Ирина Л. Ясиновская

ЛИСТОПАД В ЗАЧУМЛЕННОМ ГОРОДЕ

1. Дихлор-дивинил-трихлор-метил-метан на завтрак

Рождество

— Ты так говоришь, как будто я не служил в армии! — возмущался одетый в камуфляж, с Калашом за спиной. — Что ты мне сказки про войну тут рассказываешь? Думаешь я не знаю, как воюют? Сам десантник!

— Десантник… — с усмешкой повторил Сашка. — Разливай, десантник.

Они вдвоем стояли около какой-то недостроенной или уже разрушенной стены и вот уже час разговаривали, пили, разговаривали, пили, спорили, пили…

Десантник разлил в белые пластиковые стаканчики водку и отбросил очередную пустую бутылку в сторону, благо прохожих здесь не было.

— А теперь за вторую мотострелковую, — проговорил Сашка. Чокнулись. Быстро опрокинули в себя водку, занюхали рукавами. Помолчали, каждый думая о своем. Сашка запахнул полы своего черного пальто и шмыгнул носом. Холодало. С неба вот-вот грозился сорваться снег. Седьмое января, куда же деваться.

— А вот помнишь, как эта самая вторая мотострелковая… — заговорил было десантник, но умолк на полуслове, заметив выражение сашкиного лица.

— Помню, я все помню, — Сашка передернул плечами, бросил на снег такой же белый стаканчик и, молча отвернувшись, пошел по дороге, прочь из города, в котором оставались только вот такие десантники, да разрушенные или недостроенные стены.

Десантник посмотрел Сашке вслед, пожал плечами, подхватил две оставшихся бутылки водки и потащился в противоположную сторону.

Дорога, проложенная прямо в снегу, между двух валов сугробов, вела прочь из города, туда, где снежное белое великолепие расстилается в обе стороны на ширину безграничного поля. Туда, где чистый белый снег слепит и морочит.

Сашка, кутаясь в пальто, брел по дороге, не оглядываясь по сторонам и прекрасно зная, что вокруг никого нет. Вокруг попросту никого не могло быть, потому что в городе и в поле было пусто.

ТТ в кобуре подмышкой неприятно тянул и мешал. Сашка вынул его и пошел дальше, держа пистолет в опущенной руке.

Захотелось курить. Он остановился и, прикрывая спичку ладонью, прикурил мятую…

…сигарету. Из окна был виден дом на противоположной стороне улицы и что-то еще, бывшее, видимо, когда-то БТР'ом. Сашка, куря в кулак, внимательно осмотрел улицу, дом, остов БТР и, отбросив еще дымящийся окурок, вернулся обратно в комнату с облупившейся краской на стенах и сломанным стулом в углу. Здесь были еще трое. Один из них был ранен и часто терял сознание. Он лежал на расстеленном бушлате и глухо стонал. Рядом валялся его автомат.

— Ну что там? — спросил летеха, отхлебывая из фляжки, где когда-то был спирт, а теперь только талая вода.

— Черт его знает, — Сашка сел у стены рядом с летехой и протянул руку за фляжкой. Тот безропотно отдал ее.

— Хоть кого-нибудь видно? — подал голос второй из здесь присутствующих рядовых — Юрка. Первым рядовым был сам Сашка. Раненый был сержантом.

— Не-а, никого, — Сашка отхлебнул из фляжки и вернул ее летехе. — Вообще никого. Ни наших, ни этих… — он замолчал, прислушиваясь. То ли показалось, то ли нет, но где-то сдвинулся с места камень. Может кошка пробежала, а может и крался кто-то…

Сашка встал, кивнул на выход в коридор и пошел проверять. Остальные напряженно ждали. В коридоре и на лестнице никого не было. Показалось, наверное.

Сашка вернулся в комнату и снова сел у стены.

— Надо выбираться. Скоро наши опять артиллерией начнут утюжить город, Сашка зевнул, припомнил третью бессонную ночь, матюгнулся и опять зевнул. — Надо уходить. И выносить сержанта. Недолго ему осталось…

Летеха кивнул, засыпая. Юрка потер грязной ладонью глаза, оставив на лице серые и черные разводы. Все знали, что надо уходить, но не знали куда и как. Кто на юге? Кто на востоке? На севере и западе? Куда передвинулись свои и где теперь стоят эти…

Сашка вздохнул и подумал о том, что придется идти наобум. Вдруг кривая да вывезет?

— Так, Юрок, берете с летехой сержанта и топайте за мной. Я вперед пойду, проверю, где пройти можно, а где нет…

Сашка…

…шел по дороге, глубоко затягиваясь сигаретой. ТТ неприятно тянул руку, но выкинуть пистолет он не мог. Не мог, боясь предательства. Предательства самого себя.

Снег слепил, застилал глаза молочной пеленой, пеленой, в которой Сашка видел…

…дом из красного кирпича через дорогу. Он был пуст. По крайней мере так казалось. Сашка долго и внимательно вглядывался в выбитые окна, щербатые подоконники, дыры в стенах, обвалившиеся балконы. Дом был старый, кирпичный и, судя по всему, когда-то являлся памятником архитектуры, находившимся под охраной федерального правительства. Теперь он был памятником ничейной войны, памятником ничейной земли.

— Вроде чисто, — буркнул Сашка. Обернувшись, он помахал рукой летехе с Юркой, тащившим на себе сержанта. Камуфляж в городе был заметен и Сашка матюгнулся про себя, отмечая этот факт.

Перебежали через дорогу и нырнули в тень за остовом БТР'а. Сержант опять начал стонать и скрести землю руками. Летеха, как мог старался его успокоить, злобно косясь на Сашку и Юрку, оглядывающихся по сторонам и подыскивающих подходящее укрытие. Старый дом красного кирпича нависал над ними, словно обелиск.

— Эх, Рождество ведь сегодня, — с усмешкой проговорил Юрка, взглянув на Сашку. — Смотри, вроде тот проулок неплохо выглядит…

— Угумс, — Сашка указал летехе на проулок и тот нервно кивнул, соглашаясь. Его сейчас занимал сержант. Юрка короткими перебежками добрался до переулка и исчез в нем. Через минуту он вернулся и сообщил:

— Чисто. Даже окон нет.

— Ясно, — летеха поднял с земли сержанта и взвалил на плечи. — Сашка, прикрой.

Сашка кивнул. Смертельно хотелось курить и спать. Нет, спать хотелось гораздо больше.

Летеха с Юркой быстро добрались до проулка и исчезли в нем. Сашка вздохнул и, пригибаясь помчался следом. Наконец-то пошел ожидаемый с самого утра снег. В городе вдруг стало так тихо, как бывает только на Рождество. Шуршали снежинки, падая на землю, покрывая черную, перепаханную колесами и гусеницами, взрывами и сапогами солдат землю, оседая на воротнике бушлата. Тишина, спокойная и умиротворяющая, которой и отличается Рождество…

Сашка застыл за кучей битого кирпича и взглянул на небо. Снег падал ему на лицо, стаивал и тек слезами на подбородок. Снег, которого так все ждали, устав от грязи, смешанной с болью и смертью…

Тишина вдруг взорвалась. Взорвалась всего одним тихим звуком, разлетелась на куски и сыпанулась за воротник колкой каменной крошкой, холодным снегом и теплой кровью. Сыпанулась и…

…замерла. Сашка остановился и долго смотрел на снег, на капающую с пальцев кровь. Откуда она взялась? Он не помнил.

Снег морочил, слепил, заставлял свернуть с дороги, нарушить его незыблемую чистоту и белизну.

Сашка свернул с дороги и побрел по снегу. Кровь капала с пальцев, метила цепочку неровных следов алыми подснежниками, протаивала снег. Сашка остановился и набрал снег в ладонь, окрасив его розовым. Он долго смотрел на горсть рассыпчатого снега, смотрел и думал, стряхивая с глаз рано поседевшую прядку волос.

Засунув пистолет за пояс, он долго и старательно умывался снегом, а потом вдруг…

…развернулся, надеясь увидеть того, кто стрелял. Развернулся неловко, кособочась от боли в спине, пониже правой лопатки.«…легким, — отстранено подумал Сашка, чувствуя, как его заносит от инерции разворота и валит на кирпичи. — Впрочем и мне тоже…»

СтрелкА он так и не увидел. То ли сидел тот так незаметно, то ли просто уже ушел. Сашка успел только разглядеть мазнувшие по глазам красные кирпичи дома и через секунду его взгляд уже уперся в серое небо, стиснутое зданиями и такое небывало узкое, совсем не безграничное, серое, рассыпавшееся колким снегом.

И снова тишина Рождества поражала. Сашка слушал тишину и удивлялся тому, что она не звенит, не поет, а всего лишь шуршит. Он…

…лежал на спине, глядя в серое небо, которое все никак не могло разродиться так ожидаемым на Рождество снегом. Тишина оглушала. Снег холодил затылок и уши. Сашка закрыл глаза и вспомнил такое же небо, но стиснутое домами, заплутавшее в снежной круговерти. И острые кирпичи под адски болевшей спиной. Он…

…открыл глаза и увидел над собой лицо какой-то женщины в серой форменной шапке.

— Сестричка… — хотел сказать Сашка, но лишь беспомощно шевельнул губами.

— Герой, мля, — проговорила женщина, поднимая его с груды битого кирпича. Повезло тебе и твоему сержанту, — продолжала говорить она, быстро волоча Сашку за собой к БМП чуть дальше по дороге. — Вы оба отхватили по полной программе, но сержанта броник спас, а тебя вообще неизвестно что. Да ты не смотри, что мы на БМП, — трещала она, передавая Сашку на поджидающие руки каких-то десантников, мы тут вообще случайно. Сломалась машина и теперь своих догоняем. Так что повезло тебе и твоему сержанту.

— А летеха с Юрком? — нашел все-таки в себе силы спросить Сашка.

— А эти… — женщина отвела взгляд. — Этим не повезло. Обоим. Наповал. Там, в переулке. Сержант выползти обратно смог, его-то мы и заметили. Да и тебя заодно подобрали…

Женщина забралась следом за Сашкой на броню и принялась деловито стягивать с него бушлат, чтобы посмотреть, куда ж его ранило.

— Кстати, ты почему без броника?

— Сержанту отдал. У нас был один броник на четверых и тот мой…

— Ну везучий, черт…

Сашка смотрел на проплывающие мимо дома, прикрытые вуалью падающего снега, смотрел и слушал не-тишину, которая была на порядок приятнее рождественской тишины немногим ранее. Слушал и…

…смотрел в беременное снегом небо. Смотрел и ждал. Ждал снега. ТТ неприятно давил на живот. Сашка вытащил его из-за пояса и долго разглядывал, словно видел впервые. Смотрел долго, внимательно, вспоминая, как…

…выздоравливающие и легкораненые приставали к медсестрам. Кто просто так, кто с целью, а кто выпрашивал спирт.

— Сашка, пить будешь? — поинтересовался танкист Васька с ампутированной по локоть правой рукой. Он не расстраивался из-за нее, считая, что для левши это не такая уж и большая потеря.

— Буду, — Сашка встал с койки, поморщился от боли в спине, в разбитой пулей лопатке, и пошел следом за Васькой.

— Васек, а где тебя ранило-то? — спросил Сашка, которого до сего момента подробности биографии танкиста не особенно интересовали.

— Да за водой пошел в село одно, а там пацан какой-то. Я ж, блин, по детям стрелять не обученный, вот и не выстрелил. А он… — Васек махнул культей. Осколками так посекло, что…

Свернули в подсобку, где сидели еще двое. Одного Сашка знал Володька-артиллерист, который прострелил себе ногу, когда чистил автомат, забыв про то, что в стволе может оставаться патрон. Второй Сашке не был знаком и Васька немедленно исправил это упущение:

— Это Паша, он у нас вертолетчик.

— Тебя, что ли, месяц назад сбили над горами? — поинтересовался Сашка.

— Не, не меня, — Пашка показал в улыбке щербатые, желтые от плохого курева зубы. — Меня две недели назад сбили. Случайно.

— Ну разумеется, — съехидничал Сашка.

Васька вытащил заныканную под каким-то тряпьем бутылку с разведенным спиртом. Володька откуда-то достал четыре кружки. Пашка разлил спирт.

— За ребят, — тихо сказал Сашка.

Выпили не чокаясь. Закусили черным хлебом. Сашка отвернулся, поднял руку…

…и прижал пистолет к виску. Палец совершенно спокойно лежал на курке снятого с предохранителя ТТ. «Выстрелом из ТТ в упор можно полголовы, а то и всю голову снести, — вспомнилась фраза летехи, когда он демонстрировал Сашке свою находку — новенький ТТ'шник с какого-то склада. — На, бери, авось сгодится.»

При этом воспоминании палец на курке конвульсивно дернулся…

Сашка смотрел в небо быстро стекленеющими глазами. Смотрел в разродившееся снегом небо и не видел его. Рождественская тишина давила, придавливала небо к земле.

Снежинки шуршали и падали, скрывая такое неестественно темное и некрасивое пятно на снегу. Пятно, с раскинутыми, словно крылья, полами черного пальто, отброшенной в сторону рукой. Снег хотел скрыть то, что не скрыл пару вечностей назад на груде битого кирпича…

23.03.00

3:42

2. Алиса в кроличьей норе

Солнце встает

Костя в одних трусах сидел в кресле и, забросив ногу на подлокотник, курил, выпуская дым в потолок. В комнате царила полутьма из-за жалюзи, но все равно Костя видел, что уже светает.

Он отлепил взгляд от потолка и оглядел комнату. В ней царил разгром и бардак. Одежда валялась на полу, столах и стульях, там же были разбросаны грязные тарелки и какие-то книги. Костя затушил окурок в банке из-под килек в томате и встал. Надо было собираться.

Он нашел относительно не мятые брюки, самые чистые носки стояли в углу, почти не грязная рубашка лежала на кухонном столе. Костя напялил брюки, втиснулся в носки и, надевая рубашку, подошел к окну. Солнце уже поднималось над пустырем и окрашивало его в неестественный розовый цвет. Костя прикурил очередную сигарету и, застегивая рубашку, продолжал смотреть на солнце, пока глаза не заслезились.

Потерев подбородок и плюнув на необходимость бриться, он нашел кроссовки, обулся и, подхватив с кресла любимую куртку, вылетел из квартиры, захлопнув за собою дверь.

Солнце выползало из-за горизонта. Костя всей кожей ощущал это движение. Он ощущал его, когда мчался по лестнице вниз, ощущал, когда перепрыгивал через несколько ступенек. Он чувствовал, как солнечные лучи ползут по пустырю, вторгаются сквозь неплотно закрытые жалюзи в его комнату, чувствовал и ненавидел это чувство.

Костя спустился на первый этаж и ударил раскрытой ладонью по двери подъезда. Она громко ударилась по стене и в какой-то квартире заверещала проснувшаяся от этого звука женщина.

…it was beginning…

Костя вышел из подъезда и сразу же свернул в арку, чтобы пройти к остановке. Двух мужиков он заметил не сразу, а лишь только тогда, когда они отлепились от стены и преградили Косте дорогу.

— Сымай куртку и кошель давай, — сипло проговорил один из мужиков, наставив на Костю древний, с облезшим воронением, ПМ.

— Мужики, у меня дома бутылка есть, давайте я вам вынесу и никаких проблем? — хотел было урегулировать конфликт Костя, но ничего не вышло.

— На хер нам твоя бутылка? — визгливо выкрикнул второй. — Деньгу нам надо! И куртку! — он толкнул Костю в плечо и осклабился.

— И шнурки их кроссовок… — печально предложил Костя.

Выстрел он не услышал. Скорее он его почувствовал, влепившись затылком в жесткий асфальт и потеряв возможность дышать. Краем глаза Костя заметил дымок из ствола ПМ, перекошенные рожи мужиков, явно не ожидавших от себя такого геройства, а потом мир обрел звук. Костя услышал топот удирающих убийц, шорох шин проезжающих по проспекту автомобилей, плач ребенка.

Солнце вставало, ползло гусеницей по пустырю, злорадно скалилось, глядя на что-то красное, испачкавшее пальцы Кости и асфальт вокруг него. Злорадствовало и выползало разбухшей тучей из-за бритвенно острого лезвия горизонта…

Попробовал позвать на помощь, но в горле что-то заклокотало и…

…to be go back…

Костя вышел из подъезда и сразу же свернул в арку, чтобы пройти к остановке. Два мужика стояли у стены и о чем-то переговаривались. Костя пожал плечами и прошел мимо.

На проспекте было еще пустынно. Люди отсыпались в утренней прохладе, а Костя не мог спать, когда вставало солнце. Оно гнало его через весь город, заставляя каждый день бежать по одному и тому же маршруту, бежать от розовой ухмылки дневного светила.

Костя остановился прикурить сигарету, ощущая между лопаток взгляд солнца. Чиркнул колесиком зажигалки.

— Закурить не найдется? — поинтересовался какой-то проходивший мимо парень. Костя кивнул и протянул ему зажигалку.

Заученный удар ножом в бок, застал Костю врасплох, заставил тяжело рухнуть на колени, согнуться пополам и застонать. Кровь хлестала из раны, бессилие и боль растекались по телу.

И выползало из-за горизонта солнце, ползло, как змея с перебитым хребтом, выставляло вперед ядовитые клыки лучей, слизывало пустырь, дома, людей, выживая Костю из города…

…to be go back…

— Закурить не найдется? — поинтересовался какой-то проходивший мимо парень. Костя кивнул и протянул ему зажигалку.

Парень вытащил из кармана «честерфилдину», прикурил и, поблагодарив кивком, ушел. Костя проводил его взглядом и подумал, что у этого парня совершенно уголовная рожа.

На остановке никого не было. Разумеется, что так рано автобусы не ходили, но Костя все равно уселся на скамейку и уставился на витрину магазина через дорогу.

Солнце стирало тени, раскрашивало дома в угодные ему цвета и хохотало над Костей. Он всем телом ощущал этот сотрясающий землю хохот, ощущал и ненавидел это утро, как и любое другое.

Костя докурил сигарету до фильтра и отбросил окурок. Почему-то он не встал со скамейки, продолжая разглядывать витрину. Мимо, по другую сторону дороги, проехала машина, поливающая асфальт, видимо, в надежде, что он расцветет.

Костя не сразу заметил потерявший управление МАЗ. Огромную фуру занесло, развернуло поперек дороги поволокло боком. Костя вскочил на ноги, но больше ничего не успел сделать.

Удар смял ребра, раздробил кости плеча, раскрошил ключицу и зубы, выбил глаза из орбит, размозжил череп. Костя ничего этого уже не чувствовал, отмечая только гаснущим сознанием, что могло бы произойти при такой динамике разворота…

…to be go back…

Костя докурил сигарету до фильтра и отбросил окурок. Почему-то он не встал со скамейки, продолжая разглядывать витрину.

Мимо на бешенной скорости пронесся МАЗ. Наверное дальнобойщик сильно торопился домой, потому что номера были не местные. Костя посмотрел вслед фуре, зевнул и встал. Солнце уже забралось слишком высоко, чтобы рассиживаться.

Костя, засунув руки в карманы куртки, торопливо шел по проспекту, не глядя по сторонам и размышляя только о солнце, только о том, что оно ползет за его спиной, как недостреленная собака за хозяином и пытается вцепиться слабеющими челюстями в сапог. Пытается, да не может дотянуться. Костя сплюнул в пыль тротуара и бросил взгляд в подворотню. Трое каких-то гопников мутузили двоих пацанов явно младше себя и слабее. Гопота хохотала и развлекалась. Бритые затылки посверкивали в свете развеселого солнца, с ухмылкой ожидающего продолжения. Костя не собирался вмешиваться.

— Суки!!! — заорал кто-то и Костя стремительно обернулся. К драке присоединился еще один пацан. Он бросался в гопов различными подвернувшимися под руку предметами — камнями, кусками битого кирпича, бутылками.

«Всегда ненавидел колу,» — успел подумать Костя, заметив бутылку из-под «Кока-колы», летящую в его сторону.

И в следующее мгновение что-то весом не меньше тысячи тонн прихлопнуло тяжелой ладонью Костю. Солнце довольно заурчало, слизывая свеженькую кровь с асфальта…

…to be go back…

Костя сплюнул в пыль тротуара и бросил взгляд в подворотню. Трое каких-то гопников мутузили двоих пацанов явно младше себя и слабее. Гопота хохотала и развлекалась. Костя пожал плечами и прошел мимо.

Солнце вцепилось в его куртку маленькими коготками лучей и попыталось добраться до кожи. Костя побежал. Солнце навалилось брюхом на горизонт и следило за бегущим человеком.

Костя перепрыгнул через открытый канализационный люк и, потеряв равновесие, схватился руками за свисающий со столба кусок проволоки.

В глазах вспыхнули тысячи солнц и все они ржали, как та гопота в подворотне. Костя хотел заорать, но зубы сковали скобы лучей. И отпустить провод Костя не мог. Не мог, потому что тогда солнце сожрало бы его. Почему-то он был в этом уверен.

И не отпускал провод под напряжением…

Костя перепрыгнул через открытый канализационный люк и, потеряв равновесие, схватился руками за свисающий со столба кусок проволоки, выровнялся и помчался дальше. Его путь лежал к синему киоску чуть дальше по проспекту.

Перемахнув через лужу, он остановился. Отдышавшись, порылся в карманах и добыл остатки денег. Мысленно пожелав солнцу, чтобы лезвие горизонта вспороло ему брюхо, Костя наклонился к окошечку киоска.

— Бутылку «Кавказа», пожалуйста, — попросил он киоскершу.

— Нет у нас такого, — сонным голосом отозвалась ярко накрашенная девица. «Пятизвездный» берите.

— Ну давайте «Пятизвездный» и пачку «Camel», — Костя положил деньги на жестяное блюдце в окошечке.

Пока киоскерша копалась, Костя выпрямился и закурил. Мимо пробежал мужик в спортивных трусах и майке с надписью «Ротор». Мужик проорал что-то не по-русски и швырнул в киоск какой-то предмет. Костя отшатнулся от разлетевшегося на куски стекла и успел подумать: «Мля, даже коньяка не даст выпить спокойно!»

Граната взорвалась внутри киоска. Это было эффектное зрелище. Костя видел, как вспухает оранжевый шар взрыва, разбрасывает вокруг себя щупальца осколков. Это было красиво. Костя успел заметить пролетевшую мимо бутылку «Пятизвездного», но больше не увидел ничего. Взрывная волна смяла его, словно пальцы слесаря пустую пачку «Примы», и бросила на фонарный столб, намертво впечатав его тело в бетон…

…to be go back…

— Ну давайте «Пятизвездный» и пачку «Camel», — Костя положил деньги на жестяное блюдце в окошечке.

Пока киоскерша копалась, Костя выпрямился и закурил. Мимо пробежал мужик в спортивных трусах и майке с надписью «Ротор». Он с такой гордостью нес себя по улице, что Костя невольно проводил его глазами.

— Заберите! — скандальным тоном потребовала киоскерша.

Костя вытащил из окошечка бутылку коньяка, пачку сигарет и какую-то мелочь на сдачу. Бросив монеты в карман куртки, он вскрыл пачку «Верблюда» и убрал ее в карман брюк. Коньяк он так и понес в руке.

Солнце отражалось в окнах домов тысячей щербатых ухмылок, тыкало в Костю пальцем, подмигивало и глумилось. Парень зло сплюнул и бросил окурок в сторону. Из-за мусорного бака, стоявшего прямо на улице, вылез бомж и подобрал окурок. Сделав затяжку, он раскрыл в кривой улыбке полупустые десны и окрикнул Костю:

— Эй, ты чего до фильтра куришь? Чего другим не оставляешь, жлоб?

— Ну возьми целую, — Костя вытащил целую сигарету и протянул ее бомжу. Тот подошел ближе и окинул парня оценивающим взглядом. Зацепился за бутылку и замер, тяжело сглатывая вязкую старческую слюну.

— Дай хлебнуть, а? — попросил он, не отрывая взгляда от коньяка.

— Ну на, — Костя быстро вскрыл бутылку и протянул ее старику. Бомж схватился за нее обеими руками и принялся торопливо пить. Костя с изумлением наблюдал за тем, как коньяк исчезает в глотке старика. Бутылка быстро опустела. Парень украдкой вздохнул. Значит путь еще не пройден. Придется еще попотеть, потерпеть насмешки солнца, которое преодолело лезвие горизонта, не располосовав себя и не распоров себе брюхо. Теперь оно, вооружившись расстрельной командой лучей, торчало на небе, сожрав уже полгорода и пустырь. Торчало и ждало. Костя уже знал чего.

Бомж подозрительно оглядел Костю с ног до головы и, хмыкнув, ударил пустой бутылкой по чугуну близкого забора.

— Ты думал, что я те платить буду? Хер тебе, а не деньги! — завизжал он старческим дребезжащим голосом и полоснул осколком бутылки по горлу Кости.

Грани были не слишком острыми и лишь рассекли кожу. Бомж не смог даже задеть сонную артерию. Костя схватился руками за горло и почувствовал потекшую между пальцев кровь. Он закричал от боли, но старик полоснул его все тем же осколком по губам и крик оборвался. Костя как-то нелепо всхлипнул и повалился на асфальт. Бомж еще несколько раз полоснул его стеклом и сбежал.

«Хоть бы одна тварь попыталась помочь, — подумал Костя, чувствуя, что вместе с кровью уходит и жизнь. — Может тогда солнце успокоится?..»

Он перевернулся на живот, вдохнул запах своей собственной крови, пожелал солнцу сдохнуть на пустыре, точно так же, в луже солнечной крови, сдохнуть и больше никогда не вылезать из-за струны горизонта. Пожелал и…

…it is finished…

Парень зло сплюнул и бросил окурок в сторону. Из-за мусорного бака, стоявшего прямо на улице, вылез бомж и подобрал сигаретный трупик. Костя скользнул по старику взглядом и заторопился дальше. Солнце гнало, солнце требовало. И Костя побежал.

Он мчался по улице, распугивая редких в этот час прохожих, бежал, чтобы успеть до того момента, как солнце поднимется выше крыш домов и зальет улицы беспощадным светом. Проскочил чугунные ворота парка, промчался по аллее…

Памятник Неизвестному Солдату стоял на том же месте и никто не толокся около него, не проводил митингов, не скандалил и не дрался. Около памятника не было никого. Костя даже не поверил в такую удачу.

Он подошел к гранитному постаменту и сел на него, попутно откупоривая коньяк. Успел, сегодня он успел, как, впрочем, успевал всегда. Добрался раньше солнца, прежде, чем оно осветило памятник, обратив его в пепел. Солнечный пепел. Уж кто-кто, а Костя совершенно точно знал, что памятника уже давно нет и все это только иллюзия, которую создало солнце, чтобы скрыть…

Костя огляделся. Золотые листья падали на землю, укрывая парк вокруг памятника желтым покрывалом. Было тихо. Но Костя знал, что даже эта тишина всего лишь иллюзия. Зачумленный город. Зачумленный солнцем город, умирающий каждый день по тысяче раз, агонизирующий ночами в постелях любовников и любовниц, поджаренный на вертеле солнечных лучей кусок плесени. Мертвый город мертвых людей, пораженных чумой. Мертвое поколение, знающее только пепел.

Костя отхлебнул коньяка и закурил.

Листопад, листопад в зачумленном городе. Город, который может излечиться, потому что вот оно лекарство, бегает каждое утро от ненавистного солнца, бегает и подыхает на улице, корчится от боли и зовет на помощь.

Но городу нравится его чума. Городу нравится его пепел. Город не хочет лечиться. И скалится солнце, почесывая брюхо о лезвие горизонта, скалится и ждет.

А листопад, бесконечный листопад все продолжается и продолжается. Листья опадают уже которую сотню лет и все никак не могут опасть до конца. Угрюмые дворники жгут их днем, а за ночь они снова укрывают парк сплошным ковром.

Листопад.

Листопад в зачумленном городе.

Костя хлебнул еще коньяку, мрачно глядя на гранит постамента рядом с собой.

Листопад закончится. Вылечится город и закончится листопад. Костя это знал. И боялся, что еще долго ему бегать от ненавистного солнца. Бегать и ждать, что когда-нибудь утром он проснется и увидит прикрытый снегом пустырь, тучи или хотя бы просто другой восход. Не это чудовищно распухшее, как разжиревший паук, солнце, сжирающее его, костин, пустырь, плавящее жалюзи и ненавидящее этот город. Когда-нибудь должен прийти нормальный восход. Чуму можно излечить. Если сам больной желает принимать лекарство.

А пока Костя сидел на гранитном постаменте, курил, пил коньяк и старался не смотреть вокруг.

Потому что в городе все еще был золотой листопад и выползало из-за крыш домов чудовищное солнце.

Листопад в зачумленном городе.

25.03.00

5:31

1. Дихлор-дивинил-трихлор-метил-метан на завтрак

Метель

Прямой клинок цвета потемневшей от времени стали, проеденные ржавчиной оспины… Трасса. Старая, ни разу, наверное, не ремонтировавшаяся со времен Хрущева, покрытая выбоинами и трещинами. Старая и пустынная. Ноздреватые останки снега по обочинам, голые кусты, чуть поодаль полоска деревьев, а за ней слегка прикрытое снегом поле с замершей раскорякой поливочной машины. Интересно, она хоть работает или ее попросту забыли, как это часто бывает?

Поземка мела снежную мелочь по покрытию трассы, пересекая разделительную полосу, удивительно свежую и четкую. Ветер холодил лицо, забирался за воротник и шарф, поглаживая ледяными пальцами шею и вынуждая поднять капюшон парки. И как на грех с самого утра ни одной машины. Осточертевший рюкзак тянул плечи, давил в спину и вообще раздражал. Лицо потеряло всякую чувствительность, а поземка все мела и мела, извиваясь снежным змеем.

Странно, но такие трассы бывают только у нас, в степях. Они тянутся и тянутся, прямые как гитарный гриф, между полей и лесопосадок, струной рассекают степь, старые и уже никому не нужные, несут свой караул. И можно ведь так весь день идти, идти, идти и не встретить ни одной машины.

Я неспешно топала по разделительной полосе, уже зная, что было чистым самоубийством выходить зимой на трассу, да еще на этом направлении. Хоть бы лошадь какая мимо проехала…

Я сбросила на разделительную полосу рюкзак и уселась на него. Стянув с рук теплые перчатки, закурила и посмотрела вперед, вдаль, где дорога кинжалом врезалась в тело полей. Надо было ждать.

Впереди меня, порядка пяти метров, точно на разделительной полосе лежала гитара. Хорошая, черная гитара, развернутая графом в сторону кинжального острия дороги. Мела поземка, разгоняя любопытных снежинок.

Из ниоткуда, прямо из воздуха вышла дама в черном и, проходя мимо гитары, подняла ее с дороги. Через несколько шагов дама опять растворилась в воздухе.

«Плющит как удава на конопляном поле,» — подумала я, с подозрением взглянув на сигарету. Да нет, в общем, обыкновенное «Marlboro». Я с интересом стала ждать продолжения.

Следом за первой дамой из воздуха вышла вторая, в белом, и, повторив путь первой, положила на то же самое место гитару с декой из светлого дерева. С плеч дамы в белом слетел шелковый шарф и, коснувшись гитары, исчез вместе с инструментом, а на его месте появилось старинное кресло с коричневой, местами потертой, кожаной обивкой, в котором сидела первая дама в черном. Она погрозила мне пальцем и улыбнулась, обернувшись черным котом, который в свою очередь спрыгнул с кресла и, так и не коснувшись земли, растворился в воздухе.

В кресле возник букет желтых роз и белый шарф. Ветер сдернул шарф с кресла и унес его в поле. А вместо букета появился молодой светловолосый мужчина с невероятно яркими зелеными глазами. Он был одет в костюм кремового цвета и держал в руках изящную трость.

На время превращения прекратились. Молодой человек не вставая поклонился и улыбнулся, сверкнув идеальной белизной зубов.

— Замерзла? — поинтересовался он.

— Ага, — откликнулась я, бросив окурок на покрытие трассы, который немедленно превратился в нахохлившегося воробья и улетел.

— Чего ж ты зимой пошла на трассу, да еще и в этом направлении?

— Вот и я теперь сижу и думаю: действительно, на фига?

Молодой человек засмеялся. Он поднял трость и нарисовал ей в воздухе огненный круг.

— И солнца нет с самого утра, — пожаловалась я. — И машин тоже…

— Так эту трассу уже лет десять не используют. Есть более удобная, новая. На юге.

— И длинная, — добавила я. — Она в два раза длиннее, а мне быстрее надо.

— И что ты выиграла?

Молодой человек исчез, плавно превратившись в хрустальную вазу, которая свалилась с кресла и разбилась вдребезги. Осколки вместе со снежинками унесла поземка.

Некоторое время кресло пустовало, пока в нем не появилась кутающаяся в плед и протягивающая руки к невидимому огню дама в белом. Она превратилась в огромного черного дога, сбежавшего в никуда.

Я молча смотрела, ожидая продолжения.

Клетка с двумя грустными канарейками; аквариум с гуппи и неонами; ППШ; раскрытая ближе к концу книга; маленький, пищащий котенок; свернувшаяся калачиком девочка с синем платье; пакет рассыпавшихся апельсинов; черная гитара и белый шарф, развивающийся на ветру…

— Эй! Ты что тут делаешь?!

Я вздрогнула, вскинула голову и испуганно огляделась. Ну надо же, успела задремать.

Рядом со мной остановился разбитый оранжевый москвич. Водила приоткрыл окно и выжидающе смотрел на меня.

— Подвезти? — спросил он весьма миролюбиво, пока я открывала дверь и садилась на пассажирское место рядом с водителем. — Куда?

— Прямо…

24.03.00

2:57

2. Алиса в Кроличьей Норе

Стерх

Настя сидела в полутьме за столиком у стены. В баре было душно, накурено, шумно и очень неуютно. Настя допила сок и закурила. Вместе с зажигалкой — не китайской дрянью, а настоящей «Zippo», — она достала из кармана простенькую фибулу. Простенькую, но очень старую, это было видно сразу, с первого взгляда. Потемневшее серебро мутно поблескивало в свете желтых ламп. Настя долго вертела в руках фибулу, вглядывалась в непонятные чеканные узоры, пыталась прочесть слова древнеславянского языка.

«Храни Господь» — только и разобрала она.

Дверь открылась, впустив немного свежего воздуха. Настя вскинула на вошедшего взгляд и с непонятной радостью узнала Олега.

— Ну что, поехали? — поинтересовался он, ставя на стол синий бархатный футляр.

— Поехали, — тихо ответила Настя. Затушив сигарету в пепельнице, она бережно положила фибулу в футляр и встала.

Они вышли из бара, с облегчением вдохнув относительно чистый воздух ночной улицы. Влажная морось заставила их прибавить шаг и поднять воротники. Машина стояла метрах в ста от входа в бар.

Святослав вышел на крыльцо и вдохнул утренний влажный воздух. Деревня была тиха и еще спала, хотя солнце уже показалось над горизонтом. Святослав закрыл на секунду глаза, поправил меч на поясе, отбросил за спину плащ и направился в конюшню, где ждал его гнедой конь…

Волчья артель вышла на работу. Ночь выдалась неудачная и они собирались наверстать упущенное утром, покуда не так много путников было на дорогах. Девять одетых в потрепанные кафтаны мужиков пробирались по лесу к ближайшему тракту, настороженно реагируя на каждый шорох, на каждый звук.

И вдруг все разом замерли. Из-за кустов, громко хлопая крыльями, взметнулся огромный белый журавль.

— Дьявольская тварюга, — выругался вожак, которого все величали Волком, хотя внешностью он больше походил на заматеревшего лиса. — Опусти лук, Щербатый. Пусть летит. То не человече…

Святослав остановился у колодца и долго смотрел на невидимую в темноте воду. Потом обернулся к деревне и, не отпуская трензеля гнедого, поклонился в пояс. Заранее знал, что не вернется уже. Знал, что долгая дорога предстоит княжескому дружиннику, на далекую заставу.

Он выпрямился и пошел дальше, за околицу, к тракту, ведущему на юг. Звенящая тишина раннего утра раскинула вокруг искрящееся серебром росы шелковое покрывало белого тумана, скрыла яркую летнюю зелень.

Версты тракта легли под ноги, поманили за собой в даль далекую, конь похрапывал за спиной, послушно ступал копытами в дорожную пыль и ждал, когда же Святослав соизволит в седло сесть. Но дружинник медлил.

КамАЗ, нарушая все правила дорожного движения, выскочил с боковой улицы так неожиданно, что Олег едва успел затормозить. Выругался злобно, ударил кулаком по рулю и посмотрел на побледневшую Настю.

— Расходимся! — заорал Олег, схватил синий футляр, открыл его и бросил Насте на колени фибулу. — Слышишь?! Расходимся!

Они одновременно открыли двери машины и выскочили во влажную осеннюю ночь…

Святослав остановился и некоторое время прислушивался к чему-то. Потом запрокинул голову и долго смотрел в синее небо, в котором парил едва различимый отсюда журавль. Это был хороший знак, — знак удачи.

Дружинник забросил поводья гнедого на сук ближайшего дерева и свернул с дороги, решив пройтись последний раз по лесу.

Ноги утопали во мху по щиколотку, нос щекотали запахи грибов, прелых листьев и мокрой коры сосен. Святослав шел медленно, впитывая всем телом этот лес, стараясь запомнить его на всю жизнь. Ведь там, в степях не будет всего этого, но будут горечь полыни, пыль, несущиеся табуны диких кобылиц и белесое небо. Святослав услышал журчание недалекого ручейка и направился к нему.

Хрустнула ветка под ногой Волка и все девять разбойников замерли. Главарь опустил взгляд и увидел две скрещенные веточки, придавленные его лаптем. Ощерившись, он сплюнул и дал знак двигаться дальше. Где-то недалеко что-то звякнуло и все опять остановились, впившись взглядом в лес, прислушиваясь к лесной тишине, чтобы понять где и кто идет. Это, возможно, была добыча. А может и нет.

Настя свернула в какой-то проулок и помчалась по нему со всей доступной скоростью.

— Господи, ну зачем им эта фибула? — со слезами в голосе вопросила она невесть кого.

Преследователи бежали за ней, громко топая и матерясь. Раздалось несколько выстрелов и Настя еще прибавила ходу, хотя, казалось, это было уже невозможно.

Неожиданно пошел дождь, смазав и так темные и мрачные краски ночного города. Девушке стало совсем страшно. Она поняла, что не успеет уйти, не хватит сил, не хватит дыхания.

Олег затаился в проходном подъезде, не слишком надеясь обмануть преследователей. Он просто решил попробовать. И у него ничего не вышло.

— Эй, он в подъезде! — заорал кто-то и Олег опять побежал, скользя на заблеванных ступеньках стертыми подошвами старых кроссовок. За те несколько минут, что он простоял в подъезде, на улице многое изменилось. Пошел проливной дождь, который мгновенно намочил волосы и потек за воротник мерзкими каплями. Олег грязно выругался и свернул на почти пустынный в этот час проспект.

Святослав опустился на колени около кристально чистого ручейка и набрал в ладони воды. Он смотрел, как она протекает между пальцев и каплями падает на песок. Он смотрел и никак не мог налюбоваться. Вода…

Он набрал еще воды и с удовольствием умылся. Вода стекала по усам на шею и рубашку и приятно щекотала кожу. Святослав улыбнулся и вдруг услышал какой-то посторонний звук — вроде как ветка хрустнула. Стремительно вскочив на ноги, он развернулся спиной к заливающемуся тихим хохотом ручейку и выхватил меч из ножен. Из леса на берег ручейка вышли семеро в лохмотьях. «Разбойники, мгновенно понял Святослав, доставая из-за голенища сапога нож. — А гнедок-то мой на дороге остался…»

Журавль видел с высоты крошечные фигурки людей, видел, как они пляшут по желто-зеленому берегу ручья, сходятся и расходятся в удивительном хороводе. Время от времени кто-нибудь падал и тогда на желтом появлялось темное. Журавлю было интересно. Он кружил над местом танца и смотрел, а потом решил спуститься пониже и удовлетворить свое любопытство в полном объеме.

Настя отерла рукой мокрое от дождя лицо и оглянулась. Преследователи и не думали отступать. Они мчались за ней черными тенями, гнали, зная, что когда-нибудь она устанет и упадет. Знали, что сами устанут значительно позже.

— Да кто ж вы такие? — простонала Настя, мучительно сглатывая саднящую боль в горле. — Работники Третьяковки? Или антикварная полиция?

— Кто ж вам, суки, платит? — поинтересовался Олег у дождя, одним прыжком перемахивая роскошный газон, который в прошлом не мог одолеть и двумя. — Дмитрий Лукашин или Святослав Горюнов? А?

Преследователи опять начали стрелять, не обращая внимания на ментовский УАЗ'ик, сорвавшийся со стоянки. Два выстрела, взвизгнули шины «ладнкозла», что-то с грохотом куда-то рухнуло, вой сирены захлебнулся громким взрывом и дождь окрасился рыжим и багровым.

Олег хотел бы, да не мог обернуться. Сил хватало только на тупое и прямолинейное движение. Он уже знал, что осталось немного, что это финишная прямая. Знал и молился только о том, чтобы Настя смогла уйти.

Трое из семерых валялись на земле, заливая ее свой темной разбойничьей кровушкой. Умирали они не охотно, визжали так, что даже уши закладывало, скребли песок и траву ногами в лаптях, дергались и ругались.

Святославу было все равно. Он сам уже едва держался на ногах, получив несколько, хоть и поверхностных, но быстро лишающих его крови и сил ран. Святослав бился, как бьются уже обреченные, стараясь просто уволочь с собой в смерть побольше врагов.

Бился, ради боя. Зная, что скоро умрет.

Журавль смотрел на человечков и не понимал, чего они там кричат. Спустившись совсем низко, к самым кронам деревьев, он закружил по пологой дуге, присматриваясь и прислушиваясь. А человечки все танцевали и танцевали…

Из леса появились еще двое, ведя гнедка Святослава под уздцы. Один из новоприбывших ощерился страшно, выругался, закричал, выдернул откуда-то из-за спины нож и бросил его заученным движением от уха.

Святослав сначала почувствовал тупой удар в живот, согнувший его пополам и выбивший дыхание, а потом пришла боль. Меч выскользнул из вдруг ставшей непослушной руки и в следующую секунду сам Святослав рухнул на землю.

— Ты посмотри, как бился, — восхищенно проговорил Волк, пинком переворачивая Святослава на спину. — Княжий дружинник…

Волк одним движением выдернул нож из живота Святослава, заставив дружинника выгнуться дугой и гортанно вскрикнуть от боли.

Олег даже не понял, что случилось, когда асфальт больно пнул его в лицо, разбив губы и нос. Не понял, пока не почувствовал, как по спине сползает что-то теплое и мерзкое, как длинный, разогревшийся на солнце червяк. Ног он не чувствовал, как, впрочем, и всей нижней половины тела.

— Вот суки, в позвоночник угодили, — с невероятной злостью в голосе проговорил Олег.

Оттолкнувшись от асфальта руками, он перевернулся на спину и осколками гаснущего сознания, ухватил последнюю картинку: человек в длинном черном плаще, мокрый от дождя, но совершенно не запыхавшийся, подходит к нему, наводит пистолет — «Хаклер и Кох», не что-то там! — на лицо Олега, нажимает на курок…

Вадим присел на корточки около трупа Олега и быстро обыскал его карманы. Синий футляр, про который говорил Святослав Игоревич, был во внутреннем кармане куртки. Вадим достал его и быстро вскрыл. Пистолет в руке мешал, но не сильно.

— Дрянь, — Вадим отбросил пустой футляр и вытащил из кармана пиджака под плащом сотовый. Его всегда злили длинные номера сотовых, но не рацией же пользоваться на таком задании?

— Серый, у меня пусто, — сообщил он в трубку, когда абонент ответил. — Так что фибула, похоже, у девки…

Волк быстро обыскал Святослава. Сорвал с шеи образок на золотой цепочке, но ладанку не трогал, зная, чем это может обернуться. Забрал меч, нож, кожаный кошель с мелочью на поясе. Содрал серебряную застежку для плаща и вгляделся в узор.

— «Храни Господь!» — прочитал Волк и осклабился. — Не сохранил…

Где-то послышалось пение рога. Разбойники насторожились. Пение рога повторилось. Это не могло быть хорошим признаком. Волк дал отмашку и бандиты рысцой бросились в лес, оставив своих убитых и Святослава. Упирающегося гнедка под уздцы утащили двое разбойников.

— Погодь, — Щербатый все-таки вскинул лук и выстрелил. — Достал уже энтот журавль. Чего он над нами мотается? Следит ровно…

Серега склонился к телу Насти и поморщился. Выстрел из «Стечкина» снес ей полголовы и зрелище было не самым приятным. Тем более, что раньше девушка была весьма симпатична.

Он, стараясь не испачкать новенький плащ кровью, быстро обыскал карманы Насти и нашел в боковом кармане куртки, аккуратно застегнутом на молнию, то, ради чего вся эта беготня по ночному городу и затевалась — старую серебряную фибулу. Серега повертел ее в руках, даже понюхал и потер, но фибула так и осталась самой обыкновенной фибулой. Не было в ней ничего особенного. По мнению Сергея не стоила она всех затрат.

— Лучше бы стразу сами отдали, — Серега с сожалением окинул труп взглядом. Сейчас живыми бы были…

Он встал и неспешно побрел обратно. Спрятал пистолет в кобуру под мышкой, достал из кармана сотовый и набрал давно уже заученный номер.

— Святослав Игоревич? Я ее нашел. Да, была у девки. Хорошо. Едем.

Журавль бил крылом зеленую траву. Белое оперение окрасилось розовым, испачкалось грязью. Журавль не понимал, почему земля так крепко его держит, почему крылья не слушаются и что это такое болезненное засело чуть пониже шеи.

Журавль бил крылом землю и не понимал — ведь если люди танцуют, то, значит, праздник, радость. Тогда почему они так зло и несправедливо обошлись с ним? Что сделала им белая птица? Почему вдруг засело что-то в теле и мешает взлететь? И почему вдруг вечереет? Куда солнце делось? Утро же было! Утро! Звенящее от тишины, разлитой в воздухе, утро!

И куда мир исчез? Почему темно так и холодно? Неужто зиму прошляпил?.. Или то душа в Навь отправилась?..

Журавль бил крылом такую чужую и совсем не родную землю, бил и просил отпустить его обратно, в небо, где просторно и ничего не сидит чуть пониже шеи, не давая взлететь.

Он бил землю, но с каждой минутой удары становились все слабее. Розовые от крови перья летели в стороны. Один глаз журавля смотрел в небо и не видел его.

В деревне проснулась Ольга, бросилась на двор, в конюшню, но Святослава нигде не было. «Храни его, Господи,» — попросила Ольга, вернувшись в светелку и опускаясь на колени перед иконой.

Солнце отразилось в луже на околице, брызнуло ярким светом в окна изб, поцеловало потемневший сруб колодца, выпило росу с травы…

Проснулся кузнец и, то ли молясь, то ли сквернословя, вышел в исподнем на крыльцо, потянулся с хрустом и уже явственнее выматерился со всей душой…

А где-то неслись табуны диких кобылиц, вздымая тучи пыли в пропахших полынью ордынских степях. Камлали на дождь шаманы, тянули свои вязкие песни акыны, гикали восторженно раскосые воины в халатах, занося над головой растерявшихся врагов сабли…

И взлетали тучи стрел над полем, схлестывались с криком то ли страха, то ли восторга рати.

И восточный ветер выл над истекающей кровью и слезами степью. Заносил пылью мертвых, ласково оглаживал взрытую копытами землю…

Рыдали полоненные русские девки, да ордынские красавицы. Рыдали, но ничего не просили, зная, что ничего впереди нет.

Что впереди смерть.

25.03.00

Content

Ирина Л. Ясиновская
ЛИСТОПАД В ЗАЧУМЛЕННОМ ГОРОДЕ

1. Дихлор-дивинил-трихлор-метил-метан на завтрак

2. Алиса в кроличьей норе

1. Дихлор-дивинил-трихлор-метил-метан на завтрак

2. Алиса в Кроличьей Норе