вот там, где он упал, и устремляется к жаркому степному солнцу подрост, множество побегов юных деревьев, которые годами лежали семенами в земле, ожидая своего часа. Такое Миша уже видел не раз и не два, но не сказать, чтобы часто и повсеместно. Мало на холмах молодняка, не то что кустарника, похожего на обычную иву. Его в низовье много, а ещё больше его по берегам ручья. Но куда его применить? Разве что корзины наплести, короб на спину или плетень какой, как в фильмах показывали…

Так с мыслями о коробе и плетне Мишка подскочил и опрометью помчался в сторону ручья, там нарезал охапку прутьев, обвязал ремешком и побежал обратно. К ближайшей жердине, обозначавшей угол, приставил ещё одну на расстоянии чуть меньше метра, между ними вкопал палку поменьше и пропустил через них, изгибая зигзагом, прутик. Следующий пропустил так же, только изгиб сделал в другую сторону, чтобы не перекосило. Потом ещё один, ещё… Так он истратил всю принесённую охапку, но дело было сделано. Перед ним сейчас был участок плетёной, пусть и довольно грубо, стены шириною почти что в метр и высотою почти до середины бедра. Если его ужать вниз, чтобы зазоры между прутьями были поменьше – будет по колено. Корзинка, конечно, но если её снаружи обмазать глиной, получится уже стенка… Миша отошёл на несколько шагов назад, полюбовался немного и не спеша двинулся обратно к ручью нарезать новый пучок прутьев. Корзинка корзинкой, но если поставить такие стенки в два ряда, а промежуток между ними заполнить глиной с песком и природным щебнем, может получиться очень даже серьёзная конструкция… А потом ее ещё свежесрезанным дерном сверху покрыть…

Весь оставшийся день он посвятил заготовке, прерываясь лишь на короткое время обеда – доедал печёное мясо. А вечером, при свете костра продолжил плетение стен. Спать лёг глубокой ночью, в первый раз, наверное, в этом мире испытав чувство удовлетворения собой и своими действиями.

Следующим днём работу продолжил, но очень скоро убедился в опрометчивости такого решения, так как недовольное урчание в животе красноречиво напомнило о том, что завтрак пропускать нехорошо. Мясо кончилось ещё вчера, запасов злаков Мишка вообще не делал, так что недолго собравшись, привычно подхватив дротики, копьеметалку и булаву, в очередной раз взглянув на кучку веток кустарника и незаконченный плетень, отправился на охоту.

Степь изменилась. Там, где еще недавно беспредельно властвовала желтая, сухая от зноя палящего с неба солнца трава, теперь бушевало бескрайнее зелёное море. Ветер гонял по нему причудливые травяные волны, а на горизонте виднелись темные струи проливающегося с низких облаков ливня. Все это огромное пространство за каких-то несколько дождливых дней преобразилось до неузнаваемости. Всё, включая животный мир.

Ни одного суслика в этот раз Миша не нашёл, хотя и обошёл все ближайшие норы. То ли ушли жирные грызуны куда-то, то ли попрятались до лучших времен в глубине своих подземных убежищ. Не суть дела. Привычный уже образ жизни начинал стремительно меняться, и Мишка встречал перемены с радостным, непонятно откуда взявшимся возбуждением. И хотя прекрасно понимал, что, скорее всего, это приведёт к целому ряду опасных, трудно разрешимых проблем, поделать с собой ничего не мог.

На птицу он наткнулся практически случайно, услышав слева от себя приглушенное расстоянием низкое клекотание. Вначале замер на месте, вычленяя из шума колышущейся на ветру травы непривычные звуки, а затем, определившись с направлением, пригнувшись и перехватив поудобнее копьеметалку с наложенным на нее дротиком, двинулся к цели. Ветер дул в лицо, поэтому особо сильно Мишка не скрывался: запах и негромкие звуки снесёт в сторону. Метров через двадцать он смог разглядеть источник непривычных звуков, и чуть было не чертыхнулся вслух, запоганив всю маскировку…

На небольшой полянке, почти свободной от вездесущего разнотравья, которую обычно выедают суслики в радиусе пяти-шести метров вокруг мест своих обиталищ, стояла крупная, высотою с него самого, птица. В когтях ног сжимала покромсанную тушку, крупным измазанным в крови клювом выдергивала из нее внутренности и, запрокинув к небу голову, проглатывала их. Потом недолго осматривалась по сторонам крупными, расположенными по обе стороны головы глазами и повторяла процедуру сначала. Несмотря на размер, особо массивной птица не выглядела и чем-то напоминала индейку, если бы не массивный, хищно загнутый клюв…

Вот он-то Мишку и смущал. С другой стороны, птица крупная, мяса в ней должно быть много, а веса, как и во всех пернатых, не особо… К тому же от «дома» он совсем не далеко, не то что в прошлый раз. Ещё некоторое время наблюдал со стороны, прикидывая варианты и, наконец, вытащив левой рукой из-за пояса булаву, занёс зажатую в правой копьеметалку, для броска.

Дротик, со свистом рассекая воздух, впился птице в грудь и повис, торча из густых коричневых перьев. Мишке особо разглядывать было некогда, он уже положил на ложе новый снаряд и отвёл руку для второго броска. Дротик уже умчался к цели, когда раздался громкий клёкот, и раздувшаяся от вздыбленных перьев дичь, громко клацнув клювом, бросилась на охотника. Второй снаряд впился было в тело, но почти сразу упал на землю, жёсткие перья в этот раз довольно сильно смягчили удар.

Птица неожиданно быстро, буквально в три прыжка, преодолела разделяющие их десять метров расстояния и ударила клювом. Отскочивший вбок Миша еле увернулся, и взмах булавой, которым изначально планировал если не убить, то оглушить пернатого хищника, пришелся по сухой голени, которой та, не попав клювом, пыталась его достать. Птица проворно отскочила в сторону, хоть и подволакивая ногу. Мишка тоже.

Ситуация складывалась довольно скверная.

Новый бросок был стремителен, а нацеленный в шею удар клювом ещё быстрее… Но этот предок индейки явно не привык иметь дело с человеком. Он сделал шаг вбок и вперёд, уклоняясь от удара, и со всей силы, вкладывая инерцию поворачиваемого тела, опустил каменное навершие булавы на бедро ближайшей к нему ноги «индейки». Ответный удар последовал незамедлительно, но он, отмахнувшись от клюва булавой, отпрыгнул назад.

Всю округу оглашали резкие крики лежащей на земле с перебитой ногой птицы, а Мишка ходил кругами, не решаясь подойти на близкое расстояние, чтобы не подставиться под очередной удар здоровой ногой или клювом. Самое обидное, что рана не кровила. Так бы можно было дождаться, пока птица не изойдёт кровью, и спокойно добить её, обессиленную… Но, вероятно, не в этот раз. Кроме того, Мишу беспокоили эти крики. Несомненно, они привлекут внимание, а вот кого? Вот именно: тут надо крепко подумать, но в любом случае – рисковать не стоит. Мишка подобрал валяющийся поодаль дротик, нашёл копьеметалку и, подойдя на расстояние трёх метров, с короткого размаха всадил его лежащему на земле хищнику в шею. Крики переросли в хрипы, по земле растеклась лужа темно-красной крови. Ну вот, дело сделано, осталось немного подождать.

Миша подошел к центру полянки: туда, где была тушка, которую поедала эта самая птица до того, как самой стать добычей, снова присел на корточки и стал ждать, пока агония хищника затихнет, оглядывая местность вокруг. Левое предплечье жгло от глубокой кривой царапины, протянувшейся от запястья к локтю по внутренней стороне – не очень приятный, но крайне удачный для него самого результат первой атаки «птахи». И ведь непонятно, откуда взялось, может, и сам чем-то зацепил…

«Ну вот, нафига эта птица мне сдалась? Что, не мог найти добычи попроще? Возомнил себя великим охотником, блин! А если бы она попала?! Нет, определенно надо что-то со своей нездорово-пофигистской психикой делать!»

Досадливо поморщившись, смахнул натекшую кровь и грязь, проложил пучком сухой травы и перемотал ремешком. По приходу домой надо будет промыть… Зато мяса теперь хватит на несколько дней, и это хорошо, будет время подумать, как жить дальше, может, даже удастся достроить жилище. Но бдительность все же терять не стоит, природа, как показывает практика, очень легко меняет охотника и его жертву местами.

Кстати, о жертве. Мишка повернулся и посмотрел на те остатки животного, что поедал этот клювастый «страус» до его прихода. То, что по его первоначальному мнению было сусликом, одним из проживавших в норе по центру выеденной в степи проплешины, на самом деле им, сусликом, не являлось, а совсем даже наоборот, больше походило то ли на шакала, то ли на мелкую шавку, которая наверняка этих самых сусликов здесь и караулила.

М-да-а-а… Всё со временем становится на круги своя. И та странность с отсутствием в степи крупных хищников, по ходу дела, подходит к своему закономерному финалу. Осталось только понять, с чего бы это вдруг? Не дождь же всему виной… Мишка покачал головой и улыбнулся своим мыслям. Нет, дождь тут определенно не при чём, должна быть другая причина. Тем более день разгулялся и облака, пугающие всё утро своей чернотой и наводившие уныние все последнее время, – рассосались… А вот с орудием труда, то бишь охоты, надо что-то делать. Булава, конечно, вещь великая сама в себе, но… Но вот копьё, да еще с широким рубяще-режуще-колющим наконечником – это дело совсем другое. И царапины этой бы не было, да и вообще схватка эта проходила бы по гораздо более благоприятному сценарию. И хоть после схватки с той страхолюдиной у арки в своих силах Мишка не сомневался, как выяснилось, совсем не зря, но всё же с копьём было бы проще…

Причину стремительно накатывающегося разнообразии фауны он увидел, когда поднимался по склону холма к облюбованной им площадке и дереву, на котором обычно спал… Увидел и перестал улыбаться, а лицо приобрело крайне озабоченное выражение. Потому как возле самого горизонта степь потемнела, превратившись во что-то тёмное – огромное и бесформенное. С такого расстояния это смотрелось как гигантское покрывало, расстеленное над равниной под яркой, кристально чистой синевой дневного неба, в котором над этим самым покрывалом кружили целые тучи птиц. А земля… Земля еле уловимо гудела от поступи миллионов пар ног. Мишка только сейчас это почувствовал и внутренне содрогнулся.

Когда-то он читал, что в доколумбовой Америке по прериям кочевало до шестидесяти миллионов бизонов. Стада были настолько огромны, что буде кто-либо пролетал в это время возле Земли, он легко смог бы рассмотреть их из космоса даже невооруженным взглядом. Что может твориться здесь, он даже представить не мог, но теперь знал точно – если пришли крупные копытные, то пришли и хищники. Крупные хищники. А, соответственно, и его относительно беззаботной жизни пришел конец…

«Долбаные инопланетяне! На кой хрен вы меня в эту мировую задницу закинули? Ей-богу, лучше бы разобрали на запчасти для опытов, чем так издеваться».

Глава 7

Руку он вымыл теплой, кипяченной в глиняной плошке водой, скрипя зубами, раскрыл края, проверяя на предмет попавшей грязи. Когда той в ране не оказалось, промыл и её. Потом, немного подумав, помочился во вторую плошку и обильно вылил содержимое в раскрытый порез… От жжения из глаз помимо воли брызнули слезы.

– Сууу-ка! Что же так больно-то, – прошипел Миша, хватая ладонью руку в локте. – Вот блин…

Дальше пошла вдохновенная матерная тирада, а потом боль понемногу угасала. Вот и говори после этого, что мат вреден для здоровья, когда тут выходит чуть ли не наоборот. Все ещё бормоча себе под нос, он примотал к руке вымоченный в моче компресс из травы, другим пучком перевязал. Осмотрел – вроде ничего… Возможно, это был и не самый лучший способ дезинфекции и в дикой природе существуют способы, гораздо более надежные, но в голову они как-то не шли, да и не знал их Мишка. А рекомендации обоих дедов – что по маминой, что по батиной линии, вдолблённые под черепушку с самого детсадовского возраста, были в данном случае единогласны и строго рекомендовали пользоваться именно мочой.

После всей этой экзекуции Миша устало сел, привалившись спиной к дереву и вытянув во всю длину ноги, закрыл глаза. Боль постепенно пропала, перестала чувствоваться совсем, сознание прояснилось и вместе с вернувшимся ощущением голода в голову пришло понимание очевидной несостоятельности нынешней «стройки».

Мишка оглядел площадку и глубоко досадливо выдохнул.

Ввиду последних изменений глобального характера концепцию строительства следовало срочно и, что немаловажно, радикально изменить. Как там пойдет дело со стадами – ещё не ясно, однако вот хищники, причём довольно крупные, это уже прямая угроза безопасности. А есть и мелкие стайные, типа того, которого птичка с упоением пожирала возле сурковой норы… И все они способны вполне успешно на него, Мишку, охотиться. И если днём шансы ещё есть, и, как практика показывает, довольно большие, то ночью, когда он спит, они, разумеется, стремятся к нулю.

Так это Миша объяснил сам себе, с ужасом понимая, что ни капли не кривит душой. С учётом этого и того, что относительно капитальное строение, гарантированно защищающее от всей этой шерстяно-перьевой напасти, возвести за день-два не представлялось возможным, следовало это самое строение по возможности перенести в безопасное место. Что Мишка и сделал, соорудив на ветках дерева, на котором спал, настил из палок, которые припас для крыши. Поверх него уложил выдернутые из земли уже сплетенные участки стены.

Затем размотал повязку на предплечье, снова помочился в плошку, обильно обмыл мочой рану и пропитал компресс. Тщательно замотал руку свежим пучком травы, сверху обмотал чистой шкуркой, обвязав всё кожаным ремешком. Работа предстояла грязная, и схлопотать заражение и умереть, корчась в муках от какого-нибудь сепсиса, совсем не хотелось.

Всю конструкцию он густо замазал глиной. Возле самого ствола оставил узкий лаз, а место под очаг выложил плоскими камнями, довольно часто встречавшимися вдоль русла ручья. Получилась довольно большая площадка по всему ярусу нижних капитальных веток на высоте трёх с «копейками» метров от земли и радиусом почти в два. Была она довольно неудобной, выглядела откровенно коряво и располагалась на месте привычной ночёвки. Зато была сооружена за один, причём не полный – день. Страх и перспектива бессонных ночей, продиктованная элементарным желанием не быть загрызенным во время сна – прекрасный стимул. И даже угроза того, что непотрошеная птица за это время вполне могла испортиться, никак не повлияла. Разделывал Миша её уже затемно, сидя перед маленьким костерком, весело горящем на плитняке, привычно обжаривая на раскалённых камнях куски мяса, и думал о том, что время для возведения чего-либо более подходящего для жизни безвозвратно упущено.

Внутренности в этот раз он сложил в завонявшую и начавшую откровенно гнить шкуру неизвестного хищника, которого он убил у арки, завернул поплотнее и обложил хвоей, чтобы запах не особо распространялся вокруг. Из хвои же сделал себе отвар и потихоньку цедил его из плошки. Когда костерок прогорел, улегся напротив и, долго смотря на тлеющие угли, постепенно уснул…

Утром снова шёл моросящий дождь. Глина на краях помоста размокла, стала скользкой и противной на ощупь. Мишка, проснувшись и собравшись взглянуть вниз, перепачкал все руки, а потом, пытаясь подняться, чуть было не свалился вниз, но, ухватившись за торчащую в сторону ветвь, всё же удержался на ногах. Глухо выматерясь, он, всё еще держась за ветку, подтянулся поближе к стволу. Здесь было сухо, морось хоть и лилась с неба ручьём, но всё же не настолько сильно, чтобы залить всё вокруг и проникнуть в любые щели: для этого понадобится ещё не один час.

Что ж, дабы обеспечить себе сухое гнездо, надо сделать ему стены.

Мишка спустился вниз и уже здесь, под навесом, снял измазанную глиной шкуру повязки и, наскоро осмотрев рану, снова обработал и замотал. В том числе и шкурой, плотно перехватив её ремнями на краях, чтобы дождевая влага не проникала. Затем развёл костер, обжарил шмат птичьей грудки, перекусил и отправился работать, намереваясь попутно отнести смердящую ношу подальше от места своего обитания.

Отнеся помои к давешнему обрыву, Миша первым делом выбрал себе копьё – довольно толстую ровную лесину выше своего роста, то есть около двух метров. Потом сходил к ручью, подобрал пару крупных кремней. Отнёс к жилищу и только потом, оставив ошкуривание и приделывание наконечника на вечер, отправился ломать вязанки из прутьев кустарника, прихватив недокопьё с собой.

Работал до полудня. Связывал прутья в вязанки, затем уже вязал их между собой и относил к «месту проживания», складывая под деревом. В полдень вернулся под навес. Быстро побросал принесенные ветки наверх, а сам раздул затухшие угли, запалил новый костерок и, усевшись возле ствола, принялся неспешно попивать густой, томившийся полдня на остывающих углях, бульон. Костер разгорался, питьё согревало, разносило тёплую волну по телу от живота во все стороны, прогоняя невольный озноб после стоящей вокруг мороси и пусть и не холодного, но все же заметно охлаждающего ветра.

«А почему бы не огородить всю площадку и снизу? – мелькнула в голове вполне логичная мысль. – Будет двухэтажное гнездо…»

Мишка прищурил глаз, примеряясь. Ну и пусть, что высота почти три метра: ровных палок такой длины он вполне себе найдет. Не так уж и много их надо… Как там длина окружности измеряется? Несложные вычисления его неожиданно заставили задуматься. Мозг уже перестроился на максимально приближенную природе «волну», так что пока Мишка вспомнил хрестоматийное два пи эр, ему показалось, что промчалась целая вечность. Хотя на самом деле не прошло и пяти минут – мясо на камне даже не успело подгореть. Перевернув куски, прошёлся от ствола до края площадки, измеряя радиус. Пусть и снизу, и измерения велись в шагах, но в данном случае погрешность в метр – не самая критичная. Короче, длина периметра площадки получилась что-то около тринадцати шагов. То есть, чтобы уверенно всё переплести, надо где-то семнадцать-двадцать жердин длиной минимум три, а лучше больше, метров. Что же, вполне по силам. Не за день, конечно, но за недельку Мишка думал управиться.

Покончив с едой, поднялся и, с некоторым сожалением посмотрев на весело горевший костерок, теплое и сухое место перед ним, уютный древесный ствол, накинул на плечи подсохший за время отдыха балахон из шкурок, пожалев попутно, что не додумался сделать капюшон, вышел под морось дождя и споро двинулся к зарослям на холме. Сломать деревце толщиной где-то с руку толщиной не так и сложно, да и перерезать размочаленную древесину ствола острым кремневым резаком особо много времени не надо. Зато мочалить её увесистым камнем по месту слома ствола, монотонно нанося размашистые удары, довольно долго и утомительно, и, если честно, удовольствие довольно сомнительное. Так что лучше с этим делом не затягивать, пока желание само собой не отпало.

* * *

Таука никогда не был ни самым сильным, ни самым выносливым, ни даже самым удачливым охотником рода. Но, несомненно, был самым умным из них. Он умел думать, слушать и не идти на поводу у злобных духов, что порой толкают опытных охотников, как малых детей, в драку из-за спора у костра. Недаром же, когда за принесенными промчавшимся за небом Косом[2] тучами пошли долгожданные с жаркого лета дожди, а стада не пришли, старый Коит послал в степь именно его.

Каждое лето говы[3], влекомые Великим духом, сбиваются в огромное стадо и уходят от зноя далеко-далеко в земли, где живут племена морского зверя, к большой солёной воде, по которой даже летом иногда плавает лед. Настало время им вернуться, как делают они из года в год за все время, что люди себя помнят… Кос промчался за небом, пригнал стада полных дождей туч, а говы не пришли. Коит ждал полную руку[4] дней, а потом послал Тауку в степь, разузнать, что случилось, – умный охотник может без труда ходить по ней сколько угодно, степь без стада всё равно, что пуста, в ней нет хищника, способного охотиться на человека. А с человеком Таука всегда сможет договориться.

Он шёл в сторону холодной воды две руки дней и нашел стадо. Нашёл и причину – большая река, что течёт с восхода на закат и делит степь на бескрайние половины, несмотря на привычную летнюю засуху, не обмелела. Для матерых быков это была не преграда, но коровам с телятами её не одолеть. И Пойта – старший дух стада, не стал гнать своих детей вперед. Говы пошли вдоль реки в ту сторону, где она сливается с большой солёной водой, которую приходящие с заката называют Серым морем, а речные племена – Великой солёной рекой… Таука речникам не верил, река течёт куда-то, несёт по воле духов свои воды, а большая вода течёт одновременно во все стороны и одновременно никуда, как говорят приходящие с заката. Какая же это река? Это озеро, большое солёное озеро, у которого не видно другого берега.

Он нашёл стадо и шёл за ним по своему берегу реки два раза по две полных руки дней и ещё два, и только потом дух реки опустил воды. Великое стадо переплыло реку, и Таука заспешил домой, чтобы предупредить род и не попасться в лапы хищникам, что кружат на половину, а иногда и целый дневной переход возле стада. Один человек – слишком легкая добыча для того, кто охотится на говов.

Но не только старый Койт додумался отправить посланца. Уже возвращаясь назад, полный ликования и радости, Таука наткнулся на отпечаток ступни на глине возле родника, а затем, уже днём, нашёл место стоянки. И эта стоянка ему очень не понравилась. Все в ней, от закопанных потрохов оленя до того, как сложен очаг и расположены места под сон, говорило, что ещё день назад здесь стояли охотники племени Степного волка. И это плохо. Волки считают говов только своей добычей, с людьми другого рода общаются очень неохотно, предпочитая говорить на языке копья. А самое плохое – их много. Очень много. Живут они далеко к холодной воде от земель людей холмов, но не доходя до мест, где живут племена морского зверя. Очень нехорошо, что они отправились вслед за стадами. Даже небольшая группа охотников может принести много беды на земли рода Пегой лисицы. Его рода.

Тауку не просто так считали умным охотником, вместо того чтобы бежать напрямик сообщать старому Койту дурную весть, он сделал большой крюк, чтобы посмотреть нет ли еще каких стоянок Волков. Несколько дней он двигался только ночью, а днем спал вполглаза, скрутившись под редкой кочкой. Ел сырое мясо и корешки, не разводя огонь и наконец нашёл… Большое стойбище племени Волка раскинулось в дневном переходе от Великого, ещё не распавшегося на отдельные семьи, стада. Тогда понял Таука, что не просто так люди Волка идут за стадами – идут они на новые земли. Потому как забрали они с собой и жён своих, и детей, и даже редких стариков.

И тогда Тауке стало ясно, что надо бежать, спешить со всех ног домой, чтобы поведать старому Койту и всему роду, какая напасть ему грозит. Не иначе сам Отец Солнце одарил его этой мыслью, потому как только он развернулся и побежал в сторону дома, в тот самый миг, когда он сделал первый шаг, в то место, где он только что стоял, ударилось копьё, сверкнув на закате прожилками кремня на наконечнике.

Таука бежал день и ночь, не останавливаясь и не делая перерыва. Милостивый Кос послал ему в помощь дождь, чтобы утолить его жажду и запутать следы, а Ковас, выйдя из-за туч, светил ночью, указывая дорогу. Но все равно погоня была близка. Таука это чувствовал, как чувствует олень, когда гонит его стая волков… Так прошло три дня. А на утро четвертого он, прорвавшись через густую поросль вдоль хлипкой речки, оступился на крутом склоне и рухнул с головой в холодную воду.

Побарахтавшись и наглотавшись воды, охотник выбрался на противоположный берег и упал, не в силах продолжать бег. Ноги и руки отказывались слушаться, в глазах помутилось…

Очнулся Таука от того, что кто-то не сильно бил его по лицу, а губы промокал влажный от речной воды пучок травы. Облизав губы и открыв глаза, он увидел склонившегося над собой охотника. С первого взгляда было понятно, что это не Волк: лицо чистое – ни племенного узора, ни шрамов нет. Волосы светлые, но не как солома – темнее, завязаны за головой, как делают люди холмов… Одежда… Ни на что не похожа: корявые прогнившие шкуры, как будто перед ним сидит дикарь с дальних земель, что в глупости своей в голодные зимние дни может убить и съесть человека.

Человек улыбался и что-то говорил, Таука не слышал ни слова, он этого даже не заметил, с удивлением глядя на тело незнакомца. Тугие мышцы на руках под продубленной солнцем кожей перекатывались толстым канатом, таким, что племя морского зверя делает для ловли моржа и приносит торговать на время большого сбора. Грудь и живот закрыты накинутой через голову рубахой из тех же прогнивших шкур, но через прорехи по бокам видно смуглое тело… Ноги охотник не видел, но не сомневался, что и они у незнакомца под стать телу и рукам. И нигде нет ни шрама, ни татуировки какого-либо племени. И вместе с тем чужак не выглядел особо сильным или крупным, скорее жилистым – как самец олень во время гона, без капли жира…

Таука встряхнул головой, морщась от тупой боли, только сейчас понимая, что не разобрал ни слова, приподнимаясь на локте, уже собирался спросить, как…

На высоком склоне другого берега раздвинулся в стороны кустарник, и наружу высунулась голова, а затем плечи и торс. Плечи, обильно украшенные татуировкой волчьей морды, племенным знаком всех родов Степного волков.

* * *

Перехватив испуганный взгляд и, скорее почувствовав, чем заметив движение, Мишка резко завалился вбок, перекатился и встал на ноги. Там, где он только что сидел на корточках перед очухавшимся мужиком, из прибрежной глины торчало глубоко вошедшее в неё копье. Бросавший – рослый мужик с волосами, заплетёнными в маленькие косички, рычащий, скалящийся, с глазами навыкате и непонятной мазаниной на правом плече, выбрался из подроста на кромке берега и, вытащив из-за пояса каменный топорик, спрыгивал по склону к нему.

Мишка было растерялся: не так он представлял себе первый контакт с людьми, но увидев бесшумно раздвигающиеся заросли наверху за спиной у первого нападавшего, сомнения предпочёл отбросить. Резко бросился вперёд, не выпуская размалеванного из виду, одним махом перемахнув три метра ручья, остановился, разведя руки в сторону в двух, может чуть меньше, метрах перед ним.

Размалеванный усмехнулся, издал гортанный крик, из зарослей наверху ему ответили так же, и тут же резко взмахнул топориком. От размашистого удара в корпус Мишка ушёл простым шагом, левой рукой перехватив руку врага за предплечье, ступил за спину и правой со всей силой ударил кулаком в основание шеи. Противник осел, а Мишка, оказавшись за спиной, подхватил с земли первое, что попалось – обломок камня и со всей дури заехал нападавшему по черепу. Раздался противный хруст, во все стороны брызнула кровь.

Впечатляться было некогда, из зарослей с обеих от него сторон выскочили сразу двое дикарей и, в отличие от первого, копья они бросать не стали, оставили при себе. Миша, всё так же сжимая камень в руке и стараясь не выпускать их из виду, медленно попятился к воде. Уже у самой кромки спохватился, что не подхватил выпавший из рук первого врага топорик, но пожалеть не успел… Выпад копья справа он пропустил, едва успев уклониться, до хруста извернув корпус, буквально в последний момент. А вот удар левого противника, пусть и проходивший почти синхронно, лишь с небольшой задержкой, не остался незамеченным. Увернуться от копья развернутым во фронт корпусом очень сложная задача…

Миша перехватил древко рукой и оттолкнул в сторону, одновременно падая на левую ногу, уходя с линии атаки. Оба действия слились в одно сложное и трудно совместимое с анатомией движение… Упав на землю, он стремительным перекатом ушёл в сторону, вскочил на ноги, ища глазами противников. Расстояние разорвать удалось не настолько сильно, насколько хотелось бы, с левой руки закапала кровь, правая всё ещё судорожно сжимала камень.

Под ногами тоже камни, слева крутой откос склона, справа русло ручья… Мишка швырнул наотмашь камень и сломя голову бросился в воду, стараясь пересечь её как можно быстрее. Дикари двинулись следом, но в разлившийся в этом месте ручей опрометчиво прыгать не стали, спокойно переходили, чтобы не поскользнуться на камнях.

Вот значит как! Боятся, сволочи, значит… Мишка помчался к лежавшему на каменистой глине человеку, тому, что он нашёл первым, перемахнул через него, наклонился, схватил дротики и копьеметалку и развернулся. Пока расстояние удалось разорвать, надо пользоваться положением и в ближний бой не лезть. Преследователи только заканчивали переходить ручей и выходили на берег в десяти метрах, держа копья двумя руками и бросая в Мишкину сторону настороженные взгляды. Назначение копьеметалки было им явно непонятно…

От дротика выходивший из ручья дикарь увернулся, ловко отскочив в сторону. Но второй дротик, вспоров ему внутреннюю часть левого бедра, скрылся в ручье. Кровь красным ручьём толчком выбило из раны, и дикарь, зажимая руками широкий порез, повалился на землю.

Накладывать третий дротик Миша не стал. Быстро нагнулся, подхватил лежащую на песке булаву и встал, готовый отразить атаку. Летящее в живот копье он перехватил левой рукой и сильным рывком отвел в сторону, при этом правой нанёс удар. От сильного удара по плечу дикарь отлетел вбок, левая рука повисла плетью. Копьё, оставшееся у Мишки в руках, отлетело в сторону. Нападавший пронзительно взвыл, не понимая, что уже обречен, выхватил из-за пояса длинный костяной нож… Мощный удар булавы сломал ему шею… Вой, перешедший на мгновение в визг, резко оборвался. Тело упало на землю безвольной куклой.

Миша отступил, огляделся по сторонам в поисках опасности и бросился обследовать кусты. Совсем не хочется получить копье в спину, когда уже успокоился и думаешь, что победа у тебя в руках.

Глава 8

В зарослях больше никого не оказалось. Со стороны степи, на границе кустарника, он нашёл три аккуратно уложенных на землю лука, сделанных из упругих палок, со спущенной плетенной из растительного волокна тетивой, три же продолговатых мешочка под стрелы и довольно большой плетёный короб. Всё, больше ничего. Мишка ещё некоторое время полазил вокруг в поисках гипотетического «чего-нибудь ещё», но без какого-либо результата. Наконец налазившись «до чертиков» по кустам, ободрав о старые засохшие побеги бока и руки, Мишка плюнул на все и, повесив через лямку на плечо короб, подхватил луки и, раздвигая заросли кустарника, плюясь и матюгаясь на мелкие царапины, пошел к ручью.

Вокруг лежащего на берегу дикаря уже натекла лужа крови, и хотя из раны ничего больше не лилось, было и без всякого медицинского образования понятно, что он – не жилец. Парень, которого нашел первым, лежал на месте и, похоже, снова потерял сознание. Мишка легонько похлопал его по лицу – нулевой результат. Ещё немного побродил по берегу и подобрал копья, два ножа и кремневый топор. Сложив это все в одну кучку, Миша снова полез через ручей к первому убитому им дикарю.

Выбравшись на берег и увидав разбрызганные вокруг капли крови вперемешку с мозгом и еле сдержав рвотные позывы, Мишка перевернул жертву. От вида перекошенного лица его замутило ещё сильнее и стошнило. Наконец, закончив и утерев рот тыльной стороной ладони, снова вернулся к покойнику. Стараясь не глядеть на лицо, подобрал валявшийся рядом топор, с трудом, кривясь от брезгливости, снял добротный широкий пояс из толстой кожи и удивленно уставился на выпавший из-за него широкий кинжал с фигурной ручкой. Подхватив его на руки, Мишка поспешил к воде, сполоснул, потёр песочком… Медь!!! Кинжал был из меди! И, судя по довольно искусной рукояти, является произведением далеко не каменновекового искусства. В особенности если сравнить с кремневыми топорами, ножами и копьями, что он подобрал в качестве трофея и какими его сегодня попытались убить.

Он снова вернулся к трупу. Даже пояс, добротно выделанный из толстой кожи, имеет костяной крючок в качестве застёжки… И вообще, больше ни следа меди или ещё какого другого металла ни на ком из поспешно отбывших в мир иной, как и на лежащих без сознания, нет. Значит, медь здесь не знают… И то, что такой кинжал нашёлся у этого здоровяка, явно главного в группе из валяющихся сейчас на земле троих дикарей, которые гнали тоже дикаря, лежащего сейчас без сознания, но вполне живого, говорит о великой ценности меди в этом обществе, с представителями которого Мишке сегодня довелось познакомиться.

Пояс Мишка, чуть повозившись, надел на себя, прикрыв тем самым бока безрукавки. Заткнул за него медный кинжал, сделав в голове зарубку, что нужно изготовить для него подвесные ножны. С другой стороны в петлю вставил кремневый топор, взял в руки копьё. Ну что же, натуральный первобытный охотник, мать его… Хотя другой одеждой Мишка побрезговал. Много с ним в жизни за последнее время произошло, но до надевания кожаных штанов и полумокасин-полусапог с трупов он ещё не дорос. А верхних накидок у дикарей не было. Может, в том коробе? Но его Миша трогать пока не стал, решил разобрать уже «дома», на дереве.

Мельком промчалась мысль, что никого пиетета к мертвым и особого дискомфорта после убийства человека он не ощущает. Совсем, блин, одичал… Случайная мысль как появилась, так и ушла, ничем не тронув душу. И совесть Мишку совсем не коробила: не сам же он на них напал!

В таком виде он подошёл к заводи на ручье. Вода уже успокоилась и неспешно утекала дальше, а вот из её зеркала под отражением пробегающих в вышине облаков на Мишку смотрел совсем незнакомый ему человек. Он криво усмехнулся, отражение тут же повторило гримасу.

– Чёрт тебя, Мишка, дери, во что ты превратился… – Он стоял на берегу, рассматривая своё отражение. Не сказать, что лицо как-то сильно изменилось, нет. Но вот тело… Собственно, слабаком Миша никогда не был, но и до атлета ему было довольно далеко. Мышцы кое-какие были, ширины плеч тоже вполне хватало. А всё остальное… Да не особо и нужно оно было тогда. В особенности когда пошла студенческая жизнь, и на здоровый образ жизни было стремительно наплёвано в угоду алкоголю, курению и… слабому полу.

И вот теперь, по непонятной прихоти долбаных инопланетян, закинувших его на эту планету или просто из-за адаптации, аллергии или хрен его пойми чего вообще, но его метаболизм довольно сильно изменился. Во-первых, это скорость реакции, которая появилась непонятно откуда и, как выяснилось, заметно превосходит таковую у аборигенов. Во-вторых, какая-то сумасшедшая регенерация. Давешний порез уже зажил, оставив после себя на бронзовом от загара теле розовый шрам, а ведь прошло всего три дня! Да и общий фон здоровья заметно поднялся. За всё это время Мишка только блевал, но и то вначале это была, скорее всего, адаптация, а в последнее время – элементарный стресс. А так за всё время здесь он ни разу даже не чихнул, не то что засопливил… И это всё под открытым небом, на солнце и ветру, а также в дождь, сырость и промозглость. По-нормальному, так тут и пневмонией попахивает, а ему всё пофигу: бегает, прыгает, сурков ловит, но вот не болеет и всё тут!

И все бы хорошо, но весь его бывший жирок куда-то пропал, зато наросли тугие мышцы, хотя никаких специальных усилий для их развития Миша не прикладывал. И не просто мышцы, а самые настоящие жилы, не слишком большие, но очень твердые… Возможно, всё это естественно для выживания в дикой природе и удивляться совершенно нечему. Ведь те же броски дротиков, постоянный бег и какая-либо работа требуют массу энергии и сил. Эти изменения Мишку полностью устраивали, и ими он был вполне доволен, если бы не небольшое волнение из-за явных странностей. Случись это всё еще у себя, на Земле, тогда всё было бы вообще просто прекрасно.

Закончив разглядывать самого себя, Мишка вздохнул, снова грустной волной накатила тоска о доме. О доме настоящем, расположенном на планете Земля, и который где-то там, далеко-далеко за облаками и пустотой за ними…

На новые тычки незнакомец ответил стоном, а когда Миша вылил ему на лицо пригоршню воды, открыл глаза, приподнимаясь на локти, попытался встать. Ничего у него, разумеется, не получилось, и тогда он, уронив голову на песок и прикрыв глаза, быстро и сбивчиво о чём-то заговорил. Что тот хотел сказать, Миша, естественно, не понял, но вот общее его состояние и связная, путь и непонятная попытка общения Мишку неожиданно успокоили. Не станет же человек в таком состоянии проявлять агрессию, а значит, есть прекрасная возможность наладить первый… Мишка посмотрел в сторону трупов… Первый успешный контакт с местными.

Немного, конечно, смущала необходимость тащить этого безвольно валяющегося представителя местного хомо сапиенс на себе. Благо – недалеко. Главное – затащить его на крутой откос берега и продраться через кусты, а там… Там можно будет связать из копий волокушу и, сгрузив всё в неё, попытаться дотащить всё разом до своего холма. Расстояние отсюда до него небольшое, полкилометра по прямой, не больше. Мишка поднатужился, взвалил человека на плечо и, не обращая внимания на его возмущенные крики, припустил в сторону берега. С разбега забрался на осыпь, проломился через подрост и усадил парня на относительно ровный участок степи. Затем сделал неопределенный жест, мол, жди, смотался до берега за коробом и луками. Последними принёс копья.

Когда он пришел обратно в третий раз, то застал местного за копанием в коробе. Тот, совершенно не смущаясь, шарил в нём рукой в поисках чего-то. Мишка встал рядом, оперевшись о копье, и с интересом наблюдал. Наконец абориген что-то там нашёл и выудил на свет что-то завёрнутое в чистую шкурку. Развернул края и переложил на ладонь бледно-желтый кусочек очищенного то ли овоща, то ли ещё чего. Вначале укусил сам, но потом спохватился и протянул сверток. Миша отказываться сразу не стал, взял свёрток, поднёс к носу и понюхал. Запах был резкий и довольно знакомый, где-то он с ним сталкивался, причем ещё дома, на Земле. Пробовать на всякий случай не стал, просто вернул свёрток и продолжил размышлять. Так что же это? Что-то явно знакомое и почему-то ассоциируется с кофе.

Он представил чашку кофе, какую обычно пил отец с утра, при этом каждый раз капал в неё несколько капель темной жидкости из пузатой бутылочки с улыбающимся китаёзой, что всегда лежала на кухне в шкафу…

– Ах жеж ты мать твою! – Мишка с силой стукнул ладонью по древку копья, когда догадка прояснилась у него в голове. – Женьшень, блин… Это же гадский женьшень!!![5] Или что-то подобное…

Местная разновидность, разумеется. Теперь стало понятно, почему преследователи были бодры и не валились с ног, как этот бедолага, и вообще не выглядели утомленными жизнью. Наверняка они не только бежали, экономя силы на поиск пути, преследуя беглеца по следам, но и периодически пожевывали этот самый корешок. А он вроде как тонизирует очень неплохо. Что, кстати, этот товарищ сейчас и делает…

Мишка снова усмехнулся, глядя на местного парня – рожа кривится, а все равно жуёт и жуёт. Хотя и откусил-то совсем немного. Наконец, через некоторое время щёки порозовели, осанка распрямилась, движения стали более уверенными, и беглец пусть и не без труда, но смог подняться.

– Ну, ни фига себе! – удивленно пробормотал Мишка, наблюдая происходящее. – А ты, братец, после такой наркоты коньки не отбросишь? А то получается, зря я тебя тут таскал…

Протянув парню лук со снятой тетивой, чтобы было обо что опереться, Мишка указал ему направление и жестом показал: пошли! Тот понял и послушно заковылял в сторону холма. Миша снова усмехнулся – на этот раз понятливости местного, и пошёл следом.

В последнее время, после того как наловчился делать глиняные плошки и в особенности когда занялся работой по обустройству жилища, Мишка пристрастился варить супчик. Дело это нехитрое, и самое главное – в его технологии не требовалось постоянного присутствия. Делалось всё довольно просто: набиралась большая, в полтора литра, плошка воды, в неё опускались нарезанные кусочки мяса, хрящики, лапки. Затем всё это ставилось прямо на тлеющее с утра обложенное камнями кострище, обкладывалось новыми ветками и забывалось на несколько часов. Обычно когда Миша собирался обедать, густой наваристый бульон был уже готов. Тогда он крошил в него мелко порванный дикий лук и, если удавалось найти, ломтики сладких корешков. Но чаще всё же приходилось обходиться одним луком.

Всё. Прекрасный в своих вкусовых качествах и главное – простоте – обед был готов. В особенности эта практика себя хорошо показала, когда жара прошла и зарядили каждодневные дожди. В такую погоду горячее жирное питьё было в самый раз.

Вот и в этот раз по приходу Мишка споро расположился под навесом, указал место поодаль аборигену, а сам, не поворачиваясь, впрочем, к нему спиной, вытащил из котомки и принялся рвать дикий лук. За которым он, собственно, так низко по ручью и спустился, где нашел вот этого самого парня, ну и так далее…

Подкинув в костер ещё дровишек, чтобы варево, уже немного остывшее, подогреть, забрался наверх, спустил плошку намолотых злаков и ещё одну с остатками чистой воды с ночи. Да, ночью он спускаться вниз в последнее время не рисковал. Вот цапнет за ляжку птичка размером с кабанчика – мало не покажется! Так лучше ну его нафиг… Прямо в ней замесил пустое тесто, выложил лепешку на нагревшийся камень – пусть жарится пока. А сам, посмотрев на внимательно следившего за всеми его манипуляциями дикаря, громко прочистил горло, привлекая внимание, и, положив правую руку к груди, произнес:

– Миша.

Реакции на первый взгляд не последовало никакой. Тогда Мишка повторил. Снова приложил руку к груди и назвал своё имя, затем приложил эту же руку к груди местного и попытался изобразить вопросительное выражение лица. Не факт, что у него получилось, но после нескольких секунд раздумья местный приложил уже свою руку раскрытой ладонью себе на грудь и негромко сказал:

– Таука…

Потом сделал жест, как будто прикладывает руку к Мишкиной груди.

– Мисшаа.

– Точно, – Миша кивнул и указал на себя: – Миша, – затем на него: – Таука. Ну, вот и познакомились.

На этих словах он широко улыбнулся и, налив густое варево в плошку, набулькав туда прилично мяса и лука, а также половину пропекшейся на камне лепешки, протянул парню.

– Ешь, Таука, сдаётся мне, оно тебе сейчас очень не помешает.

Ложек не было, предполагалось, что бульон отпивается как из пиалы через край, а всё остальное берётся руками. И через некоторое время Миша убедился, что местный с ним в этом вопросе полностью солидарен.

А когда поели, абориген, то есть Таука, начал жестикулируя что-то объяснять и указывать руками куда-то на юго-запад. Ну… сторону света, где солнце встаёт, Мишка привычно обозвал востоком. А что там по факту – ему в данный момент было откровенно до фени. Всю эту мимику Миша истолковал примерно как: «Нужно срочно уходить…»

И с этим он был согласен. Потому как пропавших будет наверняка искать родня. И судя по тому, как споро те ребятки полезли в драку, родня весьма агрессивная и к разговорам со встречными совершенно не склонная. Это первый момент. А второй заключался в том, что двигающиеся аккурат в его сторону стада копытных сопровождают хищники – много хищников. А становиться добычей хищников в Мишкины планы не входило. И если до этого он надеялся просто пересидеть этот период на дереве, устраивая лишь небольшие вылазки для охоты, то сейчас у него появилась реальная перспектива уйти не просто в неизвестность, а в компании с человеком и наверняка туда, где есть и другие.

Кроме того, есть нехилый шанс, что по приходу его сразу не закидают копьями из предосторожности, потому как придет он в компании с родичем. А родоплеменные отношения в первобытном обществе охотников-собирателей, к которому, судя по всему, относятся все вчерашние «посетители», включая самого Тауку, играют очень большую роль. И возможно, что есть шанс прижиться… Если, конечно, не помереть раньше по целому ряду причин, о которых пока и не подозреваешь. Например, переев этого самого женьшеня или получив ножом под ребра во время сна на очередной ночёвке. Чего тоже исключать нельзя…

Мишка посмотрел на аборигена, внимательно изучая его. Обычный парень, малость суховат. Длинные ноги и руки, мышцы довольно развиты, но не выпирают. Лицо довольно приятное – с широко выраженными скулами и довольно правильными чертами. Волосы светлые, но далеко не соломенные, скорее – выгоревшие на солнце, что и понятно. Как и у него самого, закреплены ремешком сзади в тугой пучок. Глаза… Глаза непонятно какого цвета: то ли голубые, то ли зелёные…

Одежда грязная, местами порвана и сильно потёрта. Но видно, что довольно новая. На тело накинута кожаная куртка-рубаха с длинным рукавом и разрезами по бокам, закреплена нешироким поясом с костяным крючком в качестве зацепки. Пояс тоже хороший, но тому, что сейчас на Мишке – совершенно не ровня. Мишкин – шириной в поставленную вертикально ладонь, сделан из единого пласта толстой кожи. А этот узкий и собран из нескольких слоёв, вон, края пообтрепались… На ногах кожаные же штаны на завязках и полумакасины-получулки: что-то вроде летнего варианта мягких сапог до середины бедра. Причём наверху и под коленом они подвязываются заботливо подшитым ремешком.

А вот поклажи у Тауки, видимо, уже не осталось, либо выкинул по дороге, чтобы веселее было бежать, а бежал он долго, недаром же отрубался несколько раз: вон какой измотанный. Короче, нет у него ничего, кроме ножа, вон рукоять торчит, а было или нет – не спросишь. Как говорят классики, моя твоя не понимать… Ну, это пока. Язык Мише учить надо однозначно и без вариантов.

Кстати, о поклаже… Мишка прервал разглядывание задремавшего на выглянувшем из-за туч солнышке охотника и обратил свой интерес к коробу.

Короб и сам по себе был достаточно любопытен. Каркас сплетён из хорошо просушенных прутиков, а вот в качестве материала для стенок использованы листы бересты. Они закреплены в узловых местах тоненькими кожаными ремешками и чем-то склеены. Снаружи вся конструкция обтянута тонкой, сшитой из нескольких кусков кожей, швы прочно стянуты и тоже промазаны клеем. Сверху запахивается ещё одним куском. Вещь получилась легкая, при этом вместимая и удобная. Только лямка одна, и предполагалось носить ее через плечо.

Ну что же… Если приделать вторую, то эксплуатировать можно и дальше. Ценная штука…

Содержимого оказалось не так и много, как хотелось. Первым Мишка вытащил давешний свёрток с корешками. Затем на свет появились бурдюк из шкуры, заткнутый деревянной пробкой, несколько кусков твёрдого как камень вяленого мяса и небольшой, но увесистый мешочек с крупной, с примесью земли, солью. Тут Миша не утерпел, засунул в неё палец и с удовольствие его облизал.

– М-м-да… Вкуснота! – Он от удовольствия закрыл глаза. Кто бы мог подумать, что простая соль, когда её долго не ешь, так приятна на вкус! Раскрыл бурдюк, понюхал: содержимое – вода. И совсем непонятно: радоваться или нет? С одной стороны, на вино было рассчитывать глупо, с другой – шанс наткнуться на какую-нибудь перебродившую кровь куда как велик. Собственно, всё, короб показал дно. Что там дальше?

Топорик был, можно сказать, обычным. Да, изготовлен заметно более качественно, чем Мишкина булава, но ничего экстраординарного собой не представлял. Чего не скажешь о медном кинжале. Широкое лезвие у него по размеру было примерно с узкую ладошку, заметно утолщаясь к середине, что делало его довольно массивным, плавно переходило в фигурную ручку. Ничего особенного она собой не представляла и изображала довольно обычную для оружия плетённую косичкой верёвку. Но с учётом того, что кинжал был отлит целиком и рельеф ручки был спланирован заранее, то такой технологический уровень никак не соответствовал тому же, например, кремневому топору, копью или другой высокотехнологичной штуке, которую он здесь видел – луку.

Кинжал Мишка снова заткнул за пояс и, наконец, добрался до луков…

Взяв один в руки, задумчиво повертел. Палка как палка. Да, толстая, да, упругая, длиной чуть больше метра. Но вот никакой композитностью от неё и близко не пахло. В прошлое лето он как-то приболел и, пока сидел дома и пил антибиотики, умудрился прочитать несколько книжек. Не потому что фанат, а потому как родители, воспользовавшись моментом, отрубили дома Интернет, а вместо смартфона подсунули обычную бабушкину «раскладушку» с большими кнопками. Телек, вещь, конечно, тоже сама в себе, но днём его смотреть, бесцельно щелкая по пульту, переключая каналы с одного сериала на другой – морока та ещё. Днём же аудитория в основном женская, соответственно, и репертуар для молодого человека крайне не подходящий… Так вот, карты сложились, и Мишка от нечего делать добрался до отцовской библиотеки. Выбрал по корешкам наиболее интригующий, и неожиданно вчитался… Читал он околонаучное произведение о татаро-монгольском периоде Руси, потом ещё парочку из разных серий. А затем и внезапно выздоровел…

Так вот, в одном из произведений было довольно подробное изложение технологии изготовления композитного монгольского лука. Она сама по себе очень сложная и требует много времени, усилий и кропотливой работы. И получалось, что лежащие сейчас перед ним палки назвать таковыми было никак нельзя.

Мишка встал, упёр в землю один конец, закинул за него ногу, подобрал тетиву и, навалившись всем телом, без труда согнул лук. Этот способ он вычитал в той же книге, но вот попробовать удалось в первый раз. В принципе, ничего сложного, элементарный рычаг, но вот додуматься до такого надо ещё постараться. Наверняка те же монголы придумывали это не одно и даже не десяток поколений. Ещё Миша понял, что лук этот безнадежно слаб, если так легко сгибается. И если сила натяжения нормального степного лука варьируется от тридцати до сорока пяти килограммов, хотя та же книжка утверждала, что бывают экземпляры и по восемьдесят-восемьдесят пять[6], то этот, видать, по субъективному мнению, еле тянул на десятку, а то и меньше.

Миша зацепил тремя пальцами тетиву и потянул на себя. Легко пошла. Дотянул почти до носа и отпустил…

– А-х-х-тыж-блин-твою-ма-а-ать-блин… – орал он, растирая ушибленное предплечье, на котором стремительно образовывался большой синяк. Лук валялся недалеко на земле. Закончив стенать и тереть ушибленное место, Мишка наконец обратил внимание на удивленно смотрящего на него Тауку. Тогда, злобно усмехнувшись, он подобрал лук и протянул местному: мол, если смотришь как на дурачка, то покажи, как сам умеешь.

Тот лук взял, молча с трудом поднялся и без особой лёгкости, рывком натянул. Тетиву, что характерно, не бросил, а медленно довёл до места. Что называется, уел.

Мишка, не делая вид, что все так и должно быть, вытащил из кожаного мешочка пару стрел. Ту, на которой было оперение и широкая пластинка кремневого наконечника, убрал обратно. А вторую, с просто заострённым концом и куцым оперением, протянул дикарю. Тот улыбнулся, взял стрелу, развернувшись рывком, натянул лук и выпустил её в сторону степи. Стрела пролетела по пологой траектории метров восемьдесят и упала в густую траву. Что характерно, по руке ему тетивой не дало, разве что незначительно. Чёртов «индеец», широко улыбаясь, смотрел на него.

Миша просто кивнул, жестом попросил отдать лук, взял в руку вторую стрелу. Принципиальная разница была в том, что Таука натягивал тетиву не тремя пальцами, как Мишка искренне полагал, делают все, а большим. При этом указательным, средним и безымянным удержал его. Стрела же спокойно и уверенно лежала в ложбинке. Мишка сложил захват, резко дёрнул, натягивая лук…

– Черт, блин, мать твою!!! – Плохо зажатая стрела слетела, и тетива снова ударила по больному месту. Правда, гораздо слабее.

Поняв, что лучник пока из него никакой, Миша сердито повёл плечами. Отдал Тауке лук и два мешочка стрел. Кивнув на явно благодарственную фразу в ответ. И подойдя к дереву, поднял с земли копьеметалку и единственный оставшийся дротик. С хитрой ухмылкой повернулся к дикарю. Интересно?

Ещё как интересно! Такого оружия тот явно ещё не видел и, в отличие от лука, владеть не умел. А вот Мишка с этой штукой управляться насобачился. Пошёл, установил метрах в пятнадцати светлый камешек размером так с три кулака. Потом пришёл на место, не спеша отмотал от дротика кремневый наконечник, послюнявив палец, помазал кончик, опустил в золу. Затем быстро уложил его на ложе и одним слитным движением сделал бросок.

Дротик угодил в самый центр мишени. Камень от удара отъехал в сторону, на месте попадания осталась черная смазанная точка. Миша довольно повернулся, вздел голову, ну как, мол?

Местный смотрел с уважением. На этом Мишка, пока ещё в чем-либо не облажался, показывать свою «крутизну» решил прекратить. Демонстративно сел у костра, достал из-за пояса медный кинжал и принялся им строгать из ветки новый дротик.

Через некоторое время местный парень по имени Таука снова начал усердно что-то объяснять. Мишка слушал, иногда кивал в такт. И на особенно размашистые жесты красноречиво показывающие, что надо уходить, поднялся и степенно кивнул. А потом уже сам почти час пытался объяснить, что уходить надо утром, потому как пока они тут сидели, день прошёл и скоро стемнеет. В сумерках компромисс достигся сам собой, и Мишка полез наверх спать, указав спасённому на противоположный край площадки.

Спал Мишка плохо, всё пытался смотреть «одним глазом» за аборигеном, ворочался и волновался. Зато тот вырубился, как только прилёг. В принципе, понятно, его тело было крайне измотано и ночного бдения переносить не собиралось. И вот результат: наутро оба они встали разбитыми и хмурыми. Зато погода стояла как по заказу изумительная: никакого дождя, небо чистое – нет ни тучки, в высоте весело сияет солнце.

Еще вчера Миша приделал к рюкзаку вторую лямку из кожаного ремешка и уложил в него некоторые свои нехитрые пожитки. То есть остатки еды, одну глиняную плошку, запасные пластины кремня и… и всё. Больше с собой положить было нечего, мясо доели вечером, а других запасов, кроме небольшой горстки муки, он и не делал. Одно копье дал Тауке, одно взял себе. То, что осталось, припрятал в кроне, как и лук, который охотник забраковал.

Всё, последний раз проверил мысленно, что взял, обернулся, окинув взглядом место, бывшее ему домом на протяжении последних трёх месяцев, глубоко выдохнул, отвернулся и пошагал за уже заметно отдалившимся охотником.

Глава 9

Пешая прогулка по степи совсем не то же самое, что путешествия через непролазные леса, но и легкой её назвать никак нельзя. Это только с виду, в особенности с возвышенности, степь плоская как стол. В реальности всё намного прозаичнее. Степь изобилует множеством мелких промоин и балок, куда стекают излишки воды в периоды дождей, бьют родники в период засухи и зачастую скапливается всякий растительный, а иногда и животный хлам. Это ровное с виду пространство имеет множество мелких кочек и норок грызунов, попав в которые, можно запросто сломать ногу. Но самое главное: всё это сплошным ковром поросло густым слоем многолетней травы высотой местами по пояс, которая так аккуратно сглаживает все неровности рельефа, а заодно и прикрывает от глаз. Поэтому когда бежишь по степи, надо обязательно поглядывать под ноги. Как и в небо, и по сторонам. В небо – потому как отсутствие птиц может о многом рассказать. А по сторонам – чтобы ненароком не попасться кому-либо крупному или злому на клык или рог.

Все это Миша прекрасно понимал, держась на расстоянии метров пяти-семи от охотника, уверенно выдерживавшего направления на запад. Не понимал он одного: зачем бежать? Зачем не спеша бежать, если почти с такой же скоростью можно идти широким шагом? К сожалению, Таука этого не воспринимал и не понимал. Он твердо знал, что по степи надо передвигаться именно так, и если случится необходимость, то ускорить темп. Так он бежал от преследователей, так ходили по степи его предки. И как понял Мишка, от канона он отступать не собирался.

А вот для самого Миши такая манера передвижения была несколько в новинку. Нельзя сказать, что он от неё особо страдал, разве что только поначалу, затем втянулся. Но по глубокому убеждению, считал, что быстрая ходьба гораздо лучше экономит силы, чем даже медленный бег. Вообще же пришлось довольно тяжело. Двигались они с рассвета и до заката, без остановок, за это время с него сошло (хрен его разберёт!) сколько потов, и, в конце концов, Мишка плюнул на всё и тупо перешёл на шаг, отстав от охотника. Тот через некоторое время вернулся, посмотрел удивленно на Мишины трудности, и, жестом показав разбивать лагерь, снова убежал в степь.

Уговаривать Мишку долго не пришлось. Он быстро сбросил короб, положил на землю опостылевшее ему при беге копьё, и стал вырезать в дёрне место под костерок. Дров они, разумеется, с собой не потащили, поэтому палить его предстояло из сухой травы, веток мелкого кустарника, что встречается почти повсеместно. Прогорает такой костерок довольно быстро, зато жарко и создает ощущение дома и уюта. Но самое главное – запах дыма очень хорошо отпугивает всякое зверье: что хищное, что травоядное. Потому как быть затоптанным стадом быков удовольствие из разряда «лучше не пробовать». Во всяком случае, не более приятное, чем попасться в лапы четвероногому хищнику. Существовала, правда, вероятность привлечь запахом дыма хищников двуногих, но их сейчас в степи, как Мишка понял, не то чтобы и много. Не тот сезон…

Охотник вернулся, когда прогорала уже третья закладка дров. На спине он нёс тушку какого-то мелкого копытного. Широко улыбнулся, присаживаясь к костру и демонстрируя трофей. Затем, орудуя кремневым ножом, споро разделал тушку, достал печень, разделил пополам и, протянув половину Мишке, впился в свою зубами.

Мишка держал в руках тёмно-красную, ещё теплую печёнку и испытывал двойственные чувства. В нем сейчас боролись, с одной стороны, брезгливость, с другой – голод: не ел с самого утра ничего. А пока поджарится мясо, ещё надо дождаться… И, глядя, как Таука аппетитно чавкает своей половинкой, голод победил. Миша, стараясь не дышать, откусил кусок и осторожно стал пережёвывать. К удивлению, вкус был вполне терпим, более того – чем-то даже приятен. Во всяком случае, есть было вполне можно. Как-то так незаметно кусок и кончился…

Мишка протёр руки пучком сухой травы и бросил его в костёр. Тот на мгновения расцвел новыми лепестками пламени, но быстро унялся – трава прогорела. Вокруг костра на веточках уже румянились нарезанные тонкими ломтиками кусочки мяса. А более крупные куски филейной части охотник завернул в принесённые с собой лопухи и сейчас старательно обмазывал их землей, вперемешку с суглинком и золой. Часть таких «камешков» уже была выложена вокруг и медленно прокаливалась от пламени костерка. Миша отошел в сторону, вытащил медный кинжал, нарезал им ещё сухой травы. Потом сходил до ближайшего кустика, метров шесть в сторону, нарубил веточек. Собрал всё это в пучки, отнёс к месту привала. Таука как раз закончил выкладывать обмазанное землей мясо и подбросил очередную порцию сушняка. Ждать пришлось долго, и тут Мишка понял преимущество кизяка. В степи, где в качестве растительных дров использовать относительно свободно можно только вот такой растительный хлам, энергоэффективность сухого коровьего дерьма трудно недооценить. Как ни прискорбно и ни гигиенично, но факт.

Затвердевшие и не расколовшиеся комки с мясом подпихнули вниз костра, оставили до утра, присыпав углями и золой. Те, что потрескались, кипя изнутри и разбрызгивая вокруг бульон, достали древками копий и топором… Ели уже почти в темноте при тусклом свете догорающего костерка, запивали водой из бурдюка, которую пополнили по пути в небольшой балке.

Кстати, пили за весь день очень мало – всего два раза. Первый где-то в полдень, второй вот сейчас, но особой жажды Мишка не испытывал.

А дальше, дальше выпала прекрасная возможность попробовать пообщаться. Язык подучить…

Миша сел напротив и начал тыкать в предмет, ожидая его название. Вначале дело пошло туго, но когда Мишка назвал копье по-местному – туг, охотник заметно встрепенулся и стал проявлять более живое участие в псевдоразговоре.

На следующий день поднялись с рассветом, споро собрались и двинулись в путь. Где-то через часа четыре, возле глубокой балки, из крутого берега которой бил родник, а на дне образовалось целое озерцо, устроили привал. Достали из короба те самые куски, что на ночь закапывали под кострище: разломали корочки, сняли и выкинули измазанные в глине лопухи… По балке поплыл аромат качественной тушёнки. Вчера вкус и запах был несколько иной, но вот сейчас сходство было просто поразительным. Быстро перекусив, немного передохнув и перемотав ремешки на обуви, снова поднялись в путь.

В таком темпе двигались ещё четыре дня. За это время Миша узнал много чего интересного. Например, что чем дальше они удалялись от стад, тем привычнее становилась фауна степи. Снова появились суслики, а также кролики, которых раньше встречать как-то не приходилось. Хищников им за всё время так и не встретилось, Таука успокоился и общался на привалах гораздо охотнее. Чем помог Мишке изрядно пополнить свой словарный запас. Не то чтобы сильно, но сказать: «Миша идти», или «Миша делать лагерь» и многое в этом роде Мишка вполне мог. Всего словарный запас у него за это время пополнился где-то тремя сотнями слов, в основном существительными. Глаголов было откровенно мало: в основном стандарт, типа сидеть, стоять, идти… Разумеется, о временах никакой речи пока идти не могло. Впрочем, местный язык, как Мишка понял, сложностью не отличался и при должном старании за пару месяцев необходимый для общения уровень можно было освоить.

Еще выяснилось, что охотник из Мишки, мягко говоря, сомнительный. И если на копьеметалку с дротиками Таука смотрел с уважением, как и на меткие броски из неё, то остальным Мишкиным потугам откровенно удивлялся. В его дикарской голове просто не укладывалось, как можно побить в бою трёх матерых охотников племени Волка и при этом не уметь выслеживать косулю… Объяснить, почему ему с людьми гораздо проще, Миша не мог, не позволял словарный запас. Поэтому на недоуменные взгляды вначале просто старался не обращать внимания, а потом и привык.

Собственно, неудачи его заключались в основном в том, что объект охоты, то бишь дичь, изменился. И если раньше Мишка охотился в основном на сурков, то теперь в степи появилось много копытных: от мелких до довольно крупных. А чтобы подстрелить даже не крупного барана – одного дротика будет маловато…

Собственно, сам принцип охоты был крайне похож. То есть подкрадываемся с подветренной стороны или чтобы ветер дул в лицо на расстояние уверенного броска, в случае Тауки – выстрела из лука, и… Мишкин дротик уверенно поражал цель и чаще всего в ней и застревал. Косули, а как правило, это были именно они, дружно встряхивались и всем стадом, голов так в пять-семь, редко больше, включая подранка, сматывались куда подальше. Метров через триста подранок обессиливал и валился с ног. Тут-то Мишка его и брал. Казалось бы, что тут может быть неудачного, наоборот, сплошной успех. Ну и пусть дротиком особо не прицелишься, и если попадаешь, то в основном в произвольное место на туше: как повезёт. Отсюда и размер животного ограничен. Матерый баран и сам убежит, и дротик в себе унесёт не на триста метров, а куда дальше, и будешь ходить за ним, пока не сдохнет.

Но на взгляд опытного охотника, каким Таука несомненно являлся, такой способ был несколько… э-э… Ближайший термин, как Мишке удалось понять – не по-охотничьи. Не так бывалый охотник должен бить косуль.

Таука подкрадывался почти как Мишка, только заметно тише. В руках держал лук с наложенной стрелой. Когда подбирался на подходящее расстояние, замирал и выжидал момент. Когда косуля, то бишь баран, как правило, довольно крупный, подставлялся с нужного ракурса, резко вскидывал лук, натягивая его рывком, и пускал стрелу, стараясь попасть по касательной и подсечь на груди мышцы передних ног. Стрела вспарывала кожу, мышцы и уходила в траву. Все, дело сделано. Все остальные косули уже далеко в стороне, а подранок лежит и жалобно блеет, запутавшись в своих собственных непослушных ногах. Дальше дело техники: подойти, перерезать глотку, слить кровь, вспороть живот, вывалить внутренности и достать печень. Затем, если добыча большая и будет мешать ходьбе – отрезать голову и копыта, оставив только тушку. Вот так, по мнению Тауки, должен был действовать опытный охотник.

А Мишка еще и луком не владел, пробовал, конечно, но без особого пока результата – времени нормально потренироваться пока так и не выпало.

И наконец, на шестой день этого путешествия они вышли к неширокой речке, по берегам которой рос привычный кустарник, ближе к воде уступавший место камышу. Охотник заметно приободрился, что-то довольно эмоционально заговорил, помогая себе жестами. Что он сказал, Миша так и не понял, но догадаться, что скоро «дом», труда не составило. Привал делать не стали, двинулись вниз по течению, и вот уже после полудня вышли к большому холму, возле которого река делала поворот, образовывая затем довольно широкий плёс. На вершине холма угадывались какие-то неясные постройки, а аккурат из центра к небу поднимался и затем рассеивался метрах в десяти от земли белый дымок.

Как только они ступили на склон холма, с вершины бегом им навстречу устремилось сразу три человека с копьями. По мере приближения, Мишка отметил, что одеты они так же, как и его товарищ, и ещё на подходе окликнули его. Он крикнул в ответ, жестами что-то показал, затем указал рукой на Мишку, ещё что-то пояснил.

Те подошли ближе. Первый охотник обнялся с Таукой, что-то при этом говоря. Двое других разошлись в стороны, выставив вперед копья и настороженно поглядывая в Мишкину сторону. Миша напрягся, рука невольно сжала покрепче копьё, а вторая потянулась к поясу – к топору… С обниманиями было покончено, и Таука, улыбаясь, развернулся к нему и тут же, разведя руки ладонями в стороны, начал говорить что-то успокоительное, лицо его при этом приняло крайне озабоченный характер.

Миша стоял и старался не шевелиться, водя глазами во все стороны, следя за обстановкой. Тут вперёд вышел первый подошедший, внимательно посмотрел и коротко что-то сказал – копья нехотя поднялись вверх. Затем он подошёл к Мишке, пощупал мышцы на руке, одобрительно сказал что-то непонятное и, развернувшись, зашагал обратно на холм. Таука пошёл за ним. Двое с копьями остались, враждебность уже не выказывали, но смотрели напряжённо. Миша усмехнулся, пожал плечами и пошёл следом.

Те двое охотников, что шли с копьями позади, были примерно что по комплекции, что по одежде такие же, как Таука. А вот первый… Тот был заметно крупнее. На целую голову, наверное, выше Миши, гораздо шире в плечах. Вся его фигура говорила о силе и мощи… Хотя одет, в принципе, так же как и остальные: та же кожаная рубашка-куртка с разрезами по бокам, короткие штаны и высокие сапогомокасины. Та же копна выцветших на солнце волос, собранных в пучок на затылке и подвязанных ремешком. Одежда вся добротная, не старая. Вокруг живота надет пояс. Широкий пояс из толстой кожи с костяным крюком в качестве застёжки. За него заткнут кинжал с торчащей в сторону костяной ручкой, а на петле подвешен позеленевший от времени медный топор…

Селение расположилось на плоской вершине холма, обнесено небольшим валом, поверх которого стоял невысокий плетень. Трава вокруг него, как на последних двух третях склона, была ровнехонько, как под машинку, срезана. Мишка было удивился, но вскоре услышал блеяние, а потом, свернув ко входу, увидел кучкующуюся отару овец… Вход представлял собой тот же плетень, только отодвинутый на день в сторону, а сразу за ним начинались округлые глинобитные дома, стоявшие по кругу к ровно утоптанной площадке, диаметром в добрый десяток метров, посреди которой был сложен из камней большой очаг.

Миша с любопытством оглядывался по сторонам. Везде по своим делам суетились женщины, бегали любопытно таращившиеся на него дети. Селение, судя по количеству жилищ, было не очень большое. Пятнадцать, от силы двадцать таких домов вместит в себя не больше чем по одной семье…

– Мисшаа…

Таука уже стоял на другом конце площадки и жестом подзывал Мишу к себе. Мишка прошёл вперед и, откинув циновку, они вместе прошли в тёмный проём входа в вытянутый дом, примостившийся по самому краю площадки.

После яркого солнца глаза различили только мерцающий в очаге огонёк, и только потом, зажмурившись и проморгавшись, Мишка увидел сухонького, но крепкого, абсолютно седого старика, сидящего напротив. Старик показал жестом садиться. Охотник опустился на пол, подогнув ногу и скрестив её со второй перед собой. Миша посмотрел вниз: на полу ничего, только утоптанная глина, накрытая циновкой. Усмехнулся про себя: диван, что ли, собирался увидеть? И, следуя примеру Тауки, опустился на землю, скрестив ноги перед собой.

* * *

Старый Коит сидел напротив и слушал рассказ Тауки. Медленно кивал головой в знак согласия, когда тот рассказывал, что нашёл стадо, дождался, когда то перейдет реку и пойдет дальше, внимательно слушал, когда Таука говорил про стойбище Волков, качал головой, когда слушал, как бежал он от погони… И тут Таука сбился и тихо продолжил:

– Волки догнали меня… У дальних холмов, где никто не живёт, я упал в ручей… – Охотник глубоко вздохнул и продолжил: – Дух ручья выпил до остатка мои силы, и выбравшись, я не смог подняться. Он, Мисшаа… Я не смог узнать, какого он рода… Он убил Волков и спас меня.

Таука немного помолчал.

– Старый Коит… я не мог послушать шёпот подлого Поса[7] и оставить его там. Не хищники, так говы растоптали бы его… Он умело и бесстрашно дрался с Волками, я видел, но жить в степи он умеет еще хуже, чем ребенок, которому полутора рук зим. Он не умеет правильно охотиться, ходить по степи, даже не знает нашего языка…

Таука опустил голову и потупил взгляд.

Старый Койт долго смотрел на чужака со странным именем Мисшаа. Потом повернулся к Тауке и сказал:

– Я не вижу, что он общался со злыми духами, Таука. Ты правильно поступил, что не стал слушать шепот Поса… – Старик кашлянул, немного помолчал. – Он не принадлежит ни к одному из племён, известных мне. У него нет ни знаков на лице, ни на коже… Одет он в прогнившие шкуры, как дикарь с гор, но на дикаря не похож.

Старый Койт протянул руку:

– Дай мне свою руку, Мисшаа.

Чужак послушался.

Старик провёл пальцами по затянувшемуся шраму, перевернул руку, отпустил. Потом долго смотрел чужаку в глаза.

– Он не охотник и не воин, как те, что приходят с заката, его рука не груба от мозолей и не покрыта шрамами. Не знаю, что стало с его племенем, но если он жил в степи один… Жил там, где не умеет жить… – Койт надолго задумался, смотря куда-то за чужака. Потом он повернулся к Тауке: – Ты уже видел Тую?

Таука растерялся, про то, что сестра пришла в селение, сказал ему Унга, но сам он её еще не видел.

– Нет, Койт, не видел.

Старик кивнул чему-то.

– Рена, что из рода Степной собаки, два дня назад вернул её. Сказал, что за две полных зимы она никого ему не родила, и он не хочет ждать ещё третью…

Таука сжал кулаки. Рена! Не он ли упрашивал два года назад отдать ему сестру в жены! А сейчас вернул, не сумев зачать ребенка! А ведь прежнюю жену Рена вернул роду Барсука тоже по этой причине. Так, может, дело не в Туе, а в нём самом?

– Успокойся. Таука, – сухая рука легла охотнику на плечо. – Не иначе сам Отец Солнце подсказал тебе взять чужака… Иначе зачем присылать ему жену?

Таука недоуменно смотрел на старика. Тую? Мисше в жены?!!

– Ты же привёл его сюда, чтобы предложить мне принять его в наш род, Таука?

– Да, но, Койта…

Старик жестом прервал охотника и жёстко произнес:

– Он спас тебя и за это войдет в наш род твоим братом, через твою сестру… Здесь я вижу волю Отца Солнце.

Таука растерянно посмотрел сначала на старого Койта, который сейчас несомненно говорил то, что ему велел Отец Солнце (он сам об этом сказал), на Мисшаа, сидящего рядом с задумчивым взглядом.

Не думал он, что через сестру, ушедшую в другой род, но внезапно вернувшуюся, у него может появиться брат в своем племени… От неожиданно резкого голоса он вздрогнул.

– Отведи его в теплый дом, Таука. Ему надо смыть с себя грязь…

* * *

Весь разговор Мишка сидел как на иголках. Вначале говорил Таука, потом старик. Потом снова Таука, и так довольно долго. Откровенно напрягала непонятность разговора, хотя некоторые знакомые слова проскакивали, но вот смысла их в этот момент он не понял. Затем дед попросил его руку, сделал это жестом, Мишка понял. Зачем-то поводил пальцами по шраму, перевернул, осмотрел и отпустил.

Потом, через некоторое время, Таука аж вскрикнул. Не от страха или горечи, а скорее – от удивления и ошарашенно посмотрел на Мишку. Тому стало не по себе.

Чего там дед наболтал? Судя по взгляду охотника, ничего плохого его не ждало, скорее – необычное…

Так ничего и не поняв, Миша сидел и думал. Если выгонят – пойду вдоль реки. Она наверняка рано или поздно, но в море впадает, а там… Там видно будет. Ни сил, ни настроения строить планы просто не было. Так, понурив голову, Мишка и сидел. Одно радовало: раз не убили сразу, то, скорее всего, и вовсе не убьют.

Когда Таука поднялся и позвал его за собой, Миша безропотно встал и пошёл следом. Выйдя из дома, они пересекли площадку, не обращая внимания на собравшихся вокруг людей, и, пройдя насквозь почти всё селение, остановились у небольшой хижины с плотно занавешенным шкурой проходом. Мишка потрогал стену и сразу отдёрнул руку – стена была горячей. Таука откинул шкуру и заглянул внутрь. По центру хижины стояла примитивная каменная печь, возле неё, в большой глиняном горшке размером с ведро, вода. С другого края – ещё горшок и несколько небольших глиняных сосудов вдоль стены…

– Чёрт тебя дери, Таука, – пробормотал Мишка. – Ты что, меня в баню привёл?

Охотник тем временем жестом показывал, что нужно раздеваться и лезть внутрь. Мишка застыл в нерешительности: а вдруг они его вот так вот уморить пытаются: живьём запечь, к примеру? Или ещё как… Потом снова посмотрел на пышущее жаром нутро бани…

– Да ну его нафиг! Хотели бы убить, давно бы закололи, – произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь, скинул надоевшие уже шкуры и голышом, прихватив с собой только лишь медный кинжал, полез внутрь. Кинжал был самым острым из всех предметов, что он имел, которым был смысл попытаться побриться. А то заросшая куцая бородка Мишу порядком достала, а в бане сбрить распаренный волос есть хороший шанс даже тупым ножом. Правда, кремневым Мишка бриться всё равно бы не рискнул…

* * *

Таука видел, как Мисшаа берёт с собой медный кинжал, и улыбнулся втихую. Оно и понятно, вещь редкая и оттого ценная. Но не знает чужак… Да и не чужак Мисшаа теперь вовсе, что в роду никто чужого без спроса не возьмёт. Род он тем и силен, что в нём каждый друг за друга. Ну да поймет ещё…

Охотник поднялся, ему ещё предстояло обежать селение, встретиться с сестрой и отправить её в теплый дом – омыть нового мужа. Так решил Отец Солнце, значит, так тому и быть.

* * *

Миша сидел, блаженно вытянув ноги, и с огромным удовольствие потел. Плошка тёплой воды, вылитая на хорошо протопленный, сложенный из больших камней очаг в центре, окутала паром всё небольшое помещение, и по телу потекли первые грязные капли… Блаженство!!! Мишка остервенело почесал засаленные волосы, чертыхнулся, стянул скрепляющий их сзади ремешок. Как же он за это время зарос грязью!

Мокрой пятернёй Миша провёл по груди, по животу потекла грязная струйка. Пошарил рукой возле стены, нащупал стоявшие у неё горшки. Поднёс первый попавшийся к носу, приподнял кожаную крышечку… Шибануло запахом прокисшей мочи. Чертыхаясь, поставил его на место. Потянулся было ко второму, но нащупав пучок сухой травы, оставил все исследования на потом. Вымочил его в плошке с теплой водой и принялся тереть распаренное тело. Сколько это продолжалось, сказать трудно. Мишка оттирал себя, потом поддавал пару, потел, потом снова оттирал и снова потел… Наконец, когда с телом было покончено, он взялся за волосы. Тут было сложно, потому как чем их здесь моют, Миша совершенно не представлял. А пользоваться тем, что так сильно пахнет мочой, он просто не рискнул. Тем не менее, волосы намочил и, поняв, что промыть эти запутавшиеся патлы не получится, левой рукой захватил их в кулак, а правой несколькими движениями медного лезвия просто обрезал. Так стало намного легче. И расчесав укороченную шевелюру пятернёй, Миша довольно спокойно промыл её в теплой воде. После этого на плоском камешке, лежавшем здесь же с непонятным назначением, обрезал распаренные ногти на руках, ногах… Потом этим же камешком лезвие и подправил. Боже, так хорошо он себя не ощущал очень давно, уже только ради этого надо было встретить людей…

Теперь дело дошло и до бритья. Намочив ещё раз бородку, начал деловито скоблить против шерсти. Без зеркала, в освещаемом только небольшим продухом сверху помещении это было несколько экстремально, но… За этим занятием его и застала приоткрывшая полог и ловко юркнувшая внутрь голая девица.

Мишка от неожиданность вздрогнул, матюгнулся про себя, и, убрав от лица кинжал, другой рукой прикрыл зашевелившееся достоинство.

Девица как ни в чём не бывало устроилась с противоположной стороны очага, поставила на выступ в стене глиняную жировую лампу с крохотным огоньком из носика и, взяв чистый пучок травы, принялась омываться тёплой водой. Миша сидел в нерешительности. Может, для аборигенов мыться в бане с незнакомыми особами противоположного пола и привычно, но вот он сам довольно сильно робел. Кроме того, у него довольно давно, а конкретнее – с самого попадания в этот мир женщины не было, и разгоряченное баней молодое тело прореагировало соответствующим образом. Что делать с собой Мишка, не знал. Поэтому пихнул кинжал за спину, прикрыл свое достоинство обеими руками и, до скрипа стиснув зубы и прикрыв глаза, отвернулся в сторону. Надо признать, испытание ему дали тяжёлое. Какой-никакой, но такой проверки он не предполагал. Мысль, конечно, шальная, но кто их, местных разберёт.

Девица тем временем закончила омывать тело, промокнула волосы все тем же пучком и взяла в руки горшок с дурно воняющим мочой содержимым. Любопытство все же взяло верх, и Мишка, учуяв запах, посмотрел в её сторону. Девушка тем временем, даже не поморщившись, сунула в горшок руку, вынула её и принялась смазывать содержимым длинные волосы. Запах разнёсся довольно специфический, но в целом оказался не таким уж и противным. И довольно быстро пропал, когда она омыла волосы водой и принялась натирать жидкостью из другого горшка, до которого Мишка не добрался. Теперь в бане приятно пахло то ли ромашкой, то ли ещё чем.

Миша опустил голову, ну что же, все понятно, теперь надо закончить бритьё, чуть подушиться этим травяным отваром и выходить. Хватит испытывать свои нервы…

Додумать он не успел, потому как ощутил на своей коже лёгкие прикосновения травяным мочалом. Девушка споро обтёрла его. Её руки спускались всё ниже и ниже… Он даже не заметил, как она уже сидела на нём, обвивая голову руками и прижимаясь упругой грудью к его лицу.

– Да ладно… – просипел он, прежде чем понял, что уже обхватил руками её обнажённое тело.

Глава 10

Мишка сладостно потянулся, провёл рукой по расчёсанным, захваченным сзади ремешком волосам, коснулся одинокой, свисающей с виска косички и, поправив шкуру на выходе из хижины, пошёл по узким кривым тропинкам между домами посёлка к большому дому старого Койта. Вокруг суетились люди, возились женщины, сновали во все стороны дети. Мужчины, с серьёзным видом стоящие в ничегонеделанье, коротко кивали в знак приветствия родича. Миша кивал в ответ, так же важно, как равный член племени…

Вот уже почти месяц он живёт с родом Пегой лисицы, более того – сам стал одним из его членов. За это время стало заметно холоднее, температура, конечно, за ноль ещё не переваливает даже ночью. Но и днём редко когда превышает, если придерживаться субъективных ощущений, пяти-семи градусов. Первая часть зимы, как понял Мишка.

Пегая лисица… Чтобы только понять, что именно такое значение имеет слово Саот, как и животное, и как самоназвание рода, потребовалось дней десять. И только после демонстрации меха и его названия, стало, наконец, более или менее понятно, что есть что. Во всём остальном Мишка конкретно плавал. Понимание устной речи за такое непродолжительное время в полной мере к нему так и не пришло. Конечно, простые фразы типа: «дай», «на», «пойдем туда», «есть», «спать» и незаменимое «штука», он уже давно освоил и успешно ими пользовался. В особенности в общении с Туей, при этом активно прибегая к жестикуляции. Но вот чего-то более абстрактного Мишин лексикон на местном языке пока что позволить не мог.

Туя… А Туя теперь его жена. Так вот, сам не ожидая того, Миша обзавелся не только второй половинкой, но и кучей родственничков в придачу. Смутные подозрения на этот счёт его посетили сразу, как только он выбрался тогда из «тёплого дома», то есть бани. Когда его встретило с радостными улыбками на лицах все мужское население посёлка и дружными одобряющими похлопываниями по спине буквально довело до стоящей с краю хижины. Куда через некоторое время женщины привели и девушку, с которой он в этой самой бане и был. Только вот женщины вместо хлопков ограничились радостным гоготаньем и поглаживаниями.

После того как их завели в круглый дом, Мишке сунули в руку отменно сделанный каменный топор, а девушке – горшок с раскалёнными углями – раздуть очаг. Собственно, всё. Потом, конечно, принесли ещё и хорошо выделанные меха и шкуры, очищенную кожу, готовые куртки, штаны и макасино-ботфорты-чулки… Но это было мелочью по сравнению с тем, что Мишка осознал, что его таким образом оженили.

Девушка тем временем споро раздула очаг – между камней замелькали жадные языки пламени, и сноровисто принялась его одевать: Миша всё это время был только в набедренной повязке, которую она же ему и сунула в руки перед выходом.

На огне стоял грубый керамический горшок, в нём начинала булькать закипавшая вода. Девица засуетилась, сыпанула в неё из одного кожаного мешка каких-то горошин, из другого – пару обильных горстей вяленого мяса. Потом подкинула ещё каких-то травок… Но в целом они так и сидели по разные стороны очага. С той лишь разницей, что она суетилась и что-то делала, а Миша с интересом на это всё смотрел. Наконец он решил, что с женой неплохо бы и познакомиться, положил руку себе на грудь и негромко произнес:

– Миша…

Девушка оторвалась от своих дел, с любопытством взглянула на него и, положив руку к себе на грудь, так же тихо сказала:

– Туя.

Потом она что-то заговорила. Что – Миша так и не понял, но на всякий случай еле заметно кивал. А потом он чётко услышал: «Таука сая», а затем она указала на него «Мисаш, Таука сая». Сая, как он потом понял, значит и брата и сестру. То есть теперь Миша был ещё и братом Тауки через неё. То есть роднёй ещё более близкой, чем остальным.

Вообще, если так посмотреть, то род был не такой уж и большой. Мишка насчитал всего девять взрослых мужчин, не считая себя, старого Койта и хромого Хуга. То есть всего мужчин в роду получалось двенадцать. Женщин было семнадцать. Из них две – совсем ещё девочки, а три – откровенные старухи. То есть то, что Мишке нашлась вполне подходящая по возрасту жена, можно было считать настоящей удачей. Или знаком богов, но это кому как ближе.

Домов в посёлке было ровно двадцать, большинство из них представляли собой полукруглые глиняные строения – четыре метра в диаметре и около трёх в самой высокой части в высоту. На самой макушке у каждого из них была классическая круглая полуметровая дырка под дымоход для стоящего по центру очага, обложенного крупными камнями. При нужде крышка закрывалась куском шкуры. Окон не было, как и продухов. Исключение в этом моменте представлял тёплый дом, ну или баня, как Мишке было привычнее. Там не было самого дымохода, зато продухов – сиречь крохотных оконцев – было аж три, при топке их затыкали пучками травы, а дым вываливал через откинутый полог входа. Входы, кстати, у всех домов одинаковые: низкий, высотой в метр с копейками проём, завешанный пологом из шкуры – дверей нет ни одной. Зимой в баню новые родичи ходили регулярно, поэтому, как правило, протапливалась она через день с утра и поддерживалась в таком состоянии до самого вечера. Летом же её использовали для сушки мяса, рыбы, грибов и всего остального, что положено сушить на зиму.

Ещё было четыре больших дома. Они собой представляли по конструкции всё то же самое, просто вытянутое в колбаску, если смотреть на них сверху. В одном из них жил Койта, а остальные были своего рода амбарами. В них хранились как бобы с горохом, которые тут выращивают вместо пшеницы, так и вяленые мясо и рыба. Бобовые при этом помещены в здоровенные, в обхват взрослого мужчины, глиняные горшки, закрыты плотными крышками и поставлены друг на друга в два ряда. Всё остальное подвешивается под потолком. Зимой эти хранилища время от времени протапливают по-чёрному от плесени и грызунов. Вот как-то так…

Еще есть небольшой загон для овец. Зимой они жмутся друг к другу и так греются, потому как ни о каких стенах и уж тем более печке и речи не идёт, из всего блага есть большой навес от ветра и дождя. Вообще к овцам тут отношение особое, они как будто бы есть, и в то же время как будто бы и нет. За ними никто специально не следит, кроме детей, которые иногда за ними приглядывают, когда те пасутся на склонах холма, и на ночь, буквально пинками, загоняют в селение. Относятся, короче, как к чему-то не совсем ценному… Оно, в принципе, и правильно: живёт-то род охотой, а их держат в качестве живого запаса, в необходимость которого и сами не совсем верят…

Миша подошёл к центральной площадке посёлка и опустился на брёвнышко перед костром. Рядом уже сидел Таука, приветственно кивнул, Мишка кивнул в ответ. Напротив примостились Унга и сам Койта. Унга кивком поздоровался, рядом с ним сидел Ур, искренне улыбнулся и тоже кивнул в знак приветствия. Ур – здоровяк, младший брат Унги, но брата в размерах превзошедший. Людей таких габаритов Миша в своей что прежней, что тем более нынешней жизни вживую не встречал. Ур был высок – наверное, больше чем два метра, широк в плечах и наверняка неимоверно силён. Но при всём при этом обладал на редкость добрым и покладистым характером, при этом – совершенно меланхоличным. Ур со всеми был приветлив, никогда не отказывал в помощи, любил возиться с детьми, при этом был хорошим охотником и, судя по тому, что удалось понять, мог выйти в одиночку против гова. Здоровяк был немногословен и крайне редко проявлял инициативу, но так получалось, что поручений от старого Койта на его голову выпадало куда больше, чем остальным.

Старый Койт тем временем встал и начал толкать речь.

Суть речи Мише была понятна, об этом ему вчера растолковывали вначале Таука, а потом полночи – Туя. И сводилась она к тому, что всем охотникам пора собираться на Большую охоту, а ему, поскольку он, несомненно, великий воин, следует остаться в селении для охраны. С Мишкиным знанием языка им всем пришлось попотеть, прежде чем эта нехитрая мысль была с горем пополам переведена. Тогда Миша просто пожал плечами, показывая, мол, надо так надо. Чем вызвал нескрываемое облегчение в глазах Тауки и удивление Туи.

Конечно, Мишка прекрасно понимал, что в его охотничьих «талантах» здесь никто, в том числе и его жена, не сомневается. Но вот обидеть нового родича, не взяв его на Большую охоту, совсем не хотят. Поэтому и оставляют его на охране деревни, благо повод законный вполне имеется – где-то в радиусе десяти дней хода стойбище племени Степного волка. Над таким наивом Мишка просто посмеялся про себя и согласился.

Если посмотреть правде в глаза, да нафига она ему, эта Большая охота? Что он на ней забыл, если все трофеи все равно разделят поровну между всеми членами рода? А голову по незнанке на ней наверняка сложить можно очень запросто, просто по глупости, потому как он элементарно не знает вещей, о которых здесь знают все. А раз «все знают», то и говорить, а уж специально рассказывать о них тоже не будут. Чего говорить-то, если об том все с детства и так знают, а кто не знал, так того и нет давно. И если уж судьба предоставляет возможность от этого дела улизнуть, под самым что ни на есть благовидным предлогом, то почему бы и нет? Тем более занятие на время отсутствия охотников рода он себе придумал, причём результат этого самого занятия интересовал его сейчас гораздо больше, чем эта самая Большая охота.

К тому же он точно знал, что продовольствия саоты запасли на зиму с избытком, и данное мероприятие в этот раз всего лишь дань традиции и способ не дать занять своё место другим. Но вот ритуал надо всё-таки соблюсти. Иначе многое может пойти не так. Бобы, например, не уродятся, дожди польют без конца и дичь в степи резко переведётся… Ну-ну, коли так, то без Большой охоты, конечно, никуда!

По поводу Волков Мишка вообще не волновался. Ладно бы сушь стояла летняя, но сейчас… Зимняя степь размокла, почва, насытившись влагой, стала мягкой. А сейчас по ней прошли ещё и бесчисленные стада, выедая траву и превращая расплывшийся под копытами чернозём в натуральное болото. Глубина его, по идее, особо большой быть не должна, так что при сильном желании пройти можно. Но нужно ли? Идти по колено в размочаленной грязи, каждый раз с чавком вытаскивая ноги, таская на них килограммы налипшего грунта, – удовольствие, мягко говоря, сомнительное. Тем более для охотника типа Тауки, которые по болотам ходить не обучены, а передвигаются всё время бегом да по сухой земле.

Стада до холмов, что вдоль реки и на одном из которых посёлок и расположился, не дошли. Как никогда, собственно, и не доходили, километрах в пяти свернули в сторону и растянулись вдоль берега, чтобы перейти реку по широкому броду ниже по течению. Куда охотники на Большую охоту и собрались…

Собрались, кстати, по реке на лодках-долблёнках впечатляющих размеров, сделанных из больших расколотых пополам деревьев с выжженно-выдолбленной сердцевиной. В ширину каждая была сантиметров под восемьдесят, самая большая – где-то метр. В длину метров пять-шесть. И быть бы им неподъёмными, если бы не довольно тонкие стенки. Работа, судя по всему, не местных, по крайней мере – не этого поколения точно. Такие деревья в степи не растут, и это без вариантов. Тащить ствол таких размеров неизвестно откуда, чтобы выдолбить лодку… Мишка бы посмеялся над таким деятелем. А тутошние ребята отнюдь не дураки, и житейской мудрости им не занимать. Лодки точно делались не здесь. Возможно, их выменяли когда-то или ещё как заполучили, тем более что их древесина давно уже почернела от старости…

Койта некоторое время ещё говорил, потом громко хлопнул в ладоши и, взяв у Унги медный топор, протянул его Мише. Всё, ритуальная часть соблюдена. Теперь, на время отсутствия охотников, Мишка в посёлке его главный защитник. Он усмехнулся. Какая-то ирония сплошная, как будто бы он и так не бросился на его защиту в случае чего. Каким бы цивилизованным он ни был до этого даже там, на Земле, но дом и семья для него всегда оставались святыми. Миша был так воспитан и другого не понимал, не принимал и принимать не собирался. А здесь, в этом мире, его семьей стал этот род. Недавно, конечно, и, может быть, даже в какой-то степени случайно, но это в принципе ничего не меняло. Свою семью надо защищать в любом случае, и точка.

Повесив топор в петельку на поясе, Мишка коротко поклонился, давая тем самым знак согласия с оказанным ему доверием, и, легко поднявшись, пошёл обратно к себе. Охотники уйдут завтра, а сегодня весь вечер они будут пить ягодную брагу, плясать вокруг костра ритуальные танцы, и в этом Мишкино присутствие, как члена рода и полноценного взрослого мужчины-охотника – обязательно. А то, что он ввиду почётной должности защитника посёлка от Большой охоты «освобождён» – дело десятое. Раз мужчина – значит, воин и охотник, иначе никак. Порознь пока не бывает. Поэтому задуманное надо успеть сделать, пока светло, а зимний день не так уж и долог.

Миша вышел из селения, обошёл по холму на его наветренную сторону и спустился к крутому берегу реки. Здесь он остановился перед вычищенной им за последние три дня на осыпи площадкой с двумя грудами на ней, одна – камней, другая – глины. Вздохнул и принялся за работу.

Еще в первые дни жизни с саотами, это так род они между собой называют, он обратил внимание, что светлые от природы волосы их женщин на кончиках подкрашены. При дальнейших наблюдениях и активном общении, прежде всего с Туей, оказалось, что красятся также брови и ресницы. Считается это красивым и придает женщинам новизну в глазах мужей. Красятся также кожи, рукоятки орудий труда, стены домов и все остальное, что для этого подходит. Это, конечно, замечательно и придает жизни определенный колорит, например, как выкрашенная в коричнево-красный цвет рукоять Мишкиного топора. Но дело даже не в этом…

Самое главное – это краски. Краски – это было своего рода ноу-хау рода Пегой лисицы. Их, наряду с другими товарами, возили на обмен в начале зимы и начале лета на Большой, опять же, торг. Где выменивали необходимые для саотов вещи у других родов, например, медные ножи и топоры (если повезёт), те же большие горшки, северные меха, чёрный камень (обсидиан), другие камни и прочее необходимое для жизни, что по какой-то причине не получается сделать своими силами. Так вот, краски довольно хорошо распространены в роде и ими активно пользуются в повседневной жизни. Рукоятку там орудия покрасить, типа как у Мишкиного топора, придать новый цвет куску шкуры, кожи или даже меха. Опять же волосы с бровями подкрасить…

Большинство красителей, как показала ему Туя, делаются из различных травок и ягод типа черники, часть из речных ракушек, но для некоторых используются также и минералы. Вот одна из минеральных красок, которой Туя любила подкрашивать в красноватый цвет кончики волос, Мишку крайне и заинтересовала. А когда жена показала ему, как её делает, то интерес перешёл в стойкую уверенность. Охра! Вот что это была за краска. А что такое охра, как не прокаленная смесь ржавчины с глиной? А если есть ржавчина, то можно сделать и железо и покончить, наконец, с этим проклятием каменного инструмента!

Разумеется, местные о нём понятия не имеют, не говоря уже о том, как его получить. Но Мишка-то имеет, пусть и в общих чертах, но сам принцип-то знает довольно чётко. Он же, по сути, прост и каких-то особенных знаний и подготовки не требует. И если уж средневековый неграмотный скандинавский крестьянин, который об образовании даже возможно и не слышал, без проблем мог выплавить для себя несколько килограммов железа при необходимости, то почему это не должно получиться у него? Технологию в общих чертах он знает. Из курса институтской химии четко помнит, «что железо восстанавливается угарным газом». Хотя этот постулат, как ни странно, намертво вбил ему и всему классу обэжешник ещё в школе. Но на курсе химии он ему пригодился. Самая большая проблема могла быть именно в руде…

А она, оказывается, вот, буквально перед глазами. Когда Миша увидел место, где женщины всего племени берут грунт для изготовления охры – большой обрыв на берегу реки, в котором ярко проступали красные прожилки, он схватился за голову и совершенно по-новому воспринял давешние слова препода о распространении железа в природе. Какой же он дурак! Сколько раз он видел такое, что здесь, что у себя на Земле! И никогда не задумывался о том, что рядом, возможно, залегает настоящее месторождение железной руды! Пусть и маленькое, но месторождение.

Не веря своему счастью, послюнявил палец, мазнул по красноватому срезу и засунул его в рот. Среди непонятных привкусов четко проступил слабый, но очень хорошо знакомый каждому ещё с детства вкус крови. Да, железо!

Разумеется, не попробовать выплавить металл Миша не мог. В этот же день он набрал полный короб красной породы и, ворча под его тяжестью, припёрся в посёлок. Туя на него посмотрела удивленно – мужчины рода красками обычно не заморачиваются, но ничего не сказала. Может быть, понимала, что с Мишкиным знанием языка это всё равно ничего не даст, а может, сказалось воспитание в обществе каменного века, где о гуманизме и, чур-чур, об эмансипации и слыхом не слыхивали! Но за это Миша ей был в глубине души благодарен. Руду он, впрочем, так и оставил, поставив к стенке в доме, чтобы подсохла.

Проблемы возникли с углём. Во-первых, обилия деревьев вокруг отнюдь не наблюдалось, ибо степь да степь кругом. Кустарник, что в изобилии растёт по берегам реки, не подходит, это для Миши было понятно и так – совсем не та плотность у его побегов, да ещё и мякоть внутри. То есть из чего-то более или менее подходящего оставался один только плавник. А он был не всегда.

Местная пацанва различные коряги и брёвнышки регулярно отлавливала, вытаскивала длинными с закорючкой на конце палками на берег и потом относила в селение под навес на просушку. Летом этого вполне хватало, зимой вроде тоже. По крайней мере, беспокойства саотов по этому поводу Миша не видел. Но вот излишков не было. Всё, что собиралось и просушивалось, было под бдительным контролем хромого Хуга, который периодически брал дрова для обжига горшков. И другим брать их просто так он не позволял. Только малость – для протопки дома.

Ещё дровами мог распоряжаться старый Койт. Но тот – старейшина, шаман и вождь в одном лице: ему по статусу положено. А вот Мишке вроде как никто и ничего не запрещал, однако когда он попытался набрать охапку дров, неожиданно появился хромой Хуг и начал непонятные, но явно вопросительные фразы выдавать. Мол, не стоит хорошие дрова на костёр переводить, их надо на холода да на горшки оставить… Взамен же предлагал пойти и нарубить побольше веток кустарника. Они, мол, подымят-подымят и разгорятся, на простой костерок сгодятся. Пришлось изгаляться, но, держа охапку на весу, жестами и короткими фразами звать его с собой.

Полученную таким образом древесину Миша с горем пополам частью порубил, частью перепилил кинжалом и сложил в выкопанную им загодя яму на склоне холма в десяти метрах от посёлка. Подложил к ней сухой травы, чуть повозился, высекая кремнями искру. И вот уже пламя поднялось над весело разгоравшимся костром, а рядом стоял хромой Хуг и с любопытством наблюдал. Дождавшись, пока разгорится, Миша стал укладывать прямо на костер куски срезанного дерна, а потом ещё и присыпал его землей из стоявшей рядом кучи. Выражение лица Хуга надо было видеть! Он явно не понимал, что происходит, но не решался спросить вот так в лоб, тем более зная Мишкины временные проблемы с общением. При всём при этом любопытство его прямо распирало.

Миша это понял и попытался объяснить, вертя перед собой небольшой уголёк, вытащенный из костра. Он долго пытался объяснить старику, что если разгоревшийся костёр присыпать землей и выждать пару дней, то получится вот такой вот древесный уголь. И что он, уголь то есть, вещь в хозяйстве крайне полезная и важная. Про то, что вещь полезная, Хуг понял, не понял только, с чего это обычный уголь стал так необходим? Пришлось пообещать, что если он даст ещё одну охапку дров, чтобы так же спалить их во-он в той соседней ямке, то через пару дней Миша покажет ему, для чего такой уголь понадобился.

Старик согласился и даже сам принес дрова, забавно ковыляя на сделанном из ветки костыле. Правой ноги-то у него не было. Откусил её давным-давно ему кто-то по самую коленку. Второй костёр также запалили и также засыпали. Ещё немного постояли, помолчали. И разошлись по своим делам. Нет, поговорить – они бы каждый с удовольствием, но как говорить-то, когда меж ними встал во весь свой рост самый натуральный языковой барьер? А говорить о высоком и об абстрактном, равно как и о тонком технологическом процессе, языком жестов довольно проблематично и уныло.

С того времени прошло два дня, и уголь, как Миша понял, раскопав одну из ям, у него теперь был. Осталось только соорудить меха и горн. Небольшой мех из грубой шкуры он попросил сшить Тую, буквально на пальцах объяснив, чего хочет. Та только кивнула, снова ничего не сказала, но было видно, что не очень довольна очередными мужьими закидонами. Ладно бы хоть толком объяснить мог зачем, но тот лишь показывает, что угли надо раздувать, а зачем для этого делать мех, если на них можно просто дуть, сказать не может. В общем, сегодня Мише предстояло собрать этот горн, обмазать глиной и оставить сохнуть до завтра, а уж завтра… Но это завтра, а сегодня надо работать.

С каменной кладкой сложностей, как ни странно, не возникло. Камни Миша подбирал аккуратно и подходящие по размеру, стыки обильно промазывал глиной, и так, провозившись до вечера, соорудил почти полутораметровый конус без верхушки шириной сантиметров в семьдесят, а снизу имеющий небольшое, размером со средний арбуз, поддувало. Хотел было выложить от поддувала две стенки в разные стороны, чтобы ветер улавливать, но потом плюнул, посмотрел на закат и пошёл домой. Нужно было проверить, как жена справилась с мехом, поплясать с мужиками, да и вообще поспать. Хорошо хоть закидоны его ещё терпят, списывая странности на обычаи его неведомого племени. С другой стороны, сейчас такой период, что все в роду ничего толком не делают. Еда запасена на всю зиму, охотники собираются на Большую охоту – штуку сакральную, но отнюдь не необходимую. Все работы, что нужно было сделать, уже давно переделаны в ожидании зимы. Поэтому, по сути, сейчас весь род ничем таким важным для выживания не занят, даже краски и те давно готовы и для себя, и для торга. Так что делают каждый что-то для себя, самовыражаясь по-своему.

Вечером при свете костра он плясал со всеми ритуальные танцы, пил брагу, подвывал протяжным, на одной ноте песням. Койт что-то всё это время говорил речитативом, иногда как и все подвывал песню, а в конце, набравшись браги, громко сказал что-то напутственное, аля благословление, и ушёл к себе в дом спать. Мишка тоже поднялся и пошёл к себе.

Его провожали сочувствующими взглядами: оно и понятно – такой сильный и свирепый воин, а охоты не знает почти. Не иначе шаман его племени обряд посвящения неправильно провёл, иначе никак не объяснить отсутствие у Мисшии охотничьей удачи. Но это не беда, летом старый Койт возьмёт его с собой на обряд посвящения охотников соседнего рода и там, вместе с молодыми, проведёт его и над Мисшей тоже и вернёт ему удачу. Не в первый раз Койту исправлять за чужими шаманами-неумехами…

Наутро Миша, проснувшись, выбрался из хижины и пошёл к центральной площадке провожать охотников. Одно из преимуществ, как и недостаток маленького поселения, это то, что в нём при всём желании не проспишь. Как кто-то проснулся, начинается возня и суета. Она распространяется по посёлку со скоростью степного пожара при хорошем ветре, так как спит тут народ чутко и при всякой возне предпочитает лишний раз проснуться: жизнь способствует.

Мужчины рода важно попрощались и ушли с видом полной и неподдельной гордости вниз по склону холма к берегу реки. Там они дружно вытащили из выдолбленной в обрывистом берегу пещеры длинные лодки-долблёнки и, напоследок помахав руками и уложив копья на днища, взялись за вёсла. Весь род застыл у проёма в чахлом заборе на низкой насыпи, что опоясывал всё селение по кругу. Стоят все – от мала до велика, и среди них он, Мишка, стоит почти по самому центру – как главный сейчас воин рода рядом с Койтом и смотрит вдаль. Сзади и чуть-чуть на отдалении стоит хромой Хуг, и уже за ним – бабы и детвора. Иерархия, блин… Мишка оглянулся. Сзади него стояли все, весь род-племя. Они смотрели на уходящих мужей, отцов, братьев и иногда на него. Причём во взглядах, брошенных на него, не было ни капли насмешки, скорее наоборот, надежда, что всё будет хорошо.

– Ну что же, – пробормотал Миша, смотря на небольшую толпу и на неказистый забор вокруг селения, – будем надеяться, что никто незваный к нам за это время не придёт.

Народ ещё немного постоял, посмотрел вдаль на уплывающие лодки и разошёлся по своим делам. Мишка спустился к горну, посмотрел, как тот просох. Ночью вроде дождя не было, поэтому вся конструкция должна была схватиться. Потрогал рукой стенки, немного толкнул – горн стоял прочно и не шевелился.

– Хорошо! – протянул Мишка и пошёл в селение за дровами.

В самом низу горна выложил небольшой «домик» из сухих палок, по бокам, для общей массы, напихал веток кустарника. Затем принялся таскать уголь и выкладывать его послойно с набранным грунтом. Слои делал не такие уж и толстые: угля где-то пять сантиметров, грунта – три. Где-то на метре набранная руда закончилась, а вот угля ещё осталось довольно много. Тогда Миша его собрал в короб и перенёс под навес.

После этого проковырял в сухой глине на горне дырочку, вставил туда костяной кончик меха – обломок полой кости, сужающийся к концу. Сходил к реке, набрал сырой глины и густо замазал верхнюю часть поддувала… Потом подумал и расковырял всё обратно. Если тут всё будет закрыто, то как он этот горн зажжёт? Хотя решение уже знал. Сходил до своей хижины, набрал в маленькую глиняную плошку ещё тлеющих углей из очага и, вернувшись к горну, высыпал их перед поддувалом, палочкой запихивая под сложенные дрова. Вроде бы с приготовлениями всё.

Мишка взялся за мех. С утра он его успел опробовать только пару раз, когда привязывал к нему палки и насаживал костяной носик. Поэтому ещё раз его внимательно осмотрел, качнул пару раз и потом, видя, что вроде как всё в порядке, вставил передний край в наконечник и дал первый качок.

Сначала ничего особенного не происходило: Мишка качал, угольки трещали, но ничего не загоралось. Затем как-то резко разгорелось, огонь прямо вспыхнул: видимо, схватились подсохшие ветки кустарника. Подождав, пока окончательно разгорится, Миша почти полностью заткнул поддувало сырой глиной, а сам принялся равномерно качать воздух. Через некоторое время из горна повалил густой чёрный дым, постепенно делающийся всё светлее и светлее.

Пришёл Хуг. Долго ходил вокруг да около, а потом что-то спросил, указывая на вырывающееся при очередном качке пламя из поддувала. Мишка, которому качать мех уже порядком надоело, смахнул капельку пота с носа – жарко же возле раскаленного горна! – изобразил жест, мол, не понял, и продолжил качать. Хуг ещё постоял немного, поцокал, а потом, поняв, что время для разговора с использованием жестов не самое подходящее, ушёл обратно. Затем пришла ребятня. Эти оставались до самого конца, сновали туда-сюда неподалеку, но на большое расстояние не уходили. С разговорами они к Мишке не лезли, потому как знали, что за такие дела лезущему под руку мальцу может и подзатыльников достаться, что Мишу устраивало.

Мишка вытащил из носика разболтавшийся мех, отложил его в сторону и сам сел на утоптанную глиняную площадку, смахнув со лба пот. Посмотрел на небо – день уже давно перевалил во вторую половину. Это сколько же он возился так? Часов, наверное, пять-шесть, не меньше. Посмотрел на горн. Его стенки раскалились, глина местами потрескалась и выпала, камень пусть и не светился, но пыхало от него жаром – дай бог! Но это все было уже не так важно. Всё, что было внутри горючего – прогорело. Теперь осталось дождаться, пока всё остынет, не спеша выломать снизу глиняную пробку и выковырять оттуда наружу оставшееся содержимое. А пока… Пока надо передохнуть и по возможности перекусить.

Погрозив для профилактики молодёжи кулаком, чтобы к горячему не совалась, Миша поднялся и поспешил к себе в хижину к жене и обеду, точнее – полднику и ужину.

Туя, увидев грязного, провонявшего потом и сажей мужа, молча повела Мишу мыться… А там, пока мытьё, пока всё остальное, только ел Миша уже в темноте, решив разбирать горн уже следующим днём. Жена сидела рядом и привычно что-то щебетала, Миша улыбался и изредка кивал, так они и сидели у своего домашнего очага, а потом там же и уснули, утомленные ласками и укрывшись одеялом из сшитых овечьих шкур.

Как только забрезжил рассвет, Мишка вскочил, полюбовался на спящую ещё Тую, на её раскинутые по мехам светлые волосы, красивое тонкое лицо с чуть приподнятыми скулами. Наскоро надел штаны, натянул Макасино-чулки, куртку и трофейный пояс надевать не стал. Вместо этого накинул меховую жилетку, какую все местные носят на работы, и, выйдя на улицу, припустил к площадке, где соорудил горн. За ночь с ним, разумеется, ничего не произошло, он как стоял на месте, так и стоял, даже не раскололся, как Мишка опасался. С площадкой тоже всё было в полном порядке, если не считать обилия следов детских ног. Мишка усмехнулся: будем надеяться, что никто не обжёгся из-за неуемного любопытства.

Взяв в руки палку, он подошёл к поддувалу и вытащил из него всю глину. Изнутри повеяло теплом и слабым запахом окалины. Налицо помимо воли наползла довольная улыбка. Миша принялся палкой выгребать всё наружу. Вытаскивал довольно долго: содержимого получилось неожиданно много, несмотря на то что большая часть прогорела. И вот уже на солнышке, разглаживая спёкшиеся куски шлака палкой, он, наконец, нашёл то, что искал. Спёкшиеся куски пористого железа, обильно перемешанные со шлаком и ещё чем-то, неправильной, какой-то сюрреалистичной формы… Крица, так его вроде раньше называли.

Ох, чувствовал Миша, выплавить из руды железо еще даже не половина, а, наверное, десятая часть дела. Ещё из этого, что получилось, надо умудриться что-то изготовить. И сейчас, если честно, глядя на вот такое вот непонятно что, у него программа действий в голове не складывалась.

Понятно, что нагреть эту штуку он может хоть сейчас, но что дальше делать? Чем её, раскаленную, достать из горна, чем ковать и где отбивать налипший шлак и придавать равномерную структуру? Вопрос повис в воздухе. И если ковать можно попробовать на каком-либо валуне, а вместо кувалды попробовать каменный молот, то что делать со щипцами?

Мишка глухо матюгнулся, недовольно посмотрел на шлак, собрал получившиеся крицы в корзинку, поставил сбоку, а сам отправился к реке в поисках булыжника для наковальни. И ещё одного, размерами поменьше – для молота. Во второй половине дня и то и другое было готово, осталось только попробовать ковать.

Для начала Миша принялся отстукивать шлак от крицы, просто ударяя её о камень рукой. Как ни странно, получилось. Шлак отлетал в сторону, выкрошивался, сама крица гнулась, кое-где даже блеснул металл. Но все это было не то. После пары часов такой заморочки Мишка взглянул в корзинку и понял, что такие методы не для его терпения и «всего и быстро» не получится, тем более без нагрева. А это что значит? Это значит, что первым относительно кузнечным изделием должны стать щипцы. Может, бронзовые или медные изделия такого характера где-то в этом мире и можно приобрести, но в ближайшие годы Мише это явно не светит. А сейчас стало совершенно очевидно, что без них не обойтись, поэтому… До вечера Миша ковал по-холодному крицу, матерился в голос, но ковал, аккуратно – пальцы-то не «казенные» и другие не отрастут! Наконец, что-то стало проявляться, и на втором каменном молоте вместо пористого не пойми чего стал проявляться довольно толстый железный прут. Закончил он уже ночью и злой и грязный попёрся спать.

Утром опять вскочил на рассвете и умчался к горну, на площадку импровизированной кузни. В этот раз он развёл в нём небольшой костерок, дождался, когда тот разгорится, и сыпанул в него углей. Потом расковырял ещё одну дырку для носика мехов и принялся раздувать. Железный недопрутик привязал к палке сырым кожаным ремешком и сунул другой конец в угли. Сам же опять принялся усердно работать мехами. Прутик раскалился докрасна, тогда Миша достал его из горна и принялся ковать. Нельзя сказать, что получалось у него сильно хорошо, но один полноценный прут, пусть и с частыми вкраплениями, непонятными затемнениями и вообще довольно сомнительного качества, но он выковал. Настало время браться за вторую крицу.

Всего железа в его пористом виде получилось килограммов пять, может семь. Плохо это или хорошо, Миша не знал. Знал, что вес того короба, что он притащил, был очень ощутимый и раз в десять больше… Ну-у, может, десять раз это и много, но никак не меньше сорока килограммов.

Вторую крицу он отбивал уже горячей. Разогрел конец первого прута в горне и просто приварил к ней, а затем грел уже её и проковывал на камне. Процесс пошёл гораздо быстрее, но и несмотря на это, стало понятно, что работа кузнеца далеко не сахар. И если такие проблемы возникают при элементарном получении из загрязненной «губки» относительно нормального материала, уже чем-то похожего на металл, то как же надо изгаляться при изготовлении чего-то более серьезного? К вечеру Мишка примитивные кривые и убогие, но щипцы на длинной рукояти сваял. И уже с их помощью принялся с остервенением проковывать новую крицу…

В эту ночь спать не ложился, работал при свете горна и костра, проковывая оставшиеся куски «губки», а затем вытягивая из одного из них, наименее загрязненного, ровную вытянутую пластинку. Работа его захлестнула, и он продолжал её и с утра, вытягивая очередной прутик в широкую лопатку, а ту, соответственно, проковывая до лезвия. Затем, осмотрев творение рук своих, положил лезвие на угли, а сам сбегал к речке с горшком за водой. Потом снова раздул мехами угли, дождался, пока пока железо начало как бы светиться изнутри, ловко подхватил его клещами и опустил в воду. Металл зашипел, над горшком пошёл пар. Вынув лезвие, Миша снова сунул его в горн и взялся за меха.

Про то, что железо само по себе штука довольно мягкая, он прекрасно знал, и единственный способ сделать его твердым, который ему приходил сейчас на ум, была закалка. Всё остальное, может быть, и можно реализовать подручными средствами, но только не сейчас… Лезвие получилось ровное, большое, длиной чуть больше ладони взрослого человека, шириною в три пальца и толщиною в среднем миллиметров пять, не меньше. Всё же работа ручная и, можно сказать, опытная. К заточке предполагалась только одна сторона, ее Мишка расплющил и закруглил на конце, другую просто выровнял по грани. Ручку вырезал из деревяшки медным кинжалом и, насадив две половинки, стянул их мокрым сыромятным ремешком, край которого подвязал и запихнул под первые мотки: когда просохнет, сядет как влитая и ни скользить при этом, ни расшатываться не будет. Так отец дома всем ножам рукоятки делал – ёще там, в прошлой жизни.

А потом Миша долго сидел на берегу реки и точил лезвие разными плоскими камешками. Как он ни старался, но железо осталось довольно мягким. Нет, с медью его сравнивать было категорически нельзя, но вот даже плохонькая бронза наверняка была тверже. О сравнении с современными сортами стали, разумеется, речи не шло вообще. Острие он заточил, отшлифовал лезвие на крошащемся камешке, затем песочком подвёл ещё раз кромки, еще раз пошлифовал. Получилось вроде неплохо.

Подхватив нож и завернув его в кожаную тряпицу, которой его же время от времени и протирал, Миша поднялся с камешка и побежал в сторону посёлка.

Дома его все встретили, как будто так и надо. Ну, ходил куда охотник по своим делам, ну, сделал их и вернулся, на то он и охотник. А ночь дома не побыть, так тут таким никого не удивишь, скорее наоборот – это больше на норму походит. Туя тоже, как только он пришёл, поднесла ему плошку горячей каши, а сама, как и положено женщине, села с краю. Вот только глаза её были красные, с темными кругами под ними – волновалась, ждала, но ни слова не сказала…

Миша поел кашу. В этот раз было не только много мяса, но и сала и ещё какие-то необычные травки. А ещё рядом с очагом в кривой глиняной миске он увидел серые и твердые, но такие вкусные лепёшки. Очень ждала его она. И не понимала, почему муж не пришёл на ночь домой.

Он прожевал, что было во рту. Подтянул к себе кожаную тряпицу, развернул ее и протянул девушке блестящий в свете костра нож ручкой вперед.

– Туя, ут сакам…[8]

Жена повернулась, в её глазах стояли слезы непонимания и обида. Но это до того момента, пока она не увидела нож. Она несмело протянула руку.

– Осторожно, – прошептал Мишка, показывая ей пальцем остроту лезвия. – Ут ак сакам ан[9].

Молодая женщина несмело улыбнулась, взяла в руки нож, внимательно осмотрела его, взялась за ручку, попробовала резануть одну из завязок на рубахе, ойкнула, облизав кровоточащий мелким порезом палец, и неожиданно улыбнулась. И в этой улыбке было всё. Всё – от страха за неведомого мужа до обиды на его непонятное поведение. Теперь всё это осталось позади, теперь она полностью приняла и поняла Мишу, её мужа. Миша довольно улыбнулся в ответ и, подчинившись навалившейся на него усталости, закрыв глаза, задремал прямо сидя, привалившись к стене дома.

Когда он проснулся, Туя уже вовсю орудовала новым ножом, выкраивая что-то из куска кожи. Еда тоже была готова, и как Миша заметил, в этот раз все куски вяленого мяса были мелко поструганы. Он жестом попросил дать нож ему. Она нехотя протянула, всем видом показывая, что такая штука ей крайне понравилась, и отдавать её она совсем не собирается. Но забирать ничего Миша и не хотел, потрогал пальцем остроту, понял что, несмотря на закалку, такой ножик придётся править и точить каждый день, взял первый попавшийся небольшой камешек возле очага и в несколько движений подправил лезвие, придав ему практически былую остроту. Показал это Туе – та поняла. А потом показал, как доводить острие на куске толстой кожи. Она снова кивнула. После он снова проверил заточку, довольно хмыкнул и показал, что неплохо было бы вырезать для него ножны из шкуры мехом внутрь. Для наглядности показал это на самой шкуре, обернув ею лезвие и показав, где надо сделать разрез, а потом и сшить. Жена в нетерпении закивала и протянула ладонь за новой игрушкой. Мишку это развеселило, и он, смеясь, протянул ей и нож, и шкуру, и кусок толстой кожи. Девушка, как видно, поводов для смеха не углядела, но тоже улыбнулась. А Мишка, обуреваемый идеями, снова направился к горну.

Глава 11

Таких ножей он смастерил ещё шесть. Все с простыми лезвиями и обтянутыми кожей рукоятками. Сейчас он делал седьмой. Этот должен был стать особенным, потому как именно его он решил преподнести в дар старому Койту.

Во-первых, железо. Его Миша для этого ножа, наверное, даже кинжала, проковывал особенно долго. Долго отбивал и мял раскаленный докрасна брусочек, пока не убедился в однородности металла. Настолько, насколько это возможно вообще сделать каменным молотком на каменной же наковальне, при этом умудриться не расколоть ни то, ни другое. Во-вторых, этот кусок железа был последним, и чтобы сделать ещё, нужно было проводить новую плавку. Правда, он был и самым большим, из такого количества металла можно было изготовить три ножа, какие он делал до сих пор.

По задумке, лезвие ножа для Койты, как для вождя, длиной должно было быть под двадцать сантиметров, обоюдоострое, в форме плоского конуса с изогнутыми гранями толщиной в те же пять, у основания – семь миллиметров, с длинной ручкой из отшлифованной песком обрезанной кости. Она с аккуратно обрезанными краями лежала рядом и ожидала своего времени, чтобы её забили на место и намертво расклинили расплющенной пяткой.

Сейчас сам клинок был практически готов, и Мишка без устали закалял его. Нагревал докрасна, практически до того, что металл начинал светиться вишнёвым цветом, и резко охлаждал в кувшине холодной воды. Так он делал уже три раза и, если честно, откровенно боялся, что клинок лопнет. Потому как о закалке металла-то он знал, а вот сколько раз её надо делать – нет. Наконец, устав трястись и вытащив остывшую заготовку кинжала из воды, Мишка постучал им об камень. Вроде ничего, теперь осталось его только заточить, отшлифовать песочком плоскости, предварительно зачистив его камешком, а потом всё это отполировать о жёсткий мех на какой-нибудь шкуре… Но начал Миша с того, что насадил ручку, потому как иначе неудобно.

И вот уже заканчивая грубую обработку плоской части клинка, крепко держа за нагревшуюся от руки рукоять, его наконец-то озадачил вопрос. А почему он, собственно, сделал такой нож, а не наконечник для копья? Ответить сам себе не смог, потому как ответа не знал. Сработала инерция мышления? Возможно, и так.

С этим кинжалом он снова провозился до темноты, потом, уже сидя в хижине перед домашним очагом, рассматривал его блеск. Это был первый кованый предмет, лезвие которого он зачистил целиком, а не только режущую кромку. И в таком антураже, при свете костра в очаге он впечатлял, такой клинок смотрелся здесь как что-то инородное, космическое… Как продукт технологии будущего. Закончив любоваться, он обернул клинок в мягкий мех водяной крысы, длинный, сальный и при этом красиво блестящий. А снаружи положил толстую кожу, чтобы вырезать из неё грубую внешнюю часть ножен. Затем лёг на шкуры, обнял спящую Тую, накрылся меховым одеялом и закрыл глаза. Может, его ножи и не самые лучшие, более того, скорее всего так и есть, зато он сделал их с нуля и, возможно – первым в этом мире… С этими мыслями он незаметно для себя уснул.

Наутро выпал снег. Миша, когда проснулся и по привычке выглянул наружу, только присвистнул и засунул голову обратно. Особо холодно не было, но всё же снег… Ещё одним приятным моментом было то, что Туя уже скроила ему ножны и сейчас уже прошивала их по срезу. И тут-то Мишка понял, глядя на то, как она ловко орудует костяной иглой, что не меньше ножа она обрадовалась бы шилу или простой грубой железной иголке. И этот недочёт надо будет в перспективе исправить.

Старый Койт как обычно сидел у обложенного камнем костра напротив входа в свою хижину. Сидел он на положенном плашмя куске березы, с одного края обломанном давней грозой или даже ураганом, а другая была обрублена каменным топором, но из-за особенности инструмента выглядела, будто бы её обгрыз матерый и фанатичный бобр. Сверху его покрывал плащ из сшитых волчьих шкур, запахнутый внахлёст на груди и зацепленный через небольшую дырочку на колышек. Голову закрывал мягкий капюшон, отороченный мехом какого-то пушного зверька. Лишь только носки мягких высоких, как чулки, сапог выглядывали из-под плаща, и то они выделялись качеством тонких проклеенных швов. Выглядело это дико, но в то же время наполнено собственного достоинства и даже, наверное, в какой-то степени красиво.

Старик сидел, лузгал крепкими зубами какие-то мелкие орешки из поставленной рядом плошки и, бросая шелуху в огонь, о чём-то с крайне серьёзным видом молчал. Рядом сидел Хуг, с подобной же миной на лице, но гораздо проще одетый. Его костыль валялся рядом, а покалеченная нога скрывалась под плащом. Орешки он не грыз. Не то чтобы не мог достать, плошка стояла между ними, наверное, просто не хотел. У него, в отличие от Коита, с зубами был напряг.

Мишка подошёл к ним, подкатил ещё одно бревнышко – одно из тех, на которых они все сидели во время праздника, и сел к костру, накинув на голову капюшон от своей куртки. Старики дружно кивнули ему, он кивнул в ответ.

Солнце закрыли тучи, с неба падали редкие пока снежинки. А в меховой одежде, да ещё и у костра было тепло и уютно, даже несмотря на утреннюю легкую прохладу и вялый промозглый ветерок.

– Большая охота окончилась. – Неожиданно совершенно чётко понял Миша слова главы рода, оброненные, ни к кому конкретно не обращаясь и в то же время касающиеся всех. – Хорошо.

Хуг кивнул, соглашаясь.

Теперь, по правилам приличия, у Мишки должны были поинтересоваться, с чем он пришёл к главному костру рода. Но поскольку активной болтовни от него никто не ждал, то оба старика просто вопросительно посмотрели на него. Взгляды и жесты Миша в последнее время научился понимать особенно хорошо, поэтому не мешкая протянул Койту лежащий до того на коленях сверток.

– Мисаш ут сакам[10].

Старик несколько удивился, принял и медленно развернул свёрток. В его руках оказались ножны из толстой крашеной кожи, из которых торчала полированная костяная рукоять, замотанная по краям красноватыми кожаными ремешками. Ещё более удивленно он взялся за неё, и когда заблестела в утреннем свете вытянутая поверхность, не сдержался и сипло хмыкнул, закашлявшись. Да, металл он узнал… Не конкретно железо, но металл он узнал безошибочно. Вытянул весь клинок и с затаенным восторгом и удивлением в глазах попробовал острие ногтем. Отдёрнул руку, смазывая пальцем каплю крови из мелкого пореза. Снова отдалил руку с кинжалом, ещё раз осмотрел его, вертя из стороны в сторону, и взяв прямо из костра горящую ветку, одним быстрым и чётким движением отсёк ей горящую половину.

– Окан?..[11] – не сводя завороженных глаз с кинжала, спросил он.

– Нет, – Миша покачал головой. – Железо ак[12].

Не дожидаясь больше, пока оба старика рассмотрят кинжал в деталях, он достал ещё сверток и, расстелив его на земле, разложил на нем в рядок ещё пять ножей поменьше. Пользуясь тем, что внимание обоих стариков переключилось ближе к нему, Миша достал из петли пояса ритуальный медный топор, вынул из ножен один из ножей и с силой ударил им по медному лезвию. После удара остался довольно глубокий порез. Миша потрогал пальцем острие ножа, потом протянул его Койту, показывая, что оно почти не затупилось.

– Железо, – указал он на нож и на кинжал в руках старика. – Ан патаи[13].

При этих словах он махнул в сторону берега реки, туда, где стоял горн. Старики понимающе кивнули. Они оба не раз и не два видели, чем он занимается, но хотя и не понимали, но вмешиваться не спешили. Ничего плохого Миша не делал, а то, что странностями всякими занимался, так это бывает… Может, он богов восхваляет или предков своих так благодарит… Койт передал кинжал Хугу, а сам повернулся к Мише и медленно, подбирая слова, заговорил.

В деталях Мишка не понял, он общий смысл сказанного уловил. Старейшина спрашивал, может ли он делать такие ножи ещё. Миша кивнул, ответил так же медленно, коверкая и подбирая слова, попытался сказать, что если всего хватит – и дров, и руды, то сделать можно ещё много. Рука ножей это только пока. А вот тот большой нож, что так блестит на солнце – это подарок лично ему, Койту. Хотел сказать так… Как получилось в действительности, не брался гадать, но вроде нормально. Во всяком случае, старик довольно улыбнулся, кивнул и сказал старческим скрипучим голосом:

– Хорошо.

Мишка понял, что металлическое оружие ему засчитали и можно уходить.

В этот день старый Хуг выдал ему дров столько, сколько он пожелал, и лично помогал запаливать, а потом и присыпать землей разгоревшиеся костры. В поход за рудой с ним пошли несколько женщин посёлка, которые взвалили на свои пусть и хрупкие, но привычные и выносливые плечи несколько коробов с грунтом. С учётом того, что нёс сам Миша, выходило довольно прилично. По сравнению с тем, что принёс он в прошлый заход, так раза в три больше.

Дожидаясь, пока уголь выжигается, занялся приведением в порядок меха. Теперь, когда у него был настоящий железный нож, проблем в работе с деревом стало гораздо меньше. Он даже умудрился настрогать несколько плоских досочек, аккуратно, чтобы не сломать, орудуя камнем по лезвию. Из них, да ещё пары толстых веток и плетённых из кожи верёвочек соорудил плоские поверхности и как мог закрепил их. А из жердин сваял раму с поперечиной, к которой этот мех и привязал. На верхнюю плоскость меха положил и зажал там довольно увесистый плоский камень, а к дальней рукоятке подвязал верёвку. Теперь качать мех можно было одной рукой, просто потянув за канат. С силой потянув… Ну а кто говорил, что будет легко?

И когда всё это медленно, но верно подготовилось, принялся за дело. Цель у новой плавки стояла архиважная и, можно сказать, революционная. Миша поставил для себя задачу изготовления топора, молота, возможно, иголок и шила и, если будет получаться, то наконечника для копья. Но прежде он снова попросил жену вырезать и сшить ему перчатки из толстой, но мягкой кожи, потому как руки его за последнее время покрылись сонмищем разных порезов, синяков и царапин, мелких ожогов, черных точек от въевшейся в кожу окалины. И если первый раз он держался на голом, но граничащем с помешательством энтузиазме, то теперь, когда радость и эмоции от первых успехов прошли, о здоровье своём предпочёл позаботиться.

Да и вообще, вся голова была заполнена множеством идей и мыслей. Например, Миша очень хорошо видел, что лезвия ножей получились довольно слоистыми, не в плане, что дамасская сталь, а в плане, что металл получился сильно неоднородный, и он подумывал над тем, можно ли эту крицу переплавить в тигле в том же горне… Тигля, конечно, нет, но сделать его не проблема – вон Хуга попросить, тот на весь род горшки лепит и обжигает. И он обязательно попробует это, но позже… Сейчас Мишке очень хотелось сделать топор. Хотя нет, вначале молот, потом уже с его помощью топор. И может, даже не один. Ибо топор – это самый, пожалуй, универсальный инструмент, который придумал человек за всю свою историю, и наравне с ножом он нужен как вода.

Почему звание самого почётного инструмента Миша отдал топору, а не, скажем, копью? Так копья нужны, прежде всего, охотникам, как и луки со стрелами, а к ним Миша относится довольно условно. У него же лучше с дротиками получается, и вот для них наконечники он себе скует обязательно. Более того, вырежет из ветки копьеметалку получше и дротики поровнее, обрежет лишние выпуклости и сучки, да и вообще древки подтешет, чтобы были легче. Теперь, когда у него есть нормальный нож, дереву не устоять. А будет топор, так вообще… И копье – это оружие, а топор, прежде всего, инструмент, и кредо его – помогать как и в разрушении, так и в созидании.

Горн Миша обмазал заново, частично внутри, но в основном – снаружи, чтобы кладку закрепить. Дожидаться полного высыхания не стал и принялся закладывать. В этот раз ему помогали с пяток пацанят, а руководил процессом помощи старый Хуг. Он периодически покрикивал на них, иногда подпинывал, стараясь поддерживать необходимый уровень суеты. Дети сновали туда-сюда, подносили что надо и что не надо, лезли под руку. В итоге Мишка отправил их таскать из ям уголь. Работа не тяжелая, но грязная – как раз для малолеток.

Хуг не протестовал совсем, даже наоборот, с интересом наблюдая за тем, как Мишка складывает костёр через поддувало. Затем, когда он начал выкладывать послойно уголь и руду, взгляд его становился все более задумчивым. А когда костер внизу запалили и раздуваемые вначале Мишкой, а потом пацанами, меха споро стали раскалять угли, и из поддувала начали вырываться сполохи раздуваемого пламени, в них появилось и почти мистическое уважение. Когда горн прокалился почти весь и из его верхней части повалил слабый дымок, поддувало Миша залепил обильным слоем сырой глины.

Эту плавку они продолжали до самого вечера, и когда горн полностью прогорел, Миша махнул рукой: мол, разойдись. По уже полученному опыту он знал, что даже на следующий день содержимое будет ещё горячим. Что творится там сейчас, иначе как преисподней не назовёшь. При неровном свете костра дубинкой с примотанным к концу камнем расколол слой глины на поддувале, орудуя палками, стал извлекать наружу содержимое. Тлеющие остатки угля, неровные, тускло краснеющие крицы, густо обсыпанные шлаком, зола. Все это он разровнял тонким слоем по площадке, и уже потом махнул затаившим дыхание наблюдателям в сторону посёлка: пора спать.

Утром, практически с самым рассветом, Миша поднялся и заспешил к месту плавки. Настало время самого утомительного и долгого процесса во всей работе: отбития губчатого железа от шлака. Вначале он выбрал всю крицу, сложил её в стоящую поодаль корзинку, потом вымел с площадки весь шлак и разжёг в горне новый костер. Только после этого обратил внимание, что снег на улице не растаял. Не придав этому особого значения, споро раздул мехом костерок и подсыпал в него угля одной из наструганных им самим дощечек, которая неожиданно вчера превратилась в совок. Дождался, пока разгорятся и они, и положил в огонь крупную крицу.

Вначале отбил одну, потом вторую, затем третью. А потом у него раскололся каменный молот, и пришлось делать новый, так как запаса в этот раз он не сделал. И вот уже вечером, отбивая и придавая форму сваренному из нескольких кусков бруску, Миша с ужасом сообразил, что забыл проделать в нём дыру. С ужасом, потому как только что убедился, что ковать брусок – это совсем не то же самое, что ковать прут. Это гораздо более тяжелая и трудоёмкая работа. Но самое поганое – это то, что пробить дырку было нечем.

Попробовал камнем – получилось хреново, но получилось. Потом разогрел заготовку насколько смог, достал и попробовал камнем снова. Так он возился до того момента, пока на небе не взошли обе луны. Затем пришла Туя, принесла горшок каши – поесть. Миша улыбнулся ей, принял горшок и поцеловал за заботу. Поел, пока заготовка под молот продолжала раскаляться в горне, и когда та стала ярко красной, практически малиновой, вытащил её щипцами и погрузил вначале в снег, а уже потом в горшок с водой. Убрал щипцы, которые тоже по-хорошему надо переделать, и отправился спать.

Первые испытания молота показали его непозволительную мягкость. Он ковал, но при этом и плющился сам. Хотя с точки зрения удобства, веса и в целом эргономики давал каменному сто очков форы вперёд. Плющился вроде не сильно, но им пока как следует и не работали… С закалкой Миша пока экспериментировать опасался, лопнет зараза из-за чего-нибудь, и прощай многострадальный труд целого дня! Пока продолжил плющить горячие крицы каменным молотом, но проблема из головы никак не шла. Уже выковав из куска железа наконечник для копья и закаляя его, остановил взгляд на обожжённом глиняном горшке с водой и… Головоломка в голове сложилась!

У Витьки, того самого друга, с которым они с девками всю ночь пили перед этим злополучным попаданством, дед жил в деревне. И как помнил Миша, тот хвастался, что дед делает из дешевых китайских ножей и лопат относительно нормальный инструмент, и делает их он цементацией в русской печке. Тогда вся группа над Витькой ржала, и Мишка в том числе. Ну не ассоциировалась у него «цементация» с чем-то, кроме самого цемента. Однако обиженный Витька всем доказал свою правоту, поставив на очередной пьянке на даче показательный эксперимент. В результате которого дешёвый китайский ножик, который приходилось точить после каждого строгания деревяшки, стал в несколько раз прочнее. При этом Витька, гад, предварительно поспорил со всеми, в том числе и Мишкой, на ящик дорогого коньяка.

Как же о таком, тем более взявшись за кузнечное дело, можно было забыть! А надо-то всего ничего: толчёный уголь, горшок и печь. И все это у него есть. Причем, что немаловажно, здесь и сейчас. Интересно, а горшок с крышкой у старого Хуга есть?

Хуг уже приходил несколько раз, смотрел на Мишкин труд, цокал языком при каждом ударе по раскаленной крице и так же уходил, ничего более не сказав. Теперь Миша в его глазах был большой человек, почти шаман, который из камня может сделать металл. Дети, кстати, тоже приходили, помогали качать меха, но это занятие им быстро наскучило и они убежали играть в охоту на степного медведя. Медведем выступал самый неповоротливый из них, которого все остальные обзывали и от которого убегали. Ну и получали, разумеется, когда попадались.

Старик на просьбу Миши откликнулся и вынес ему один из обожжённых горшков, таких, в которых весь род готовил на очагах. Вместо крышки прямо при нём приладил к нему донышко от разбитого, протянул Мише и с интересом на него воззрился. Мишка в ответ показал ему набалдашник молота, который принёс с собой, чтобы сверить размеры, и ушёл обратно. Там он размолотил прямо на камне-наковальне полный горшок угольной крошки пополам с пылью, погрузил в неё примерно в середину сам молот, присыпал ещё и плотно прижал импровизированной крышкой. По краям все зазоры густо обмазал глиной, той же, из которой Хуг делал свои поделки. Дал постоять, подсохнуть и намазал ещё. Потом поставил котелок на угли, подсыпал ещё, раздул пламя мехами, а сам отправился мастерить большую вилку из палки. Ухвата-то нет, а как горшок из печки доставать[14]?

Меха он качал до вечера, как и подсыпал уголь, остывать оставил на ночь прямо в горне, а сам отправился к жене.

Когда вытащил молот из угольной крошки, никаких особых внешних изменений с ним не произошло. Разве что он стал чуть темнее, но не сказать, что намного. Миша снова насадил его на рукоять, расклинил и с силой начал плющить холодную крицу. Молот не плющило!!! Непонятно, что в этом сыграло решающую роль: сама цементация или постепенное остывание в горшке. Но факт был налицо: у него появился нормальный кузнечный инструмент. В его понимании – нормальный. Миша ликовал! Теперь с нормальным молотом можно сковать и топор, и всё, что угодно. А если ещё и разобраться с цементацией получше, то вообще открываются довольно-таки интересные перспективы…

Топор он отковать всё же успел, с трудом вытянул и расплющил лезвие, проделал дырку для топорища, ещё чутка подровнял и, вместо того чтобы закалить, положил в тот же горшок, закрыл крышкой и сунул в горн. Пускай вначале науглеродится, а там посмотрим. Потом несколько часов периодически работал мехами, раздувая пламя, и снова оставил на ночь. Если всё сделал правильно, то топор должен получиться прочным, не хуже молота.

А дальше как-то все новые кузнечные работы отошли на второй план, с ними пришлось пока повременить – вернулись охотники.

Глава 12

Охотники появились с самого утра. Миша как раз поел и собирался идти возиться с железом дальше. Они плыли по реке в своих длинных лодках, неторопливо выгребая против течения, в каждой было по два человека и только в самой большой – три. Лодки сидели глубоко в воде, и, казалось, вот-вот начерпают через край. Однако плыли и, судя по всему, довольно давно. Центральная часть каждой лодки была закрыта большой коричневой шкурой, а у самой большой, в которой сидело три человека, двумя. Когда они подходили к берегу, встречать их собрался весь поселок – от мала до велика, даже старуха Ака – жена старого Койта, которая обычно не выходит из дома вообще – пришла. Миша же стоял одним из первых.

Первая долбленка ткнулась носом в берег, и из неё выбрался довольный Таука. Сразу полез обниматься, как близкий родич. Рядом причаливали, тыкаясь в глинистый берег носами оставшиеся, из них выскакивали охотники, и скоро весь род обнимался друг с другом в радостном приветствии за приезд. А потом началась работа. С Большой охоты охотники, как было не трудно догадаться, привезли мясо. Много мяса, очень много… В лодках под шкурами лежали вырезки лучших филейных кусков мяса говов. То есть, как Мишка теперь знал, местной вариации бизонов, во всяком случае – очень похожего на них вида. Отдельно лежали вырубленные с кусками черепа рога, много сухожилий, несколько крупных костей, но приоритет, несомненно, был отдан мясу.

Мужчины удерживали лодки, пока остальные перетаскивал куски мяса на холм и складировали их под навесами. Теперь стало, наконец, понятно, зачем нужно столько дров – такое количество мяса не съесть даже толпой под сорок взрослых человек, даже если пихать его себе в утробу с утра и до вечера. Будут его готовить для длительного хранения, а значит – варить и коптить. И ладно бы с копчением, тут кустарника по берегу достаточно, но вот для остального… На это запаса дров не хватит. Значит, их будут пытаться использовать рационально. Скорее всего, мясо будут сушить и вялить, чтобы получить такое же, какое кладёт в кашу Туя. А так как солнца и нет особо, то делать это наверняка будут в бане. Значит, в ближайшее время о помывке придётся забыть. Чёрт, а он весь, как назло, к саже, причём в буквальном смысле с ног до головы.

То, что было в течение последующих почти четырёх дней, Мише запомнилось только сплошной едой и работой. Много мяса сварили, пожарили, запекли и чего вообще только с ним ни делали… И всё это пришлось есть, пока свежее. Что важно: никто не страдал животом и не отлынивал, все понимали важность и ответственность момента. Часть мяса унесли поодаль на коптильню, а часть принялись тонко резать и всячески готовить к сушке. И вот тут-то Миша произвёл фурор.

Когда охотники уселись на брёвнышки вокруг большого костра на площадке главного дома селения и, весело смеясь и пререкаясь, принялись за пластание на тонкие ленты мяса, старый Койт выложил на землю Мишкины железные ножи. Все разговоры, весёлый смех и шутки разом умолкли. Мужчины молча удивленно смотрели на лежащие перед ними настоящие сокровища. Ножи из металла, целая рука штук… Во всех взглядах можно было свободно прочитать один вопрос, пусть и в разных выражениях: «Откуда!?»

Миша немного насладился немой сценой и, спокойно вынув из ножен на поясе свой ножик, принялся ловко нарезать тонкие продольные ленты от своего куска. Мясо резалось хорошо, острие было отполировано песочком, заточено и тщательно выправлено о толстую шкуру. Толстые, тёмно-красные волокна как будто сами распадались под ним. С самодовольным видом Мишка быстро разделал один кусок, бросив мясные ленты в большую корзину, стоявшую рядом и, подхватив из другой корзины новый кусок, деловито принялся за него.

Охотники смотрели на него с откровенным непониманием и плохо скрываемой завистью. Все же один род, а внутри рода завидовать нельзя. Но всё же откуда? Тогда на сцену снова вышел старый Койт. Мишка не мог не отметить, как этот политик каменного века ловко подгадал момент. Старик начал громко перечислять заслуги и раздавать ножи старшим мужчинам рода. Четырём оставшимся не хватило… Ножей не досталось молодняку, они сидели хмурые и бросали на сородичей завистливые взгляды. Но спорить с главой рода не решились.

Работа потихонечку возобновилась, охотники приноравливались к новому орудию разделки туш, а Койт затянул долгий и тягучий, как песня, рассказ о том, как Мисшаа сделал из земли и огня эти ножи.

О-о-о, это надо было видеть! Миша, осматриваясь по сторонам, ловил на себе взгляды, полные нескрываемого уважения… И некоторые, как ни странно, понимания. Таука, который сидел по правую руку от него, бойко заговорил, что теперь ему все стало ясно, почему такой сильный воин, как Мисшаа, почти не умеет охотиться. Зачем такому воину-шаману, владеющему тайной общения с духами огня и земли и умеющему делать металл, надо охотиться? Любой уважающий себя род просто обязан его кормить и обеспечивать всем необходимым. Все дружно закивали вокруг, мол, да, прав в том Таука. Особенно усердствовала молодёжь, которой ножей не досталось. Потому как до них при этих словах стало доходить, что рано или поздно, но они свои ножи получат, если с Мишей не рассорятся.

Старый Койт переглянулся с Хугом и хитро улыбнулся.

Через пару часов Мише такая работа надоела, если бы успел он овладеть языком племени в полном объеме, может, и было бы полегче. Но так, сидеть в кругу людей и понимать пусть и много, но далеко не все, что они говорят… Хотя, по правде сказать, не особо он и вслушивался, потому как рассказывали у костра, разумеется, о Большой охоте. И рассказ этот каждый раз в новой вариации Миша слышал уже далеко не первый раз, и, если честно, он уже прилично надоел. Но это ему. Охотники же могли предаваться воспоминаниям бесконечно, не утомляясь и совершенно не теряя упоения. Оно и понятно, и в душе Миша их прекрасно понимал. Вот только менее скучно от этого ему не становилось. Тем более когда есть действительно интересные занятия…

– Мисаш… – Мишка чуть не вздрогнул, так, прямо как гром с ясного неба, неожиданно прозвучал шёпот Тауки в самое ухо. – Иди, я за тебя сделаю.

При этом брат жены широко улыбнулся белыми здоровыми зубами, довольно сверкнул лезвием выданного ножа. Миша благодарно кивнул, было поднялся, но в последний момент сел обратно, отцепил от пояса ножны, вытер кровь с лезвия своего ножа, вставил в них и протянул в таком виде Тауке.

– Возьми… мой тебе подарок.

Глаза охотника вспыхнули. Второй нож! Причем какой, более длинный и широкий, с красивой костяной ручкой, но самое главное – до зеркального блеска отполированный. И даже мелкие точечки вкраплений, что выбить из металла так и не удалось, совершенно не смущали, потому как не знал, а если бы и знал, то всё равно это не омрачило бы радости. Таука принял ножны двумя руками, с поклоном – в знак уважения и признательности, благодарности. Он был горд, что у него появился такой брат.

Еще немного постояв, понаблюдав, Мишка пошёл проверить свой топор, вытащил из горшка, хорошенько очистил, потом с силой стукнул о камень и выругался.

– Чёрт тебя дери, ну что за гадость! – ругался он, рассматривая небольшую зазубрину на темном лезвии. – И как такой фигнёй мне деревья рубить! Мать твою…

Еще немного поругался, а потом, понимая, что особых вариантов нет, решил топор закалить. Зажег в горне костер, затем раздул угли, в которые и положил заготовку. Привычно дождался ярко-красного цвета и, вытащив щипцами железку из горна, опустил её в воду. Потом пораскинул мозгами и повторил процедуру ещё раз, но только уже с самим лезвием.

С другой стороны, деревья ведь совсем не камень, древесина гораздо мягче, и если поддаётся медному топору, то железному с ней справиться будет не проблема. А то, что тупиться быстро будет, так что ж поделаешь… Короче, заканчивать надо эти эксперименты с закалками, пока весь металл не испортил.

Дождался, когда топор полностью остынет, насадил его на топорище и осторожно ударил по камню – зазубрины вроде бы не осталось. Не веря своему счастью, Миша замахнулся снова и с силой ударил по краю булыжника. На лезвии появилась глубокая царапина – лезвие соскользнуло по неровной поверхности в сторону… Миша еще раз осмотрел лезвие, взял в руку камень и принялся править, мысленно ругая себя идиотом.

Придурок, не мог на деревяшке пробу снимать… Сам об этом рассуждал, а как до дела дошло, опять по камню лупить принялся! Ну не идиот ли?

Тем не менее Миша был доволен: сегодня он понял, как делать железо более твердым. И главный вывод – сначала надо насыщать железо углеродом, а уже потом закаливать. Конечно, до качества даже раннего Средневековья ему еще ой как далеко[15], но сейчас и для него в частности – это мегапрогресс! Сначала, конечно, не особо верилось, что всё получится, но… Оказалось не так уж и сложно, а технология – древняя как мир, и университетского образования отнюдь не требующая. Скорее наоборот: требующая много усердия, физической силы, терпения, желания, наконец, а вот интеллекта… Без него здесь вполне можно было обойтись, как без приятной, но не особо нужной в хозяйстве вещи.

Пока правил лезвие, обдумывал сложившееся положение, мысленно похвалил себя за находчивость, что подарил свой нож Тауке. Тот же теперь близкий родственник как-никак… А о нём Миша забыл совсем, когда ножи Койту отдавал. О перспективах подумал: как изменится его положение в роду, да и сам образ жизни маленького поселения. С учётом того, что железное дело здесь, похоже, его персональное ноу-хау, то уровень его и социальный статус в обществе неминуемо взлетит до небес. И тут очень важно не накосячить и не разругаться с Койтом. Очень важно, потому как снова жить в гордом одиночестве Мише не хотелось. Как и разрушить и потерять тот маленький и пусть не очень комфортный, но сложившийся вокруг него мир и людей его образующих: Тую, Тауку, всего рода саотов, наконец, и Койта, старого и мудрого, тоже…

Когда лезвие заострилось, засияло на солнце чистым металлом, Миша довольно осмотрел его и отложил в сторону. Хотелось, конечно, опробовать топорик на какой-либо деревяхе и желательно крупном брёвнышке, чтобы оценить в полной мере превосходство железного инструмента, и себе напомнить, и другим результат показать. Но таких в ближайшем окружении не было, по крайней мере, ненужных Миша не видел… С половодьем, конечно, весной река принесет. А пока придётся обычные палочки порубать на костерок. Зато сейчас можно снова ножики поделать, на что-то большее угля уже не хватит.

Но, несмотря на такие мысли, в остаток этого дня сделал шило. Сильно его закалил и насадил на деревянную ручку. А когда принёс домой и показал Туе, то та хоть сразу и поняла, что у нее в руках, но долго проверяла иголку на прочность, протыкая толстую шкуру по краю. И, кажется, этому подарку она была рада даже больше, чем ножу… Бабы, одно слово…

Следующие несколько дней Миша провёл в кузне, дожигая уголь и делая ножи. Четыре отдал молодым охотникам, чтобы не чувствовали себя обделёнными и обиды в душе не держали, а остальные шесть понёс старому Койту. Старик в ответ только покачал головой, отправил к Хугу, пусть тот баб заставит сделать для них нарядные ножны и оставит для торга, на который ему Мише, Унге, Тауке, Уру и самому Койту предстоит отправиться в ближайшие дни. Как раз степь успеет стянуться льдом и снегом, подсохнуть. Хотя какая в этом разница, Миша не совсем понял, потому как, судя по всему, путешествовать им предстоит на лодке. Но старейшине виднее – он тут и вождь, и шаман, и вообще владыка посёлка, правящий твердой, но справедливой «рукой», если вкратце.

На остатках угля Миша сделал ещё несколько иголок и штук пять шил. Одно отдал жене Тауки, как и две иголки – маленькую и большую. Остальные отнес сразу к Хугу: пускай сам с бабами разбирается. Туе же отдал целый комплект, помимо того, первого шила, сделал ещё одно – потоньше, и комплект из пяти иголок. А на следующее утро настало время отправляться в путь.

Глава 13

Новая куртка, штаны и мокасино-чулки были гораздо удобнее и, что самое главное, теплее предыдущих. Аккуратно скроенные мехом внутрь с прошитыми и проклеенными краями, а снаружи крашенные и пропитанные жиром так, что редкие капли, нет-нет падающие вместе со снежными хлопьями, скатывались вниз, не в силах проникнуть внутрь. Расстаралась Туя, одела мужа на совесть. В такой одежде, накинув на голову широкий капюшон, не будет страшен ни ветер, что, говорят, все время дует зимой вдоль реки, пробирая иногда до костей, ни дождь и снег. Сверху на куртку Миша надел пояс, повесил на него в петлю новый топор, аккуратно прикрыв лезвие от влаги меховым чехлом, вымазанным изнутри по шерсти топлёным жиром.

С другой стороны пристроились расшитые ножны с ножом. Узор на них был под стать вышитому на рукавах и верхней части мокасино-чулок, и как он теперь знал, указывал на род Пегой лисицы – саотов. Ещё к поясу были привязаны небольшой мешочек из оленьей кожи со всякой мелочью вроде кусков кремня, пучка сухих травяных волокон, костяной расчески. В другом, который был пристроен возле тюков, лежала руда – не для того чтобы менять, а спросить: видел ли кто ещё что-то такое. В тюках, замотанных в прожированную шкуру, лежали горшки с красками, основным товаром саотов. Чуть дальше – связки крашеных кож тонкой выделки, пару больших горшков с бобами, корзины с сухими ягодами, прикрытые всё теми же шкурами, и несколько горшков с мёдом. Вот, собственно, всё, что везли на обмен, не считая Мишкиных ножей и небольшого количества мехов.

Большую часть груза везли они, Мишка сидел спереди большой лодки и время от времени грёб коротким широким веслом. За ним располагалась поклажа, за ней сидел Койт и уже за ним, в самом конце, Ур. Старик не изменил своей привычке и снова потащил здоровяка с собой. Вот и сейчас он сидел на корме, если эту неотличимую от передней части можно так назвать, и периодически взмахивал широким веслом, а то рулил, подправляя направление. Впереди шла вторая лодка, в ней груза было поменьше. Правили ею Таука с Унгой.

Миша осмотрелся по сторонам и невесело вздохнул. Они плыли уже четвёртый день. Погода стояла откровенно мерзкая: небо низкое, с него из тяжёлых туч то и дело сыпался снег, который ближе к земле становился дождём, постоянный ветер, иногда такой холодный, что на толстой куртке от стекающих капель образуется ледяная корка, иногда просто промозглый, разносящий повсюду опостылевшую уже влагу. Хорошо хоть сверху лодка перекрыта толстыми шкурами говов, прочно подвязанными к бортам, ногам, по крайней мере, сухо. Темная речная вода расходилась вокруг мелкими волнами, которые гнали налетающие время от времени порывы, постоянные завывания, казалось, уже навсегда засели в ушах…

На ночь приставали к берегу, вытаскивали на него лодки по очереди, вначале все вместе большую, потом так же – малую. Из прихваченных с собою жердин ставили навес, перекрывали его всё той же шкурой, и уже потом разжигали костер, готовили пищу, грели воду. Потом его тушили, и остатки дров убирали до следующего раза. Иначе никаких дров не напасёшься, а их, по крайней мере, сухих, для растопки, приходится везти с собой. А после всего этого, закутавшись поплотнее в одежды от ветра, засыпали. Спали, как правило, недолго, еще затемно вставали, собирались и стаскивали лодки на воду. Река спокойная – за день можно и поспать по очереди, если бы ещё не этот нескончаемый снего-дождь и ветер, то было бы вполне ничего.

Миша прикинул: четыре полных дня пути плыли они примерно со скоростью, на которой тут в степи ходят, то есть километров пять в час, и в лодках проводят целый день с рассвета и до заката, то есть часов так десять-одиннадцать. Итого получается, что в день километров по пятьдесят проходят. И если сейчас к концу подходит уже пятый день, то километров двести пятьдесят они уже отмотали. Очень прилично. Не по прямой, конечно же, речка всё же идёт по пути наименьшего сопротивления и все возвышенности огибает, петляет иногда, но всё равно явных кривых Миша не заметил, а коль так, пусть километров на сто семьдесят – двести, но от посёлка они отдалились.

Уже осталось далеко позади место Большой охоты. Старый Койт рассказывал о ней, сняв капюшон и водя по сторонам руками, забыв о холоде и дожде. Забавно довольно при этом выглядел: видно было, что для него это не только и не просто добыча мяса, но прежде всего – ритуал, память.

Сама Большая охота в Мишкином понимании охотой совсем не являлась, скорее – бойней. Именно бойней, больше никакого сравнения на ум не приходило. Проходила она на берегу, возле неширокого брода, зажатого между склонами двух высоких холмов. В этом месте на поверхность выходило скальное основание, которое река была просто не в силах размыть, поэтому между холмами в естественной низине водотока образовался пологий спуск. Вся прилегающая к нему равнина и склоны ближайших холмов были буквально вспаханы сотнями тысяч ног. Дёрн и земля, перемешанные местами на глубину до метра, вздымались корявыми грязевыми гребнями. Кое-где из этого месива торчали обглоданные уже крупные костяки… Но это-то было нормально, здесь проходило огромное стадо и то, что в относительно небольшом проходе остались трупы затоптанных или ещё как умерших животных, волне естественное дело. И то, что их быстренько подъели следующие за стадами, снующие вокруг в поисках добычи хищники, тоже нормально.

Способ охоты, когда о нём Мише рассказали, – вот что вызвало у него как восхищение, так и глубокое противоречие с образом доблестных охотников. На этом броде были охотничьи угодья трёх родов: Барсука, Чёрного енота и, собственно, Пегой лисицы. Что любопытно: местные считали всех трёх животных прямыми родственниками медведей! Про барсука и енота Миша в общем-то, может, и согласился бы, но лисица… Тут были у него определенные сомнения, о которых он промолчал, благоразумно не встревая в теологические споры.

Так вот – охота. Её принцип был, на Мишкин взгляд, прост до гениальности и убийственно эффективен. На склоне холма была вырыта довольно широкая, если смотреть с реки, то метра почти два, траншея, отводящая на пару десятков метров в сторону и заканчивающаяся большой ямой, в дно которой вбиты острые колья. Вход в неё перекрыт чахлой жердяной калиткой. Больше никаких таинственных технологий не применено. Принцип работы прост: когда стадо подходит к броду между холмами, оно неизбежно кучкуется, и часть говов, бизонов местных, попадают в проход. А поскольку развернуться они не могут, то так и прут вперёд, пока не падают в заботливо приготовленную для них яму. Когда та наполняется, вход перекрывается калиткой. Как говорится, добивай и потроши.

Такой способ охоты, разумеется, исключительно сезонный и жёстко привязан как к географии, так и инстинкту крупных копытных, который гонит их на юг по давно намеченному маршруту. И, судя по масштабам этих самых стад, таких переправ должно быть никак не меньше десятка, в противном случае все берега вокруг должны быть завалены тысячами падших, растоптанных трупов. Иначе никак: в образовавшейся давке шансов у слабых и молодняка просто не было бы… На заданный вопрос Койт кивнул, соглашаясь, и поведал, что дальше почти на всех бродах почти такая же картина. А бродов тех, соответственно, много…

Вот такая экология получается. Эти огромные стада питают огромное количество организмов в степи. Начиная от хищников, которые поедают старых, больных и просто отставших, птиц, которые поедают то, что осталось после пиршеств плотоядных, и после них самих, когда тем наступит время умирать. Растения, которые прорастают в перемешанном, обильно удобренном травоядными и хищными животными плодородном слое, и, в свою очередь, ставшими пищей говов и иже с ними. И, наконец, людей, которые научились охотиться на эту огромную движущуюся живую массу без риска быть попросту раздавленными или самим стать добычей, и что в итоге позволяет им жить охотой, не особо думая о сельском хозяйстве. Хотя те же саоты бобы выращивали довольно активно, наверное, оттого, что те хранятся хорошо и даже не один год. Мясо-то, как ни крути, а продукт скоропортящийся. И ладно бы соль была в избытке, тогда можно было бы говорить о солонине, окороках и куче ещё разнообразных белковых блюд длительного хранения. Но нет соли в таких количествах: так, мелкие мешочки, лишь кашу подсолить хватит.

Вот, собственно, один из товаров, за которым они на торг, или если точнее выразиться, на мену и собрались. Соль нужна, и чем больше, тем лучше…

На передней лодке радостно загомонили. Таука показывал рукой вперёд, крича:

– Вон! Огонь! Койт, там огонь!

Старик привстал и всмотрелся вдаль. Мишка тоже пригляделся. На реку опускались сумерки, но пока ещё было достаточно светло, чтобы безошибочно определить костерок. Поэтому пришлось пошарить глазами в указанном направлении. Небольшой костерок на берегу, почти полностью скрытый навесом и целым рядом непонятных вытянутых холмиков по самой кромке реки. Миша еще раз пригляделся. Лодки! Это же лодки! Много лодок, наверное, несколько десятков, все вытащены на берег и перевернуты днищем вверх, чтобы внутренняя часть от дождя не отсыревала.

Повинуясь короткой команде Койта, они дружно налегли на весла, и через совсем непродолжительное время носы их лодок ткнулись в покатый в этом месте берег.

Из темноты послышался оклик. Старик встал на корме и громко произнёс:

– Это мы, саоты. Я – Койт, со мною родичи. Мы пришли на торг.

Из темноты вышел коренастый мужичок, одетый в поблескивающую от жира куртку, снял капюшон, обнажив длинные светлые космы, обветренное лицо, заросшее густой бородой, и щербато улыбнулся:

– Я – Гото, из рода Речной выдры. Вижу, твои белые волосы с годами так и не выпали. Рад снова видеть тебя, Койт.

Старый Койт неожиданно ловко спрыгнул в воду, прошёл навстречу и крепко пожал за предплечье протянутую ему руку.

– А твои волосы, Гото, так и не стали белыми… Почему ты поставил стоянку не на холме?

– Там мало места, а нас целая рука и ещё три. Мы пришли на четырёх лодках, привезли много меха, речного желудя, пера гуся, сушёной рыбы. А наверху уже поставили свою стоянку куницы… Куницам и выдрам нет места в одном стойбище.

Койт понимающе кивнул и жестом показал вытаскивать лодки на берег и разгружать. Сам же степенно двинулся на холм.

Мишка с Уром вылезли в мелкую у берега воду и, не дожидаясь Унги с Таукой, ухватились за края, потянули лодку на себя, вытаскивая её на сушу. Неожиданно ещё несколько пар рук ухватились за борта и с силой потянули. Судя по всему, это были ребята из рода Выдры, с главой которого только что расшаркивался Койт. От помощи никто отказываться не стал. Сначала вытащили их лодку, затем всей толпой лодку Тауки с Унгой. Выгрузили тюки и связки, аккуратно перенесли на песочек повыше товары, а сами лодки перевернули. Затем Выдры позвали к костру. Но от этого Унга вежливо отказался, сказал, что рано отдыхать, пока не разбили стоянку. А через некоторое время появился Койт и позвал всех за собой.

Стоянку разбили на вершине холма, прямо у хорошо утоптанной широкой площадки, среди полутора десятков таких же. Поставили навес, и пока Мишка, Ур и Таука перетаскивали под него тюки с товарами, Унга развёл перед ним костерок, спустился к реке, набрал в горшок воды, сыпанул бобов, поставил его на огонь и принялся строгать в будущую кашу вяленое мясо и рыбу. Строгал много и новым железным ножом, чем вызвал любопытные взгляды окружающих. Но взглядами всё и ограничилось, никто не подошёл, не поинтересовался…

Пока готовилась каша, разбили ещё один навес – уже для себя. Чуть-чуть подальше от площадки, но так было даже лучше: хоть с одной стороны ветра меньше. Закончили и пошли рассаживаться вокруг костра на постеленные на мокрую землю шкуры. Кипящую кашу Унга снял с огня и поставил на землю. Все заулыбались, засуетились, доставая кто костяную, кто деревянную – не ложку, а скорее, лопатку, которой удобно черпать из общего котелка. Мишка тоже достал свою. Как он жалел, что пока было время, не вырезал себе ложку, теперь приходилось есть наскоро выструганной на одном из привалов деревяшкой.

Кстати, дома саоты ложками, как ни странно, не пользовались и из общего костра не ели. Обычно для еды использовались глиняные плошки, куда берестяным черпаком и накладывалась порция. Ели её берестяными же лопатками, поднося плошку ко рту и подгребая содержимое к краю. А тут вон походный «коммунизм», все едят без мисок и из единого котла. Впрочем, так тоже ничего, но вот ложку Миша вырезать решил твердо – плоские дощечки это, конечно, тоже неплохо, а всё-таки – баловство. Тем более ложку вырезать ему есть теперь чем. Вырезал бы в дороге, но там как-то свободного времени не было – на лодке не повырезаешь, а на привалах нужно было успеть выспаться, да и в темноте резать из куска дерева – занятие довольно сомнительное, даже при свете костра.

Во время еды Койт поведал о нынешней ситуации на торге. В этот год на него пришли три полных руки и ещё два, то есть семнадцать родов. Что довольно хорошо, потому как в прошлый год пришли все тридцать (шесть полных рук), так что места на холме для всех не хватило. Поговорить со всеми Койт, разумеется, не успел, но кое-что всё же узнал. Выдры с куницами опять враждовали: вспомнили старые обиды. Кто-то там кого-то когда-то во время охоты зарезал, не поделил добычу или ещё что. Об этом старик упомянул вскользь, все понимающе закивали, припоминая. Поэтому род Речной выдры встал на реке, возле лодок. Не хотели они устраиваться рядом с куницами. Мишка особо вникать не стал, больше думая о сне и завтрашней торговле.

Род Быка, на землях которого торг традиционно и проходит, в этом году принёс с охоты столько мяса, что сам всё не съест, и выставил его теперь на обмен. Барсуки почему-то не пришли. Род Чёрной лисицы – тоже. Пришли в основном рода, что живут вдоль реки, из степных были только сами Быки и род Красного оленя.

Во всём остальном ничего особенно нового. Миша с этим мог бы легко поспорить, но вот смотреть сейчас в спустившейся темноте было совершенно не на что. Разве что на разведённые тут и там костры с сидящими возле них людьми. Но тут такого могут и не понять, каждый костёр – свой род, без приглашения лучше к нему не подсаживаться. Тем более после целого дня на реке, на холоде и дожде, да ещё после сытного ужина. Глаза стали слипаться сами собой, поэтому, поплотнее укутавшись в меховые одежды, Миша уютно устроился под навесом и почти сразу задремал.

Утром заметно похолодало. Миша проснулся, выпустил изо рта облачко пара и заспешил в сторону склона, подальше от стоянок исполнить утренний туалет. Трава покрылась инеем, кое-где тонкой корочкой льда и хрустела от каждого шага… Но сейчас Мише было не до этого: он стоял на небольшой кочке и с огромным удовольствием поливал с неё желтой струйкой наметённый позёмкой снежок. Впрочем, ему всё одно предстоит вскоре растаять под дневным солнцем, потому как греет оно, несмотря на зиму, довольно хорошо.

Увлеченный занятием, Миша не сразу заметил приближающиеся шаги, а когда всё же обернулся, увидел Гото, неторопливо подходящего к нему. Вожак выдр кивнул в приветствии, Мишка кивнул в ответ, затягивая ремешок и заправляя под куртку штаны.

– Койт, у которого белые волосы, сказал, что это ты сделал те ножи, что он с утра показал всем старшим от пришедших родов.

Мишка только пожал плечами и кивнул. Раз Койт сказал, значит, так и есть.

– А можешь ты на следующий торг, когда зима уйдет, взойдет новая трава и в степь придёт лето, принести мне две руки наконечников для копий и пять рук наконечников для стрел из этого металла, и что за это хочешь?

Миша нахмурился. Не самое здесь подходящее место для ведения переговоров, ещё и не позавтракав до кучи. Не так он представлял местные сделки… Да и сам Гото явно чувствует себя не совсем в своей тарелке. Видно, не привык он так вот, тайком, договариваться…

Тайком! Точно, тайком! Мишка оживился. Вот, значит, как проходят в местных условиях сделки по продаже оружия в «санкционные» роды. Род Куницы, небось, большой и сильный и ссориться напрямую с ними никто не хочет. Отсюда и выгоду гребут вот такими тайными сделками. Однако старик молодец, вот так, прямо с утра быка за рога, и чёрный рынок оружия на раз-два организовать, это вам не хухры-мухры! Это настоящий политик, с ударением на последний слог – на французский манер.

– А что сказал Койт?

Гото невесело вздохнул:

– Он сказал, что если ты согласишься, то роду пегой лисицы за это нужно будет отдать две руки больших коробов соли, три руки тюков зимнего меха, руку овец и еще короб жил… Остальное велел спросить у тебя, – совсем невесело проговорил вожак Выдр, с интересом рассматривая Мишку. С интересом, потому как бороды у него не было – её он сбривал, а на лице красовалась густая, отросшая за время плавания, светлая щетина. Другие саоты бороды тоже подрезали, чтобы те не мешались, но вот до бритья ещё не доросли, и пусть короткая, но борода была у каждого взрослого мужчины. Мишка же был явным исключением, отчего частенько на него смотрели с любопытством, порой даже с неодобрением. Но на это Мише было глубоко наплевать.

– А что у тебя есть? – задал Миша единственный подходящий к ситуации вопрос. Пока внутренне удивлялся: с чего бы это Койт отправил его к нему договариваться? На Мишкин, сугубо дилетантский взгляд, цена была вполне даже нормальная… Или… Или старик специально это сделал, чтобы он понял, насколько по-настоящему ценен в этих краях металл… Мишка было прищурился, но тут лицо Гото расплылось в довольной, что ему сразу не отказали, а пошли на диалог, улыбке. И вожак Выдр тут же изобразил приглашающий жест в сторону своей стоянки и, приосанившись, произнёс:

– Пойдем к моему костру, Мисаш, там поедим, выпьем ягодного настоя и не спеша всё обсудим.

Ну что же, еда – это совсем неплохо. Тем более своей утренней каши Мише сегодня, скорее всего, уже не достанется. Если он её хотел всё же отведать, то не болтать сейчас надо было, а бежать обратно на холм, готовя на ходу лопатку-ложку, чтобы хоть что-то урвать. Потому как, судя по всему, встал он сегодня совсем не рано, а в большой семье, как говорится…

– Пойдем, – кивнул Миша. – Покажешь, что ещё у тебя есть.

У костра Выдр Мишу посадили на почётное место. Рядом уселся Гото, а над самим костром охотники споро организовали из связанных деревяшек небольшие упоры, на которые поставили импровизированный вертел из неошкуренного ствола небольшого деревца с насаженной на него тушкой упитанной косули. В сам костёр подбросили дров, но не много, чтобы пламя высоко не поднималось и мясо не палило. И вот тут Миша увидел, как один из охотников вытаскивает откуда-то из тюков туесок, запускает туда руку и обильно солит ещё не начавшую шкворчать тушу… С голодухи немало усилий стоило оторвать взгляд от этого кулинарного действа. Но, сглатывая слюну, Миша всё же отвернулся и, напустив на лицо задумчивый вид, поинтересовался:

– Так что ты, Гото, можешь предложить мне за работу?

Гото, до этого также наблюдавший за приготовлением, снова тяжело вздохнул и сказал:

– Что ты захочешь, то и дадим. Роду Выдры этот металл очень нужен…

Миша кивнул.

– Хорошо. А из чего я тогда могу выбирать?

Такая постановка поставила Гото в тупик. Как это не знает из чего выбирать? Все знают, что род Выдры выменивает на берегу моря соль и раковины. В лесу, что начинается на границе его владений, охотники бьют бобра, птицу и другую речную живность. В реке ловят рыбу. В степи добывают говов, когда придёт время Большой охоты. А осенью там, где река впадает в море, охотники прямо с лодок ловят в камышах сетями гусей…

Мишка слушал и гадал, что же ещё попросить за работу, если всё же за неё возьмется. А просить надо, иначе не поймут ни свои, ни чужие. Но нахрена ему эти шкуры да соль в промышленных количествах? Куда их девать-то ему лично?

– А что-нибудь необычное у тебя есть?

Гото яростно зачесал затылок, стимулируя умственную деятельность. Потом обрадовался, явно что-то сообразив, и выдал:

– Барашек вот родился с тремя ногами! Я думал: к чему? А вон оно к чему! Его ты хочешь?

Миша от такого предложения аж поперхнулся, закашлялся, проглотил скопившуюся от запаха поджаривающегося мяса слюну и отрицательно покачал головой.

– Нет, ешь сам своего барашка! – И тут его голову посетила интересная мысль. – А много ли у тебя, Гото, баранов?

Гото приосанился, выдвинул вперед нижнюю челюсть и гордо продекламировал:

– Много, больше, чем четыре раза по две руки. Род Выдры – большой род, и овец мы держим тоже много.

Миша кивнул, ещё немного подумал, вытащил из-за пояса свой железный нож (глаза охотника блеснули), отхватил от туши длинный кусок, дал его Гото, второй оставил себе и, начав с аппетитом жевать, проговорил:

– Я понял тебя, Гото, и помимо всего за работу с тебя возьму три выделанные толстые шкуры и шерсть, которую ты сострижешь весной с половины своего стада овец.

При этих словах Миша выжидательно посмотрел на охотника взглядом человека, которому, как он старался показать, это всё совсем не нужно… Тем более это было совсем недалеко от истины. Лично Мише все эти заморочки были особо и ни к чему, но раз уж старый Койт начал такую игру и приплёл в неё и его, то это наверняка не просто так. Да и интерес, чего греха таить, появился.

Гото недовольно повел головой. Видно было, что общая цена его не устраивает. Понятно: много с него просят за то, чтобы вооружить половину его рода по последнему слову. Но до этого ведь недовольства он особо не проявлял. Понимал, что и почём… А вот сейчас прямо ощущается его недовольство и неприязнь. Неужели из-за шерсти? И в чём проблема? Подумаешь, овцу обкорнать… Мишка невольно улыбнулся: ему просто нечем стричь овец! Нет у Гото для этого ничего подходящего… Тогда Миша вытер об колено потекший жир со своего ножа, о грубую кожу чулка-мокасина подправил заточку и демонстративно аккуратно срезал шерсть на лежащей рядом шкуре…

– Такие же ножи есть у Койта. Выменяй один и точи вначале камнем, а потом, как я сейчас показал, и шерсть ты срежешь как… – Хотел было сказать «как по маслу», но мозг не нашёл аналогов, поэтому произошла запинка, – как топлёный жир. Такова моя цена, если хочешь получить летом, что просишь – соглашайся.

Гото сидел, ещё некоторое время раздумывал, а потом громко крякнул и, видать, плюнув на всё, выдохнув, сказал:

– Согласен, Мисаш. Летом на торг я привезу всё, что ты просишь. Только скажи, зачем тебе баранья шерсть?

Мишка усмехнулся.

– Буду делать войлок…

– Чего делать?

– Как привезешь шерсть, так и покажу… А ещё, – в этот раз Мишка лукаво улыбнулся, – если исполнишь всё, как обещал, и принесёшь мне другой металл, какой попадёт тебе в руки, то…

Он вытащил из петли, скидывая в сторону чехол, и с глухим стуком вонзил в лежащее рядом полешко свой топор.

– То получишь такой же!

Глаза Гото расширились и округлились. Несомненно, медные топоры он видел, но вот такой… Миша, чтобы добавить интереса, демонстративно быстро обстругал полешко, обкорнав со всех сторон и заострив конец, сделал маленький колышек. А потом, для пущего эффекта, ещё и расколол вдоль на ровные половинки. При этом показал, что лезвие ничуть не погнулось и даже не затупилось.

Когда он уходил к своему костру, Гото сидел с широко раскрытыми глазами в полном смятении от увиденного. Не в лучшем состоянии были и его охотники… Мишка про себя усмехнулся. Наверняка Койту теперь придётся держать осаду от навязчивых «покупателей». Ну, как говорится, за что боролись, на то и напоролись – народная мудрость, как-никак.

Главу рода он застал за буйной торговлей с похожим на него стариканом, одетым в белые шкуры и с кучей разнообразных ожерелий на шее и всяческих непонятных, вплетённых в косички на голове амулетов. Волосы его тоже были седые, но кое-где в них ещё встречались тёмные пряди. По вороту куртки у пришлого старикана шёл довольно затейливый узор из крашеных нитей, а за широким поясом с наклепанными медными бляшками торчала длинная рукоять ножа. Причем сам нож, как смог разглядеть Миша, был изготовлен из клыка огромных размеров, с острой и зазубренной внутренней стороной. Старики спорили до хрипоты, но в итоге при долгом перечислении того, кто кому что должен, кивали головами, при этом оба делали крайне недовольный вид.

Мишка подавил в себе смешок и протиснулся к своему навесу. Здесь, развалившись на земле, сидели Ур с Таукой. Судя по всему, кто-то из них, а может оба, с утра смотались на охоту, потому как на углях сейчас запекались аппетитные кусочки мяса. А сбоку в горшке закипала вода под кашу. Бульон как таковой не прижился. Да у Мишкиного очага никто от него не отказывался и пил вполне с удовольствием, но вот сами варить не стали. Не то чтобы не нравилось или было непривычно, просто как-то не варили, и всё… А вот кашу делали почти всегда, разве что после большой охоты, когда род объедался мясом, в срочном порядке её не варили. Хотя обычно как раз она и была основной едой.

Мясо обжарилось, и они не спеша принялись есть. Незаметно подошёл Унга, плюхнулся на шкуру, отложил в сторону топор и тоже принялся есть.

– Как долго будет торг?

Есть прекратили. Это было неожиданно для всех, никто не ждал, не думал, что Миша вот так начнёт говорить. Он и сам не ожидал, просто в дороге его, наконец, пробрало, наверное, рухнул тот самый пресловутый языковой барьер. И пусть его знание языка было ещё далеко от совершенства, но понимать и главное – говорить, ему стало как-то легко и естественно…

– Обычно три, а когда приходит много родов, тогда и руку дней, – ответил Унга и с любопытством посмотрел на него.

– А Койт уже выменял то, что нам нужно?

– Почти, сейчас уговаривается с шаманом племени Большой кошки, что бродит по степи и имеет такие зубы, что может пронзить ими гова…

– А когда Койт закончит, мы пойдем домой?

– Нет, – Унга покачал головой. – Когда закончится обмен, шаманы и вожди соберутся в круг и будут камлать… Решать, кому и из какого рода отдать невест, кому прийти на посвящение молодых. Сейчас им это все надо обговорить, чтобы всё успеть на новом торге летом.

– Понятно, – буркнул Миша и задумчиво почесал щетину на подбородке. – А как я могу поменять что-нибудь для себя?

Охотники рассмеялись. И в этот раз поучать его взялся Таука.

– Так ты подойди к навесу и спроси…

– А что менять?

Вопрос поставил всех в тупик.

– Что хочешь, то и меняй… – протянул Таука, не совсем понимая, что от него хочет Миша.

– Ясно… – А потом Мисаш сказал совсем уж что-то непонятное, к чему Таука, Ур и Унга давно уже привыкли. – Понятна теперь ваша каменновековая экономика.

А затем уже на понятном языке:

– Пойду, осмотрюсь.

Что он хочет осмотреть, охотники не поняли, но всё равно важно закивали, соглашаясь.

Глава 14

Ходил по торгу Миша не долго. Собственно, и ходить-то было некуда, так, несколько навесов в кружок и немудрёный товар на шкурах перед ними выложен для обмена. Всё довольно однообразно, и если бы Мишка не знал, какая оптовая мена происходит «за кулисами» между старшими родов, шаманами и вождями, то воспринял бы это как крайне убогую барахолку.

На мену народ выложил в основном собственные изделия: ножи из кости и камня, иглы, скребки, просто камни, редкие куски обсидиана, то есть вулканического стекла, тонко выделанные редкие шкуры… В одном месте он рассмотрел пятнистый мех, может, леопарда, а может, и ещё кого. Не важно – чей, но выглядел он очень красиво. Кроме того, практически везде были подвешены как на сами палки навесов, так и лежали на земле различные украшения: бусы из выделанной кости, когтей, зубов, амулеты различных форм, размеров и содержимого, от которого Мишку иной раз начинало воротить… А больше ничего особо примечательного.

На железное шило он выменял тонко выделанное украшение для головы из расщепленных и аккуратно отполированных костяных пластинок – височные кости с длинными свисающими вниз серёжками, ожерелье на шею из той же кости с перламутровыми вставками, и браслеты на руки. Браслеты особенно заинтересовали, так как кость, из которой они были сделаны, была искусно закручена спиралькой, и как такое повторить, у Миши не имелось никакого понятия. Ещё он взял большую шкуру с длинным, отлично выделанным мехом. В такую Туя сможет закутаться почти полностью.

Вспомнив о жене, Миша улыбнулся: не то чтобы он расцвёл от любви, но всё же с ней ему было хорошо и приятно. Однако всё это мелочи, чего-то значимого, заслуживающего внимания на торге просто не было. Исключение могли составить только лишь меха, которых было на удивление много, явно их собирали с прошлой зимы, в эту-то их выделать просто не успели бы, и почему-то на летний торг с собой не брали. По качеству они были очень неплохие. Конечно, особо ценителем Миша себя справедливо не считал, но вот шубы в магазинах когда-то видал… Так вот, сравнение было далеко не в пользу последних. Местные меха от них выгодно отличались как размерами цельных шкурок, даже шкур, так и качеством. Про густоту волоса и блеск вообще говорить Мишка не стал бы, ибо сравнению не поддаётся. Но этими самыми мехами, которые все в том или ином количестве принесли с собой, торговать никто не спешил. И это было странно. Зачем тратить столько сил, чтобы доставить за хрен его пойми сколько километров тюк мехов, смотреть за ним, чтобы не промок или загнил, место в лодке занимал, а когда пришёл на место, просто оставить его в сторонке? Для чего? Или должен подойти ещё кто-то, кто их все оптом заберет? Наверное, так и есть…

Вечером Койт вернулся к их костру, сел на подложенное полешко – на шкуре на земле ему сидеть уже было тяжело, и начал рассказывать, как прошёл день. А день прошёл для рода Пегой лисицы удачно и с изрядным прибытком. Краски, как и всегда, разошлись сразу же и по многим родам. Выделанная и окрашенная кожа – тоже. За неё даже спорили род Куницы и Быка, но хозяева оказались настойчивее, и куницам пришлось уступить. Бобы и ягоды забрали выдры, а по горшку мёда старый Койт подарил нескольким главам родов – в знак хорошего отношения и дружбы. Взамен же получили пять кожаных мешков соли, каждый литров, наверное, на двадцать, целую гору вяленого мяса, три короба орехов и связку кожаных канатов. Это всё за товары, что были для племени обычными и возились на торг каждый раз.

С ножами всё обстояло гораздо путаней и проще одновременно. Один выторговал себе Гото. Выдры заплатили за него солью и воском. Ещё два обменяли на целую связку канатов и рыбьей кости, то есть клыков моржа или ещё кого-то, добываемого родом Красного оленя, что летом ходит торговать с людьми, живущими на берегах холодной воды. Мишка так понял, что с местным аналогом ненцев или чукчей, которые живут возле моря, огибающего степь с севера. Довольно полезное знание о географии мира. Ещё три забрал род Быка, расплатившись за них отарой в почти четыре десятка овец, которых их вождь обещался пригнать посуху через две руки дней.

Пока Койт всё это перечислял, лица охотников вытягивались всё сильнее и сильнее. И Миша, с удовольствие наблюдавший эту метаморфозу, понял, что этим людям такое богатство, если бы им был вообще понятен этот термин, не снилось даже во сне. За такими наблюдениями задумался и не сразу сообразил, что теперь Койт обращается уже к нему.

– А что ты, Мисаш, попросил у Гото взамен на то, что он просит?

Мишка пожал плечами:

– К тому, что просил ты, только толстые шкуры и шерсть… А зачем ты хочешь дать выдрам оружие? Не нравятся куницы?

Старик довольно улыбнулся. Видно было, что Мишины мысли пошли в правильную, с его точки зрения, сторону. Тем не менее ответил он сухим и даже, наверное, безразличным тоном.

– Род Куницы большой и сильный. У их охотников много медных копий, ножей… Есть даже стрелы из меди. Род Выдры не такой большой и меди у них почти что нет. Будет не очень хорошо, если куницы побьют выдр и заберут их земли себе…

Койт говорил это, смотря в огонь и как бы ни к кому не обращаясь, но когда Миша согласно кивнул, сразу же замолчал. Потом пожевал губами и прежним тоном выдал:

– Волки руку дней назад побили род Барсука…

Все сидящие вокруг костра мужчины дружно выдохнули:

– Как? – только и спросил Унга. – Откуда ты узнал?

Старик сцепил руки, положил их на живот и прежним тоном продолжил:

– Рена из рода Степной собаки ходил к ним, отнести подарок первой жене, – Койт посмотрел на Тауку, потом на Мишу и усмехнулся в куцую бороду, поворошил палочкой угли в костре. – Наверное, решил взять её обратно. Их земли недалеко отсюда, и за день он до них дошёл. Но когда пришёл, увидел лишь сгоревший посёлок… Волки подожгли его и перебили всех жителей. Рена день ходил в поисках живых, и только на второй день нашёл сбежавшего маленького Ону. Помнишь, Ур, Ону, сына Оты, вождя Барсуков?

Ур угрюмо кивнул, сжав кулаки.

– Он рассказал Рене, что с утра к посёлку Барсуков подошли волки. Трое. Они сказали Оте, чтобы тот уходил сам и уводил свой род с этой земли, потому как теперь она их. Тогда Ота рассмеялся и сказал старшему Волков идти пожрать прошлогоднего помёта, чтобы глупость от яда мухоморов его отпустила.

Таука не выдержал, прыснул в кулак. Но старик строго посмотрел на него, и улыбка сама собой сползла с его лица.

– Волки ничего не сказали, ушли. Но как только солнце поднялось высоко в небо, они снова пришли из степи… Их было много, больше, чем пальцев на его руках, и они больше не говорили, а убивали всех, кого находили. Она был на реке, и когда увидел, что в посёлке всех убили, побежал сюда, на место торга. Но мал ещё… Если бы Рена его не встретил, так и остался бы в степи, не смог бы сам дойти.

– А Рена сейчас здесь? – спросил Таука.

– Нет, они ушли ещё утром. Ону Рена взял с собой, сказал, что назовёт сыном…

Койт замолчал. Все у костра покивали, одобряя действия Рены. Мишка для приличия и чтобы не отрываться от коллектива, тоже кивнул. И весь превратился в слух, в ожидании продолжения рассказа. Но старик не торопился, не спеша попил воды, вытянул затёкшие ноги, а потом, наслаждаясь всеобщим вниманием, как бы нехотя продолжил:

– Шаманы родов завтра будут камлать… Просить Отца Солнце помочь решить, что делать со сбесившимися Волками.

В эту ночь все спали плохо, ворочались из стороны в сторону, мешали друг другу. Старый Койт вообще не ложился, всё сидел молча, смотря в огонь костра, время от времени подкидывал дрова, чтобы он не прогорел. А под утро, Миша как раз поднялся по малой нужде, отправился вместе с остальными старейшинами и шаманами на соседний холм встречать рассвет, вопрошать Отца Солнце.

Спать дальше у Мишки не было особого настроения, поэтому он уселся к почти прогоревшему костру, подкинул ещё дров и, замочив бобы, принялся стругать вяленое мясо из тех тюков, что принесли Быки. Мыслей в голове особо не было, он строгал жёсткую как доска мясную полосу и насвистывал себе под нос простенькую ненавязчивую мелодию из старого советского мультика. Потом, когда вода закипела и бобы распарились, сгрузил мясо туда и закрыл крышкой. Теперь каше надо дать покипеть, а затем посолить и «Вуаля!», завтрак «по-могикански» готов! Подходи и налетай! На запах горячей еды стали ворочаться родичи. Первым проснулся Ур, широко улыбнулся Мише и заспешил вниз по склону справлять естественные надобности. Возвращался уже не спеша, степенно виляя между разбросанными то тут, то там стоянками других родов. Поднялся на вершину, сел рядом с Мишкой и, посмотрев на небо, сказал:

– Сегодня будет ясный день.

– Угу, – буркнул Миша, увлеченный помешиванием варева.

– Койт уже стар, а ты молод и полон сил – слушай его.

Мишка удивленно посмотрел на здоровяка.

– Ты это к чему?

Но Ур не стал отвечать, а вместо этого наклонился к стоящему на огне горшку, втянул обеими ноздрями аромат варева и, вторя заурчавшему желудку, проговорил:

– Хорошая у тебя, Мисаш, получилась каша.

– Ну так чего ты хотел, – озадаченный предыдущей фразой, протянул Миша, хотя похвала здоровяка была приятна, – считай, с самого утра её варю. Давай будить всех, пока слюной не изошли.

Будить никого не пришлось: все уже и так проснулись, и когда речь пошла о еде, решили прервать праздное валяние. Минут, наверное, через десять все уже сидели кружком вокруг почти прогоревшего костра и усердно поедали получившееся варево. Потом, когда каша закончилась, Миша направился на речку – прополоскать в кои-то веки горшок. Но на половине дороги остановился как вкопанный: возле берега, не доходя до мелководья, стоял, спустив одинокий парус, настоящий деревянный корабль!

Нет, совсем не такой, какие любят снимать в фильмах про пиратов. Не гордый красавец, обвешанный как облаками грудами парусов. На речке покачивался небольшой кораблик, по форме напоминающий перекрытую палубой большую, метров так пятнадцать в длину и до пяти в ширину, лодку. Одинокая мачта и широкое весло для управления на корме… Что он Мише напомнил? Да ничего, разве что иллюстрации античных торговых кораблей из учебника истории. Но и то так, отдалённо: некое сходство было, но совсем не очевидное. Некоторое количество вёсел, торчащих в стороны и относительно небольшой парус, недвусмысленно подсказывали, что в движении этот образец местного кораблестроения приводится отнюдь не только силой ветра. Что вообще, как Мишка помнил, довольно характерно для древнегреческих, римских и финикийских кораблей. А так… То, что это не знаменитая трирема, видно совершенно точно.

– А-а… – протянули рядом. – Те, что приходят с заката, приплыли.

Рядом стоял Таука и также смотрел на реку.

Команда тем временем, орудуя веслами, аккуратно подвела корабль почти к самому берегу, что, собственно, говорило о его достаточно неглубокой осадке. Потому как сам Миша не далее как позавчера свою лодку лично вытаскивал на берег и прекрасно помнил, что глубины в том месте от силы по пояс. Конечно, к самому берегу корабль никто не подвёл, скинули на него широкие сходни и по ним спустились пятеро человек. Четверо были явно воинами, потому как держали в руках большие круглые щиты, на головах их краснели круглые медные шлемы, а в руках были длинные, в рост человека, копья. Их наконечники, что характерно, блестели в утреннем свете всё той же начищенной медью. Что на ногах и на теле, в деталях разглядеть не получалось: всё же не площадь, а берег, поросший травой и камышом, да и щиты мешали, но, судя по всему, там должны быть тёплые шерстяные туники и зимний вариант сандалий.

Пятый же, мужчина средних лет, довольно высокий, был облачен в темно-синие мешковатые одежды, широкие шаровары того же цвета, держащиеся на широком, из медных пластин поясе, сбоку которого висели ножны в полтора локтя длиной. На голове его было что-то наподобие чалмы, а глаза на широком обветренном и загорелом лице были обильно подведены сурьмой.

Всё это Миша рассмотрел в деталях, когда мужик, несомненно, купец, в сопровождении своих охранников поднялся на площадку торга. И да, кстати, на ногах охранников были добротные кожаные сапоги, а на тела помимо туник надеты кожаные жилетки, а поверх них – меховые плащи. Каждый из них имел ножны с коротким мечом и подвязанную к поясу пращу. По сравнению с местными выглядело это практически сногсшибательно. Налицо – огромный технологический разрыв цивилизаций. Однако бронзы Мишка, как ни старался, но ни на одном так и не рассмотрел, даже наконечники копий краснели на солнце начищенной медью…

Может, в ножнах? Хотя нет, если бы была бронза, то уж наконечники копий точно бы сделали из неё, тут без вариантов. Значит, что получается? Местная цивилизация, имеется в виду та, что где-то там, далеко, сейчас находится в самом разгаре медного века, ну край – начало бронзового… И что это значит? А собственно, и ничего. Ничего как плохого, так и хорошего… Если судить по ассоциации с Землёй, то там на эту эпоху пришёлся самый расцвет рабовладельческого строя. И поэтому от проскользнувшей в голове поспешной мысли о том, чтобы уплыть с этими вот ребятами навстречу более прогрессивной цивилизации, пришлось отказаться – в лучшем случае продадут в рабство. А там и все его прелести можно попробовать – от гладиаторских боев и работы на рудниках до кастрации и охраны какого-нибудь гарема. Это если сразу по отплытию не прирежут и в тёмную зимнюю воду не скинут, чтобы место не занимал и еду не переводил. Если на Земле в её медный век такие вещи были вполне в порядке вещей, то почему здесь должно быть по-другому?

А через некоторое время пришли с соседнего холма главы родов, вожди и шаманы, и Миша понял, для чего все приберегали меха.

Несколько людей купца таскали с корабля на площадку на холме товары: большие амфоры, тюки некрашеной материи и, конечно, медное оружие. Впрочем, последнего было немного и представлено оно было в основном наконечниками для копий и короткими кинжалами. И почти все его забрал род Куницы, обменяв большие тюки мехов. Небольшую часть урвали быки, и уже остатки поделили другие рода, в том числе и Выдры. Теперь Мише стало понятно беспокойство Гото и его стремление вооружить свой род.

А вот дальше пошло более интересно. Товар основной ценности был обменян, и в дело пошло всё остальное. В амфорах было ожидаемое вино и несколько неожидаемо – масло. Койт выменял и того и другого по паре штук, а вот в сторону ткани даже не посмотрел. Но Мишка не дал случиться такому недоразумению, и надоумил его взять один отрез. Старик ворчал, но навстречу пошёл, в особенности после того, как Мишка шепнул ему на ухо, что ткань можно попробовать покрасить и впарить им же на следующий год, но намного дороже. А что? Логика сработала: кожу ведь красят, так почему бы не попробовать так же и с тканью?

Потом торг прервали на обед, на котором Койт и сказал им, что старейшины родов решили завтра с утра идти на Волков, пока случилось так, что все собрались вместе. Новость все восприняли довольно спокойно. Надо – значит, надо, недаром же старейшины всё утро с Отцом Солнце советовались! Да и если Волки вырезали весь род Барсука, то кто может сказать, что завтра они не вырежут другой род… А в другой раз вот так собраться всем вместе и наказать зарвавшееся племя может до лета и не получится. Тогда чего тянуть, спрашивается? Охотники радостно загомонили. Сейчас перед глазами они видели только добычу и славу героев, а то, что в племени Степного волка мужчин может оказаться ничуть не меньше, чем собравшихся здесь, они как-то не думали.

Однако об этом подумал Мишка. Ему как-то сразу вспомнилась та драка на берегу ручья, где он встретил Тауку и пересёкся с охотниками Волков. И слабаками те ему совсем не показались. Убить, конечно, не убили, но раз на раз ведь может и не прийтись, а как в него копьями били с разных сторон, Миша помнил хорошо, в особенности как сумел чудом изогнуться и не дать попортить свою драгоценную шкуру. Поэтому ни радости, ни уж тем более энтузиазма он сейчас не испытывал. А поскольку отвертеться от похода не представлялось возможным, то надо было срочно придумывать что-то для защиты, и лучше такого же щита, как у одного из охранников, Мишке на ум ничего не приходило. Конечно, надо будет попытаться выменять ещё и шлём, а может, и кожаную броню, но это уже вряд ли.

После обеда, когда торг возобновился и пришлый купец менял уже оставшиеся товары, Миша отошёл от своего навеса и целенаправленно пошёл к одному из охранников.

Увидев подходящего к нему дикаря, тот вначале напрягся, но когда Мишка протянул руку, показывая большую прекрасно сделанную бело-черную меховую шкуру, а затем жестом указал на щит и шлем, расслабился, и его взгляд принял заинтересованное выражение. Он поманил Мишку в сторонку, протянул руку посмотреть шкуру, а затем подозвал к себе одного из людей, таскавших на корабль тюки, коротко ему что-то сказал и жестом показал подождать. Ждать пришлось недолго. Уже через пять минут посыльный пришёл и протянул охраннику такой же щит, только потасканный и более грубой выделки и шапку из толстой кожи, по-видимому, шлем.

Ну, здрасте, приехали… Такого шлема Мишке было даром не надо, при желании такую поделку он мог скроить и сам. А вот щит его устроил вполне. По виду хоть и потёртый, но плотный и не расшатанный. По потёртостям внутри видно, что неоднократно применялся, но либо не долго, либо в незначительных стычках. Хотя, скорее всего, это добыча, взятая где-то по пути сюда, и следы крови на коже вполне соответствовали этой теории.

Указав на щит, Мишка кивнул, а вот на шапку покачал головой и снова показал на медный шлем охранника. В этот раз покачал головой уже он, показал на меховую шкуру и изобразил своеобразный жест «маловато будет». Мишка прикусил губу. Шлем нужен нормальный, позарез, а чем за него расплатиться, раз шкуры не хватает? И ведь не придумаешь особо ничего, альтернативы-то нет, навряд ли другие охранники предложат другие условия: вон как хитро переглядываются. Можно было бы, конечно, что-нибудь придумать, но времени в обрез, и здоровье, даже в потенциале, гораздо важнее…

Мишка снова указал на потёртый щит, потом на шлем на голове воина, затем придвинул к нему меховую шкуру и, немного повозившись, снял с пояса ножны с медным кинжалом. Охранник только засмеялся и снова покачал головой, кому нужен этот нож… Миша понял, что так просто заполучить шлем ему не удастся – совсем не той ценности предмет. Он в досаде огляделся по сторонам, ища что-нибудь, что может поддержать, и увидел…

Купец уже закончил свою торговлю и с любопытством и нескрываемым одобрением поглядывал на торг своего охранника. И Мишка решился… Достал из-за пояса железный нож и демонстративно, чтобы было видно всем, в том числе и купцу, на открытых ладонях протянул вперёд. Охранник заинтересованно посмотрел, но хотел уже было покачать головой и отказаться, когда резкий гортанный окрик купца прервал его движение. Миша внутренне ликовал, расчёт оправдался! Купцы народ такой: ни за что не пройдут мимо чего-то нового. У них работа такая, возить товары и делать на этом прибыль, и каждый новый товар – это новая возможность обогатиться, а уж новый металл… Новый металл – это как минимум интересно! И шанс заполучить его упускать не стоит ради какого-то медного шлема.

Купец стремительно подошёл, взял в руки нож, внимательно его осмотрел, изучая. Миша смотрел за ним и по озадаченному выражению лица понял, что железо тот видит в первый раз. Он крутил нож в руках и так, и сяк, внимательно пробовал кромку острия пальцем, принюхивался, разве что не пробовал на зуб. А потом махнул рукой одному из своих людей, и тот умчался в сторону корабля и вернулся, уже неся в руках новый щит и блестящий красной медью, поношенный, но далеко не старый шлем. Охранник протянул было Мише потёртый щит и хотел забрать мех, но Миша его уже прибрал: теперь была его очередь качать головой.

Купец заткнул нож за пояс, одобрительно кивнул в знак признания сделки и с вопросительной интонацией что-то спросил. Слов языка Миша совсем не понял, но смысл и без этого был ясен, он понятливо усмехнулся и махнул рукой в сторону степи. Купец согласно кивнул, наверняка его внутренние мысли совпали с Мишкиным ответом. Не может же дикарь сделать что-то подобное… Значит, нашёл или отобрал. А где он это сделать может? Правильно, больше всего шансов где-то в степи, кто знает, как далеко они туда заходят. Довольный купец пошёл на корабль, его охрана двинулась следом, и только несколько человек остались, чтобы до конца перетащить товары с холма на борт.

Мишка взял шлем, подцепил за лямку щит и, развернувшись, протиснулся через толпу собравшихся охотников к костру своего рода. Здесь он принялся осматривать обновки. Народ на площадке торга ещё некоторое время потолпился и, не получив больше никакого развлечения, разошёлся по своим делам. Рядом присел Таука.

– Зачем ты поменял хороший нож на эту кривую круглую доску?

Миша улыбнулся его ассоциации и поучительно ответил:

– Это не кривая доска, а щит. И нужен он, чтобы закрыться, когда в тебя тыкают копьем или метают стрелы…

– А эта медная шапка?

– То же, только для защиты головы. Если в голову попадут, то… – Мишка вынужден был запнуться, потому как объяснения эти требовали от него слов, которых он на местном языке ещё не знал. – Э-э-э… Если ударят по голове, то она останется целой.

– А зачем бить по голове, если есть всё остальное? – это уже Унга подсел с другого края и с ходу вклинился в разговор. При этом он показывал на Мишку, подразумевая, что в голову попадать совсем не обязательно, когда можно порезать руки, ноги, тело и спокойно дождаться, когда противник изойдет кровью.

Мишка понял его и про себя откровенно рассмеялся ходу мыслей силача, но вида не подал: ещё не хватало обсмеять родича в таком серьёзном вопросе, да ещё когда и Таука, и Ур сидят рядом с выражением такого же вопроса на лицах. Может, и ничего страшного, но обижать хорошего человека и друга не стоит. В ответ Миша нахлобучил на голову шлем, немного поправил его и завязал под подбородком ремешок. Левую руку продел сквозь лямки на щите, ухватился за ручку и в таком виде поставил его перед собой, пригнув голову к самому краю, оставив на обозрение только глаза и медную макушку.

– А как ты в меня попадёшь?

Тут он всё же не удержался, и в его голосе просквозили веселые нотки. Щит был большой и круглый, наверное, не меньше метра в диаметре, и сидячего, да ещё и подогнувшего ноги Мишу он закрыл полностью. Увидев это, Унга удивлённо зачесал затылок, а Таука с Уром рассмеялись.

– А ты, Мисаш, умный! – весело прохохотал Таука и хлопнул Мишку по плечу. – Здорово придумал обменять у приходящих с заката их оружие…

Мишка хотел было возразить, что щит совсем не оружие, а наоборот, имеет защитное предназначение, но мысленно махнул рукой. Оружие так оружие, что спорить-то? Потом он отдал всё посмотреть. Щит особого удивления не вызвал, зато цельнолитым медным шлемом все восхищались и долго вертели в руках, рассматривая со всех сторон.

– А давай, Таука… У меня осталась меховая шкура, давай обменяем её на щит для тебя? Может, тоже удастся выменять такую же медную шапку, как у меня?

Таука на это снова рассмеялся.

– Нет, Мисаш, не надо… С этой штукой бегать в степи будет неудобно.

Хотя брат по жене задумался, как задумались и Унга с Уром, однако потом махнули рукой на всё, решили действовать по привычке. Миша ещё попытался было их переубедить, но натолкнулся на полное непонимание. Пришлось эту затею оставить. Суть проблемы он понимал, но вот донести её до сознания этих обывателей каменного века не получалось. Они элементарно не видели примера в отличие от него, который прекрасно представлял себе после прочтения книг, просмотра фильмов, да и изучения школьной программы, в конце концов.

Естественно, зачем нужны щит, шлем и прочие доспехи, Мише объяснять не требовалось. А вот нынешним родичам это знание ещё надо разжевать и донести, желательно на примере, так как с абстракцией тут туго. Мишка хотел было предложить дружественный спарринг, но его не поняли. Зачем, спрашивается, драться друг с другом еще и ради шутки, если завтра все вместе пойдем на Волков? Вот там и подерёмся! А то, что щит дает защиту, так хорошо! Рад за тебя, друг… Шлем, конечно, понравился всем, но вот выменивать что-то подобное было не на что. Ну как не на что? Ножи были у всех, но их отдавать даже ради медной шапки никто не собирался.

Короче, ни к чему особенно разговор не привёл. Мишкина правота до местного народа, конечно, дойдет со временем, когда увидят всё своими глазами или почувствуют на себе, но это будет явно не в этот вечер. Миша тяжко вздохнул и мысленно махнул на них рукой. Какой-то особо сильной драки от завтрашнего набега он не ждал. А там посмотрят, увидят, подумают и наверняка проникнутся…

Уже когда стемнело, к костру вернулся Койт. Старик был доволен, мельком осмотрел Мишины приобретения, отложил их в сторону и глубокомысленно заметил:

– Ко мне подходил Гото, он видел, какую цену дал вожак тех, кто приходит с заката за твой нож, и благодарил, что наш род не попросил с него много. – Потом немного глубокомысленно помолчал и добавил: – Возможно, на следующий год он станет тебе хорошим другом. Мисаш.

Глава 15

Утром Мишку разбудил Ур, сказал, чтобы собирался, а сам вернулся к костру помешивать готовую уже кашу. Миша поднялся, сходил на склон и, возвращаясь, отметил, что прилегающая территория скоро превратится в настоящее «минное поле». Но что поделать: много народа в одном месте при отсутствии централизованных отхожих мест способно многое загадить. Тут без этого никуда… Потом спустился к реке умыться. Пока просмаркивался, споласкивал лицо пригоршнями воды, успел удивиться, что вокруг корабля никто не суетится, не готовится к отплытию. Странно… Стоит на месте, только сходни убраны и огни в жаровнях, что зажигали на ночь, потушены.

Мишка поднялся на холм и сел у костра. Ели не спеша, зачерпывая из горшка палочками. Внезапно вспомнилось, что ложку он так себе и не вырезал… Вообще привычного утреннего разговора «ни о чём» как-то не было. То ли переживать народ начал, то ли просто настрой соответствующий решил с самого утра поддерживать. Но как-то вот так в молчании и собрались.

Ур и Унга повесили на спины два плетёных короба, заполненных выменянным вяленым мясом, побросали туда свёртки с какими-то корешками. В том числе и с тем, который Миша опознал как женьшень, ещё кое-что по мелочи. Заткнули за пояс ножи, каменные топоры, взяли в руки копья… Примечательно, но луки со спущенными тетивами тоже взяли в руки, а стрелы, с десяток штук каждый, пристроили в короба в щель между стенкой и крышкой. Мишка наблюдал за всем этим и жестко жалел, что не додумался для них сделать ни железных копейных наконечников, ни стрел… Что он, в самом деле, зациклился на своих ножах, вон Гото о них даже и не просил! А он… Миша тяжело вздохнул и принялся собираться сам.

Ни лука, по причине неумения, ни дротиков и копьеметалки, по причине безалаберности, он с собой не взял, ограничился ножом и топором да трофейным копьём. Как видно, ошибся. Хотя кто бы мог предположить такой поворот событий? Мишка вот не додумался – не было опыта ещё такого плана.

Шлем он надел сразу, подвязал под подбородком ремешок, проверил, как сидит. К нему голове надо привыкать, потому как вес у него довольно приличный: килограмм точно, может больше, а может и меньше, но голове всё равно непривычно. Наносника на нём не имелось, из-за чего обзору ничего не мешало, зато были широкие нащёчники, а также отогнутая задняя часть, незначительно прикрывавшая шею. В целом его можно было назвать скорее удобным, чем нет. И вообще, со шлемом было всё понятно, чего нельзя было сказать о щите… Разумеется, общие принципы Миша понимал, но вот с обратной стороны было столько подвязок, помимо основных, в которые, как он предполагал, просовывается предплечье, что просто вызывало удивление. Но ведь щит – это не косметический предмет, и ненужные ремешки на него никто лепить не станет. Тем не менее, как это всё использовать, Миша пока имел самое смутное представление.

Щит он, продев руку в один из ремешков, повесил на спину, проверил, чтобы легко снимался, перекинул туда-сюда. Не особо удобно, но пока сойдёт. Снял его, повесил через плечо котомку с вяленым мясом и флягу с водой, снова надел, взял в руку копье. Ну что же, вполне терпимо, а внешний вид наверняка устрашающий.

Собравшись, они все по очереди обнялись с Койтом – старик оставался, слишком старый – и размеренной походкой двинулись на противоположную сторону холма, где уже собирались воины из других родов.

По мере приближения Мишка присвистнул.

– А собралась-то немаленькая толпа! Ну, для этой местности, конечно, человек, наверное, под сотню. – Быстро пересчитал. – Ну да, девяносто семь человек, если вместе с нами…

И увидев недоуменные взгляды товарищей, поправился:

– Две полных руки без одного пальца раз, две руки и ещё рука с двумя пальцами. – И видя продолжение непонимания, подытожил: – Много, короче…

Через некоторое время подошла ещё небольшая группа, но толпа народа так никуда и не двинулась, всё стояла на месте в ожидании чего-то. И это что-то появилось… Со стороны реки неспешно подошли пять человек охранников купца и, кивнув приветственно походному вождю, которым, судя по всему, был старший рода Быка, присоединились к толпе.

Не сказать, чтобы Мишка был так уж сильно удивлён, в отличие от того же Тауки и Ура, слишком уж поспешно они изобразили на лицах безразличное выражение. Ну да, чтобы не показывать свою растерянность людям из других родов. Потому как если те знали, что приходящие с заката идут с ними, а саоты нет, то это повод как минимум разобидеться. А если Койт об этом знал, но им почему-то не сказал, то это уже внутренние дела рода и никого со стороны к ним подпускать не следует. Но всё равно обидно, поэтому на лица надо натянуть непробиваемо-пофигистическое выражение и делать вид, что всё так и надо. Мишка не стерпел и прыснул в кулак, при этом сделав вид, что сильно закашлялся. Судя по таким же выражениям лиц окружавших его со всех сторон, о том, что эти ребята идут с ними, не знал никто.

Пришли охранники не просто так: каждый имел медный шлем, большой, круглый, как у Мишки, щит, копьё с широким массивным наконечником. Мечи, правда, были только у двоих, остальные довольствовались заткнутыми за пояс кинжалами. В качестве брони были всё те же толстые кожаные жилетки, завязанные по бокам, под ними на теле и ногах рубашки и штаны из шерстяной ткани. Высокие кожаные чулки, надетые под сандалии, перевязаны на голени ремешком наподобие как у местных. Что и понятно: чай, на дворе никак не лето, а самый что ни на есть разгар зимы – слякоть и лёгкий морозец.

Такое сравнение снова вызвало у Мишки улыбку. Зима, блин, даже до поздней осени нормальной не дотягивает…

Походный вождь что-то прокричал впереди. Что, толком не было слышно, но толпа охотников сразу преобразилась и, вытягиваясь в нестройную колонну, потянулась излюбленным местными бегом в степь.

Вообще Миша думал, что будет хуже. Бежали они в довольно сносном темпе, совсем не таком, какой задавал в прошлый раз Таука, думать и следить за окружающей обстановкой практически не приходилось – на такую толпу народа ни один хищник, даже бешеный, не полезет. Так что беги в своё удовольствие, только под ноги смотреть не забывай. Хотя и это было делать легче. Они бежали почти в конце, и поэтому весь путь перед ними был уже довольно неплохо утоптан почти сотней пар ног.

Всю дорогу Миша приноравливался к шлему и щиту. И если шлем на второй день практически перестал доставлять неудобства, даже тяжесть не мешала и голова под ним не потела по причине прохладной погоды, то вот щит создавал довольно много неудобств. И первое было в том, что он постоянно слетал с плеча, при этом бил по спине и ноге. А как-то по-другому его закрепить, но чтобы при случае быстро снять, просто не получалось. Но ведь как-то должны его носить в походном положении?

Миша сбегал ближе к центру, чтобы посмотреть, как несут щиты охранники купца. Оказалось, что никак, так и несли закрепленными на спине, и никаких особых неудобств, по-видимому, не испытывали. Но они-то наверняка имеют широкую практику и лишними тренировками себя не отягощают. Эта мысль засела у Миши в подкорке, заставив призадуматься, и после недолгих размышлений он вынужден был признать, что двигаться, тем более сражаться с тяжелой «деревяшкой» на руке ему будет довольно тяжело, потому как он элементарно не знает – как. Ни баланса, ни особенности движений, практически ничего кроме кадров из псевдоисторических фильмов, встающих перед глазами. А в них, как известно, правды ровно столько же, сколько и неправды.

В здешних же условиях щит – это основная защита воина, доспехов-то практически нет, за исключением шлемов, а это значит, что рука, его держащая, ни в коем случае не должна устать во время драки. Более того, он должен чувствоваться в ней как влитой, как продолжение самого предплечья… Достигнуть этого можно лишь путём длительных и нудных тренировок… Эти ребята, что щиты за спину закинули, в дополнительных занятиях, возможно, и не нуждаются, руки у них копьями заняты, и в случае чего щиты они вперёд перекинут на раз, тут сомневаться не приходиться, для них наверняка это уже привычка. А вот у Мишки с работой со щитом пока тяжко, и если принцип он понимает, то вот с навыками… Но прежде всего надо, чтобы рука привыкла, а привычку надо тренировать. И чем же эта самая пробежка не тренировка?

На следующий день Миша взял щит в руку с самого утра, а к вечеру думал, что она отвалится, мышцы не могли отойти от постоянного напряжения. Сразу после ужина он провалился в сон, и, проснувшись утром, понял, что согнуть руку не может. Стал разминать, и после завтрака снова нацепил на неё щит.

Так Мишка маялся три дня, а на четвертый вроде даже привык. Охотники вытянулись по степи в длинную змейку, и темп продолжали держать вполне приемлемый. Бежать стало совсем не тяжело, рука перестала болеть и ощущать лишнюю тяжесть, запасов еды ещё вполне хватало. Миша и сам не заметил, как втянулся…

Спереди раздался приглушённый вскрик, потом ещё один, а затем явно расслышал свист рассекаемого воздуха, и в пяти метрах от него рухнул на колени охотник рода Оленя, судорожно зажимая хлещущую из глубокого пореза на шее кровь. Остальные разом прыснули в стороны, присев и выставляя вперёд копья, побежали на стрелявших. Мишка, как только услышал крики, вскинул щит, закрывая тело, и побежал в суматохе за Уром и Таукой. Куда делся Унга, не видел, времени искать не было – навстречу неслись, крича и завывая, поднявшись из степной балки, охотники племени Волка. Было их примерно столько же, может немного меньше, но стрелы из засады несколько уравняли шансы. Они, кстати, больше не летели, кого посекли – того посекли. Воины волков бежали, потрясая на ходу копьями, размахивая деревянными палицами и топорами. Охотники взревели, издавая боевой клич своего рода, каждый на свой лад, бросились навстречу. Расстояние стремительно сокращалось, вот уже можно было разглядеть вытаращенные от бешенства глаза, которые, казалось, вот-то выпрет, от общего крика заложило уши…

Миша бежал со всеми, кровь толчками запульсировала в висках, тело налилось силой, а левая рука совершенно перестала ныть. Мысли куда-то ушли, стало легко – адреналиновое опьянение. Спереди совсем близко раздался дикий вой, длинным прыжком на него обрушился здоровенный детина, вложив всю свою силу и массу, ударил копьем, практически в падении… Мишка скользнул в сторону, подставил щит, коротким толчком оттолкнул в сторону, кремневый наконечник проскрежетал по толстой коже. Перед глазами показался прикрытый грязной шкурой живот, и Миша со всего маха всадил в него свое копье. Охотник ещё двигался вперед, уже заваливаясь, изумленно смотря на торчащее из брюха древко. Он ещё скалился, но изо рта хлынула кровь, а ноги сами подкосились.

Копьё Миша вытащить не успел, выронил древко, спешно прикрываясь щитом. Новый противник подскочил со стороны, пырнул… От ощутимого толчка дерево и кожа противно скрипнули, Мишка еле удержался на ногах, сделал несколько шагов назад, отмахнулся от второго удара, правой рукой судорожно вытаскивая топор из петли. Охотник ощерился, показывая кривые жёлтые зубы, бросился вперёд, снова замахнувшись копьём… Топор уже был в руках, Миша изловчился, отбивая, приподнял копье щитом и с коротким размахом справа рубанул по шее. Не попал… Железное лезвие перерубило ключицу, перечертив грудину сверху-вниз глубоким порезом. В лицо брызнула кровь, раздался крик боли. Волк было подался назад, но Миша оказался быстрее: ещё один удар, и кривозубый падает на землю с пробитым черепом. Резкий свист рядом заставил Мишку пригнуться к кромке щита, присесть и оглянуться по сторонам…

– Чёрт! Блин твою мать! – непроизвольно вырвалось у него.

Вокруг была свалка. Кто где и с кем – толком не разберешь. По степи тут и там в хаотичном порядке разбросаны кучки ожесточенно дерущихся людей. А чуть поодаль стоит в полный рост троица молодых парней и мечет почём зря стрелы прямо в эту «куча-малу». То, что это не «наши», Мишке даже не пришлось разбирать. Видно было по одежде из волчьих шкур, и еще у «наших» времени натянуть тетиву просто не было: слишком внезапно всё началось. Развернувшись к ним щитом, пригнувшись, чтобы закрыть им как можно больше тела, побежал. По пути рубанул сзади по шее одного Волка, второго оттолкнул щитом… Охотники увлечённо метали стрелы до последнего, не видели мчащуюся на них с боку пригнувшуюся фигуру. И когда Миша с ходу въехал по шее щитом, отбрасывая в сторону первого, а второму всадил в макушку топор, у оседающего на землю уже мертвого парня были круглые от удивления глаза. Пущенную в упор стрелу, резко повернувшись, принял на щит и, не дав последнему парню отмахнуться луком, рубанул по предплечью – громко хрустнула кость. Тот закричал и бросился наутёк. Мишка одним прыжком его нагнал, сбил ударом ноги и добил коротким взмахом топора.

Стало жарко, воздух вырывался из легких раскалённым потоком, дыхание участилось ещё сильнее, а сердце билось как бесноватое. Секундная заминка, ещё один парень, стоявший с луком поодаль, которого Миша сразу не заметил, уже успел далеко убежать, так просто не догнать…

Драка позади только набирала обороты, ор стал еще громче и ожесточеннее. Миша оглянулся… Жестокая и бескомпромиссная доисторическая рубка и не думала прекращаться, страсти накалились до предела, но сил пока ещё хватало у всех. Охотники дрались небольшими кучками. Вот Ур, размахивая своим копьем как дрыном, дерётся сразу сразу с двумя, рядом трое наседают на Тауку и ещё одного из охотников. Вдруг тот запнулся и один из Волков ловким тычком насадил его на копьё. Второй в то же время подрезал Тауке бедро, брат жены отпрыгнул назад, но вот подвижность потерял и еле держался на ногах, то есть жить ему осталось не долго…

Мишка глухо зарычал, полностью отдаваясь бушующим внутри эмоциям, и бросился вперёд. Спущенный с поводка организм сработал как развернувшаяся пружина. Миша мчался вперед, ускоряясь с каждой секундой, сердце стучало, вырываясь из грудины, как бешеный барабан, который гонит время вперёд, раз от раза ускоряя ритм, под кожей стремительно сокращаются налитые жаром мускулы, дыхание резкое и частое до хрипа…

Миша подлетел к ним сзади, мощным ударом щита сломал шею стоявшему посередине, уже практически насадившему Тауку на копье. Взмахом топора наотмашь огрел по спине второго. Ловко отошёл в сторону от выпада копьём сбоку… Перехватил лезвием топора такую медленную руку, оттянув её в сторону, с силой толкнул щитом, разворачивая охотника перед собой, пнул ногой в живот… Волк отлетел назад на оставшегося охотника. Два тела смешались, и Миша, стремительно подскочив сбоку, короткими движениями добил обоих. Боже, как же он мог забыть, каким быстрым может быть! В крови бурлил адреналин, горячее тело жаждало действия, голова была практически пустой, нестерпимо хотелось петь, броситься в самую гущу драки…

Сделав огромное усилие над собой, Мишка огляделся по сторонам, подхватил под руку отползающего Тауку, оттащил в сторону от дерущихся. Тот кивнул благодарно, что-то сказал. Мишка не расслышал, срезал ножом с его одежды кожаный ремешок, туго перетянул бедро выше раны. Потом хлопнул ободряюще дрожащей от напряжения рукой по плечу и услышал:

– Там Унга и Ур… – При этом смотрел брат в сторону драки.

В ответ Миша только кивнул, говорить не мог – не получалось, одним движением встал и бросился обратно. Притихшее было сердце снова забилось в бешеном ритме, тело наполнил жар. В толпу охотников-волков он вломился сбоку, отталкивая стоящих спереди щитом и рубя топором из стороны в сторону. Не останавливаясь, проламывал дорогу вперёд, стараясь не сбавлять скорость. А когда залитый с головы до ног кровью, вырвался с другой стороны, стремительно помчался к следующей кучке. С ходу снёс голову одному, удар второго принял на щит, ударил топором, оттолкнул ногой от себя уже мёртвое тело, набросился на следующего. Ловко ушёл в сторону от кремневого наконечника, закрылся от второго удара, рубанул по древку, отводя в сторону копьё и с силой ударив щитом в лицо, одним прыжком разорвав дистанцию, стремительно развернулся…

В глазах Волков стоял животный страх, Мишку это подстегнуло, и он, взревев во всю силу лёгких, бросился в новую атаку. Первого замешкавшегося и как-то несуразно взмахнувшего копьём он срубил одним ударом, второго ударил щитом, пнул в пах. Третий уже бежал сломя голову в степь, бросив на залитую кровью землю копье и что-то безумно крича. Миша не выдержал и расхохотался. Смех был каркающий, хриплый… Он чувствовал, что у него начинается истерика, но остановиться не мог.

Рядом прошли плотным строем, выставив вперед копья, охранники купца. С вызовом и страхом оглянулись на него. Все пятеро, щитом к щиту, маленькой фалангой прошли от кучки к кучке, методично убивая Волков раз за разом.

Миша побежал за ними, добивая подранков. Рядом как-то незаметно оказался Ур, размахивая в стороны своим копьем. Он тоже был покрыт кровью с головы до ног, скалился как дикий зверь…

Драка как-то внезапно закончилась, охотники племени Северного волка бежали в степь, бросив на земле своих раненых и убитых. Ур издал громогласный победный рык, подняв высоко над головой окровавленное копьё. Ему ответили. Один за другим охотники поднимали в воздух своё оружие и начинали радостно кричать. Миша тоже кричал, потрясая поднятым вверх топором и надрывая глотку, подхваченный общим порывом. И в этот момент понял, что начал приходить в себя. В ушах прекратился гул разогнавшегося сердца, руки мелко задрожали.

Он встал, оглянулся, рассматривая лежащие на раскисшей, перемешанной с кровью и внутренностями земле тела. Ур стоял рядом, Тауку он сам оттащил в сторону, Унги нигде не было, но и среди лежащих тел его не видно… Воины родов сновали от одного лежащего к другому, добивая Волков, тех, кто ещё был жив, помогали своим… Пришло время искать родичей. Таука так и сидел в сторонке с перетянутой ногой, а Унгу они нашли там, где драка только началась: стрела распорола ему кожу над правым виском, проломила тонкую кость и застряла в черепе. Он слабо дышал и был смертельно бледен. Вся земля под ним была залита свернувшейся на воздухе кровью…

Мишка присел на корточки, оглядел рану, потом показал Уру оттащить раненого в сторону, на более ровное место. Туда же притащили и Тауку. Сам же пока нарвал пожелтевшей травы, порубил на дрова несколько копий, принёс все. Затем достал из котомки на боку ветошь, подложил всё в кучку. Затем, выбивая искры кремнем по кромке топора, запалил её, раздул костёр. Дождавшись, пока разгорится, снял шлем, тяжело вздохнул и, плеснув в него воды из фляги, поставил на огонь. Иллюзий о том, что Ур будет заниматься полевой хирургией, у него не было, в лучшем случае – грязной кожаной «портянкой» перетянет. А от такого лечения шанс сдохнуть не только не уменьшится, но, возможно, даже увеличится. Так что придётся всё делать самому…

Вначале Миша принялся за Тауку. Срезал штанину, осмотрел рану. Несколько мелких сосудов перебито, но в остальном вроде не так плохо. Смочил края чистой шкурки в воде, отёр засохшую кровь вокруг. Ну что же, не так плохо, как могло быть. Рану, конечно, надо сшить, иначе не заживёт… Сосуды… Мишка выругался. Что с ними делать, кроме как прижечь, он не знал.

– Вариантов-то всё равно нет, – пробормотал он себе под нос. Достал из-за пояса нож Тауки, почистил пучком прошлогодней травы, промыл водой из фляги, опустил ненадолго в кипящую в шлеме воду. Потом достал и сунул в огонь. Извлек из сумки тонкую жилу, бросил в кипяток, извлеченную следом иглу – туда же.

– Ур, крепко держи его, – Мишка кивнул на Тауку. Тот одним движением, не реагируя на протестующие крики, схватил парня за плечи, намертво прижав могучими объятьями его руки к телу. Мишка же всем телом навалился на ноги, и пока брат жены не опомнился, раскалённым лезвием прижёг края разорванной раны. Таука закричал от боли, запахло палёным. Снова промокнул края шкуркой. Кончиком ножа подцепил кусок жилы, вытащил из кипятка, затем чертыхаясь и обжигаясь, достал иголку.

– Таука, сейчас будет больно, – глядя в расширившиеся глаза парня, сказал он. – Я буду зашивать тебе рану, чтобы она…

– Подожди, – Ур резко замахал руками. – Забыл…

Он стал копошиться в коробе, который уже успел принести.

– Вот, – он сунул в рот пучок сухого мха, второй протянул Мише, – Чтобы рана не загнила…

Мишка сунул в рот, начал пережёвывать…

– Э-ах-х-х. – Язык свело от горечи, вяжущий привкус сковал рот. Он едва удержался, чтобы не сплюнуть густую слюну. – А жевать обязательно?

Ур кивнул, стараясь не отвлекаться от процесса. Хотя по его обычно невозмутимому лицу то и дело пробегали корявые гримасы. Что они отражали, Миша не разбирал, но явно здоровяку было не легче, чем ему самому. Наконец, разжевав мох в мелкую зелено-серую кашицу и кривясь от мерзкого вкуса, который при контакте с воздухом только усилился, они сплюнули её на лезвие ножа. Ур хотел сразу наложить на рану, но Миша не дал: нечего там грязными руками лазить. Хотя свои он тоже толком не мыл, так, ополоснул. С лезвия ножа наложил кашицу в саму рану, аккуратно разровнял. Таука зашипел, но сунувшуюся было руку удержал. Настало время шить.

В кружок кройки и шитья Миша не ходил, а к медицине имел отношение на уровне редкого пациента с кашлем и температурой. Поэтому предстоящая операция была для него дебютом. Не особо желанным, кстати. Но вот кто это все сделает, если не он? Не Ур же, в самом деле, который смотрит на него сейчас с благоговейным ужасом в глазах и с придыханием следит за каждым движением. Магия это для него, блин! Миша глубоко вздохнул и взялся за иглу. Края раны он зашил довольно быстро, старался, чтобы они не торчали голой плотью наружу, стянул. Снизу оставил свободный участок. Может, в медицине Мишка и не был силён, но вот то, что доступ воздуха к повреждённому участку нужен, он знал точно.

Дальше, срезав перетягивающий ногу жгут, Миша перемотал её чистой шкурой и закрыл штаниной, замотав её тонкими ремешками. Всё, с этим хватит. Теперь осталось самое сложное… Миша развернулся к Унге.

Подойдя ближе и присев возле головы, он принялся пристально рассматривать рану. Если до сих пор не умер, то, возможно, и дальше поживёт… Миша внимательнее всмотрелся в древко, в кремневый наконечник, засевший в кости. Вообще трудно сказать, повезло Унге или нет. С одной стороны, будь наконечник чуть массивнее и шире, то не факт, что такой снаряд не снёс бы ему всю черепушку. С другой – вот эта лёгкая стрела натворила дел, кость частично сломала и в ней же застряла. Но Унга-то жив! И вот это с Мишкиными навыками и понятиями не особо вязалось. Одно оставалось ясно, что если сейчас не вмешаться, не достать стрелу, ошмётки кости и не слить кровь, то родич точно не жилец.

Миша посмотрел на Тауку, уже лежавшего на шкурах с закрытыми глазами. Потом на стоящего поодаль Ура с мрачным лицом… Понятно, для него брат уже покойник. Раны головы с повреждениями черепа тут почти всегда смертельны. Попробовать? Мишка сжал кулаки, хуже-то уж наверняка не сделаешь.

Ура он отправил разжевывать мох, сам же принялся снова прокаливать Таукин нож. Снова промыл руки водой. В этот раз тщательнее, вынул палочкой грязь из-под ногтей, вымазал золою, потом всё смыл. Затем промокнул натекшую вокруг раны кровь и, помогая себе ножом, стараясь ничего больше не наворотить, обломав кусок кости, вытащил стрелу. Снова потекла кровь, промакивал её, пока не перестала… Проверил дыхание: вроде есть. Только теперь Миша выдохнул. Сам не понял, когда задержал дыхание, но оказывается, всё время, пока вытаскивал стрелу, не дышал. Аккуратно потрогал кончиком ножа белеющие кости, вытащил обломки. Потом долго чесал голову обломком древка стрелы, думая, что делать дальше. Тонким слоем намазал пережёванный мох и стал складывать края раны. Шил долго, и всё равно один разорванный конец перетянул другой, но что делать? По-другому не получалось. Снизу оставил небольшой участок, так же как и у Тауки, чтобы было откуда потом выйти крови и лимфе, а воздуху зайти.

– Ур, – Миша поднялся, – я сделал всё, что умею. Если твой брат не умрёт, буду рад.

Здоровяк понимающе кивнул. Подошел к Унге, опустился перед его головой на колени, стал заматывать на ней шкуру.

– Не надо, – Мишка остановил его рукой. – Пока не надо, пусть подсохнет…

Назад возвращались по отдельности, не особо весело бредя по замерзшей степи. Как-то так получилось, что толпа, бодро топавшая в одну сторону, разбилась на небольшие группки по родам и, пусть не «поджав хвост», а даже наоборот, гордо выпятив вперед грудь, но спешила домой. С победой? Мишка бы определить не брался. Драка получилась грандиозная и в этих краях до сего момента практически невиданная. Может, и было когда что-то подобное, но кто теперь вспомнит, на памяти нынешнего поколения, как стало понятно из разговоров, такая «битва» была в первый раз, одних только трупов насчитали более восьми десятков. То есть две руки без двух пальцев раз по две руки. Из них своих было около тридцати, ещё столько же раненых разной степени тяжести, своих опять же – чужих добили. Соответственно, если по «очкам», то охотники с холмов как минимум победили…

Но после такой «победы» продолжать что-то смысла не было никакого. Да кому вообще этот набег нужен, когда у тебя на руках лежит раненый родич, да ещё, возможно, и не один. И совсем не факт, что он выживет, даже если его умудриться притащить домой. Тут всё не так просто, и голову ещё поломать надо, как в этой непростой ситуации поступить. Люди шли в набег зачем? Миша, наблюдая всю эту картину, мог сказать уверенно: охотники идут грабить, насиловать и, возможно, убивать, но убивать – это не основное. Не настолько кровожадный здесь народ: проучить – да, наказать – конечно! Но специально убивать людей без особой необходимости? Тут до этого ещё развитие не дошло. Да и зачем? Без большей части мужчин роду придётся очень несладко, всё-таки в диком мире жить довольно тяжело, тут о социальных гарантиях слыхом не слыхивали и в страшном сне не видывали. В лучшем случае баб покрасивее с собою заберут и младшими женами сделают. Вот это запросто, и, более того, считается нормальным.

Охотников, конечно, пришлось бы побить в любом случае, вот только никто не ожидал, что так. И что получили? Получили кучу раненых и убитых – и никакого навара. Волки, правда, вообще ничего не получили, только потеряли, но это их проблемы. Так вот, чтобы не померли те, кто ранен, но ещё по какой-то причине жив, нужно возвращаться домой – сами они навряд ли смогут. Оставить их здесь, а самим продолжить путь к стойбищу Волков никто и не подумал. Зачем? Внезапного напасть не получилось, значит всё, нечего лезть, иначе можно влететь. Забавно получилось… Хоть и кажется, что в степи везде дорога, но вот столкнулись два отряда, и всё тут. Мыслят-то люди схоже, обе стороны шли прежде всего грабить, и обе надеялись на неожиданность по зимнему времени… А теперь, изрядно друг друга поколотив, вынуждены разбредаться в разные стороны – залечивать раны, до весны. Не до ранней, конечно, ранней весной степь превращается в одно большое болото, потому как льют не прекращающиеся дожди. Их, кстати, в тугих выменях туч пригоняет некий местный божок Кос, очень уважаемый родами. Так-то… А Отец Солнце потом высушит своей теплой дланью лишнюю воду, чтобы стада и люди, да и всё живое, могли ходить по степи куда им заблагорассудится.

Об этом Мише уже третий день рассказывал тянущий волокушу Ур. Такое, мягко говоря, нехарактерное красноречие напало на него, вероятно, от радости за то, что брат остался жив после проведённого Мишей вмешательства в его черепушку. Теперь, по его утверждению, Унге точно ничего не грозит, если только не встретится на пути к стану Быков медведь-падальщик. Но и это достойной проблемой не должно было стать, ибо два таких могучих охотника, как он Ур и Мисшаа (при этом кивалось, мол, сам видел), с ним без особых хлопот управятся. Таука, разумеется, тоже поправится, потому как его лечил тоже Мисшаа, и значит, выздоровление как минимум гарантировано. Как максимум не говорилось, но Мишка даже из интереса спрашивать не стал, тем более что в радужных прогнозах Ура был совершенно не уверен. Поэтому он кивал, внимал и периодически переспрашивал, когда встречал особо незнакомое слово. При этом так же тащил уже свою волокушу. Таука тоже иногда участвовал в беседе, но чаще метался в бреду от сильного жара. Унга так и лежал неподвижно, в себя он пока не пришёл, но и умирать вроде как не собирался. Отчего, собственно, радость Ура укреплялась, и с каждым днём росла все сильнее. Хотя Мишка тоже был рад, что первый охотник рода не умер, не только как псевдоврач, но просто по-человечески…

После драки у себя на теле Миша насчитал с десяток порезов. В основном – мелких и незначительных. Сейчас они уже затянулись, несмотря на чужую кровь и грязь, оставив после себя лишь маленькие белые росчерки шрамиков. А вот порезы Ура были не настолько безобидны. Но здоровяк на них внимания демонстративно не обращал, только на самые большие накладывал разжёванный мох, остальные же протирал шкуркой, вымоченной в собственной моче. В результате чего к вечеру у него поднимался жар… На ночлег становились довольно рано, готовили еду, проверяли волокуши. Они хоть и сделаны из прочных древков трофейных копий, а узлы прочно замотаны кожаными ремешками, но вот проверять надо всё равно, чтобы днём не отвлекаться от ходьбы. Часть вещей, в том числе и щит, сложили на них же, иначе тащить ещё и их на себе неудобно. С утра снова впрягались и продолжали путь…

Таукину рану пришлось вскрывать. Снова Миша с Уром жевали горькую вяжущую траву, бинтовали ногу шкурой. Впрочем, в тот же вечер Тауке полегчало, он очнулся и попросил воды. Поить сырой его Миша не рискнул, поэтому замучился её кипятить, а потом остужать в своём шлеме, затем оставил развариваться в нем вяленое мясо. А сам подсел к Уру.

– Давай раны посмотрю?

Тот хотел было отказаться, но потом вздохнул, стянул куртку с плеча и подставил порез Мишке.

– М-да, – протянул тот, рассматривая набухшие края. – Чего молчал-то?

Он понюхал, сыром вроде не пахло, то есть процесс гниения не начался. И это хорошо, но вот края распухли и покраснели. К чему это, Миша толком не знал. Одно было ясно: рану придется вскрывать и чистить – хотя бы из чисто профилактических целей. Остальные вроде уже подзажили и опасения не вызывали.

– Придётся резать, – невеселым голосом сообщил Миша здоровяку, ополоснув Таукин нож и подкладывая его лезвием в костер. Ур в ответ только кивнул и покрепче стиснул зубы. Миша протянул ему деревянную палку.

– Когда буду резать, кусай ее…

Через некоторое время над степью раздался приглушённый рык.

Глава 16

– Плохо… – Старый Койт сидел, укутавшись в тёплую пушистую шкуру на бревнышке и ворошил длинной палкой угли в почти прогоревшем костре. – Когда степь подсохнет, они придут мстить.

Старик сидел и смотрел уставшими глазами на угли и редкие уже языки пламени. В наступившей темноте, да ещё и в отблесках прогорающего костра разглядеть выражение его лица было довольно сложно. Но Миша и так знал, что оно крайне озабоченное. Койт беспокоился за род, и Мишка его в этом полностью понимал и поддерживал.

– Волки живут одним племенем, а не родами, как мы. И их много…

Сидевший рядом Ур согласно кивнул, тоже поворошив палочкой угли.

– Не так уж и много, почти пятьдесят… Тьфу, блин, – Мишка сплюнул, на секунду задумался, пересчитывая десятки в «пальцы». – Почти рука раз по две руки охотников они уже не увидят никогда.

Койт согласно кивнул. Всё так, мол, но…

– Они придут и будут убивать всех, как сделали с родом Барсука. Ни в одном из родов нет столько охотников, как в целом племени. Даже если род большой, как Куницы или Быки, а племя потеряло руку по две руки мужчин… – Старик внимательно посмотрел на Мишу, затем перевёл взгляд на Ура, потом в сторону навеса, под которым спал сейчас Таука и лежал в беспамятстве Унга. – Собраться вместе роды до лета не смогут, и Волки это знают. Значит, к лету на один или два рода станет меньше…

Ур скрипнул зубами, а Мишка хмыкнул.

– Почему меньше? – поинтересовался он, чем вызвал неподдельное удивление у Койта. Старик встрепенулся и начал было объяснять, что когда Волки придут мстить, то они будут нападать на посёлки родов, убивать всех, а затем уходить обратно в степь…

Мишка кивал, слушая, а потом снова поинтересовался:

– А почему, если они нападут ночью, то смогут всех в посёлке убить? – Чем вызвал полное непонимание как со стороны Койта, так и со стороны Ура. Но начаться объяснению прописных истин не дал. – Посёлок не такой большой, его вполне можно обнести стеной, повыше, чем Ур…

И глядя в непонимающие глаза, нарисовал на земле кружок, слепив ладонями по периметру стенку и аккуратно её подравняв. Старик на некоторое время задумался, затем произнёс:

– Ты правильно говоришь, Мисшаа, но даже чтобы сделать большой дом, нужна рука дней и тепло Отца Солнце, чтобы глина просохла, – он покачал головой. – Сейчас холодно и всё время идет снег и дождь… Нет, Мисшаа, мы не станем делать такую «стену» раньше лета…

Слово стена он произнес на русском, старательно подражая Мишкиной интонации. Все правильно, в языке саотов его нет, есть слово дом или большой дом. В него и входит все прилегающее, а вот отдельно стены у них не было. В чем-то, конечно, правильно, зачем подбирать название тому, чего нет? Зато есть слово забор, которое вполне конкретно обозначает то плетеное недоразумение, что тянется по периметру посёлка на холме. Но ведь если скажешь «большой забор», они и поймут как «большая плетёнка», а это совсем не то, что Мишка имел в виду. Койт тем временем продолжал:

– Но ты прав, охотников у Волков осталось не так много, а наш посёлок не так близок к их стоянке, как посёлки Бобров и Степной собаки…

Глаза Койта лукаво сверкнули, и Мишка понял, что натолкнул того на какую-то идею. Интересно, какую и как она связана с тем, что охотников у Волков осталось не так много? Ответ не заставил себя ждать и удивил не только Мишу, но и Ура, так что тот удивленно замер на месте, практически с отвисшей челюстью и круглыми глазами. А также с миной полного недоумения на лице. Впрочем, Мишка от него не отставал, только челюсть не уронил, потому как где-то в глубине души допускал подобное развитие событий. Но вот верилось в слова старика с трудом…

– Когда охотники Волков пойдут резать ближайшие роды, – старик ухмыльнулся, – мы пойдём к их стойбищу.

– А как же Бобры и эти, Степные собаки? – выдавил из себя через некоторое время Ур.

– Они разве глупые степные косули, чтобы не понимать? Договорятся или друг с другом, или Куниц позовут. – Койт широко улыбался, явно был доволен своей придумкой. Он всё так же ворошил палкой угли, но при этом было видно, как бегают его зрачки, отражая работу мысли. После чего он посмотрел на Мишку в упор. – Ты, Мисшаа, сможешь сделать копья и топоры, как у тебя, на всех охотников рода?

Миша почесал в затылке. Дело-то, в общем, нехитрое – сковать десять копий, если есть и руда, и уголь, и время. Прочих мелких железяк, типа наконечников для стрел или ножей, тоже сделать можно. А вот топоров… Делать топор довольно сложно, потому как кусок железа на него идёт гораздо больше, его и греть и расковывать сложнее и дольше. Да ещё и наковальни толковой нет, а в ресурсе камня у Миши были сомнения. Камень не железо, он и расколоться может. Хотя до сих пор держался. Мишка тихонько сплюнул через левое плечо, что не укрылось от цепкого взгляда старика, но тот ничего не сказал. С другой стороны, топор можно сделать и маленький, тогда всё будет гораздо проще…

– А сколько у меня будет дней?

Старый Койт усмехнулся.

– Только сам Отец Солнце знает, когда степь просохнет в эту весну, но… – тут он прервался, бормоча про себя, подсчитывая. – Руку раз по две руки без одного пальца дней по степи точно никто не пройдет.

Мишка мысленно пересчитал – сорок пять дней. Не такой уж и маленький срок, если посмотреть. Хотя им ещё возвращаться дней пять, потом уголь жечь надо, горн подправить, руду выплавить. Короче, Мишка понял, что если возьмётся, то времени будет не так уж и много.

– Если род поможет, могу попробовать.

Койт кивнул, намёк понят и рассмотрен, красноречиво говорил его взгляд.

– Ещё вот чего надо сделать… – Ур достал из темноты Мишкин щит и показал посечённую, но не насквозь, кожу внешней части старейшине рода. – Хорошая штука, я видел.

Мишка такой сообразительности только кивнул, соглашаясь. Действительно, щиты им всем не помешают, потому как, судя по количеству зарубок на Мишкином, он не раз и не два если не спас ему жизнь, то от ранения уберёг – точно. А ещё Ур прекрасно видел, как действовали охранники купца, выстроившись в маленькую фалангу и закрывшись щитами и убивая охотников копьями из-за несокрушимой для них преграды. Только вот действовать в строю надо учиться, и наверняка довольно долго.

Кстати, купцова охрана ещё не вернулась. Они выдвинулись назад одни из последних, обильно нагруженные трофеями, потому как сильно раненных не имели. Брали в основном шкуры, что получше и поценнее, например, леопардовые и медвежьи, медное оружие и ещё что-то. Толком Мише разглядывать было некогда – нужно было о своих позаботиться, да показывать никто, если честно, и не спешил.

Койт снова посмотрел на Мишу, спрашивая взглядом: сможет ли? Мишка в ответ только пожал плечами. Получится, так сделаю. С другой стороны…

– А может, у купца того выменяем? Тогда и шлемы, – Миша указал на свой, лежащий рядом, – надо попробовать…

В этот раз плечами пожал старик: мол, если получится, так выменяем.

Менять шлемы купец отказался, видать, оценил уже качество одного из первых Мишкиных ножей. А вот пару щитов за меховую шкуру Койта и пару мешков вяленого мяса отдать согласился. Через день пришли его воины. Они споро погрузились и, не мешкая, отплыли, поставив парус и немного подгребая по течению.

Утром Мишу осенила идея, и он бегал по стойбищу в поисках старика. А когда нашёл его разговаривающим с шаманом Быков, пришлось ждать, пока убелённые сединами старейшины закончат свою беседу. Она была весьма важная: Койт договаривался оставить Унгу у шамана на время, пока тот не окрепнет. Собственно, сама беседа представляла собой торг: сколько и чего род Пегой лисицы отдаст, чтобы о пребывавшем до сих пор в беспамятстве охотнике как можно лучше позаботились. Дело было, в общем-то, не в том, что ухаживать за раненым никто не хотел, это было не так. Охотника дружественного рода и так выхаживали бы и одного не оставили. Дело было в том, чтобы положить его в доме самого шамана и под его непосредственный постоянный надзор. Что, естественно, для самого шамана было не очень удобно, но вот за малую плату…

Отсюда торг и пошёл. У рода Быков ведь были и свои раненые, и некоторые довольно тяжёлые. Поэтому за место в доме шамана надо было ещё побороться. Однако компромисса они достигли довольно быстро. Старейшина саотов посулил шаману мешок грибов, ещё чего-то, Мишка не понял чего, и отдал свой нож-кинжал, который Миша сделал персонально ему. Это впечатлило. Такой нож представлял собой здесь большую ценность. И в этот момент до Миши, наконец, дошло… Дошло то, чего он раньше просто не понимал, ввиду слишком большой разницы в мышлении общества, в котором он воспитывался. Койт воспринимает всех в своем роду, посёлке как своих собственных детей, за которых не жалко ничего отдать. Он – патриарх, дед и отец – всё в одном. Они, в том числе и он, Миша, для него все равны, и за жизнь и здоровье каждого из них старик будет биться до последнего, если, конечно, это не угрожает другим членам рода. А это совсем другое отношение…

Чужак для него никто, род – всё. Никто тут не будет размениваться жизнями родичей ради получения каких-либо выгод или преференций, если они не позволят роду расти и процветать. И все эти его хитрости и продуманные ходы, всё это нацелено только на благополучие семьи, большой семьи в целый род Пегой лисицы – саотов. На душе у Миши стало как-то тепло.

Договорившись, Койт подошёл к нему.

– Чего искал?

– Послушай, Койт, может, договоримся с Гото, чтобы Выдры, когда просохнет, пошли на Волков с нами? Их посёлок далеко и… Не думаю, что Куницы на них нападут, если договорятся о защите Бобров или Собак.

Патриарх рода внимательно посмотрел Мише в глаза. Похлопал его по плечу и, придвинувшись, шепнул ему на самое ухо:

– Ты умён, Мисшаа, и это хорошо.

Кивнув в знак согласия с предложением, пошёл дальше по своим делам вдоль неубранных ещё торговых навесов и циновок с выложенными на них немудрёными товарами.

Весь вечер они таскали тюки в большую лодку, а наутро отплыли. Тауку оставили присматривать за оставляемым добром и Унгой. Хоть с шаманом рода и договорились, а проверить тоже не помешает, тем более что Таука ещё не до конца оправился, и несколько дней покоя ему явно не помешает.

Обратный путь занял столько же времени, что удивило Мишу. Это при том, что всё время приходилось выгребать против течения, хотя оно и не было особо сильным, скорее даже наоборот – ленивая равнинная речка. И лодка была довольно сильно загружена, хотя оставили гораздо больше, чем смогли взять с собой. Наверное, так получилось потому, что Мишка, что Ур гребли всё время, а не филонили, когда сплавляясь по течению.

К поселку прибыли под вечер в только ещё начавших сгущаться сумерках. Лодку заметили как обычно дети, разнесли новость, и всё население высыпало встречать. Мужики помогли вытащить лодку на берег, при этом бросая то на Койта, то на Мишку и Ура настороженные взгляды, но спрашивать не решались. Кто-то из женщин, предчувствуя самое плохое, зарыдал, ей вторили дети. Туя тоже была рядом. Пока другие разгружали, подошла к Мише, обняла и заглянула в глаза, смотря с мольбой и ища ответ на невысказанный вопрос. Мишка погладил её по голове.

– Всё хорошо, Туя. Они оба живы.

Глаза девушки ожили, страх сменился любопытством, но продолжать Миша не спешил. Поставить в курс дела весь род – прямая обязанность вождя. В данном случае – старейшины. Сейчас на площадке перед большим домом разведут костёр, и старый Койт всем всё доступно расскажет, а Ур и Миша будут сидеть рядом с ним и кивать, что так и было, такой порядок. Жена его знает и может потерпеть.

Потом, когда разгорелся костёр, Койт долго рассказывал про торг и небывалую битву. Громко хвалил Мишу и Ура и сообщил о предстоящем походе. Охотники рода поддержали его громкими криками и потряхиванием копьями над головой. Всё было как обычно. Население посёлка было радо, что никого в той драке не убили, из своих, разумеется. А то, что Таука подрезан и Унга лежит в беспамятстве, так не умерли же, а значит – поправятся.

Потом жена потащила Мишку в баню, пока никто не занял, где мыла его и помылась сама. И уже ночью они добрались до своей хижины…

Мишка лежал на теплых шкурах, смотрел на горящий в очаге огонь, гладил по голове лежащую на его груди Тую. Мысли в голову никакие не лезли. Он просто лежал и наслаждался покоем и отдыхом. Огонёк масляной лампы изредка колебался от слабого сквозняка. От прохода, закрытого шкурой, немного дуло, дырка в крыше была приоткрыта, чтобы уходил слабый дым очага.

– Почему Волки напали на Барсуков? – спросила Туя. Мишка дёрнулся от неожиданности. С чего бы жена задалась таким вопросом?

– Не знаю… Хотели забрать себе их земли.

– Зачем им земли Барсуков, если у них своих хватает? – Туя смешно поморщила носик, водя пальчиком по Мишкиной груди. – Мага говорит, что они и раньше убивали охотников, которые заходили на их земли за рекой. Но сюда они не ходили…

Мага – это жена одного их охотника Тоны. Тот был уверенным середнячком – не молод и не стар. И вообще, неплохой мужик, насколько Миша знал. Однако он сейчас слушал вполуха, неловкие прикосновения жены нашли горячий отклик в его молодом организме.

О том, что она сказала, он подумал позже и выводы ему не особо понравились. Потому как получалось, что либо Волки настолько расплодились, что вынуждены расселяться в стороны, в особенности – к югу, то есть на земли родов, либо, что ещё более хреновее, их кто-то потеснил. И оба эти варианта ничего хорошего не несли. И если Мишка оказался прав в своих предположениях, крови прольётся очень много. И лучше бы своей крови и родичей в этой истории было поменьше.

Глава 17

За Унгой и Таукой, а также за всем, что выменяли на торге, ушло две лодки с шестью охотниками. Одну взяли из сохших в нише на крутом склоне, а второй была та, на которой Мишка с Уром и Койтом вернулись домой. Потому как она была заметно больше остальных и вещей, соответственно, могла вместить в себя больше. Или вещей и лежачего больного, или двух больных.

Мишу же с утра разбудил хромой Хуг, объявив, что Койт велел ему помогать Мишке во всем. С ним была целая стайка пацанвы, а невдалеке, возле соседней хижины, маялся зевотой Ур. Поскольку все охотники селение покинули, а Миша должен был заниматься своим делом, то он, получается, оставался в посёлке за основного защитника. То есть спать ночью ему пока не полагалось, а Ур это дело любил. Но с Койтом не поспоришь, вот и бродил он с вечера и до рассвета по посёлку с копьём в руках и медным топором за поясом. При этом отчаянно зевая, боролся со сном. Днем сторожить не надо, степь с холма и так просматривается, да и дети с бабами нет-нет да и посмотрят округу. Но это – пока проблему с Волками не удастся решить. Там видно будет.

Мишка не сомневался, что ночной сторож теперь в посёлке будет явлением постоянным, потому как судьбу рода Барсука Койт повторять не намерен. И в этом его Миша мысленно горячо поддерживал. Хотя в наличие непосредственной опасности прямо сейчас – не верил. Не пойдут охотники племени Степного волка не-пойми-куда, когда вокруг столько «головняка». И если весь сборный отряд родов холмов после серьезной сшибки разбежался по домам зализывать раны, то почему Волки должны поступить иначе? Народу у них побили довольно много, поэтому агрессивного пыла должно поубавиться. Во всяком случае, ходить далеко они точно не будут, элементарно для того, чтобы не пропустить другой отряд охотников, который мог их побить.

Мишка смачно потянулся, спустился к реке умыться и, не завтракая, принялся за дело. Перво-наперво отправил пацанов чистить ямы, в которых они по осени жгли уголь. Их следовало не только почистить, но и увеличить, и прокопать канавки для стока лишней жидкости. Благо они находились на склоне, и копать придётся недалеко. Никаких инструментов, разумеется, у парней не было, но тут Мишка не сомневался – эти дети каменного века что-нибудь да придумают. Хугу сказал, чтобы готовил дрова, но прежде отправил баб за рудой, туда, где они её набирают для краски. Сам же спустился по склону к площадке с горном и стал придирчиво его рассматривать.

С ним в принципе ничего не произошло – обожжённая внутри глина хоть и покрошилась местами, но камни держались крепко. Конечно, кое-где требовалось обновить, снова подмазать, да и вообще – почистить как сам горн, так и всю площадку. Но всё это совершенно не критично, главное – меха. Миша, когда понял, что кузнечные работы заканчиваются, отнёс их в большой дом с припасами. А значит, с ними всё должно быть в порядке. Раму, через которую он перекидывал веревку от них, конечно, придётся делать заново, но с железным топором это не проблема.

Так, определив для себя фронт деятельности, Миша принялся за работу. Возился в глине, подмазывая, потом, замерзнув, принялся чистить площадку. Затем пришёл Хуг, сообщив, что дрова готовы, а пацаны закончили с ямами… Что дети справятся так быстро, Миша не ожидал. Без инструментов, без чего-либо кроме рук и откровенного пинка со стороны родичей… Земля-то здесь совсем не пух, камней в ней – до хрена и больше. Результат откровенно удивил. И ладно бы всё запоганили, так нет, очень даже неплохо получилось! Собственно, Мишка пока удивленно чесал затылок, не мудрствуя особо, спросил, чем они копали. А когда увидел, рассмеялся: кто-то из парней раздербанил оленьи рога, которыми они ямы и расчистили, заодно и углубив, и канавки нарыв. Как просто, оказывается, когда мозг не засорен стереотипами. Он-то в своё время их палочками рыл: одной рыхлил, другой, плоской, грунт вынимал. А тут – практически готовая лопата, прочная и надёжная. И, что самое главное, ни железа, ни ещё какого металла не надо. Только олень, блин.

Как жечь уголь, старый Хуг уже знал, и видел, и участвовал неоднократно, так что справиться должен, тем более – с такими «продвинутыми» детьми на подхвате. Пускай делают. Сам же отправился к себе в хижину – перехватить чего-нибудь съестного.

Так и пошло. Первые три дня жгли уголь и сушили руду. Мишка ещё заново обмазал горн и обжёг его изнутри, чтобы не развалился, так как поработать ему предстоит много. Ещё он подлатал мех, попросил старого Хуга проклеить на нём швы тонкой кожей и костным клеем, который тот варил, а весь род активно использовал при проклейке швов у одежды.

А дальше пошла каторга, то есть – сама плавка железа из руды. В этот раз ему помогал Ур. До этого он долго упрашивал Койта, чтобы тот поставил кого-нибудь другого сторожить в ночь. «Кого-нибудь другого» подразумевало именно «кого-нибудь», потому как остальные мужчины рода были заняты. Койт предложил поменяться с Хугом. Тот подумал и согласился…

Они по очереди качали меха – практически без остановки, а затем вытаскивали длинными палками из горна шлак, крицу, золу и пережжённый грунт. Крицы Миша при этом откладывал в отдельный короб, а шлак сметали в сторону. Плавка со всеми этими процедурами занимала целый день. А на следующий всё начиналось сначала. Так было ещё два дня, а на третий мех развалился, причём так, что быстро его не восстановишь. Мало того что деревянный каркас сломался, так еще кожаная часть протёрлась и требовала латания и заплатки. Плавка же была в самом разгаре.

Плюнув с досады, Миша пошел чинить мех, отправив Ура заниматься своими делами. Однако тот увязался следом, с интересом наблюдая за Мишиной работой. Когда деревянную часть Миша починил, заменив направляющую, и озадаченно вертел в руках, разглядывая разорванную кожу, тот хмыкнул.

– Сможешь зашить?

Ур кивнул и принял в руки протянутый ему мех. Справился он, надо сказать, быстро: аккуратными стежками сшил, затянул, а сверху проклеил кусочком тонкой кожи, так же, как Хуг делал со швами. На этот раз настала очередь хмыкать Мише. Мех они оставили сушиться в тепле, а сами пошли разгребать то, что наплавилось, горн-то уже должен был прогореть.

Как Мишка и ожидал, результат по сравнению с предыдущими плавками был хреновый – крицы вышло мало, но хорошо хоть что-то вышло. Лучше, чем ничего, но это все равно ничего не меняло, и горн надо было освобождать, натёкший в яму в основании шлак убирать, а получившееся железо собрать. Шлака вообще выходило много, ковать его не получалось, хотя по виду он очень даже походил на железо. Поэтому его выбрасывали в одну сторону, а саму крицу – в другую.

За четыре дня плавок железа вышло уже гораздо больше. С поправкой на способ производства и квалификацию литейщиков, разумеется. Сколько килограммов, Миша сказать не мог, но большой короб крицами он набил. Конечно, крица – это ещё совсем не тот материал, что нужен, и перекуётся она не единожды, пока остатки шлака из неё все не выбьются. Но все же это уже может порадовать. В особенности – после больше чем недели напряженной работы.

На следующий день продолжили работу. Только в этот раз Миша, орудуя молотом и щипцами, отбивал разогретые докрасна крицы от шлака. Ур снова работал мехами, но в конце дня попросил и ему дать попробовать. Миша согласился, только предложил, что он будет держать, а здоровяк будет отбивать металл. Пока приноровились, пока Ур чуть не отбил себе пальцы, потом не отбил пальцы Мише… А потом как-то пошло: по очереди били молотом, потом менялись. Когда Мишка бил молотом, переворачивал заготовку по его команде Ур, когда сам держал, тогда и вовсе проблем не было. Однако проблемы возникли с другой стороны.

Во-первых, лопнул камень. Нехорошо лопнул, вдоль – работать стало неудобно. Тогда Мишка и Уром вдвоём притащили с реки другой, но тот хоть и был похож, но через некоторое время начал крошиться… Стало понятно – нужна наковальня. Криц перековать успели едва ли четверть, и то часть ещё требовала дополнительной проковки. Да и на хрестоматийную, всем известную наковальню Мишке железа было откровенно жалко. По-этому, недолго думая, он разогрел в горне несколько прокованных кусков, сбил их в один и принялся на обломке старого камня ковать из них пластину. А куда деваться? Делать же что-то надо, и если камень крошится, то надо покрыть его чем-то твердым, но в то же время пластичным.

Пластину они вдвоем отковали довольно быстро. Много времени заняла процедура выклянчивания у Койта большого плоского горшка, непонятно из-под чего. Его аккуратно разрезали, засыпали толчёным углем, соединили снова, досыпали угля, закрыли крышкой и, наконец, замазав обильно швы глиной, поставили сушиться в тень. Через два дня посудину поставили в горн на сложенные для розжига сухие ветки, обсыпали углём, запалив его и замазав глиной выходное отверстие, принялись работать мехами. Держали долго, по очереди качали воздух, а Мишка ещё и два раза засыпал уголь через верх. Наковальня нужна прочная, такая, чтобы от каждого удара не мялась, и по опыту работы с молотом Миша знал, что именно так этой прочности можно достичь. Не знал только, как долго надо железо держать в разогретой без доступа воздуха угольной крошке, чтобы то покрылось тонким слоем стали. Поэтому решил действовать по принципу: чем больше – тем лучше. Горн как обычно оставили на ночь остывать, а утром, вскрыв его, Мишка обнаружил почти прогоревший горшок и саму пластину – заметно потемневшую, но, слава богу, целую.

– Чёрт! – Мишка не удержался от возгласа. – Смотри, Ур, чуть было не сожгли!

При этом он постукал по будущей наковальне молотом, раздался довольно мелодичный звук.

– А зачем мы её в угле пекли? – Ур не сразу подобрал слово, но это было не так важно. Важно было то, что Миша ему ничего так и не удосужился объяснить. То есть Ур работал, не задавая ни единого вопроса, практически обезьянничал. Мишка этого и не заметил совсем, обрадованный помощи и соратнику. А тут вон оно как…

– Э-э-э, – протянул он, почесав свободной рукой лоб и задумавшись на пару секунд. – Тут такое дело…

Потом понял, что объяснять Уру про углерод, его сплав с железом и прочую химию – дело крайне неблагодарное: всё равно не поймёт. Гораздо проще сослаться на магию или волю высших сил.

– Это такой важный обряд. Короче, запомни, если вот так печь железо, то оно рано или поздно станет ещё твердее.

Здоровяк со всей ответственностью кивнул. Ещё один обряд, и теперь ему понятно – для чего. Собственно, Миша так и предполагал, что всё действо по выковке железа Ур воспринимает как некий сложный ритуал. Но вот интерес он к нему теперь проявил сам, пусть и с подачи старейшины. Что Мишку не могло не радовать, потому как помощник в таком, довольно тяжёлом деле очень нужен.

Потом уже привычно запалили горн. В очищенную нижнюю половину горшка Миша, сходив на речку, набрал воды. Затем, разогрев пластину докрасна, вытащил её щипцами, чуть не уронив, и опустил закаляться в горшок – вода забурлила. Достал её, осмотрел. Вроде немного повело. Миша снова положил её в горн, нагрел, но потом передумал и положил остужаться на камень. За всем этим внимательно наблюдал Ур, но вопросы не задавал. Когда пластина остыла, Миша с силой ударил по ней молотом. Мелькнула искра, сама железка слетела в сторону, но когда её подняли, вмятины не было.

Мишка улыбался, он был доволен: эта почти квадратная металлическая пластина с неровными краями толщиной примерно полтора сантиметра, а шириной и длиной примерно тридцать, была на данный момент его лучшим по качеству творением. Уру, конечно, не понять, но…

Он взял пластину и закрепил её у себя на животе, притянув снизу поясом, а сверху кожаным ремешком.

– Бей! – скомандовал здоровяку и, видя недоумение в глазах, поправился: – В живот бей, туда, куда я эту штуку прицепил. – И тут же добавил: – Кулаком бей.

Ур покачал головой, но подчинился и без особого размаха, но с силой ударил. Мишу оттолкнуло в сторону, а здоровяк смотрел на него с удивлением, не обращая внимания на отбитые костяшки.

– Ну как? – Мишка снова подошёл. – Хочешь ещё? Бей туда же!

Ур ударил, потом ещё раз и ещё…

– Ты как тот зверь, что носит не спине костяной дом! – восторженно проревел он. – А если ткнуть копьем?

Мишка ухмыльнулся.

– Можно и копьём, все равно не пробьёшь.

– Даже таким? – он взглядом указал на железо.

– Даже таким, – кивнул Миша, перехватывая взгляд. – Чтобы пробить железо, надо иметь что-то получше. А такую даже им не пробить: слишком толстая.

Мишка поднял куртку, почесал ободранный об края живот и бросил пластину прямо на землю.

– Только вот тяжелая она, зараза… Её хоть и не пробить, да только до драки в ней не дойти.

– А мне такую можешь сделать? Я дойду! – чуть ли не взмолился Ур.

– Такую? Нет, такая тебе точно, не нужна. – И, пока родич не обиделся, добавил: – Тебе мы сделаем кое-что получше. Но только когда закончим со всем остальным. Будешь помогать?

Этот вопрос Миша мог и не задавать, видя, как у товарища загорелись глаза. Уру ковка железа определённо понравилась. На раскалённые бруски он смотрел буквально заворожённым взглядом, поедая глазами процесс простой перековки крицы. А ведь ковать ножи и топоры гораздо интереснее и зрелищнее…

А вот для железной наковальни пришлось притащить деревянную колоду, единственную, между прочим, в посёлке, причем простого подравнивания, для того чтобы она уверенно держалась, не хватило. Пришлось ковать гвозди и, нагрев, приваривать их по краям. Зато когда всё встало на свои места, работа пошла гораздо интереснее, и так они работали почти до вечера. Потому что вечером пришли лодки.

Снова встречать их высыпал весь посёлок. Только теперь Мишка с Уром сами стояли на берегу, смотрели, как лодки к нему пристают, множество рук цепляются за них, вытаскивают на песок. Миша и Ур широко улыбались, потому как в лодках, помимо отправившихся с ними охотников, сидели и тоже улыбались Таука и Унга. Таука на берег выбрался, прихрамывая, сам, и до того, как на него набросилась обниматься жена, приветливо кивнул. А вот Унге выбраться помогали. Несмотря на то что очнулся, сил у него оставалось очень мало. Мишке подумалось, что сам на ноги он встанет не раньше чем через месяц-другой, так откровенно хреново он выглядел. Ур сразу помчался к брату, подхватил его под руку, буквально взвалив на своё плечо, повел к дому. Мишка неспешно спускался следом – тут помощь его не требуется, – разберутся и сами. Ему вон пахать ещё и пахать, пока на весь род железа не накует… Однако, уже почти спустившись, Миша оглянулся на окрик: звал его Ур, стоя с братом почти у входа в поселок. Мишка удивился, но поднялся. И еще больше удивился, когда Унга, висевший на плече брата, неожиданно распрямился, крепко взял его за запястья, посмотрел прямо Мишке в глаза и проговорил осипшим, с хрипотцой, голосом:

– Ты не дал мне умереть, Мисшаа. Я и мой брат тебя благодарим…

При этих словах Ур кивнул головой, подтверждая. Затем они, не дожидаясь ответа, развернулись и побрели в посёлок. А Мишке было приятно. И хоть он и понимал, что лично его заслуги в том, что черепушка Унги выдержала встречу со стрелой без особо фатальных повреждений, нет, но искренняя благодарность бальзамом растеклась по его сердцу, улучшив и без того приподнятое настроение.

До кузни ему дойти не удалось: он снова приветствовал родичей, носил со всеми тюки с добром в посёлок. Часть сгружали перед домом Койта, часть сразу относили в кладовые. А потом весь род собрался у большого костра – отпраздновать возвращение охотников. Именно сейчас, когда вернулись все… Разумеется, о работе в этот вечер Миша и не думал.

Утром, продрав глаза и помиловавшись с женой, Мишка снова заспешил к кузне. Планов было громадьё, причем не только у него: время стремительно утекало. Зима вроде как заканчивается, и периоду относительной сухости скоро придёт конец. А до этого времени желательно перековать всю выплавленную крицу, а затем над кузней надо бы устроить навес. Под дождём-то не сильно и поработаешь…

Привычно разжёг горн, приладил мех, покачал недолго, чтобы угли разгорелись. Вытащил из стоящего здесь же короба крицу, придирчиво её осмотрел и кинул в горн. Когда та разогрелась, вытянул её щипцами, положил на наковальню и принялся отбивать. Некоторое время он плющил заготовку, потом снова грел, снова плющил, а потом, когда шлака на вид в ней не осталось, положил остывать. Что-то было как-то не так…

Вот вроде бы и проработали они со здоровяком всего ничего, а вот отбивать шлак из крицы в одиночку стало совсем нездорово. Ещё и день, как назло, начал вступать в свои права, и в прорывы в низких тучах проступило солнце… Возможно, всему виной было настроение, но грязной работой в такой день ему заниматься не хотелось. Он немного постоял, посмотрел на падающие вдалеке на землю солнечные лучи, вдохнул полной грудью уже почти весенний воздух. А затем, подсыпав в горн угля, положил в него железную заготовку и принялся качать мех: если нет настроения отбивать крицу, значит, будем ковать наконечники для копий.

Хотя начал он с наконечников для стрел: с ними было проще всего. Мишка отковал полосу толщиной миллиметров в пять, снова разогрел ее, нарубил на ровные вытянутые кусочки и затем начал по очереди, проковывая, придавать им форму и оттягивать края. За этим занятием и застал его Ур. С ним пришёл сын – пацанёнок, на вид лет пяти. А ещё – Таука. Готовый наконечник охотники долго крутили в руках, рассматривали и цокали языками, пока Миша заканчивал с остальными. А когда Мишка протянул им куски камня и велел заточить оттянутые кромки, безропотно согласились.

Миша же, пока горн не остыл, решил заняться копьями. Втулки он, разумеется, делать и не собирался, ограничившись вытянутыми с двух сторон штырями, в которых пробил отверстия для гвоздя. Само лезвие на первых трёх экземплярах сделал, не особо мудрствуя, листовидным, толщиной у основания около трёх сантиметров и пяти миллиметров в конце. Ширина получилась чуть больше половины ладони. Ну и, разумеется, ни один из наконечников особо сильно на другой не походил: натуральный «хенд-мейд» всё-таки! А вот четвёртый чёрт его дернул сделать более крупным. Получилось что-то вроде кинжала длиной в тридцать сантиметров на все тех же штырях с дырками. Только в этот раз Мишка наварил их аж четыре штуки – с каждой стороны по одной.

Охотники уже давно перестали точить и с интересом наблюдали за Мишкиной работой, при этом ни мешать, ни помогать не спешили. Когда Миша закончил и устало смахнул пот со лба, они предъявили ему остро заточенные наконечники. Мишка хмыкнул:

– Надо бы попробовать…

Договорить он не успел: Таука достал откуда-то сбоку уже готовую стрелу с насаженной на неё железкой. Ну да, а чего он, собственно, хотел? Для взрослого охотника насадить острие на стрелу проблемой не является, независимо из чего это самое острие изготовлено, на технологию крепления это принципиально не влияет и времени много не занимает. Мишка покосился на прогоревший горн: всё равно надо заново разжигать, тем более – лук уже кто-то принёс.

– Ну, пойдем тогда, постреляем.

Охотники вначале собирались пробовать стрелу по старинке, стреляя в обрывистый склон возле реки. Но Мишка солидно покачал головой и указал в сторону степи. Охотники спорить не стали, просто пожали плечами: мол, Мисаш, твоя стрела, тебе и решать, и вся троица и так и не ушедший мальчишка спустилась со склона и направилась в сторону одиноко стоящего где-то в трёхстах, может, чуть больше, может меньше, метрах от склона холма дерева. Таука натянул лук, наложил стрелу и рывком выстрелил. В ствол, разумеется, попал. А когда подошли ближе, не выдержал и захромал быстрее, чтобы рассмотреть, что стало со стрелой… И каково было его удивление, когда он обнаружил стрелу не только не сломанной, но и пробившей кору почти на весь наконечник, ушедший в древесину.

– Ну, как? – Мишка довольно ухмылялся. – Нравится тебе, Таука, новая стрела?

– Конечно, нравится, – охотник ходил вокруг торчащего из дерева древка, не сводя глаз с острия. – Ты сделаешь мне такие же?

Миша задумался. Таким макаром на него весь род свои хотелки повесит, но брату жены отказать нельзя: не поймет ни он, ни она.

– Тебе сделаю две руки таких стрел. Но остальным не буду. Мне много ещё надо сделать того, что просил Койт.

Оба охотника кивнули: Таука – довольно, а Ур – не особо – он не успел попросить, а иметь такие стрелы ему тоже хотелось.

Саму стрелу Миша вырубил из дерева топором и протянул Тауке:

– Первая!

Дальше работа пошла веселее. Потому как теперь приходил помогать не только Ур, но иногда и Таука. Мальчишка тоже прибегал, когда мать его не припахивала по хозяйству. Звали его Ума, вероятно, по аналогии с отцом и дядей. И вот он изводил Мишку вопросами по поводу и без. Миша злился от болтовни под руку, но отвечал по мере возможности. И в отместку припахивал того точить готовые наконечники стрел и копий. Получалось у пацанёнка не особо, но зато от чувства причастности к ответственному магическому действу его аж распирало от гордости. Что Миша, что отец, что Таука – все смотрели на него и про себя улыбались. Когда через шесть дней всё заготовленное кончилось, Миша подарил ему настоящий закалённый нож, и Уму от счастья чуть не разорвало. Ур, конечно, поворчал немного: мол, рано такому мелкому давать то, чего у некоторых охотников ещё нет, но видно было, что сам доволен.

Вообще по этому поводу Мишка бы поспорил. За это время он сковал тридцать шесть наконечников для копий, в основном небольших, но и четыре крупных – в форме кинжала – тоже изготовил. Еще три десятка ножей и целый мешочек наконечников для стрел, не считая десяти Таукиных. Ах да, ещё выковал новый нож себе, взамен старого. Теперь всё это дело осталось только хорошенько заточить, проуглеродить в горшке и закалить. На этом первый этап из запланированного можно было считать законченным. Но непосредственно сейчас надо было делать навес, потому как заметно потеплело и с неба всё чаще начал капать дождь.

Жерди для навеса пришлось выдирать из забора рано утром, чтобы не видел Хуг, который теперь, когда охотники вернулись, снова занялся своими привычными хозяйственными хлопотами, и в ночь больше не ходил. Но вот не спалось ему отчего-то, и зачастую он допоздна сидел возле чахлого костра и уходил к себе уже под утро. Может, и не самое лучшее решение, но поблизости всё равно ничего более подходящего не было. Поэтому когда навес уже был связан, и они втроём пытались пристроить на него сверху большую шкуру гова, а к ним с явными намерениями ругаться спустился старикан, Мишка просто развёл руками. Мол, как могли!

Тот для важности поворчал, но после того, как Миша дал ему новый ножик с обтянутой кожей деревянной рукояткой, немного успокоился и сказал, что заново сделает порушенный участок, но сплетёт его из кустарника. И ещё заявил, что с Мишки ещё топор, и никак иначе! И ушел быстро, чтобы не слушать возражения…

А меж тем угля-то осталось совсем мало. Прокалить в горшке и закалить хватит, а вот на новую плавку уже точно нет. Поэтому Хуга Миша всё-таки догнал. Вначале сказал про уголь, намекая на топор, потом про руду, мол, неплохо было бы баб за ней послать, пока всё вокруг не раскисло. Еще неплохо было бы пару больших горшков… Тот кивнул, но невесело. Мишка и сам понимал, что плавник не вечный, но что делать? Летом придётся наверняка сплавать на лодках – поискать рощу где-нибудь выше по течению, а пока придётся так, благо зима кончается, да и была она в этом году мягкой, так что основным уничтожителем дров был именно Миша со своим железом.

Ещё пару дней, укрываясь от мелкого дождя под навесом, Мишка усердно точил камнями всё, что изготовил, а потом также калил всё в истертом угле в горшках с обильно обмазанными глиной местами соединения. В этот раз постоянно проверял горшки, понемногу подсыпал уголь, да и вообще – держал только до вечера, пока не прогорело. После чего оставил всё остывать. С утра извлёк из них металл, почистил его и, как мог, закалил на остатках угля.

Вечером показывал всё, что получилось, Койту. Тот был доволен, долго разглядывал большие наконечники для копий, резал ими деревяшки, цокал языком, бренча увесистым мешочком с наконечниками для стрел. Потом спросил про топоры… Мишка на это только развел руками: мол, нет угля и руды, и поделать ничего с этим не могу. Старик только кивнул: видать, был у него об этом разговор с Хугом. Однако настроение у него всё равно не ухудшилось.

Все четыре больших наконечника он отдал охотникам рода: Уру, Тауке, Тоне, один оставил Унге. Ещё восемь отложил отдельно, тоже для своих, как и заметную часть стрел и восемь ножей. Остальное отнёс в свой дом, это было, как Миша понял, отложено для Гото. Собственно, он не знал: договорились ли два вождя-старейшины друг с другом до чего-нибудь или нет? Но сам факт того, что часть Койт отложил, говорил о многом.

– Койт, – когда все разошлись, Миша подсел к старику поближе: так, чтобы громко не говорить: – Расскажи мне о тех, кто приходит с заката…

Старик приподнял бровь.

– Зачем тебе?

– Ну-у, – Мишка протянул, – они приходят на больших лодках, привозят медь, ещё много чего. Но где они живут? Какие строят посёлки? Никто из наших охотников этого не знает. Может, если они живут лучше, и стоит поучиться у них…

Койт кивнул, понимая вопросы.

– Они другие люди. Живут за соленой водой, что на закате, и приплывают на большой торг, что зимой, на одной или двух больших лодках. Меняют медь только на меха и шкуры хищников… Как они живут, я не знаю…

Старик на некоторое время задумался, потом продолжил:

– Они пьют кислую воду, от которой болит голова, и называют её вином, а разговаривают на сложном языке. Больше я не знаю. Для чего ты это спросил?

Слово «вино» звучало, разумеется, совсем не так, но Миша понял именно так: слишком близкая получалась ассоциация.

– Да так… Возможно, стоит когда-нибудь добраться до них. Посмотреть, как они живут…

Старый Койт внимательно на него посмотрел, но ничего не сказал.

На следующий день хромой Хуг, балуясь новым копьём с железным остриём, сообщил Мише, что отправил баб за красной землей, а мальчишек – жечь уголь. Но угля будет меньше, чем в прошлый раз, потому как дров осталось мало, и только по причине теплой погоды часть он может отдать Мисше.

Мишка внутренне улыбнулся. Вот так вот: налицо задействование административного ресурса. Так что, как говорится, «как только, так сразу». Будут расходники, будут и топоры, а что останется, то, уж извините, но Мишка использует по своему усмотрению.

Глава 18

– Давай… Ещё одну, и на сегодня хватит, – прохрипел Миша, вытаскивая из горна новую заготовку. Ур, хекнув, перехватил поудобнее молот и стал её плющить, как автомат. Мишка, щурясь от летящей в разные стороны окалины, время от времени поворачивал щипцы, чтобы придать раскалённому металлу нужную форму. Вскоре вытянутая полоска шириною в пол-ладони и толщиной чуть больше миллиметра, звякнув о камень, легла остывать. Оба импровизированных кузнеца, утерев пот и отсоединив мех от горна, устало поплелись по хижинам.

На улице шёл дождь, но что Мишке, что Уру, разгорячённым и голым по пояс, сейчас, после нескольких часов усердной работы, он был только в радость. Тем более что лившаяся с неба вода отнюдь не была такой холодной, как зимой. Всё, пришла весна. Довольно резко сменила унылую зимнюю морось. Буквально за неделю температура воздуха поднялась, судя по ощущениям, явно выше десяти градусов. Низкие тучи заволокли плотным слоем весь небосклон, с которого не переставая лил дождь. То просто моросил, то поливал как из ведра.

Степь, как и предупреждал Койт, да и знал каждый в посёлке, превратилась в сплошное непроходимое болото. Река начала подниматься, раскормленная кучей мутных ручейков, стекающих в неё. В такую погоду из посёлка никто особо нос не высовывал, разве что дети выгоняли недовольных овец пастись на склоны холма. Всё остальное население массово предавалось ничегонеделанию и производству будущих поколений саотов. Последнему Миша внимание тоже уделял, но основное время всё-таки проводил в кузне. Ур тоже время от времени присоединялся, что не могло не радовать Мишку. Ещё постоянно прибегал Ума, крутился вокруг, пытался помогать, но в основном мешал. Однако к нему и его постоянным вопросам Миша уже привык и теперь периодически давал ему мелкие поручения типа «принеси – подай», или же «сходи на речку, принеси вон в том горшке воды». Ещё парень наловчился точить камнями ножи и часами мог просто сидеть рядом, остря очередное лезвие. Правда, сейчас запропастился куда-то, но Ур не волновался, а значит, всё в порядке.

Миша шёл, подставив вымазанное в копоти лицо под морось дождя, и улыбался во все тридцать два зуба. Он был доволен. И не только окончанию зимы, но и тем, что грубая, однообразная работа, наконец, закончена. На железные полоски, которых за последние четыре дня они расковали целую кучку, перевели почти весь металл, и завтра можно будет заняться более интересным… А ведь до этого он сковал с десяток топоров, правда, небольших, гораздо более лёгких и компактных, чем его первый. И если тот больше напоминал традиционный современный Мишке топор с небольшой поправкой на форму лезвия и общие очертания, то этими лезвиями напоминал скорее широкую стамеску с топориным креплением к рукояти.

В хижину Миша вошёл, застав жену за делом. Увидев мокрого мужа, та скользнула в бок, взяла свернутую в углу меховую шкуру и накинула ему на плечи. Сел перед очагом на небольшую подставку, жена сразу поставила перед ним горшок с кашей. Сама же, отодвинув толстую кожаную выкройку в сторону, присела рядом, положив голову мужу на плечо, грустно смотря на огонь и привычно защебетала. Рассказывала, кто как в посёлке живет, что все её подружки смотрят на нож, который он ей подарил с завистью и спрашивают, что они могут сделать, чтобы заполучить такие же. Что Ума вчера поскользнулся на мокрой траве и потянул ногу, и что Койт сказал, что всё будет хорошо, но руку дней на ногу нельзя вставать. Что Мага, жена Тоны и её подруга, снова понесла…

Тут она замолчала. Мишка, до этого кивавший в такт, прекратил живать, неловко погладил её по голове. Он её понимал… Как ни старались, но забеременеть она пока не смогла. Ему-то это было даже на руку, пока, но для Туи это была постоянная причина для беспокойства и плача по ночам. Как же: у всех взрослых женщин в роду есть дети, все, с кем она росла и в детстве играла, уже родили, и не по одному, а она вот… Второму мужу никого родить не может. Мишка вздохнул и принялся есть. Ну, а что делать? Весь свой функционал он выполняет в этом деле регулярно и с полной ответственностью, и как-то повлиять на результат в принципе не может.

Ел Миша не из горшка, как принято здесь, а перекладывал себе в отдельную миску и уже оттуда черпал собственноручно вырезанной деревянной ложкой. Туя не возражала, сама тоже приохотилась, а как делают другие, Мише было наплевать. Наевшись и просохнув, он отодвинулся от очага и, сыто потягиваясь, растянулся на шкурах. Жена сидела рядом. Тут неожиданно она повернулась и, глядя ему в лицо заплаканными глазами, спросила:

– Ты меня выгонишь и возьмёшь новую жену?

Мишу такой вопрос откровенно удивил, и поэтому он настороженно ответил:

– Нет, не собирался. А с чего ты так решила?

Туя запираться не стала, наоборот, несколько приободрилась, видимо, нашла некое подтверждение каким-то своим мыслям.

– Когда вы убьете охотников Волков… Ты возьмешь вторую жену из тех женщин, что заберет наш род?

При этом в её голосе послышалась затаённая надежда, причину которой Миша пока понять не мог. Нет, опасения жены ему были хорошо понятны. По здешней традиции охотник, прожив с женой зиму, и если за это время она по какой-то причине не смогла забеременеть, вполне может вернуть её в род, из которого взял. Это норма, так поступил с ней Рена, её первый муж из рода Степной собаки, но тот известный тип – третью жену меняет, а детей, что характерно, у него так и не появилось.

Наверное, дело в статусе. Наверняка быть первой женой – совсем не то же самое, как быть второй. В местные заморочки такого плана Миша, если честно, не вникал и, более того, не собирался. Потому как считал, что и одной, даже самой лучшей жены, для любого нормального мужика чуть больше чем «выше крыши». Так говорили его отец и дед, а мнению столь авторитетных людей не было основания не доверять. Правда, у дяди было несколько иное мнение на этот счёт: возможно, именно поэтому семьёй он так и не обзавёлся – в отличие от нескольких детей от разных женщин. Но вот такого Мише тоже не хотелось. А вторая жена…

– Нет, Туя, я не буду брать ни вторую, ни третью жену.

– А как же…

– Никак, – Миша закинул руку за голову. – Как жили, так и будем жить. Меня всё устраивает.

Туя легла рядом, прижалась к нему.

– А зачем нам, саотам, забирать женщин из племени Волков?

Жена привстала на локоть и удивленно посмотрела на него влажными глазами:

– Наш род не большой, и новые молодые женщины ему не повредят. К тому же Койт наверняка скажет забрать детей… Как они с Гото договорятся. Род Выдры тоже не такой большой, и новая кровь ему не помешает.

– А остальные? Те, кто останутся?

На этот вопрос Туя только пожала плечами. Видя это, Миша примерно представлял, что ждёт остатки племени. Старики и маленькие дети, скорее всего, умрут и так, от голода – не летом, так зимой. Но, скорее всего, их просто добьют… Самое ужасное, что сделают это из гуманных побуждений, чтобы зря не мучились. Смешно… При таких способах охоты на крупных копытных, которые здесь практикуются по осени, прокормить несколько десятков лишних ртов для рода не особая проблема. Но кому нужны чужие старые и слабые, чтобы их ещё и кормить?

– Ты ещё не закончила с этим? – Он указал на лежащую в углу выкройку из толстой кожи, которую они вместе вырезали из целой шкуры гова, и которую жена подшивала до его прихода.

– Нет, – она покачала головой, – сделаю, только завтра, хорошо?

Мишка кивнул.

– Иди сюда…

Туя довольно улыбнулась, но ловко отскользнула по мехам в сторону. Ну ладно… Не хочет, так не хочет. Мишка повернулся на бок и закрыл глаза: за последние дни он сильно устал, и хороший сон сейчас будет совсем не лишним…

Утром Миша обнаружил, что рубаха из толстой кожи, которую ему делала жена, уже готова и лежит рядом, сама же она куда-то ушла.

В кузницу он летел как на крыльях. Уже на месте натянул на себя рубаху – сидела довольно широко, с хорошим запасом. Мишка улыбнулся про себя своим мыслям и стал деловито разжигать горн.

За последнее время, наблюдая за подготовкой, точнее – за её полным отсутствием, охотников к походу на племя Степного волка, Миша много размышлял как над самим набегом, так и над непосредственно самой дракой. И иллюзий не испытывал. Как что начнётся, все ломанутся в разные стороны, и уже там будут рубить, колоть, пырять – кто во что горазд. Это относится ко всем: как к нынешним родичам, так к охотникам Выдры и Волков, буде они там встретятся. А драка в таких условиях – это своего рода лотерея, достать могут с любой стороны и ракурса, при этом не особо важно, как ты быстр или умел. Удар копьём в спину или бок быстро помножит эти, вне всякого сомнения, полезные навыки на ноль. В таких условиях помочь может только хорошая защита, желательно на всё тело и голову.

Ну и что, что её нет в наличии? Что он, ради собственной жизни и здоровья, не постарается, что ли? Ответ на этот вопрос сейчас на Мишку и был одет, правда, пока в виде рубашки с передней и задней сторонами из толстой кожи. По бокам были вставки из мягкой, но туда Миша планировал прикрепить ремешки, которые следовало потом затянуть. Еще мягкая кожа была на рукавах, но тут уже ничего не поделаешь. Хотя, если всё получится удачно, Миша планировал прикрепить к ним накладные наплечники и наручи. Но самое главное – он планировал обшить всё железом, квадратными пластинками на манер рыбьей чешуи, надежно прикрыв себе как перед, так и спину. Железных полос они с Уром наковали довольно много, поэтому материала должно было хватить с избытком, хватило бы времени.

Весь день Мишка потратил на заготовки. Вначале он разогревал полосу, потом зубилом разделял её на прямоугольные пластинки. Потом снова грел и, пробив в них по четыре дырки и подравняв края, выкладывал остывать. Работа спорилась, поэтому Миша не заметил, как наступил вечер, а затем и ночь.

На другой день продолжил. Через некоторое время пришел Ур, принёс на руках сына. Посадил того в сторонку под навес, с любопытством стал наблюдать за Мишкиными действиями. Не то чтобы в них он увидел что-то новое, но всё равно, зачем понадобились такие железные чешуйки, было интересно. К работе, правда, его подпускать Миша не спешил, чтобы по незнанию чего не попортил. Но, коли пришли, сказал ровнять о камень края чешуек. Причём обоим. Сам же продолжил заниматься своим делом, пока не понял, что сделал чешуи, пожалуй, даже больше, чем нужно.

Уже вечером они втроём раскладывали её по разложенной на земле кожанке, прикидывая, как лучше её закрепить. Ума был в восторге. Он выкладывал железные пластины на кожу, как карточный пасьянс или одноцветный пазл. Мишка смеялся, но прерывать не спешил – он-то уже знал, что и как ему делать. Примеров по телеку и в Интернете он видел достаточно, чтобы представлять, как выглядит ламеляр. А то, что пластины несколько кривоваты и великоваты, так у него и железо откровенно паршивенькое получается, да и кузнец из него тоже довольно хреновый, а главное – безграмотный. Но другого-то тут нет!

Может, вон Ума будет следующим, а то Ур, конечно, помогает, но вот к самостоятельной работе мало способен. Потому что для него это, прежде всего, магия, таинственный ритуал, который надо воспроизвести максимально точно, иначе ничего не получится. Поэтому вряд ли он самостоятельно что-то будет делать. А вот Ума ещё маленький, и понять на подсознательном уровне принцип работы и творческого мышления может, скорее всего – уже понял, только ещё этого не осознал. Но какие «наши» годы?

Ур все выспрашива, зачем Мишке железная рубашка, а тот только ухмылялся и обещал показать. При этом пластинки закреплять он пока не спешил. Теперь, когда заготовки были сделаны, их надо было еще науглеродить и закалить. Процесс уже привычный и отработанный. А то ведь железо-то оно железом, но вот не закаленное и довольно мягкое. Не такое, как медь, естественно, но всё же… А науглероживать его сам бог велел, ибо что есть сталь, как не сплав железа с углеродом? Эх, был бы здесь Витька или его дед, он бы их искренне благодарил за ту науку, перед тем как начать плакаться. Но их нет и не предвидится.

Науглероживанию и закалке он, как обычно, посвятил весь день, а на следующий приступил непосредственно к нашивке пластинок на кожаную основу. О-о, тут он узнал много нового. Например, какой же каторжный труд вынесла Туя, когда за несколько дней сшила ему этот гибрид рубашки и жилетки, и который, возможно, ему придётся частично распороть. Проблему пробивания кожи он успешно решил шилом, немного подковав его «на холодную», чтобы слишком толстая иголка пролазила в пробитые в чешуе дырки. А вот для решения проблемы с дырками, которые при стыке двух пластинок не совпадали, пришлось поломать голову и закреплять каждую не на четыре дырки, а на две, из которых одна была общей.

Первый ряд Миша выложил на уровне чуть выше паха. Выкладывал справа налево, с нахлёстом, приблизительно на треть или как позволяли пробитые в чешуйках дырки. Закрепив его на одну плетенную из жил нить, больше похожую на веревку, и посмотрев, как он болтается, решил всё же попробовать закрепить и через второй ряд дырок, тех, которые не совпадали. Но так как ряд свободно болтался, продеть через них иголку вполне можно было попробовать. Попробовал… Изматерился как только мог, но сделал. Теперь осталось затянуть всё с внутренней стороны куртки на узелки…

К вечеру переднюю часть панциря он закончил. Да, плечи остались не прикрытыми, кожаные нахлёсты на бедра тоже, а изнутри топорщился целый лес жестких бугорков, в которые превратились узелки из жильной нити, но… Когда это увидел Таука, который пришёл спросить, чем лучше мазать нож, чтобы тот не покрывался ржой (он-то сказал кровью, но Миша понял правильно), у него отвисла челюсть. Причём в прямом смысле. Довольный Миша попросил его до следующего вечера никому про «железную рубашку» не рассказывать. Тот согласно кивнул, впрочем, удивление не помешало ему спросить, мол, зачем? Мишка, усмехнувшись, сказал, что завтра вечером всё объяснит, отправил родственника чистить нож речным песком и мазать салом. Причём жиром, сказал, намазать ещё и ножны, чтобы и в них нож не ржавел.

Следующий день прошел практически по такому же сценарию, с той лишь разницей, что, приноровившись и наработав характерные приёмы, работа пошла быстрее, и к вечеру он не только собрал чешую на спине и плечах, но и успел посадить да наживить с внутренней стороны толстую кожу. Бочины, конечно, пришлось вспороть, иначе надеть было практически невозможно. Зато теперь приклепанными ремешками можно было соединить переднюю и заднюю части панциря плотно, чешуя к чешуе. К ремням из толстой кожи он наклепал пряжки, их самих он сделал ещё раньше, но вот попробовать выдался первый случай. Миша как раз крутился с надетым на себя и почти закреплённым панцирем, пытаясь затянуть одну из них, когда к нему пришла целая делегация. Во главе её, как и полагается, шел старейшина, то есть Койт. Дальше шли Ур, Таука, Тона, другие охотники, в том числе и Хуг, поддерживающий под руку тяжело шагающего, исхудавшего за время болезни Унгу. Можно было ожидать, что за ними сунутся и вездесущие дети, но нет. Видимо, охотники решили, что дело предстоит серьезное, и мелюзга только всё испортит…

Справившись, наконец, с застежкой и попрыгав, чтобы панцирь получше сел, Миша вопросительно посмотрел сначала на Койта, потом на Тауку. Таука намного смутился, а старик заговорил:

– Зачем ты сделал себе железную рубашку, Мисшаа?

Мишка хотел было объяснить, но понял, что ему не хватает слов. Да и вообще – трудно объяснить концепцию брони людям, которые, даже выменяв на торге щиты, так к ним и не прикоснулись, даже для того, чтобы просто опробовать. Нет, они совсем не дураки, но вот образ мышления у них несколько другой, и кучи бесполезной дряни из сомнительных источников в голове у них нету, ибо неоткуда было её загрузить. Им проще показать…

– Ур, возьми вон то старое древко от копья, которым ты шлак ворочал, – попросил своего напарника. Дождавшись, когда тот встанет напротив, скомандовал: – Хорошо, теперь бей меня им в живот…

Удар последовал незамедлительно, сильный и быстрый, направленный точно в солнечное сплетение. Народ охнул, но Миша отшатнулся и встал как ни в чём не бывало. Это произвело впечатление. Тогда Мишка показал кивком бить ещё раз, потом ещё, потом снова… И каждый раз он отходил, но потом выпрямлялся без всяких повреждений – пластины панциря сидели прочно. Да, животу было довольно больно, в особенности неприятно было от узелков, проступавших даже через толстую кожу, но всё это было вполне терпимо. В особенности если сравнивать с ощущением куска камня в искорёженных кишках… Б-р-р! Мищку слегка передёрнуло…

– А если копьё будет с наконечником? – неуверенно спросил кто-то.

Миша на это только широко улыбнулся:

– Если кому-то копьё не жаль, то пусть даст его Уру.

Копья ради такого дела не пожалели. И новый удар был гораздо более ощутимый, хотя ожидаемо панциря не пробил, соскользнул в бок по чешуе. Миша тоже не был мазохистам и чуть сместился, чтобы удар прошёл вбок. Это впечатлило всех гораздо больше.

– А с железным если?

Но Койт не дал продолжиться естествоиспытанию, грозно посмотрев на стоящих позади охотников. Хотя Мишка всё-таки ответил.

– Железо тоже должно сдержать. – А затем, подумав, добавил: – Но только на себе я показывать не буду. Если кому охота попробовать, то можно привести овцу, нацепить железную рубашку на неё, и уж тогда бейте сколько хотите.

По лицам мужиков стало понятно, что раз кто-то предложил, то они обязательно попробуют, но не сейчас. Сейчас говорит Койт.

Но старик стоит, внимательно смотрит с прищуром и ничего не говорит. Потом, когда охотники уже начали волноваться, он подошёл к Мише, обошёл его по кругу, провёл длинным пальцем, скребя обломанным ногтем по чешуйкам доспеха.

– Тот медный котелок и та круглая… – он на мгновение задумался, подбирая слово, – круглая штука, что ты цеплял на руку. Всё это ты наденешь на себя, когда мы пойдем на Волков?

Мишка утвердительно кивнул.

– Ты закрыл своё тело железом и медью так, что его не получится поразить даже у сильного воина. – Миша довольно осклабился: да, это именно то, что он сделал, чего добивался. Но старик ещё не закончил: – Ты возьмешь в руки ту круглую штуку, которую зовёшь «щит», и закроешь ей то, что не закрывает твоя железная рубаха и медный котелок?

Миша снова согласно кивнул. Но уже настороженно. К чему, интересно, старик клонит?

– Ты сможешь убивать их воинов, но сам оставаться без ран… – Старик задумался, водя узловатыми пальцами по подбородку, теребя редкую от старости седую бородёнку. В этот раз молчание затянулось. Но вскоре Койт кивнул своим мыслям, пристально посмотрел на Мишу и тихо произнёс: – Ты умён, Мисшаа, и знаешь много всего… Твое племя наверняка великое, раз знает, как добывать бледный металл – железо. Я рад, что ты в нашем роду, Мисшаа.

И затем, почти без перехода:

– Ты сможешь сделать ещё такие рубашки?

Миша поморщился, покачал головой. Помочь роду – дело, конечно, святое, но это не значит, что на него надо начинать горбатиться от заката до рассвета и в перерывах. Отдача-то тоже должна быть! Но вопрос об отдаче можно будет поднять и позже, сейчас он развёл руки в стороны.

– Железа, наверное, хватит ещё на одну. Но… – Мишка встрепенулся от пришедшей ему в голову идеи, точнее, она там уже бывала, и с того времени периодически посещала её, в особенности в минуты, когда с железом возиться надоедало или когда он мучился, прошивая первый ряд. – Но можно попробовать сделать из толстой кожи.

Койт кивнул. Ничего не сказал, просто кивнул, развернулся и пошёл к себе. Зато обступившие Мишу со всех сторон охотники во все глаза смотрели на его доспех, трогали руками, удивленно цокали языками и вообще всякими способами высказывали своё удивление и восхищение. Потом кто-то вспомнил про овцу, и тут же отправили за ней самого младшего. Мишка же с ухмылкой стянул с себя панцирь, передал его Уру, а сам направился к своей хижине – принести шлем, щит и копьё, на которое он, кстати, так и не удосужился прицепить выкованный для себя, любимого, наконечник.

Овца истошно блеяла, орала. Но никто этого даже не замечал, снова и снова вонзая в закрывавший её тело панцирь свои копья. Охотники разошлись так, что Миша даже начал переживать за сохранность доспеха. Поэтому, замахав руками и громко ругаясь на обоих языках, прекратил это живодёрское мероприятие. Отогнав охотников, содрал «железную рубашку» с бедного животного и критически её осмотрел. Чешуя местами покрылась царапинами, но это мелочи, их можно даже не зачищать, а просто замазать топлёным салом. А вот в одном месте пластинки разошлись, и под ними видна проткнутая кожа и ошметки жильной нити… Впрочем, на овце в этом месте остался только маленький порез, совсем не глубокий и уже не кровоточащий. То есть, Миша улыбнулся мыслям, проверку на прочность его броня прошла довольно успешно.

Охотники тоже были в восторге, в особенности когда выяснилось, что овца вовсе не думает умирать от пробитых внутренностей или потери крови, а отделалась лишь обильно наливающимися сейчас кровью здоровенными синяками. Это было очень показательно, потому как, насколько Миша мог судить, били её всерьёз, с немалой толикой удалой злости и дурного веселья. Впрочем, её судьба от этого мало изменилась: убедившись после тщательного осмотра, что жизни бедного испытателя ничего не угрожает, овцу вместо почётного препровождения в загон и обильного кормления, просто пустили под нож. Железный, сделанный Мишкой же. А затем, слив кровь, деловито разделали и принялись жарить на родовом костре.

– Мисшаа, – сидящий справа от него Таука похлопал его по плечу, протягивая зажарившийся на углях кусман. Мишка принял его, благодарно кивнул, достал из маленького мешочка, стоящего возле костра, щепотку соли, натёр ей сочащуюся жиром баранину. – Это ты, Мисшаа, здорово придумал – рубашка из железа. Теперь нам ни один род не страшен…

Таука довольно заулыбался и принялся перекладывать над углями новые куски.

– А как ты хочешь сделать железную рубаху из кожи? – слева подсел Ур, и, схватив первый попавшийся под руку кусок, вонзил в него зубы. По подбородку потёк тёмный мясной сок.

– Я собираюсь? – деланно-удивленно переспросил Миша.

– А кто? – протянули оба охотника, уставившись на него глазами «не пуганых бельков».

– Вы сами, кто же ещё… – Миша пожал плечами, откусывая от своего куска и делая совершенно невинное выражение лица. – Я с кожей возиться не умею. А у вас у обоих есть жены, которые могут вам по такой рубахе сшить. А вы уж потом сами толстой кожи на неё набьёте…

При виде их лиц, на которых отразилась мучительная работа мысли, он усмехнулся. А что они, собственно, хотели? Что он тут им будет на всех горбатиться в одиночку, а они потом будут няшки сгребать обеими руками? Ага, разбежались, может, с железом Миша и поработает за всех, пока. Но вот с кожей пусть возятся сами. Ибо они, конечно, ещё не очень знают, как на шею садиться, но и знание такое им получать нефиг.

– А летом посмотрим. Если будет вдоволь дерева и угля, может, и сделаем вам железные рубашки. А может, и не только их…

Миша глотнул из кувшина холодного и жидкого бобового пива. Раньше он его не пил – брезговал. В особенности – после того, как понаблюдал за его приготовлением в исполнении жены Койта и ещё двух старух. Те пережевывали сырые бобовые зерна и сплёвывали получившуюся кашицу в большие глиняные горшки. Потом это всё заливалось водой и ставилось в тёмное, но не холодное место. То есть в дом Койта. Где пиво, собственно, и дозревало в тепле на протяжении нескольких недель. Затем его процеживали, ставили на слабый огонь, не доводя до кипения, добавляли травки и кислые ягоды, разбавляли водой. Собственно, вот и вся готовка.

Холодное пиво хранилось со всеми припасами и доставалось по какому-либо поводу. Или когда начинало портиться, чтобы употребить его, пока продукт не пропал. Градусов в нём было мало, да и вкус имело несколько сомнительный, но всё же не вода. А что? Волосы они прокисшей мочой моют? Моют. Тогда почему бы пиво со слюнями не попить? Тем более что в нём вроде даже подобие термообработки присутствует!

Лето, лето… До него ещё надо дожить. А кому оставшуюся чешую для панциря набивать?

– Тьфу ты, блин, – Мишка с чувством выматерился, – придумали мне тут, блин, задачку…

Глава 19

Мишка смеялся, хохотал, просто ржал в голос и ничего не мог с собой поделать. Вчера он не знал, кому сделать ещё один панцирь из остатков чешуи, и поэтому решил для себя, что сделает его тому, кто первым принесёт ему готовую кожаную основу. А что сегодня? Сегодня ему её приносят, причём все охотники одновременно. И что теперь делать, железа-то всё равно хватит только на одну?

Охотники его веселья явно не понимали, но и возмущаться никто не спешил. Они, возможно, и сами не подозревали, что так получится. Они, но не их жёны, которые, судя по характерным приметам, очень активно консультировались с Туей. Забавно, Миша усмехнулся, но уже про себя. А может, они все вместе ночью их и шили… Однако такая круговая порука подсказала ему интересный выход. Миша улыбнулся, искренне, широко.

– Я не могу выбрать кого-то… Поэтому я сделаю железную рубашку для Койта, – раздался дружный выдох. – Пусть он решает отдать её кому-то или, – тут он не выдержал и прыснул, сдерживая рвущийся наружу смех: – Или носить самому.

Охотники заулыбались. Вчера все её надевали, некоторые по несколько раз и теперь прекрасно знали, что «железная рубаха» – штука довольно тяжёлая. Другое дело, что для настоящего охотника, способного бежать по степи с тушей небольшого оленя на плече от восхода и до того момента, когда Отец Солнце замирает в высоте, посылая на землю полуденный жар, для такого охотника этот вес не такая уж и большая помеха. Ещё бы, шкура-то своя дорога каждому. А Койт… Он старый и мудрый, но уже не охотник и не воин, ему такая тяжесть не по силам, он её отдаст. Кому? Этого никто не знает, пока сам Койт не решит.

– А на те, что останутся, – продолжил Миша, – мы нашьем толстой кожи. Так что рубашки из толстой кожи достанутся всем.

Народ покивал, но восторгов такое предложение ни у кого не вызвало. Что кожа? Кожа – дело обычное, хотя такого никто из саотов раньше не делал. Не думали даже, что так можно. Да и драться ходили редко. С окрестными родами они всегда жили в мире, а в такой набег, какой был во время большого торга, ходили редко и никогда на такое большое племя, как Волки. Но… Мишка буквально чувствовал, что что-то изменилось. Не просто же так Волки откочевали с севера на земли местных родов всем племенем. Ещё Куницы с Выдрами оказываются на ножах, что, судя по всему, тоже приведет к немаленькой крови. Что за этим всем стоит, он не знал, но догадывался, что в это лето им всем придётся с ним столкнуться…

Люди разошлись по своим делам, при этом оставив на земле кожаные рубашки-заготовки. Возись теперь с ними… Мишка снова ругнулся себе под нос: первобытный, блин, коммунизм: имущество принадлежит роду! Вот ты, Мисшаа, за ним теперь и следи, с тебя и спрос, если что. Но нет худа без добра: Миша выбрал из них, что, по его мнению, была получше, остальные собрал в охапку и отнёс в дом, где хранились бобы. Пусть пока там полежат.

Следующий день он занимался новым панцирем. По сути, без каких-либо новых импровизаций, просто повторив, что уже сделал раньше. Закончить, правда, не успел – подступали сумерки, а работать при свете колышущегося на лёгком ветерке факела или костра – то ещё удовольствие, и несколько рядов на спине оставил до следующего дня. Делать что-то ночью при свете очага и глиняной жировой лампы, как Туя, он не собирался.

С утра довольно быстро закончил и, проклеив подкладку, стал примерять панцирь. Что же, получилось, наверное, даже лучше. Опыт всё-таки наработался! Тут и чешуя сидит поровнее, и узелки не так выпирают, да и кожу для подкладки он выбрал толще. Пряжки, правда, ещё не сделал, но это вопрос времени, железный прут у него заготовлен, а сделать её можно и «на холодную». Может, даже завтра. Сегодня ему хотелось попробовать, как доспехи себя покажут в деле. Попрыгать, побегать в панцире, шлеме, со щитом, копьём и топором за поясом. А на пояс он, кстати, бляху сделать не додумался, всё со старым костяным крючком ходит.

Мишка скинул панцирь на землю. К нему ещё надо ремни кожаные подшить, между кожаными полами, что бёдра должны закрывать. Воспользоваться античным опытом, так сказать. Иначе мало ли что между ног залететь может, не дай бог, конечно!

Погода выдалась на удивление солнечная. За последние дни, наверное, подобных не было ни одного. День только начал разыгрываться, но было уже тепло. Миша вылез из-под навеса, с хрустом потянулся. Неужели эта слякоть заканчивается?

Тауку он заметил, когда тот ещё только выходил из посёлка и упругой походкой направился к нему. Миша кивком поприветствовал его и вопросительно посмотрел. Мол, чем обязаны? Тот понял правильно и, подойдя к нему, выложил на стол свёрток из чистой кожи, перемотанный редкими ремешками.

– Это чего? – не понял Миша. Взятки вроде быть не должно. Он же чётко при всех объявил, что отдаст панцирь Койту. Теперь всё, заднюю не дашь… Развернув сверток, Мишка удивленно уставился на лежащие в нем вырезанные из кости маленькие фигурки зверей.

– Возьми их, Мисшаа. Я делал их, пока был в посёлке Быков. Закончил только сейчас.

Заметив несколько удивленное выражение на Мишином лице, спешно добавил:

– Нет, не переживай, их шаман провёл обряд над костью, так что эти амулеты будут защищать тебя и давать силу… Койт подтвердил, когда я ему их показал.

Миша взял в руки одну фигурку, поднёс поближе, повертел. В ладони была маленькая лисица, она выставила назад хвост, а сама застыла, готовая сделать бросок. Конечно, грубовато, но замершее движение буквально чувствовалось. Сделано искусно, сам Миша, пожалуй, так не смог бы…

– Это саот, предок нашего рода. Он даст тебе хитрость и быстроту, – Таука взял с разложенной кожи ещё одну фигурку. – Это – степной медведь, но сильный и злой. Он поможет тебе устрашить и победить врагов нашего рода. А это…

Второй рукой он подхватил последнюю фигурку.

– Это гов, но не бык, а корова…

Миша присмотрелся повнимательнее к последней фигурке и с удивлением обнаружил, что она состоит из двух тесно прижавшихся и плавно перетекающих друг в друга тела. Корова и телёнок, кажется, он догадывается, что это означает.

– Отдай её Туе. Койт сказал, что в ней есть сила. Может, она ей поможет. – Он немного помолчал, наблюдая, как Миша рассматривает фигурки зверей-покровителей, и неожиданно попросил: – Не выгоняй мою сестру. Она не может понести, но она…

Дослушивать Миша не стал, довольно бесцеремонно прервав его. Правда, злости он совсем не испытывал, скорее наоборот.

– Таука, я не собираюсь выгонять Тую. И новую жену брать не буду. Понятно?

Охотник кивнул. Он развернулся, собрался было уйти, но Мишка его окликнул:

– Не хочешь попробовать железную рубашку?

Таука обернулся, и такая по-детски радостная улыбка расплылась по его лицу, что Мишке стало на мгновение стыдно… Просто так, от того, что он не такой.

– И ещё. Спасибо за амулеты!

Слова «спасибо» в языке саотов так не употребляется, говорить надо что-то типа «спасибо за то-то» или «что-то» конкретно. Но Миша попытался извернуться, подобрав слова. Получилось, видимо, не совсем понятно…

* * *

От жары из-под шлема пот градом стекал на лицо. Вытереть его было невозможно, потому как всё его внимание сейчас было сосредоточено на Уре, который, нацелив на него копье, шёл по кругу и тоже отфыркивался от заливающего глаза пота. Весна в полной силе вступила в свои права, и солнце начало заметно пригревать.

Быстрый тычок! Миша принял его на щит и сделал молниеносный выпад копьём вперед. Замотанный в грязную кожу кончик, глухо стукнув, отлетел в сторону от пластины панциря. Мишка, тут же прикрывшись щитом, сделал шаг назад. Урово копьё, разорвав пустой воздух, прошло мимо. Всё-таки Миша намного быстрее. Странный, непонятно откуда взявшийся эффект после акклиматизации к этой планете. Если бы не это, то жизнь его под этими двумя бороздящими друг за другом небосвод лунами наверняка бы уже давным-давно оборвалась, и весьма жестоким способом. И уж Уру он был бы совсем не соперник, это точно…

От нового укола Миша снова закрылся щитом, затем сделал резкий шаг вправо и сделал два резких выпада. Оба раза глухо звякнула чешуя – щит здоровяк подставить не успел.

– Всё Ур. Я тебя… – слово «убил» тут не подходит, не поймёт никто. Поэтому Миша старался так не говорить. – Ты проиграл.

Ур со злостью отшвырнул в сторону щит и сбросил с головы грубый кожано-железный, насквозь пропитавшийся потом шлем. Мишка подошёл к нему и ободряюще похлопал по плечу. Обычно он спокойный как удав, этот великан, но Мишку ему победить так и не удалось. Ни разу даже толком не попал, и это его бесило больше всего. Миша его понимал. Ладно бы он в плане бойца что-то из себя представлял. Но нет же, в этом он уступал всем, даже самому младшему охотнику рода. Зато был невозможно быстр. Поэтому он, собственно, не мудрствуя лукаво, беззастенчиво этим и пользовался, особо не придумывая ничего нового – закрыться щитом, шагнуть в сторону и ударить. Удары копьем у него получались на загляденье: резкие, стремительно быстрые и мощные. Точности было пока маловато, но он и практиковался пока только пятый день. Всего пятый день из нескольких пропущенных декад…

Чёрт! Миша наклонился над стоящим в тени навеса кувшином и с шумом начал пить. Чёрт, какой же всё-таки он дурак! Что мешало ему попробовать потренироваться раньше, а так столько дней пролетело псу под хвост!

Пять дней назад он предложил опробовать Тауке панцирь. Разумеется, охотник согласился. И вот тогда, когда Миша напялил на себя доспех, шлем, взял в руки щит и копьё, понял что Таука в одном панцире и с копьём против него практически беззащитен. Так и получилось: брат сестры ни разу по нему не попал – все его удары благополучно увязли в щите. Зато Миша избивал его торс практически безнаказанно. Что-то сделать Таука просто не успевал, а щита, чтобы закрыться, у него не было. Благо орудовали они пустыми древками без острия. Закончилось всё в тот раз тем, что Миша чуть не заехал родичу в лоб, но чудом остановился.

Потом они вместе скроили из куска толстой кожи шапку и, взяв у Хуга один из купленных щитов, повторили поединок. Победил, разумеется, снова Миша, но дело было не в этом. Другие охотники подтянулись на звуки схватки и с интересом за ней наблюдали. А потом тоже выразили желание попробовать. Они сняли с себя амуницию и передали следующей паре… Драка была напряженная и интересная, но Миша быстро заметил, что поединщики практически не пользуются щитами, лишь изредка приподнимают, прикрывая в лучшем случае нижнюю часть тела. О том, чтобы отмахнуться, речи даже не шло… А ведь щит – это, пожалуй, самая важная часть снаряжения воина, по крайней мере, в античности это было так. Недаром же римляне считали, что боец, потерявший меч, ещё может сражаться, а вот потерявший щит – гарантированный мертвец. Греки вроде тоже что-то подобное говорили, но это выражение он слышал конкретно про римлян.

На крики, чтобы пользовались щитом – той круглой штукой, что на руке, охотники только удивленно скашивали на Мишку взгляд, отчего частенько и получали новый удар.

Вечером же все дружно подшивали к кожаным рубахам переднюю и задние части из толстой, обильно смазанной жиром кожи. Куски были не ровные, и их приходилось обрезать ножом, практически пилить. Потом протыкали отверстия железным шилом и пришивали их к основе жильной нитью. Многие, в особенности те, кто получил по голове, кроили кожаные шапки.

Миша же, смотря на всю эту картину, решил с утреца запалить горн – дожечь остатки угля и попробовать сварить дуги вместо шлемов на головы. А то, конечно, черепушки у родичей крепки – столько ударов по ним сегодня отхватили и, что характерно, все на ногах, но вот поберечь их всё-таки не повредит, мало ли… Пока все кроили и подшивали, он вырезал несколько полосок и прикинул их себе по голове. Ну что же, на два подобия железного каркаса хватить должно. Даже ещё две железные полосы останутся про запас.

За работу принялся, когда светать только еще начало. Как его Туя смогла разбудить в такую рань, совершенно не понимал. Или она опять не спала всю ночь, карауля первые лучи… Вообще отношение жены Мишу откровенно радовало. Она не перечит, старается, при этом не позволяет себе что-то высказывать и городить. Правда, и поговорить с ней особо не о чем, но это со всеми тут одинаковая история. Разговоры в основном об охоте, удали на ней же и о будущей охоте и предполагаемых подвигах, опять же на ней. А женщины, как везде, говорят обо всём и в то же время ни о чём. Щебечут себе и щебечут без умолку, и это так семейно, что иной раз, кивая в такт, Мишка и забывал, что находится от дома где-то бесконечно далеко…

Нет, не так. Теперь его дом здесь. Здесь его семья и его род – Мишка усмехнулся, – и он сделает всё от него зависящее, чтобы он стал ещё лучше. Эти простые и наивные, по-своему, люди этого вполне заслуживают.

Жена долго плакала, а потом улыбалась сквозь слезы, когда он подарил ей амулет из фигурки, вырезанной Таукой. И тогда Миша себе твердо пообещал, как найдет золото или серебро – сделает ей настоящие украшения, такие, каких здесь ещё не видывали. И пусть думает, что это обереги или амулеты, главное – почаще видеть её счастливое лицо.

Шлемы получились ожидаемо корявые и состояли из восьми согнутых пластин – из таких же, из которых Миша делал чешую. Закаливать их времени не было, да и сварить их получилось не очень – пришлось пробивать закалённым пробойником-зубилом дырки, вгонять туда тут же скованные железные короткие гвозди и плющить их, намертво скрепляя пусть и проваренное, но не особо прочное соединение. Состояли оба шлема из восьми полосок несколько разной ширины и длины, но в данном случае это было не критично. Верхние накладывались друг на друга и пересекались в виде креста, потом закруглялись на камне и соединялись с еще двумя горизонтальными, образующими обод. Вот и всё. Эта конструкция надевалась на шапку из толстой кожи, которые почти все охотники себе сделали, и крепилась под подбородком ремешком. Остальное, как говорится, «доработать напильником». Подгонять эти псевдошлемы под каждого индивидуально Миша не собирался – не было ни времени, ни угля, ни настроения. А то, что неудобно, то можно вполне своей шапкой с копной сальных волос отрегулировать.

Теперь поединки проходили гораздо жёстче. Оба противника были обряжены в свою броню, кто кожаную, кто железную; оба в шлемах на головах, со щитами и копьями. Щиты, правда, были общими… Миша был удивлён, но даже после того, как он всем показал преимущество воина со щитом против того, который его не имеет, никто и ничего не предпринял. И что самое обидное: «круглыми штуками» активно пользоваться не начал. И это удручало.

Отчасти именно из-за этого он стал участвовать практически в каждом поединке, на протяжении целых двух дней, меняя лишь партнёров, при этом бил их сильно и не особо стесняясь, сам то и дело нарочно скрываясь за щитом, иногда даже не думая уклоняться. Принимая на него яростные атаки, а потом выглядывал из-за него и снова и снова бил, буквально вбивая эту нехитрую истину в особо твердолобые головы. Подействовало…

Со скрипом, но процесс сдвинулся с мёртвой точки. Когда все охотники оказались по нескольку раз избитыми. Некоторые, особо догадливые, пораскинув на досуге мозгами, выведшие для себя эту нехитрую взаимосвязь щит-тумаки, даже стали подваливать к Хугу, прося изготовить такой же щит, как у Миши. Успех это был сомнительный, но Уру и Тауке Миша выпросил у Койта те, что они выменяли на торге.

Так и вышло, что в перспективе и после тяжёлых Мишкиных трудов, все будут со своим: шесть с плетёнками, потому как Хуг мог щит только сплести из веток кустарника и обшить кожей, а трое – с нормальными, из наклеенных просушенных деревянных дощечек, также обтянутых кожей с двух сторон.

А потом Койт объявил, что через три дня должен прийти Гото. Как это он определил, Миша не понял, но зная на практике, что старик, скорее всего, прав, принял это как должное.

Мишка шумно допил воду. Пот полил с новой силой, но иначе никак – так много двигаться ему раньше не приходилось, даже во время той памятной драки толпа на толпу и при возвращении с волокушами после неё. Вес сгонять Мишка не собирался, к обезвоживанию тоже не стремился, поэтому пил очень много. Потом снова вступал в поединок, снова пил, потел. И так по кругу – почти до самого вечера. Выматывался, конечно, страшно, но не сказать, чтобы это как-то сказывалось на следующий день.

За всем этим неотрывно наблюдал Унга, не сказать, что он оправился от ран, но двигаться самостоятельно уже мог. Мужик сильно исхудал, глаза заплыли, под ними образовались нездорового цвета мешки. Но это были уже мелочи, главное – он поднялся на ноги и мог держать в руке копьё. Правда, не очень уверенно пока. В поход его брать никто всё равно не собирался… Вот и сидел он сейчас среди пацанят и наблюдал за всем внимательными глазами.

А пацаны – вот для кого всё происходящее было похоже на праздник. Они с утра до вечера собирались неподалёку и, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Кое-кто пытался повторить, но, быстро получив подзатыльник, отправлялся пасти овец. Идиллия, можно сказать. Но одно Мишку всё же жутко расстраивало – он не смог научить охотников ходить фалангой. Конечно, это сложно научить тому, что не умеешь сам, но попробовать хотя бы было можно. К сожалению, такая инициатива понимания не нашла ни у кого. Даже Ур, видевший в действии фалангу купцовых охранников, и тот не проникся…

Мишка матерился, но плюнул. Размечтался, называется, донести до человека ещё недавно искренне не верящего в полезность щита необходимость плотного строя из этих самых щитов… Ох, это, как Миша понял, не менее сложная задача, чем предыдущая. Только как избить в одиночку одновременно восемь человек, он себе не представлял.

Лодки Выдр пришли, как и сказал старый Койт, точно под вечер третьего дня. Они подошли к берегу, крикам привлекли к себе внимание, несмотря на то что были уже давно замечены, вежливо поздоровались и спросили разрешения сойти на берег. Пришли на четырёх лодках двенадцать человек. Мишка прикинул, что вышли они ещё до того, как вода начала спадать. И если до торга они добирались пять дней, а посёлок Выдр стоит дальше по реке, то начали они свой путь никак не меньше семи, а то и всех десяти дней назад. То есть вода тогда действительно была ещё высокой.

Он пожал плечами, поморщившись от неприятного ощущения в мозолях по всему телу, ну да им виднее. Вода в реке начала спадать всего дня три назад, причём довольно стремительно, как будто где-то внизу по течению внезапно прорвало пробку. При этом оставляя по берегам, в особенности в кустарнике и появившемся уже кое-где камышам и высокой траве, огромное количество плавника. Не столько валежника и коряг, сколько вполне свежих стволов деревьев, чем-то похожих на сосны своей шелушащейся корой. Особенно много их вынесло на плёс чуть ниже по течению. Собственно, стало понятно, откуда род Пегой лисицы берёт в степи столько дров. А ещё Миша теперь был почти уверен, что где-то выше по течению есть довольно большой лес, а не маленькие рощицы по приречным холмам.

С берега Выдрам ответил старый Койт, как и положено, вышел встречать гостей в сопровождении охотников. Он степенно выговаривал ответную речь, а Гото, привставший в своей лодке, смотрел мимо него. Вязкая слюна дрожала на ветру в его раскрытом от удивления рту. Охотники рода Выдры тоже застыли в похожем положении. И было от чего. Старик говорил, пряча довольную улыбку за напускной серьезностью, а за его спиной стояли облачённые в блестящую на вечернем солнце железную чешую Миша и Ур. На обоих шлемы, левая рука закрыта щитом, правая выставлена в сторону и сжимает толстое копейное древко с длинным наконечником. У Мишки на груди на тонких ремешках висело два костяных амулета – лиса и медведь. Медведь, больше похожий на енота, но это не суть… Сзади, немного на отдалении, стояли остальные охотники саотов, но уже одетые в толстую кожу.

Мишка стоял и боролся с собой, с трудом сдерживая смех. Мало того что растерявшиеся Выдры выглядели откровенно комично, так и само воинство соатов умудрялось смотреться и невероятно убого, и круто одновременно. Раньше он об этом как-то не особо задумывался, но тут, при нарочитой показухе момента, ему было откровенно сложно сдержаться. И ладно бы только кожаные нагрудники, так они нацепили еще и кривые пародии на ушанки – шапки из кожи, а в руках держали неровные плетёные щиты… На фоне его самого и стоящего рядом Ура они смотрелись откровенными лопухами… Хотя в сравнении с теми же Выдрами они производили впечатление настоящих «терминаторов», никак не меньше.

Гото пересилил себя, собрался и ступил на берег, крепко пожал протянутую ему руку Койта за предплечье, и главы родов порывисто обнялись. Всё, приветствия можно считать законченными, пора, собственно, гостей принимать.

Воины всю ночь сидели вокруг большого костра, громко хохотали, спорили об охоте – общались. Койт о чем-то негромко переговаривался с Гото. Мишка усмехнулся про себя. Не так сложно понять предмет разговора, когда видел произведённое первое впечатление. Наверняка теперь сговариваются по поводу железной брони.

Гото привез с собой почти всё обещанное, по поводу остального, видимо, сговаривались на лето. Но тем не менее Койт ему прошеное железо отдал. И надо было видеть глаза гостя в момент, когда в его руки перекочевал свёрток с ножами и наконечниками копий, а затем и увесистый мешочек с наконечниками для стрел. Они вспыхнули на мгновение ярким огоньком, но тут же потухли, когда вождь Выдр снова взял эмоции под контроль.

– Ох, и достанется же в это лето Куницам, – пробормотал Мишка себе под нос. Толкнул локтем Тауку, чтобы передал ему кувшин с ягодным пивом. – Сейчас он ещё и панцири увидел, так что теперь с Койта не слезет, пока себе такие не заполучит. А мне, блин, всё это делай…

Таука протянул ему кувшин.

– Не думаю, Мисшаа, что Койт ему что-то пообещает. Он очень мудрый старик, Отец Солнце видит, пока у наших воинов у самих нет железных рубах, кому-то их отдавать не будет. Только… – тут охотник задумчиво почесал пятерней затылок. Потом потянулся к костру за мясом, срезал с туши ножом, так чтобы лезвие блеснуло в свете костра, два аппетитных румяных кусмана. Протянул один Мише, в другой сразу же впился зубами и, уже жуя, продолжил с набитым ртом: – Только ефли Гото не пообещает Койту фто-то, от фего он не фможет уфтоять.

– Угу, успокоил, – проворчал Миша, жуя свой кусок. Потом, когда тот закончился, вытер жирные пальцы о штаны. – Пойду я…

– Эй, ты чего? – встрепенулся было Таука, но Миша похлопал его успокаивающе по плечу.

– Сиди, Таука, сиди. Я пойду. Хочу себе на руку толстую кожу скроить. Уж очень сильно вы мне её за последние дни отбили.

Брат жены улыбнулся. Да, пусть у охотников до самого Мисши и не получалось доставать, но по руке они его тупыми копьями били. Сильно били, но тот терпел, только зубами скрипел и бил в ответ. Таука поморщился и невзначай провёл рукой себе по ребрам: там, под кожаной жилеткой, наливался синим большой синячище.

Миша ушёл в темноту поселка, на некоторое время зажмурил глаза, чтобы перед ними не мелькали призрачные блики костра, потом вгляделся, различив контуры, и медленно двинулся к своей хижине. Можно, конечно, было взять ветку в качестве факела и осветить ею себе дорогу, но… Но именно сейчас отчего-то хотелось пройти так, в темноте, под светом обеих висящих в высоте черного ночного неба лун. Через день они пойдут в степь к стойбищу племени Волков. Они будут убивать или умрут сами, если всё пойдет совсем плохо… Но это будет потом, а сегодня надо побыть с женой и скроить, наконец, себе эту долбаную наручь. Иначе правой руке очень часто достаётся. Она и так уже практически черна от синяков, а что будет, если в неё попадут каменным копьём? За раздумьями он не заметил, как подошёл к дому, откинул полог, сел у горящего очага, но тут горячие нежные руки с силой потянули его к себе…

Глава 20

Пацан, выбежавший на поляну с выпученными от страха глазами, остановился, скосив взгляд на пробившее его насквозь копьё с окровавленным каменным наконечником, раздвинувшим полы кожаной жилетки на груди. Через мгновение он рухнул, а прячущиеся в высокой траве в десятке метров от него Миша с Уром недоуменно переглянулись. Пацан был из племени Волков и бежал от их стана… Но ведь именно они должны были на них напасть! Или кто-то успел их опередить? Это как? Кто-то из другого рода собрался раньше их?

Раздался шум раздвигаемой травы, и через мгновение Миша увидел владельца копья. Это, разумеется, был человек, одетый в рыжие, покрытые густой шерстью шкуры, но… Какой-то он был неправильный: невысокий, мускулистый, с узкими покатыми плечами на мощной бочкообразной груди, длинными, свисающими почти до колен руками. При этом ноги были кривыми и волосатыми, с массивной голенью и ступнями. Урод, если брать по нормальным человеческим понятиям… И вместе с тем Мишка почувствовал в этой фигуре что-то знакомое, как будто подобное он уже не раз видел. Но где? Не мог вспомнить, пока не увидел лицо – грубое, будто вылепленное из глины с крупными выделяющимися чертами под сальными, завязанными пучком волосами… Миша чуть не подпрыгнул, еле подавив рвавшийся наружу возглас. Чёрт возьми! Этого не может быть: они же вымерли!

Неправильный человек подошёл к мертвому пацану, одним движением выдернул копьё, подхватил труп за ногу и поволок в сторону стоянки. Ур покрался следом, Миша, чуть выждав, чтобы не выдать себя шорохом, двинулся за ним. В передвижении по степи, что скрытном, что обычном, он всё-таки местным уступает очень сильно… А тут ещё и железная чешуя, хоть и притянутая плотно ремешками и смазана обильно жиром, но всё равно лязгнуть может в любой момент. Правда, сейчас это его заботило не настолько сильно, сейчас было важно, откуда тут взялся неандерталец! И что делал в стойбище Волков. Хотя, если смотреть, как он поступил с пацаном, то ничего хорошего – точно.

Далеко уйти не удалось: наткнулся на Ура и выбравшегося из травы им навстречу Тауку.

– Это гтухи, дети Гать! – буквально кричал он, пытаясь делать это шёпотом. – Их два раза по две руки. Они перебили всех охотников Волков…

Глаза Ура были налиты кровью, рука, сжимающая копейное древко, побелела. Раньше таким его видеть Мише не приходилось. Странно, что он так за племя Волка переживает.

– Гтухам не место на земле людей, – прорычал он, шумно вдыхая воздух расширившимися ноздрями.

Мишка не успел спросить, с чего это здоровяк так разозлился – сзади из травы выбрался Гото и, пригибаясь, подошёл к ним.

– Гтухи. – Ур сказал лишь одно слово, но вожак Выдр тут же скривился в злобном оскале. – Два раза по две руки…

Тот лишь кивнул. По-особому крикнул какой-то птицей, и через секунд десять из травы стали появляться остальные охотники. Всего в набег отправилось двадцать человек, восемь от рода Пегой лисицы, двенадцать от рода речной Выдры. То есть столько же, сколько предположительно было гтухов. И, судя по всему, такой расклад Гото совсем не радовал.

Всё правильно: Выдры шли в совместный набег, а совсем не умирать. Но если Мишка правильно понял реакцию Ура, да и самого Гото, то драться они будут непременно, как бы этого вожаку Выдр и всего сборного отряда не хотелось, иначе народ не поймет. Возможно, сейчас Миша столкнулся с той самой пресловутой межвидовой конкуренцией, о которой так любят снимать фильмы режиссёры познавательных каналов, помноженной на людскую память и ярость… Хотя сами неандертальцы были для него, как для человека другой эпохи и цивилизации, вообще довольно любопытны. И если представится возможность, то с кем-нибудь из них стоит попробовать пообщаться…

Гото дал короткую команду, и все охотники, поднявшись из травы, молча побежали в сторону стойбища. Молча! Мишка был удивлён, бежал со всеми и ясно помнил, как в прошлый раз охотники кричали и размахивали копьями, устрашая противника. Но сейчас ничего подобного не было. Лица все сосредоточенные, лучатся застарелой ненавистью…

Спереди замаячили крытые кожами чумы-юрты Волков, заметно усилился витающий в округе запах дыма и человеческого жилья. Несколько охотников остановились, вскинули луки, метая первые стрелы. В кого – он не видел. Мишка продолжил бежать, свои дротики и копьеметалку он оставил на земле – в самом стойбище от неё будет немного пользы, в отличие от того же копья. А он, как единственный практически полностью «бронированный» по местным меркам, должен быть практически на острие атаки. Ур, Гото, ещё восемь охотников немного отстали.

Вот и граница поселка. В траве лежит истыканный стрелами скрючившийся труп. Минус один. Он легко перемахнул невысокий плетень, обогнул чум и встал как вкопанный… Руки опустились, лицо побледнело до зеленовато-синюшного оттенка, а веко предательски задрожало. Прямо перед ним, на скрещенных вкопанных в землю палках, связанных в местах соединения кожаными ремешками, висело несколько женщин. От совсем ещё молодой девушки до взрослой, но ещё совсем не старой. Все освежёванные… Запах крови витал повсюду, в стеклянных глазах застыли боль и ужас. Поодаль, в кучке, лежали убранные кишки… Мишку согнуло, вырвало желчью.

Мимо промчался Гото, за ним Ур, а там и другие охотники, обогнули стоящий на дороге чум, и тут же раздался вой, страшный и дикий.

Мишу рвало, спазм прошёлся по всему телу, но особо много из него не вышло – он не ел с самого утра. Мало ли… С трудом поборол себя, желчь уже вся кончилась, но рвотные позывы деваться пока никуда не собирались. Встал, и стараясь не смотреть в сторону мёртвых, побежал на звуки боя.

Обогнул чум, второй… На поляне в центре стойбища, там, где был когда-то разметённый сейчас большой костёр, шла ожесточённая драка. Люди сцепились со своими ненавистными извечными врагами, и Миша теперь знал, почему. Он взревел, вскинул щит и ринулся в свалку…

Подскочил сбоку и насадил одного неандертальца на копьё. Выдрал его, ударил следующего. Откуда-то сбоку вылетела дубинка – привычно закрылся щитом, руку от удара отбросило на плечо, пришлось сделать шаг назад, потом в сторону. Не видя ничего из-за щита и еле выглядывая из-за кромки, полоснул наотмашь копьём. Снова отступил. Не попал, но врага сумел рассмотреть.

Гтух ловко отскочил в сторону, перехватил длинную дубину – почти копьё, на конце камень. Хорошо, что первый удар пришёлся вскользь, иначе таким можно вполне и щит, и руку за ним в щепки размочалить. От нового удара увернулся, отпрыгнув в сторону, и тут же отработанным движением ткнул копьём. Раз! Широкий наконечник вспорол брюшину, погружаясь в мягкий живот. Рывок назад, и снова резкий удар. Жутко трещат ребра, копьё пробивает грудину… Мишка сделал шаг вперед, с силой пиная в корпус ещё стоящий на ногах труп, выдернул копьё из раскроившей неандертальцу грудь раны.

Рядом захрипел охотник: копьё с кремневым наконечником прошло его насквозь, показавшись кровавой кочкой из спины. Мишка резко, и пока гтух его не выдернул, всадил своё тому в спину. Гтух завизжал от боли: наконечник пробил печень…

Глухой удар по голове отбросил его в сторону, сразу же несколько последующих попало в живот – звонко звякнули железные чешуйки. Ещё удар, ещё звон. Мишка, ещё не пришедший в себя и дезориентированный, закрывшись щитом, попятился назад, мотая из стороны в сторону головой. В глазах начало проясняться, он попытался покрепче перехватить древко, прежде чем понял, что копьё куда-то подевалось. Ещё удар сбоку, в этот раз в печень: твердый наконечник скользнул по железной рубахе…

Чешуя приняла удар, растворив его силу по площади бока, боль была терпима, однако глухой стон, больше похожий на рык, всё равно вырвался. Мишка в ярости от боли схватил копейное древко и с силой дёрнул на себя. Не тут-то было! Когда гтух потянул копьё обратно, его буквально развернула огромная сила! Топор достать не успевал, рука шарила по поясу, запутываясь в кожаной петле. Перед глазами появилось лицо неандертальца, тот довольно скалился кривыми крупными зубами, дёргая за копье.

Мишка почувствовал наливающуюся в нём злобу, нечеловеческое бешенство. Скалится! Этот пожиратель человечины скалится!!! Сделал два порывистых шага вперёд и с силой влепил ему в лицо кромку щита. Потом ещё раз, и ещё! Рука, наконец, смогла распутать петельку топора, и он с громким чваком раскроил осевшему гтуху череп.

Оглядеться толком не успел, как заметил движение сбоку, развернулся, выставляя вперёд щит. Отбитое копьё ушло в сторону, пропахав глубокую борозду на толстой дублёной коже. Миша сделал шаг вперед и, с трудом извернувшись, рубанул гтуха по шее. Кровь из раны ударила струёй, залив ему всё лицо, панцирь… Нового противника он увидел прямо через неё. Могучий гтух свалил одним ударом палицы охотника, и сейчас заходил в бок другому, занося орудие для нового удара.

Мишка бросился наперерез, со всего маху врезался в дикаря упёртым в щит плечом, оттолкнул в сторону. Неандерталец сориентировался, взмахнул палицей, отгоняя. Мишка отпрыгнул, и в этот момент гтух перехватил дубину обеими руками, резко метнулся вперёд и нанёс удар. Времени отходить не было, поэтому он принял его на щит, одновременно взмахивая топором. Раздался глухой удар, руку пронзила тупая боль, щит жалобно скрипнул. Миша дёрнул древко назад, но оно не поддалось…

Гтух оседал, недоуменно косясь тускнеющими глазами на торчащее из разрубленных широким ударом ребер железное лезвие – топор основательно застрял в мешанине костей. Бросив ручку и оглядываясь, Мишка быстрым движением выдернул из-за пояса заткнутый за него нож…

Драка перешла в другое место. Здесь же остались только три раненых охотника и семь трупов неандертальцев. Где-то сбоку раздался разъярённый рык Ура.

Нагнувшись и уперев ногу в грудину убитого гтуха, он выдернул топор, огляделся в поисках выроненного копья. Нашёл, сунул топор в петлю, а сам, нагнувшись, с трудом вытянул древко из-под мёртвого тела. Левая рука слушалась плохо, каждое движение отдавалось в ней тупой болью, но щит вроде остался «живой». И это хорошо: значит, через боль, но им можно будет закрыться от удара… Миша тяжело вздохнул и побежал на звуки боя.

Он выскочил на них сбоку: четыре гтуха размахивали копьями, пытаясь поразить Тауку и Тону. В стороне залитый с ног до головы кровью Ур несколькими ударами свалил ещё одного. А ещё дальше, из-за края чума, виднелся Гото с семью охотниками, теснивший пятерых. Времени терять было нельзя. Тремя ударами со спины он пропорол бока двум гтухам, что дрались с Таукой. Третьего, когда тот обернулся, достал Тона, всадив своё копьё ему в низ живота. Миша в то же время широким лепестком своего наконечника раскроил ему глотку и щитом толкнул последнего на копьё Тауки. Ур взревел и поспешил на помощь Гото. Таука с Тоной рванули было следом, но Миша их остановил.

– Нет, обойдём с той стороны. – Он указал рукой на стоящий сбоку чум, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. – Выйдем сзади гтухов и быстро с ними покончим. Как сейчас. Понятно?

Охотники закивали головами.

– Тогда пошли…

Выйти сзади, как получилось у Мишки, им не удалось. Вынырнув из-за чума, троица оказалась сбоку отходящих к степи неандертальцев.

– Коли! – встрепенулся Мишка и всадил свое копьё в бок ближайшему из врагов. – Давай быстрее!

Рука привычно, как на поединках в посёлке, подалась назад, выдергивая наконечник, и снова резко вперёд, добивая. Таука широким взмахом вспорол живот второму… Остальные побежали. Бросили тяжёлые копья и побежали в сторону степи. Им в спины тут же полетели копья Выдр. Гудя в воздухе, пролетело тяжелое копьё Ура… Луки со стрелами охотники оставили на той половине посёлка – в ближней драке от них пользы нет.

Из гтухов не ушел никто, трупы обобрали и бросили тут же. Участия в этом Мишка не принимал. Что ему может понадобиться от этих людоедов? Это время он потратил на осмотр себя. И облегченно вздохнул, когда понял, что сильных повреждений не получил. Левая рука, правда, ныла и стремительно наливалась синячищем, а локоть через раз отказывался сгибаться, но перелома точно не было. И это было очень хорошо.

Другой обширный синяк, расползшийся по рёбрам, части живота и спине, пока не особо чувствовался. Но Миша подозревал, что именно от него будут потом все основные неудобства. Порезов практически не было, так, мелкие царапины. Щит в данном случае великая вещь, жалко только, что после таких молодецких ударов, скорее всего, придётся изготавливать новый.

Раны остальных охотников саотов были схожи. У кого чуть побольше, у кого поменьше, но чтобы серьёзно – так ни у кого. С ними они в основном справились сами, привычно, даже не промывая, заложили, шипя от жжения, разжёванным мхом и замотали грязными тряпками. Вот такая первая помощь самому себе в исполнении охотника рода. Но парочке длинные раны всё-таки придётся шить…

Остатки племени Волков нашли связанными в просторном загоне вместе с овцами. Не так много их и осталось. В основном молодые женщины и дети. Все грязные, чумазые, вымазанные в смеси грязи и навоза, они лежали, связанные по рукам и ногам, прямо на земле. У всех поголовно расширенные от ужаса глаза, со зрачками, закрывавшими почти всю радужку, у многих женщин полностью седые волосы…

– Что делать с ними будем?

Этот вопрос задал Таука Гото. Тот только отмахнулся: у вождя Выдр было очень скверное настроение. Четверо из его людей было убито, а ещё пятеро ранено, из них один в живот, что тоже практически смерть. Не за этим он сюда шёл…

– Я возьму себе десять баб… – он помолчал. – Кого выберете, забирайте себе. Остальных…

При этом он провёл характерным интернациональным и, как оказывается, интерпланетным, жестом по горлу. Ур кивнул, соглашаясь, Таука тоже… Мишка же стоял рядом и смотрел на этих жалких, связанных людей – женщин с поседевшими волосами, скулящих детей… А перед глазами у него стояла картинка распятых на толстых жердинах освежёванных баб. Немного мутило. Сколько их? Человек, наверное, сорок, не больше. Мужиков среди них нет, стариков и старух тоже…

Ни Ур, ни Таука, ни другие охотники племени даже не подумают забрать всех. Максимум – тех же десять молодух, а остальных, включая детей, просто поубивают, чтоб не мучились. Они не злые, нет, просто понятие гуманизма им неведомо, и просто так кормить чужой выводок, а именно так они их и воспринимают, они не станут. Не станут по своей воле, если на них не надавить… Где-то сбоку тихо заплакала мать, подползшая к своему охрипшему от крика малышу. Она всё понимала и забилась в тихой истерике…

– Нет.

– Что «нет»? – не понял Гото, вопросительно уставившись на него. То же самое сделали и другие стоящие рядом охотники, в том числе Таука и Ур.

– Забирай себе своих десять баб. Любых. Всех остальных заберу я, – сказал Миша с нажимом.

– Зачем тебе… – начал было вожак Выдр, но Мишка его прервал и, добавляя железа в голосе, повторил:

– Остальных заберу я. Понятно?

Таука промолчал, Ур тоже. Мисшаа совсем не глуп, даже умный, как сказал старый Койт. И если он говорит, что заберет баб и молодняк Волков в род, это ещё не значит, что он не разговаривал об этом со стариком.

Видя это, Гото просто пожал плечами: мол, поступай, как знаешь. Затем развернулся и пошёл к своим.

– Гото, – остановил его Миша. – Скажи им, чтобы разводили костры и грели в горшках воду. Ещё пусть приготовят чистые шкуры, а жилы кипятят. Я постараюсь помочь твоим раненым.

Вожак выдр кивнул.

Потом Миша повернулся к Тауке и тихо спросил:

– На каком языке говорят Волки?

Тот недоуменно уставился на Мишу:

– Как и все люди, что живут в степи…

Мишка кивнул и пошёл к загону. Наплевав на грязь, перемешанную с навозом и мочой, он прошёл в самую середину и, еле сдерживаясь, чтобы не скривиться от вони, громко, так, чтобы слышали все вокруг, в том числе и в посёлке, произнёс:

– Племени Степного волка больше нет. Его охотники все мертвы, а стойбище разорено гтухами. Мы убили гтухов и забираем всё себе. Гото из рода Речной выдры заберёт себе десять молодых баб. Остальных вместе с детьми мы забираем себе. Это сказал я, Миша, из рода Пегой лисицы.

Потом немного постоял, подождав, пока до всех всё дойдёт, вышел из загона и подошёл к брату жены:

– Развяжи их, Таука. Пусть приберутся тут. – Он немного подумал: – Потом помоются и собирают вещи в дорогу.

Тот кивнул, но прежде чем пойти, поймал Мишу за руку:

– Зачем нам столько детей и баб?

– А разве саоты стали такими слабыми охотниками, что не смогут на Большой охоте набить на всех мяса?

– Смогут, – кивнул он. – Но ты не ответил.

Мишка усмехнулся: всё-таки общение с ним не проходит для родичей бесследно.

– Таука, эти дети вырастут и станут охотниками и воинами саотов, они даже думать забудут, что когда-то были Волками. Бабы родят ещё детей, от тебя, Ура, Тона, других охотников. А может, даже Хуг или старый Коит найдут в себе силы. И все они будут верны роду, и любить его станут не меньше, чем ты сам. Знаешь, почему, Таука?

Охотник недоуменно повел плечами.

– Потому что ты их спас от этого… – при этих словах Мишка указал на край посёлка, на котором ещё висели на скрещенных жердях тела. – Понял теперь?

Таука задумался, кивнул и пошёл в сторону загона, больше ничего не спросив. Стоявший неподалеку Ур тоже кивнул. Он подошёл к Мише и хлопнул его сзади по плечу:

– Ты очень умён, Мисшаа. И я с братом будем тебе верными помощниками, когда ты займешь место Койта…

И ушёл заниматься своими делами, оставив ошарашенного Мишку стоять посреди мёртвого уже стойбища, в окружении трупов людоедов, среди запаха крови и разорванных кишок, грязи и навоза. Где-то невдалеке окликнули Гото, сказали, что вода закипает. Что же, признание – это хорошо, а дальше поживём – увидим. Как бы то ни было, но вождём ему быть совсем не улыбалось…

Миша сплюнул тугую, скопившуюся во рту слюну и поморщился от боли в наливающихся синяках, начавших саднить ссадинах. Как бы что ни шло, но пора идти пытаться латать народ. Уже на ходу ухмыльнулся: у саотов в этот раз сильно ранненых нет. Большие порезы есть – как без них, их заштопать, замотать, и всё. А вот таких кандидатов в покойники, как у Гото – нет.

Глава 21

Гтухи напали, когда все стойбище спало, на рассвете. Нападавших было много, четыре раза по две руки. Они вытаскивали из чумов сонных охотников и резали прямо там же. Вождь и ещё рука воинов храбро бились, но врагов было слишком много – их закидали копьями и у еще живых вырезали печень… Стариков и старух поубивали сразу, разбив головы дубинками с каменными навершиями. Женщин и детей избили и, связав, бросили в загон к овцам.

Разделав нескольких молодых охотников и оттащив остальные трупы в степь, половина гтухов забрала часть овец и ушла. Вторая половина осталась. Это случилось руку и два дня назад. Неделя, определил для себя Миша. За эту неделю, как рассказали бабы, их стало на три руки меньше… Редко какая из них могла говорить об этом, в основном скатывались на истерики и молили разрешить уйти рыдать, подальше от костра в степь.

К поселку на холме они шли уже десятый день, и с такими-то темпами идти им предстояло еще дней пять, не меньше…

Стойбище Волков запалили. Свалили в кучу всё дерево, весь ненужный и оставляемый скарб, трупы несчастных, обглоданные кости, найденные тут же, навалили сухой травы и подпалили. Трупы гтухов отволокли в сторону и бросили там – на потеху степному зверью. Теперь Миша очень хорошо понимал ненависть людей по отношению к неандертальцам. И совсем ещё не факт, что случись нападения в один день, то саоты и выдры не встали бы с волками на одну сторону, сражаясь с общим врагом. Случись так, всё могло повернуться совсем иначе. И, возможно, переросло со временем в настоящую дружбу между родами. Но не срослось…

Мишка вышагивал позади вытянувшейся по степи людской змеи, думал о своём, смотрел по сторонам. Его ушибы за это время успели немного рассосаться, во всяком случае, неудобства особого он теперь не чувствовал. Не то что в первые дни, когда любой наклон, любое резкое движение отдавалось неизменной болью. Теперь всё просто ныло, в особенности левая рука и плечо, на котором всю дорогу висел щит.

Бескрайнее пространство вокруг, огромное море зелёной травы, по которой гоняет волны ветер, – все это уже он видел, когда после жаркого лета они шли с Таукой к посёлку саотов. Только тогда трава зазеленела от начавшихся дождей, а сейчас – после зимы. Сейчас в ней ещё различимы яркие бутоны цветов, что покрывают некоторые участки сплошным ковром, а через десяток или полтора дней она вымахает до половины роста человека и закроет всё это великолепие от чужого взгляда. И что для Миши было самое главное – весной ещё не жарко. Не так жарко, как летом, когда суховей гоняет по бескрайнему полю поникшей жёлтой травы, от земли поднимается марево, а на небе, рядом с ослепительно-белым солнцем, не видно ни тучки. От возникшей картины в горле пересохло. Припав к потёртой кожаной фляге, Мишка сделал глоток, поморщился от кислого привкуса, и, закинув её обратно и подвигав плечами, давая вздохнуть коже под лямками щита, нарочито бодро зашагал дальше.

Стойбище выпотрошили, но брали только самое ценное: медь, керамику, редкие шкуры. Всё это вместе вязали в тюки и с запасами еды складывали в плетёные коробы, добытые здесь же. Что-то аккуратно паковали и накрывали выделанной кожей, что-то подвязывали с боков или на толстые длинные палки. Нести всё это предстояло бывшим женщинам Волков, теперь пребывавшим в непонятно каком статусе. То ли пленницы, то ли будущие родственницы…

Некоторые охотники ворчали, неодобрительно смотрели на Мишку. Конечно, ведь если статус ещё не определён, то бабу просто так на привале не поваляешь: а ну как будущему родичу достанется? Тогда всесильная обида может выйти. А такого среди родичей допускать никак нельзя. Вот и косились мужики на девок, ворчали недовольно…

Дети шли в большинстве своем сами, в этом обществе взрослеют рано, и только совсем маленьких женщины посадили в намотанные на тело шкуры себе на грудь – спина занята большим коробом. Никто не роптал, не ворчал. Да и случись «что», это было гораздо лучше той участи, от которой их невольно спасли. Мужчины-охотники разошлись в стороны от каравана, осматривая окружающую степь, высматривая подстерегающую опасность: новый отряд гтухов или людей – звери на такое количество людей нападать не станут. Шли они в основном налегке, хотя некоторые навешали на себя шкур и короба нацепили: не пропадать же добру…

Так и плелись по степи к посёлку саотов, от которого уже для Гото и его людей начнётся другая дорога. За это время двое из его раненых умерло. Один, у которого была рана на полживота – почти сразу. Второй мучился на волокуше ещё четыре дня и лишь потом умер ночью от горячки. Ему тоже брюшину пропороли, но думали, что справится… Неправильно думали. Тупо сгорел от инфекции, и никакая стерилизация, если о ней в таких условиях вообще можно говорить, не помогла. Итого в походе Выдры потеряли шесть человек – ровно половину от тех, что пришли. И это их очень раздосадовало…

Собственно Миша и сам бы, мягко говоря, огорчился на их месте. Наверное, поэтому большую часть добычи Гото недвусмысленно собирался забрать себе, тупо присвоить в качестве этакой компенсации. И, разумеется, забрать собрался в основном медь и шкуры, то, что компактнее и ценнее. На керамику махнул рукой, мол, её можете оставить себе.

Саоты начали роптать и возмущаться, тем более что род Пегой лисицы был сейчас в заметном большинстве, чтобы решить этот вопрос достаточно радикально и бесповоротно. При этом, несмотря на железное оружие Выдр, лучше вооружены – ни доспехов, ни щитов у тех не было. А как показала последняя драка, они играют далеко не последнюю роль в победе. Гото ситуацию понимал, но упираться всё равно не перестал, что Мишку несколько обескуражило. Взрослый же мужик и понимает всё, откуда тогда такое упорство? Разговоры ни к чему не привели, и всё это скорее всего вылилось бы в очередное кровопролитие не в пользу Выдр, разумеется, но с довольно непредсказуемым результатом. Железный наконечник совсем не каменный, он и толстую кожу довольно легко пробивает, так как более длинный, острый и не сломается после первого укола. А железные панцири были только у двоих – Мишки да Ура. Остальные шестеро охотников таскали просто толстую кожу, и вот за их сохранность уверенности не было совсем…

Пришлось Мише втихаря врать родичам, что так они с Койтом и договаривались изначально. А что делать? Не резать же союзников, в самом деле. Охотники поворчали, но приняли. У Мишки же отлегло от сердца, потому как вражды с родом Выдр им только еще для полного счастья и не хватало. Возможно, и даже скорее всего, он много на себя взял, но что делать? Остальные тупо полезли бы драться за не особо нужный скарб, даже Таука, хотя он из всех и наиболее сообразительный. И если бы не это враньё, то наверняка бы так всё и произошло.

А так обошлось вроде. Но зарубку в памяти о не совсем честном поведении Гото Мишка сделать не забыл. Более того, всё это несколько пролило свет на причину конфликта Выдр с Куницами. Мишка задумчиво покачал головой: ох, как всё в мире непросто!

Через четырнадцать дней медленного пути по весенней расцветающей степи, на один день меньше, чем Мишка прикидывал, они вышли к холму, где стоял посёлок саотов. Их уже встречали: глазастые пацаны наверняка уже разглядели всё с холма, а возможно, и шастали рядом по степи, стараясь не попадаться на глаза. Весь род вышел навстречу. Во главе процессии был Койт, за ним стоял Унга, опираясь на длинное копье. Ур, шедший впереди рядом с Мишей, ободряюще похлопал его по плечу и кивнул в сторону встречающих.

– Иди, Мисшаа.

Мишка вздохнул, но расправив плечи и навесив на лицо бодрое выражение, двинулся вперёд.

– Мы вернулись, – громко произнес он, обращаясь к Койту, но так, чтобы слышали все остальные. – И мы привели новых людей.

Старик улыбался раскрывая руки в объятья.

– Мы вас ждали, – произнес он ритуальную фразу.

* * *

Вечером все охотники саоты и выдры сидели возле большого костра, шумно отмечая победу. Вокруг суетились женщины рода, радостные возвращению мужей живыми. Они вырядились, как только могли, и смотрелись во всём этом несколько комично. Но охотникам это нравилось. Тем более сегодня их жены пусть и не сидели за костром наравне с мужчинами, но были рядом… Потому как готовили и подносили мясо, таскали дрова для костров, мыли, чистили бывшие женщины Волков, делали всю ту работу, что делают женщины каждого рода, но именно сейчас и именно они делали её, очень стараясь. Потому как ни их, ни их детей ни в какой новый род ещё не приняли. А одинокие женщины, да ещё и с малыми детьми на руках, в степи не выживают. Детей, кстати, всех – и своих, и пришлых – согнали в большие дома и оставили под присмотром строгих старух: нечего ребёнку делать на празднике взрослых.

Туя была с женой брата, радовалась вместе со всеми, перекидывалась веселым разговором с Магой, живот которой уже начал округляться. Мишку же позвал к себе старый Койт. Они сидели в большой хижине, отгородившись от шума и гомона, шедшего снаружи, толстой шкурой полога. По центру горел обложенный окатышами очаг, а на стенах было подвешено с десяток коптящих жиром глиняных ламп. У ног стояло блюдо с варёным мясом, какой-то речной травой, отмоченными бобами и большой кувшин слабого ягодного пива.

Койт клал по одному бобу в рот, медленно разжёвывал и брал следующий. Мишка же осмотрел блюдо, наметил для себя кусок мяса, но решил повременить. Предстоял серьёзный разговор, и есть во время него будет не очень удобно. Прежде всего, для него самого, Койту – плевать.

– Зачем ты привёл к нам столько женщин и детей? Хочешь принять их в род? Или…

Мишка мысленно усмехнулся – этот разговор он планировал всю дорогу, но чем больше думал, тем больше понимал, что все его аргументы рассыпаются об один, но самый основной и неоспоримый – он их пожалел. Более того: жалел до сих пор, не смог бы он безучастно смотреть на убийства женщин и детей, ну не смог бы, и всё!

– Нельзя так просто убивать людей, – негромко проговорил он. – Они же не охотники и не воины. Это всего лишь бабы, Койт. Бабы и маленькие дети, тех, кто постарше, гтухи убили, разделали и съели…

Мишка посмотрел в сторону. После проплывшей в голове картины урчать в животе прекратило, вообще есть расхотелось.

– Когда мы плыли на торг, ты рассказывал мне о Большой охоте. – Старик согласно кивнул: было дело. – И я понимаю теперь, как охотники добывают говов. Охотники без труда могут добыть мяса на весь род, включая и их. Эти дети вырастут вместе с нашими, и когда настанет время им становиться охотниками, они станут охотниками саотов, а не волков. А женщины, они почти все молодые, а кто не очень – все еще могут рожать. И они родят ещё детей, детей саотов. Конечно, нам всем придётся постараться, но, – Мишка хмыкнул, – какой охотник откажется от такого труда? Род Пегой лисицы станет больше и сильнее…

Старый Койт сидел с ничего не выражающем лицом, застыл, не выказывая ни одобрения, ни порицания, в ожидании продолжения. Миша задумался: эти аргументы должны были быть убедительными. Но реакции на них никакой. Тогда он снова заговорил, повторил попытку.

– Они не будут роду обузой, Койт. Эти люди тоже могут копать землю и сажать бобы, могут работать. Помнишь, я говорил про стену? Женщины и дети могут месить глину и мешать её с травой и сушняком, рыть ямы и таскать землю… Гтухи уже уничтожили племя Волков, придя к их стойбищу из степи. Если у нас будет стена вокруг нашего посёлка, они не смогут застать нас врасплох. А охотники сверху побьют их из луков, сами оставаясь в безопасности, и не будут умирать, как выдры Гото… А чтобы построить стену, нам нужно больше людей… Вот они, я их привёл…

Он посмотрел украдкой на старика. Тот сидел всё так же, и лицо его было неподвижно. Чёрт его дери, да что тут непонятного! Мишка сидел и ждал ответа, но его всё не было. «Если ты их выгонишь, я уйду с ними», – вертелось у Мишки в мыслях и на языке. Хотя и понимал всю пагубность этих слов для него лично. С Койтом глупый шантаж не пройдёт, и если сказал, что «уйду», то придётся уходить. Отступать будет поздно, в мире, где ещё нет бумаги и двойной морали, за слова принято отвечать. Сказал – сделай, и никак иначе.

– Нельзя так, Койт, поступать с людьми…

Нет, Мишка сплюнул про себя, всё правильно, и если отправленных восвояси в степь баб он как-нибудь да пережил бы, то снящиеся по ночам мёртвые младенцы ему совсем не нужны. Не выдержит такого его психика цивилизованного человека, пусть и заметно здесь огрубевшая, но всё же слишком нежная для этого дикого мира. Это местным хорошо, они свято уверены что после смерти очутятся в мире духов, где встретятся со всеми своими предками, обитающими подле Отца Солнце, и спокойно продолжат жить дальше. А он-то в подобное не верит ни на грош. Более того, считает, что там, за кромкой, пустота и забвение в лучшем случае…

Койт кивнул, показывая, что выслушал, и начал говорить сам.

– Я понял тебя, Мисшаа. Мы заберём их всех. Раз ты этого так хочешь.

Миша с облегчением выдохнул про себя – пронесло!

– За две руки молодых женщин ты отдашь Гото свою железную рубашку, он её очень хочет.

Мишка скривился, но промолчал. Просил всех – получи и не «жужжи» теперь. Старик между тем продолжил:

– Ещё он отдаст за неё всю медь… – Койт чуть помолчал, пожевал губы. – Но скажи мне, Мисшаа, что ты будешь делать, если завтра к тебе придёт ещё одна толпа баб и детей и попросится к тебе в род? Примешь? А потом ещё и ещё… Где ты возьмёшь столько охотников, чтобы их прокормить?

Мишка промолчал, потому как возразить ему было особо нечего. Можно было, конечно, сказать, что заставит их работать на земле, выращивая бобы и на себя, и на всех. Но хитроумный старик скажет, что они пришли в голодный год, да ещё зимой. Койт кивнул, подтверждая что-то сам себе.

– Ты умный, Мисшаа, но ещё дурак. Ты заботишься о чужих людях и со временем сможешь хорошо заботиться и о нашем роде. Но пока тебе рано. Хорошо, что я не собираюсь пока к духам предков, что живут подле Отца Солнце, – при этих словах он ухмыльнулся, ловко подхватил кувшин и сделал большой глоток. На Мишкиной памяти это был первый случай, когда старый Койт позволил себе пошутить. Однако есть некоторые вещи, которые надо было выяснить.

– Койт, – негромко проговорил он, – я совсем не хочу быть вождём рода…

Старик хрипло рассмеялся:

– А зачем, ты думаешь, тогда привёл тебя к саотам Отец Солнце?

Койт взял в руки кусок мяса, но есть сразу не стал:

– Но ты прав: пока тебе ещё рано, ты умный, но ещё дурак.

Примечания

1

Имеется ввиду знаменитая картинка из учебников, где изображен Владимир Ильич Ульянов (Ленин), который держит на плече здоровенное бревно, а также вариации советских художников на эту тему.

2

Малый бог, мифологический младший сын Отца Солнце, по факту малая луна, совершающая полный оборот вокруг планеты за пятнадцать местных дней.

3

Некий аналог бизона, полностью покрытый густой длинной шерстью. В длину достигает до четырех-пяти метров, в холке может быть выше трех.

4

Имеется в виду пять дней, столько сколько пальцев на руке. Соответственно рука – пять дней, рука без двух пальцев – три дня, рука и два пальца – семь дней.

5

Тут Миша сильно ошибается, конечно, у этих корешков есть определенное внешнее сходство, но эффект от того, что упоминается, больше похож на листья коки, чем на знаменитый «корень жизни».

6

В 1428 году в Англии устроили состязание стрелков. Стрелы рекордсменов, пущенные с расстояния около 213 м, пробивали дубовую доску толщиной 5 см. Например, при силе натяжения около 70 килограммов, славянский композитный лук пробивал любые доспехи с расстояния 150 м. См. https://ru.wikipedia.org

7

Бог подлости, по преданию родился, от семени Отца Солнце, которое тот милостиво дал владычице ночи – Гать.

8

– Туя, подарок тебе.

9

– Это тебе подарок от меня.

10

– Подарок тебе от меня (Миши).

11

– Медь?..

12

– Это железо.

13

– Я сделал.

14

Принцип цементирования довольно прост сам по себе и заключается в постепенном науглероживании железа путем нагрева, без доступа кислорода. При какой температуре следует это делать, Миша, разумеется, не имеет никакого понятия, однако если наши деревенские умельцы умудряются делать это в печи, то и Мишкин горн тоже должен сгодиться.

15

Естественно, в раннем Средневековье еще не везде позабыли достижения античности, и качество металла и даже стали тогда было довольно неплохое, в сравнении с более поздним его периодом, до начала эпохи Возрождения.

Content

Андрей Буянов
Сорняк

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания