Горбань Валерий

… И БУДЕМ ЖИВЫ

От автора

Дорогие друзья! Публикуя свои повести и рассказы на сайтах ArtOfWar, я не раз получал от вас письма, в которых вы говорили: «… складывается ощущение, что эти рассказы — часть чего-то большего…». И были абсолютно правы. С 1999 года я работал над романом о чеченских событиях 1994–1995 годов, а готовые блоки текста «обкатывал» в виде рассказов, выверяя, шлифуя с вашей помощью. Так что, те из вас, кто следил за этой работой, встретятся в романе с давно знакомыми героями и прочитает немало уже знакомых строк. И, тем не менее, думаю, что могу назвать это произведение новым. Прежде, чем Вы прочтете первые строки этой книги, разрешите сказать Вам несколько слов, чтобы помочь сориентироваться в сюжете романа и в хронологии описываемых событий. Эта книга — не только для тех, кто носит или носил погоны. Очень надеюсь, что роман затронет сердца людей, для которых Чечня — часть их жизни и судьбы. Но писать я старался так, чтобы меня поняли и те, кто никогда в жизни не брал в руки оружия, не воевал, и не ждал домой тех, кто воюет. «…И БУДЕМ ЖИВЫ» — художественное произведение. Мной сознательно избрана именно такая форма повествования. Вряд ли для читателя принципиально важно: кто из персонажей книги в конкретной ситуации стоял слева, а кто справа, было это в четырнадцать часов, или в пятнадцать… Глупо загромождать страницы сложными позывными, кодовыми выражениями и т. п. Это — роман, а не боевое донесение и не документальный отчет. Но, за судьбами практически всех его героев стоят истории конкретных, живых людей, ныне живущих или уже ушедших. Я даже наделил некоторых из персонажей личными позывными вполне реальных бойцов и офицеров федеральных сил, и не сомневаюсь, что во многих эпизодах они узнают себя и своих боевых друзей. Все факты и оценки этой книги относятся к событиям первой чеченской кампании 1994–1996 годов. Я не претендую на абсолютную полноту и правоту своих суждений. Но, именно так я воспринимал и воспринимаю эту войну, этих людей и эти события.

С уважением, Валерий Горбань

… И БУДЕМ ЖИВЫ

Свою судьбу я видел наперед

И думал, не шагну уже под пули,

Как ты в объятом пламенем Кабуле,

Но видишь: вышло все наоборот…

Сергей Гапонов, «Отцу»

Находка

— Ти-ибе что сказали? Са-адис быстра!

Голос симпатичного чернявого парня лет двадцати пяти, явно кавказца, был вовсе не угрожающим. Веселый голос юного сердцееда, который на сто процентов уверен, что приглянувшаяся ему девушка ни за что на свете не откажется от его приглашения. Тем более, что сделано оно было из окна роскошного белого «Ниссана». Жизнерадостный кавалер чуть ли не на полкорпуса высунулся из окна машины, опустив стекло с пассажирской стороны. Второй, чуть постарше, лет под тридцать, молча скалил зубы за рулем.

Похоже, это была просто дружеская игра давно знакомых молодых людей. Девочка изображала недотрогу. А парень дурачился, заведомо зная, чем все это закончится.

Но, тем не менее, Игоря царапнуло и это обращение к девушке, и то, что парень так по-хозяйски отдавал ей команды. А если уж совсем откровенно, то его даже немного грызануло смешанное чувство легкой ревности и злости на Бельчонка. Так он уже успел в душе окрестить юную, лет восемнадцати, всю какую-то пушистенькую девчушку, стоявшую за ним в очереди в пельмешку. Попробуй не обрати внимание на ладную фигурку в сереньком вязаном костюмчике и на трогательное, почти детское личико, когда тебе всего лишь тридцать три, ты поджар, вынослив, полон сил и к тому же — убежденный натурал. Нет, никаких конкретных намерений он не имел, планов не строил и вообще, в родном городе его ждала семья, а здесь — занятия, далекие от амурных. Но полюбоваться-то можно! И вдруг выясняется, что это, с виду невинное создание, не чурается общения с такой публикой. Что ее можно просто поманить пальцем на заднее сиденье иномарки, и на этом закончится вся романтика, а начнется обычная продажа подаренного природой товара за обычные земные блага.

Так что, можно было бы мысленно сплюнуть и отвернуться. Если бы не одно «но».

В глазах девчонки, которую парень заставил повернуться к себе развязным окликом: «Эй, красывая!» — блестели не игривые искорки кокетства, а тусклые льдистые колючки настоящего страха.

— Ну!

Девчушка съежилась, беззащитно втянув голову в плечи. Живой румянец, еще минуту назад игравший на чистой, чуть смугловатой коже, сошел, будто испарился. Но она еще не теряла надежды и взглядом держалась, цеплялась за стоящих впереди нее людей. Очередь была большая. Обед, час пик. И очередь была не совсем обычная. Значительную ее часть составляли милиционеры. В форме и без. Потому что, пельмешка располагалась в двух шагах от отдела внутренних дел города Находка.

Но случилось нечто странное. Практически все стоявшие мужчины дружно, как по команде, отвернули головы и стали старательно рассматривать вход в заветное учреждение общественного питания. Лишь двое-трое молодых ребят в форме нерешительно мялись на месте, бросая косые осторожные взгляды то на девушку, то на джигитов в иномарке. А на лицах замерших, как кролики перед удавом, женщин были написаны боязливое сочувствие Бельчонку и немая укоризна слабодушным представителям «сильного» пола.

Да что тут у вас происходит! — Игорь чуть не выкрикнул это вслух. Но тут же мысленно одернул сам себя. — Постой, постой! Фантазия у тебя, брат, буйная, но уж так-то загибать ни к чему. Ну, нравится тебе девочка и не нравится хамовитость этого пацана. Но не может быть, чтобы ты один, умник, видел опасность, а такая толпа братьев-ментов — нет. Что бы кто ни говорил, какие бы идиоты среди доблестных сотрудников МВД иногда не попадались, но уж рефлекторное реагирование на всякий непорядок — это краеугольный камень милицейской души. Так что, напрашивается совсем простое объяснение: народ здесь в основном стоит местный, наверное, знают эту парочку, и ничего особенного в их поведении не видят.

Но все его выкладки тут же разлетелись в прах.

Увидев, как внимательно, цепкими оперскими глазами Игорь разглядывает кавказцев и как испытующе, не виляя зрачками, смотрит на нее саму, девчушка инстинктивно рванулась к нему под защиту. Не шагнула, не сдвинулась с места, к которому была все еще прикована страхом. Нет! Лишь — какое-то едва уловимое движение навстречу, и отчаянный, кричащий, зовущий на помощь взгляд.

Слава Богу, времени и на оценку ситуации и на то, чтобы привычно притушить свою излишнюю горячность, у Игоря было предостаточно. Поэтому, он, стараясь сохранить нейтральный тон, и аккуратно подбирая слова, спросил у Бельчонка:

— Извините, я, может быть, вмешиваюсь не в свое дело, но эти ребята — ваши друзья?

Та отчаянно замотала головой:

— Нет, нет!..

— Не пириживай, си-ичас падружимся, — заржал парень. И, глядя на Игоря, снисходительно добавил, — ты пильмени хател? Иди, ешь пильмени! Ни лез, куда ни нада!

Эх, не стоило ему так говорить. Думать нужно было над своими словами. Игорь же вот думал. Вежливость проявлял. И семьдесят шесть кило пружинистого оперского тела, всегда готового к броску навстречу опасности, мирно дремали до этого момента, готовясь к борьбе с двойной порцией пельменей. А теперь, неведомая, но властная сила плавно отпустила в душе Игоря педаль тормоза, и так же плавно послала вперед педаль акселератора.

— Слушай, дружище, тебя кто так учил с людьми разговаривать? Ты у себя дома тоже так к женщинам на улице пристаешь? Мужчин так же оскорбляешь, да? — Игорь выговаривал свои слова мягко, с легкой укоризной, опустив глаза, чтобы раньше времени не засветить вскипающий в них гнев.

Парень его мягкий тон и уклончивый взгляд истолковал по-своему.

— Ты что, ниприятности хочишь? Сичас сам пильмен будиш. Ну-ка иди сюда…

Игорь искоса глянул на очередь. Кто-то стойко удерживал взгляд на вывеске пельменной. Кто-то пугливо озирался. Молодой лейтенант, стоявший метрах в двух от него, смотрел на парочку наглецов с какой-то тоскливой и безысходной злостью, его кулаки непроизвольно сжимались и разжимались. Вполне возможно, что, если начнется заваруха, этот парень перейдет невидимую и совершенно пока непонятную заезжему оперу черту. Но пока приходилось рассчитывать только на себя.

Игорь улыбнулся Бельчонку:

— Ты иди, кушай, девочка, мы тут сами пообщаемся, — и неторопливо приблизился к машине.

Эти двое, против ожидания, не выскочили навстречу. Молодой опустился на свое сиденье и, вальяжно развалившись, с явным недоумением, — Это кто тут такой выискался? — рассматривал Игоря. Тот, что постарше, судя по всему, был посообразительней и почуял серьезную опасность. Его глаза внимательно заскользили по цепочке стоящих у Игоря за спиной людей: будет ли кто еще вмешиваться и как обстоит дело со свидетельской базой, а рука плавно пошла под полу пиджака.

Это уже было серьезно.

— Ну и что ты мне хотел сказать? — Игорь слегка наклонился к окошку машины.

Парень резко выхлестнул руку, ухватил его за отворот куртки, рванул к себе… и замер. Ствол автоматического пистолета Стечкина, под завязку набитого симпатичными толстенькими «маслятами», с размаху въехал ему в зубы, раскроив мушкой верхнюю губу.

Застыл и водитель. Его рука так и не добралась до цели. Он медленно положил обе ладони на руль и пристально посмотрел Игорю в глаза: дескать, ну и что дальше?

— Что у тебя там, под пиджаком?

Водитель так же плавно оттянул полу. За поясом брюк торчал огромный кухонный нож в самодельном кожаном чехле. Да, жаль, что не ствол и не настоящий кинжал. Был бы хороший повод вывести ребят из машины и положить на асфальт для проведения дальнейшей «политработы». Но это страшилище, которым можно быка запороть, не холодное оружие, а предмет хозяйственно-бытового назначения. Так что, его владелец — человек вполне законопослушный и репрессиям не подлежащий. Вот если бы он успел схватиться за этот ножичек, а еще лучше, достать — другое дело. Но — не дурак: уже не хватается.

Игорь снова обратил взгляд к молодому:

— Ты почему такой наглый, а дружок? — его по прежнему мягкий и даже участливый тон теперь воспринимался уже несколько по иному, чем раньше. — Ты почему так паскудничаешь? Ты, наверное, думаешь, что на тебя нет управы?

И тут Игорь удивился вновь. Второй раз за такой короткий промежуток времени. За десять лет службы ему приходилось иметь дело с самой разнообразной блатной публикой. И он прекрасно знал, что кавказские негодяи практически ничем не отличаются от своих славянских или среднеазиатских собратьев. Точно так же наглы и беспощадны со слабыми, точно так же трусливы и угодливы с сильными. Может быть, и существовала какая-то особая кавказская гордость. Но, наверное, она предпочитала оставаться дома, на Кавказе, с теми, кто жил на своей земле, а не шлялся по всей стране в поисках легких денег и приключений. Во всяком случае, когда при непосредственном участии Игоря в его родном городе брали верхушку азербайджанской банды, никакого особого героизма эти ребята не проявляли. И хвостами виляли, и мордами на землю безропотно шлепались, и, было дело, штаны мочили. А когда немного пришли в себя в стенах СИЗО, то и слезными жалобами в прокуратуру и обиженными письмами в газеты не брезговали. Труженики «Ингушзолота», которыми занимались опера валютного подразделения, вели себя несколько по-иному: старались держать марку, гордо отмалчивались, но тоже не дерзили и лишние проблемы себе не создавали. Правда, однажды нашлась парочка слишком резких: при задержании дергались, пугать пытались, всех перерезать обещали. Но, как только в сопровождении адвокатов появился кто-то из их старших родичей, эти орелики сразу успокоились и даже принесли свои извинения. А потом, соскочив на подписку о невыезде, не без содействия сговорчивого судьи, испарились из области, и больше их никто не видел.

А эти ведут себя совсем по-другому. Нет страха в их глазах. Ни от вида оружия, ни от перспективы оказаться через несколько минут на милицейских нарах. Нет и досады, что нарвались на неприятности. Только недоумение, да нарастающая ярость.

— Так в чем дело? — ствол Стечкина немного отошел назад, освободив злобно ощерившийся рот для ответа.

— Ну, все, свинья, ты покойник! Но ты не просто умрешь. Мы тебя сегодня же найдем! Я эту суку на твоем трупе оттрахаю, ты меня понял, свинья! И всю твою семью вырежем…свинья! — похоже, от злости у парня перемкнуло фантазию и он стал повторяться. И, что интересно, акцент почти исчез!

— Грубый ты какой! — с сожалением констатировал Игорь, — и глупый. Где же ты меня найдешь, если я в вашем городе проездом, случайно? Вот сейчас прострелю твой поганый язык, и что дальше? Ты думаешь, я твоему корешу визитку оставлю? Или менты меня будут искать, стараться? — Веселое бешенство играло в нем шалыми пузырьками, и он внаглую блефовал, сбивая с толку этих дерзких ублюдков.

Вот тут-то в глазах старшего и ворохнулось беспокойство. Аллах знает этого придурка с пистолетом, что он за тип? Откуда взялся? А вдруг это — ловушка на живца в юбке, и сейчас действительно загремят выстрелы. Но слишком уж долго он разговаривает на глазах у свидетелей. Киллер стал бы стрелять сразу, как остановились. Но и на местного мента не похож. Те бы не стали нарываться на проблемы из-за пустяка. Ведь не хватали же они эту девку, в машину не тащили. Лучше всего сейчас — разрядить ситуацию, уехать с миром. А потом, не торопясь, разобраться и с этим происшествием и с этим непонятным бойцом.

— Извини, ка-амандир, что такого случилась? Ну, пошютили с девушкой, никто никого обидеть ни ха-ател, — водитель испытующе смотрел на Игоря, фиксируя, как тот отреагирует на его обращение — мент или нет? Где его потом искать? — Да-авай разойдемся па-харошему. Чиво хочешь? Я могу ехат?

Игорь тоже считал варианты. В родном городе он бы не сомневался ни секунды. Давно бы уже задержал этих красавчиков и, как минимум, часа три приятных бесед в камерах УБОПа были бы им обеспечены. Прокатали бы пальчики, потрясли бы карманы на предмет следов наркотиков. Объяснили бы популярно, как нужно вести себя среди приличных людей. Короче — полный комплекс развлечений. Но тут уж больно обстановка непонятная. Пожалуй, не стоит лезть в чужой монастырь со своим уставом, во всяком случае, пока не разобрался, что здесь происходит.

— Хочу, чтобы вы не борзели и не беспредельничали, — в ответ на «командира» пробросил блатные интонации Игорь. — Чтобы вели себя по-человечьи. А выеживаться у себя дома будете. Вали на х… — И, не опуская пистолет отступил назад. «Ниссан», взвизгнув покрышками, рванул с места, как на старте «Формулы-1».

Игорь уловил какое-то движение сзади и, резко отшагнув в сторону, развернулся.

Это был тот лейтенант из очереди.

— Уходите. Уходите отсюда немедленно. Вы ведь не наш, не находкинский?

— Нет.

— Уходите и ложитесь на дно. Или вообще уезжайте. Но только сразу. Через полчаса они уже весь город перекроют.

— Да кто — они?!

— Как, кто? Чеченцы…

— Да что тут у вас, ребята, происходит?

— Долго рассказывать. Уходите! — лейтенант развернулся и, опустив голову, быстро пошагал к горотделу.

Игорь глянул на очередь. Бельчонка как ветром сдуло. Остальные смотрели на него, словно на музейный экспонат. Во взглядах мужчин смешались удивление, стыд за свое бездействие и что-то типа: «ну-ну, тебе легко геройствовать…» В глазах женщин — облегчение, одобрение и непонятная жалость. Есть расхотелось. Игорь поставил пистолет на предохранитель, сунул его под свою легкую куртку, за пояс джинсов, пожал плечами и отправился вслед за лейтенантом. В горотделе ему назначили встречу парни из местного отделения Приморского РУБОП. Они обещали помочь в розыске двух Санек — приятелей, набедокуривших дома и решивших поискать счастья в чужих краях.

Возле дежурного Игорь на минутку тормознулся — узнать, где находится названный ему кабинет. В находкинском отделе свято соблюдалась старая милицейская традиция: запутывать нумерацию служебных помещений до полного абсурда.

Дежурный, лениво откинувшись в высоком крутящемся кресле с ободранными дерматиновыми подлокотниками, разговаривал по рации. Игорь попытался было привлечь его внимание, но тот нетерпеливо махнул рукой — подожди, мол. От нечего делать, гость стал прислушиваться: интересно все же, чем живет славный дальневосточный город Находка, как тут народ чудит. А народ и в самом деле чудил. Причем, содержание разговора дежурного с невидимым собеседником настолько контрастировало с его безмятежной позой, что у Игоря снова появилось желание залезть рукой «в потылыцю» и на русско-украинском говоре своих предков — казаков-переселенцев спросить: «Чи вы тут посказились, чи шо?…»

— Так где, ты говоришь, стреляют?

— На Куликовом поле.

— Из чего стреляют-то?

— Автоматическое — два-три ствола. И еще какие-то пукалки хлопают. Или охотничье, или обрезы.

— А давно?

— Да минут пятнадцать.

— Как думаешь, кто там?

— Да кто…как обычно. Я видел: спортсмены на двух машинах туда пролетели, своих выручать.

— Ладно, сейчас группу соберем, пусть посмотрят, когда закончится. Ты-то сам не лезь.

— Что я, больной?

— Ладно, отбой

Дежурный отпустил клавишу микрофона стационарной рации, повернулся к помощнику, ворошившему в отдаленном углу за столом какие-то журналы, и повел с ним неспешный разговор: «А куда ты отправил группу… а сколько они там будут… а кто у нас еще есть… а чего это они столько обедают, давно уже должны на маршрут выйти…ну ладно, пусть гаишники сначала глянут, и если есть что интересное, тогда группу придется снимать с этой хаты…»

Ответы помощника были Игорю не слышны, но, по всему получалось, что и того стрельба из автоматов не слишком взволновала. И что помдеж вполне согласен со своим начальником: если гаишники найдут горку-другую трупов, тогда есть смысл срывать следственно-оперативную группу с места какой-то квартирной кражи. А если нет, то нечего и дергать людей из-за всякой ерунды.

Увидев, что дежурный, с его темпами, еще не скоро найдет возможность уделить внимание торчащему перед окошечком посетителю, Игорь махнул рукой и отправился на поиски кабинета самостоятельно. Не прошло и десяти минут, как искомый объект был обнаружен в каком-то запутанном коридорчике то ли на первом, то ли на цокольном этаже.

Двое рубоповцев были уже на месте. Где находится разыскиваемая Игорем парочка, они разузнали. И предложили взять их завтра, с утра пораньше, когда те будут отсыпаться на снимаемой ими квартире после очередных кабацких приключений.

Покончив с этим вопросом, Павел, начальник отделения, крепкий битюжок с фигурой бывшего борца, с удовольствием потянулся и со вкусом проговорил:

— Ну и нам бы не мешало перед делом отдохнуть. Сейчас в порт смотаемся, ребята из краевого РУБОПа просили кое-что разузнать. А вечерком…Как насчет по пивку? После сытного обеда, по закону Архимеда… Кстати, ты нормально поел?

— По пивку — с удовольствием. А обед мне подпортили.

И Игорь, не без умысла разузнать хоть что-нибудь о находкинских чудесах, стал подробно и красочно рассказывать об инциденте с чеченцами. Но, почувствовав, что коллеги реагируют как-то странновато, быстро завершил повествование пятью-шестью сухими фразами.

Мужики, переглянувшись, спросили:

— «Ниссан» какой?

— Белый. «Лаурель».

— Номер запомнил?

— Конечно. У него старые номера: 32–57…

Мужики еще раз переглянулись.

— Ты где устроился?

— В гостинице.

— Поехали!

Подлетев с Игорем к гостинице на старенькой «Королле» с тонированными стеклами, рубоповцы сопроводили гостя в номер, заставили собрать вещи, выписаться и рванули вместе с ним куда-то за город, пару раз проверившись на светофорах: нет ли хвоста.

Все это начинало походить на какой-то третьесортный боевик или просто глупый сон. Но Игорь не задавал вопросов. Похоже, он и так создал ребятам серьезные и неожиданные проблемы. А в подобной ситуации есть только одна форма достойного и разумного поведения. Молча делать то, что советуют аборигены, обладающие всей полнотой информации и принимающие адекватные решения. Все разговоры потом. А в том, что разговор будет обстоятельный, Игорь не сомневался. Притормозив по пути у каких-то киосков, Павел загрузил в багажник два ящика бутылочного пива. А по второму заходу вернулся с огромным пакетом. В нем лежали разнообразные рыбные наборы, сушеные кальмары в вакуумной упаковке и три бутылки водки. На троих.

В находкинском порту своих рубоповцев хорошо знали. Во всяком случае, на том КПП, через который они проехали, никто никаких пропусков не спрашивал, вопросов не задавал, в машину не заглядывал. Вохровец на въезде, поднимая шлагбаум, приветливо рукой помахал. Пока Павел с народом общался, Димка — его напарник, худощавый, резкий в движениях, типичный сыскарь по манерам и разговору, проехал с гостем прямо на край бетонного причала. Из машины выходить не стали, чтобы зря не светиться, но дверки с видом на море распахнули. В душноватый салон ворвался свежий воздух, пахнущий морскими водорослями, рыбой, сизовато-прозрачной гарью корабельного топлива и еще тысяча и одним запахом огромного порта, принимающего и переваливающего самые разные товары и грузы со всего мира. И этот запах, и сумасшедшие крики чаек, дерущихся из-за разной дряни, плавающей на радужных от мазута волнах… Все это вдруг так напомнило Игорю родной город и его свинцовые, дышащие холодом бухты, что даже горло сжало спазмом неожиданной тоски и какой-то смутной тревоги.

Но все же этот порт здорово отличался от дальнего северного собрата. Во-первых, своими размерами и размахом работ. Это было что-то невероятное! Огромная, закрытая от штормов и ураганов, бухта. Сколько хватает глаз — бетонные и насыпные пирсы и причалы. Десятки судов и суденышек под разнообразными флагами: воющих, гудящих и ревущих на рейде, громыхающих люками и лебедками у берега под разгрузкой, ползущих на канатных усах за широкогрудыми, похожими на богатырские галоши буксирами. И краны-краны-краны…

Во-вторых, людьми. Много здесь, на территории порта, было какой-то разношерстной публики, явно не имеющей отношения к основным морским профессиям. Каких-то суетливых, дерганых мужичков, больше всего похожих на билетных барыг, промышляющих по вокзалам. Потасканных девок. И вальяжных «братков», разгуливающих с хозяйским видом по причалам, сходням и даже по палубам судов.

А в третьих — все же отличался и запах. Теплое море. Конечно, с Черным или Средиземным не сравнить. Но тем не менее, даже сейчас, в октябре, оно еще хранило и отдавало городу накопленные за лето запахи буйно заросших и щедро прогретых солнцем сопок. Долетало сюда и ласковое дыхание залетных субтропических ветров. От дальних берегов несли свое влажное тепло прихотливо-извилистые морские течения. Теплое море. Поэтому и запах гнильцы примешивается ко всем остальным. К запаху рыбы, к запаху водорослей. И к запаху самого города. Здорово здесь гнильцой потягивает.

— Видел громадину? — без особой гордости, с какой-то непонятной интонацией спросил Димка.

— Да-а!..

— Миллиарды долларов оборота. И все — им в карман!

— Кому — им?

— Слушай, ты что: с Луны свалился? Или вы там у себя, как в том анекдоте про Урюпино, живете? У вас что, чеченцев нет?

— Да есть немного. Врач один — хирург в областной больнице. Отличный мужик. Ну, еще может, кто-то где-то. У нас со сталинских времен кого только в области нет. Всех перемешали. Особенно политических, кто без права выезда после лагерного срока оставался. Правда, в прошлом году было дело: заехали какие-то молодые, резкие, человек десять. Но наши «братки» их быстро из города выжали. Ну и мы помогли, чем могли… Я их даже и не видел почти, ими мужики из «бандитского» отдела занимались.

— Ну и молодцы. А мы вот… Хотя, не в нас дело. Может быть, ваш город им и не особо нужен был, не тот масштаб. А у нас такой кусок: они за него кому хочешь глотку перегрызут. Местные чечены не справятся — из Грозного подмогу пришлют. Им теперь на их суверенитет большие бабки нужны…

Грозный

— При-ивет!

— Ой! — Людмила испуганно шарахнулась к стене. Сердце бешено заколотилось и онемевший язык наждачным листом зацепился за мгновенно высушенное жутким страхом небо. Больше ни сказать ничего, ни закричать она не смогла. Ноги стали ватными, а потом будто вообще исчезли, напоминая безвольно сжавшемуся телу о своем существовании только противной мелкой дрожью в коленях. И лишь одна мысль бешено пульсировала в голове: «Ну, не надо! Ну, пусть это будет сон! Ну, не надо!».

Но двое, преградившие ей путь в ста шагах от родного подъезда, не исчезали.

Развязные позы атлетических подвижных фигур в пятнистой камуфляжной форме и иронический тон приветствия, произнесенного с типичным для чеченцев акцентом, не оставляли сомнения в их намерениях.

— Господи! Пусть просто обругают, пусть ударят! Так… сережки… нет я их сняла. И колечко сняла. Значит, вместе с мясом не вырвут, с кожей не сдерут. Как хорошо, что послушалась мамы и оделась в старушечье тряпье, замоталась в черный бабушкин вдовий платок. В сумерках могут и не понять, какого возраста. Просто видят, что русская, нельзя же так просто пропустить. Надо, чтобы шмыгали мы, как крысы по закоулкам. Что они сделать собираются? Пусть ударят, пусть обругают, но только…Господи!

— Что, испугалась? Не узнала? — одна из теней приблизилась почти вплотную.

Аслан! О, боже мой! — горячая кровь застучала в висках и в судорожно вздохнувшую грудь со свистом ворвался воздух.

— Что, такой страшный?

— Да нет! — Людмила с облегчением рассмеялась. — Наоборот! Возмужал! Усы у тебя какие!

Аслана, своего одноклассника, Людмила не видела практически с выпускного. Тогда, впервые в своей жизни, тайком, в закрытом классе выпив пару стаканов шампанского, добрый и по-взрослому вежливый парнишка, тайно вздыхавший за Людмилой класса так с пятого, вдруг превратился в назойливого ухажера с мрачными огоньками в глазах. Демонстративно держась от нее в нескольких шагах, он, тем не менее, весь вечер отпугивал своими свирепыми взглядами всех других парней. Никто так и не рискнул пригласить Людмилу на танец, а сам он танцевать не умел и стеснялся. Отец Аслана, пожилой мужчина старых правил, переживший сталинскую депортацию, но, несмотря на все испытания, народивший и вырастивший шестерых детей, современных танцев не одобрял. Национальные — в кругу семьи и друзей — другое дело! Даже своим сыновьям он категорически запрещал походы на разные вечеринки и дискотеки. Про дочерей уж и говорить нечего. И этот бал был для его младшего — последыша вторым подобным событием в жизни. В первый раз, в девятом классе, Аслан убежал тайком на дискотеку. Но какие могут быть тайны в этом городе, где люди считаются родством чуть ли не до Адама и Евы, и сплетни распространяются по разветвленным каналам со скоростью молнии. Кто-то сообщил отцу о нарушенном запрете… Аслан неделю не приходил в школу, а когда появился, был сам на себя не похож. Обтянутые желтые скулы, воспаленные глаза, утратившая мальчишескую подвижность фигура… Отходил он долго. Что с ним произошло, никто не знал и не мог узнать. В этой семье умели хранить свои тайны.

В тот вечер, Людмила сначала страшно расстроилась. Как она готовилась к этому празднику! В далеком дворянском прошлом осталась традиция выбирать Королеву Бала. И не прижилась в этом своеобразном городе современная мода на разнообразных «Мисс…». Но, если бы кто-то вдруг решил провести на их вечере подобный конкурс, то вряд ли бы оказалось много соперниц у этой дочери русской учительницы и приехавшего когда-то на новый завод по комсомольской путевке бакинского нефтяника. С первого класса ходила Людмила в танцевальную школу при городском Дворце пионеров. И, буквально за неделю до выпускного в средней школе, с блеском выступила на танцевальном выпускном концерте в так любимом грозненцами Зеленом Театре в парке имени Кирова. Но и еще раньше, с возраста смешной крохотули, была она самой популярной танцовщицей в веселом и дружном дворе, окруженном старыми хрущевскими пятиэтажками. Не раз случалось, что празднующим свадьбу или рождение нового человека взрослым становилось тесно в малогабаритных квартирках. И веселье выплескивалось на улицу, под старые каштаны их уютного дворика, под теплые лучи благодатного солнца. И неизменным успехом пользовалась маленькая плясунья, немедленно появлявшаяся там, где начинала звучать музыка. Весело хлопали в ладоши соседи. Поддразнивали черноусого и кареглазого отца Людмилы соседки, с уважением и даже некоторой робостью относившиеся к его строгой супруге:

— Гадир Керимович, как невесту делить будем, когда подрастет?

И вот, пожалуйста! Разозлившись, Людмила в конце концов нашла выход из глупой ситуации. Гордо подняв голову, но спиной чувствуя сверлящий взор Аслана, она через весь зал направилась к другому однокласснику. Магомед, гордость школы, чемпион города по вольной борьбе среди юношей, большой весельчак, был приятелем Аслана. Подойдя к нему, девушка сердито спросила:

— Ты тоже от меня шарахаться будешь, или мне удастся хоть немного потанцевать на собственном выпускном?

Магомед глянул на своего друга, укоризненно качнул головой и, снисходительно усмехнувшись, протянул девушке руку.

Когда танец закончился, Людмила окинула взглядом зал. Аслана не было.

На другой день, вечером Аслан встретил Людмилу у подъезда. Виновато поблескивая глазами, и сбиваясь на каждом слове, он долго извинялся за свое поведение на балу. И это было так необычно для чеченского парня, что Людмила растерялась и от волнения чуть не расплакалась.

— Аслан, милый! Да ничего страшного не случилось. Это шампанское так на тебя подействовало. Ух, какой ты, оказывается, горячий джигит!

Увидев, что девушка действительно больше не сердится и не обижается, Аслан с облегчением рассмеялся и вдруг, с ходу, бабахнул:

— Подожди, вот вернусь из армии, я тебя замуж возьму, пойдешь?

— Ну, придумал! Да твой отец русскую невестку в дом не пустит.

— Уеду я от отца, — сердито оборвал ее мгновенно помрачневший парень. — Отслужу в армии и уеду. Будешь меня ждать?

— Погоди, Аслан, ты что, серьезно? Ну, разве такие вопросы вот так, с бухты-барахты, на улице, решаются? Мне ведь тоже надо о жизни думать, учиться надо…

— Ну, смотри, я сказал, а ты думай! — Аслан резко развернулся и ушел.

Людмила неделю ходила под впечатлением этого разговора. Ничего, кроме обычных дружеских чувств к симпатичному и неравнодушному к ней однокласснику она не испытывала. А, зная порядки в семье Аслана, ни на минуту не допускала, что войдет в нее на правах нормальной современной женщины и станет хозяйкой в доме своего мужа. Более того, твердо знала, что его отец никогда не признает ни ее, ни ее детей. И вполне может настать момент, как это случалось со многими другими русскими женщинами, когда Аслан, насытив свою страсть, оставит ее, чтобы завести «настоящую» семью. Но как отказать, чтобы сильно не обидеть и не расстроить самолюбивого и гордого парня, который, может быть, и сам верит, что сможет пойти из-за нее на такой решительный шаг, как разрыв с отцом?

Не выдержав, поделилась с матерью. Та, внимательно и очень серьезно выслушав дочь, покачала головой и посоветовала ей не торопиться с окончательным ответом, потянуть время, пока Аслан в армию не уйдет. А там, к его возвращению, отец сам ему определит невесту, и все пойдет по обычной схеме. Женится парень, дети появятся, остепенится. Да и у самой Людмилы мало ли какие перемены к тому времени в жизни произойдут.

Так все и вышло. Аслан ушел в армию. Людмила уехала на учебу в Москву, не пробившись через взяточные барьеры и национальные разнарядки в родном городе. Вернулась домой уже в качестве молодого специалиста нефтяной отрасли. А вот поработать успела считанные месяцы. Ее родная лаборатория превратилась в ненужный придаток засбоившего и, в конце концов, замершего завода. Русские коллеги либо уехали, либо позапрятались в каменных пещерах ставшего чужим и смертельно опасным города. Чеченцы же — кто бросился в политику, кто переключился на торговлю привезенным из других городов или награбленным у бывших соседей и коллег барахлом, кто пробавлялся натуральным хозяйством в родовых селах. Про Аслана Людмила слышала краем уха, что он, как и предсказывала мама, практически сразу после службы женился на девушке-чеченке, пошел работать в милицию. А когда началась смута, быстро нашел свое место в дудаевских структурах. Тем более, что лучшей рекомендации, чем репутация его правоверного и теперь уже не скрывающего ненависти к русским отца, и не требовалось.

И вот такая неожиданная встреча. Сначала Людмила даже и не знала, как себя вести. Тем более, в таком чухонском наряде, специально не умытая, с испуганным лицом… Но веселая улыбка старого друга, как рукой, сняла все страхи и неловкость.

— Какая у тебя форма! Я слыхала, ты в милиции работаешь? Или, как сейчас правильно? В полиции?

— Э-э-э… Я теперь в такой конторе, что ее лучше лишний раз вслух не называть… Вот так-то! Я ведь в армии в спецназе служил. Вот мне такую службу и доверили! А это — Ахмед, мы вместе работаем — Аслан мотнул головой в сторону второго человека в камуфляже.

— Ой, как здорово! Теперь буду знать, к кому обращаться, если что. Всем буду говорить, что мой самый лучший одноклассник теперь большой человек…

— А что ж ты за меня замуж не пошла, если лучший? — подпустил шпильку Аслан.

— Да ты, вроде, сильно и не настаивал. Я когда из института вернулась, у тебя уже, говорят, и сын родился, а?

— Да, растет джигит. Скоро еще один будет, или дочка.

— Да ты что! Вот молодцы! Надо как-нибудь в гости зайти, на наследника твоего глянуть. Отец разрешит?

— Мы скоро отдельно жить будем. Я сейчас квартиру подыскиваю… А ты, я знаю, все здесь живешь. Как мама? Слышал, отец твой умер?

— Да… Мама болеет. После смерти папы у нее сердце часто прихватывает. А у нас же еще бабушка на Старых Промыслах живет. Обычно ее мама навещает. Но вчера слегла совсем. Пришлось мне ехать. Хотела пораньше вернуться, да трамваи опять встали.

— Да, — понимающе усмехнулся Аслан, — сейчас по вечерам только пожилым женщинам по улицам можно ходить, и то небезопасно. Ну, пойдем, мы тебя проводим.

— Спасибо, не надо, вы ведь на службе, наверное? Вот же мой подъезд, рядом совсем. Хотя…ты постой, посмотри, пока дойду, мне так, конечно, спокойней будет.

— Ладно, не переживай, никуда наша служба не денется, пошли.

Парни проводили Людмилу до самых дверей. Открывая замок, она вновь ощутила неловкость: надо бы, по обычаю, в гости пригласить. Неважно, будет ли принято приглашение. Главное — проявить уважение. А вдруг согласятся… В обнищавшей, холодной квартире, старшая хозяйка которой лежала, прикованная к постели, даже угостить друзей было нечем.

Аслан словно прочитал ее мысли и поддразнил:

— Ну вот, к нам в гости собираешься, а к себе не приглашаешь.

— Да нет, что вы, заходите ребята! Просто мы не готовились. Давно у нас никто не бывал…

— Да ладно, люди свои. Чайку горячего найдешь? Прохладно уже на улице.

— Мама, я не одна! Смотри, кто к нам пришел!

— Кто это нас, наконец, навестить решил? — раздался из комнаты твердый, звучный даже в болезни голос еще не старой учительницы.

— А по голосу угадаете, Наталья Николаевна? — весело откликнулся Аслан.

— Ой, Людмила, ты с мальчишками? — погодите секундочку, я тут приберу кое-что, да халат накину… Так кто же к нам пришел?…Аслан! Да тебя сейчас и в лицо-то узнать трудно. Был мальчишка, а стал — вон какой мужчина! Ну, проходи, проходи. Рассказывай, как живешь, пока Людмила хлопочет. Вы тоже не стесняйтесь, проходите, у нас гостей любят, жаль только приветить сейчас, как прежде, не получается, трудновато без хозяина, — голос Натальи Николаевны дрогнул слегка. Но справилась, улыбнулась.

Минут через двадцать Людмила внесла в комнату большой фарфоровый чайник с зеленым чаем и красивые, легкие пиалушки. Память об отце, остатки былой роскоши, приберегаемые для особых случаев. Пока закипал чайник, она успела привести себя в порядок, переодеться, и теперь румянец, появившийся на ее щеках от свежего ветерка, постепенно вытеснялся легкой краской смущения. Аслан, с того момента, как она вошла в комнату, не отрывал от нее глаз, в глубине которых снова разгорались так запомнившиеся ей тяжелые огоньки сумасшедшей страсти. Тем не менее, разговор шел веселый, вспоминали школу, друзей.

Ахмед, сидевший между Асланом и Натальей Николаевной, за весь вечер практически не проронил ни слова и только с каким-то ироническим интересом прислушивался к беседе, переводя глаза с одного ее участника на другого.

Наталья Николаевна, полулежа с подложенными под спину подушками на стареньком, в веселеньких цветочках, диване, стала расспрашивать Аслана о его родителях, аккуратно, не касаясь тех вопросов, которые могли увлечь всех на скользкий путь обсуждения проблем дня сегодняшнего. Спросила и о его жене.

— Вы ее знаете, — с мягкой улыбкой ответил Аслан, — она из нашей школы. Когда мы заканчивали десятый, она в седьмом «Б» училась. Лейла Арсанова, помните? Хорошая жена из нее получилась, послушная. Сына вот родила. Надеюсь, и второй сын будет. Настоящие чеченцы вырастут, свободные, с чистой кровью.

— Странно ты рассуждаешь, — удивленно сказала Наталья Николаевна, — а что, у других кровь нечистая? Твой друг Магомед на Ирочке Сильверстовой женился, разве плохая семья? А как сам за Людмилой ухаживал? — и она улыбкой смягчила прозвучавшую в голосе укоризну.

— Я нормально рассуждаю. Прав был мой отец, когда говорил, что жениться надо только на своих. Что придет время, когда русские девки и так все наши будут. Они ведь только для развлечений годятся. Танцевать, мужчин ублажать. Вы ведь все по крови своей — проститутки. Так, Людмила?

На комнату обрушилась тишина.

Наталья Николаевна побелевшими губами пыталась схватить хотя бы глоток воздуха. А Людмила, как загипнотизированная, не могла оторвать взгляд от глаз Аслана.

Словно в голливудском триллере, из человеческой оболочки выдирался на свет страшный инопланетный хищник с пустыми зрачками. Убийца, не имеющий ничего общего с человеческой жизнью, с понятиями гуманизма и нравственности. Знающий только свои желания и инстинкты. Чудовище, для которого теплая алая кровь других разумных существ всего лишь — питательная субстанция для воспроизводства себе подобных.

— Аслан! — Наконец сумела выговорить Наталья Николаевна, — что ты такое говоришь. Как тебе не стыдно?! Ведь ты же — наш гость!

— Это вы здесь гости. Незваные гости, — вдруг нарушил свое молчание Ахмед, — а мы у себя дома. И хватит нас поучать, училка. Аслан, кончай этот цирк, а то времени мало. Давай, трахай свою гордячку. Да и мне уже хочется.

— Так сразу? — по-прежнему улыбаясь, отозвался тот, — нет, пусть она сначала нам потанцует. Ты знаешь, как она хорошо танцует? Только ей платье всегда мешает. А сейчас не будет мешать. Она нам голая потанцует. Порадуешь старого друга, Люся?

Людмила, белая, как полотно, поднялась со своего места и стала медленно отступать к выходу из квартиры. Аслан вскочил, чтобы преградить путь. Наталья Николаевна, чувствуя, как черные клещи сжимают ее и без того истерзанное сердце, из последних сил рванулась к нему, пытаясь ухватить за одежду, задержать, остановить… Ахмед, не вставая со стула, легкой подсечкой сбил ее с ног и каблуком армейского ботинка ударил по горлу рухнувшей навзничь женщины. Раздался тошнотворный хрустяще-чавкающий звук, и тело не сумевшей спасти свою дочь матери забилось в предсмертных конвульсиях. А рядом с ней, словно подрубленная камышинка, рухнула потерявшая сознание Людмила…

— Так не интересно, — отдышавшись, и брезгливо обтирая пах взятой со стола салфеткой, недовольно проговорил Аслан, — все равно, что с мертвой. Только и разницы, что теплая. Я хотел ей в глаза посмотреть, чтобы она, сука, понимала, кто ее трахает. Может, ее водой полить, чтобы очухалась?

— Очухается — визг поднимет, придется глотку затыкать. Тогда мне уже точно дохлая достанется. Или ты забыл свое обещание? Хочешь один развлекаться?

— Да нет, давай. Только все равно так неинтересно.

— Нормально. Хорошо ты придумал. А то ходили бы сейчас по городу, как дураки, скучали. О, смотри — зашевелилась!

Аслан, перешагнув через труп своей бывшей учительницы, не торопясь подошел к дивану, рванул Людмилу за роскошные каштановые волосы и развернул к себе лицом, наслаждаясь болью и беззащитностью обезумевших глаз.

— Ну что? Ты понимаешь, что я с тобой сделал? А знаешь, что мы с Ахмедом еще сделаем? Ты, проститутка! Ты научилась в вашей проститутской Москве, как надо мужчин радовать, а?… Я люблю, когда женщины кричат от удовольствия. Ты будешь кричать? Будешь…Обязательно будешь!

Когда они уходили, Ахмед остановился, бросил взгляд на обнаженное, испятнанное следами от ударов и ожогами от сигарет тело Людмилы, сжавшейся в комок на полу у стены, на ее мертвенно застывшее лицо, и деловито сказал:

— Прикончи ее. Только, без стрельбы. А то соседи сбегутся.

— Да ладно, ты! Как она орала — уже бы давно сбежались, если б захотели, — рассмеялся Аслан, — да тут в подъезде только наши остались. А она очухается, может быть, еще пригодится… Тебе понравилось, а, шлюха? — Носком ботинка Аслан приподнял голову Людмилы за подбородок.

Ее глаза оставались неподвижными, но разбитые губы еле слышно прошептали:

— Мразь.

— Слышал? — недовольно буркнул Ахмед, — Делай, как тебе сказано, — и вышел из квартиры.

Аслан презрительно покосился ему вслед, вынул из специального кармана камуфлированной куртки пистолет, рванул затвор. Пошарил по комнате глазами. На полу возле дивана валялась сброшенная подушка.

Он бросил ее в лицо Людмиле:

— На, закройся, если страшно. Ну что: теперь ты жалеешь о том, что не послушала меня?

Та даже не подняла руки. Но взор ее стал осмысленным. Отхлынула муть боли и страха из отцовских, цвета спелой вишни, когда-то светившихся нежностью и добротой глаз. Растаяла завеса ужаса перед смрадной глубиной нечеловеческой подлости. И заблестела в них холодной сталью пронзительная, смертоносная, как клинок боевого ножа, ненависть.

— Я…сделала…правильно… ты…мразь…

Аслан наклонился, злобно рванул ее за щиколотку и, оттащив девушку от стены, наступил ей ногой на живот. Снова швырнул подушку в лицо, словно желая погасить этот горящий презрительный взгляд, и уткнул пистолет в мягкую поверхность.

Выстрел прозвучал глухо. Никто его не услышал.

Да и услышал бы?…

На улице, прикурив сигарету и с удовольствием затянувшись, Ахмед сказал:

— Слушай, а зачем тебе квартиру искать? Чем эта плоха?

— Двухкомнатная? Да если у нас с Лейлой дело и дальше так пойдет, нам скоро и трехкомнатной мало будет. А эту давай для себя оставим — если повеселиться надо будет, не придется место искать. Завтра я пару русаков у отца возьму и сюда отправлю, чтобы падаль выкинули и порядок навели.

— Хор-рошая идея! — рассмеялся Ахмед, — вторая за день. Ты у нас мудрый, словно аксакал!

Находка

От водки Игорь отказался, твердо зная, что российский «ерш» — напиток не для него.

— Если я намешаю, то завтра утром вы без всякой стрельбы будете иметь на руках мой труп. Я лучше чисто по пивку пройдусь.

Мужики пожали плечами, но особенно не настаивали. В выборе своем Игорь не прогадал, пивко здесь было неплохое. Так что, он с удовольствием пил, сколько наливали. Жевал сушеные деликатесы. Слушал. Выпитое и съеденное переваривалось легко. Услышанное — гораздо труднее. В то, о чем говорилось за этим столом в бомжеватой, явно используемой в качестве конспиративной, квартире, поверить было сложно. По всему выходило, что целый город и огромный, стратегически важнейший российский порт на Дальнем Востоке, за тысячи километров от Чечни, оккупировала банда чеченцев. Оккупировала внаглую, в открытую, не стесняясь в средствах для укрепления своей власти. Действуя так, что знаменитые сицилийские мафиози по сравнению с ними казались просто слюнявыми щенками, воплощением чести и добросердечия. И все это — при явном попустительстве, если не прямой поддержке центральной власти.

— У нас тут уже открытая война идет. «Спортсмены» против чеченцев. Каждая из группировок выкупает дома, квартиры, к своим поближе. Уже практически целые улицы под контролем. Патрули свои вооруженные ходят. Чужому по улице не пройти. Даже если простой человек, но не на этой улице живешь — заворачивают без лишних разговоров. А непонятливым по башке настучат — и все делается понятно.

Охотятся друг за другом. Перестали даже ездить по одному, потому что стали пропадать без вести. Чечены более открыто сначала действовали, акции устрашения проводили: расстреливали кого дома, кого на улице. Вызовут бригаду из Грозного, все для них подготовят. Те отработают — и домой. А у всех местных — алиби, как на выставку. Но недавно чечены втроем ехали, их милицейская машина остановила. Вроде бы милицейская… Мы потом пробивали, нет у нас в городе такой. Ребята в патрульной форме и в камуфляже задержали этих троих. Все, как обычно: рожами в асфальт, браслеты… Погрузили в свою машину и в ту, на которой чеченцы ехали. И ку-ку! До сих пор их ищем.

На оперов, на участковых, которые пытаются в эти дела свой нос сунуть, тоже наезды нешуточные. Одному уже предупреждение вынесли: из автомата через дверь… Случайно жив остался. Так он даже руководству докладывать не стал, и соседи молчали в тряпочку. Мы только через несколько дней по низам узнали.

Окончательно ситуация сломалась, когда они сумели через Москву внедрить в городскую прокуратуру своего человека, на должность зама. Нормально, да? «Это я, почтальон Печкин, я вам нового сотрудника принес, почтовым переводом!». Прокурор края рогом упирался, сколько мог. Ну и получил по рогам, чтоб не дергался в другой раз. В общем, напомнили ему, где столица, а где наше Простоквашино. Представляешь, сколько бабок они ввалили, чтобы эту комбинацию провернуть?! Но расчет простой: они эти бабки тысячу раз уже отбили. А городской прокурор сразу понял, чем дело пахнет. По форме — вроде как он еще у руля, а по факту — скис, в уголок забился. Зам рулит, а он только под готовые решения подписи ставит. Но им так даже удобней.

— А зачем им это надо?

— Как зачем? Раньше все вопросы силой решали, стволами или ножами. Очень любят ножи… кайф им от этого что ли, кровью чужой залиться? Истычут человека, как пьяный мясник свинью…Но каждый убой все же — шумиха, скандал. А зачем в открытую наглеть, когда можно под маркой закона свои вопросы решать? Задергался против них какой-нибудь чиновник — бах — прокурорская проверочка. Не дошло сразу до предпринимателя, что от него нужно — хлоп — одна комиссия за другой А кто у нас в стране без греха? Ну а если оказался человек сильно непонятливый, или не удалось по серьезному прикопаться, тогда уже боевики вопрос решают.

— А наш брат?

— А что — наш брат? Где ты видел мента, которого с помощью прокуратуры заплющить нельзя? Вон начальник одного отделения на хвост чеченам наступил: вытряс гаражик, где иномаркам номера на агрегатах перебивали. Все, что из Владика угнали — туда. А там — бригада работяг, день и ночь вкалывали. Как у Форда — конвейер. Позвонили подполковнику люди, посоветовали изъятое вернуть и больше нос в эту контору не совать. Не внял. Пришли ребятки из прокуратуры, поковырялись в бумажках. Полсотни «отказных» по явным «глухарям» — на отмену с возбуждением дел. У него сразу раскрываемость — ниже городской канализации. Походили, народ порасспрашивали, вытащили пару-тройку кражонок укрытых. А как не укрывать, если показатели требуют из области фантастики? И та же прокуратура за раскрываемость на координационных совещаниях дерет в хвост и в гриву, рассылает представления по всем инстанциям. Так товарищ подполковник был рад, что вообще не посадили, а разрешили уйти «по собственному» на гражданку. Сейчас, чтобы с голоду не сдохнуть, таксует и чеченской «крыше» смирно бабки платит. Да он еще легко отделался.

Павел, хоть с виду и спокоен был, и говорил вроде бы как с язвинкой, с усмешечкой, а видно, завелся все же: с места своего вскочил, по комнате туда-сюда прошелся. Снова к столу присел. Налил водки добрых полстакана, выпил молча, один, без слова, никого не дожидаясь. И опять встал, у открытой форточки сигаретку прикурил…

Да, невеселое получилось общение. Голова кругом идет. Но не от выпитого. Такое ощущение, что весь хмель просто выкипает от безысходной горечи и нарастающей тревоги. Ну, как такое может быть?! Ну, как?! Кому нужно превращать страну в залитый кровью, дрожащий в ужасе огромный лагерь, где правят бал самые отпетые отморозки? К чему приведет эта дикая авантюра с «парадом суверенитетов». Неужели та возня, грызня, и резня, что сопровождала развал Союза — только начало, и нас ждет Нагорный Карабах, помноженный на количество национальных республик, входящих в Россию?

Нет ответа. И представить даже страшно, во что это может вылиться.

Видно было, что и братья-опера, которых жизнь уже практически загнала в окопы, причем, в своем собственном родном городе, так же думают. Не зря, в конце концов, махнул рукой Павел:

— Ну их всех в…. Давайте лучше о бабах!

Но и на эту, вечную и приятную тему не очень-то разговор сложился. У Игоря еще не выветрился осадок от сегодняшней стычки. Да и у мужиков, судя по всему, после предыдущих разговоров, настроение было не слишком веселое. Так что, немного посудачив, рассказав друг другу пару десятков свежих и не очень анекдотов, решили, что пора уже отдыхать.

Перед самым уходом, прежде чем оставить гостя ночевать на старом диване, застеленном засаленными одеялами, коллеги еще раз обговорили детали завтрашнего задержания. Собственно говоря, из двух Санек Игорю был нужен только один, не пожелавший дождаться дома под подпиской о невыезде, когда судья, наконец, займется его делом и решит его судьбу на ближайшие годы. Но эти двое были настолько неразлучны, что порой напоминали сиамских близнецов. Особенно, в разного рода заварухах, когда, встав спина к спине, они превращались в единое четырехрукое, четырехногое, дерзкое и бесстрашное существо, сокрушавшее любую наседавшую на них толпу.

Наиболее устрашающий эффект из этой парочки производил невесть откуда заявившийся однажды в город и явно отслуживший в каком-то спецподразделении бывший «дембель» по кличке Чудик. Эта, вроде бы насмешливая, кличка на первый взгляд, совершенно не подходила своему обладателю и не отражала его наиболее выдающихся качеств: совершенно звериную злобу и ловкость в драке и невероятную толщину «лобовой брони». В маленьком городе слухи распространяются мгновенно. Поэтому, уже через месяц после появления Чудика, любившего покуролесить по ресторанам, желающих померяться с ним силами практически не осталось. Но, поначалу, кое-кому пришлось познакомиться с его коронным номером, когда он, впадая в бешенство, хватал со стола первую попавшуюся бутылку, пусть даже из-под шампанского и разбивал ее о собственный лоб. А затем, с дикой рожей, держа в руке «розочку» — ощерившееся сколами горлышко от бутылки, пер хоть на пять, хоть на десять противников. Но, в жизни мирной и повседневной был он добродушен и покладист. Его широкое, округлое лицо с маленькими глубоко сидящими черными глазками и слегка приплюснутым небольшим носом обычно освещала немного странноватая, наивная, какая-то детская улыбка. И тогда происхождение его клички становилось совершенно очевидным. Буквально в первые дни после приезда в город, он подружился со вторым Санькой, который однажды, просто из чувства справедливости, поддержал чужака в ходе неравной драки с местными блатными. И с тех пор Чудик в любых делах охотно шел на поводу у своего закадычного дружка, не особенно напрягая свою бронированную голову.

Лидер и заводила этой парочки — Санька-Князь, в отличие от друга, чаще пользовался тем, что располагается за лобной костью, и являлся главным автором их наиболее хитроумных комбинаций. Он вырос в прекрасной семье порядочных людей, интеллигентов старой закваски. Поздний, долгожданный, единственный и безумно обожаемый ребенок, он обостренно-болезненно любил и порой одновременно ненавидел своих родителей. Любил, потому что невозможно было не отвечать на их бесконечную преданность и не видеть их удивительную человеческую чистоту. Ненавидел, потому что его злила их жалкая беспомощность в этом взбесившемся мире оголтелого обогащения. И потому, что они не могли дать ему такую же красивую и яркую жизнь, какой жили многие его приятели — дети кооператоров, руководителей «хлебных» предприятий, автомобильных спекулянтов и иной денежной публики. Еще в детстве Князь получил свою кличку за врожденную элегантность и свободу манер, благородный рисунок волевого лица и всегдашнюю готовность к дуэли. Правда, за неимением шпаг, схватки происходили в основном на кулаках. В бурные годы павловско-гайдаровско-чубайсовских реформ и грабежей, убедившись, что скромные возможности родителей никак не покрывают его аристократические потребности, Санька активно включился в процесс «экспроприации приватизаторов». Особенно удачно дело пошло, когда он спелся с Чудиком.

Игорь убежденно презирал и ненавидел тех, кто жирует на чужой беде, на обмане ближних, на их слезах и, уж тем более — крови. И никогда не верил в дружбу разного рода «братков», особенно из блатной воровской среды. И не без оснований. Что бы там не ваяли в своих фильмах наемные режиссеры, и как бы не впадали в экстаз от «благородных» бандитов экзальтированные дамочки, не было в его практике, за одним-единственным исключением, случая, чтобы кто-то из этих, живущих по волчьим законам человекоподобных, не сдал с потрохами любого из своих собратьев, если этого требовала его личная выгода и безопасность.

Но, как ни странно, к этим двум Санькам Игорь не испытывал никакой особенной неприязни. Скорей, наоборот.

Во-первых, будучи отчаянными и жесткими бойцами, они успешно зарабатывали себе на веселую жизнь, участвуя в разного рода разборках среди не поделивших «бабки» дельцов. Но никогда не светились в делах, связанных с насилием и жестокостью по отношению к беззащитным и беспомощным людям. Чудик, может быть, и порезвился бы иной раз, но Князь так и не смог переступить грань, отделяющую рискового авантюриста от конченого негодяя. И, пользуясь своим влиянием на приятеля, удерживал того от наиболее грязных приключений.

А во-вторых, эта парочка и была тем самым исключением, о котором говорилось выше.

Однажды, они, прилично поддатые, попались на машине известному всему городу своей принципиальностью гаишнику Якову. Автомобиль был отправлен на штрафплощадку, а права сидевшего за рулем Князя мгновенно изъяты. Ситуация для Санек была практически безнадежной, но уговорить Якова похерить дело за соответствующую мзду они все же попытались. Хуже не будет, а попытка — не пытка. Но, им вдвойне не повезло. Случайно узнавший об этом инциденте Игорь попросил Якова подыграть немного, изобразить «готовность к диалогу» и задокументировать покушение на дачу взятки. Конечно, эта комбинация слегка попахивала провокацией. Но, во-первых, никто их за руку к сотруднику ГАИ с долларами и бутылкой виски не вел. А во-вторых, никто их и сажать не собирался. Зато, припереть к стене и под угрозой лет так пяти отсидки, поговорить о внутренних делах группировки «спортсменов», с которой эта парочка тесно общалась — было бы просто замечательно. Много они знали и про воровские заморочки в городе, частенько пересекаясь с блатными то в общих делах, то в конфликтах. Да и друг про друга могли бы сообщить немало интересного.

Проделано все было изящно, на первоклассном оперативном уровне. Запись получилась идеальной, вещдоки изъяли в присутствии «своих», безупречно надежных понятых.

Но вот дальше все пошло не совсем по плану. Чудик, улыбаясь своей обаятельной, добродушной и немного странноватой улыбкой, охотно и правдиво рассказывал все, что угодно. Но лишь только разговор приближался к темам, которые могли хоть как-то затронуть интересы его приятеля, Чудик напрягался и, морща свой знаменитый лоб, начинал нести всякую ахинею. В конце концов, эти невероятно сложные умственные упражнения ему надоели, и он бесхитростно-прямо заявил:

— Виталич! Если тебе надо кого из воров посадить — нет проблем. Если хочешь, могу даже грохнуть любого из них. Или барыгу какого-нибудь. А про Саньку ты меня не спрашивай, лучше сразу сажай.

Князь с разговора о чужих делах вообще мягко соскользнул. Так, покружили немного вокруг да около. А вот в отношении своего друга он неожиданно проявил непривычную, почти чудикову прямолинейность:

— Виталич! Я, понимаю, конечно, что сделал ты нас красиво. Так и надо дуракам. Мне — особенно. Как я мог повестись, что Яков бабки брать собрался?!.. Но Чудику ты все равно ничего не пришьешь. Я все на себя возьму, так что ты его отпусти, а?

— Это уж я сам буду решать: отпускать или не отпускать. Ты мне другое скажи. Тебе не надоело все это? Ведь сядешь же. Сядешь обязательно. И рано или поздно через кровь переступишь. Сам не решишься — дружки втянут или подставят. Ты же умный парень. Бизнесом каким-нибудь займись, что ли, — и добавил с подначкой, — А Чудик тебя «крышевать» будет…

Санька тогда расхохотался от души. А просмеявшись, заговорил серьезно:

— Знаешь, Виталич, меня и самого уже притомила вся эта бодяга. И стариков жалко… Но только притихну немного, начну подумывать, чтобы завязать, как вдруг — трах-бах и все понеслось по новой! То на ребят наших кто-то наедет, нельзя не помочь. То бабки куда-то разлетятся. А куда без них? Не знаю, не знаю…. Но, наверное, все-таки надо что-то делать…

И тогда случилось нечто, для всех участников той истории, кроме Игоря, неожиданное.

Еще раз обстоятельно поговорив с Чудиком, Игорь на следующий день сокрушенно сообщил Якову, что проклятая техника опять подвела, запись разговора со «взяткодателями» не получилась. А без этой записи изъятие баксов и бутылки можно как угодно истолковать. И попросил держать язык за зубами. Нужно ли начальству знать о наших проколах? А потом, убедившись, что с подачи Якова никаких проблем не возникнет, закрылся в кабинете и пленку ту стер. Зачем документировать самого себя и свои труднообъяснимые решения. Могут найтись такие бдительные ребята, которые так все истолкуют, что будешь потом писать объяснения в инспекции по личному составу или в прокуратуре. Такой же совет — помалкивать, он дал и ошалевшим от неожиданной удачи Санькам. Только с другими комментариями: «Как бы братки не подумали, что купили вы свободу, столковавшись с операми…»

Может быть, это было и глупо. Может быть, и противозаконно, факт-то «имел место». Но не любил Игорь таких дурно припахивающих дел. Считал, что чистоплотность — это главная граница между операми и бандитами, которые в своей вечной борьбе зачастую пользуются одними и теми же оперативными приемами. И, еще, честно говоря, тронула его простая, человечная и настоящая готовность этих двух балбесов выручить друга даже ценой собственной свободы.

Тем более, что, месяц спустя, он уже с чистой совестью и полным осознанием своей правоты помог парням из «бандитского» отдела УБОП прихватить Князя на вымогательстве. Чудик, против обыкновения, приятеля не сопровождал, закрутился где-то с подружкой. Поэтому, задержание происходило спокойно и буднично. Князь, овладев собой после первых шоковых минут, даже подарил Игорю приветливую и жизнерадостную улыбку:

— Ну вот, Виталич, опять мне не повезло, придется все же переквалифицироваться в бизнесмены.

Но с бизнесом ему теперь придется подождать.

А ведь дело его уже практически сползло с вымогательства на обыкновенное самоуправство. Опять выяснилось, что бывшие партнеры, не поделив шальные деньги, привлекли к своим разбирательствам кулачных бойцов. Причем, оба. Только заявитель подобрал кадры более неудачно и был вынужден спасаться от наседавшего на пятки компаньона, прибежав с заявлением в УБОП. Так что, при наихудшем раскладе, светило Саньке месяцев шесть отсидки, не больше. Не было и смысла бегать из-за такой ерунды. Оставался бы на месте — вообще получил бы условно. В общем, снова он намудрил не по делу. Чудак-человек! А вообще-то, посидеть бы ему чуток не мешало. Охолонуть, понять истинный вкус бандитской «романтики». Так что, может быть, все и к лучшему…

Грозный

— Опять пошел развлекаться со своими русскими шлюхами! Мне уже стыдно на улицу выходить. Люди пальцами вслед показывают!

— А ты не выходи. Нечего по улицам шляться в такое время. Сиди — вон, с ребенком занимайся, — язвительно ухмыльнулся Ахмед.

Сегодня он даже не потрудился изобразить, что оправляется на службу по срочному вызову, окончательно наплевав и на внешние приличия и на самолюбие своей благоверной. Некогда было, да и неохота зря напрягаться. И без этого проблем хватает. А ведь еще вчера даже и подумать не мог, что какой-то мент, да еще свой, чеченец, вдруг решит сунуть нос в его дела. В такое-то время, в этом городе! А вот поди ж ты, нашелся умник. Ну ладно… А может, даже и хорошо. А то его ребятишки в последние дни без дела засиделись. Вот пусть и поработают, не все развлекаться.

Ахмед брезгливо обошел жену и хлопнув дверью, исчез за порогом. Было слышно, как поджидавшая его за воротами машина фыркнула мотором и покатилась вдоль улицы.

Насият, кипя, как самовар, вернулась в спальню и зло зарыдав, ничком кинулась на кровать.

— Грязный пес, пес, пес! Будь проклят тот день, когда я вышла за тебя замуж! — ее нежные, никогда не знавшие настоящей работы руки, сжавшись в кулаки, бессмысленно колотили и без того взбитую на ночь белоснежную, в затейливых кружевах подушку.

Вообще-то, эта вздорная, самодовольная, жадная двадцатипятилетняя женщина, большая любительница посплетничать и облить других грязью, и сама пользовалась дурной репутацией. Ее отец был скромным директором одного из городских рынков, но, несмотря на свою небольшую зарплату, еще в советские времена умудрился построить себе роскошный особняк. Перестроечные годы ознаменовались возведением таких же домов для двух его сыновей, трудившихся на том же рынке, один — в должности контролера, другой — сторожа. Должность младшего сына долго была любимым предметом для шуток и подначек острых на язык соседских парней. Встретившись со «сторожем» на танцах, или увидев его поздно вечером у ворот отцовского дома, редкий из них отказывал себе в удовольствии наивно спросить:

— Э-э! А как же рынок? Ты, что, его сегодня без присмотра оставил?

К началу дудаевского правления оба брата Насият были уже женаты, но, как только в воздухе запахло войной, они исчезли из Грозного, оставив свои семьи на попечении отца. По слухам, их видели на одном из московских рынков, где они вели себя по-хозяйски и явно жили гораздо вольготней, чем дома. Жесткая сила общественного мнения вряд ли позволила бы им в открытую таскаться по родному городу в пьяном виде с кучей верещащих вульгарных девиц. В столице же мало кого интересовали шальные выходки двух рыночных молодчиков. Там таких прожигателей жизни — пруд пруди.

Дочерям особняки были ни к чему. Ни один уважающий себя мужчина не пойдет жить примаком в дом жены. Но, такого количества золотых побрякушек с настоящими бриллиантами и таких супермодных нарядов, как у Насият, не было ни у кого в школе, и на всей их небедной, в общем-то, улице. Зато, она была, наверное, единственной во всем микрорайоне, у кого никогда не было подруг. Сама Насият и ее родные, конечно, объясняли это только черной завистью со стороны других девушек. Но непонятно было, почему их дом обходят стороной и женихи. Если сами молодые глупцы не понимали, какое счастье они приведут к себе в дом, то уж их-то отцы должны были сообразить, какие неисчислимые выгоды сулит им такое перспективное родство.

Но, очевидно, отцы думали и о другом. Какой будет жизнь их сыновей, и кто будет рожать и воспитывать их внуков.

Многие люди, не знающие реальную жизнь Чечни, и создавшие себе представление о Кавказе на основе популярного чтива, полагают, что чеченская женщина — это просто бесправная рабыня в доме своего отца или мужа.

Это далеко не так.

Действительно, в традиционной чеченской семье женщина беспрекословно подчиняется родителям, а затем, своему мужу и его старшим родственникам. Она прекрасно знает и строго соблюдает все традиции, связанные со старшинством в роду. Сноха никогда не позволит себе перечить не только свекру, но и свекрови, потому что эта женщина — мать мужа. На замужней чеченке лежит масса различных обязанностей по дому, по уходу за детьми, и за другими членами семьи. В больших городах эти обязанности все больше приближаются к тому объему забот и хлопот, который несут на своих плечах обыкновенные российские домохозяйки. Но, во многих семьях, особенно в сельской местности, до сих пор сохраняются обычаи, которые европейской женщине покажутся дикостью и унижением. Например, обязанность разуть приехавших в гости старших родственников и вымыть им ноги с дороги. Есть и такие семьи, в которых средневековые понятия о чести могут обернуться убийством молодой девушки или замужней женщины. Убийством, совершенным не только ревнивым женихом, мужем или его родственниками, но и родным братом и даже собственным отцом…

И, тем не менее, женщина-хозяйка дома, женщина-мать имеет и свое твердое положение и свою власть. Ответственность женщины — это и ее права. Никогда настоящий мужчина не будет вмешиваться в дела женской половины дома. На главе семьи лежит священная обязанность обеспечить семью, и стыд и позор тому, кто не может этого сделать. Чеченский парень, став мужем и отцом, может превратиться в семейного деспота. Но, трудно найти более послушных и почтительных сыновей, чем чеченцы.

Впрочем, и в отношении своих жен и детей, демонстрируя традиционно сдержанное отношение к ним, лишь немногие из мужчин позволяют себе настоящую жестокость и самодурство. Вряд ли чеченцы унижают и бьют своих домашних чаще, чем русские мужики в какой-нибудь запившейся российской деревне. Скорей, наоборот. Не столько Коран и законы Шариата, сколько древние адаты оберегают жизнь и честь женщины — продолжательницы рода. И в жилах чеченок течет та же гордая кровь, что у их мужчин. Именно поэтому, неумение справиться с собственной женой достойными методами, неспособность сохранить в своем доме порядок и взаимное уважение — считается одним из наиболее постыдных проявлений мужской слабости. А самая презренная смерть для мужчины — умереть от руки собственной жены, возненавидевшей своего мужа или доведенной им до отчаяния. А поскольку не только в селах, но и в столице Чечни люди знают друг о друге все, это является мощным сдерживающим фактором для тех, кто в иной обстановке мог бы позволить себе слишком многое.

Именно поэтому, репутация будущих невест находится под тотальным контролем родни, соседей и всех окружающих с того момента, когда она только начинает делать первые шаги.

Так что, желающих заполучить в дом такую невестку, как Насият, было немного. Находились, конечно, и те, для которых богатое приданое и возможность породниться с рыночным кланом были важней всего остального. Но тут уж родители Насият начинали проявлять разборчивость. Никогда родственники жениха не зашлют сватов, не проведя предварительную разведку и не обеспечив заранее положительный ответ. Официальный, публичный отказ — это позор, от которого один шаг к вражде. Благодаря этому обычаю, претенденты на бриллиантовую руку кичливой невесты из числа «нищих» и невлиятельных семей отсеивались еще на дальних подступах. В общем, «одетый в черкеску меня замуж не берет, а за одетого в бешмет я сама не пойду».

Дело грозило затянуться, и Насият уже подходила к порогу, за которым невеста считалась неприлично старой. Но, достойный ее и ее репутации кандидат все же нашелся. У отца Насият был давний приятель, директор нефтебазы и сети автозаправок. И получилось так, что в Грозный неожиданно рано, не доучившись в Москве, вернулся его младший сын. Ахмед, так звали молодого человека, не без «барашка в бумажке», был пристроен отцом в один из столичных вузов, на юридический факультет. Еще в школе он, не обладая настоящей отвагой и силой воли, отличался хитроумием. Мало-помалу осознав свою ущербность и ведомую роль в мальчишеских, а затем юношеских компаниях, он выработал особую манеру поведения. Частенько ему удавалось спровоцировать более энергичных, смелых, но простоватых приятелей на какую-нибудь авантюру. А сам он при этом всегда оставался в тени и с большим наслаждением потом наблюдал, как выкручиваются из неприятностей его дружки, не умевшие даже сообразить, кому они обязаны своими проблемами. В институте же он либо расслабился, либо нашлись там ребятки похитрее. Не проучившись и двух лет, Ахмед попал в какую-то темную историю и был вынужден срочно покинуть столицу. За ним даже пару раз наведывались из Москвы энергичные мужчины в штатском. Но, поскольку приезжим сотрудникам МУРа всегда помогали местные работники милиции, многие из которых были связаны с Ахмедом ближним или дальним родством, то к моменту появления незваных гостей разыскиваемый обычно оказывался далеко от родительского дома.

Однажды случилась даже почти анекдотическая история. После первой бесплодной попытки, москвичи послали за «неуловимым абреком» опытного сотрудника, в свое время проработавшего несколько лет в Дагестане и прекрасно знавшего северокавказскую специфику милицейской работы. Не распространяясь о цели своего визита, тот, с разрешения местного начальника райотдела, прихватил с собой обслуживающего нужный район участкового и нагрянул в дом разыскиваемого внезапно. У сыщика была с собой фотография бывшего студента из вузовского личного дела. Во дворе их встретил очень похожий на беглеца парень. Оперативник напрягся, но участковый спокойно произнес:

— Здравствуй, Али. А где Ахмед? Тут с ним человек из Москвы поговорить хочет.

Москвич хорошо подготовился к командировке, он знал состав семьи Ахмеда, имя его отца и имена всех его братьев. У разыскиваемого действительно был брат Али, родившийся всего лишь на год раньше несостоявшегося юриста. Опер внимательно посмотрел на парня, стараясь определить по его реакции, встревожится тот, или нет: в доме его брат, или сыщикам опять не повезло.

Но тот с ленивой иронической усмешкой ответил:

— Брат уехал вчера куда-то, наверное, в Москву, доучиваться. Так что зря уважаемый гость проделал такой путь. Могли бы и там поговорить.

Опер, еле сдержавшись, чтобы не выругаться вслух, отправился восвояси, размышляя по пути, где же он прокололся, и на каком этапе произошла утечка информации.

Ахмед же (а это был он) проводил неожиданных гостей до ворот со всей учтивостью уважающего власти кавказца. А затем быстро собрался и уехал к родственникам, на случай, если опер все же сообразит, что его нагло обвели вокруг пальца.

Участковый тоже отправился к себе, в маленький уютный кабинетик, обустроенный заботами его многочисленной клиентуры. На душе у него было легко, как у человека, сделавшего для близких людей хорошее дело. Два раза в неделю, а порой и чаще, он бесплатно заливал до отказа бензобак своего служебного уазика на одной из автозаправок, на которой царствовала семья Ахмеда. Это было весомым проявлением уважения со стороны нефтяного семейства к человеку, несущему нелегкую государственную службу. К тому же, позволяло ему распоряжаться по своему усмотрению талонами, полученными в райотделе. Приятно было ответить добром на добро. Согревала сердце и другая мысль. Ни один чеченец не позволит себе остаться в долгу за любую услугу. А высокое положение и общепризнанная состоятельность отца Ахмеда морально обязывала отплатить спасителю сына с поистине царской щедростью. Так что, участковому выпала редкая удача, и свой шанс он использовал на все сто.

Свадьба Ахмеда и Насият затмила все местные события на ближайший месяц. Но, ни новый дом, подаренный им семьей мужа, ни набившее этот дом приданое супруги, не принесли им счастья. Ахмед быстро устал от характера своей благоверной и невозможности справиться с ней. Знакомые с насмешкой, а родные с горечью стали поговаривать, что «жена его общипала». Но он махнул рукой на дом и на семью, и все свое свободное время стал проводить в компании с друзьями, такими же обеспеченными и разбитными ребятами. А уязвленная и раздраженная Насият дошла до того, что, неслыханное дело, стала обсуждать и осуждать его поведение в болтовне не только с родственницами, но и с соседками. Она даже не могла понять, что, пытаясь таким образом косвенно воздействовать на своего мужа, позорит не столько его и его семью, сколько саму себя. Это могло печально закончиться, но ей повезло. Во время одного из кратких мирных периодов в семейной жизни, она, наконец, забеременела, и отношение мужниной родни к ней несколько смягчилось.

Но тут грянула новая беда. Когда Насият уже готовилась к родам, Ахмеда все-таки посадили. Они с дружком, в ходе жестокой, беспричинной, спровоцированной ими же ссоры убили русского парня. Не помогли ни связи отца, ни потраченные им огромные деньги. Убийство было совершено публично, в присутствии множества свидетелей и сопровождалось грязными оскорблениями в адрес «русских собак». Дело вылилось в громкий скандал, к нему подключились органы госбезопасности. В ходе расследования всплыли и московские подвиги обвиняемого. Никто из местных милицейских чинов и судей не стал рисковать своей карьерой и положением. Ахмед получил десять лет и был отправлен в далекую российскую колонию усиленного режима.

Через год, когда страсти улеглись, отец сумел добиться его отправки в Чечню. Еще через год, за примерное поведение, как «твердо вставшего на путь исправления», осужденного перевели на общий режим. А через полгода после прихода к власти Дудаева, Ахмед, как отважный борец с русскими оккупантами, уже служил в полиции.

Вскоре, о нем поползли по городу еще более неприятные, точнее страшные слухи. Дом Ахмеда ломился от чужих «конфискованных» вещей. Дикие оргии с истязаниями схваченных прямо на улице русских женщин, дареные собутыльникам и подельникам квартиры, хозяева которых бесследно исчезали — все это создало Ахмеду репутацию бесчестного садиста и палача. Все чаще его родные видели падавшие на них косые и даже испуганные взгляды, все сильнее ощущали отчуждение и настороженность друзей и добрых знакомых. Ведь многие даже из ярых сторонников независимости Чечни неодобрительно относились к откровенному геноциду, развязанному против русских. Напугать и разогнать людей нетрудно. Но, скоро новые хозяева республики завершат передел ресурсов и собственности. И будущим «Чеченским Эмиратам» потребуются квалифицированные специалисты. Кто будет работать на нефтеперерабатывающих заводах, обслуживать электростанции, учить детей новой элиты и лечить их самих? К тому же, кровавые выходки дорвавшихся до оружия и власти уголовников создавали массу проблем с формированием имиджа нового государства.

Отец долго списывал все неприятности сына на его вспыльчивый характер, и даже сам втайне винил себя в том, что не смог научить своего младшего сдержанности и ответственности. Глава семьи охотно простил бы ему нелады с законом, если бы тот пошел по его стопам и зарабатывал «левые» деньги там, где любой глупец мог поднять их с земли, не нагибаясь. Но, деньги, заработанные на крови… Серьезный разговор с сыном ничего не принес. И уж тем более ничего не могла поделать быстро осточертевшая мужу Насият. Ситуация зашла в тупик.

Находка

Князь, пожалуй, впервые в жизни страдал от похмелья. Изблевался весь, до черной желчи. Башка тяжелая, как портовый кнехт. Только тот так не болит, чугунный все же. Это все — от психа. Правильно говорят: все болезни от нервов. И пили и дурили вчера не больше обычного. Но все не в жилу, все не в радость. Даже девки это заметили, весь вечер лезли с дурацкими вопросами: — Чего такие злые? — пока не послал их куда подальше. Разобиделись. Чудик давай их успокаивать. Пытались они с Коляном снова объяснить этому остолопу, в какие непонятки попали. Не полный дурак ведь, и понял все вроде бы. Но отмахнулся, как обычно, улыбнулся своей детской улыбкой и полез под ближайшую юбку… Вон, дрыхнет сном праведника.

А как все красиво начиналось…

Как ни странно, но слова, сказанные им Виталичу при задержании, оказались вполне серьезными. Несмотря на подписку о невыезде, он все же уехал из родного города, но уехал не просто так. За Князем давно ходил по пятам, уговаривая заняться нормальным делом, его одноклассник Колян, умный, энергичный парень, прирожденный финансист и предприниматель. До поры до времени Санька от него отбрыкивался. Но тут, призадумавшись, решил все же послушать доброго совета и отправиться с Колькой в Находку, где у того сложились кое-какие дела, связанные с торговлей подержанными японскими автомобилями. Понятное дело, что с ними отправился и Чудик. Прихватили с собой и четвертого приятеля — Серегу, бывшего боксера с не до конца пробитой головой.

Осели новоявленные коммерсанты не в самой Находке, а в небольшом поселке Порт Врангель, чуть в стороне от бурной жизни городского центра. После первой же успешно проведенной ими коммерческой операции, к ним явились сборщики дани от местных «братков». О том, что никто ничего платить не будет, посланцам объяснили по-хорошему. Те не поняли, и толпой человек в пятнадцать попытались приловить их за ужином в местном ресторане. Но до большой бойни дело не дошло. Чудик исполнил свой сольный номер, «братки» махнули рукой и вернулись восвояси, посоветоваться со старшими, стоит ли с такими дураками связываться. Но пока они размышляли, гости заявились к ним сами. Князь передал приветы от общих знакомых, нашедшихся среди его дружков-спортсменов. А Колян, действуя уже с позиций независимой силы, предложил местным весьма заманчивое совместное дельце, под условием помощи в получении крупного кредита. Но выяснилось, что «врангелевцы» дальше сшибания мелких подачек с владельцев ларьков и других немногочисленных поселковых коммерсантов заглянуть не умели. Да и не было у них таких возможностей.

Пришлось крутиться самим. Машины гоняли, перепродавали. Сначала поштучно, потом оптом. Объем операций нарастал. Вот тогда-то перспективных и на глазах богатеющих приезжих навестили совсем другие люди. Их было всего двое. Аккуратно и стильно одетые, с мягкой, культурной речью и едва заметным легким гортанным акцентом. Они говорили разумные вещи. Настолько разумные, что даже Чудик, органически не выносивший кавказцев и готовый драться с ними в любом месте и безо всяких причин, был вынужден смириться с их появлением в скромном офисе фирмы. Гости ничего не требовали и никому не угрожали. Сдержанно, без излишней лести, похвалили деловую хватку северной четверки. Сказали, что готовы доверить таким людям серьезные деньги практически под честное слово. Оговорили проценты, которые получат с оформленного в банке кредита и с будущих прибылей. И твердо заверили, что все мешающие и проверяющие инстанции будут обходить это предприятие стороной.

Дружески улыбнувшись и крепко пожав руки на прощание, гости сказали:

— Деньги не должны лежать. Они должны работать в умных руках.

В такую удачу поначалу даже не верилось. Но кредит они получили через три дня. А уже через полгода новое предприятие арендовало отдельный пирс, подвело железнодорожную ветку, поставило портальные краны и вышло на очень солидные контракты с торговцами лесом, металлоломом и другим сырьем, непрерывным потоком хлынувшим за пределы России. Правда, к тому времени, немного освоившись, дружная четверка узнала и кое-какие насторожившие их вещи. Но отступать уже было поздно. Оставалось только надеяться на удачу и на то, что для них лично все обойдется.

Не обошлось.

Регулярно навещавшие их партнеры приехали с новым серьезным разговором.

— Ребята! Дела пошли очень большие. Мы вам доверяем. Но над нами есть другие люди, которые хотели бы иметь полную информацию о том, как работают их деньги. Чтобы не возникало никаких неясностей. Небольшие неувязки иногда влекут за собой очень большие проблемы.

Смягчая смысл сказанного, гость улыбнулся. Но от его улыбки умному и обладающему хорошей интуицией Коляну вдруг почему-то стало крайне неуютно.

И Князь напрягся. Он уже сообразил, к чему ведется этот разговор. Давно был к нему готов. Но такие вещи — как взрыв. Даже если заранее его ожидаешь, он все равно прозвучит неожиданно.

— Мы предлагаем ввести в состав учредителей нашего человека, с правом доступа к финансовым документам для текущего контроля. Кстати, он и для вас может оказаться полезным, парень неглупый. Платить ему специально не надо. Все остается по-старому, мы ему сами будем выделять часть из нашей доли.

Возразить было нечего.

Но Князь попробовал.

— А зачем? Мы всегда готовы любые бумаги показать. Тем более, что банк — под вами, вы же все движение денег знаете.

Двое переглянулись. Это было ненужным осложнением. Не привыкли эти люди, чтобы им лишние вопросы задавали, а уж тем более такие.

— Ну, так вы подумайте, — прямо не отвечая на санькин вопрос, мягко сказал один из них, — а завтра наш человек подойдет.

Когда гости ушли, Князь, пожалуй, впервые в жизни, почувствовал настоящее смятение и нарастающий страх. Это было ощущение человека, стоящего перед накатывающейся на него снежной лавиной. Ледяной холод, ясное осознание приближающейся гибели и полная невозможность сделать что-нибудь. Тут им с Чудиком уже не отмахаться. Никакие «розочки» не помогут. Потому что никаких, даже неравных, драк лицом к лицу не будет.

Следующие шаги «компаньонов» были предопределены жестким и хорошо известным алгоритмом. Когда новый человек полностью войдет в курс дел, то уже налаженное и эффективно действующее предприятие будет попросту отобрано. А тем, кто все это создавал, в самом лучшем случае бросят небольшую подачку — компенсацию за их собственные деньги, вложенные в дело. В стандартном же варианте — они должны исчезнуть. Если захотят и успеют — то просто бросят все и уедут отсюда подальше. Если нет — то исчезнуть им помогут. И даже не допустив внедрения «контролера» на предприятие, ничего изменить невозможно. После исчезновения прежних владельцев, найдутся и юристы, которые выполнят все необходимые формальности, и нотариусы, которые заверят их подделанные подписи, и чиновники, которые не заметят некоторые отступления от правил. А самое главное: денежки — вот они. Никуда они, родненькие, из банка не уйдут.

— Кажется, это называется у них «выкормить поросенка»? — пытаясь улыбнуться, первым подал голос Князь.

— Ты про че? Мусульмане свинину не едят, — недоуменно отозвался Чудик.

— Про че, про че? — передразнил друга Санька. — Это про нас. Это мы для них — свиньи. И, похоже, пришла пора нас резать.

— Да погоди ты, может еще обойдется все, — нервно облизывая губы, отозвался Колян. Они иногда предлагают на новое дело перейти, или хотя бы свои деньги разрешают отбить.

— Это когда люди на фирме работают известные, или за этими людьми кто-то стоит. А мы для них кто? Сколько нас? Кому мы тут нужны? Кто спохватится, если завтра нас где-нибудь в сопках прикопают? Надо снимать свои бабки и резко сваливать отсюда.

— Куда? Домой? Ты забыл, что тебя там ждет? И нам что там делать? Опять ерундой всякой заниматься? Там и развернуться негде. И как деньги снимешь? Если только под липовый контракт обналичить. Так на это время нужно. Да они сейчас и не поверят, будут проверять каждую операцию, спугнул ты их.

— А если бы не сказал ничего? Они такие дураки, что не подстраховались бы, да?

— Да вы про че? Че вы волну гоните? Вы по-человечьи сказать можете? — Чудик разозлился и разволновался одновременно. Таким он Князя никогда не видел.

— Эх ты, чудище, — вздохнул Санька. — Поехали домой. Гуднем сегодня в кабаке, там девки классные обещали подойти. А завтра думать будем. Тут надо хорошо подумать, пока башку не отрезали.

Вот и думай теперь, если думалку будто дрелью через глаз сверлят. Никогда не похмелялся, такой нужды не было. А сейчас попробовал водки глотнуть, холодной, из морозилки, чтобы не воняла, все равно снова вывернуло. Где этот Колян шляется? Он любитель всякие таблетки жрать, хоть бы посоветовал что.

В прихожей тренькнул звонок. Слава Богу! И забывший о всякой осторожности, измученный непривычным внутренним штормом Князь повернул торчащий в скважине ключ мощного гаражного замка. Металлическая дверь распахнулась. В глаза резко ударил солнечный луч, прорвавшийся через окно на лестничной площадке. Ослепило так, что Санька увидел перед собой только две черные тени в радужном ореоле. Одна из них прижалась к двери, мешая ее захлопнуть, а вторая подняла к самым санькиным глазам тускло бликующий вороненый ствол пистолета.

В звенящей голове только одна мысль мелькнула:

— Быстро же они все решили!..

Нужные рефлексы у Саньки все же сработали. Вот только скорость у них оказалась не та, и точность движений — ни к черту. И он провалился мимо руки с пистолетом, которую хотел отбить.

Страшный удар в грудь развернул Князя и отбросил через маленький коридорчик в глубину комнаты. От грохота проснулся Чудик. Приподнявшись на локтях, он ошалело смотрел на приятеля, лежащего на полу, и на двоих с пистолетами, которые, захлопнув за собой входную дверь, быстро разделились. Один держал Чудика под прицелом, второй заглянул в кухню, ванную и туалет — нет ли здесь еще кого.

Чудик с трудом оторвал глаза от встречного взгляда вороненого стального зрачка, и перевел их на лежащего Князя. Понял все. И подтянул под себя ноги, готовясь к последнему прыжку. Пистолет редко убивает мгновенно. Для этого надо очень точно попасть. А изображать из себя живую мишень он не собирался. Хотя бы одного он должен был порвать. За себя и за Саньку.

— Привет, коммерсанты! Вы что, озверели тут в Находке? На земляков бросаетесь…

На удивление знакомый голос медленно вполз в сознание Князя. Все еще лежа на полу, он с удивлением рассматривал Павла, разминающего ушибленный об его грудину левый кулак, и Игоря, стоящего рядом со своим могучим коллегой.

Чудик, откинув одеяло и встав в своей постели на четвереньки, изумленно, не веря своим глазам, тряс головой.

— Виталич! Ты смотри: Виталич!

Князь стал подниматься. Насторожившийся Павел тут же приподнял ствол.

Князь засмеялся. Сначала нервно, надсадно, хриплым кашляющим смехом. А потом — от души, с облегчением, выплескивая и только что пережитый смертный страх и давившее на его душу сумасшедшее напряжение последних суток.

— Приехал Виталич, и все за всех решил! Нет, это же сдохнуть можно со смеху! Слышь, Чудик! Ты прикинь, кому мы обрадовались? Ведь он же брать нас приехал! Не, ты прикинь, Чудик! Виталич, не сердись! Ты не понимаешь…

Димка, подстраховывавший коллег внизу, под окнами, предложил не везти Князя в город, а оставить в местном отделении милиции. Благо, начальником здесь был его приятель, мужик надежный и порядочный. Так и сделали.

Узнав, что Игорь приехал не потому, что вскрылись еще какие-то их с Чудиком старые делишки, а для того, чтобы забрать его одного, Князь испытал сложное чувство. С одной стороны, был рад, что другу не придется, как ему самому, париться в следственном изоляторе под дамокловым мечом судебного приговора. С другой, жаль было расставаться, да и тревожно. Как они тут сами вывернутся из этой ситуации?

Чудик же, уговоривший Игоря организовать ему свидание с приятелем, притащил Саньке месячный запас курева и разных деликатесов, хотя и знал, что Князя долго здесь держать не будут. А взять этот мешок с собой на этап ему вряд ли кто-то позволит. Заботы, одолевавшие его друга, Чудик не разделял. Мало ли что может случиться завтра. Думать о таких сложных вопросах и заглядывать так далеко он не привык.

— Ну, наедут чечены — отобьемся. Не впервой. Давай лучше как-нибудь уболтаем Виталича, чтобы тебя домой по этапу не отправляли.

И два дружка, один из-за решетки, а второй — стоя рядом и жалостливо заглядывая своими детскими глазками прямо в душу, стали уговаривать Игоря, чтобы тот увез Князя с собой на самолете.

— Ну, вы даете! Как я тебя, Саня, с собой потащу? Мне добираться на автобусе до Владивостока, а потом — в аэропорт. А как в самолете? Где я тебе конвой возьму, деньги на билеты? У меня же не наличка, а проездные документы на меня одного. И потом, ты сдернешь по пути, а меня уволят с позором. Если вообще самого не посадят за эти фокусы. У меня даже наручников собой нет, не рассчитывал на такой вариант.

— Да это ерунда! — радостно сообщил Чудик. — Мы братков попросим, все будет чики-чики. И машина, и билеты, и браслеты.

— Виталич! — поддержал его Князь, — Ну, какой конвой? Куда мне бегать? Я-то из дома сорвался, думал, что мы по тяжелой попали. А мне недавно мой адвокат звонил, советовал самому вернуться, чтобы на подписке остаться. Я просто ребят тут из-за кое-каких проблем бросать не хотел. Ну, неужели я на человеческое отношение такой подлянкой отвечу? Виталич, ну ты же меня знаешь! Ты не представляешь, что такое: по этим пересылкам дохнуть, в скотовозках ехать. Да и тебе так безопасней.

— Ну да, с братками… Это кто кого тогда конвоировать будет?

— Не, Виталич, от нас проблем не жди. Мы с Саней у тебя и так в долгу, а если сейчас согласишься, вообще не знаю, как рассчитываться будем. Тут твой прямой интерес есть. Я слышал, чечены какого-то приезжего чувака с пистолетом Стечкина ищут. Он им за наглость зубы возле горотдела полечил. Ты не в курсе, кто бы это мог быть? — весело прищурился Князь. — Так что, если будешь из города на перекладных выезжать, можешь попасть в большие непонятки. Тебе по любому надо теперь рубоповцев просить, чтобы за город вывезли и где-нибудь на трассе в автобус подсадили. А мы все нормально сделаем…

Рано утром Игорь, не забывающий об осторожности и переодевшийся в новый джинсовый костюм, очень кстати купленный здесь на дешевой китайской барахолке, подъехал на такси к отделению.

Возле милицейского крылечка уже топтался Чудик. Он с нескрываемой гордостью показал Игорю стоящую неподалеку белую «Тойоту-Корону», за рулем которой сидел сотрудник ГАИ в полной форме.

— Вот, ребята постарались. Без проблем доедете, быстро. Там, в салоне — и покушать и попить — все есть, чтобы не останавливаться зря. У Генки (его Генкой зовут) и браслеты есть, классные, японские.

— Вот, артисты! Вы где форму-то взяли?

— Как, где? Да он — настоящий гаишник. Ты не волнуйся. Он не криминальный. Он нам на перегонах машин помогает, копеечку для семьи зарабатывает. Нормальный парень.

Видимо, запас эмоций, связанных с удивлением, у Игоря в этом городе уже иссяк. Он молча пожал плечами, забрал у Генки наручники и отправился за Князем. Но, перед тем, как пройти к камерам в сопровождении дежурного, на пару минут заглянул в туалет. Там он, расстегнув куртку, вынул из-за пояса свой АПС, убедился, что патрон находится в патроннике и сунул пистолет обратно. Куртку застегивать не стал. Подумав секунду, снова протянул руку к пистолету и подвинул оружие так, чтобы ствол не упирался в бедро, а смотрел немного назад. Мало ли что…

Обнявшись с Князем, и заботливо придержав ему дверцу, пока тот в наручниках неловко усаживался на переднее сиденье, Чудик неожиданно попросил Игоря отойти в сторонку на пару слов.

— Виталич, ты на посту ГАИ, на выезде из города сильно не светись. Генку, конечно, останавливать не станут, но мало ли что…

— Боитесь, что к вашему приятелю у коллег вопросы появятся?

— Да, не… какие тут вопросы? У них каждый второй так подрабатывает. — Чудик глянул на Игоря неожиданно серьезными, ясными, без обычного выражения наивной дурашливости глазами, — Просто, если с поста кто-нибудь чеченам отзвонится, они вас до Владика три раза догонят. Или там встретят.

— Хорошо, я понял.

— И еще… Короче, спасибо тебе, Виталич, за Саньку…

— Да не за что. Давай, напиши какую-нибудь явку с повинной, обещаю, что и тебя отвезу на самолете, — отшутился Игорь,

— Я не за это. Не за этап, а… То есть… за этап тоже, но… — Чудик то ли в мыслях запутался, то ли нужных слов не нашел, — Короче, спасибо! — махнул рукой, развернулся и стремительно пошагал к стоящей неподалеку второй иномарке.

Элегантная, просторная, мощная «Корона» летела по асфальтовому шоссе в гобеленовом тоннеле приморской осенней тайги. Над серым полотном взметывались и умирающими мотыльками вновь опадали мелкие зубчатые листочки, слетевшие с узловатых ильмов. В ярко-красных перьях не до конца облетевших ветвей рябин темно-багровыми и оранжевыми пятнами мелькали их тяжело склонившиеся гроздья. Желтыми, алыми и лиловыми пятернями лениво помахивали вслед с обочин огромные листья кленов.

Низкий, бархатисто-хриповатый голос заполнял салон, напевая о простых человеческих делах, о мужчине и женщине, встретившихся, чтобы защитить друг друга от одиночества. О том, что от одиночества не всегда можно спасти, но его можно хотя бы разделить и согреть.

Вроде бы откуда новая посуда,

Но хозяйка эти гостем дорожит:

То поправит скатерть,

То вздохнет некстати,

То смутится, что не точены ножи…

Игорь усмехнулся про себя. Вот ведь, оказывается, даже о ножах можно петь по-доброму, не выдергивая из милицейской памяти фотографически четкие картинки лежащих в лужах крови тел… и не думая о тех, кто точит свои кинжалы персонально для тебя.

— Кто это поет?

Он не интересовался блатными и полублатными песнями, расплодившимися в последнее время под именем русского шансона, но хорошо знал голоса и творчество лучших российских бардов. Эти же песни были ни тем, ни другим. Они были совсем иными.

Поразительно точно попав в настроение, уже не по металлическим струнам, а по самым его нервам зацепил-заскользил смычок печальной, обволакивающей, оплетающей голос певца скрипки. Удивительной скрипки! Струилась, лилась, вроде бы и незатейливая, но невероятно пронзительная мелодия, то рассекая уставшую от бесконечной борьбы и чужой злобы душу Игоря, то согревая ее своим живым теплом. И удивительно было, что слившиеся воедино голоса скрипки и неизвестного певца одинаково завладели и притихшим за рулем Генкой, и сидящим в наручниках Князем и то ли охраняющим их, то ли охраняемым ими опером.

— Шуфутинский. Михаил Шуфутинский, — после долгой паузы ответил Князь. — Кстати, наш земляк. Когда-то жил и пел в нашем городе.

— О, черт, — озабоченно завертел головой Генка. — Саня, глянь, кто это может быть?

Какая-то машина стремительно нагоняла их «Тойоту», будто они не летели по шоссе с минимальной скоростью в сто двадцать километров в час, а ползли на первой передаче.

Князь развернулся на своем сиденье, напряженно вглядываясь в бликующее от солнечных лучей заднее стекло. Игорь, специально усевшийся за их спинами, чтобы контролировать обоих, теперь решал еще более сложную задачу. Нужно было и оценить, кто сел им на хвост, и принять меры на случай, если все это — начало разыгранного дружками Князя спектакля. Вряд ли они пойдут на крайние силовые меры, не тот случай. Но фантазия у этих ребят богатая. А если их все-таки вычислили так и не утолившие свою мстительность чеченцы, то все могло повернуться вообще очень круто. Достаточно вспомнить сценку в дежурной части горотдела и рассказы рубоповцев.

В любом случае, Стечкин уже лежал у хозяина на коленях, прикрытый полой снятой в теплом салоне куртки. Игорь, чертыхнувшись про себя, с тоской вспомнил об оставленных в родной оружейке четырех запасных обоймах. Еще восемьдесят крепеньких, лоснящихся, вполне надежных в ближнем бою патрончиков… Но кто же знал, что так все обернется в самой обыкновенной командировке?

— Это Чудик, — проговорил Князь, и неожиданно дрогнувшим голосом добавил, — не выдержал все же, бродяга…

Легкая стремительная «Субару-Леоне» поравнялась с «Короной».

Чудик не смотрел на дорогу, будто и не летел по ней, как сумасшедший. Если бы впереди оказался поворот, он просто ушел бы в кювет по прямой. Генка, осторожно глянув на Игоря в зеркальце заднего вида, сбросил скорость километров до шестидесяти.

Чудик не делал знаки остановиться, не махал рукой, ничего не говорил. Он просто ехал, и неотрывно смотрел на Саньку, подавшегося навстречу другу. Его широкое, раскрасневшееся лицо закаменело, а из маленьких, почти зажмуренных от душевного напряжения глаз, ручьем текли слезы.

Обе машины были с правым рулем и, опустив стекла, друзья оказались практически лицом к лицу, тем более, что Чудик почти вплотную притерся к их борту.

— На дорогу смотри, чудовище! — грубовато-нежно сказал Князь.

Чудик, с готовностью закивал головой, но продолжал ехать все так же, рискованными маневрами уворачиваясь от встречных машин, и снова догоняя «Корону».

И Князь не выдержал.

— Уезжай! Все! Чудик, братка, уезжай! Скоро увидимся, я скоро вернусь!

Тот снова покивал головой, но в этот раз послушался, ударил по тормозам и, уронив бедовую голову на руль, уперся в сигнальную планку своим знаменитым лбом.

Под протяжный плачущий вой «Субару», «Корона» снова рванула вперед и пошла — пошла-пошла, будто отрываясь от самой опасной в этой жизни погони.

Князь склонил голову к самым коленям, и, раскачиваясь от давящей грудь боли, поднял к лицу скованные наручниками кулаки.

А в салоне продолжала петь и плакать все в этой жизни видевшая, все знающая и все давным-давно постигшая скрипка:

— Жил один еврей, так он сказал, что все проходит…

Все проскочило, как по маслу. Наручники Игорь снял и вернул Генке после прощания с Чудиком, сделавшего понятным все без лишних слов. В аэропорту их встретили молчаливые деловые ребята и пригласили в зал ресторана, где они быстро и плотно пообедали. Затем им вручили билеты и проводили в самолет через депутатский зал. Уже усевшись в кресло, Игорь рассмотрел свой билет, и увидел, что в него правильно вписаны не только его фамилия и инициалы, но и номер паспорта, который он никому из организаторов этого турне не сообщал.

А через две недели ему из Находки позвонил Павел и сказал:

— Сегодня мы Чудика и второго вашего парня выловили в бухте. У Чудика больше сорока ножевых, у Сереги — чуть поменьше. Сейчас ищем Николая. Если он живой и объявится, имей в виду: он очень нужен нам, как свидетель. Не думаю, что он захочет сюда приезжать. Но, хотя бы сам его подробно допроси. И поговори с Князем. Он должен знать, с кем они общались и кто за этим делом стоит. Если расскажет, возьми на протокол. Поручение нашей прокуратуры мы вам пришлем. Дело у них в производстве…

После этого короткого разговора Игорь долго сидел за столом в своем кабинете. Формально, он должен был дождаться официального следственного поручения и лишь потом идти в СИЗО. А за то время, пока бумаги будут идти, Князь уже все узнает по тюремной почте, или от орущих каждый вечер под окнами изолятора приятелей.

Но Игорь знал, что сейчас он встанет и сам поедет к Саньке. Поедет сказать ему, что бестолковый и твердолобый Чудик в тот день, на бесконечной серой ленте, среди умирающих листьев, все уже знал, ко всему приготовился и попрощался со своим Князем навсегда.

Грозный

— Оставь ты это! Жизнь надоела? О семье подумай. Ты же видишь, что в городе творится. Война на носу. Эти шакалы совсем с цепи сорвались. Ничего ты не добьешься. Обвинят, что порочишь защитников независимой Ичкерии и пристрелят, как агента Кремля.

Начальник райотдела сердито-сочувственно посмотрел на Дауда, нервно выдернул сигарету из лежащей на столе пачки и закурил, пуская дым отрывистыми клубками, словно выплевывая.

— И что? Будем спокойно смотреть на все, что творится? Что же у нас за республика такая? Фашистская, да?

— Договоришься ты когда-нибудь… Зачем ты в прокуратуру полез? Асланбек мне звонил, очень советовал не соваться в этот гадюшник. И из МВД уже звонки были: «Кто это у тебя нашелся такой умный? Он хоть понимает, кого пытается дискредитировать?». Вот уйдешь на пенсию, тогда делай, что хочешь, ты человек взрослый. А пока на службе, нечего через голову руководства прыгать. Я все сказал. Иди, и еще раз подумай!

Дауд вышел, аккуратно, с привычным уважением закрыв за собой дверь кабинета. Хотя, вообще-то, хотелось так шарахнуть этой дверью, чтобы с петель слетела!

Несколько дней назад он получил информацию о том, что два сотрудника департамента госбезопасности нанесли визит в квартиру известной в городе русской преподавательницы, заслуженного учителя. Что там происходило, неизвестно. Но, на следующий день, заглянувшая в приоткрытую дверь любопытная соседка увидела незнакомых людей, делавших в квартире приборку. И как ни испугалась, но успела заметить, что один из работников ожесточенно оттирал щеткой впитавшееся в ковер возле дивана большое кровяное пятно. Сама же учительница и ее взрослая дочь бесследно исчезли. А через несколько дней в их бывшем жилище начались пьяные оргии, в которых принимали активное участие те же самые дэгэбэшники.

Собственно говоря, никакой загадки в том, что произошло, не было. Такое творилось в городе сплошь и рядом. Но, обычно, подобные «зачистки» квартир все же маскировались под их легальную покупку в связи со срочным отъездом русских хозяев в неизвестном направлении. Но эта ситуация отличалась неприкрытой наглостью и безбоязненностью тех, кто, по всей видимости, и был виновником трагедии. И еще тем, что убийцы не побоялись поднять руку на известного всему городу человека, благодаря которому сотни чеченских девчонок и мальчишек при поступлении в ВУЗы сумели легко перешагнуть самый трудный для них барьер — сочинение по русскому языку и литературе. Ее ученики теперь работали буквально везде — на предприятиях, в больницах, в школах, в администрации, в МВД… Многие занимали солидные посты. Неужели и этот случай не всколыхнет людей, не заставит задуматься, куда катится Чечня? Неужели практически все вот так, до полного сумасшествия опьянели от националистической пропаганды и этих непрерывных воплей о непонятно кому нужной независимости?

Для Дауда не было секретом, что происходящее в республике, как минимум, негласно поощрялось ее новым руководством. Не прошло и полгода с момента прихода к власти Дудаева, как он с удивлением и возмущением стал встречать на улицах родного города одетых в форму новых силовых структур вооруженных типов, которых он лично когда-то отправлял за решетку. Те весело скалились при встречах: «Привет, начальник!» Или угрюмо спрашивали: «Тебя еще не пристрелили, легавый?». А затем, всевластие вооруженных подонков стало таким, что, например, заявления от русскоязычных потерпевших, в полиции попросту перестали принимать. Да, собственно, с такими заявлениями никто и не рисковал обращаться. Молча стерпев нападение, грабеж или насилие, человек еще имел шанс уцелеть и вырваться из этого ада. Но любая попытка добиться справедливости и наказания негодяев оборачивалась только повторной встречей с ними, и отнюдь не в зале суда. А как же иначе?! Ведь сам Президент Дудаев на весь мир заявил: «Слухи о насилии против русских являются безосновательными и кощунственными. Вся пропагандистская кампания на этот счет развязана российским руководством и не имеет под собой никакой основы. В республике не зарегистрировано преступлений против русских на межнациональной основе».

Не лучшей была судьба и трезвомыслящих чеченцев, особенно, интеллигенции. Кого могла удивить или ужаснуть судьба двух русских женщин, после открытых, наглых, демонстративных расправ над ректором и проректором университета и руководителями других грозненских вузов, в том числе, чеченцами, не признававшими власть распоясавшегося быдла.

И все же… Дауд, на свой страх и риск ознакомил с материалом районного прокурора, надеясь, что его вмешательство хотя бы предотвратит новые насилия и убийства со стороны отморозков в форме. Асланбек вообще-то, неплохой мужик: грамотный, независимый, за его спиной стоит мощный тейп, не потерявший своих позиций и при новой власти.

Но вот как все обернулось…

Погруженный в невеселые мысли, Дауд сел в свой старенький зеленый «Москвич» и покатил домой. На службе, собственно говоря, в такой ситуации и делать-то было нечего.

Его дом был угловым, в самом начале их улицы. Начинал его строить еще отец Дауда. А достраивал повзрослевший и ставший самостоятельным сын. Пусть его дом был не таким роскошным, как некоторые особняки в городе, и даже не таким основательным, как многие другие дома на их улице. Но зато, каждый кирпич аккуратной кладки, каждая досочка чердачной обшивки, каждый оконный наличник были ему знакомы, и казалось, улыбались хозяину, когда он появлялся возле своих владений. И в доме его тоже встретят улыбками. Его Элиза — невысокая, с виду хрупкая и изящная, но гибкая и выносливая, умеющая легко, весело и без видимого напряжения выполнять всю нелегкую работу по разраставшемуся хозяйству. Девятилетняя Аида — мамина помощница и вечная досада для веселого, предприимчивого и бесстрашного шестилетнего Лемы. И сам Лема — его гордость, надежда и старший наследник. Дауд очень надеялся, что у него будет еще не один сын. Но и не забывал каждый день благодарить Аллаха за то, что на свете уже существовал этот отчаянный и беззаветно преданный отцу мальчуган.

В доме были гости — их бывшая соседка Мадина со своим старшим сыном Алхазуром, ровесником Лемы. Когда хозяин появился на пороге, они собрались уже уходить. Алхазур, сосредоточенно пыхтя, пытался заправить в штаны вылезшую рубаху. Его щеки алели, как маков цвет, бисеринки пота выступили над рыжеватыми бровями. Судя по его внешнему виду, только что закончилась очередная борцовская схватка двух приятелей на полу детской комнаты, застеленном основательным, толстым ковром. А судя по лучащейся мордахе Лемы, сегодня поединок закончился явно не в пользу гостя. Ну, ничего. В другой раз поквитаются. Тем более, что Алхазур использует любой повод, лишь бы вырваться к баловавшим его старикам Мадины и вдоволь погарцевать по этой окраинной, напоминающей деревенскую, улице со своим дружком. Неизвестно, ведут ли они какие-то счеты между собой, но горе тому, даже из старших пацанов, кто попытается тронуть хотя бы одного из этой парочки!..

Дауд серьезно, с уважением пожал руку гостю-мужчине. Улыбнулся Мадине.

— Привет, соседка!

Та тепло улыбнулась в ответ:

— Здравствуй, сосед!

Это обращение, давно ставшее для них дружеским паролем, впервые слетело с легкого языка Дауда, заводилы всех детских развлечений на их улице, еще тогда, когда Мадина была совсем ребенком. Казалось бы, простые, незатейливые слова, но они неизменно вызывали у них встречные улыбки. Когда Мадина, под руководством матери, впервые самостоятельно испекла лепешки, она гордо понесла гостинец на пробу соседям. И Дауд был первым, кто вкусил ее хлеб, солидно, но от души похвалив стряпню маленькой хозяйки. А потом они повзрослели. Мадина была очень красива. Но их взаимная симпатия так и не переросла в нечто большее, чем обычная дружеская приязнь двух молодых людей, знающих друг друга с детства. Дауд, отслужив в армии, вернулся на родную улицу и, достроив новый дом, начатый отцом, женился. Мадина тоже вышла замуж и перешла в семью мужа, в дом своего свекра. Она родила своего первенца в тот же месяц, когда у Дауда с Элизой появился на свет маленький Лема. И когда Мадина навещала своих стариков, она непременно заглядывала и к соседям. Две молодых матери с удовольствием общались друг с другом, обсуждая достижения своих малышей, делясь женскими секретами, присматривая сразу за двумя колясками, если одной из них нужно было ненадолго отлучиться. Когда мужа Мадины внезапно убила скоротечная страшная болезнь, молодая женщина, вырываясь из обстановки того дома, в котором все напоминало о ее беде, часто отводила душу в общении с доброжелательной, тактичной, неназойливой Элизой.

— Что так быстро засобирались?

— Да мы давно у вас. Мальчишки сегодня уже, наверное, дырку в ковре протерли.

— Ничего, их дело мужское. Нечего джигитам с женщинами сидеть, разговоры слушать. А? Пошли, покажу новый приемчик! — и Дауд подмигнул сразу обоим польщенным его вниманием «джигитам».

— В другой раз. Спасибо.

Алхазур было нахмурился, но его мать только подняла красивую тонкую бровь, и пацан, задавив недовольство, послушно пошел к двери, напоследок махнув приятелю и вежливо попрощавшись со старшими хозяевами.

Дауд, дождавшись, пока жена с сыном проводят гостей, устало сел за стол.

— Что-то случилось? — Элиза, отправив сына смотреть видик, чтобы не мешал отцу отдохнуть и спокойно пообедать, вернулась к мужу.

— Да ничего особенного… Ты не подумывала о том, чтобы пока перебраться в село, к старикам?

— Зачем?

— В городе все тревожней. Всякая шпана творит, что хочет. А у меня среди них много «приятелей».

— Это так серьезно? Кто-то конкретно угрожал?

— Пока нет. Но они могут не угрожать и не предупреждать. Помнишь, что стало с семьями оппозиции?

Элиза хмуро кивнула.

Об этом не трубили «независимые» СМИ, ни слова не говорили официальные лица. И никто во всей остальной России не знал того, что знал каждый житель Чечни.

Когда представители оппозиции, недовольные разгоном законно избранного парламента республики и безумной политикой Дудаева, потребовали проведения настоящих, легитимных выборов, генерал-диктатор согласился. Трон под ним шатался, и сила ему противостояла серьезная: бывшие депутаты парламента — люди с авторитетом; многие муфтии, озабоченные тем, что религию превращают в орудие межнациональной розни; члены Верховного и Конституционного суда республики, недовольные укреплением дудаевского единовластия; крупные бизнесмены, для предприятий которых антирусский геноцид стал катастрофой; сплоченные и организованные сподвижники Гантамирова. Но, в одну из ночей, когда лидеры оппозиции и их наиболее активные сторонники собрались в городской мэрии, их атаковали отряды дудаевских головорезов. Да только противостояли бандитам не продувные мелкотравчатые политики, а настоящие мужчины. Большинство из них сумело вырваться из горящей мэрии и пробиться через заслоны боевиков. Но и дома их ждали засады и облавы. А еще — черная весть о том, что дудаевцы во многих семьях захватили в заложники детей. Кто-то пошел сдаваться, в надежде хотя бы такой ценой спасти своего ребенка. Но ни их, и ни одного из похищенных детей больше никто и никогда не видел.

— Хорошо. Если нужно… — Не договорив, Элиза отправилась на кухню, где уже вовсю гремела сковородками и кастрюлями Аида.

Что бы ни происходило в этом мире, но главу семьи все равно надо кормить.

На улице, у их ворот просигналила какая-то машина и веселый голос крикнул:

— Эй, хозяин! Дома?

Дауд выглянул в открытое окно. В проеме ворот, приоткрыв вваренную прямо в одно из полотнищ металлическую калитку, стоял незнакомый парень в камуфляжной форме, с коротким автоматом, небрежно свисающим с плеча. У него за спиной виднелся кусочек борта обычного патрульного «Жигуленка».

Наверное со службы, с поручением, кто-нибудь из новичков. Меняются, как перчатки, не уследишь.

— Проходи, сейчас выйду, — отозвался Дауд.

И тут, что-то словно кольнуло его в сердце. Уж слишком напряженная была у гостя улыбка, нехорошая. Увидел Дауд и другое: какой-то странный силуэт над невысоким кирпичным забором, чуть сбоку от ворот. И уже уходя за стену от длинной очереди, ударившей по окну, он понял, что это было: лицо человека, прильнувшего к прицелу стоящего на сошках ручного пулемета.

Пуля успела вспороть ему кожу на голове. Липкая кровь потекла в глаза и клок мокрых, срубленных ударом волос упал на кончик носа. Дауд смахнул их рукой, размазав кровь по всему лицу. Отпрыгнув в сторону, на корточках рванулся к кобуре, висящей на спинке стула. «Макаров» выскользнул из своей кожаной спальни, рука привычно легла на рифленую рукоять… И тут за его спиной раздался страшный, безумный крик Элизы.

Дауд оглянулся.

На пороге комнаты, свернувшись калачиком и прижав руки к груди, лежал Лема. Его лицо сморщилось, сжалось от страха и боли. А по спине, по выпирающей из-под футболки мальчишеской лопатке, из развороченного пулей выходного отверстия одна за одной наплывали багровые густеющие волны.

Элиза стояла перед сыном на коленях и, боясь дотронуться до ребенка, то снова начинала кричать, то в безумии впивалась зубами в свои кулаки. За спиной матери появилась Аида. Остановившимися, округлившимися в ужасе глазами она глядела на перемазанное кровью лицо отца, на лежащего брата, на кричащую мать.

Во дворе послышался дробный топот обутых в тяжелые ботинки ног. Убийцы не боялись и бежали в открытую. Они услышали крик Элизы. Но неверно истолковали его. Они были уверены, что убили мужчину, и теперь спешили убрать ненужных свидетелей — его жену и детей.

Дауд встряхнул Элизу за плечи:

— Зажми раны полотенцами!

Выпрыгнул в прихожую, по пути отшвырнув Аиду в угол, за валики большого мягкого кресла. Встал сбоку от двери и, когда она распахнулась, ударил шагнувшего на порог стволом пистолета в лицо. Синхронно, его палец нажал на спуск. Отталкивая падающее грузное тело, Дауд увидел, как брызги крови и куски черепа летят на чисто выметенный бетон двора. Второй убийца отстал от первого на несколько шагов. Но он тоже не успел понять свою ошибку. Дауд выстрелил трижды.

Он помнил, что там, в доме, лежит и умирает его малыш. Но еще он помнил, что возле Лемы находятся его жена и дочь. Пока еще живые жена и дочь. И он не бросился назад. А наоборот, подхватив автомат первого из убитых выродков, слегка оттянул затвор. Он увидел, как из патронника потянулось за выбрасывателем зеленое донце гильзы. Такое же пятнышко поблескивало и в маленьком отверстии внизу пластмассового рожка. Магазин был полон. Дауд отпустил затвор и шагнул к воротам, готовый встретить и уничтожить всех, кто еще попытается ворваться к нему во двор.

В стоящих у ворот «Жигулях» никого не было. Но, на углу, задом к дому, притаился зеленый уазик без номеров. В боковом зеркале виднелись напряженные глаза водителя. Как только перед воротами, вместо нападавших, появился Дауд с автоматом в руках, уазик взвыл, нырнул за угол и рванул по направлению к городу.

Дауд бегом вернулся домой.

Элиза услышала и поняла его слова. Лема уже лежал на тахте. У него под спиной и на груди лежали чистые, сложенные в несколько слоев полотенца. Аида прижимала их к ранам, едва стоя на дрожащих, подкашивающихся ногах. А ее мать рвала на повязки простынь, судорожно вцепившись в белое полотно зубами.

Дауд глянул своему малышу в лицо.

Он работал в уголовном розыске десять лет.

Он знал, как выглядит смерть.

Поцеловав сына в остывающие губы, он остановил жену и вынул простынь из ее замерших рук.

Завернул Лему в чистую белоснежную ткань с головой.

Оторванной полосой перетянул себе рассеченный лоб. Снятым с груди ребенка полотенцем стер со своих век и ресниц черные сгустки крови, смешав ее с кровью сына. И сунул полотенце за пазуху, под рубашку, к сердцу.

Через несколько минут от дома Дауда отъехали патрульные милицейские «Жигули».

За рулем сидел молодой мужчина с мрачными потухшими глазами и перевязанной головой. У него на коленях лежал тупорылый укороченный автомат Калашникова. Под рукой, в оперативной кобуре торчал пистолет с наполовину пустой обоймой. Справа, прикладом — на полик, длинным тонким стволом — на спинку пассажирского сиденья, оттопырив тяжелый магазин на сорок пять патронов, стоял ручной пулемет.

А на заднем сиденье находились бледная, дрожащая девочка и женщина с мертвым лицом. У них на коленях лежал большой белый сверток, который женщина прижимала к груди в оцепенелом, судорожном объятии.

Из включенной автомобильной рации доносился торопливый, сбивчивый голос.

Он сообщал всем патрулям, блок-постам, всем сотрудникам силовых структур, что агент ФСК России и предатель интересов чеченского народа Дауд Магомадов, при попытке его задержания расстрелял двух сотрудников ДГБ и, завладев патрульной автомашиной, пытается прорваться из города.

— Преступник вооружен автоматическим оружием. При обнаружении открывать огонь на поражение. Его приметы…

Магадан

Удивительная вещь — время. Одни и те же двадцать четыре часа могут бесконечно ползти, выматывая, высасывая силы, доводя до зудящего томительного раздражения. А иногда — просвистят, как табун чирков над ушами, и глазами вслед хлопнуть не успеваешь.

Сегодня вполне мог образоваться очень нудный вечерок. Еще вчера все, кто имел хоть какое-то отношение к оперативной работе, были подняты в помощь следственно- оперативной группе прокуратуры и УБОП. Наконец-то удалось выйти на след негодяев, убивших год назад молодую женщину. Она пропала без вести еще прошлой осенью. А весной труп несчастной вытаял у обочины дороги на перевале. Страшной была ее смерть. Даже видавший виды пожилой судебный медик, передавая следователям акт экспертизы, не удержался от эмоционального комментария.

— Редкие ублюдки! У потерпевшей распорот живот, голова пробита твердым предметом, возможно — молотком, или подобным инструментом. И, судя по всему, они насиловали ее после причинения этих телесных повреждений. Умирающую, или уже мертвую…

Целый год просеивали, процеживали город опера. И, по мистическому совпадению, именно в день исчезновения потерпевшей, удалось, наконец, получить интересную информацию об одном ничем не приметном молодом человеке, родившемся и выросшем в этом городе, работающем водителем уазика. Но, наблюдение за подозреваемым и изучение его круга общения привело к однозначному выводу: его рук дело. Его и его дружка, такого же: презираемого, отвергаемого даже самыми невзыскательными девчонками. Как сказала одна из их несостоявшихся подружек, до этого лет с пятнадцати ни разу не отказавшая ни одному возжелавшему ее мужчине:

— Вроде и не уроды. На морду — ничего. И в штанах что-то есть. Но, что один, что другой: только лапать начинают, а меня уже блевать тянет.

Но оказалась эта девица не только «слабой на передок», как говорят водители-трассовики. Но и невоздержанной на язычок. Десять раз предупрежденная о том, чтобы никому не говорила ни слова о встрече с операми, она все же разболтала об этом приятельнице. А та не нашла ничего умней, как брякнуть приглашавшим ее прокатиться-повеселиться дружкам:

— Ага, я с вами поеду, а потом меня тоже на перевале найдут!..

Повезло дуре, что разговор не с глазу на глаз был. Подружки не позволили затащить ее в машину и увезти для более обстоятельной беседы на лоне природы.

Но кровавым насильникам и этого хватило, чтобы сообразить, откуда ветер дует и, исчезнув из снятой ими на двоих квартиры, где-то залечь на дно.

«Адрес», на котором в засаде коротал время за неспешной беседой Игорь с тремя коллегами, был не из самых перспективных. И если бы не хорошая компания, можно было бы вообще со скуки сдохнуть.

В данный момент все слушали рассказ приданного операм для физического усиления собровца Дениса, которого весь УБОП с легкой руки кого-то из сослуживцев называл просто Дэн.

Был этот Дэн личностью замечательной. Игорь хорошо запомнил тот день, когда по поручению руководства он занимался комплектованием только что созданного СОБРа, и к нему на прием пришел этот темноволосый, серьезный парень. В рекомендации руководства медвытрезвителя, где Дэн до этого служил, было написано, что он является хорошим спортсменом — рукопашником. Но, все же, впечатления очень мощного бойца этот сержант не производил. Рост, правда, хороший — под метр восемьдесят. А фигура — обыкновенная: не худой, не толстый, и уж вовсе не Шварценеггер. Приходили в СОБР ребятки и покруче. А когда в четырех строчках рапорта на имя начальника УВД будущий офицер спецподразделения залепил три смешных грамматических ошибки, Игорь и вовсе мысленно присвистнул: куда ж тебе, братец, лейтенантские погоны? И со скрытой усмешкой спросил:

— А что вам в медвытрезвителе не служится? Нормальная работа, сутки через трое. Да и на офицерскую должность там вас тоже могут выдвинуть, руководство ваше вас ценит.

Посмотрел парень на него внимательно:

— Разве это работа для мужчины? Там хорошо до пенсии дослуживать.

Трудно сразу сказать, что именно понравилось Игорю в его словах. Сущность этого ответа, или то, что сумел Денис на не очень-то корректный вопрос ответить без вызова, без демонстрации, с дружелюбным спокойным достоинством.

Но взамен заготовленной уже вежливо-казенной фразы, что, мол, поставим вас в резерв, и в будущем, возможно…Игорь произнес:

— Я буду вас рекомендовать в СОБР. Но только… Денис, подтяните русский язык. На курсы какие-нибудь походите… Вы же идете на должность оперативного уполномоченного. Вам придется в следственных действиях участвовать, рапорта писать, процессуальные документы составлять…

Парень густо покраснел. Но, справился с собой. Ответил твердо:

— Да, я постараюсь.

И вот уже год, как они служат рядом. Игорь в оперативном отделении, а Денис — в боевом. Как продвинулись у Дэна дела с русским языком, Игорь, честно говоря, не знал. А вот какого бойца и товарища мог бы не получить СОБР, прими он другое решение — и подумать было неприятно.

На поверку оказалось, что был Дэн не просто хорошим бойцом, а уникальным. Не такой уж могучий с виду, весил он за девяносто килограммов. И когда, разогревшись в спортзале, он скидывал тренировочную куртку, даже друзья-собровцы (сплошь — натуралы) откровенно любовались его атлетически сложенным, бронзовым от природы телом. Казалось, что его рельефные, без дутых габаритов, мышцы сплетены из медной проволоки. Усугублялось это впечатление и тем фактом, что Денис просто не знал устали. Не понимал, что это такое. Он мог, проскакав вместе со всеми полдня на штурмовой подготовке, уже через пару часов заявиться в спортзал и весело таскать железо, молотить груши, отрабатывая удары, в то время, как его друзья, покряхтывая, валились на маты или на кровати в комнате отдыха. В рукопашных поединках у него поначалу немного прихрамывала техника. Но наставники в СОБРе были хорошие. И вскоре другие бойцы один за другим стали отказываться от спарринга с Дэном:

— Он же на ринге дурной! Специально пропустит пару ударов, чтобы в раж войти, а потом убивает, как партизан фашиста.

Впрочем, обид на него никто не держал. Потому что очень скоро проявились и другие качества Дэна. Вне борцовских ковров и татами, был он добродушен, открыт и дружелюбен. Саму сущность его составляла глубокая, природная, непоказная порядочность и в словах и в поступках. И поэтому, в любом деле было с ним спокойно и надежно. А еще, он искренне любил свою работу и был уверен в ее важности и полезности:

— Если мы, мужчины, не будем защищать людей от ублюдков, кто их защитит?

Говорилось это спокойно, без тени рисовки. В других устах звучали бы эти слова, как митинговый лозунг. А в его — как обстоятельно продуманное, выношенное убеждение. Дэн вообще не любил зазря языком болтать.

Потому никто даже не ожидал, что он вдруг, против обыкновения, разговорится в ответ на вопрос Игоря:

— Слушай, Денис: а как тебя вообще в милицию занесло?

Но, видно, даже у молчунов бывает иногда потребность поговорить по душам. И оказалось, что и мысли свои этот парень умеет выражать связно, и мягкой, ненавязчивой самоиронии не чужд.

Дэн

Что пойду служить в милицию, я еще в армии решил. Я в ноябре восемьдесят девятого призвался, на флот. Служил во Владивостоке. Служба была не так, чтобы очень сложная, если не считать неуставных взаимоотношений. Я, например, умудрился в первый же день своего пребывания в части получить по голове за свою наглость. Не захотел постирать штаны дембелю. Вот и получил. Мне это как-то не понравилось, и… в общем… я этого дембеля немного удивил. Ну, он пару раз упал на пол, полежал. А его товарищи посмотрели на это дело, посмотрели, помогли ему встать… А потом положили меня на то же место, где до этого лежал удивленный дембель. Правда, больше он с тех пор никогда ко мне с просьбами разными не обращался и даже не подходил. И другие дембеля тоже как-то особенно не лезли. Но кое-какие уроки я из этого дела извлек. И старался особо на рожон не лезть. До года службы делал то же, что и все. Спортом много занимался. Благо, у нас спортзал был более или менее оснащен, в основном железом. А после года, когда все дембеля сошли, я вообще из спортзала не вылезал. А еще много спал и ел. Даже была мечта набрать центнер, но не за счет сала, конечно, а исключительно за счет мышц. И если бы прослужил полный срок в три года, то точно набрал бы. Я уже девяносто пять кило весил. Но тут пришел указ о сокращении срока службы на полгода. Пришлось уволиться в запас. Хотя, если честно, я из-за этого ни капли не расстроился…

А за полгода до своего дембеля, был я дома в отпуске. Смотрю, у нас новая порода шпаны появилась. Ходят бритые, в кожаных куртках, в адидасовских костюмах, с понтом — спортсмены. С друзьями разговариваю, с одноклассниками: того эти носороги избили, того — платить «за крышу» заставили, там — девчонку обидели. И, главное, все их боятся. Разговоров о них столько: мафия, хозяева жизни! Ладно, думаю, вернусь домой, разберемся, кто в этом городе хозяин. Уроды разные, или нормальные люди. Но дембеля в армии мне уже показали, что такое — стая, и как против нее в одиночку долбиться. Думаю, как-то надо и мне с толковыми мужиками объединяться.

Домой приехал. Отдохнул с недельку. Пошел в горотдел милиции, в отдел кадров. Сказали мне, что есть места в патрульно-постовой службе. Нормально, думаю. Серьезная работа, как говорится — на передовой. Направили меня на стажировку в роту ППС, на три месяца. А через месяц уже снова вызывают в кадры и говорят, что все мои документы готовы, и стажировку я прошел успешно. Но мест в роте ППС сейчас нет. Всегда были, а сейчас нет! Правда, есть место в городском вытрезвителе… Я теперь понимаю, что им надо было вытрезвитель укомплектовать. Да и тогда сомнения были. Но как спорить?

Подумал я немного, минут так пять и решил: а почему нет? Что время-то терять, зато посмотрю, что это такое — вытрезвитель, сам-то там ни разу не был. И стал я самым что ни на есть настоящим милиционером: в форме и фуражке. И был этим чрезвычайно горд.

Сначала даже интересно было. Грязи, конечно много. Зато клиенты — такой народ веселый, чего только не увидишь… Но все равно я потом заскучал как-то. Там хорошо тому, кто уже от службы устал, кому на пенсию пора собираться. Или кому для личных дел много свободного времени нужно. Я туда и гири свои перетащил, чтобы хоть чем-то свободные часы занять. Но все равно скучно. Слава Богу, тут СОБР стали создавать. Я и пошел проситься. У меня ведь душа рвалась в бой, хотелось победить всю преступность, если не во всем мире, то хотя бы на территории нашей области. Ну, на худой конец, хотя бы в родном городе…

— Ну и что, победил преступность-то? — рассмеялись опера.

— Частично. Оказывается, тут до хрена работы, быстро не управишься, — улыбнулся Дэн своей обычной улыбкой — открытой, спокойной.

Но в глазах его лукавые огоньки блеснули. Не так уж и прост этот парень. И как бы в подтверждение этой мысли, Дэн вдруг добавил:

— А все равно я правильно сделал, что в СОБР пошел. Вот вас тут два майора и капитан. А все равно вас начальство без меня, младшего лейтенанта, на серьезную работу не отпускает…

Подпрыгнули ветераны сыска, от неожиданности у всех синхронно в мозгах коротнуло. Сидят, друг на друга поглядывают: кто быстрей и остроумней на этот неожиданный выпад ответит.

Не успели. Прошло время для достойно короткой паузы. Заржали дружно (правда, шепотом).

— Ах ты, нахал!

И в этот момент в квартире дверной звонок затрещал. Кто-то решил квартиру посетить.

Снова переглянулись опера. Но теперь уже не шуточки шутить надо. А серьезное решение принимать: запустить гостей, или не подавать признаков жизни, ждать, пока сами зайдут?

Игорь палец к губам приложил, головой покачал. Показал рукой: «По местам!» По информации, у тех, кого они ждали, ключи от этой квартиры должны быть. Так что, вполне может этот звонок быть проверкой. Как только щелкнет в двери открываемый операми замок, рванут вниз гостеньки и — поминай, как звали.

Снова звонок, настойчивый, продолжительный, на нервы давящий.

Пауза длинная.

Часы на руках громко тикают, секунды в минуты сливаются. Неужели ошибку допустили? Кто приходил-то? Может быть, все же надо было рискнуть?

Но вот завозились за дверью, заскреблись. И щелкнул замок, открываемый снаружи! Вошли двое. У одного в руках — монтировка. У второго — револьвер, газовик-переделка под боевой патрон (хвастались они как-то этой игрушкой в тесной компании). Игорь в полный голос рявкнул, — Бросай оружие! — и навстречу этим двоим выпрыгнул.

Попытался тот, что с револьвером, ствол свой приподнять. Но слева и справа, из ванной и кладовки, еще два опера вылетели. Заклинило бандита от неожиданности: в кого первого стрелять? Долго думаешь! Сверху, с антресолей, прямо на него дэновские девяносто пять кило обрушились.

Второй негодяй своей монтировкой замахнулся, но не успел Игорь пистолет к его голове вскинуть (так хотелось на спуск нажать!), как страшный удар собровца сокрушил, раздробил в мелкие обломки челюсть убийцы. Вылетело уже бесчувственное тело на лестничную площадку, мягким мешком скатилось по ступенькам, ломая ребра.

Все в две-три секунды закончилось. Что успел Дэн со «стрелком» до расправы с «монтером» сделать, ни один из оперов не заметил. Вроде бы, просто упал на него. Но и этот, выронив свое оружие, лежал на полу смятой куклой, без сознания. А его рука, когда-то колотившая молотком по голове беззащитной женщины, словно сама побывала под кузнечным молотом. Смотреть страшно.

Вот для чего Дэн долгими часами по штурмовой полосе в полном снаряжении носился. Вот для чего, истекая потом, железом в спортзале громыхал. Вот для чего, не считая своих и чужих синяков, бился с друзьями на татами. Зря жаловались коллеги на его спортивную злость. Теперь видно, что им доставались только легкие дружеские плюхи. Ни одному из них не пришлось отведать таких ударов, какие веселый и доброжелательный Дэн подарил любителям насиловать умирающих.

Если мы, мужчины, не будем защищать людей от ублюдков, кто их защитит?

Грозный

Дауд постучал в дверь: три коротких — один сдвоенный.

Выждал паузу, негромко сказал:

— Это — я.

Дверь бесшумно приоткрылась: ровно настолько, чтобы он мог втиснуться один, но никто не сумел ворваться вместе с ним.

В комнате было темно, лишь настольная лампа, стоящая на тумбочке у стены и развернутая отражателем ко входу, била ему в глаза электрическим светом, делая невидимым все вокруг.

Дауд плотно притворил дверь, одобрительно кивнул головой. Молодцы. Все делают, как он учил.

Легкая гибкая тень скользнула за его спину, защелкали дверные замки. Тонкие руки обняли его сзади и горячая, даже через куртку, щека прижалась к спине.

— Все хорошо, маленькая…

Дауд, привыкая к перепаду освещения, наклонил голову, протянул руку назад, привлек к себе дочь, ласково потрепал за волосы. Раньше бы они обязательно подурачились. Он, не поворачиваясь, ловил бы вертлявую озорницу за своей спиной, а поймав, долго крутил в воздухе, наслаждаясь ее веселым писком и заливистым смехом. Но теперь их любимое баловство осталось в прошлом, как и многое другое. И дело не только в том, что его девочка выросла. Просто, сегодня и того, что они могут быть рядом, было достаточно, чтобы хоть на миг почувствовать себя счастливыми.

Слепящий свет лампы скользнул в сторону. Раздался тихий щелчок, и следом, через секунду, очень своеобразный звук: слившиеся воедино стук твердого предмета о дерево и короткий лязг стали о сталь. Тот, кто слышал подобные аккорды сотни раз, понял бы сразу: это был щелчок предохранителя и звук автоматического оружия, поставленного на приклад.

Дауд шагнул вперед. Элиза стояла в проеме двери, ведущей в спальню, устало опираясь на стоящий у ее ноги ручной пулемет. Она сама-то была не намного выше этой смертоносной машинки. Как и дочь, Элиза была одета в джинсы, мужскую рубашку и свитер. Волосы коротко острижены. Надеть на них с Аидой кепки — два брата-подростка, даже хорошие знакомые сразу не узнают. Лицо Элизы было бледно, руки, обнявшие вороненый ствол, подрагивали. Дауд ласково и ободряюще улыбнулся, забрал оружие и занес в спальню, положив пулемет на его обычное место: на кровать, с краю.

Он неторопливо умылся, давая жене придти в себя после очередного пережитого ей испытания. Вот уже два месяца, как они переходили и переезжали с места на место, маскируясь и пряча свои лица, каждую минуту ожидая предательского выстрела из-за угла, внезапного нападения. И в те дни, когда они вынужденно бездействовали, затаившись в очередном убежище, приходилось спать вполглаза, во сне слышать все, происходящее вокруг. Из этого дома, предоставленного им старым другом, никто из них вообще не выходил две недели, даже во двор, даже по ночам. Нужно было укрепить слух, прошедший среди тех, кто их искал, что им уже удалось выскользнуть из города и укрыться у сельской родни. Но сегодня Дауду пришлось выйти из убежища, чтобы встретиться с людьми, готовившими их уход из Грозного. Перед тем, как ступить за порог, Дауд еще раз заставил жену повторить все, что она должна делать в случае опасности. По его жесточайшему требованию, если бы кто-то ворвался в дом, или он постучал в дверь тремя медленными сдвоенными ударами, Элиза расстреляла бы в проем двери весь магазин — сорок пять патронов. Дауд обещал ей, что упадет на землю, или увернется в сторону, подставив тех, кто сумеет его выследить. Обещал, понимая, что сделать это будет практически невозможно. А потом его женщины должны были попытаться уйти через подвал и задний двор. Если же не получится… И у Элизы, и у девятилетней Аиды на поясах, в черных сумочках-барсетках, хранилось по одной гранате РГО. Стоит выдернуть чеку и отпустить пластмассовый предохранительный рычаг, и никто не сумеет ни перехватить гранату, ни отбросить ее подальше. От любого толчка небольшие, насеченные в мелкую сетку шарики цвета хаки немедленно рванут, выбросив правильной сферой сотни стальных осколков.

В том, что его женщины смогут это сделать, Дауд был абсолютно уверен. Слишком многое им пришлось пережить, узнать и своими глазами увидеть за последние месяцы. Поэтому, даже если у Аиды дрогнет рука, ее мать никому не позволит коснуться грязной лапой ни себя, ни тоненького тела ее единственного теперь ребенка.

— Все готово. Сегодня мы выберемся в село.

— С кем?

— С нами поедет Заявди. А на посту, через который мы выедем из города, сегодня дежурит Анзор.

Элиза задумалась.

Заявди был двоюродным братом Дауда по материнской линии. Этой осенью, поддавшись на уговоры новой власти, он вернулся на службу в МВД, под руководство Казбека Махашева — нового дудаевского министра. От большинства своих соратников хитрый, комбинативно мыслящий Махашев отличался предельным рационализмом и откровенно предпочитал безыдейных профессионалов религиозным фанатикам. Поэтому, он, с одной стороны, провел блестящую операцию, в результате которой чеченцы, осужденные за разные преступления по всей России, были стянуты в «родные» колонии и СИЗО, а затем оказались на свободе, в национальной гвардии и в других силовых структурах. Но, с другой, он же сделал все возможное, чтобы привлечь на сторону дудаевцев максимальное количество бывших сотрудников милиции. А, когда один из новоявленных исламских «замполитов» стал резко возражать против возвращения в МВД людей, «служивших российской империи», Махашев только брезгливо бросил ему:

— А кто преступления будет раскрывать? Ты?!

Заявди, конечно, не входил в руководство, занимая скромную должность оперативного дежурного МВД. Но, именно благодаря этой должности, его хорошо знали и руководители на местах и многие рядовые сотрудники. К тому же, министерское удостоверение нового образца и легальный, закрепленный за ним «на постоянку» автомат Калашникова, по нынешним временам — наилучшие пропуска. И главное: Заявди был не только очень близким, по меркам Чечни, родственником, но и порядочным, надежным человеком.

А вот Анзор… Тоже из родни, но — седьмая вода на киселе. И натура у него гниловатая. Он служил в национальной гвардии, в невысоких чинах. Но нос задирал страшно, стал вдруг истинно верующим мусульманином (раньше еле помнил, в какую сторону надо обращаться при совершении намаза), не гнушался взятками и поборами даже со своих, прихихикивая: «Не для себя, а во имя службы»…

— Подведет Анзор. Продаст. К нему ведь наверняка не раз подходили насчет тебя.

— Я не сам с ним разговаривал. Ему брат велел, он знает о нашей беде, — несмотря на всю серьезность разговора, Дауд слегка улыбнулся.

Элиза поняла его без лишних объяснений. Всем было известно, что Анзор, как огня, боялся своего старшего брата Мусу — честного, решительного, жесткого и отважного человека. И хотя Муса был убежденным сторонником Дудаева, это ничего не меняло. Предательства с этой стороны теперь можно было не опасаться. Случись что с Даудом и его семьей, при малейшем подозрении на участие в этом Анзора, старший брат своими руками ему голову отрежет.

Конечно, в такой сложной ситуации все не рассчитаешь и не предусмотришь. Опасных случайностей могут быть десятки на каждом сантиметре их пути. Но, ни Дауда, ни его женщин, столько времени проживших бок о бок со смертью, они остановить не могли. Оставаться дальше в городе было в тысячу раз опасней.

— Я тебе подарок принес, Заявди передал — Дауд вытащил из внутреннего кармана ПСМ — компактный, малокалиберный пистолет, остроконечные пули которого хоть и не обладают большой останавливающей силой, но зато могут прошить насквозь легкий бронежилет. — Кстати, знаешь, что он сказал?

— Что?

— Что он желает своим детям, внукам и правнукам таких жен, как ты.

— Спасибо.

— И я хочу тебе сказать, что он прав. Мне очень повезло. Когда все это закончится, у нас еще будут дети. Много детей. И я буду просить Аллаха, чтобы нашим будущим сыновьям повезло так же, как их отцу.

Элиза молча уткнулась мужу в грудь, и Дауд почувствовал, что его рубашка мгновенно промокла. Он стоял, обняв жену за тонкие плечи, и терпеливо ждал, когда ее слезы иссякнут. Он готов был стоять так целую вечность, наплевав на весь мир и на все суровые обычаи своего народа. Невероятное мужество этой маленькой женщины заслуживало такой награды.

Магадан

— Товарищ генерал! Ну, какой из меня командир ОМОН? Я еще и опер-то не из самых опытных. Но здесь у меня хотя бы что-то получается, да и нравится мне эта работа. А ОМОН — подразделение строевое, там военную подготовку надо капитальную иметь.

— Ты же офицер запаса, в армии служил…

— Двухгодичник, «пиджак», в батальоне связи. Какой из меня строевик?

— Ты пойми: отряду сейчас не строевщина нужна. Людей надо одеть, обуть, снарядить, подготовить к реальной боевой работе. Ты уже год в собре, и что, ничему у своего командира не научился?

— Я же начальник оперативного отделения, а не боевого. Мы половину специальных тренировок пропускаем, носимся по своим делам…

— Слушай, а тебе не кажется, что ты слишком много пререкаешься, а? — генерал явно начинал терять терпение. — Ты, вообще, понимаешь, что такие предложения офицеру не каждый день делаются, и, если откажешься, то будешь сидеть на своей прежней должности до морковкина заговенья?… В общем, так: я считаю, что ты можешь и должен возглавить отряд. И пока не напишешь рапорт о назначении, из моего кабинета не выйдешь. Понял?

— Так точно!

Игорь приуныл.

Вот попал! Месяца два назад руководство УВД приняло решение назначить нового командира ОМОН: у прежнего — бывшего афганца, стало регулярно «башню срывать». Во время одной из последних воспитательных бесед с личным составом, проходившей на стрельбище, он пообрывал бойцам погоны, а потом, для вящей убедительности, засадил обойму из пистолета в столб рядом с ними. По слухам, и один из разговоров с «замполитом» отряда закончился стрельбой в деревянные панели кабинета. В общем-то, жаль его, поломала жизнь мужика. Но и держать, конечно, на такой должности с такими нервишками нельзя. А с новым командиром дело зависло.

И вот-те — здрасьте: нашли кандидата… Но какая же ты все-таки, братец, зараза строптивая! Понимаешь, что прав генерал. Понимаешь, что, не согласившись, выйдешь из его кабинета с невидимым клеймом на лбу и в личном деле — «Конец карьере!». Но кровь твоя своенравная, любого насилия не терпящая, бурлит пузырьками, пьянит бесшабашно, дескать: ну и черт с вами и вашими милостями! Я — опер, я от этой работы азартной, как наркоман от героина, балдею. Мне мои комбинации ночами снятся — теми ночами, в которые удается до кровати добраться. Я от некоторых своих находок, бесовски хитроумных, в пустом кабинете иногда в голос хохочу, кричу сам себе, как Пушкин: «Ай да Игорь, ай да сукин сын!». Мои пацаны, всего год назад с улицы набранные — вертолетчики, кулинары да моряки, сегодня больше тяжких преступлений раскрывают, чем все ветераны «бандитского отдела» вместе взятые. Не зря начальник УБОП недавно старикам шпильку в задницу по этому поводу вставил. И вот тебе, пожалуйста: равняйсь, смирно, на патрулирование города ша-агом марш! Ужас, как интересно! И кому такая идея в голову пришла?..

Игорь уже и сам не рад был своей упертости. Но и отступать не собирался. Вздернул голову самолюбиво, застыл в строевой стойке у генеральского стола. Только отшагнул чуть, вполоборота, чтобы не застить начальнику УВД экран телевизора. А тот в руку пульт взял, программу переключил. На ОРТ «Время» началось, очередной выпуск. На экране — танки и бэтээры застыли, толпы людей им дорогу перекрывают. Женщины в черных платках под гусеницы лезут. Мужики бородатые за их спинами кулаками машут. А ведь только-только завершилась позором и трагедией очередная авантюра с «тихой» помощью ГРУ антидудаевской оппозиции. Сдали ребят с потрохами, как рижский ОМОН, как «альфовцев» в Вильнюсе. Ох, похоже, и крутая заваруха в этой самой Чечне вызревает…

Погас экран.

— Видишь, что творится! Я тебе без выноса за пределы этого кабинета скажу: насколько я чеченцев знаю и насколько ситуацию понимаю — будет война, и будет большая кровь. ОМОНы туда, как и в Осетию-Ингушетию, обязательно пойдут. Уже пошли. Пойми, Игорь, в другой обстановке я бы с тобой, нахалом, больше минуты и разговаривать не стал. Но сейчас ты нужен, у тебя все козыри: молод, энергичен, депутатом тебя избрали — значит сможешь всю область на помощь отряду поднять. Да и вырос ты здесь, люди тебя знают, верят… Я ведь тебе не карьерный взлет, не булку с маслом предлагаю. Хлеб твой командирский несладким будет, с дерьмом и горчицей. Но надо отряд поднимать и готовить. И я тебя, как офицер офицера, прошу: помоги мне. Чтобы, не дай Бог, с нашими ребятами беды не вышло, чтобы беда эта потом на мою и твою совесть не легла…

Игорь посмотрел генералу в глаза. И теперь уже не шальная кровь, а жгучий стыд за свое мальчишество залил багровой краской его лоб и щеки.

— Когда принести рапорт, товарищ генерал?

— Возьми листок у секретаря. Пиши прямо сейчас, занесешь мне.

— Есть!

— А это что за латы? — В голосе Игоря сквозила откровенная насмешка. Злиться и переживать — смысла не было. Никаких бы сил на эти переживания не хватило. Двадцать минут назад закончился строевой смотр отряда, больше всего напоминавший сбор партизан на лесной полянке. Повседневная милицейская форма у одних, застиранный линялый камуфляж — у других. Купленные на личные деньги береты и классические форменные «сковородки» с сияющими за километр кокардами… Так что, к картине, которая открылась перед ним в отрядной оружейке, Игорь был уже морально готов.

— Жилет «Чешуя»…. не держит ни х…, - в тон Игорю позволил себе маленькую вольность оперативный дежурный, который, нервно побрякивая связкой ключей, стоял за спиной у нового командира и сопровождающих его офицеров.

— Как он по паспорту называется?

— Так и называется: «Чешуя». Предназначен для защиты от холодного оружия. Только непонятно от какого. Мужики на сборах говорили, что «заточку» он, например, не держит.

— Да-а… А это? — Игорь попинал ногой лежащий в углу предмет, больше всего похожий на застиранный зеленый кухонный фартук, карманы которого выжившая из ума хозяйка набила кусками расколовшихся сковородок.

— ЖЗТ. Тяжелый жилет, но беспонтовый. Если из АКМ попасть — пластины разлетаются в труху, только дополнительные осколки дают. А новые автоматы их вообще насквозь прошивают. Это же все — старье, ему лет по десять, если не больше. Мы их всего один раз надевали, когда мужик с обрезом в квартире заперся. А если на серьезные мероприятия взять, то таскать замучишься, и толку — никакого.

— И сколько у нас таких?

— Четыре.

— Ну-ну… Что там у нас еще интересного? Кстати: это у кого такой выхлоп, как из пасти у дракона?…

— Да это… у меня вчера день рождения был…. - виновато потупившись, пробасил дежурный, здоровенный мужик, бывший армейский прапорщик, добирающий в отряде недостающую до «военной» пенсии выслугу.

— Вчера? В общем, так: прием-передачу вооружения продолжит ваш помощник. А вы сейчас напишете объяснение, почему позволяете себе выход на службу в таком состоянии, и отправитесь домой. Завтра в десять тридцать прибудете ко мне для принятия решения по этому поводу. А вы, — обернулся Игорь к угрюмо помалкивающему кадровику, сдающему свои полномочия «и.о. командира» — обеспечите замену дежурного. И доведете до сведения всего личного состава, что следующий «Змей Горыныч» вылетит из отряда в двадцать четыре часа, невзирая на должность, звание и любые заслуги… Надеюсь всем понятно?

— Понятно… — через силу выдавил из себя кадровик, которого народ, по старой памяти, чаще величал «замполитом». Стоявшие тут же командиры взводов отмолчались. Но по всему было видно, что резкие телодвижения нового командира тоже пришлись им явно не по душе.

Через несколько минут командир с сопровождающими его офицерами покинул оружейку. Отстраненный дежурный, сидя в уголке за столом и зло царапающий авторучкой по замусоленному листу бумаги, громко пробурчал ему вслед:

— Смотри ты, унюхал… Змей Горыныч…Сам ты Змей!

В коридоре толпились бойцы, которые готовились заступить в наряд, и ждали, когда можно будет получить оружие. Услышав ворчание «залетчика», омоновцы заулыбались.

— Змей, говоришь…

Закрывшись в кабинете, усевшись в высокое удобное кожаное кресло и положив ноги в новеньких высоких шнурованных «берцах» на старый, сохранившийся со времен НКВД-ОГПУ стол, Игорь смотрел в потолок. На прогнувшуюся стальную балку, с помощью которой этот потолок пытались удержать в горизонтальном положении ремонтники из хозяйственного отдела УВД. На срывающиеся в специально подставленный тазик веселые капельки, в которые превращался лед, наросший в трещине под балкой.

Штаб ОМОН размещался в бывшем управлении пересыльной тюрьмы — одном из первых деревянных зданий, построенных в городе в далекие тридцатые годы. Так что, наружность штаба находилась в полной гармонии с его внутренним содержанием.

Но не вид командирского кабинета, а именно это «внутреннее содержание» и привело новоиспеченного командира в состояние, близкое к шоку. На сто человек — двадцать пять пистолетов, шесть автоматов, одна снайперская винтовка и целый склад ну о-о-очень полезных, доведись воевать по-настоящему, вещей — резиновых палок, дюралевых щитов и пластиковых шлемов…

Впрочем, в ступоре Игорь пребывал недолго. Не та у него была натура. Если бы полчаса спустя кто-нибудь смог заглянуть в его кабинет, или хотя бы просто подслушать, что происходит за двойными, обитыми дерматином дверями, то он решил бы, что командира самого впору отстранять от службы. А как еще воспринимать поведение человека в форме, который, забросив на служебный стол ноги и раскачиваясь в кресле, с энтузиазмом распевает песни. Причем, исполняет их хоть и не очень громко, но зато очень старательно, мешая в кучу революционные марши, шлягеры из советских кинофильмов и песни всенародного любимца Владимира Семеновича Высоцкого…

Змей

— Вихри враждебные веют над нами,

Черные силы нас злобно гнетут…

…Интересно, как старые офицерские кадры себя дальше поведут? Смогут мужики переступить через свои амбиции, понять необходимость завинчивания гаек, или начнут воду мутить?…

— А нам все равно, а нам все равно,

Пусть боимся мы волка и сову…

Да, по фигу… Кто поведет себя по-мужски — станем товарищами. А кто будет заниматься ерундой — отверну башку, тут сюси-муси разводить некогда…

— Это есть наш последний и решительный бой!..

Если облажаюсь, то точно: будет и последний и решительный. Господи, сделай так, чтобы нас не бросили в эту долбаную Чечню уже завтра! Ну, хоть три месяца, а?! Ну что тебе стоит, Господи?!

— У них денег куры не клюют,

А у нас на водку не хватает…

Ладно бы, на водку. А то тыловики из службы вооружения убили просто: «Патроны у нас — только на НЗ. А если хочешь тренировочные стрельбы проводить, то надо из Хабаровска завозить, с окружных складов. Найдешь спонсоров, чтобы оплатить доставку самолетом — порешаем вопрос. А нет — значит нет…» Цирк! Скажи кому-нибудь на Западе, что в России спецподразделения на войну за свой счет собираются, командиры отрядов с шапкой по кругу ходят, ведь не поверит никто…

— Если друг оказался вдруг,

И не друг и не враг, а так…

Кстати, Серега еще на прошлой неделе манишку на груди рвал: «Игорь, если что надо помочь, я — завсегда! Мой новый ресторан-казино такие бабки приносит, что хоть в бочках засаливай… Вот и подмотаем его за язычок, раскулачим слегка. И Николая Васильевича, соседа по подъезду, не грех тряхнуть: как-никак брат-депутат, а по совместительству — буржуин. Практически все склады бывшего треста столовых и ресторанов сумел прихватизировать. Ежели он по амбарам поскребет, да по сусекам пометет — всему отряду сухой паек на месяц. По натуре он не жлоб, в таком деле поможет. Так: кто у нас еще богатенький Буратино? Только надо не вразнобой вспоминать, а по порядочку. Начнем с одногоршечников, с кем еще в детском саду кашки и какашки ели. Потом — одноклассники, потом…

— Клич пионера: всегда будь готов!

* * *

Есть желающие поехать добровольно? — начальник УБОП, выдерживая паузу, выжидательно смотрел на собровцев, сидящих перед ним в актовом зале управления.

Только что была зачитана телеграмма из МВД с приказом направить в Чечню, в состав сводного отряда СОБР, экипаж для БТРа из двух человек: механика-водителя и стрелка-оператора.

Дэн тоже держал паузу. Он внимательно разглядывал затылок сидящего впереди него Рэмбо. На прошлой неделе их отделение, вернувшись в УБОП с заснеженного, насквозь промерзшего полигона, чистило оружие. Разомлев в благодатном тепле и привычно-ловко надраивая оттаявшие стволы, народ обсуждал последние новости из Чечни. И все запомнили, как, закончив чистку и спустив курок собранного автомата, Рэмбо — рослый красавец с самоуверенными, развязными манерами заявил:

— Мочить этих сволочей надо при каждой возможности. Если надо будет, я первый туда поеду!

Но сейчас Рэмбо молчал. И его подбритый под «спецовское каре» затылок все больше и больше втягивался в плечи. Просто удивительно было, как это у него получалось. Сто очков вперед — любой черепахе!

Дэну стало смешно, противно и стыдно. Так невыносимо стыдно, что он поднял руку и негромко сказал:

— Я могу поработать стрелком.

Больше добровольцев не нашлось.

Нет, все остальные собравшиеся в зале офицеры СОБРа не были поголовно такими же трусами, как их хвастливый, но не набравшийся мужества подтвердить свои слова делом коллега. Многие из них уже не раз достойно проявляли себя в самых опасных ситуациях. Просто, ни у кого не было особого желания ехать в зону вооруженного конфликта, от которого даже здесь, на расстоянии многих тысяч километров, потягивало явным душком братоубийственной политической авантюры. Но и уклоняться от исполнения своего долга никто не собирался. Поэтому, практически все решили переложить свою личную ответственность на волю жребия.

В титановый шлем бросили кучу свернутых в трубки чистых бумажек. И одну — с надписью «командировка» (крестик не стали рисовать из суеверных соображений). Ехать выпало Руслану — симпатичному, щепетильно аккуратному и очень самолюбивому лейтенанту, лишь недавно завершившему стажировку в отделе. Дэн досадливо мотнул головой. Не очень хороший выбор сделала судьба. В общем-то, Руслан — парень неплохой. Во всяком случае, старательный и честный. Но водитель из него… Одним словом — наездник. А ведь там надо будет не только уметь рулить. В боевой обстановке любая, самая мелкая поломка может стать грозной, смертоносной проблемой. А слесарей из автохозяйства УВД с собой в Чечню не потащишь…

Но, видимо, небесные кураторы СОБРа и сами заметили свою оплошность.

Когда народ, негромко обсуждая только завершившееся мероприятие, уже стал расходиться, в актовый зал заглянул еще один новичок. Звали его Василий, и по виду он меньше всего был похож на офицера спецподразделения. Классический российский работяга с простым лицом рубахи-парня, с носом уточкой и с вечными пятнами разнообразной мазуты на руках и на физиономии. Собственно, работягой он и был. Водитель-трассовик, оставшийся не у дел после развала родной автобазы и пересевший из-за баранки КАМАЗа в милицейский уазик. И кличку в отделе он получил соответствующую: Вася-Камаз.

Собрята — народ крутой! С лихим визгом тормозов подрезать на своей автомашине «тачку» с бритоголовыми братками, или устроить за ними бесшабашную погоню по городским колдобинам — это — хлебом не корми. Внезапно блокировать неуклюжими уазиками стильные иномарки только что получивших очередную дань вымогателей — это запросто. Но, техническое обслуживание, замена фильтров и масла, прокатка изувеченных на городских бордюринах дисков и прочая возня с видавшей виды милицейской техникой… В общем, как-то так само собой получилось, что с первых же дней своего появления в СОБРе, Василий стал практически внештатным механиком подразделения, постоянно помогая своим лихим и пижонистым товарищам толковыми советами, а чаще — делом. Вот и сегодня он опоздал на собрание, поскольку полдня провозился с очередным техническим ребусом и на обед поехал, когда остальные уже ужинать собирались. Жребий за него тащил начальник отделения.

Василий подошел к Дэну и Руслану, которые, усевшись рядом, внимательно перечитывали длинную телеграмму МВД с подробным перечнем требований к сотрудникам, направляемым в Чечню, и их снаряжению:

— Руслик, а правда, что в Чечню вы пойдете через Моздок?

— В телеграмме так написано.

— У меня же там батя живет. Я его лет пять уже не видел…Слушай: все равно нам всем там придется побывать. Давай я вместо тебя поеду, а ты — в другой раз. Дэн, а ты не против?

— Я-то не против… — Денис с интересом посмотрел на Василия, а затем перевел взгляд на Руслана. Тот, пытаясь не показать вспыхнувшую радость от неожиданной отсрочки, с деланно безразличным видом пожал плечами:

— Ну, если так хочешь…

Но, честно добавил:

— Только вряд ли в Моздоке удастся долго побыть. В телеграмме сказано, что сначала нужно получить технику в Астрахани, а потом уже идти в Моздок своим ходом. Можете и проскочить его транзитом.

— Ну и ладно, на обратном пути загляну, — улыбнулся Василий, — по рукам?

В зал заглянул человек в такой же камуфляжной форме, как и у них, но с черными нашивками на рукавах и в черном же берете. Дэн узнал Игоря, которого недавно назначили командиром ОМОН. По уши погрузившись в новые заботы, тем не менее, Игорь старых товарищей не забывал. Вот и теперь, прослышав о том, что собрята первыми в области направляют своих бойцов в Чечню, заскочил, чтобы узнать, что и как.

Расспросив Дэна и Василия о предстоящем выезде, на прощание обнял обоих. Тихо, только для них двоих, сказал:

— Без трепа: мы тоже скоро едем. К 1 апреля должны быть там, шестьдесят человек. А вы как раз успеете домой вернуться. Так что, будете нас потом наставлять: почем в Чечне фунт лиха. Не знаю, вырвусь ли еще специально вас проводить, поэтому, заранее: главное, ребята, возвращайтесь живыми и здоровыми. Ну, ни пуха, ни пера!

— К черту!

Грозный

Колонна сползала с холма вниз, к окраине города, рыча двигателями, лязгая гусеницами, поднимая за собой туманную взвесь из мельчайших брызг грязи и выхлопов солярки. Возглавляли и замыкали колонну танки. Из башни переднего, опершись спиной на откинутую крышку люка и ухватившись за рукоятки большого, закрепленного на броне пулемета, торчал человек в танковом шлеме и в больших овальных очках на лице.

Мадина остановилась на обочине, сначала инстинктивно прижавшись к какому-то столбу. Но потом пересилила себя и шагнула на видное место. Если будешь прятаться — могут выстрелить сразу, не разглядывая, кто там скрывается.

И вовремя. Впереди всей колонны, метрах в двухстах, ехал открытый, без тента, уазик. В нем, настороженно ощетинившись стволами, сидели трое, одетые в теплые непромокаемые куртки цвета снега с грязью и в черных лыжных шапочках. Лица их от ледяного встречного ветра закрывали такие же черные трикотажные маски, в прорезях которых сверкали белки внимательных напряженных глаз. Когда Мадина решила выйти к дороге, один из них уже вскинул автомат и стал разворачиваться, краем глаза заметив силуэт прячущегося за бетонным столбом человека.

Поравнявшись с женщиной, машина притормозила. В нижней прорези маски блеснули белые зубы, их обладатель игриво помахал рукой и крикнул:

— Эй красавица, зачем так опасно гуляешь?

Мадина опустила голову.

Не получив ответа, человек в машине, тем не менее, так же весело прокричал, перекрывая фырканье двигателя и грохот наползавшей колонны:

— Как тут у вас? Боевиков нет? Что молчишь? Не бойся, мы таких красивых не обижаем!

Мадина по-прежнему упорно не поднимала глаз. Во-первых, сказалась выработанная с детства привычка не пялить глаза на мужчин, особенно чужих. А во-вторых, неужели он думает, что ему здесь кто-то может радоваться, и кто-то будет с ним любезно разговаривать? После этих сумасшедших бомбежек и обстрелов? После того, как улицы города устелили сотни трупов?

— Нет у нас никаких боевиков. Здесь мирные все.

— Ой, смотри, красивая! — Уазик зарычал, и машина, вновь набирая дистанцию, отделявшую ее от колонны, пошла вперед.

Мадина продолжала стоять в нерешительности. Перебежать дорогу сейчас, или уже дождаться, пока пройдет вся техника, такая страшная, полная тяжелой угрозы?

Вообще-то, настоящей вражды к федералам она не испытывала. Помнила, как спокойно входили в город, прокатившись через центр в сторону железнодорожного вокзала, первые колонны. А потом началась бойня, и отчаявшиеся окровавленные люди в военной форме метались между каменными коробками, а их убивали, убивали, убивали… Может быть, это было и правильно, и справедливо. Мужчины в эти дни только и говорили о своих победах. Хвастались даже те, кто никакого участия в боях не принимал. Но, Мадина женским сердцем, сердцем матери не могла принять ту жестокость, которую проявляли победители. Особенно ей запомнился худенький рыжий мальчишка в солдатской форме, странно похожий на ее старшего — Алхазура. Наверное, ее сын будет так же выглядеть в восемнадцать лет. Ведь в армию берут с восемнадцати? Хотя, это в России. А как теперь будет у них, в Ичкерии?

Это было на их улице. В городе, после страшной стрельбы в центре, на несколько часов установилось затишье, и Мадина рискнула сходить через несколько домов к соседке. У той муж служил в национальной гвардии, можно было узнать новости: что происходит, и, самое главное — чего ждать дальше. А возвращаясь, она увидела этого рыжего. Его вели по улице двое увешанных оружием взрослых бородатых мужчин и поминутно били прикладами автоматов то в спину, то в затылок. Солдатик был раздет, в одной белой бязевой рубашке и разорванных брюках. Его короткие кирзовые сапоги с налипшими комьями грязи хлябали голенищами и норовили свалиться с ног. Он трясся от пронизывающего сырого холода. Но не от страха. На его лице было написано лишь злое упрямство, совсем как у Алхазура, когда ему не удавалось победить в очередной борцовской схватке с приятелями или двоюродными братьями. После одного из ударов, рыжий упал на колени и, повернувшись к тем, кто его бил, что-то прокричал. Должно быть, что-то злое и обидное. И тогда его ударили уже в лицо. У одного из мужчин в руке появился большой нож. Он наклонился к мальчишке… Мадину затрясло, и женщина, наклонив лицо, чтобы ничего не видеть, быстрым шагом пошла, почти побежала домой. Но, пройдя немного, не выдержала и обернулась. Тело рыжего, прогнувшись в спине и мелко подрагивая, лежало на асфальте животом вниз. Но его лицо, неестественно белое, завернутое, запрокинутое к плечу, смотрело почти что вверх, к небу. Из-под плеча на асфальт стремительно наплывала густая бурая лужа.

Мадина не помнила, как добралась домой. Она жила недалеко от центра Грозного, в уцелевшем пока квартале частных домов, у своего свекра. После смерти мужа, в месяц сгоревшего от рака позвоночника, она, по обычаю, осталась в его семье. У них было четверо детей, трое сыновей и девочка, все — погодки. Мадина была не только красива, но и замечательно по-женски здорова. И Аллах не давал пустовать ее чреву, к гордости мужа и на радость рано овдовевшему свекру, видевшему, как наполняется их дом. Свекор, строгий, молчаливый, жестко державший в жилистом кулаке всю семью, младшей снохой был доволен. Не показывая этого явно, он все же, в каких-то малозаметных, вроде бы и пустяковых, моментах отличал ее, вызывая легкую ревность старшей невестки — Хажар. Женское сердце чутко… У той тоже были дети, двое, мальчик и девочка. Но, после третьей беременности, закончившейся выкидышем, она уже не могла рожать. И утешала себя лишь тем, что все же успела подарить мужу наследника, крепкого бойкого мальчишку, ставшего старшим в очередном поколении большого и сильного рода. Несмотря на эти моменты, невестки ладили между собой. Особенно сблизились они после смерти мужа Мадины. Старший брат умершего, муж Хажар — Иса, известный всему городу своими золотыми руками автомеханик, заменил детям отца, обеспечивая и воспитывая их наравне со своими. А тетка стала для них второй матерью. Незадолго до смерти отца, старшему из погодков — Алхазуру исполнилось четыре года. Сейчас ему было шесть и осенью он должен был бы пойти в подготовительный класс… Как же он все-таки похож на этого убитого мальчишку. Неужели и его судьба — одеть военную форму и сгинуть в какой-нибудь резне?

Когда Мадина вернулась домой, у нее был такой вид, что, Хажар, снимавшая просохшее белье во дворе, чуть не выронила тазик из рук. Выслушав страшный сбивчивый рассказ невестки, она потемнела лицом и с тоской оглянулась на окно, из которого доносились детские голоса. Свекор, строгавший во дворе под навесом какую-то деревяшку, тоже все слышал. Он нашел среди инструментов, хранившихся в пристройке к дому, штыковую лопату. Затем, молча взял из тазика Хажар только что сложенную чистую простыню, позвал Ису и вместе с ним вышел на улицу.

Потом соседи рассказывали, что отец с сыном отнесли тело солдатика на небольшой пустырь за домами и похоронили в импровизированном саване. Старик даже прочитал над убитым короткую молитву. Кое-кому это очень не понравилось. Но никто не посмел сделать ему замечания. Зачем наживать вражду с человеком, у которого только родных братьев — шесть человек, и только в ближних ветвях рода больше мужчин, чем в иных полных тейпах.

А потом на город обрушилась настоящая война. Непрерывный стрекот стрельбы; грохот самолетов; жуткий вой и шелест в небе; взрывы, сливающиеся в один мощный ровный гул; постоянно дрожащий, как от землетрясения, и подпрыгивающий от близких попаданий дом.

Две невестки, обнимая детей, сидели в большом, занимавшем всю площадь под домом подвале, среди банок с консервами, и непрерывно молили Аллаха о том, чтобы он пощадил их, отвел беду. В какой-то момент, наиболее частая стрельба отдалилась от их дома. Чеченское ополчение и гвардейцы вновь смогли выбить часть федералов из центра к окраине, а остальных заблокировать в занятых ими районах. И тогда, по-прежнему молчаливый свекор вывел из гаража свои старенькие «Жигули». Он укрепил на дверце палку с белым полотенцем, и медленно, объезжая лежащие на улицах трупы, останавливаясь на каждый окрик любого человека с оружием, повез Мадину с детьми к ее родителям. Здесь, действительно, было безопасней. Этот район война почти не затронула. Мадина сначала не понимала, почему свекор не отвез сюда и вторую сноху. Лишь потом она осознала, что мудрый старик, многое повидавший в жизни, предвидел, что после первых неудач федералы обрушатся на Грозный с новой силой. И он специально разделил свою семью. Чтобы одна бомба или один снаряд не смогли уничтожить ее всю сразу.

Здесь, на окраине, было не только тише. Но и с едой получше. В подвалах оставалось еще немало зимних запасов. И практически все, живущие здесь, держали скотину. В том числе, и двоюродная сестра Мадины, ровесница и самая близкая подруга детства, жившая всего в пяти минутах ходьбы, за старым кладбищем. От нее-то, по удобной тропинке, соединявшей две параллельные улицы, и возвращалась Мадина с трехлитровой банкой молока в матерчатой сумке.

Сейчас эта огромная бронированная змея сползет с холма, втянется в улицы, и город вновь загрохочет, окутается дымом пожаров. И снова хлынет кровь. Как там родные? Когда друзья Исы пришли звать его в ополчение, он обратился за советом к отцу. Тот ответил коротко: «Война не рождает сыновей. Она их убивает. На тебе — твои дети и дети брата. А эта война — грязная, в ней нет справедливости.» И сын внял мудрому совету. Лишь бы ничего не случилось с Хажар и с детьми. Тогда никто и ничто не удержит Ису дома. Да отец в таком случае и удерживать не станет. Как все страшно!

Мадина понимала, что никто не будет тормозить колонну из-за одинокой женщины на обочине. Тем более, что разведчики федералов уже останавливались и разговаривали с ней. Опасны солдаты — одиночки, или их мелкие группы. Оставшись без командиров, пробираясь через враждебный город с оружием в руках, голодные, испуганные и ожесточенные, они часто готовы выместить свое озлобление и страх на любом, кто попадется им на пути. А в данной ситуации безопасней всего было оставаться на месте и ждать, пока вся техника пройдет мимо. И она, отступив несколько шагов назад, подальше от грязной обочины, продолжала стоять, прижимая к животу драгоценную по нынешним временам банку. Жирное, парное, еще теплое молоко сквозь ткань сумки приятно согревало зябнущие руки в тонких перчатках.

Вот с ней поравнялся передний танк….

И вдруг что-то произошло.

Танк внезапно остановился, словно наткнувшись на какое-то препятствие. И вся колонна, лязгая, как тормозящий железнодорожный состав, стала замедлять ход. А потом вдруг расползлась в стороны, тяжко переваливаясь через неглубокие кюветы, круша придорожный кустарник и разворачиваясь в подкову.

Оглушенная грохотом техники Мадина оказалась внутри этой подковы. Ничего не понимая, она испуганными глазами смотрела, как прямо на нее наползает, покачивая жутким жерлом своей пушки, один из танков. Женщина шарахнулась в сторону. Танк, выбросив ей в лицо комья липкой грязи и сизую струю выхлопа, крутнулся на одной гусенице и развернулся в сторону домов. С его кормы, оскальзываясь и приседая, прыгали солдаты в грязных, покрытых серой коркой ватных штанах и бушлатах, в завязанных под подбородками теплых шапках. Один их них, чуть не столкнувшись с Мадиной, вскинул автомат и ненавистно заорал:

— Наводчица! Тварь!

Другой с силой рванул ствол его оружия вниз:

— Охерел?! — Но тут же, сам, так же сипло и яростно рявкнул на Мадину, — Х… смотришь?! Не видишь, что делается?! Уматывай, дура! Беги, пока цела!

Мадина беспомощно оглянулась: куда ей бежать?! И, мгновенно забыв о собственном страхе, замерла, будто мгновенно окаменела. В самом начале их улицы, в нескольких метрах от крайнего дома, уткнувшись в столб освещения, стоял уазик. А рядом с ним, как разбросанные неряшливой девчонкой куклы, раскинув руки, лежали две фигурки в бело-грязных куртках, с черными безлицыми головами. Третий разведчик, уткнувшись лицом в рулевое колесо, замер на водительском сиденье, будто решил вздремнуть минутку-другую после тяжелого и напряженного марша.

Этот дом на углу уже давно пустовал. Его хозяин Дауд, бывший сотрудник уголовного розыска, имевший кровные счеты с дудаевцами, исчез из города вместе с уцелевшими членами семьи. Но сейчас, в его окруженном кирпичным забором дворе были люди. Вот, над основательной коричневой кладкой мелькнула чья-то голова, и сзади, за ней, взметнулось облако плотного белого дыма. Над забором вспыхнула яркая оранжевая звезда, стремительно понеслась вперед по пологой дуге и ударила в одну из машин на ближнем краю подковы. Через секунду до Мадины донесся звук взрыва.

И тут же, рядом с ней страшно хлестанула танковая пушка. Резкий удар мощной воздушной пощечиной сбил ее с ног, дикой болью рванул перепонки. Но она не потеряла сознание. А наоборот, в какие-то доли секунды, в жутком и безнадежном просветлении осознала, что сейчас произойдет. Встав на четвереньки и пошатываясь, Мадина подняла голову. Крайнего дома не было. Зеленые железные ворота, раньше горделиво возвышавшиеся перед ним, сейчас валялись на земле. А в пустом проеме между столбами, над холмом мусора оседала туча известково-белой пыли.

Ударила еще одна пушка. Второй дом от края улицы вспучился, его стропила с шифером приподнялись, будто крышка над кастрюлей с выползающим тестом. А затем все осело. И, над кучей битых кирпичей, растопырившихся стропил и медленно сползающего с них шифера, осталась стоять только одна уцелевшая боковая стена.

Их дом, в котором сейчас под присмотром стариков оставались ее дети, был четвертым с края.

Мадина не бежала, она летела. Летела, как в страшном кошмарном сне: с неистовой силой перебирая ногами, но оставаясь почти на месте и понимая, что не успевает, никак не успевает.

Подпрыгнул и осел третий дом…

Когда колонна снова свернулась в походный порядок и, словно горячий нож сквозь масло, прошла дальше через этот район, на расстрелянную улицу сбежались люди.

И родственники увидели на развалинах живую Мадину. Изодранными в кровь, разбитыми до голых костей руками она молча и яростно расшвыривала в стороны доски и кирпичи на месте бывшей кухни. Там, где в центре пола должна была быть крышка погреба. Только в погребе старики могли спрятать ее детей. И только там они могли уцелеть. Подошедшие и сразу принявшиеся за работу мужчины попытались ее остановить, отвести в сторону. Но она молча вырвалась из их рук. Ее двоюродная сестра, плачущая, разрывающаяся между общей бедой и страхом за своих, тоже оставленных с родителями детей, хотела ее перевязать. Мадина так глянула черными провалами пустых глаз, что у той и руки опустились. И продолжала копать.

Тогда мужчины стали работать рядом с ней, полагаясь на ее материнское чутье и вытаскивая то, что ей было не под силу. Рядом оставалась и сестра, понимая, что предстоит увидеть, и боясь это увидеть.

Часа через два, подняв оторванную створку посудного шкафа, среди крошева штукатурки Мадина увидела мертвое лицо своей матери. Очистив и бережно приподняв голову мамы, она стала высвобождать ее грудь и плечи. Затем — вытягивать из-под щебня ее руку. Рука эта была почему-то необыкновенно длинной, и ее никак не удавалось вытащить. Но все вокруг, вместо того, чтобы помочь, вдруг перестали работать и замерли с окаменевшими лицами.

А Мадина все еще не могла, а точнее, просто не хотела увидеть и понять то, что видели и понимали остальные.

Кисть ее матери закоченевшей хваткой сжимала тонкие пальчики детской руки, уходящей под огромный пласт обрушившейся стены…

Астрахань

— Слушай, Дэн! Давай махнемся водилами, а! — Лешка из ульяновского СОБРа, перекуривая вместе с другими братишками из сводного отряда, завистливо разглядывал нагруженный, словно ишак, БТР дэновского экипажа.

— Э-э, не-е! Такая корова нужна самому! — Денис довольно засмеялся. С каждым днем он все больше убеждался, что с Василием ему действительно повезло. Если честно, то обветренное, в красных прожилках лицо и незатейливые манеры напарника первое время внушали ему опасения, как бы тот не оказался чрезмерным любителем спиртного. Но в этой части Василий ничем особенным не выделялся. От других не отставал, но и сильно не увлекался. Зато в Астрахани, в первый же день, пока его коллеги, собравшиеся с разных концов страны, еще отсыпались и ждали у моря погоды, Василий разузнал, где предстоит получать БТРы и быстро задружился с обслуживавшими их технарями. А к моменту появления на базе остальных водителей сводного отряда, он уже успел облазить и проверить на ходу самый свежий из бронетранспортеров, укомплектовать его по фантастической норме положенности и выцыганить кучу разного вспомогательного барахла. В данный же момент он, от старательности высунув язык, как первоклашка за прописью, тщательно выводил на борту грозной машины ее новое имя: «Домовой».

— Вот сам он домовой и есть. Хозяин! — Леха вздохнул и, досадливо отшвырнув в сторону докуренную до фильтра сигарету, пошел воспитывать своего напарника, который, заполонив нутро их БТРа жутким перегаром, отсыпался на водительском сиденье.

А Дэн, подойдя к «Домовому», ласково похлопал его по окрашенному в защитный цвет боку. Теперь эта восьмиколесная, одетая в броню машина становилась для них с Василием не просто боевой техникой, но и их домом и крепостью. Могла стать и братской могилой. Но об этом как-то думать не хотелось.

— Высохнуть-то успеет?

— Краска — нитро. На ацетоне. За кистью сохнет. Хочешь побалдеть, еще осталось? — Василий, балуясь, сунул банку в нос напарнику.

— Отвали, юный токсикоман! Ты ведь, куркуль, точно — остатки не выкинешь, заначишь. Только, я тебя умоляю, не тащи в машину, где-нибудь сверху засунь. А то и в самом деле нанюхаемся.

Пронзительный свист пронесся вдоль выстроившейся на обочине дороги колонны. И следом за ним, прокатилась повторенная на разные голоса команда:

— По машинам!

Народ, жадно, на ходу делая последние затяжки, щелчками отстреливая в разные стороны бычки и перебрасываясь короткими репликами, разбежался к своим бэтээрам.

— Ну, с Богом! — Дэн хлопнул напарника по плечу и еще раз заглянул товарищу в глаза: как он, готов ли душой к опасному путешествию?

А тот отошел к корме БТРа, не торопясь расстегнул камуфлированные штаны и серьезно, с чувством, оросил заднее колесо. Застегнулся. Кивнул головой на большую алюминиевую канистру с водой:

— Полей.

Вымыл руки, обтер чистой ветошкой и, приторочив канистру к бесчисленным вьюкам на броне, неторопливо полез в люк.

И от этой незатейливой сценки вдруг стало у Дэна на сердце легко и спокойно.

Обстоятельный человек. С таким не пропадешь.

Грозный

Кто-то снаружи со всей дури лупанул по броне то ли палкой, то ли прикладом. Еще удар и еще!..

— Какого хрена! — Дэн сердито приподнялся на локте и прислушался. Удары прекратились. Если бы кому-то действительно что-то надо было от экипажа, он бы давно забрался на броню и постучал в люк, как все порядочные люди. Скорей всего, дурковал один из бойцов, отмечавших накануне свое прибытие в Грозный. Горе-вояки! Вставать и разбираться не хотелось. В машине, под бушлатом, было так тепло и уютно. А за броней висела враждебная, ледяная, пронизывающая до костей мгла.

Город в первый день так разглядеть и не удалось. Шли колонной, открыв верхние люки, на случай обстрела из гранатометов, но сами из люков не высовывались. Вероятность словить пулю, пусть даже случайную, была вполне реальной. Но повезло, проскочили без обстрелов со стороны боевиков. Зато, вдоволь нагляделись, как стреляют свои. На подходе к городу, встречавшие колонну блок-посты салютовали длинными очередями из автоматов и пулеметов вверх, или лупили по обочинам дороги, придавливая огнем зеленку на пути товарищей.

Дэн, слышавший стрельбу и видевший из башни, через оптику своего прицела, чумазые улыбки стрелявших, удивлялся. Было странно видеть такое вольное обращение с оружием после тренировок на армейских полигонах и в тире УВД, где за каждый патрон приходилось расписываться и отчитываться, где любой выстрел без команды расценивался, как ЧП.

В Грозный вошли уже в сумерках. И Дэну, сменившему за рулем Василия, пришлось сосредоточить все внимание на том, чтобы не оторваться от кормы идущего впереди БТРа, но и не врезаться в нее, когда передняя машина вдруг резко тормозила. А притормаживать приходилось часто. Весь асфальт был исковырян выбоинами и воронками от снарядов. Эти воронки тоже вызывали странное ощущение. По телепередачам было ясно, что в Грозном шла стрельба, и федеральным силам, пытавшимся навести порядок, оказывалось серьезное сопротивление. Показывали даже репортаж, как на улицах Грозного горел подожженный чеченцами из гранатометов танк. Только вот для гранатометов и даже для танковых пушек эти воронки были чересчур велики. Да, и как выяснилось, тот сгоревший танк был далеко не единственным. Только на пути колоны их оказалось штук пять: черные глыбы с размотанными по грязи гусеницами, безвольно обвисшими стволами пушек, или вообще без улетевших невесть куда башен. Еще чаще встречались погибшие собратья «Домового» и подбитые БМП. Дэну сразу вспомнилась сцена из горячо любимого в детстве фильма «На войне, как на войне», когда самоходчики младшего лейтенанта Малешкина увидели результаты боя родных тридцатьчетверок с «немецкими «Тиграми».

Но особо всматриваться и рассуждать было некогда.

В тех же самых влажных, промозглых сумерках, насыщенных запахами гари и дизельных выхлопов, колонна вкатилась на территорию какого-то то ли заброшенного, то ли недавно пережившего пожар завода. Наскоро выскочив по нужде и недолго потусовавшись по машинам, смертельно уставшие экипажи вскоре расползлись каждый в свой БТР. Томное тепло разогревшихся на ходу, оснащенных мощными печками «коробок» ласкало не только тело, но и душу, усиливая возникающую под броней иллюзию полной безопасности. Но Дэн, усевшись на свое место стрелка, все же покрутил башню, постарался рассмотреть в оптику хоть какие-то ориентиры, и на всякий случай загнал патроны в патронники обоих пулеметов. Василий в это время уже вовсю нахрапывал на сиденье в десантном отсеке. Денис улегся напротив, повертелся немного, и, несмотря на пережитое в ходе марша чувство опасности, на волнение, охватившее его перед лицом грозной неизвестности, тоже, наконец, сумел заснуть.

Ну вот, пожалуйста: опять!

— Бум-м! Бум-м!

— Что за идиоты! А ну их в задницу… — Дэн выругался, нащупал в темноте лежавшую рядом армейскую шапку и, опустив ее теплые «уши», подвязал их под подбородком. Все звуки сразу отдалились, приглохли. А Дэн, решив больше не обращать внимания на дурацкие выходки перепивших героев, снова погрузился в вязкую, расслабляющую дрему.

— Подъем, штрафная рота!

Бодрый голос Василия пробрался под отпотевшую овчину шапки. Дэн подскочил, больно ударившись плечом в выступающие рукояти башенного поворота. Василий хихикнул и исчез, убрав черно-лохматый контур головы из светло-серого проема люка. Было слышно, как его резиновые сапоги прошлепали по броне и тяжело чавкнули, когда он спрыгнул с борта.

Выбравшись из машины, Дэн зябко вздрогнул от мгновенного перехода из влажного тепла в не менее влажную стылость.

Вот он, первый настоящий день в Грозном!

В уползающей дымке смутными силуэтами постепенно проявлялись заводские корпуса: разбитые, изуродованные. По всей территории были разбросаны плотные рулоны разноцветной полиэтиленовой пленки и картона. Эти нелепо-яркие пятна на грязно-сером фоне не смягчали, а наоборот, усиливали то мрачное впечатление, которое возникало от вида насильственно приконченного творения рук человеческих. Дэн подошел к одному из рулонов, поскоблил рантом ботинка заляпанный влажной грязью голубой бок. Явственно проступила надпись: «Молоко». Слово-то какое: мирное, теплое, парное.

— Что, брат, молочка захотелось?

Дэн поднял глаза. Коренастый крепкий парень с лицом, почерневшим от въевшейся в поры грязи, скалил зубы в дружелюбной ухмылке. Его «Снег» — давно облюбованный собрами камуфляжный комплект, на синтепоне, покрытый плотной болоньей цвета тающих сугробов, был весь испятнан пропалинами. Теплые, с высоким поясом штаны на лямках и заправленная в них куртка в нескольких местах расползлись под грубой штопкой на краях рваных дыр. Автомат, вытертый по бокам до белого блеска, висел у парня под рукой, так же, как и у Дэна. Но, прилажен он был настолько ловко и настолько гармонировал с обликом своего хозяина, что казался составной частью его организма. Третья рука: смертоносная, точная и безотказная.

— Из новеньких?

Собственно, вопрос этот был вовсе и не вопрос, а утверждение. Но, Дэн согласно кивнул головой. Надо же как-то беседу поддержать.

— Ну, посмотри, посмотри. Только ушами не хлопай. Вон те розовые рулоны видишь? Это обертки для кефира. А за ними — площадка, которая простреливается с высоток. Вылезешь — можешь словить подарок от снайпера. И воздух слушай. Могут в любой момент минометами накрыть, или подствольников накидать.

— Кто?

— Чехи, кто еще!!! Да и свои могут окучить за будь здоров. — Парень рассмеялся. Похоже, братан, вас, как и нас готовили. Один трендеж про конституционный долг и ни слова правды, что здесь происходит… Ладно, мне долго рассказывать некогда. Ты американский фильм «Взвод» видел?

— Видел.

— Так вот, по сравнению с Грозным — у них там был детский сад. Понял?

— …Понял…

— Сам запомни и ребятам своим скажи, на первые дни, пока не освоились: здесь лучше перебздеть, чем недобздеть. Веди себя, как на минном поле. Потом все сам поймешь. Ладно, удачи, живи, братишка! — крепкая ладонь хлопнула Дэна по плечу, и парень, не торопясь, вразвалочку, побежал к выезжающему с территории завода БТРу. На ходу, легко запрыгнул на броню, обернулся. Дэн приветственно вскинул вверх руку со сжатым кулаком. БТР прошел рядом, и человек восемь собрят, таких же матерых и обугленных, шутливо ответили ему пионерскими салютами. Белые зубы сверкали под потрескавшимися сухими губами. Но глаза этих ребят уже не улыбались. Глаза жили отдельной жизнью. Пронизывая висящую над городом дымку, цепкими крючками впиваясь в каждую подозрительную деталь окружающего пейзажа, они, словно рентгеновские установки, просвечивали город в поисках инородных, опасных для их хозяев тел. Они уже работали.

Дэн вернулся к своему БТРу. Возле машин собрались не только свои ребята. Подтянулись и любопытствующие, из числа тех, кто обосновался на молокозаводе раньше.

— Как отдыхалось? — Василий уже успел умыться из своей канистры. Но, поскольку он поливал сам себе и умывался одной рукой, на его веселой физиономии остались смешные разводы, делавшие его похожим на мартышку.

— Нормально. Только придурок какой-то всю ночь доставал. Ты не слышал?

— Какой придурок?

— Да кто-то лазил между машинами и по броне колотил. Палкой, что ли. Звук глухой, но как даст-даст, аж все гудит!

Василий недоуменно пожал плечами. Вот дрых, суслик, ничего не слышал!

Стоявшие рядом старожилы молокозавода весело заржали:

— Палкой, говоришь?! Такой палкой, если в самом деле по броне навернет, то у тебя не только уши отлетят. Это саушки работали, Черноречье окучивали. Там сейчас Дудик тусуется.

И, словно в подтверждение их слов, — Дум-м! Дум-м! — Тяжелая воздушная кувалда дважды бахнула по темени. Завибрировал, задребезжал свисающий с крыши здания кусок металлической кровли. — У-у-у! У-у-у! — провыли в воздухе снаряды явно нешуточного калибра. И два тяжких разрыва вновь сотрясли воздух где-то совсем недалеко, на окраине города.

— Ладно, братишки! Не вы первые, не вы последние. Это мы сейчас такие умные. А месяц назад тоже были лопухи еще те… Психотерапевт с вами?

— Какой психотерапевт?

— Какой, какой? Стеклянный, с пробкой.

— Кто ж стекло в броне возит? У нас специальная фляжечка есть, — рассудительно ответил хозяйственный Василий.

— Ну и славно. Склад видите? Вот там, на полках, мы и живем. Берите свою фляжечку и валите к нам, на инструктаж…

Но молокозавод стал для экипажей БТР, опередивших основные силы СОБРа, всего лишь перевалочной базой. До этой смены на нем размещался весь сводный отряд, но теперь, с утра пораньше, все экипажи разбросали по комендатурам. Туда же, в течение дня должны были подойти и другие подразделения. Дэну с Василием выпала первая комендатура, расположившаяся в двухэтажном здании, в очень неудобном месте. С одной стороны — пустые дома частного сектора, в которых по ночам шныряли все, кому не лень. А с другой — многоэтажки. Тоже пустые. Идеальное место для снайперов и прочих умельцев. Благо, и уметь-то много не нужно: комендатура — как на ладони. Тир! И кто такое место выбрал? Скорей всего, никто ничего особенно и не выбирал. Где зацепились в свое время, да укрепились более-менее, там и остались, передавая друг другу это набитое мешками с песком здание, да его немудреное хозяйство.

Заняв две соседние кровати в комнате, предназначенной для собрят, и наскоро забросив под панцирные сетки свои пожитки, Дэн и Василий тут же получили свое первое задание. Старая смена комендатуры уже загрузилась в машины и ждала команды на отправку. Надо было сопроводить «Уралы» до места сбора больших колонн, которые пойдут через зеленку и перевалы в Моздок, вывозя из войны уставших, ожесточившихся и научившихся убивать. А им на смену уже вползали в город новые колонны с необстрелянными бойцами. В лучшем случае, с армейскими спецподразделениями, собровцами и омоновцами, прошедшими хотя бы какую-то профильную подготовку. В основной же массе — с обычным пушечным мясом, восемнадцатилетними пацанами-срочниками, возглавляемыми еще не воевавшими, но уже издерганными политической свистопляской командирами. С теми, кто будет платить своей кровью за чужие ошибки и предательство, но, вопреки всему, проявляя извечное российское терпеливое мужество, побеждать многочисленных, хорошо подготовленных и отважных врагов.

«Домовой» шел по городу в голове сопровождаемой колонны. Легкий морозец с ветром осадил, разогнал гарь и туман. И Дэн увидел картину, которая врежется в его память навсегда, на всю жизнь. Он уже видел это раньше: в документальных фильмах. А теперь — наяву: поток людей, изгнанных из города войной и возвращающихся к своим разгромленным, выжженным, разграбленным гнездам… Молодых мужчин было немного. Зато, нескончаемой чередой шли старики, женщины и дети. Со скоростью пешеходов в толпе по обочинам ползли навьюченные «Жигули», «Москвичи» и «Запорожцы». Идущие пешком везли вещи на тачках, в детских колясках, несли их в узлах и раздувшихся хозяйственных сумках. Но, в отличие от тех людей, из победных хроник Великой Отечественной, они не улыбались и не махали руками своим освободителям. Не было на их лицах улыбок. Лишь горечь, ожесточение и печальное предчувствие того, что их ожидает в конце пути.

А на обратном пути «Домовой» встал. Заклинило гидроусилитель руля. Управлять четырнадцатитонной машиной, когда руль и вдвоем не провернуть… Так они и торчали на одной из разрушенных угрюмых улиц: вдвоем, под обстрелом сотен недружелюбных глаз и под дамокловым мечом возможности попасть в любой момент в серьезную переделку. Ощущение было не из приятных.

Василий за час прошел по всей системе от движка до трубок, проходящих под настилом внутри машины, все проверил, перещупал, пересмотрел. Дэн, загнав патрон в патронник автомата, в это время сидел на башне, справедливо полагая, что так и обзор и возможность воспринимать обстановку будут лучше. Наконец, вылетевший из открытого люка отборный пролетарский мат в адрес пролетариев же — изготовителей бэтээра, возвестил о том, что неисправность обнаружена. Василий вылез из машины, держа в руках лопнувшую по шву медную трубку.

— Все, трандец! Надеялся, что где-то завоздушило или засорилось, удастся продуть… А там, под пайолами — вся жидкость. Ну и где мне теперь новую трубку брать?

К счастью, удалось тормознуть проезжающих мимо на такой же «броне» вэвэшников. Те не преминули сообщить свое мнение о ментах, которым доверили солидный аппарат, но до ближайшего блок-поста, возле которого скопилось целое кладбище мертвой техники, все же дотащили. На прощание, их механик-водитель, молодой, но очень серьезный парнишка вдруг суеверно проговорил:

— Вообще-то, с разбитой техники что-то брать — плохая примета. Говорят, что машины с «черными» запчастями потом первыми подбивают…

— У меня своя примета: если не сделаю БТР, то нам с Дэном придется на соплях до комендатуры ехать, а потом вместе с десантом пешком бегать, — ворчливо отозвался Василий, махнул рукой и нырнул в люк стоявшей на днище, с виду начисто разграбленной «коробки».

Через некоторое время он появился вновь, донельзя довольный.

— Ты представляешь: ну все поснимали, с-суки, а эта трубочка — на месте!

В комендатуру «Домовой» успел вернуться до темноты. Лихо зарулив в защитную подкову из мешков с песком, БТР взревел, прокашлялся, выплюнул накопившуюся в выхлопных коллекторах гарь и замер, угрожающе развернув свои пулеметы в сторону подлых многоэтажек.

Дэн и Василий, измученные, переполненные впечатлениями первого дня, неторопливо спрыгнули с брони. Разминая затекшие спины, вразвалочку направились в расположение. Там уже вовсю устраивалась новая смена, приехавшая, пока они провожали старую. Появление экипажа «Домового» не прошло незамеченным. Братья-собрята с уважением и даже некоторой робостью уставились на боевой экипаж грозной машины, присутствие которого до этого обозначалось лишь двумя рюкзаками под кроватями, да спальниками на самих кроватях. Видок-то у «домовых» был еще тот! Небрежно висящие под рукой автоматы, усталые, усеянные крапинками грязи и покрытые разводами от пота лица, черные после ремонта руки…

Напарники «просекли тему» и вошли в роль мгновенно.

Два суровых, опаленных войной бойца развесили над кроватями набитые под завязку разгрузки. Сняв грязную верхнюю одежду, перекинули ее через проволоку, натянутую над гудящей, краснобокой буржуйкой и достали из рюкзаков относительно чистую подменку. Пройдя между почтительно расступившимися коллегами к выходу, наскоро ополоснулись на улице из помятого, видавшего виды алюминиевого умывальника. А вернувшись, тут же расстелили на кроватях куски желтоватой армейской фланели и принялись за чистку автоматов. Причем, судя по тому, как старательно они надраивали ершиками каналы стволов, немало пострелявших автоматов…

— Братишки, компанию составите? — жест старшего из новоприбывших не оставлял сомнений. Ветеранов приглашали к столу, и стол этот производил очень приятное впечатление… Дэну, после целого дня, проведенного в сумасшедшем напряжении на голодный желудок, стоило больших усилий выдержать достойную паузу. Тем не менее, он вопросительно посмотрел на Василия и, наконец, снисходительно кивнул:

— Можно. Познакомиться-то надо. Как-никак, вы — наш новый десант.

Закуска на столе все прибывала. Появилась и очередная бутылка.

— А вот это — уже лишнее, — твердо произнес Василий.

— Стандартный продукт надо экономить, — поддержал его Дэн.

Мужики в очередной раз уважительно посмотрели на «домовых», сердито — на собренка, проявившего излишнюю инициативу и бутылка была убрана со стола в мгновение ока.

Над столом повисла неловкая тишина. Еды еще оставалось море. Места в крепких, привычных к любым перегрузкам желудках — бездна. Но, настроение явно пошло на убыль.

— Ладно…, - Василий загадочно улыбнулся, — Ты и ты, ткнул он пока еще точным пальцем в две могучие грудные клетки, обладатели которых загрустили особенно заметно, — За мной!

Через пару минут, Василий вернулся в комнату, держа в руке полиэтиленовый тюк, набитый большими и маленькими одноразовыми бумажными стаканчиками для мороженого. Его новоявленные адъютанты внесли следом стандартный двадцатилитровый молочный бидон. В гробовом молчании алюминиевая емкость для самого безалкогольного напитка в мире была водружена рядом со столом, на месте сдвинутой торопливой ногой одинокой бутылки из-под водки.

— Мы тут утречком кое-что прихватили с собой с молокозавода. Большие стаканчики — это ИЗ ЧЕГО кушать. Маленькие это — КУДА наливать. А вот ЧТО наливать?… Это мы прихватили с другого завода…

От напряженного любопытства один из собрят аж нос сморщил, и все его лицо, ярко, как у персонажа обожаемой всем российским спецназом группы «Маски-шоу», отразило общее чувство: «Ну, не тяни резину, хватит кровь-то пить!»

Василий откинул крышку.

Тысяча вторая ночь!

Новая сказка Шахерезады, рассказанная джинном в тельняшке и со славянском носом на неотмываемом от мазуты лице, в одной из долин Северного Кавказа, среди дымящихся руин недавно прекрасного города.

Двадцать литров благоухающего, как шербет, напитка из бездонных нержавеющих цистерн грозненского коньячного завода…

Вот уже третий час, с небольшими перерывами на тосты и на поедание еще сохранивших домашний вкус деликатесов, экипаж «Домового» рассказывал новичкам о чеченской войне. Первые два тоста были посвящены знакомству: кто — откуда, и где это на карте. Третий, по традиции, не чокаясь — за погибших товарищей. Четвертый — чтобы за них самих не пришлось пить третий… В пятом, Дэн и Василий извинились перед новыми друзьями за то, что разнесли город и перебили большую часть духов, не дожидаясь прибытия коллег. А затем, по очереди, старательно пересказали все, что услышали вчера на молокозаводе от действительно опытных братишек.

В конце концов, воевать предстоит вместе, и грех — не поделиться тем, что уже успели узнать сами. Коллеги слушали внимательно, ловили каждое слово, и Дэн с Василием с удовольствием купались в лучах их восхищенных взглядов.

Но поддерживать разговор становилось все труднее и труднее, да и глаза начали слипаться. Дэн взглянул на часы. Стрелки подбирались к двенадцати. А во сколько завтра поднимут, один Бог ведает.

Василий понял жест напарника, поднял кружку с остатками ароматного «антидепрессанта» на дне и со скромным достоинством произнес:

— Ну что ж, приятно было познакомиться. Будем воевать и набираться опыта вместе. Тем более, что мы с Дэном пока себя еще суперменами тоже не считаем…

— А сколько вы уже здесь — по-прежнему почтительно спросил один из новых побратимов.

На двенадцать часов больше вас. Мы вчера вечером прибыли. А в этой комендатуре — с сегодняшнего утра…

* * *

Иса ушел на другой день после похорон племянников. Один из родственников, отлеживающийся дома с ранением, дал ему свой автомат, с условием, что когда он добудет себе собственное оружие, то это вернет хозяину.

Отец ничего не говорил сыну. Все было сказано судьбой и законом кровной мести. Но стариковские глаза его утратили привычную жесткость и уверенность. Вся печаль жизни была теперь в них. Жизни, которая дала ему не так уж много хорошего. А потом еще и забрала почти все, что дала.

Иса не успел добыть свой автомат. И не вернул чужой. Но он не потерял чести. Отряд, в который он ушел, оборонял знаменитый «Зеленый квартал» на подходах к дудаевскому дворцу. Оборонял стойко, нанося федералам тяжелые потери. Но в тот день, когда в отряд пришел Иса, их атаковал батальон балтийской морской пехоты. Многие из морских пехотинцев были такими же мальчишками, как и те, кого доедали одичавшие собаки на городских пустырях. Но дрались они совсем по-другому. И Иса стал шахидом.

По обычаю, погибших в бою хоронят отдельно, рядом с другими павшими смертью воинов. Но в этом районе не было такого места. И тогда на старом кладбище, рядом с давно заросшими могилами, появился свежий холмик, в изголовье которого была воткнута острием вверх перевязанная зеленой лентой импровизированная пика.

Сообщить отцу о гибели сына и о том, где он похоронен, его друзья смогли только через три дня. Бойцы, которые принесли эту черную весть, хотели сразу уйти, чтобы не подвергать семью опасности. Но не посмели. Глава дома не удерживал их, он просто вел себя и общался с товарищами сына так, что уйти не было никакой возможности. Оскорбить гостеприимство достойного и мужественного старика — это было немыслимо.

Поздний ужин, на который было собрано все, что имелось в доме съестного, прошел по обряду поминок. Наконец, гости, многократно извинившись, как будто уходили не в смертный бой, а на веселую пирушку, распрощались.

За столом женщин не было, еду старшим подавал тринадцатилетний сын Исы — Абдул-Малик.

Но проводить гостей вышли все.

Абдул-Малик хотел уйти с бойцами. Их семья потеряла пятерых, и даже если отец успел расквитаться за предыдущие смерти, кто возьмет плату за его жизнь? Старейшина не должен подвергаться опасности, пока в роду есть хоть один молодой мужчина. Так что, теперь, этот долг на нем, на Абдул-Малике, если старшие признают его взрослым и достойным такой чести. Его мать не возражала. Белая, как мел, и напряженная, как натянутая струна, она, стояла, сжав губы, и молча ожидала решения отца. Хажар была готова произнести древние и великие слова: «Я беру весь харм на свою грудь!».

Только гордые матери могут растить гордых сыновей. Но кто знает, как им это дается?

Старший группы избавил старика и женщину от новой тяжкой ноши. Он сказал Абдул-Малику:

— Твой отец был всем нам братом. Его долг кровной мести перешел на нас. Но у твоего отца был и другой долг. Теперь ты обязан заботиться обо всей семье, о ваших женщинах. Ты станешь помогать и нам. Мы будем приходить сюда на отдых. Может быть, прятать раненых. Мы дадим знать заранее, и ты позаботишься, чтобы мы не попали в засаду.

Маленький мужчина понял, что ему отказывают, но так, чтобы не обидеть, и позволить сохранить лицо. Пряча мгновенно вскипевшие слезы разочарования, он попытался было возразить. Но, услышал строгое замечание:

— Если ты хочешь стать воином, то должен понимать дисциплину.

А затем, старший из гостей обратился к Мадине:

— Сестра, ты бы навестила свою соседку — Насият? Ее муж просил передать ей привет и сказать, что у него все нормально. Сам он пока не может отлучиться домой.

— Конечно, схожу.

И бойцы ушли, полные гордой непокорности и неутолимой мстительной ненависти.

А Мадина, уже в который раз с того черного дня, пожалела, что она не родилась мужчиной.

* * *

Хорошо быть человеком, несущим хорошую весть. Но, Мадина шла к соседке с тяжелым сердцем, через силу. Сама, без особой нужды она никогда не заходила к Насият в гости. Но, отказать в такой просьбе было нельзя. А дальше действовал старый закон: слово не сказанное — твой раб, а сказанное — твой хозяин.

Начало войны, обернувшееся страшной трагедией для всей Чечни, как ни странно, сыграло самую благотворную роль в положении этой скандальной семьи. Тот, кто последовательно и настойчиво боролся с российским присутствием на чеченской земле, кто истреблял «русскую пятую колонну», с явным нетерпением ожидавшую прихода федералов, вновь оказался на коне. Единственным, что омрачало торжество Ахмеда, была необходимость лично участвовать в боевых действиях и рисковать своей, такой драгоценной и такой веселой жизнью. Но, его заслуги не остались без внимания. Его, после ряда проверок делом и кровью, принял в свою личную команду возглавивший ДГБ Абу Мовсаев, отличавшийся исключительной подозрительностью и выдающейся даже среди боевиков жестокостью. Вскоре, Ахмед прекратил бессмысленную и опасную беготню в разбитых домах, под разрывами снарядов и злым взвизгиванием пуль. По приказу руководства, он стал личным порученцем и связным влиятельного араба, недавно появившегося в Чечне. А затем, уже по поручению своего нового начальника, вошел в группу, готовившую базу для организации подпольной работы в городе. Вслед за собой он перетянул и Аслана. Свой человек — свой глаз и своя рука.

О том, какой важной птицей стал Ахмед, Мадина, естественно не знала. Но это было неважно. Будь он хоть Президентом Ичкерии, это не изменило бы ее отношения ни к нему, ни к его супруге. Но, перед воротами соседей она все-таки остановилась, чтобы собраться и настроиться на дружелюбный, уважительный лад. Лицемерить Мадина с детства не умела, а сейчас ей вообще было безразлично, кто что подумает, и кто что о ней скажет. Но, проявляя уважение к другим, ты, прежде всего, уважаешь себя.

А вообще-то, как все изменилось. И как люди изменились… Раньше невозможно было бы представить, чтобы загулявший где-то Ахмед передавал весточки своей семье. Но то — мирная жизнь, когда он знал, что ничего страшней его собственных бесчинств с близкими не случится. И другое дело — война, когда еще не тронутая бедой улица может за несколько минут превратиться в груду развалин, похоронив под собой всех ее обитателей…

Мадину затрясло. И она, усилием воли вырвавшись из черного круга привычных мыслей, постучала в наглухо запертые ворота.

Насият была дома. Она на редкость приветливо встретила гостью и, не торопясь спрашивать о цели визита, пригласила попить чаю. Хотя в ее интонациях и чересчур сладких взглядах Мадина уловила обычную для этой женщины фальшь, все же было приятно, что разговор начался с добрых слов и будет посвящен хорошей новости.

Проходя через комнаты, Мадина отметила про себя, что помещения, раньше набитые битком, теперь были практически пусты. Но это не была работа мародеров. Не было видно испорченных вещей, поврежденной мебели, следов от вырванных «с мясом» ковров и вообще признаков пребывания в доме чужаков. Просто, рачительный хозяин позаботился о сохранности имущества, которое он с таким тщанием собирал.

Мадина вдруг почувствовала странное облегчение. И поняла, почему. В последние годы, когда традиции соседских взаимоотношений или какая-то иная необходимость все же вынуждали ее посещать этот дом, она не могла отделаться от мысли, что ковры, по которым она ступала, только недавно отмыты от крови их настоящих хозяев, а пиалы с чаем еще хранят тепло чужих губ, теперь посылающих проклятья грабителям. Нынешняя простота обстановки была более человечной.

Насият либо сама собиралась пить чай, либо кого-то ждала. Низенький столик в гостиной был накрыт, и на его краю, попыхивая паром и пованивая керосиновой копотью, стоял на подставке старинный медный чайник ручной работы. Похоже, действительно, здесь ждали гостей. Потому что пиал на столе было четыре.

Но Насият не волновалась, не суетилась и не торопилась выпроводить неожиданную гостью. Она аккуратно и со вкусом заварила чай. Настоящий, зеленый. Крупные, скрученные в изумрудные палочки листки стали отмякать, расправляться, отдавая горячей воде нежный зеленовато-желтый цвет и чудесный, уже забытый Мадиной аромат. В их доме запасы чая кончились давно, и лишь одна жестяная баночка хранила несколько горстей заварки на случай появления особо почетных гостей.

Мадина с наслаждением отпила несколько глотков и, выждав, пока Насият поставит свою пиалу на столик, чтобы хозяйка от волнения не обожглась горячим напитком, сказала:

— Я видела людей, которые вчера встречали твоего мужа. Он жив и здоров. Ахмед просил передать, что помнит о своей семье. Но, пока у него нет возможности вас навестить.

Насият восприняла новость, как давно известную и, уже не тая двусмысленности своей улыбки, ответила:

— Спасибо за добрую весть. И за то, что не отказала в просьбе навестить меня… Слушай, соседка: я знаю, что ты не дикарка из дальнего аула, да и твоего свекра здесь нет. Ты не против, если нам составят компанию мужчины?

Мадина краем глаза заметила, что в углу комнаты открывается дверь, ведущая во внутренние помещения дома, и встревоженно вскинула голову.

В гостиную вошел их давешний гость, тот самый, что просил передать привет от Ахмеда. А следом за ним через порог шагнул и сам хозяин этого дома.

Улыбалась Насият недолго. Ахмед сурово бросив супруге, — Иди к себе, — проигнорировал ее оскорбленный взгляд и, дождавшись, пока жена уйдет, развязно обратился к Мадине:

— Привет! Вот, хочу поближе познакомить тебя с Ризваном…

Та холодно кивнула и тут же встала, собираясь уйти.

Но, Ризван — высокий, широкоплечий мужчина лет сорока, с короткой темно-русой, пронизанной обильной проседью бородой и черными проницательными глазами, остановил ее серьезными, уважительными словами.

— Извини, сестра, что я так поступил. Прости, во имя памяти Исы, ведь он был не только твоим братом, но и моим. Прости и выслушай меня.

Мадина, внимательно посмотрела на него и дала понять, что слушает внимательно.

— Давай присядем… У меня есть к тебе очень важный разговор. Но я не мог остаться у вас в доме, и не нужно, чтобы об этом разговоре узнал ваш отец.

— Да, старик совсем скис, он и Исе-то не разрешал… — вмешался в разговор Ахмед, но буквально проглотил последние слова под тяжелым гневным взглядом Ризвана.

А тот, помолчав, продолжил:

— В другое время и в другой обстановке, я никогда бы не поставил тебя в такое неудобное положение. Но, когда нет никаких возможностей, и труп отца оставляют… Ты не будешь возражать, если Ахмед уйдет? Надо посматривать, что происходит вокруг дома. Или тебе будет удобней разговаривать со мной не наедине?

Мадина пожала плечами. Ризван понял ее правильно. Чего уж разводить церемонии, когда все правила приличия уже нарушены неоднократно. Поэтому, гость кивнул головой, и хозяин послушно отправился вслед за своей женой.

А Ризван взял чайник, налил чаю себе и подлил в пиалу Мадины. Этим простым и неожиданным жестом он дал понять, что собирается говорить с сидящей напротив него женщиной, как с равным себе, как с товарищем и другом.

— Поверь, что я уважаю тебя, как родную сестру. Ведь нас связывает не только память о нашем брате. У нас с тобой общая беда. Я тоже потерял семью. Они пытались выехать из города. Их машину расстрелял штурмовик. И я взял в руки оружие, чтобы отомстить. У меня в сердце горит такой же огонь, как и у тебя. Он не давал мне спать, я не мог спокойно есть и даже дышать, пока я не ступил на эту тропу. Я знаю, что сейчас происходит с тобой. Иса говорил, что ты — сильная женщина. Что ты — сильней многих мужчин. А значит, ты никогда не успокоишься и не простишь убийц. И ты меня поймешь. Нам сейчас очень тяжело. Русские бросили против нас лучшие войска — десантников и морскую пехоту. У них — техника: танки, самолеты и вертолеты. На один наш выстрел из автомата отвечает залп целой батареи. Каждый день сотни наших братьев становятся шахидами. Мы оставили центр города и вот-вот нас выбьют с окраин. Я не жалуюсь. Это недостойно мужчины. Я просто рассказываю тебе правду. Грозный мы не удержим. Придется уходить в горы. Но без помощи тех, кто останется в городе, мы не удержимся и в горах. Мы готовы умереть. Но лучше — победить. А для этого нам нужны разведчики, нужны связные, нужно покупать и переправлять продовольствие и медикаменты. Нужно делать очень много важной и опасной работы. И для этой работы нужно много надежных людей.

Ризван замолчал. Все было сказано, и все было ясно.

Мадина подняла привычно опущенные к полу глаза.

— Я хочу войти в ваш джамаат. И хочу убивать их сама.

— Пока этого не нужно. И это слишком опасно, ведь…

Ризван посмотрел в лицо своей собеседнице и не стал продолжать.

Того, что выпало на его личную долю, и того, что он видел за последний месяц, с лихвой хватило бы на десять самых страшных жизней. Но даже у этого человека от улыбки Мадины озноб пробежал между лопаток.

— Чего еще я могу бояться? — просто спросила она.

* * *

— Долбани кормой, они и слетят! — Мелкий с виду, но резкий и ершистый собровец презрительно пнул ногой сваренные из металлических листов и наглухо задраенные ворота.

Это капитальное сооружение преграждало путь во двор дома, в котором, по поступившей в их комендатуру информации, находился тайник с оружием для боевиков.

Василий вопросительно глянул на Дэна. Тот осуждающе покачал головой:

— Ну и зачем? Мало тут поразбито? Люди делали, старались…

— Нехрен их жалеть. Они тут тайники устраивают, а мы…

— Это еще не факт. И если факт, то неизвестно, кто прячет. Хозяев-то нет.

— Ну и что прикажешь, штурм Зимнего изображать? На ворота верхом лезть?

— Когда Зимний брали, броневики уже были, а ума еще не было. Василий, подгони «Домового» вплотную…

Не прошло и минуты, как бойцы, забравшись на броню БТРа, стали прямо с него перепрыгивать через верхушку ворот во двор. Работали по обычной схеме. Руководил мероприятием оперативник, получивший из какого-то источника эту информацию. Блокировали район операции омоновцы — соседи по комендатуре. А собственно поиск проводили собровцы, быстро сработавшиеся с коллегами из экипажа «Домового». Правда, Дэн на этот раз пошел с поисковой группой, усадив за пулеметы одного из приятелей-собрят.

Настороженные, взвинченные бойцы, готовые немедленно открыть огонь на каждый подозрительный шорох, рассредоточились по двору, взяли под прицел все хозяйственные постройки.

Через десять-пятнадцать минут стало ясно, что в сараях и в летней кухне ничего интересного нет. Оставался сам дом. Но его двери были закрыты на два капитальных врезных замка, да еще и забиты досками крест-накрест. Окна — забраны крепкими решетками в палец толщиной.

Ершистый боец, аж подпрыгивая от нетерпения и вызывающе поглядывая на Дэна, опять затараторил:

— Ну и что? Что теперь? Будем ключи подбирать? А если бы БТР загнали, сейчас бы дернули тросом, да и все. Или звездануть по двери из подствольника — и вся недолга!

Дэн, досадливо глянув на этого суетягу с автоматом, молча подошел к окну, потряс решетку, внимательно заглянул под нее. Стальная рама была не вмурована в кладку, а, через просверленные в ней отверстия, прибита к стене толстыми гвоздями. И в просвет между каркасом решетки и побеленной штукатуркой эти гвозди были хорошо видны.

— Отойдите за меня!

Бойцы, быстро усвоившие немногословную, но очень рациональную манеру Дэна, послушно переместились. А тот, подняв автомат и почти в упор приставляя ствол к стержням гвоздей, сделал два выстрела. После этого, на оставшихся креплениях, решетка повернулась, как дверь на петлях, открыв доступ к окну. Дальше, как говорится, дело техники. Штык-нож поддел завертку форточки, щелкнули открываемые шпингалеты на рамах, и створки, недовольно скрипя, распахнулось навстречу поисковой группе. В дом вошли втроем. Дэн, Алик — крепкий симпатичный парень с коротко стриженными светло-русыми волосами и Вовчик, тот самый любитель экстремальных мер.

Неслышно ступая тяжелыми грязными ботинками по застеленному коврами полу, прикрывая друг друга стволами автоматов, среди обычной обстановки обычного частного дома, из комнаты в комнату переходили люди в камуфляже и в набитых боеприпасами разгрузочных жилетах. Чужие лица бесстрастно взирали на них из рамок фотографий, стоящих на комодах и висящих на стенах. Чужие зеркала отражали напряженные, непроизвольно пригибающиеся даже при виде собственных отражений фигуры.

Толстая пыль нетронутыми слоями лежала по всему дому. Здесь явно давно никто не бывал. Собрята понемногу расслабились. Оставалось проверить только подвал и чердак. Алик, завернув ковры, тщательно осмотрел пол. Входа в подвал или следов каких-нибудь тайников под половицами не было. Коротко переговорив по рации, он кивнул Дэну:

— Вход в подвал с улицы. Ребята туда пошли. А мы давай чердак глянем, люк — в прихожей.

Задачка оказалась непростой. Потолок — довольно высокий, и хотя задвижка на люке простая, но с табуретки все равно: только-только достать пальцами. А как потом на чердак забираться? Идти во двор и возиться с поисками лестницы не хотелось.

— Залезай на меня! — Дэн, чуть пригнувшись, встал прямо под люком. Алик попытался вскарабкаться на него, но, не удержав равновесие, с грохотом обрушился вниз.

Вовчик, примостившийся у широкого, как на веранде, окна прихожей и присматривавший одновременно и за ними и за двором, хихикнул:

— Нет, Алик, если тебя из СОБРа выгонят, то в цирк не возьмут.

Тот сокрушенно улыбнулся. Они с Вовкой были большими приятелями, но постоянно поддразнивали друг друга. И подарить этой язве такой повод для вечернего рассказа за общим столом!..

Дэн хлопнул его по плечу:

— Давай, ты — вниз, а я попробую подняться.

Так дело пошло веселей. Алик тоже оказался крепким не только на вид. Но у Дэна было лучше с равновесием. И, через несколько секунд, Денис, уверенно стоя на широких плечах товарища, уже осторожно приподнимал крышку чердачного люка.

Никому и никогда бы Дэн в этом не признался. Но, честно говоря, в тот момент, когда люк, скрежетнув и осыпая чердачную труху, стал подниматься, холодные мурашки пробежали-таки по вспотевшему под шлемом затылку. Конечно, судя по всей обстановке, вряд ли на чердаке затаился замурованный в доме смертник. Но, черт его знает, какие могут быть еще в этом строении лазы и ходы. Да и мину здесь поставить для любопытных федералов — самое милое дело.

Лезвием ножа Дэн осторожно провел по периметру люка. Ничего не мешает… Теперь тихонько приподнимаем… Нормально… Откидываем… Нормально….Автомат поднять над головой… Выпрямляемся…

Темно. Только через маленькое ромбическое оконце врывается тонкий сноп света. Но, из-за него, притаившаяся по углам чердака темнота кажется еще плотней.

— Дай фонарик! — Дэн опустил руку вниз.

И в этот момент ударила автоматная очередь!

Падая со спины Алика, Дэн успел сгруппироваться и не рухнул плашмя, а ушел с него мягким кувырком. Откатился в сторону. Вскинул автомат к люку, готовый полоснуть по темному проему. И вновь собрался в пружину, чтобы мгновенно выпрыгнуть в другую комнату, если сверху прилетит граната.

Но на чердаке было тихо. Алик лежал рядом: неподвижно, запрокинув лицо и уставившись открытыми глазами в потолок. Как всегда в таких ситуациях, мысли неслись мгновенными, полыхающими в мозгу импульсами:

— Если стреляли с чердака, почему я не видел вспышки? Алик ранен? Но почему в него попали, а в меня нет?

Вовчик, стоя у окна на одном колене, вскинул автомат на вытянутых руках над головой и, не целясь, врезал длинной очередью вдоль крыши соседнего дома. Стекла окна, вынесенные ударом пороховых газов и веером пуль, полетели во двор. Но за долю секунды до того, как стеклянное полотно рассыпалось и стремительными брызгами полетело вслед за остроконечными гонцами смерти, Дэн успел увидеть на нем строчку маленьких звездчатых отверстий.

Входных отверстий.

В них стреляли с улицы.

Мгновенно рассадив магазин, Вовчик застонал и тоже свалился на пол, подтянув руками к животу правую ногу.

— Меня зацепили! Что с Аликом?

Дэн подполз к напарнику. Точеное, красивое, всегда сдержанно-приветливое лицо этого парня за считанные секунды изменилось до неузнаваемости. Оно не было искажено гримасой боли. Но на него будто кто-то напялил маску другого человека: похожего, но холодного и чужого. Кожа на лице стала землистой, с каким-то зеленоватым оттенком.

И тут Дэн увидел снежинки.

Чешуйки известки, то ли отбитые пулями с потолка, то ли сорванные им, Дэном, при падении, плавно кружась, медленно опускались и ложились на пол, на коротко стриженные светло-русые волосы и на лицо Алика, на его широко распахнутые глаза. Одна из колючих белых звездочек легла прямо на отражающий черную дыру потолочного люка черно-зеркальный зрачок. Дэн непроизвольно моргнул, будто его самого резануло по глазам. Но Алик не моргал. Мертвые известковые снежинки в глазах ему не мешали. И тогда Дэн сказал:

— Он умер…

…Умер… Нет! Его убили!

И Дэн, выхватив из кармана разгрузки рацию, яростно закричал:

— Коробочка! Коробочка! У нас двухсотый! Стреляют с крыши соседнего дома! Пулеметы… Васька, скомандуй на пулеметы! Огонь!

— Дзан-н-н! — словно огромные литавры, лязгнули напоследок ворота, разлетаясь под таранным ударом бэтээра. Крутнулась башня тяжелой бронированной машины, кажущейся в этом тесном дворике невероятно огромной. Резким, рвущим перепонки стаккато прогрохотала очередь крупнокалиберного пулемета. Тяжелые пули вдребезги разнесли несколько листов шифера. От обнажившихся стропил полетели щепки, а одна из стропилин, будто перебитая гигантской палицей, хрустнула и провалилась вниз.

— Отставить! Отставить огонь! Здесь много жилых домов, прошьете все насквозь! — Голос командира ОМОН, руководившего оцеплением, ворвался в сознание Дэна.

Да, здесь много домов уже заселено. Здесь кругом живут люди: женщины и дети. И пули КПВТ действительно способны прошить не одну стену и не одну крышу деревянных или саманных построек. А главное, вряд ли стрелявшие остались дожидаться, когда оцепление стянется в мертвое кольцо вокруг этой группы домов, и разъяренные собровцы начнут потрошить весь квартал.

И Дэн устало проговорил в свою рацию:

— Отставить, Василий. Скажи… отставить…

Володя держался молодцом. Вообще, с того момента, когда началась стрельба, его энергично-разгильдяйские движения трансформировались в по-прежнему стремительные, но очень точные поступки. Похоже, что именно его мгновенная реакция и прогремевшая по крыше ответная очередь из его «калаша» больше не позволили стрелявшим выцелить никого из замешкавшихся во дворе собровцев. И сейчас он вел себя вполне адекватно ситуации. Совсем другой человек. Отполз от окна, сидя в углу, прижал пальцами одной руки артерию на бедре, другой — сорвал жгут с приклада автомата. И голос у него на удивление спокойный:

— Дэн, помоги!

Денис распорол штанину, глянул на рану.

— Ну-ка, отпусти…

Кровь не хлестанула.

— Вены, артерии не задеты. Сквозняк. Давай бинты.

Тащить убитого Алика и раненого Вовку через весь дом и пихать их в окно не стали. Дэн на время перенес обоих в соседнюю комнату. И, когда Василий въехал на «Домовом» прямо в прихожую, завалив стену с расстрелянным окном, ребят погрузили на корму БТРа.

На месте засады, как и следовало ожидать, никого найти не удалось. Тот, кто готовил эту ловушку, заранее продумал и тактику действий, и маршрут отхода. В прочесанном вдоль и поперек квартале не оказалось ни одного мужчины, который хоть как-то подходил бы на роль боевика. Возраст самого младшего из живших здесь стариков явно исключал беготню по крышам. А из высыпавших на улицы любопытных пацанов самому старшему было лет тринадцать, не больше.

Не удалось установить, и от кого исходила информация. Опер, которому неизвестный мужчина передал листок со схемой расположения тайника, «подстраховался», пообещав передать вознаграждение информатору только после успешной операции. Ему и в голову не пришло, что успех операции может быть совсем другим и совсем не для его товарищей. Двадцатипятилетний сотрудник уголовного розыска, откуда-то из-под Воронежа, прибыл в комендатуру по обычной срочной разнарядке, несколько дней назад. Никто и никогда не рассказывал ему о таких же ловушках, в которые попадали военные и милиционеры еще в Нагорном Карабахе, в Абхазии и во времена осетино-ингушского конфликта. Никакой, даже краткосрочной специальной подготовки к работе в условиях вооруженного конфликта и конкретно — чеченской войны он не проходил. Впрочем, как и тысячи других людей в погонах, вброшенных в жернова этой бойни. Свой личный опыт он будет нарабатывать на своих личных ошибках. Но никто не попрекнет его этой историей. Потому что его товарищи будут учиться так же, как он, и вместе с ним. И получат еще не один кровавый и беспощадный урок. А когда придет время замены, вновь прибывшие, в лучшем случае, смогут пообщаться с коллегами лишь час-другой. Машины не ждут. До темноты нужно прорваться назад, в Моздок. И вся передача дел, информации, наработанных связей и опыта сведется к обычному российскому:

— Ну, на посошок!

— А вам — ни пуха, ни пера!

— К черту!

И снова все пойдет к черту!

* * *

— Ну, ты будешь есть, или нет! — в сердцах повысила голос Хажар.

Что случилось с мальчишкой? Сегодня с раннего утра завился куда-то без разрешения. Мать чуть с ума не сошла. В городе стрельба. Убьют ведь запросто. А он, вернувшись, наконец, домой, невозмутимо выслушал ее нотации, но так и не сказал, куда бегал. Отмолчался и под суровым, укоризненным взглядом главы семьи. А теперь вот, как юла вертится. Что-то неймется ему. Что он задумал?

Абдул-Малик посмотрел на сердитую мать, засмеялся, стремительно расправился с нехитрым и, прямо скажем, скудным обедом. И выскочил во двор дома.

Чем бы заняться, чтобы хоть как-то успокоиться?

Гордость и радость распирали его, как воздух из соломинки — пойманную безжалостными пацанами лягушку. Так хотелось выплеснуть наружу ту бурю эмоций, что бушевала сейчас в нем. Но, нельзя. Ни в коем случае нельзя. Он и так уже вышел за разумные пределы, позволив матери увидеть, что с ним происходит что-то необычное. Несолидно это. Надо держать себя в руках.

А обсудить происшедшее он успеет. Завтра встреча с Ахмедом.

Как здорово его новый друг все продумал и организовал! И почему тетя Мадина и мать всегда упоминают его имя с таким презрением? Женщины! Что с них взять? Они ведь даже не представляют, кто такой на самом деле их сосед. Это — не угрюмый бородач Ризван, который держит его за сопливого мальчишку. Он все понимает. Разговаривает с ним просто, как близкий товарищ, как старший брат. И он сделал так, что сегодня Абдул-Малик сам лично заплатил долг кровной мести.

Никому и никогда не узнать, как колотилось его сердце, когда он, затаившись на крыше, ждал появления попавшихся на удочку Ахмеда федералов. Конечно, не расскажет он другим, и как тряслись его руки, пока он, вспомнив слова своего наставника, не сделал три глубоких вдоха и не подвел мушку к цели на плавном выдохе.

Но, когда-нибудь, он обязательно расскажет всем родным и друзьям, как сумел убить одного русского спецназовца (спецназовца!) и ранить второго. Он сам лично видел сраженных врагов на корме бэтээра. И с трудом удержался, чтобы не закричать от восторга победное «Аллах акбар»! Теперь-то ему нет причин завидовать тем пацанам, которые вместе с отцами успели принять участие в разгроме первых русских колонн.

Ахмед говорил, что когда враг-кровник погибает, отомщенная душа освобождается от горького груза и возносится в рай. Так что, его отец Иса уже знает о подвиге сына. И наверняка гордится им.

Очень здорово и то, что федералы так и не нашли автомат, который он, отстегнув магазин, сбросил в бочку с грязной водой в соседнем дворе. Русские обыскивали дом и сарай, возле которого стояла эта бочка. Но никто не догадался пошарить в ней. Им и в голову не пришло, что кто-то будет хранить оружие в воде. Но автомату там недолго лежать. Завтра же он заберет его, приведет в порядок и вернет Ахмеду. И тот не пожалеет об оказанном ему доверии. А значит, не за горами и осуществление главной мечты Абдул-Малика: пройти подготовку в тренировочном лагере и стать настоящим бойцом, грозой русских оккупантов.

А сейчас все же главное — успокоиться. Ахмед просил ни в коем случае ничего не говорить ни матери, ни тетке, ни деду. Конечно, в том районе его видели и узнали многие знакомые. Но, мало ли куда забираются любопытные пацаны. Вот и он: пошел к друзьям, а попал в омоновскую облаву. С кем не случается… Никто из родных ничего не должен даже заподозрить. Это — требование боевой конспирации. И это — их тайна. Тайна настоящих мужчин.

Магадан

Малыш плакал.

Нет, конечно, он не рыдал взахлеб, как институтка. Но соленая влага на сей раз текла не только из-под раскисшей и почерневшей подбивки «Сферы», но и из зажмуренных в отчаянии глаз. Зеленый флаг с грубо намалеванным волком торчал из отдушины чердачного окна. Ледяной февральский ветер колыхал его и казалось, что волк нагло подмигивает и пощелкивает пастью, как бы говоря:

— Ну что, съел?

Больше всего на свете хотелось завыть, как воет лунными ночами этот зверь. Но сзади, тяжело дыша, попадали на обледенелый рубероид его друзья. Стыдно. И уж если выть, то всей стаей.

А еще он очень-очень, прямо-таки страстно хотел бы сейчас увидеть рядом с собой Пушного. Или Змея. А еще лучше — обоих. Подняться во все свои могучие сто девяносто пять сантиметров, схватить эту парочку за шкирки и, треснув лбами, спустить с крыши проклятой пятиэтажки без парашютов.

В понедельник, привычный уже утренний марш-бросок в полной боевой выкладке закончился не в расположении отряда, а рядом с незавершенным пятиэтажным домом, недалеко от городской тюрьмы. Эта новостройка на шестьдесят квартир так и не приняла изнывавших в бараках и коммуналках родного города потенциальных новоселов. Незадолго до начала отделочных работ она вдруг стала оседать и пошла трещинами. Оказалось, что дом умудрились поставить на огромной ледяной линзе. Строительство прекратили, и пятиэтажная громадина стояла пустой, пока ее не облюбовали для своих тренировок собровцы и омоновцы.

Не очень-то и уставшие, отсвечивающие жизнерадостными улыбками бойцы построились лицом к зданию и ждали, что же им скажет по поводу этой экскурсии Змей — новый командир отряда. Бежал командир вместе со всеми, и народ с интересом посматривал: долго ли пыхтеть будет, прежде чем сможет говорить? Но, ничего, голос ровный, уверенный.

— Сегодня мы начинаем занятия по штурмовой подготовке. Работаем пятерками. В доме четыре подъезда. В каждый идут две пятерки и посредник из офицеров. На крыше здания укреплен чеченский флаг. Побеждает и отправляется отдыхать снявшая его группа. Остальные работают, пока не сумеют выполнить задачу. Напоминаю, что в любом здании, даже недавно зачищенном, могут оказаться боевики. Также напоминаю о минной опасности и требую соблюдать все меры предосторожности. За неправильные действия посредники имеют право объявить любого убитым или раненым. Командирам групп произвести расстановку личного состава и дополнительный инструктаж, определить маршруты скрытого выдвижения к зданию. Начало штурма по сигналу голосом: «Атака!»

Народ слушал и ухмылялся. Кто про себя, а кто и явно. В войну командир играет: «духи», мины… Сейчас как рванем, и добежать не успеет, чтобы свои замечания сделать.

А тот ласково улыбнулся и добавил:

— Группа, в которой есть раненый или убитый, выносит тело на исходный рубеж и начинает все сначала.

Змей он и есть Змей. Это потом до всех дошло, что дело не только в его любимом ругательстве: «Ах ты, Змей Горыныч!», и не только в шуточках ядовитых. Коварства улыбчивого у него не меньше, чем у того искусителя библейского, что Еве голову заморочил…

Понятное дело, далеко от здания исходную позицию никто не выбирал. Броник, шлем, оружие, полный боекомплект — двадцать кило металла по легкому варианту. Каждый лишний метр потом силы отберет. Выстроились перед подъездами.

— Атака!

— Ура!!! — ломанулись с грохотом, как боевые слоны. Первые бойцы уже в подъезды влетели.

— Отбой!

Что такое?

— Обращаю внимание посредников: в результате тупой лобовой атаки, без использования особенностей местности и огневого прикрытия, в каждой пятерке имеется двое убитых. Провести эвакуацию «груза двести» на исходный. Ну-ка, весело подняли, весело понесли! Подготовиться к повторному штурму.

Во вторник вечером одна из пятерок первого взвода без потерь ворвалась в подъезд. Тяжелый ботинок второго номера РПГ, обвешанного запасными выстрелами к гранатомету, с размаху опустился на порог.

Ба-а-бах! Из-под порога фуганул сноп огненных брызг.

— Подрыв на противопехотной мине. Ранение ног. Эвакуация.

Так вот куда так загадочно исчез еще позавчера сапер отряда Пушной! Вот для чего он накупил на выделенные командиром деньги разную китайскую пиротехнику, резко обесценившуюся после Нового Года! А старшина еще прикалывался, что, мол, у Змея бзик, деньги тратит на разную хренотень, салют на двадцать третье февраля затевает что ли? Та-ак! Ну, посмотрим, кто кого!

Народом овладел азарт.

Утром в среду орлы Пионера — командира второго взвода — прошли до второго этажа. На пороги больше не наступали. На доски и отвалившиеся пласты штукатурки — тоже.

Растяжку из усиленной дымным порохом хлопушки Бабадя снял животом. Живой вес Бабади — центнер. Бабадя — пулеметчик. Он тоже в полном защитном снаряжении. А еще у него в руках — девятикилограммовый ручной пулемет, и за спиной — запасная коробка с патронами.

У-у-у, Пушной, с-сука!

Кряхтят бойцы. Не мог раньше подорваться? Два этажа вниз — до подъезда, двести метров — до исходного…

— Слышь, братан, ты бы жрал поменьше или бегал побольше, не дай Бог, в самом деле тебя вытаскивать.

— Да пошел ты! Типун тебе на язык!

Не послушал Бабадя доброго совета. И потом тщательно оберегал он в чеченских командировках внушительную мужественность своей коренастой фигуры. И даже укреплял ее, поскольку службу приходилось нести на стационарных блок-постах, недалеко от отрядной кухни. Но, ровно через год, под Серноводском, будет он бежать в цепи навстречу ураганному огню, хлопая незастегнутым броником по сбереженному животу и приговаривать:

— Пусть меня ранят, пусть меня убьют… и пусть меня понесут отсюда на руках!

А потом проявит пулеметчик незаурядное мужество, отбиваясь от наседающих боевиков и прикрывая товарищей. Поливал Бабадя врага длинными очередями на дистанции и короткими — в упор. И снова приговаривал:

— А вот вам в рот, чтоб я еще с этой дурындой бегал туда-сюда!

И уберег таки и товарищей и себя — большого и доброго.

В среду вечером первый взвод после штурмовки не расползся по домам. Приглашенный в качестве дорогого гостя Пушной проводил повторные занятия по минно-подрывному делу. Народ устал смертно, народ клонило в сон. Но слушали внимательно.

Утром в четверг в каждой пятерке первого взвода впереди шел боец, который не вертел головой по сторонам, а внимательно смотрел под ноги и перед собой. По сторонам его другие прикрывали. Шли журавлиным шагом, высоко поднимая и выбрасывая перед собой ноги. Так, даже если просмотришь растяжку, меньше шансов ее зацепить. Стоп! В двадцати метрах от исходного, поперек уже набитой за три дня в снегу тропы, прозрачная паутинка искрится. Лесочка!

— Растяжка!

Не дыша, перешагивают бойцы. Сколько же глаз нужно: под ноги смотри, по сторонам смотри, а сейчас — за угол, и перед носом — дом проклятый. Там вообще, не смотреть надо, а всей шкурой, как приемной антенной, работать.

Хлоп! — Справа, в полосе второго взвода, горькие вопли и черный клубок дыма над белым сугробом.

Ухмыляется первый взвод. Ага! Ну что, друзья-соперники? Как вам вчера вечером дома отдыхалось? В тот самый вечер, когда нам Пушной объяснял, что растяжки и мины лучше всего ставить на зачищенных противником, привычных и, вроде как уже безопасных, участках. На маршруте смены постов, например, где караулы уже на автопилоте ходят. Или на пути в туалет. Или на снежной тропинке, по которой взвод за эти три дня уже раз тридцать пробежал…

Чебан потрясенно на гранату смотрит. Так грамотно шли и вот те — на! С лестничной площадки пятого этажа к ним на четвертый Ф-1 выкатывается. Та самая, которую в народе «лимонкой» зовут, рубленая на дольки игрушка с разлетом чугуна на двести метров… Это же какая падла швырнула!..А ведь предупреждал Змей: даже в зачищенном здании могут вновь оказаться выползшие из схронов боевики. А тут, какое уж зачищенное? Группа Чебана первой шла и то еле-еле до четвертого этажа доцарапалась.

Граната, конечно, была учебная. А бойцы — настоящие, тяжелые…

Сегодня утром Змей объявил:

— С целью укрепления социальной справедливости, устанавливается следующий порядок. Не группа выносит подорвавшегося, или пораженного в результате неграмотных действий, а «убитый» выносит на исходный рубеж самого тяжелого члена своей пятерки. Чтобы прочувствовать, каково придется его товарищам, если он будет так же хлопать ушами в настоящем бою.

Народ в строю уже измотанный стоял, злой. На командира недобро поглядывал. А тут — оживились, смешки пошли. Четко Змей рассчитал: никто себя за дурака не держит, а потому каждый представляет, как он будет на чужой спине кататься…

Пыхтит Чебан. Четвертый этаж! Из пятерки — трое «убитых»: все, кто рот раскрыл и гранату разглядывал, вместо того, чтобы за ближайшую стенку заскочить. Сейчас каждый из покойников другана тащит. А кому своего не досталось — несет посредника, чтобы не обидно было. У посредника морда такая серьезная, будто не на горбу омоновца, а в черном «Мерседесе» едет.

Чебана истерика легкая пробила, хихикает, ноги заплетаются, вот-вот навернется вместе со своим живым грузом.

В ночь с пятницы на субботу, Пушной — невысокий, сухощавый, с тонкими черными усиками, делающими его похожим на элегантного героя-любовника из старых фильмов — под светом фонарика колдовал на крыше пятиэтажки. Наскучавшийся в одиночестве волк любопытно наблюдал с развевающегося зеленого полотна за этим коварным типом.

В радиусе одного метра от флага Пушной поднял уложенный на бетонной крыше рубероид, выдолбил полукругом несколько лунок, заложил в них китайские хлопушки, срабатывающие от сжатия, и любовно подсыпал в лунки адскую смесь собственного изготовления. Ноги не поотрывает, но вспышку будет далеко видать!..Рубероид лег на место. Пушной раскочегарил паяльную лампу и тщательно проварил засмоленные швы. Припорошив снегом и пылью мгновенно застывшую смолу, с наслаждением сунул скрючившиеся от мороза пальцы в меховые рукавицы.

Спускаясь по темной стылой лестнице, он снисходительно улыбался. Его самого в ГРУ учили по-другому. По поручению инструктора, кто-нибудь из провинившихся бойцов набирал в целлофановый пакет обыкновенного говна из солдатского туалета и снабжал «фугас» боевым детонатором. Пакет клали в двух шагах от работающего сапера. А проводки из него подключали к обезвреживаемой ловушке…

Капитан Симоненко, дважды разобранный на запчасти в далеких от России странах и столько же раз собранный хирургами, объяснял свою методику так:

— Вот то, что при ошибке ты будешь отстирывать, при настоящем подрыве от тебя только и останется.

— Но вы-то выжили, товарищ капитан?

— Я? Ты на меня не смотри. Я — редкий счастливчик, уникум. И то, между прочим, пока выучился, столько таких пакетов подорвал, что дивизия бы нагадить не смогла.

В воскресенье, в пятнадцать часов, опережая своих четырех друзей в победном рывке, Малыш протянул могучую ручищу к уже искренне ненавидимому зеленому флагу с наглой волчьей мордой.

На тридцатиградусном морозе рубероид теряет свою эластичность. Под кованым каблуком ботинка он не прогнулся, а хрустнул, словно раздавленный бокал для так и не принесенного шампанского…

Грозный

В нескольких кварталах от дома, где жил свекор Мадины с остатками своего семейства, в тылу у занявших центр федералов (если такое понятие, как тыл, вообще можно было применить в этой обстановке) снова появилась большая группа боевиков. Они опять заняли пустующее, недавно «зачищенное» административное здание и оседлали важнейшую развязку дорог, в том числе и по направлению к аэропорту «Северный». Появилась эта группа ночью и уже в девять утра обозначила свое присутствие, расстреляв два БТРа с десантом мотострелков на броне.

Обе «коробки» сгорели настолько, насколько они вообще могут сгореть. То есть — до вплавленных в асфальт и просевших дисков колес, до вогнувшихся от лютого жара крышек люков и лопнувших сварных швов на соединениях бронелистов. Теперь эти, когда-то грозные машины больше всего напоминали две проржавевших баржи, каким-то чудом севших на мель на городском перекрестке. На их броне позади бывших башен были видны прикипевшие черные кучки, в которых только опытный глаз смог бы распознать останки не успевших спрыгнуть людей. А полтора десятка успевших — в разных позах лежали вокруг.

Но один из солдат уцелел. То ли он просто в рубашке родился. То ли его мать так страстно молилась за сына, что проложила своим словам прямую дорогу к сердцам святых заступников. То ли его просто спасли природная сообразительность и мгновенная реакция. Но он единственный, спрыгнув с бэтээра, не попытался убежать от огня, а рванул навстречу выстрелам. И оказался практически в мертвой зоне. Теперь, чтобы выцелить находчивого солдата, боевикам пришлось бы высунуться из окон. Но никто из них не захотел рискнуть. Ведь те из попавших в засаду, кто был ранен и не мог никуда убежать, даром умирать не захотели. Они стреляли в ответ до тех пор, пока их тела снова не пробивали автоматные очереди и хладнокровно-точные пули снайперов. Ответный огонь погибавших практически не причинил вреда врагам. Но спас жизнь их товарища.

И тот не остался в долгу Он вернулся в свой батальон не испуганный и подавленный, а яростный и возбужденный. Синяя татуировка из мелких осколков и порошинок подствольников испятнала его лицо, ухо было разорвано пулей, он хромал, припадая на ногу с опухшей от страшного удара стопой. Час назад ему было девятнадцать. Но сейчас на товарищей, из-под прилипших ко лбу прядей пшенично-седых волос, смотрели жесткие глаза взрослого мужика.

А еще через час группа мотострелков, которую он привел на место гибели друзей, провела разведку боем. Боевики оставались в здании и спешно укрепляли позиции, готовясь противостоять любым попыткам снова выбить их оттуда. Разведчиков они встретили плотным огнем. И тогда израненный «счастливчик», лежа за грудой кирпичей в здании напротив, радостно замотал отекшим, окончательно посиневшим лицом и в страшной улыбке, больше похожей на оскал, обнажил покрытые запекшейся кровью зубы.

— Здесь они, суки, на месте!

Лежавший рядом молодой лейтенант с легкой курчавой бородкой на худом, грязном лице, одетый в такой же, как и у остальных, черный от грязи и копоти бушлат без знаков различия, весело проговорил:

— Ну и зашибись!..

Он отполз назад, в коридор бывшей трехкомнатной квартиры. Там, прислонившись спиной к стене, сидел связист с полевой радиостанцией.

Лейтенант что-то коротко проговорил в манипулятор, и в конце длинной улицы, из-за угла, заревев дизелями, лязгая гусеницами, выкатились две самоходки.

Шквальный огонь мотострелков не позволил гранатометчикам боевиков сделать ни одного прицельного выстрела по плюющимся почти трехпудовыми снарядами, прикрытым броней могучим орудиям.

Залп! В глубине здания, занятого боевиками, вспухло два огненных облака. Они вырвались наружу багрово-черными вихрями, осыпали площадь перед домом тучами стальных, бетонных и стеклянных осколков, закрутили смерчи пыли.

— Беглым! Беглым давай! — возбужденно закричал лейтенант.

Снова тяжко бахали орудия, звенели, вылетая из самоходок на асфальт, огромные гильзы, надсадно взвывали, обжигали и рвали нутро здания снаряды. С грохотом рушились перекрытия, валились стены. Метались и падали под кинжальным огнем второй группы разведчиков те боевики, которые попытались уйти. Обращались в пепел, орали от дикой боли или мгновенно умирали, разлетаясь в брызги, те, которые остались.

А в доме напротив, яростно-торжествующе матерился, колотил в экстазе кулаками по бетонному полу, смеялся и плакал человек без возраста, с лицом, похожим на африканскую ритуальную маску, в грязном, иссеченном осколками бушлате и обгоревших ватных штанах.

В полукилометре от места, где весь день убивали друг друга вооруженные бойцы, пылали, стреляя шифером и выбрасывая снопы искр, сразу два дома.

Причитали женщины. Молча стояли у этих и у других домов старики, внимательно наблюдая за полетом огненных мух. Лежали под покрывалами, на стылой февральской земле, изуродованные тела четырнадцатилетней девушки и ее десятилетнего брата. Их выбросило наружу, когда в дом попал снаряд, пролетевший насквозь через бреши захваченного боевиками здания и упавший в гуще жилых кварталов. Все другие члены семьи остались внутри, и теперь их трупы обращались в пепел и прах вместе с родовым гнездом.

Люди, успевшие выбежать из второго дома, после того, как в окна ворвался огненный клубок взрыва, прекратили безуспешные попытки потушить пожар и остановившимися глазами смотрели на пламя. Очень скоро на месте новой трагедии, одной из тысяч, остались только груды углей в кирпичных коробках стен. Свекор Мадины подошел к погорельцам, взял за руки двух младших ребятишек, сидевших на принесенном кем-то ковре и сказал их матери:

— Пошли.

На следующий день, рано утром он объявил своей семье, что намерен немедленно вывезти их всех в Ингушетию, к дальней родне своей покойной жены. Туда, где войны нет вообще.

Мадина встретила эту весть молча. И только когда Хажар ушла одевать детей и собирать вещи, она коротко сообщила, что никуда не поедет.

— Я останусь там, где мой муж и мои дети.

Никогда раньше не слышавший от нее ни слова возражения свекор только кивнул головой и направился к двери. Но, у самого порога он резко развернулся и, подойдя к невестке, обнял ее. Его грудь ходила ходуном, разрываемая беззвучным криком. А глаза блестели сухим лихорадочным блеском. И не было в этот миг на всей земле никого ближе друг другу, чем не умеющий плакать гордый старик и разучившаяся плакать женщина, навеки связанные кровью ушедших.

Отец вернулся через три дня. Он привез хорошую новость. Родственники встретили их с Хажар и детьми хорошо, от чистого сердца. Они наотрез и с обидой отказались принять «в подарок» машину, понимая, что это была лишь попытка как-то компенсировать их расходы на содержание новых едоков. Более того, на обратном пути погруженный в свои мысли старик даже не заметил, что «Жигули» движутся как-то тяжеловато. А на пограничном блок-посту, открыв багажник для проверки, с удивлением обнаружил в нем мешок муки, мешок картошки и узелки с различными крупами.

Единственное, что вызвало тревогу в этой поездке — поведение Абдул-Малика. Сначала парень не хотел ехать, неожиданно взбунтовался, ссылаясь на пример тетки, заявил, что не может покинуть могилу своего отца и родной дом. Умолял взрослых, чтобы они разрешили ему остаться. А потом, замкнулся в мрачном молчании и за всю дорогу не произнес ни слова. Пришлось даже напомнить ему о долге вежливости перед принявшими их гостеприимными хозяевами. Но мальчишка, выдавив пару-тройку обязательных приветственных фраз и механически выполняя все, что от него требовали, так и продолжал вести себя, будто его смертельно обидели.

Но, ничего. Перетерпит, привыкнет. А потом, соблазны мирной жизни расшевелят его мальчишеское сердце.

Почему он сам не остался в Ингушетии, отец объяснять не стал. Они с Мадиной всегда хорошо понимали друг друга. А теперь какие-то слова были вообще ни к чему.

* * *

— Ну и как ты тут будешь без меня? За тобой ведь глаз да глаз нужен. Опять на зачистке куда-нибудь полезешь… — Василий пытался говорить весело. Но говорилось ему очень тяжело. Такое впечатление, что свои натужно-шутливые слова он пытался насильно вытолкнуть из глотки, а те упирались и никак не хотели выскакивать на свет божий.

Их командировка закончилась. Но, сегодня командир сводного отряда попросил остаться нескольких стрелков-операторов БТР еще недели на две. Где-то кто-то прокололся в расчетах, и часть экипажей, прибывших по замене, осталась без пулеметчиков. Приказывать в этой ситуации руководство могло: куда денешься, если погоны носишь? Но телеграммы с приказами хорошо смотрятся при кабинетном освещении. А когда перед тобой, на фоне разрушенных домов, стоят почерневшие, вымотанные, вооруженные до зубов люди, с недобрым прищуром не раз убивавших, и не раз побывавших под смертью профессионалов? И нужно сообщить им, что их мечты поскорей вырваться из этой каши накрылись одним неудобообозначаемым органом… Правда, командир сводного, здоровый мужик, заросший бородой и очень похожий ухватками на своих подчиненных, пугливостью не отличался. В Грозном страх произрастает в таких количествах, что к нему быстро привыкаешь. Как к любому другому наркотику. И чтобы снова его ощутить, каждый раз нужны все большие и большие дозы. Вплоть до ситуации, когда душа умирает от передозировки, и отупевшему, со стеклянными глазами существу, все, в том числе и собственная жизнь, становится абсолютно безразличным.

Так что, в данной ситуации, просьба командира была действительно просьбой. И он правильно поступил, когда добавил к своим словам:

— Дело не только в нехватке людей. Вы же видите, опять нагнали необстрелянных. Опять они будут повторять то, что мы прошли. Опять начнут влазить в то говно, в которое мы уже не раз вляпались. И остановить их будет некому.

Тогда Дэн повернулся к Василию и сказал:

— Я останусь. Добьюсь, чтобы поставили с нашими, они вот-вот должны подойти. Мне обязательно надо остаться. А то полезут подвиги совершать… Кстати, Игорь говорил, что и омоновцы наши к 1 апреля подтянутся. Может быть, удастся и их увидеть, рассказать, что почем. А получится — и показать.

А вот механики-водители были больше не нужны. И поползновения Василия остаться в качестве обычного бойца командир решительно пресек:

— Если останешься без приказа, да не дай Бог, шлепнут тебя, семье ни хрена не дадут. Добровольцы в счет не идут. Их кранты — их личное дело. Понял? И меня еще начальство от…т, что неучтенные бойцы тут шарахаются. Так что, дуй, отдыхай. Еще навоюешься. Эта херня надолго.

Да. Уж в этом ни Василий, ни его товарищи не сомневались. Хотя к концу февраля основные силы дудаевцев были выбиты из города, и даже на окраинах редко встречались многочисленные отряды боевиков, уже разворачивался очередной акт этой кровавой драмы. Благодаря многочисленным непонятным и бесплодным перемириям, дерганым командам из Москвы и прочим проявлениям предательства на самых верхах, боевики сумели перегруппировать свои силы и подготовиться к новым схваткам, теперь уже в горах. И группы собровцев из комендатур, уже освоившиеся на закрепленных территориях, стали все чаще привлекаться к различным войсковым операциям или мероприятиям «на выезде» — в пригородах и близлежащих сельских районах.

«Домовой» тоже оставался. Вопреки суеверному предсказанию водилы-вэвэшника, пока что он и выглядел и бегал бодрее всех своих собратьев, пригнанных на эту войну из Астрахани. В его металлических потрохах давно прижились-приработались и чужая трубка гидроусилителя и другие запчасти, добытые заботливым хозяином самыми различными способами.

Василию до боли в сердце хотелось подойти к своему бэтээру и погладить, потрепать его ласково, сказать «Домовому» что-нибудь такое, что сумеет проникнуть сквозь броню к самому сердцу умной и могучей машины. Но он только положил ладонь на борт и, будто проверяя напоследок, попинал огромное грязное колесо раздолбанным на грозненской щебенке ботинком. И вдруг почувствовал, что «Домовой» чуть слышно отозвался добродушным, резонирующим рокотом. Легкая дрожь передалась от стылой стальной брони к живой, теплой человеческой ладошке.

— Ах ты, мой красавец! Ты Дэна береги… — шепотом сказал Василий. И, повернувшись, с размаху бросился в прощальные объятия подошедшего друга. Замер на секунду. А потом, отстранившись, молча ткнул напарника кулаком в мягкую под «Снегом» и пропотевшим свитером грудь и, наклонив голову, чтобы никому не показать закипающие слезы, зашагал к урчащей моторами колонне.

Магадан

Змей

Ах, Дуська, Дуська!

Сопишь в две дырочки, уютно подложив ладошку под розовую, кровь с молоком, щеку. И не споришь с отцом, сердито вытаращив глазенки:

— Я не Дуся, я Андр-р-рей!

А давно ли ты научился так выговар-р-ривать свое имя, наслаждаясь раскатистым «р»? Как мы вместе радовались, когда ты впервые поймал эту хитрую буковку в своем смешливом ротике неуклюжим еще язычком! И как ты первые дни после этой победы трещал, словно кедровка, впихивая побежденный звук и в те слова, в которых он с роду не водился.

— Папа, посмотр-ри, какой у меня самосвар-р-р! У него гр-р-рузов сам откр-р-рывается!

Зато, с тех пор, изобретенный тобой же самим еще на первом году жизни, смешной и ласковый вариант твоего имени, стал для тебя невыносимой дразнилкой. Понятное дело: парню скоро в школу идти, а с ним сюсюкают, как младенцем! И вообще, теперь только одному человеку на свете разрешается употреблять твои уменьшительные имена. Лишь наедине с мамой, когда рядом нет папы, можно позволить себе выйти из роли сурового, сдержанного мужчины и вдоволь понежничать, тем более, что и самому этого еще так хочется…

Ах Дуська, Дуська!

А ведь папа твой и сам стал мужчиной совсем недавно. И вовсе не тогда, не в ту ночь, когда бешено прыгало его сердце, и, словно хмельная, кружилась голова, а твоя будущая мама то отбрыкивалась в последних попытках убежать от самой себя, то доверчиво прижималась к любимому. Нет, не тогда. И не раньше, когда твой папка еще не встретил свою настоящую любовь и только искал ее, взрослея, влюбляясь, обжигаясь…

И вообще, кто придумал эту глупость, что любой сопливый пацан становится мужчиной, побывав в постели с женщиной?

…В ту ночь у тебя резались первые зубы. И ты, опровергая все научные выкладки участкового педиатра («Температура на зубы? Бабушкины сказки!») выдал такой столбик на градуснике, что на нем уже почти не оставалось незакрытых делений. У тебя начинались судороги, жутко и неестественно стали вытягиваться и вздрагивать ручонки, сжатые в посиневшие кулачки. И застыли, расширившись в паническом ужасе, и без того огромные глаза твоей мамы. Лишь один проблеск остался в них: проблеск надежды и веры в своего мужчину, который, сжав волю в кулак и выключив все эмоции, спокойно и сосредоточенно продолжал делать то, чему научили молодых родителей их собственные мамы и папы.

«Скорая» приехала только через час. Температура — не сердечный приступ… Но, к этому моменту ты уже облегченно спал, вольно разметавшись на родительской кровати под тонкой простынкой. А твои мама и папа лежали по обе стороны от тебя, оберегая твой сон и поминутно проверяя губами покрытый легкой испариной лобик своего первенца.

Именно тогда, в ту ночь, вдыхая твой чистый, еще отдающий маминым молоком запах, ощутив на губах солоноватый привкус кожи своего детеныша и глядя в оттаявшие, изумительные, лучащиеся глаза своей женщины, твой папа вдруг испытал потрясающее, невероятное чувство. Его тело словно стало растворяться-растекаться в окружающем мире, превращаясь в огромный сгусток энергии, накрывая, обволакивая вас с мамой, сливаясь со встречными потоками твоего тепла и маминой нежности. Вы трое словно стали единым целым. И никто и ничто в мире не могло вырвать вас из-под этой защиты. А папка ваш, наслаждаясь вашим покоем, был в этот миг готов противостоять всему миру, порвать голыми руками, зубами загрызть любого, кто осмелился бы причинить вам не только новую боль, но и самомалейшее беспокойство.

Ушла та ночь. Но, вспыхнув, как сверхновая звезда, это незабываемое ощущение не исчезло, не растворилось в суете, а перешло в ровное и устойчивое тепло, дающее твоему папке новую, неизведанную раньше силу. И с этого момента он никогда, ни на день, ни на минуту не забывал, что он больше не один. Что есть на этом свете его половинка и еще один маленький человечек, еще один кусочек его собственной плоти и души, приросший прямо к папкиному сердцу. Две величайших драгоценности. Смысл его жизни.

— Так почему же наш папка оставляет нас, — спросишь ты, — Почему он так рискует собой и нами, уезжая туда, откуда может больше никогда не вернуться? Зачем в коридоре стоит этот новый, до отказа набитый снаряжением рюкзак? Почему кусает губы и изо всех сил сдерживает слезы, чтобы не испортить последние минуты перед прощанием, твоя притихшая мама? А сам папка стоит на коленях перед твоей кроватью, прижав к губам свесившуюся во сне ручонку и жадно вдыхая твой такой родной, такой беззащитный запах?

Это сложные вопросы, сынок. Очень сложные…

Твой папа — уже большой мальчик. И он не питает особенных иллюзий в отношении правителей нашего государства. Он видел ветеранов той далекой Великой Войны, которые вынуждены просить милостыню или торговать боевыми наградами, чтобы просто выжить в предавшей их подвиг и память стране. Он прекрасно знает, что если не вернется, то вам с мамой будет трудно, очень трудно. И если кто и не даст вам пропасть совсем, так это не те люди, которые посылают твоего папу на войну, а только те, чья кровь течет в твоих жилах. Твоя, слава Богу, многочисленная и дружная родня. Родные помогут, обязательно помогут… И все же, никто и никогда не сможет полностью заменить твоей маме мужа, а тебе отца.

Так почему же, почему?…

А у меня нет выбора.

Когда ты вырастешь, ты меня обязательно поймешь. Ты сам придешь к выводу, что бывают в жизни мужчины моменты, когда можно потерять то, что обычно подразумевается под словом «жизнь»: исправное, движущееся тело, работающий мозг, осмысленная речь. Но невозможно поступиться другим, тем, что делает это движущееся и разговаривающее существо ЧЕЛОВЕКОМ.

Можешь ли ты представить себе, чтобы твой отец, дав слово офицера и приняв в свои руки судьбу ста человек, вдруг все бросил в тот момент, когда пришло время отвечать и за свои слова и за своих новых товарищей? Неужели ты думаешь, что есть цена, за которую твой папка позволит показывать тебе вслед пальцами и говорить: «А это сын того…, что обдристался и бросил отряд, как только пришла команда ехать в Чечню!»?

Есть и другое, еще более важное. Твой папка хорошо понимает, что большую беду надо встречать не на пороге собственного дома. Не тогда, когда она уже втиснула в проем двери свое жирное и смрадное тело. Ее надо встречать на дальних подступах. Ее надо уничтожать, когда она нападает на других, пусть совсем неизвестных тебе людей. Потому что, нажравшись чужого мяса и чужих душ, она обязательно доберется и до тебя самого, до твоих родных и близких.

Все что происходит сейчас у нас в стране, это — тяжелая и страшная болезнь. Но, это безумие не может продолжаться вечно. Рано или поздно, начнется выздоровление. Те, кто вверг свою страну в эту пропасть, будут прокляты миллионами несчастных и презираемы миллионами достойных. И эти проклятья и презрение лягут страшным гнетом на негодяев и на их потомков до скончания их гнилых родов. Ни за какие миллиарды не купить им прощение, ничем не вылечить страшную проказу души, взращенную ими же самими.

Но будут благословенны те, кто станет на пути беды живой стеной, кто удержит свою страну на краю черной бездны. Их души будут чисты. Их имена будут честны. И если даже не придется им самим увидеть первые проблески нового света, их недожитые жизни станут примером, а их отважные души — ангелами хранителями для родных и близких, для всех, кто пойдет по их следам.

Много лет назад так поступили твои прадеды Кузьма и Александр.

Их война была во сто крат страшней и тяжелей. Они оба только-только отошли от страшных боев в сугробах карельского перешейка — два крестьянина, два рядовых пехоты. И у них у каждого в сорок первом была уже куча детей: мал- мала меньше. Но они снова встали в строй. Не потому, что была мобилизация. А потому, что они были мужчинами. И знали, что нужно делать, когда к их дому идут убийцы.

Да, их война была понятней и честней.

Но, кто бы не зажег пожар: маньяк-пироман, или расчетливый подлец, тушить его все равно надо. Иначе пламя пойдет дальше.

Так что, малыш, я еду драться за тебя вдали от тебя. Я еду защищать твою маму вдали от нашего с вами дома.

У меня нет выбора, мой маленький мужчина.

Но я очень-очень-очень постараюсь вернуться!

Обещаю тебе!

Я просто не имею права не вернуться!

Грозный

Дэн сидел верхом на башне «Домового» и нехотя ковырял штык-ножом в толстом слое белого жира с малозаметными следами того, что на баночной этикетке называлось «Тушенка свиная. Экстра». Есть особенно не хотелось, недавно плотно позавтракали, но все же — развлечение. А скоро ли сорвут с места, и когда удастся поесть в следующий раз — один Бог ведает.

Утро началось с обычной бестолковщины. Сначала прошла команда готовиться к зачистке где-то на окраине города. И собрята стали спешно собирать в армейские вещмешки, удобные для коротких выездов, запас продуктов, питьевой воды и даров коньячного завода, регулярно пополняемых «по пути» с различных операций. Разгрузки же набивались боеприпасами просто до безобразно растопыренного состояния. Окраина города в штабном толковании — понятие растяжимое. И выезд на зачистку вполне мог обернуться двух-трехдневным приключением с аттракционами, типа залета в какое-нибудь осиное гнездо и последующего выхода из окружения с боями. Прецеденты уже бывали.

Не прошло и полчаса, как в очередной раз подтвердилась древняя армейская мудрость: «Получив команду, не спеши ее выполнять. Ибо скоро последует команда на отмену предыдущей».

Но настроения эта неразбериха Дэну особенно не испортила. Во-первых, его план удался на все сто: он сумел дождаться своих и попасть вместе с «Домовым» именно к ним. Так что, их группу дополнительно инструктировать и контролировать собровскому командованию не было нужды. Во-вторых, солнышко уже явно повернуло к весне и в данный момент очень ласково пригревало ему плечи, соблазняя расстелить на броне бушлат и растянуться на спине «Домового» в полное свое удовольствие. А, в-третьих (и в самых главных!), в кармане рюкзака уже лежал заблаговременно купленный друзьями и привезенный Дэну прямо в Грозный билет на самолет. На тот самый рейс, что раз в неделю, по четвергам, летал из солнечного Ростова в их далекий заснеженный, насквозь промерзший, но такой родной город.

А сегодня, между прочим, был уже понедельник. Так что, не поздней, чем завтра, он соберет свой рюкзак, попрощается с друзьями, которые за эти две недели уже вполне освоились в Грозном, и…

На броню запрыгнул Владик по кличке Ястребок, правая рука командира, спец умелый и беспощадный. Высокий, раньше упруго-гибкий, как хлыст, за последние два года он заматерел, налился жесткой, устрашающей силой. И теперь выглядел, как живая боевая машина — русский вариант Терминатора. Таких впору изображать на плакатах с предупреждениями террористам. Впечатление это усугублял его ястребиный нос, округлые, как у пернатого хищника, глаза и ярость, мгновенно вспыхивавшая в них при виде любого «черного». Совсем ненужное качество для офицера милиции, особенно, в мирной обстановке. Да и на войне предвзятость — не лучший советчик.

Тем не менее, в Чечне Ястребок оказался, как рыба в воде. А точнее, как та щука в реке, что однозначно карасям дремать не даст. Ведь еще во время учебы в училище внутренних войск, начиная с первого курса, им, зеленым мальчишкам, пришлось затыкать своими телами бреши в живых плотинах, разделивших потоки осатаневших убийц и обезумевших жертв резни в Закавказье. И с тех пор, каждое лето, в то время как сверстники из гражданских вузов разъезжались по домам, под крылышко родителей, Владик и его товарищи отправлялись в районы очередного конфликта. И каждую осень или зиму их вновь и вновь выдергивали с занятий на месяц-другой, чтобы снова выстраивать живые стены из пацанов с дюралевыми щитами и резиновыми палками перед беснующимися толпами матерых мужиков с камнями и кольями в руках, с обрезами и пистолетами за пазухой.

Первых растерзанных озверевшей толпой людей Владик увидел в Баку, месяц спустя после своего совершеннолетия. Первую рану от заточенной арматурины, пробившей каску и вспоровшей кожу на лбу, штопал в полевом госпитале в день своего девятнадцатилетия. Своего первого убитого друга, получившего заряд охотничьей картечи в спину, он провожал из Нагорного Карабаха, когда им обоим — и погибшему и оставшемуся в живых — еще не было двадцати.

Так что, к окончанию учебы, для Ястребка, как и для большинства его товарищей, выдержавших все это и не покинувших училища, мир приобрел четкую черно-белую окраску: СВОЙ и ВРАГ. И решение всех возникающих проблем им виделось в такой же ясной и конкретной постановке: сила против силы, жестокость против жестокости. Еще до того, как выйти из казарменных стен альма-матер, они уже приобрели внутреннюю готовность свободно и уверенно применять оружие в конфликтных ситуациях. Научившись стойко держать удары и честно умирать, они научились и были готовы убивать.

Волей судьбы, после окончания училища Владик попал на оперативную работу в УБОП. Умение работать сутками напролет и безупречное чувство товарищества быстро сделали его своим человеком среди оперов. Но пылкая готовность в любой момент «рубануть клиента» по башке рукоятью горячо любимого «Стечкина», а то и вовсе нажать спусковой крючок, доставляла старшим коллегам немало головных болей. Владик и сам страдал от осознания своей излишней прямолинейности. Поэтому, когда был создан СОБР, для него это стало просто даром судьбы. Отважный и бескомпромиссный российский боевик, наконец, нашел свое истинное призвание.

— Расседлывай «Домового», — весело сказал Ястребок, — отбой. Сегодня бьем балду, если никакая заваруха не приключится. А вот на завтра есть работа, но поедем на уазике. Командир сводного выделяет.

— А что делать-то?

— В центре приезжие строители завалы разбирают. Какие-то умники решили, что война уже кончилась. Так на работяг этих какие-то чечены наехали: требуют чтобы платили деньги, или убирались домой. Вооруженные, наглые, как танки.

— Много их?

— Человек пять-шесть, на двух машинах: на УАЗ-469 и «Жигулях», белая «копейка». Приезжают ежедневно. Обычно с утра пораньше появляются: как рассветет и народ на блок-постах расслабится. Оборзели вконец, надо поучить немного, — оскалился Владик и в предвкушении азартной схватки, словно хищник, почуявший сладкий запах добычи, раздул крылья своего ястребиного носа.

* * *

— Лишь бы они сегодня отдыхать не надумали, — Ястребок нетерпеливо поглядел на свои «Командирские» часы.

— Терпение — мать победы! — иронически поглядев на Владика, изрек сидящий за рулем Дмитро, упертый и неторопливый, как все истые «западэнци» (хоть и родился на Севере и бывал в родовом селе в Прикарпатье только пару раз с отцом в отпуске). Когда-то, он со скандалом, чуть ли не через увольнение, добился перевода из хозвзвода в СОБР. До того обрыдло молодому, крепкому парню торчать «на тумбочке» в фойе УВД, что готов был хоть к черту в зубы залезть, лишь бы сорваться с этого опостылевшего лакейского места.

Рядом с Дэном, в салоне, как всегда, спокойно и мягко улыбался Жорка: невысокий, но ладно скроенный и невероятно ловкий и бесстрашный. Мужичок-паучок, готовый часами болтаться на фалах вниз головой, бегать по стенам на уровне хоть восьмого, хоть сто восьмого этажа, мастер лихо влетать в вынесенные окна и проскальзывать в открытые форточки.

Дэн времени не пустую болтовню не терял, внимательно изучая через боковое окошко место предстоящей операции. Обычно бандиты подъезжали прямо к строительному вагончику, где находились мастера и коротали перерывы рабочие. Очень хорошо: позади — ровная пустая площадка, другие дома — далеко. Можно не опасаться засады и нападения с тыла. Несколько бывших высоток метрах в восьмистах — не угроза. Никакой снайпер на таком расстоянии не рискнет стрелять во время захвата, не опасаясь попасть в своих.

Остальные собровцы тоже спокойно помалкивали. И только напряженные лица говорили о том, что эти ребята набились в уазик — «таблетку», битый час торчащую в центре небезопасного города, не затем, чтобы погутарить, да покурить за компанию.

Оставалось только дождаться «клиентов». Роли уже были распределены. Их группа будет работать бандитский уазик, Дэн — правую заднюю дверку.

— Вот они! Точные ребята, как на работу ездят! — Ястребок в напряжении наклонился к стеклу, будто желая как можно лучше рассмотреть врагов. — Та-ак, выдвигаемся потихоньку. Давай, Дмитро!

Уазик заворчал, набирая разбег под прикрытием невысоких, почти разобранных куч мусора.

И время изменило свой бег. Все вокруг замедлилось. Тихо и неспешно плывет по ленивым волнам окружающий мир. И только он — Дэн, его друзья и их машина, ворвавшись в это черепашье царство с бешеной скоростью, летят в опережающем ураганном порыве.

— Атака!

Рокот…вой…рев движка!

— Давай, Дмитро! Давай!

Визг тормозов.

Клуб серой цементной пыли.

— Атака!

Невесомо твое тело! Стальные пружины — твои ноги! Исчезли в вихре стремительных движений твои руки!

Грязный уазик без номеров. Белая «копейка».

Чужие лица за грязными стеклами. Растерянно-судорожные движения чужих рук.

Поздно. Для них уже — поздно!

— Бросай оружие!

— Руки!

— Все на землю, суки!

— Брось на хер, пристрелю!!!

Распахнута чужая дверь. Взлетает чужая рука. Защита?! Замах?! Некогда разбираться!

Удар прикладом — рывок за обмякшее плечо — за шкирку мордой вниз:

— Лежать! Лежать, падла!!!

— Гаси его!

Чувство угрозы.

— Дэн! Сза…!

Страшный удар по затылку.

Черный беззвучный взрыв в глазах.

Плывет под невесомым телом земля.

Мир исчез.

Моздок

Станция Моздок. Первое апреля тысяча девятьсот девяносто пятого года.

Перед вагонами замершего состава, на большой утоптанной площадке, не спеша, потягиваясь, оглядываясь по сторонам, собираются группки омоновцев. Команда была — построение в семь тридцать. Предостаточно времени и покурить и размяться после ночевки на жестких полках, похоже, помнивших еще сукно казачьих шаровар и красноармейских галифе времен Гражданской.

Радио в вагонах выкрикивает жизнерадостным баритоном:

— Московское время семь часов. Начинается один из самых веселых дней в году. И если вы еще не придумали какую-нибудь шутку или розыгрыш для своих родных и близких, то сейчас — самое время это сделать!

— Да мы уже прикололись. Куда веселей… — проворчал кто-то у Змея за спиной — родные и близкие просто тащатся!

— Ладно, не плачь! — голос Пионера был, как всегда бодр и свеж. — И вообще, пора на зарядку, видишь, другие мальчики уже строятся.

Змей покосился на взводного через плечо и улыбнулся. Золото-человек! Бывший пограничник. Никогда не ноет, никогда не теряет спокойствия и чувства юмора. Даже в самой серьезной обстановке слова у него выходят какие-то смешные — не повторить и не передать. Не тупые уродцы безграмотной речи, а веселые и ненавязчивые экспромты умного человека, играющего роль служаки-простачка. А уж службу-то он знал. В свое время честно относил два года своего «калашникова» по ледяным берегам Охотского моря. А затем остался в родном погранотряде на сверхсрочную, надел прапорские погоны. Но опять же не отсиживался на складах и в канцеляриях, а мотался по заставам, готовил молодых погранцов в учебном взводе, вкусив все прелести ответственности за драгоценный личный состав. Когда началась перестройка, переросшая в перестрелки, побывал и в Таджикистане, куда Большие Пограничники, тоже не лишенные юмора, направляли команды из солнечных северных гарнизонов. Перестроечные приключения ненадолго прервались коротким походом на гражданку, а завершились стремительной карьерой в отряде милиции особого назначения. Как сам Пионер говорил своим ореликам:

— Учитесь, салабоны: мне еще тридцати нет, а я уже — лейтенант и командир взвода!

Вот и сейчас он скалит зубы и весело кричит в суетную кашу из бойцов, рюкзаков, оружия и сворачиваемых спальников:

— Ну что? К борьбе за дело хрен знает кого и за хер знает что будете готовы?

— Ка-а-нечна готовы! — радостно отзывается вагон.

— Ну и ладушки! — выползай стр-роиться!

Тысяча пятьдесят бойцов и офицеров стоят в плотном каре. Невысокий, коренастый полковник — командир сводного отряда ОМОН, в центре стоя, проводит инструктаж. Голос его низкий, не бас благородный оперный, а хриповатый, со звоном металлическим, словно патроны в обойму, в головы омоновские точные фразы вгоняет.

Внимательно слушает строй. Этот кряжистый вояка свой черный берет на бедовой голове через добрый десяток боевых командировок пронес. До Чечни еще. Всю историю развала Союза и перестройки-перестрелки по его личному делу изучить можно. И здесь войны успел хапнуть полной ложкой. Это он в январе, с первыми омонами, плечом к плечу с десантурой, грушниками и пехотой-матушкой Сунжу форсировал, дудаевский Белый дом штурмовал. Это на его руках умирали ребята из кемеровского ОМОН, на которых свои же доблестные войсковики начиненную взрывчаткой кишку установки для разминирования обрушили. Это он командовал омоновцами, разбиравшими завалы над ротой братьев-вэвэшников, почти целиком погибшей в заминированном и подорванном боевиками доме. В каждом слове его — концентрат опыта, горькие таблетки из запекшейся крови тех, кто первыми шел. Внимательно слушает строй.

Змей

Колонна солидная у нас. Это хорошо. На такую не каждый рискнет напасть. По два БТРа в голове и в хвосте. В середине — десятка два грузовиков. В каждом — битком набиты омоновцы.

Я своих заставил бронежилеты одеть, «Сферы» на головы нахлобучить. Кое-кто из соседей подкалывает по этому поводу. Да и у моих бойцов у многих недовольные гримасы или язвительные усмешечки проскакивают. И в самом деле, черт его знает: на пользу весь этот металлолом, или нет. Опытные люди всякое говорят, разброс мнений от полного плюса до полного минуса. Правда, у армейцев, которые всякие страсти про броники рассказывали, — старье дремучего образца. А мы, прежде чем свои «Модули» с собой взять, один на полигоне втихушечку расстреляли. Узнали бы наши тыловики, живьем бы съели, а потом из командирской зарплаты тройную стоимость удержали. Но зато теперь твердо знаем, что, если наш броник с дополнительными пластинами надеть, то из автомата — точно не пробьет. Не говоря уж про осколки от гранат и мелочь разную. И потом, раз уж решил так, значит так. Хуже нет, когда командир не успел приказ отдать, а уже сомневается, или на попятную идет. Один-два таких случая и — все: нет командира. Как в свое время майор Фролов, наш куратор взводный с военной кафедры университета говорил: «Лучше хреновый приказ, чем никакого!«…Да-а! Сказал бы кто вольному студенту, будущему педагогу, в том самом золотом восьмидесятом, что пятнадцать лет спустя, он, в таких же майорских погонах, будет командовать отрядом милиции особого назначения на войне в центре России. К психиатру бы обратиться этому пророку посоветовал. Или посмеялись бы вместе над таким приколом… Спасибо лауреату Нобелевской премии мира Горбачеву и его товарищу по партии Борису. Нескучно живем. А уж мирно-то как!.. А вас, майор Фролов, веселый матерщинник с двумя боевыми орденами, полученными то ли во вьетнамских джунглях, то ли в афганских горах, я теперь вообще каждый день вспоминать буду. Сумел все-таки кое-чему нашу братию студенческую расхристанную научить. Но жаль, что лишь кое-чему, а не всему, что умел. Вот теперь собственной башкой будем о гранит военной науки колотиться. Самоподготовка, блин.

А пылища тут редкая. Пролазит везде, как снег на Чукотке, когда южак дует. Но там его пургой, как компрессором вдувает, а здесь просто висит облаком непроглядным и просачивается в каждую щелочку незаметно. Липкая, противная. Двадцать минут на привале стоим, а еще не осела. Сейчас тронемся только — с новой силой заклубится. Ну да ладно, была бы это самая большая неприятность в Чечне, то и хрен бы с ней. А то за эти два часа уже литров пять пота между лопатками стекло. Что ни лес, что не перевал с прижимами горными, ждешь: влупит кто из зеленки по тебе, или нет. Могут и на колонну громадную не посмотреть. А что: дадут залп — и смоются, не дожидаясь, пока развернемся, да ответим… Ну, все, Змей, хорош самому себе страхи нагонять. Лучше с орлами своими пообщайся, строгий оптимизм командирский продемонстрируй. Тому — слово бодрое, тому — трепку легкую. Чтобы каждый видел: на месте командир, бдит и рулит!

Вот, пожалуйста! Какой-то растяпа дефицитный выстрел от подствольника на обочину дороги уронил. Новенький, только сегодня из цинка. Лежит, белой головкой дюралевой поблескивает. Курцы-перекурщики, так и автомат потеряют, блин!

Змей наклонился к находке, протянул руку. И вдруг, словно напряженным биополем своим в стену бетонную уперся. Поднял глаза. И взгляд — во взгляд в насмешливые зрачки Пушного воткнулся. Стоит в сторонке. Улыбается ехидно. Вот сукин сын! Экспериментатор… И ведь правильно все. Сколько раз на тренировках он братьев-омоновцев на эти подлянки ловил. Сколько раз на инструктажах об этом говорилось. Но, тренировки-тренировками, слова-словами. А, видно, все равно мало. Неужели обязательно надо на чужие кишки посмотреть, чтобы свои беречь научиться?

— Сколько попалось?

— А сколько прошло, столько и попалось. Вы единственный остановились.

— Ладно, не льсти. Не тормознул бы меня взглядом, и я бы цапнул…

Посмотрел Пушной на командира внимательно. Исчезла насмешка, будто и не было. И сам весь подтянулся как — то.

— Это здорово, товарищ майор, что вы чужой взгляд чувствуете. Это о хорошей интуиции говорит.

— Ладно, посмотрим. А пока счет: один-один. Мы как определялись? Каблуками щелкать и звания вспоминать будем дома. А здесь работаем по кличкам. Ну-ка, теперь ты потренируйся.

— Понял…Змей.

— Ну и молодец. Подбирай свою приманку. С головного БТРа отмашку на движение дали.

Грозный

Вот это да-а… Если это «вооруженный конфликт», то что такое война?

Еще на окраине города, когда прямо у стелы с надписью «Грозный» остановились ноги поразмять, да отлить, кому невтерпеж, — все на разрушенную ферму метрах в ста от дороги косились. Капитальное, видно, было хозяйство. Длинные коровники, или сооружения для какой другой живности, развалены, как карточные домики. Бетонные плиты громоздились бесформенными кучами, торчали щербатыми доминошками в разные стороны. Там, где стены устояли, обугленные стропила обвалившихся крыш выпирали ребрами, как гигантские скелеты гниющих китов. А зияющие дыры исклеванных по периметру окон словно орали от боли страшных ожогов, закоптивших проемы и остатки рам.

— Это из чего же так молотили?

— Из пистолетов Макарова, наверное. Когда отдельные группы федеральных сил захватывали отдельных членов незаконных вооруженных формирований. Ты что, газеты не читаешь и телек не смотришь?

— Интересно, а в городе из таких же пестиков пуляли?

— А вот приедем, посмотрим.

Посмотрели.

Всю дорогу молча глаза таращили и головами мотали, будто им по шлемам кувалдой настучали.

На въезде в город, кварталы практически целых частных домов чередовались с улицами, вызывавшими в памяти кадры кинохроники о последствиях торнадо. Разнообразие разрушений было просто невиданным. На одной улице несколько домов, будто бы под воздействием какой-то внутренней тяги, сложились и стояли, напоминая конусами налезших друг на друга стен чукотские яранги. На другой — во дворах лежали просто аккуратные, холмообразные кучи мусора. На третьей — размолоченные в труху останки самана или битого в щебень кирпича разметены ровным слоем, хоть сразу асфальтируй поверху.

А ближе к центру пошли многоэтажки.

…Хиросима…

Пройдя по длинной широкой улице, вдоль искореженных трамвайных путей, колонна повернула налево. Спустилась по наклонному короткому переулку среди слегка подкопченных, со сплошь выбитыми окнами, но жилых пятиэтажек. И, наконец, остановилась перед шлагбаумом, напротив трехэтажного здания из светлого коричневато-желтого кирпича. Подъезд к зданию преграждали посты, укрытые за строительными бетонными блоками-фээсками. Сама трехэтажка была затянута от фундамента до крыши маскировочной сетью, очевидно для того, чтобы было трудней рассмотреть амбразуры среди мешков с песком, закрывавших проемы окон.

Это и был знаменитый ГУОШ, которому подчинялись все милицейские подразделения федеральных сил в Чечне. Вообще-то, если расшифровать эту аббревиатуру: ГРУППА управления оперативного штаба — то должна быть «она». Если танцевать от слова «управление» — то «оно». Но называть в женском или среднем роде главный штаб российского МВД в Чечне, битком набитый вооруженными до зубов мужиками, ни у кого бы язык не повернулся. Так и повелось: «ГУОШ приказал» или решил, выделил или отказал, поощрил или наказал… А также: «пошел он на хрен, ваш ГУОШ» или «сидите тут, в своем ГУОШе…». Впрочем, последние две фразы использовались в основном в процессе сражений с кадровиками и тыловиками средней руки, поскольку серьезные посты в этой конторе занимали серьезные мужики в генеральских или полковничьих погонах, к власти привычные и применять власть умеющие.

Была в Чечне и группировка внутренних войск, со своим командованием. Была и группировка министерства обороны.

А еще в Чечне были: комендатура республики, комендатура города Грозный и районные комендатуры, которым также подчинялись те же самые внутренние войска и милицейские силы, распределенные по комендантским участкам. Руководили комендатурами в основном офицеры ВВ, отчаянно дравшиеся с дудаевцами в январе-феврале и потому считавшие, что самый эффективный способ борьбы с боевиками — это массовые зачистки, и осуществлять их должны «менты». Но власть комендантов уравновешивалась наличием их же собственных заместителей по милицейской работе, подчинявшихся ГУОШу. А «менты», в большинстве своем, были уверены, что, после разгрома основных сил противника, массовые мероприятия стали бесплодной и только озлобляющей население показухой. И что боевиков надо вылавливать с помощью оперативных методов и точно спланированных акций.

Надо всей этой кашей возвышался находившийся тогда в аэропорту «Северный» штаб федеральной группировки, командовавший всеми силами: и МВД, и министерства обороны. Должность командующего федеральной группировкой в данный момент занимал командующий внутренними войсками МВД. Но военные из министерства обороны, кроме него (а в реальности — в первую очередь) подчинялись своему министру. Когда же должность командующего группировкой занимал подчиненный Павла Грачева — Героя России, Маршала России, Главного Стратега этой войны и автора исключительного по цинизму и идиотизму высказывания о ребятах, умирающих с улыбкой на устах, то картинка была с точностью до наоборот. Тогда всеми рулил военный, а эмвэдэшные генералы корректировали его указания в соответствии с политикой и волей министра внутренних дел.

В середине чеченского хитросплетения практически автономно действовали малозаметные, скромные, но ловкие ребята из ФСК, а также что-то строили и возили в гуманитарных колоннах бравые парни из недавно появившегося МЧС. И у тех и у других были свои начальники и свои генералы.

А внизу, островками непонятно чьей власти торчали: МВД Чечни; разоренные отделы чеченской милиции, полк ППС, скоронабранный из бойцов оппозиции и с опаской вооруженный, а также отвечающие за все, но не имеющие права ни на что местные районные администрации.

Хотя, если точно, то в самом низу, составляя настоящую, фундаментальную силу, с надсадным хрипом развернувшую кампанию от позора первых месяцев к сокрушительным поражениям боевиков, находились те, кто ежедневно поливал своей кровью землю Чечни. Те, кто, не различая званий, ведомств и родов войск, называли друг друга братишками. Те, кто делился друг с другом патронами и хлебом. Кто материл «этих тупых вояк» или «этих долбаных ментов», но тут же лез в огонь, чтобы вытащить свежеобруганого брата-россиянина из зубов верной смерти. Те, кого так и не остывшие от подковерных битв «окопные» генералы потом будут делить в своих мемуарах на мародеров «первого, второго и третьего эшелона».

Но, сидевшие в машинах, пока не хлебавшие военного лиха и слегка придавленные первыми впечатлениями офицеры и бойцы еще не знали всего этого. И не представляли, какая сложная работа по распихиванию прибывших людей в разные ячейки этого грандиозного бардака предстоит сейчас руководству ГУОШа и их командирам.

Дэн

Почему я лежу? А-а… ранен, наверное. Странно: попали в затылок, а я живой. Или неживой? В голове шумит немного. Но, ничего. Думать могу. Живой, значит. Наверное, шлем спас.

Что-то на лице лежит, на веки давит. Убрать надо. Черт, руки не слушаются. Придавило их чем? Ладно, попробую глаза открыть. Потихоньку, чтобы эта фигня в зрачки не влезла.

Так: левый разлепил. Правый — не получается.

Рука чья-то. Лежит на лице чья-то рука. Рукав от «Снега». Наш, значит. Кого еще свалили? И чем нас поваляли так? Может, эти абреки успели гранату выкатить?

Как мешает эта рука… Большой палец в правый глаз уперся, словно деревянный. Мертвая рука. Убитый. Неужели никого живого не осталось. А если остались, неужели они не видят? Растащите нас. Я-то живой!

Слава Богу! Чья-то живая рука мертвую подняла. Странно, но и меня следом вверх тянет, как пришитого.

Владькино лицо надо мной повисло. Глаза растерянные. Слезы в глазах.

Слезы у Ястребка? Это что-то новое…

Жорка откуда-то сзади-сбоку выглядывает. Наверное, это он меня за плечи приподнял.

Черт побери, куда же меня звездануло?!

А рука-то эта, что на глазах лежала — моя. Вижу теперь, что моя. Болтается, будто у тряпичной куклы. И не чувствую ее совсем. Оторвало, что ли? Не похоже. Куртка, сколько можно глаза скосить, целая. Кровь не хлюпает. И не болит совсем.

Надо попробовать встать.

Ног нет. Вижу их, что есть, на месте ноги. А их нет. Совсем не чую. И вторая рука, как неродная висит.

Теперь понятно.

Позвоночник.

Трандец.

Интересно: почему я так спокоен. Ведь раньше я этого больше всего на свете боялся. Сколько раз думал: если суждено, то пусть сразу между глаз какая-нибудь фигня прилетит. Хорошо бы: бац — и все…

А это…

Да, полный трандец.

Наихудший.

Дэн попробовал что-то сказать.

Побледневшие и вмиг обметавшиеся сероватой пленкой губы еле шевельнулись. Невнятный звук выскребся из пересохшего горла.

Дэн попробовал еще раз.

Скрежещущий шепот.

— Куда?

— Похоже, в шею. Ты не шевелись. Только не шевелись, — в Жоркиных глазах сверкало отчаяние. Не шевелись, до госпиталя потерпи. Потерпи, а, Дэн! Машину! Машину давайте, вашу мать!

— Дмитро, бросай нашу, бери душманскую. На «таблетке» ребята с этими уродами уедут. Бери душманскую!

Мощная фигура Ястребка склонилась навстречу Жорке. Подсунув руки под безвольно обвисшее, тяжелое, словно набитое песком, тело товарища, они вдвоем подняли Дэна и, как могли бережно, втиснули на заднее сиденье. Владик примостился рядом, положив голову Дэна себе на колени.

— Гони, Дмитро! Гони, как никогда не гонял! Но, аккуратно гони!

Бандитский уазик взрыкнул недовольно.

Получил шпоры, рванул с места.

Жорка на ходу в кабину впрыгнул, на кресло рядом с водительским.

Помчался уазик, набирая скорость на уцелевшем полотне, притормаживая перед колдобинами.

Хотя, сильно сказано — помчался.

Поквиталось время за ту атаку, за то бешеное ускорение. Рычит уазик. Гребет колесами изо всех сил. А дорога под него еле втягивается. Ползет неторопливо, хоть продави педаль до асфальта. И висит их машина в мировом пространстве, как первый спутник в космосе необъятном. Люди в ней те же, что совсем недавно в другом уазике летели кометой яростной. Но теперь вся неспешность всей Вселенной в этом кусочке пространства сконцентрировалась. Как не вовремя ты, время, мстить нам собралось!

У Ястребка из кармашка разгрузки магазин автоматный выпирает, в щеку Дэна впился. Больно так! Чувствует щека. И не поймет Дэн: мучит это его, или радует. Хоть что-то цело. Хоть что-то, хоть через боль, но о живом мире напоминает. Не все тело омертвело, обезразличилось.

Как ноет щека! А из шеи встречная боль пошла. Будто пробудил ее пластмассовый рожок, стальным рантом в живую плоть упершись. Как пурпурная магма, внезапно прорвавшая склон вулкана, мгновенно заливает цветущие сады и испепеляет все живое на своем пути, так кипящая лава нестерпимой муки из разорванных нервов, из раскрошенных позвонков Дэна ударила в его мозг, залила сердце. И не сказать ничего. Губы не слушаются по-прежнему. Горло от неудобного положения совсем пережало.

Не смотрит Ястребок в глаза Дэновы. Сил нет смотреть. Но перемог себя. Глянул. Боль увидел.

— Дай-ка, поправлю тебя. Дмитро! Потише пока! Надо Дэна переложить.

Жорка с переднего сиденья через спинку перевесился. Снова в четыре руки приподняли. И хоть не ушла боль, но взгляд у Дэна стал осмысленней. В грудь, смятую позой неловкой, со свистом полный вдох вошел.

Дэн глаза к окошку с усилием повернул: скоро там госпиталь? Ах, е! Знакомые здания Минутки на капот наползают. Вот уазик под знаменитый мост с высокими тоннельными стенами нырнул. Сколько этот мост крови выпил и сколько выпьет еще… Совсем в другую сторону едем. Не знают пока город ребята. Слышали, что госпиталь возле аэропорта — и в Ханкалу погнали. А госпиталь — в Северном.

— Не туда…

Ястребок к губам дэновым склонился:

— Что?

— Не туда. Госпиталь в Северном.

— Разворачивай! Госпиталь в Северном! Дэн, смотри, подсказывай, если можешь. Мы там не были ни разу.

— Я тоже раньше только других возил, — хотел сказать Дэн, но решил силы сберечь. Еще далеко ехать.

Видно плохо. Все лобовое стекло — в паутине трещин, грязью присохшей, заскорузлой ухлестано. Дворники не работают.

— Куда поворачивать?!

— Не вижу, стекло грязное…

— Не останавливай! Некогда! — Жорка на переднем сиденье в комок упругий собрался, ноги к груди подтянул.

— Тум! — глухо ударили берцы в стекло.

— Хрум! — ответило стеклянное полотнище. Взмахнуло прозрачно-сетчатыми крыльями, брызнуло во все стороны крошкой алмазной, упорхнуло вбок, по асфальту прокувыркалось.

В кабину ветер ворвался. Теплый. Весенний. Но не новой жизнью пахнущий, а недавними смертями, пожарищами, болью.

— Налево!

Сунжинский мост. Дворец дудаевский. На дороге пробка: не протолкнуться. Дмитро дергается и машина дергается. Зачихал мотор, закашлял… Заглох! Захлебнулся? Или, наоборот, глотнуть нечего? Вместо датчика топлива — дыра на приборной панели.

— Падла железная! Дотянуть не мог?! — в голосе у Дмитро — злоба и отчаяние.

Стартер противно скрежещет. Схватило!.. Кашлянул движок… Заглох снова!

Жорка из машины пулей вылетел. Автомат вскинул:

— Стой!

Сзади — зилок-самосвал. Водитель-чеченец по тормозам ударил, руки вверх поднял: смотрите, нет в них ничего. Жорка подскочил, дверку зилка рвет:

— Подтолкни бампером, помоги завестись!

— Па-амну машину…

— Х… с ней, с этой машиной, лишь бы доехала!

— Ка-ак скажещь.

Жорка вперед побежал. Автоматом размахивая, дорогу расчищает. Вот не понял его кто-то в «Жигулях». Или не захотел понять. Автомат гавкнул коротко. Упрямые «Жигули» взвыли, на обочину выпрыгнули, в снарядную воронку задом съехали. Водила на сиденье съежился, голову руками закрыл, под самый руль залез.

Уперся зилок уазику в задницу. Прет, как бульдозер. Уазик зарычал обиженно, выругался, черным клубом в толкача своего харкнул. Рванул вперед — от нахала подальше.

— Как ты, Дэн? Держись! Держись, братишка!

Километр! Километр не дотянули! Уже из города выскочили. Уже лесок по сторонам. За него чуть-чуть проехать, один КПП проскочить и — направо, вдоль длинного бетонного забора. Но, опять встал уазик. Не нравятся ему новые хозяева.

Жорка встречный БТР остановил. На броне — пацаны-вэвэшники. Сильно не напрягаются, но автоматы их на Жорку смотрят. А тот — на уазик показывает, говорит горячо, руками размахивает. Из командирского люка молодой офицерик вынырнул. Послушал Жорку, покивал головой, что-то вниз, в люк крикнул. Сдал назад БТР, стал разворачиваться. Солдаты на броне к башне пересели, корму для раненого освободили.

Дмитро по торпеде уазика кулаком грохнул:

— У-у! Сволочь бандитская! Сожгу, тебя, тварь, на обратном пути!

— Не психуй…Бак! Бак переключи! Может, во втором что есть?

— Еш твою!.. Точно! Заклинило мозги по запарке. Ну-ка…

Снова стартер скулит, скребется. Взрыкнул мотор, запел, как ни в чем не бывало. Жорка руки победно вскинул, назад бежит. Когда мимо БТРа проезжали, махнул братишкам благодарно.

Вот он, госпиталь. Здание старое, облупленное. Бараки дощатые.

Надежда. Спасение. Или надежда на спасение.

Жорка еще на ходу из машины выпрыгнул. В черный проем двери госпиталя нырнул. Ястребок — за ним. Санитара с носилками чуть не на руках впереди себя вынесли.

— Не спеши, — санитар ворчит. — Теперь спешить некуда. Теперь все аккуратно делать надо. Вы его поднимайте, а я голову придержу…

— Снимок нужен, — дежурный хирург головой качает. Видно, что не нравится ему эта рана. Очень не нравится. Но выносить приговор не спешит.

— Док, что у него?

— Пока не знаю. На снимок!

— Так, придержите его. Надо немного повернуть голову и растянуть шею. Иначе ничего видно не будет, — женщина-рентгенолог строго смотрит на добровольных помощников, — держите его. Ему будет больно.

Еще недавно, еще пять минут назад Дэн думал, что не бывает сильнее боли, чем та, что по пути в госпиталь захлестнула его обжигающим потоком.

Он ошибался.

— Дайте что-нибудь! Уколите! Нельзя же так! О, Господи, за что же ты меня так?! Я ведь просил. Я ведь просил тебя! Убей меня. Дай мне умереть! Люди, сделайте же что-нибудь! — Это не Дэн кричит. Это — внутри него боль черной разверстой пастью орет, надрывается. А Дэн лишь беззвучно губами шевелит. У него даже на крик сил нет.

Такая боль!

— В операционную!

— Наркоз!

И мир исчез снова.

* * *

Военный комендант Ленинской районной комендатуры города Грозный находился в состоянии глубочайшего похмелья. Точнее — конкретного, обстоятельного запоя. Об этом свидетельствовал не только какой-то совершенно убойный перегар, заставивший Змея отступить на несколько шагов, но и помятая, съехавшая набок, покрытая рыжей щетиной физиономия, а также отвратный кислый запах давно не мытого тела.

— Н-ну?

— Что, ну?! Я вам третий раз повторяю, что наш отряд прислан в ваше распоряжение. Где нам людей размещать?

— А где м-можете, там и размещайте. — Комендант, пошатнувшись, развернулся и, поочередно с натугой выдергивая из жирной грязи ноги в резиновых высоких сапогах, почавкал в одноэтажное, стоящее буквой «Г», здание. Судя по всему, именно там и располагалась сама комендатура.

— Ох, и поработаете вы с этим… — озабоченно завертел головой стоявший за спиной у Змея Родионыч.

Крепенький, коренастый и чрезвычайно моторный заместитель начальника областного УВД, в соответствии с приказом министра, сопровождал отряд до места постоянной дислокации в Чечне. Был он, хоть по званию и целый полковник, человеком сугубо гражданским. И, до того, как партия направила его в политорганы «укреплять МВД», большую часть жизни проработал в комсомольском и партийном аппарате. Грянула перестройка, политотдел почил в бозе, а Родионыча, с учетом его неуемной энергии и огромных связей в руководящих слоях области, перебросили на должность начальника тыла. Змей его немного знал раньше, приходилось обращаться по некоторым вопросам. Но сложить какое-то мнение из этих немногочисленных встреч было трудновато. Запомнилось только непрорубаемое облако табачного дыма в кабинете зампотыла, да бледные лица его подчиненных, выскакивавших из дымовой завесы под грохот совсем не штабных выражений шефа. В общем, политработник, помноженный на тыловика… Но совместное путешествие немного рассеяло змеевы опасения. Не в свои дела Родионыч не лез, бурный свой темперамент не демонстрировал. Если что-то нужно было сказать, или посоветовать, делал это дружелюбно, обычно — с глазу на глаз. Большинство сопровождающих отряды руководителей испарились в направлении родных регионов еще из Моздока. Некоторые все же решились проехать со своими подопечными в колонне до Грозного, улетев потом из Чечни ближайшими по времени бортами. Родионыч же никаких поползновений в сторону дома не совершал. А наоборот, явно собирался уехать только после того, как построит, если не коммунизм в отдельно взятой стране, то хотя бы образцовый тыл для отдельно взятого омона.

Так что, на его помощь и поддержку командир вполне мог положиться. А вот как с комендантом таким работать? Ведь он — царь и бог в районе, старший начальник…

— Да-а-а! — Озабоченно сдвинул берет на самый затылок Змей.

— Здравствуйте! Вы командир ОМОН? — проговорил чей-то мягкий, негромкий голос за спинами призадумавшихся офицеров.

Змей и Родионыч, обернувшись, с интересом уставились на новую фигуру из числа аборигенов комендатуры.

Если бы не «омоновка» — полевая милицейская форма, да автомат в руках, то любой принял бы подошедшего за директора сельской школы. Только у этих замечательных представителей интеллигенции так успешно могут сочетаться почти детская наивность, деревенская уважительность к окружающим и, в то же время, добродушная твердость человека, знающего цену и себе и своему положению. Впечатление усугубляли совершенно невоенная манера общения этого человека и строгие очки в тонкой золотистой оправе, за которыми доброжелательно помигивали чистые голубые глаза.

— Заместитель коменданта полковник милиции Виктор Федорович Турчанинов.

Змей и Родионыч по очереди представились.

— Вы очевидно, уже познакомились с комендантом… Но это — ничего. Я руковожу работой милицейских подразделений, думаю, мы с вами сами решим все вопросы.

— Вопрос пока один: где размещаться?

— Вы знаете, все пригодные помещения уже заняты. Вас немного опередил другой ОМОН, он занял классы, которые освободили ваши предшественники. Может быть, вам решить вопрос с ГУОШем о переходе в другую комендатуру?

— Нет, — сердито запыхтел Родионыч. — Мы уже сегодня полгорода объехали. Это ужас, что за бардак! Такое впечатление, что целый отряд никому не нужен!

— Да, организация здесь…э-э…пока не привыкнешь…э-э… удивляет. Ну, давайте тогда вместе посмотрим, что можно сделать.

Основные силы комендатуры — полк оперативного назначения внутренних войск и второй ОМОН размещались в трехэтажном здании бывшей школы. Вэвэшники плотно забили полтора этажа. Коллеги — омоновцы, занявшие две относительно приличных комнаты на втором, встретили с веселой подначкой:

— Долго добирались, братишки!

Во всем здании свободными оставались только два больших класса и бывшая учительская в самом конце коридора. Классы были просторные, с высокими потолками. И под самые эти потолки, как наглядное пособие по обратной эволюции — оскотиниванию людей, вброшенных в процесс бессмысленного взаимного истребления, высились кучи мусора. В основании этих залежей просматривались металлические останки парт и стульев, обрывки линолеума от классных досок, обломки и осколки другого школьного оборудования, непригодного для сжигания в «буржуйках». Расколотый глобус грустно выставлял свой африканский бок. Из-под него торчала пола азиатского ватного полосатого халата, будто выпавшего из хрестоматии по истории средних веков. Истрепанные и окровавленные гражданские куртки боевиков сплетались рукавами с драными и обугленными армейскими шинелями. Сотни «гуманитарных» банок с английскими, немецкими и арабскими надписями перемешались с отечественными жестянками, украшенными изображениями грустных коров и столь противных истинным мусульманам свиных рыл.

Начинали строительство этих курганов еще дудаевские отряды и таджикский мусульманский батальон, выбитые отсюда армейской пехотой. А заканчивал стоящий в комендатуре полк, солдатики из которого предпочитали по ночам ходить не в обстреливаемый уличный туалет, а в эти уютные и закрытые помещения. Особым шиком, очевидно, считалось проявить альпинистское мастерство и выложить свои персональные метки на самых вершинах осклизлых холмов. Впрочем, судя по состоянию пола вокруг этих куч и загаженным углам, людей без горной подготовки и лишних фантазий в комендатуре тоже хватало.

— Ну что? Будем дальше по городу мотаться, или этот свинюшник разгребем? — обратился Змей к стоящим рядом командирам взводов.

Офицеры молчали. Каждый из них сейчас думал о своих товарищах, вымотанных восемнадцатичасовым перелетом, сменой часовых поясов, вагонной болтанкой и автомобильным маршем сквозь неизвестность. Как сказать им, что вместо отдыха и пищи, их ждет уборка тонн дерьма и мусора, а затем, ночевка на освобожденном от этих куч полу.

Насупившийся за спинами отцов-командиров еще очень молодой, но чрезвычайно пронырливый старшина отряда, бывший детдомовец по кличке Мамочка, негромко пробурчал:

— Развернуться — и домой, пока колонны не ушли!

— А ты думал, тебя здесь под фанфары встречать будут? — ехидно усмехнулся Змей, — Столы с парадной скатертью, кроватки с белыми простынями? Добро пожаловать на войну, товарищи омоновцы!

— Да это я так. Не материться же при командире!

— Ну, если есть такое желание, разрешаю поматериться… в процессе уборки.

Полчаса спустя разбивший отряд на бригады и вовсю пользующийся разрешением командира Мамочка уже сам воспитывал кого-то из не в меру разнывшихся бойцов.

— Как это, на чем спать будем? Кто подкалывал, что мы, как ишаки навьючились, спальники, да коврики на себе тащим? Вот на ковриках, в спальниках и будем спать! А ты на полу будешь хихикать дальше…

— Так ведь сами же приказ МВД зачитывали, что кровати и постельные принадлежности будут на месте выдавать!

— А что вам командир после зачтения приказа говорил? Что умные мальчики все свое носят с собой! Не веришь командиру — будешь спать на приказе. Вот не дадут завтра кровати в ГУОШе, как обещали, попросишь у них лишний экземплярчик для подстилки…

Неистребима в русском человеке тяга к рационализаторству!

Ну что бы сделали в такой ситуации те же американцы? Или немцы, к примеру? Правильно: исправно таскали бы мусор в единственное отхожее место на улице, через два этажа по лестницам, да еще метров за сто в придачу. Если бы вообще не отказались воевать в таких антисанитарных условиях и выполнять обязанности, не предусмотренные контрактом.

А здесь… Инициативная группа во главе со старшиной выбила забаррикадированную дверь в торце коридора, прямо рядом с освобождаемыми помещениями. И обнаружила то, что искала: узкий коридорчик с лестницей, ведущей на первый этаж, к запасному выходу. «Рационализаторы» тут же покрепче заколотили этот выход и стали сваливать мусор вниз, постепенно засыпая пролет за пролетом. Когда Змей, работавший вместе со всеми в одной из комнат, удивился, как быстро успевают бойцы разгружать импровизированные носилки, и вышел, чтобы глянуть, как им это удается, он чуть дар речи не потерял.

— В-вы что делаете? Как мы тут жить будем? Это же все гнить и вонять начнет!

— Никак нет! — радостно отозвался Мамочка. Я тут у зам коменданта по тылу хлорочки раздобыл. Будем засыпать помаленьку. А потом плотно верхнюю дверь заделаем, пленочкой затянем — и все нормально! Если и будет вонять, то на улицу, чеченцам. Зато теперь к нам уже точно никто через черный ход не проникнет.

— И на танках не прорвется, потому что по говну траки скользят! — в тон ему добавил чей-то нарочито гнусавый голос с нижних пролетов уничтожаемой лестницы.

Кто-то устало хихикнул в ответ, кто-то от души выругался.

— Вы еще воевать не начали, а юмор уже, как у дегенератов, — укоризненно покачал головой Змей. — Что же с вами к концу командировки будет?

— К концу командировки план по наполнению лестницы выполним на двести процентов! — отрапортовал Мамочка. — Представляете: когда духи стрелять начнут, сколько штанов добавится к этим шинелям и халатам?

— Да ну вас, — не выдержал Змей, и засмеявшись, вернулся к работающим в «кубриках», как бойцы уже успели окрестить освобождаемые комнаты.

В третьем часу ночи, наскоро ополоснув руки в ведре с водой и перекусив всухомятку, у кого оставались силы и аппетит, офицеры и бойцы попадали на свежевымытый, слегка припахивающий дерьмом и явственно — хлоркой пол.

Змей снял испачканную, всю в заскорузлых пятнах синюю рабочую «подменку» и переоделся в камуфляж. Надув свой прорезиненный, переживший не один десяток таежных походов матрац и разложив подаренный друзьями пуховый австрийский спальник, прилег сверху. Придвинул поближе к боку автомат и, закинув руки за голову, вытянул гудящее, наломанное за трудный день тело. Завтра с утра — принимать блок-пост и начинать настоящую боевую работу. Первую ночь на блоке, он, конечно же, проведет вместе с бойцами. Не для того, чтобы подменять своих офицеров. А для того, чтобы самому попробовать на вкус воздух ночной войны и всей шкурой ощутить: в какой обстановке предстоит работать его парням.

Кокой она будет, первая военная ночь? Хотя, первая-то — вот она! Так может быть, витающие в кубрике запахи — это и есть истинный букет войны?

— Это тебе, командир, не марш-броски бегать! — устало улыбнулся он сам себе в неверном свете прилепленной к подоконнику свечи и упал в черную яму.

* * *

Что со мной? Где я?

Дэн открыл глаза.

Над ним не было ни потолка, ни неба. Лишь обступивший со всех сторон мрак сходился куполом над запрокинутой вверх лицом головой и лежащим, словно отдельная самостоятельная часть, остальным телом. Тусклый рассеянный свет накрывал его серовато-желтым колпаком, возникая, словно ниоткуда. Дэн понимал, что находится в горизонтальном положении. Но ни твердой, ни мягкой поверхности под собой не чувствовал. Он словно висел в окружающем его пространстве, запеленатый в этот призрачный свет, растворенный в нем.

И тогда нахлынул жуткий, первобытный, панический страх.

Где я?

Что это? Чистилище? Преисподняя? Тот самый тоннель, в который, по рассказам вернувшихся к жизни, уходят души умерших?

Я ведь некрещеный. Неужели тому, кто не принял крещение, действительно нет места ТАМ? Ни среди грешников, ни среди праведников? И неужели теперь мне предстоит находиться так вечность: живой разум в неживом и неосязаемом мире.

Единственными реальными ощущениями оставались тупая ломота в затылке и горячая пульсирующая боль в шее.

Дэн попробовал шевельнуть губами. Тонкая зеленовато-серая корка с похрустыванием разошлась над бездонным обезвоженным колодцем рта. Непослушный, словно набитый сухим мхом язык невнятно выдавил:

— Вде я? Пить…

— Очухался, брат? — среди желтого потустороннего сияния появилось смазанное, но вполне земное человеческое лицо.

Дэн напряг глаза, тяжким тупым усилием сводя фокус безвольно разъезжающихся зрачков. И в ставшей более четкой картинке увидел покрытый конопушками нос, сострадательно сморщенные пунцовые губы с редким рыжеватым пушком над ними, сочувственно-понимающие зеленовато-коричневые глаза. Чуть ниже, под клином не очень чистой, покрытой пупырышками шеи — серый край солдатской нательной рубахи и линяло-бежевый воротник синей казенной пижамы.

Ни в раю, ни в аду таких лиц быть не может. Такие лица в таком оформлении есть только на земле и только в одной стране.

Я жив.

Постепенно проявился над головой мрачноватый бетонный потолок полуподвального помещения. Над сливающейся с серой стеной дверью обнаружился и источник еле мерцающего желтого освещения — самая обычная, наверное, двадцативаттная лампочка.

Это госпиталь. Да. Это — госпиталь. Мне давали наркоз. Делали операцию.

Да. Делали операцию. Потому что у меня ранена шея.

Нет. Не просто ранена. У меня перебит позвоночник. Перебит там, где шея. Поэтому, я чувствую все, что происходит с головой, но не чувствую остального тела.

И невыносимый, запредельный ужас швырнул его черными лохматыми лапами в пропасть беспросветного и бездонного отчаяния.

— У-у-у!

Завыть! Так хотелось завыть! Но даже этого не смогли сделать ни заскорузлые губы, ни одеревеневшая глотка.

— Попить? Сейчас дам попить! — хлопотливо пробормотал солдатик, — Я только доктора спрошу: можно тебе пить?

— Ну, как дела, герой? — над Дэном появилось другое лицо. Он его не помнил. Понимал только почему-то, что это — врач, тот самый хирург, который его оперировал.

— Очухался. Говорить уже пробует, — радостно сообщил добровольный медбрат, — пить просил.

— Дай ему глотнуть. Чуть-чуть, смочи только, чтоб не захлебнулся. Ему сейчас глотать трудно.

Шершавые руки с грязноватыми, обгрызенными ногтями поднесли к губам Дэна эмалированную кружку, влили несколько капель в жадную трещину рта.

— Молодец. Выжил. С таким ранением редко кто выживает. Но, здесь мы больше ничего сделать не можем. Тебе нужно в толковую реанимацию, чтобы закрепить результат операции. Полетишь на самолете в Ростов. Так что, пока не долетишь, держись, брат, за жизнь зубами.

— Зачем? — хрипло, но ясно и четко.

— Не дури. Раз выжил, значит, есть зачем. Поживешь — узнаешь…

Потом появился следователь прокуратуры. Он задавал какие-то вопросы.

Дэн не понимал, для чего это. Что такого необычного в человеке, раненом на войне? Но вдруг вспомнил, что войны-то нет. Никто ее не объявлял. Кто кому объявлять-то будет: Москва — Грозному, одна часть России — другой? Даже чрезвычайное положение не ввели. Поэтому, как и в любом другом городе, и здесь по каждому факту стрельбы должна проводиться проверка. А раз ранен милиционер, значит, расследовать дело должна прокуратура: это ее подследственность. Все правильно. Дэн даже удивился, что еще в состоянии так логично рассуждать. Он стал вслушиваться в вопросы. И даже что-то отвечал, пока раненая шея снова не напомнила о себе новым приступом острой боли, и очередной ответ не перешел в мучительный стон.

Пришедшая на зов солдатика медсестра по-армейски просто пояснила следователю, куда ему следует уйти, и сделала Дэну укол. Прояснившееся было сознание вновь расплылось. Голова наполнилась приятным розоватым туманом, и лишь в основании затылка что-то раздражающе настойчиво пульсировало и потюкивало, напоминая о притаившейся на время ядовитой гадине боли.

— Так, герой, скоро борт уйдет. И друзья уже заждались. Попрощайся — и удачи тебе! — хирург ободряюще похлопал Дэна по руке.

Его слова раненый услышал. А вот дружескую руку не почувствовал. Он ведь не чувствовал и своей…

На улице его ждали ребята. Весь отдел, точнее та его часть, что приехала в эту смену.

Они уже знали, что тупая пээмовская пуля превратила несколько сантиметров дэнова позвоночника в кашу из костей и тканей спинного мозга. Что разрыв этот невосстановим и невосполним. И что Дэн никогда больше не встанет на ноги, и скоре всего, всю оставшуюся жизнь проведет, лежа в постели. А еще они знали, что, несмотря на уклончивые ответы хирурга, Дэн сам все прекрасно понимает. Он — профессионал.

Не попрощаться с Дэном ребята не могли. Но, и как себя держать с ним, не знали. Все что угодно, любое другое ранение, пусть самое тяжелое… Тогда бы и про свадьбу, к которой все заживет, обязательно вспомнили, и выжить во что бы то ни стало, потребовали. И пообещали бы, что если помрет, то даже на порог отряда больше не пустят. И действовали бы эти незатейливые шуточки, как всегда. Хорошо бы действовали. Ведь в них не слова важны. А то, что скрыто за словами: надежда друзей на лучший исход и искреннее желание вновь увидеть своего братишку в строю, рядом, живого и надежно подремонтированного.

А тут… Каждый боялся лишнее слово сказать. Каждый понимал, что может услышать в ответ то страшное, что уже услышал хирург.

Дэн избавил их от необходимости что-то неуклюже придумывать и делать самим:

— Курить хочу…

Мужики с суетливой готовностью раскурили сигарету, осторожно вставили ему в губы. Сами задымили, перебрасываясь короткими нейтральными репликами.

Столбик пушистого горячего пепла упал с сигареты Дэна на уголок рта, обжигая кожу. Но никто этого не заметил. А сам Дэн не мог ни стряхнуть его рукой, ни сдуть, ни даже сказать об этом друзьям, боясь, что и сама сигарета провалится сквозь разжатые губы прямо в глотку. И в этом пустяке, как в огромном страшном кривом зеркале отразилась вся его будущая жизнь. Жизнь абсолютно беспомощного калеки.

Он пытался удержать слезы. Но не мог. Прозрачные, ядовито-горькие капли взбухли в уголках глаз, скатились на сухие горячие виски. Одна из них, противно щекоча, затекла в ухо. И нельзя было встряхнуть головой, чтобы выпроводить наглую непрошеную гостью.

Жорка заметил, что происходит что-то не то. Заботливо сдул пепел с лица Дэна, незаметно, вроде невзначай, стер следы влаги с висков, стал присматривать, время от времени снимая прогоревший табак намозоленными на тренировках крепкими пальцами.

— Так, все! Ему как можно скорей надо попасть в Ростов, — прервал прощание врач.

Жорка забрал из губ друга окурок. Собровцы по очереди неловко, осторожно обняли товарища, попрыгали на броню окончательно осиротевшего «Домового» и в угрюмом молчании дожидались, когда носилки загрузят в санитарный уазик. Ждали, чтобы напоследок, еще раз, хотя бы помахать вслед рукой. Ведь никто не знал, какой будет новая встреча… и будет ли она вообще.

А Дэн закрыл глаза, желая как можно скорей остаться в одиночестве, или, еще лучше, снова впасть в забытье.

* * *

Та-ак! Вон, он значит, какой — НАШ блок-пост! Крепость наша. Бастионы — равелины — башни — подземные ходы…

На перекрестке двух улиц, бетонными блоками-фээсками выгорожен прямоугольник: метров тридцать на двадцать. Точнее, из блоков сложены три его стороны. Четвертую образует стена пятиэтажного дома, к которой прижался строительный вагончик для отдыха свободной смены. В стенах прямоугольника — бойницы. По центру — стоит главная ударная сила этой крепости — БТР с экипажем из солдатиков ВВ. Под одной из стен, из тех же фээсок закуточек выложен. «Туалет типа сортир», как говаривал бессмертный Папанов. Только нет под этим туалетом выгребной ямы. Все — на одном уровне с постами, на асфальте. Зимой-то, наверное, терпимо было. А сейчас солнышко пригревает. Аромат… сказочный.

На крыше пятиэтажки — тоже позиции блок-поста. С них бойцы прикрывают тех, кто внизу. И контролируют окрестности. Далеко-о-о с крыши видать. Частный сектор с двух сторон, как на ладони. Плохо только, что через улицу — такие же пятиэтажки, совсем рядом. Окна в этих домах нежилые, мертвые. А значит: приходи, кто хочешь, и делай, что вздумается.

— Вот отсюда и надо главных поганок ждать? — то ли спросил, то ли прокомментировал Змей.

Жизнерадостный, улыбчивый старлей-вэвэшник, сдававший блок, радостно покивал головой:

— Ага! А еще с тылу. Вон — стройка незаконченная. И подъемный кран. Видишь какой интересный: не на ажурной конструкции закреплен, а на цельной стальной трубе. Так один клоун придумал: в эту трубу днем забирается, а, как стемнеет, из бесшумки — шлеп, шлеп! Мы уже поняли, что «Винторез» работает. Стали слушать, на звук из автоматов отвечать. А он все стреляет, сука! Каждую ночь. Вспышек не видно, звук — еле шипит. Что ему наш огонь по площадям? Труба-то толстая. Троих нам выбил, пока мы поняли, где он сидит. Днем проверили — точно: уютное гнездышко. И винтовка там. Он утром вылезет незаметно, за стройкой-то не видно, и отдыхать идет. Мирный гражданин, без оружия… Ну мы его снова дождались, да как из бэтээровских пулеметов дали по трубе! Видишь: решето! Утром подошли. А он застрял там, висит, стонет. Ну, мы ему снизу из подствольника и добавили. Что осталось, легко вниз ссыпалось… А сейчас на эту стройку тоже какая-то бригада лазит, с автоматами. Ну, с ними уже сами разбирайтесь. Имей в виду: сегодня они сюда наползут. Знают уже, что новенькие на блоке. Будут щупать.

— Спасибо за предупреждение.

— Кушай, не обляпайся! Ну, все. Мне пора.

Старлей быстро нырнул в чердачный люк, и дробь его ботинок гулким барабанным эхом проскакала по лестничным пролетам пустого, выжженного подъезда. Ему было куда спешить. На улице, у блок-поста, уже в третий раз нетерпеливо сигналил «Жигуленок», в котором, кроме второго такого же разбитного и молодого лейтехи, сидели две симпатичных девчонки. Похоже, братья-вэвэшники сумели наладить контакт с местным населением. Ну что ж: они этот квартал отбивали, они в нем зацепились, блок-посты понастроили. Их право и попользоваться плодами своего героизма…

Внизу уже вовсю бурлила новая жизнь. Мамочка переругивался со взводным. Любители техники облепили БТР и терзали вопросами обалдевших от такого внимания солдатиков. Один из бойцов, разложившись прямо на асфальте, рисовал таблички для ограждения.

Еще утром Змей стал дотошно выяснять, на каком основании его бойцы могут открыть огонь, если какой-нибудь чужак, даже без оружия, попытается приблизиться к посту или, тем паче, проникнуть на его территорию. Мало ли что: достанет из кармана гранату, или вообще рванет спрятанный под одеждой «пояс смертника»…

Мнения были разные. Но все начальники сходились в одном: охраняемая зона должна быть обозначена ограждением и предупреждающими надписями, в том числе, обязательно, на чеченском языке.

Сказано — сделано. Мамочка, взявшийся за исполнение этого поручения, позаимствовал одну табличку с периметра комендатуры. На большом куске фанеры русскими буквами было написано: «Саца! Чекх вала мегар дац!

— Это как переводится? — спросил Мамочка у сержанта-вэвэшника, скучающего на КПП.

— Саца — по ихнему «стой». А дальше… «Проход запрещен. Будут стрелять!» — Не очень уверенно ответил тот. — Я что тебе, на чеха похож? Спрашивай у них!

Реплику эту Мамочка проигнорировал. А вот надпись на образце его вполне удовлетворила. Правда, уже на блоке выяснилась неприятная деталь. Его помощники, из экономии, нарезали слишком маленькие фанерки под таблички. Все слова не помещались. И сейчас Мамочка и его самодеятельный художник стояли, задумчиво почесывая затылки.

— Да, ладно, пиши первые две фразы: «Саца! Чекх вала». И так понятно, что если проход запрещен, то нефиг лазить, — принял мудрое решение старшина.

Змей не стал вмешиваться. Так — значит так…

Оставалось осмотреть еще один объект. Прямо над блоком нависал строящийся двухэтажный частный особняк, да еще и с мансардой. Домина этот был уже практически закончен. Судя по всему, оставались только отделочные работы. Дорогущий кирпич в обернутых полиэтиленом блоках, ящики с мраморной плиткой и коробки великолепного кафеля говорили о том, что внутреннее убранство этого сооружения должно будет соответствовать его помпезному внешнему виду.

— Как тебе избушка? — кивнул на особняк Змей подошедшему Пушному.

— Плохо живут бедные чеченцы. Совсем ограбили их русские империалисты, — печально вздохнул в ответ сапер, ютившийся со своей стремительно нараставшей семьей в однокомнатной квартире.

— Ну, пойдем, посмотрим, что там у этих бедняков внутри делается. Вояки говорили, что дом жилой, оттуда стрелять никто не будет. Но, свой глаз-алмаз. Да и не очень-то похоже, что там уже кто-то поселился.

Вот и верь после этого людям! Недостроенный особняк принадлежал большой семье, которая жила здесь же, рядом, через забор, в домике поскромнее. Но, пока шли боевые действия, работы в пустующем здании они прекратили. Никто в нем не жил, и никто его не охранял. Залазь на чердак и бей любого бойца на блок- посту через круглые отдушины — на выбор.

Правда, по словам хозяев, ни они, ни чужие люди пока в этот дом соваться не рисковали. Похоже было, что там кто-то понаставил мины.

Пушной загорелся немедленно:

— Змей, надо чужое все поснимать, свое поставить. Мы ж не знаем, кто минировал! А вдруг духи? Придут, обойдут свои ловушки и перестреляют нас, как кур на насесте!

— Погоди…

— Ну, хоть посмотреть!

— Ладно… Только осторожно там. Мы тебя прикроем снизу.

Змей, сидя на крылечке особняка вместе с двумя бойцами, терпеливо дожидался результатов инспекции. Пушной был прав. Людей на то, чтобы перекрыть постами и этот дом, не хватит. Значит, надо так его нашпиговать всякими подарочками, чтобы никто чужой, особенно ночью, не смог туда забраться безнаказанно.

Взрыв Змей не столько услышал, сколько почувствовал. Крыльцо вздрогнуло, поддав их снизу крепким толчком. И тут же, из круглых отдушин мансарды вылетели длинные струи пыли. Будто огромный пылесос прорвало.

Змей подлетел, как подброшенный катапультой.

Сердце екнуло и бешено запрыгало в грудной клетке.

Подрыв! Ах, Пушной-Пушной! Не дай Бог! Что я твоей Татьяне скажу, когда она придет своего мужа встречать: пятилетняя дочка у подола и двойнята на руках…

Бойцы рванулись было вовнутрь дома, откуда повалила пахнущая смертью смесь все той же пыли и тротиловых газов.

— Стоять! Еще и вы нарветесь!.. Я пойду. Смотрите по сторонам.

Змей, до боли сжав зубы и до рези в глазах всматриваясь под ноги, осторожно вошел в прихожую. Свежая пыль припорошила следы Пушного, но рубчатые следы его ботинок были все же видны на толстой подушке старых наслоений. Вот по ним и ступал осторожно командир, готовясь увидеть в конце этой цепочки, ведущей на верхние этажи, тело своего сапера.

Но это тело, азартно скаля зубы и на ходу сматывая фал саперной кошки, уже само спускалось по деревянной лестнице навстречу Змею.

— Хитрые, твари! Но нас тоже не лохи учили! Я их заморочку убрал. Надо в отряд смотаться, взять кое-что, будет им сюрпризик!

— Ты сначала скажи, что за сюрпризики ТЫ нам устраиваешь? А?!

— Да они там под обычной растяжкой противопехотную мину на неизвлекаемость поставили. А я ее — кошечкой…

— Ты!.. Кошечка! — Змею так захотелось треснуть брату-омоновцу по радостно сверкающим зубам, что он аж отступил на шаг, от соблазна подальше, — Ты нас предупредить не мог?! Мы тебя уже хоронить собрались!

— Да… что-то не подумал…

— Уф-ф-ф! — Змей вытер мокрый лоб, вышел на крыльцо и тяжело опустился на грязные, но теплые, а главное, твердые, в отличие от его собственных ног, доски. — Сигарету дайте!

Бойцы удивленно посмотрели на командира. Всем было известно, что он не только сам не курил, но и курильщиков отрядных гонял за дым в кабинетах и за бычки на заснеженных дорожках возле здания ОМОН. Откуда им было знать, что именно потому и воевал командир с курцами так беспощадно, что сам когда-то смолил не по мелочи. И, бросив это пагубное занятие, стал очень тяжко переносить «вторяковый» дым, извергаемый другими.

Змей, отмахнувшись от зажигалки, сидел, вертел у себя под носом пальцами с размятой сигаретой и потихоньку оттаивал, наслаждаясь запахом хорошего табака, теплом, исходящим от крылечка и покоем, возвращающимся в перебулгаченную душу.

По улице, мимо блок-поста тек почти непрерывный поток транспорта. Шли люди. Досмотровая группа, закрыв лица от пыли матерчатыми косынками, уже вовсю работала, выборочно проверяя машины и документы у водителей. Иногда останавливали и пешеходов. Народ вел себя по-разному. Кто-то злился, кто-то был равнодушен, кто-то улыбался и шутил.

А две девчонки-чеченки, лет по восемнадцати, построив глазки омоновцам, оживившимся при их виде и решившим непременно проверить у них документы, вдруг прыснули, а затем и вообще расхохотались в голос.

— Что у вас там написано? — одна из них показала пальцем за спину бойцам.

Те оглянулись.

У въезда на территорию блок-поста, на протянутой проволоке Мамочка гордо развешивал не просохшие еще таблички.

Старшина услышал вопрос.

— Тут написано: «Стой! Проход запрещен». Не понятно, что ли?

Девчонки снова закатились смехом.

— Да что такое?

— Совсем не так!

— Ну, да?! Вот же, мне говорили… — Мамочка достал «полнометражную» табличку и помахал ею перед хохотуньями.

Те развеселились еще больше:

— Это вы сократили так?

— Ну…

— Это вы по-русски сократили… Тут про стрелять совсем ничего нету. «Саца» — это «стой». А «Чекх вала мегар дац»… Совсем по-русски тут не скажешь. Но, приблизительно, если все вместе читать по словам, то будет: «Проходить быстро запрещено». Наверное, ваши хотели, чтобы люди останавливались для проверки. А без последних двух слов получается: «Стой! Проходи быстро»…

— Ну что, изобретатели? — после занятий по чеченскому языку Змей окончательно отошел от последствий саперной «тренировки».

— А ну их! Ни разу ни русские… — отмахнулся старшина.

— Вот то-то, брат. Это нам — первый урок. Помнишь: «В чужой монастырь со своим уставом»? А ведь нам, хочешь не хочешь, надо искать с этими людьми общий язык. И не только в таких табличках…

Змей

Вот и закончилась наша первая боевая ночь в Грозном.

Закончилась без суеты, без страха. И если поцокали мои орлы зубами, то не из-за пулявшей всю ночь по блоку «биатлонки», и не из-за автоматчиков, точно исполнивших прогноз старлея, а только от неожиданного после вчерашней дневной жары ночного заморозка.

Так что, командир, через левое плечо поплюй, но, похоже, можешь себя поздравить.

Пусть командировка только начинается. Пусть это всего лишь одна из предназначенных твоему отряду сорока пяти ночей. Пусть война в любой момент может подкинуть любой страшный сюрприз. Вон как с Дэном судьба обошлась. Не удалось нам встретиться…

А все-таки — ты готов. И орлы твои готовы.

А солнышко снова шпарит.

Воспоминания о ночном заморозке вместе с потом из-под «Сферы» солеными ручейками утекли. Даже странно подумать, что дома еще сугробы лежат, и метели вовсю буянят. Сейчас бы окрошечки холодненькой… Кстати, давеча, когда шли на базу из ГУОШа, проезжали мимо рынка. Похоже, в Грозном народ действует по правилу: война войной, а торговля по расписанию. На рынке народу полно и издалека видно, что прилавки зеленью забиты. А хочется зеленочки-то, травки-силосу, витаминчиков! Правда, мужики в комендатуре говорили, что цены еще высоковаты, надо чуть подождать. Да только дорога ложка к обеду. Когда всего полно будет, то и охотка отойдет. А вот сейчас лучком зеленым в солонку ткнуть, да с черным хлебушком его! Или редисочкой свежей, ядреной похрустеть… Все, сил нет, слюна аж фонтаном брызжет. И вообще, аль мы не крутые, аль не заслужили?!

— Мамочка!

— Здесь, командир!

— Давай готовь машину и группу прикрытия. Смотаемся на рынок, посмотрим, как тут народ живет. Да надо к обеду зелени набрать. А то мы, как бригада вурдалаков выглядим. Морды бледные, губы синие. В медицинские учебники можно фотографировать, в раздел про авитаминоз. Сколько тебе времени нужно?

— Пять минут.

— Время пошло…

Пять — не пять, но через десять минут уже и «Урал» у коменданта выпросили, и сопровождение в полном боевом из-под брезента радостными физиономиями сияет. Ну, понятное дело — весь цвет отряда здесь. Первый выход в город, на оперативный простор. Это тебе не на блоке торчать, марсианские пейзажи на грозненском асфальте рассматривать.

Рынок, как рынок. Все та же туретчина, китайчатина, польский ширпотреб. Все те же сникерсы-марсы-пепси-колы. Торгашки, в основном чеченки, галдят, как положено. Зазывают, подначивают. По-русски почти все нормально говорят. Только гласные потягивают, нараспев как-то. Шипящие очень любят. И букву «в» смешно выговаривают: губы в трубочку, как англичане свое «дабл ю», из-за которого до сих пор Шерлок Холмс в разных изданиях бегает за злодеями то с Уотсоном, то с Ватсоном.

Мужиков мало. Только мясо продают двое или трое. Да водку — один. Несколько человек у стенок киосков на корточках сидят. Надо повнимательней быть. А то в толпе и стрелять не надо. Сунут заточку под броник — ты еще по инерции идти будешь, а твой «приятель» уже испариться три раза успеет.

— Не разбегаться. Группой идем. Повнимательней.

Вот она, зелень кучерявая. Вот она, родимая. Тут надо Мамочку вперед запускать. Ох, и мастер торговаться. Рожа уже в улыбке расплылась, глазенки заблестели. В своей стихии человек.

Что-то с первой хозяйкой не сладились. Ну, понятно, кто же на Кавказе товар с первого захода берет? Тут торговаться не уметь — себя не уважать. Только делать это надо красиво. Не жлобства для, а искусства ради. Красивый торг — это состязание поэтов!

Ну вот, тетка — покупательница весь кайф обломила! По виду — своя, русачка. Только странная какая-то, бледная, лицо, как испитое. Дерганая, похоже, с легкой шизой. Мамочка со второй продавщицей уже целую сагу о молодой редиске сложили, уже партию на два голоса без фортепьяно дружненько так стали выводить… А эта подошла, теребит пучки: то ей не так, это — не эдак. Есть такая категория рыночных посетителей. Им в удовольствие пройти, поприценяться, ничего не купить, зато каждому продавцу его товар охаять. Желчь слить. Обычно торгаши таких мгновенно вычисляют и либо игнорируют, либо сразу отсылают подальше. Но наша чеченка вежливая оказалась. Хоть и видно, что ничего эта тетка покупать не будет, хоть и сбила она нам торг красивый, но не злится торговка, отвечает ей на все вопросы, разговаривает вежливо. Наверное, боится русской при нас дерзить. То-то! Это вам не дудаевские времена, когда о русских здесь любая мразь ноги вытирала, как хотела. Теперь у них защитники есть!

— Ну, вы будете брать что-нибудь? — Мамочка ухмыляется галантно.

— Нет, дорого. Что это за цена? С ума совсем сошли.

Женщина бережно кладет пучок редиски на место (что ж не швырнула для полноты возмущения?) и, отвернувшись, уходит, наконец.

Ну ладно, и нам пора. Мамочка затаривается в два пакета, сбив цену чуть не вполовину. Хозяйка торжественно, в знак признания его несомненного таланта, еще три пучка укропа бесплатно вручает. Комплименты, обещания теперь покупать зелень только у этой красавицы (благо ее джигита рядом нет), аплодисменты, занавес…

А на базе уже борщ с тушеночкой доваривают. Сейчас мы туда укропчику, чесноку меленько рубленного, да под лучок… Есть счастье на свете, люди добрые!

Вон как наряд в столовой при виде роскоши такой развеселился. Так: пока они борщ доводят до абсолютного совершенства, а столы — до уровня фламандских натюрмортов, надо быстренько в комендатуру мотнуться. Турчанинов обещал подготовить график патрулирования, да, если честно, и желание поделиться первыми впечатлениями аж распирает…

Что-то нет Федорыча. Ни в штабной комнате, ни в спальне. Может, на улице? В комендатуре аж три входа-выхода. Два — со двора, для своих, третий — снаружи — к шлагбауму и пункту выдачи гуманитарки.

Точно — вот он. Возле шлагбаума с народом стоит. Откуда их столько? Старики, женщины, некоторые с детьми. Есть и чеченцы, но в основном свои — славяне. И тоже лица странные: мимика дерганая и блеск в глазах, как у той женщины на рынке. Виктор Федорович им что-то объясняет. Мягко так, как доктор тяжелобольным:

— Чуть-чуть подождите. Сейчас подойдет помощник по тылу. Обязательно поможем. Хоть немножко, но поможем.

Ко мне направился. Надо расспросить, что тут за народное собрание.

— Здравствуй, дорогой. Как первая ночь на блоке? Без проблем? Ну и молодцы. А у нас — вон видишь…Вот беда, беда! Посмотришь на людей, самому три дня кусок в горло не лезет. А как всем помочь? Красный крест только рекламу себе создает, а реальная помощь — мизерная. Гуманитарку привозят — ее всю сильненькие, да блатные растаскивают. Люди сутками в очередях стоят, дождаться не могут, в обмороки падают. Чеченцам легче. У них родня в селах. Кому совсем невмоготу — уезжают к своим. В городе все равно ни работы, ни условий для нормальной жизни. А эти… пока бои шли, по подвалам сотнями от голода и жажды умирали. Вышли из подвалов, а кто их накормит? Где квартиры уцелели — мародеры прошлись. Рады последние вещи за банку тушенки отдать, а где те вещи? Одна надежда — на нас. А что у нас, склады, что ли? Мы тут уже все, что могли, поотдавали: перловку, пшено, макароны разные, а все равно — капля в море…По помойкам бродят, да сейчас и на помойках ничего не найдешь. На рынках побираются. Вокруг еды ходят, смотрят, оторваться и уйти не могут. А купить не на что… Слушай, ты за сутки хоть немного отдохнул? Что-то выглядишь неважно, не приболел?

— Да нет, все нормально. Климат непривычный, жарковато. Ничего, освоимся. Я… я к своим пойду. А насчет патрулирования попозже зайду, ладно?

— Хорошо, давай попозже. Но все-таки, дружище, ты в медпункт зайди. Что-то ты мне не нравишься…

Я сам себе не нравлюсь, Виктор Федорович. Ненавижу! Ненавижу это тупое самовлюбленное животное, стоявшее в двух шагах от смертельно голодной женщины и не догадавшееся протянуть ей хотя бы жалкий пучок редиски.

Сытый голодного не разумеет.

Какие страшные слова.

— Командир, обед готов!

— Что-то неохота, жара, что ли?

— Команди-и-р!

— Давайте пока без меня. Я попозже. Мамочка… ты вчера ворчал, что нам крупы всякой напихали на целый полк. Собери ее быстренько, да еще что-нибудь… Там у комендатуры люди голодные стоят…

Мы готовились к этой войне.

Нам рассказывали, как вести себя с местными при проверке документов.

Но среди местных — десятки тысяч мирных людей, ни в чем не виновных и врасплох застигнутых этой бойней. Среди них — тысячи русских, украинцев, армян, евреев…

Мы до автоматизма отрабатывали действия при штурмах зданий и при «зачистке» населенных пунктов. И мы твердо усвоили, что в подвал всегда нужно заходить втроем: сначала граната, а затем — ты и напарник.

Но как штурмовать дома и подвалы, в которых укрываются не только боевики, но и чудом уцелевшие под бомбежками и артобстрелами старики, женщины и дети?

Мы изучали методы своего выживания в экстремальных ситуациях.

Но представить себе не могли, что будем жевать наши сытные пайки под чужими безумными голодными взглядами.

Нас — сытых, здоровых и сильных, послали с оружием в руках защищать этих людей.

И вот мы пришли.

Ну так что, командир? Ты готов к такой войне?

Ростов

Дэн

Ну что значит «больше нельзя»?! Кому нельзя? Тебе? А мне нужно! Понимаете вы все или нет: НУЖНО!!!

Вам бы так. Вам хотя бы половину, хотя бы кусочек этой боли… Вы бы сами кололись не переставая, только ампулы бы хрустели.

Ушла. Все равно ушла.

Да они, наверное, тырят эти лекарства, а мне воду или витамины какие-нибудь ширяют. Ну не может же так быть, чтобы всего пятнадцать минут укол действовал. Всего пятнадцать минут избавления от всего этого. Даже отойти от старого приступа не успеваешь. Ни поспать, ни расслабиться. Лежишь и ждешь: вот сейчас… сейчас опять начнется.

Нет, зря я так. Зачем я так? Эти девчонки не могут так поступать. Знаю, что бывает такое. Но эти — не могут. Помогают ведь уколы. Ненадолго, но помогают. Да нельзя и представить, чтобы, например, Надя так сподличала. Ребята говорили, что у нее в этом госпитале брат умер, от ожогов, танкист. Мучался перед смертью страшно. Вот она и осталась здесь работать. Брата не стало, а братья остались. Она до сих пор не может выдерживать, когда нашу боль видит. Что угодно сделать готова, лишь бы помочь. Я этим пользуюсь. Да, пользуюсь. А как еще? Кто бы на моем месте, под этими пытками, не пользовался?

Вот оно…

Тяжелый чугунный домкрат растопырился внутри черепа. Основанием своим в низ затылка уперся. А верхушка с медленным скрипом вверх пошла: сжимает, сминает мозг, выдавливает глаза. Сейчас кроваво-желтая жижа из ушей, из глазниц фонтаном брызнет. Давай, ну давай же: сделай это, убей меня!

Не убьет, сволочь!

Угол палаты перед глазами. И окно. Не вид в окно: лежу низко. А сама рама со стеклами. Это — весь мой мир.

Он плавает сейчас, этот мир. Колышется. Свет из окна нестерпимый, глаза режет. Шторы закройте! Выключите это окно проклятое!

Угол зашевелился. Мох лезет из него. Прямо на глазах растет. Вот уже весь верх покрыл. Грибок такой, наверное. Быстро растет. Вот уже весь угол затянул и шевелится, как живой. Надо у ребят спросить, почему у нас такой угол мохнатый? Почему его не чистят?

Нет, врешь! Не может быть угол мохнатым. Вспомни: когда нет боли — чисто все. Здесь же реанимация. Нет, это не мох, это — боль моя. Вот и не спрошу. Пусть он хоть до меня дорастает, все равно не спрошу. Я не позволю себя дураком считать. Я в дурку не пойду. Не бывает мохнатых углов в реанимации! Что, не нравится, гад лохматый? Куда же ты? Исчез.

Чистый угол, чистый. Вылизанный, как вся палата. Тетя Вера ее по два раза на дню с какой-то карболкой вымывает, в каждый закуток с тряпкой заберется.

А может, ее попросить помочь, а? Нет, выдаст. Она выдаст. Она сразу врачу скажет. Верующая она. Серёга вчера брякнул вслух, что жить не хочет, так она его изругала «за такие глупости, за грешные мысли». Так кого же попросить? В Ростове должно быть полно наркоты. Девчонки-санитарки рассказывали, что военные вовсю промедолом торгуют. Попросить, чтобы купили шприц-тюбиков с десяток. Мол, чтобы ночью самому колоться, сестер не дергать, или еще что-нибудь придумать. А хватит десяти тюбиков, чтобы точно не проснуться? У кого спросить? Нет, не поверят. И не купят никогда. А то, что положено, сами колют, не заначишь. Жаль, можно было бы потерпеть денька три, подкопить… А кто уколет? Ты сам уколешь? Ты забыл, что руки твои лежат, как чугунные. Чувствительность в плечах, в самом верху появилась, но кисти не поднять, пальцами не шевельнуть.

Нет, это не пойдет.

Что у нас есть? Зубы есть. Вену перегрызть. Даже боли не почувствую. Но, опять же, для этого надо руку поднять.

Можно простынь потихоньку порвать. Жгутик свить и закрутить вокруг шеи. А как это сделать? К спинке привязать конец и потом перевернуться несколько раз. Ага, кто тебе позволит простыни рвать? Как заметят — сразу в дурку. И здесь нужно руками действовать. Да и как ты крутиться будешь? Тебя сейчас санитарка одна перевернуть не может, выздоравливающие помогают.

Надо разрабатывать руки. Научиться хотя бы чуть-чуть поднимать и пальцами что-нибудь зажимать. Бритва, мой станок — в тумбочке. Ночью разгрызть блок, отколупнуть лезвие и вскрыться тихонько, под простыней. После вечерних уколов. И до утра никто не помешает. Вот это реально.

Но не успеваю. До маминого приезда не успеваю. На это недели нужны, или месяцы. А тетя Вера сказала, что мама уже все знает, ей сказали. И она сюда дозвонилась. Какой день, интересно? Рейсы сюда по средам. Да она через Москву рванет. Она ждать не станет. В Москву каждый день несколько рейсов, и из Москвы сюда — тоже. Уже летит, наверное. Где же она денег возьмет? В долги влезет. А отдавать кто будет? Я? Я теперь снова грудной. В кроватке лежать, плакать и жрать просить… а потом под себя, в пеленки срать.

Билеты — ладно. Не может быть, чтобы УВД не помогло. Положено. Ребята говорили: положено. Черт, ведь зачитывали нам приказ об этом. Слушал вполуха, не помню ни хрена. Я ведь ни умирать, ни дырки в организме зарабатывать не собирался. Герой! В общем, черт с ними, с билетами. Помогут, обязательно помогут. Наши меня не бросят. Все сделают. Только вот главного ни они и никто не сделает. Все, отбегал я свое. Как же мне до встречи с мамой уйти, а? Приедет, скажут, что умер. Похоронит. Поплачет. Но на этом для нее все мучения закончатся. Не придется всю оставшуюся жизнь судно из-под меня таскать. Она-то будет. А я этого не хочу, не могу допустить этого. Как я в первый же день здесь чуть со стыда не сгорел, когда утка, плохо прилаженная, отошла, постель залило. И до сих пор, когда девчонки приходят меня подмывать, голова вообще трещать начинает, колотит всего. От осознания беспомощности своей, от позора этого. Но здесь еще ладно, это их работа. Хорошие девчонки: не жалеют, не сюсюкают, чтобы сопли не распускал, и не злятся, хоть вкалывают, как рабыни, а получают копейки. Как родные себя ведут. Иногда и смеются, подшучивают по-дружески, чтобы не так стыдно было. Понимают, что у меня в душе творится. А ведь по-другому глянуть: молоденькие, симпатичные. Кто-то им ласки дарит, а я — подгузники загаженные. До бешенства доходишь, зубы крошатся, когда лежишь и думаешь, что это — до конца жизни. Не им. Они, если надоест работа такая, всегда уйти смогут. А вот я куда от себя уйду? И мама?

Как я боюсь этой встречи! Как я боюсь ее глаза увидеть!

— Да позовите же доктора, в конце концов. Ну, нельзя же терпеть такую пытку! Вам что, лекарства жалко?

Грозный

— Змей, ты бы поговорил с командиром полка… — Чебан, почти черный от пыли, покрывшей его и без того смуглую кожу, раздраженно следил, как с «Урала» вперемешку спрыгивают бойцы отряда и пацаны-срочники из полка ВВ. Эта разношерстная команда только что вернулась с временного блокпоста, который прикрывал один из въездов в город.

— Что за проблемы?

— Да их ротный, лейтёха, бизнес тут организовал. Мы на въезд в город пропускаем, а он со своими — на выезд. Я-то к ним не присматривался, у самих хлопот полно. А ребята засекли, что этот клоун, когда тормозит машины, заставляет бензин сливать. И солдаты на подхвате: таскают канистры, переливают туда-сюда. Часу не прошло — полная бочка-двухсотлитровка. Мы-то думали, для техники, в полку с горючкой, наверное, туго. А тут чехи приезжают откуда-то, отстегнули ему бабки, загрузили бочку и ехать намылились.

— Да ты что?!

— Точно! Мы им: «Стоять!» А они: «Командир, все по-честному, мы деньги отдали…»

— Ну и?…

— Бочка — в «Урале». Бабки чехам вернули. Я спалить хотел, да расплакались, что таксуют, на жизнь зарабатывают, без бензина — никуда. А лейтёхе, уроду, сказал, что если еще раз за таким делом увижу, то он у меня будет пить этот бензин, пока не сдохнет. И, главное, сука какая: в полевую милицейскую форму переоделся и стоит. И мы рядом работаем. А чехи потом едут дальше и всем говорят: «Вот, омоновцы мародерничают!»

— Ладно, перетолкую. А ты вечером напомни. Надо всем ребятам сказать, чтобы на совместных мероприятиях повнимательней были. А то подставят эти орелики, не отмоешься.

Не откладывая дела в долгий ящик, Змей поднялся на второй этаж.

Командир полка, невысокий, кряжистый, лет сорока майор, казался еще старше из-за отстраненно-тяжелого взгляда глубоко посаженных блеклых зеленых глаз и из-за небрежно отпущенной, какой-то пегой бороды. Он сидел за маленьким, для первоклашек, столиком, в когда-то изящном, а теперь затертом и расшатанном «трофейном» полукресле и работал с истрепанной, проклеенной скотчем картой. Увидев Змея, «полкан» не особенно дружелюбно кивнул головой и уставился нетерпеливо-вопросительным взглядом: дескать, вываливай, с чем пожаловал, да только поскорей.

Вообще-то ОМОН был прикомандирован к этому полку, и Змей формально являлся подчиненным его командира. Но тот уже был научен горьким опытом общения с бойцами разнообразных «специальных» и «особых» подразделений. И старался ограничиваться только согласованием каких-то совместных мероприятий, предоставив рулить «ментами» офицерам комендатуры. Так что сейчас, слушая Змея, командир думал не о том, как ему поступать с лейтёхой-коммерсантом. Тут и так было все ясно. Он думал о том, сможет ли понять его простые и жизненные решения этот свеженький, упакованный с иголочки, еще практически не нюхавший пороху милицейский майор? Дисциплина в его отряде пока нормальная. От службы его парни не отлынивают, за спины братьев-вэвэшников не прячутся. Никакого сравнения с омоновцами-предшественниками, допившимися до того, что командир отряда от своих подчиненных прятался в комендатуре. Перед отъездом ручной пулемет в сортире потеряли. Если бы солдатик из полка не заметил, так и уехали бы без оружия…

С этими-то ребятами можно работать. Но служба — одно дело. А что за человек их командир, не подставит ли его? Понимает ли он, куда попал и что происходит? Понимает ли, через что прошли люди, которых он тут пытается перевоспитывать?

Когда в ходе январского штурма войска входили в Грозный, их полку была поставлена задача: прорваться к центру города вдоль двух длинных улиц, рассекающих кварталы частных домов. А затем ударить в тыл дудаевцам, зажавшим в смертное кольцо у железнодорожного вокзала остатки Майкопской бригады и тех, кто пытался вот так же — наскоком эту бригаду выручать. Сроки операции были определены предельно жесткие. Шли колонной, практически без разведки. Но когда полк вошел в город, то вместо частных домов, обозначенных на врученных офицерам картах, перед ними выросли могучие корпуса давно уже отстроенного огромного завода. И единственным направлением, по которому можно было хоть как-то продвигаться, оказался узкий коридор между двумя длинными глухими бетонными заборами. А в конце этого коридора их ждал тупик из внезапно обрушенных боевиками плит, вой посыпавшихся сверху мин, прицельные, почти в упор, выстрелы из гранатометов и пулеметные очереди…

Командир полка погиб в первые же секунды. БТР, в котором он находился, запылал, выбрасывая бенгальские искры, а затем подпрыгнул на месте от взрыва боекомплекта и затянулся черным дымом. Несколько других бэтээров и боевых машин пехоты, пытаясь развернуться, почти заклинились поперек бетонной ловушки. Обезумевшие люди метались между заборами и бронированными бортами, среди расшвыривающих их взрывов и визжащих в рикошетах пуль.

Боевики не ожидали, что в такой адовой мясорубке найдется хоть кто-то, кто сумеет сохранить самообладание. Но командир второго батальона, выпрыгнув из своей размотавшей разбитую гусеницу БМП, под разрывами мин и щелканьем сыплющихся градом пуль проскочил к ближайшему бронетранспортеру. Нырнув в открытый люк, он за шиворот вытащил в десантный отсек впавшего в ступор восемнадцатилетнего механика-водителя и занял его место. А затем, раскачивая тяжелую бронированную махину взад-вперед, расколол, разворотил бетонные плиты заборов сразу по обе стороны. Те немногие из офицеров, что находились в технике, уцелевшей в первые минуты боя, последовали примеру своего товарища. В спасительные проломы, к зданиям ближайших корпусов хлынули оставшиеся в живых люди. За ними, пятясь и огрызаясь из пушек и пулеметов, вползла «броня». А озверевший, ухлестанный кровью из рассеченного лба комбат, по пояс высунувшись из люка, сорванным, яростным голосом кричал бегущим:

— Ко мне! Ко мне!

Первыми к нему рванулись парни из разведвзвода.

Когда колонна входила в западню, их было семнадцать человек, вместе с их командиром, веселым отчаянным старлеем, которого его бойцы просто боготворили. Это он учил их рубиться в рукопашном бою, не считая синяков, ссадин и шишек, не боясь сверкающих ножей и гудящих, как шмели, нунчаков. Это он безжалостно наказывал их за малейшую оплошность, бросая на пол и заставляя отжиматься до радужных кругов перед глазами или до упаду гоняя в полной экипировке по полосе препятствий. Это он, пока весь полк мирно спал по ночам или нес службу по привычному дневному распорядку, сутками таскал свой взвод по буеракам и болотам без воды и жратвы. И это он беспощадными уроками боевого братства вдалбливал им в головы, в души, в сердца и в спинной мозг — до глубины рефлекса — простой и ясный закон: «Разведка своих не бросает».

И в тот день девять его пацанов, самому старшему из которых накануне исполнилось двадцать лет, внесли в проломы на себе и втащили волоком за собой всех остальных восьмерых. И своего командира с размозженной осколком головой. И верхнюю часть туловища так и не успевшего на дембель сержанта — замкомвзвода. И пускающего изо рта кровавые пузыри снайпера Серегу — Яблочко. И других — стонущих и уже замолкших.

Услышав комбата, они сначала бережно уложили своих товарищей на промерзшую землю под стеной трансформаторной будки, хоть немного прикрывающей от шьющих воздух пуль и осколков. Перехватив двух бегущих солдат, пинками и затрещинами быстро привели их в чувство и оставили с ранеными под командой своего товарища, который, затянув жгутом перебитую левую руку, сжимал в правой пистолет погибшего старлея.

А потом разведчики бросились к комбату. С полуслова поняв офицера, они разделились на две группы. Прихватывая по пути способных соображать и двигаться сослуживцев, кружа по незнакомым заводским лабиринтам, эти группы сумели зайти в спину боевикам. У них было с собой немного боеприпасов, и для них это был первый настоящий бой. Но беспощадный удар осатаневших людей, сумевших превратить свой смертный страх в боевую ярость, был шоком для боевиков, увлекшихся легкой и веселой стрельбой по беспомощным живым мишеням.

Комбат очень просил привести языка, у которого можно было бы узнать, что происходит в городе, и раздобыть хоть какую-нибудь карту, взятую у врага. Разведчики принесли несколько рукописных схем. А еще прекрасно выполненную, склеенную в виде карты копию аэрофотосъемки города с полной схемой организации обороны этого района. Съемка была свежая. На дудаевской карте были и этот завод, и коридор-ловушка, и обозначенные возможные направления движения российских колонн. А зелеными крестами размечены места, где эти колонны будут расстреляны. Привели разведчики с собой и двух боевиков. Один, молодой, которого они взяли, оглушив ударом замотанной в тряпку «лимонки» без запала, очнулся по дороге и попытался бежать. Его сбили с ног, молча, без лишних слов, прострелили ему колено. Чтобы не умер раньше времени, перетянули ногу жгутом. И дальше его понес на спине второй пленный, взрослый мужчина лет пятидесяти.

В начале допроса парень решил продолжить игру в героя. Но присевшие возле изуродованных мертвых и стонущих раненых друзей, надышавшиеся железной окалиной и запахом горелого мяса разведчики были не склонны долго заниматься уговорами.

Тонкопалый, интеллигентный, сухощавый Мишка-радист, с детства помешанный на диодах и триодах, еще до службы в армии был заядлым «охотником на лис»{Соревнования по спортивному радиоориентированию.}. Но настоящие лисы его могли не опасаться. В своей короткой мальчишеской жизни он не убил ни одного живого существа, не считая разве что комаров, частенько досаждавших во время соревнований в лесу. Мишка даже рыбалку не любил, не мог видеть, как бьются и пускают кровавые пузыри из-под жабр вырванные из родной стихии рыбешки.

Но, когда его пленный сверстник, сидя у колеса бэтээра и презрительно бросив: «Все равно мы вас всех добьем!» — стал играть в гордую молчанку, Мишка подошел к нему, наступил каблуком тяжелого ботинка на простреленное колено и спокойно сказал:

— Отвечай.

Парень застонал от боли, забил руками по земле, пытаясь вывернуться. Но, встретив Мишкин взгляд, он вдруг замолчал и как-то весь обмяк. Мишка убрал ногу. Комбат снова стал задавать вопросы. Парень монотонно, механически стал отвечать на них.

Второй боевик понял все сразу. Он спросил:

— Помолиться можно?

— После разговора.

— Хорошо. Я буду говорить, только потом не мучайте…

— Не будем.

Тогда, изучив карту боевиков и сопоставив ее данные с тем, что рассказали пленные, комбат, возглавивший остатки полка, принял единственно возможное решение. Он занял территорию завода, превратив ее в крепость под боком у врага и опорную базу для других российских частей. Ему пришлось выдержать град упреков со стороны командования, с маниакальным упорством гнавшего в уличные бои разобщенные и разнородные подразделения. Его обвиняли в трусости и невыполнении боевого приказа, обещали отдать под трибунал и расстрелять на месте. А он шаг за шагом, квартал за кварталом отжимал противника. И сумел добиться гораздо большего, чем многие другие участники штурма.

Но какой ценой!

Когда полк входил в Грозный, он был укомплектован едва ли наполовину. В бетонной ловушке погиб или был тяжело ранен каждый третий из начинавших штурм. А через два месяца боев, когда основную массу дудаевцев выбили из города, и полк разместился в комендатуре, в его самой многочисленной роте осталось двадцать три человека. Так что новоиспеченный командир полка теперь был единственным старшим офицером в части. Его заместитель получил четвертую, «капитанскую» звездочку две недели назад. Батальонами командовали старшие лейтенанты и даже один лейтенант, правда, кадровый, окончивший училище за полгода до начала войны. Что касается остальных офицерских должностей, то даже призванные из запаса и случайно уцелевшие «пиджаки»-двухгодичники были на вес золота: все же с мозгами люди да и боевого опыта за эти месяцы поднабрались. Впрочем, командование спешно пыталось исправить ситуацию, бросая в войска пополнение, присваивая офицерские звания прапорщикам, имевшим хотя бы среднее специальное образование.

«Бизнесмен», развернувший торговлю бензином на блокпосту, был из числа последних — бывший начальник вещевого склада. Воевал он в самые тяжкие дни неплохо. И, надев лейтенантские погоны, остался в должности ротного, которую без особого энтузиазма был вынужден принять, так как в этом подразделении остались только одни пацаны-срочники. Но прежних замашек своих не бросил. Ну и что с ним делать? Расстрелять перед строем? А толку-то? Разве этим напугаешь прошедших через такую бойню людей? Да и потом: какие расстрелы, какие законы военного времени? Это же не война. Это — просто операция по ликвидации незаконных вооруженных формирований… Передать его военной прокуратуре? Вряд ли дело даже дойдет до трибунала. Извернется, как уж, даст на лапу кому нужно — и выскочит. Зато командира, как только пройдет информация об этом инциденте, снимут с полка за развал дисциплины и мародерство подчиненных. Это железно. Так что все известно наперед. Сегодня вечером он за этого прапора в лейтенантских погонах вздрючит командира первого батальона. Молодой и резкий комбат-один обязательно набьет торгашу морду и пообещает пристрелить под шумок первой же боевой операции. Тот будет клясться и божиться, что омоновцы все не так поняли, что он не для себя, а для полка старался. Ненадолго притихнет, а потом с еще большей осторожностью примется за свое. И будет дальше отважно воевать и нахально воровать. Пока не погибнет c честью, или не сгорит на своих махинациях. А может быть, и карьеру сделает… Такой при наших порядках может далеко пойти.

Так что же сказать менту?

— Ну и что ты предлагаешь с ним сделать?

— Ты — командир, ты и думай. Мне без разницы. Тебе за него отдуваться, в случае чего. А если он еще раз под нас попытается закосить, мы ему и без твоей санкции хлебало начистим.

Неделю уже работали вместе. Но в первый раз за это время лицо «полкана» осветила угрюмоватая, но все же человеческая улыбка.

— Ладно. Разберусь… Кстати, ты как-то просил поподробней о здешней обстановке рассказать. Хочешь посмотреть, как наши «верховные переговорщики» в феврале Дудаева из ловушки под Черноречьем выпустили?

— Ка-ак это?

— А вот так! У меня и карта с той обстановкой сохранилась…

Да… Что же это за война такая?

Если верить угрюмому майору (а с чего бы ему не верить?) его полк был одной из тех частей, что выдавили Дудаева со всем штабом и президентской гвардией из центра города. И наши в пылу драки, и дудаевцы под страшными ударами сразу даже и не поняли, что влетел главный враг федералов в районе Черноречья в безвыходную ловушку. Сконцентрировавшись в небольшом зеленом массиве, оказались боевики зажатыми между намертво вцепившимися в отбитые здания войсками и чистым полем с мелкими перелесками. А по такому полюшку под непрерывно барражирующими вертолетами и под артобстрелами сильно не разбегаешься.

Когда сообразили федералы, какая удача в руки рвется, спешно начали готовить завершающий удар. Многие наши подразделения в боевой горячке вклинились в расположение противника, образовав своего рода слоеный пирог. Надо было вывести их оттуда. А навстречу уже пошли из «Северного» колонны техники. Те самые, что стояли там в полной готовности, как на параде. «Грады», «Ураганы», САУ… Одного залпа всей этой мощи сумасшедшей хватило бы, чтобы испепелить, пустить по ветру и самого Дудаева, и штаб его, и всех бойцов отборных, фанатично преданных.

Но не только федералы готовились. Пока рядовые боевики окапывались, позиции свои укрепляли да на помощь тех, что остались за кольцом-удавкой, надеялись, их вожди другую помощь ждали. И дождались. За считанные часы до удара, который должен был сломать хребтину этой войне, пришла команда сверху — из самого кремлевского поднебесья: «Боевые действия остановить, огонь прекратить! Будут вестись переговоры».

И на виду у измученных, израненных, еще сегодня прощавшихся с новыми убитыми товарищами бойцов, разрывая их души, сердца и веру, стали выходить из окружения колонны боевиков под развернутыми волчьими флагами…

У командира полка, когда он об этом рассказывал, аж голос осекся. С минуту отдышаться мужик не мог, глаза жмуря, чтоб набежавших слез не показать. И кулачище свой так стиснул, что карандаш между пальцами чуть ли не в труху рассыпался.

Так что же это за война такая получается?

Но, думай — не думай, верь — не верь, а дела наши повседневные… Куда от них денешься? Пока транспорт в руках, надо основной блокпост навестить: забросить свежую смену, водичку заменить, запас продуктов пополнить.

Умные люди учатся на чужих ошибках. Не пропустил Змей мимо ушей рассказы бывалых братишек, как во время январского штурма бойцы, попавшие в окружение или запертые на блоках, от жажды и голода таяли. Как здоровых и крепких парней, получивших пустяковые раны, но лишенных элементарных средств для их обработки, пожирала гангрена. Поэтому, приняв немудреное хозяйство блока, Мамочка первым делом закупил на рынке и установил в самых надежных местах два сорокалитровых бака, водичка в которых регулярно менялась. В крайней ситуации дней на десять должно было хватить. Неприкосновенный запас продуктов, ревниво оберегаемый и регулярно проверяемый старшиной, тоже позволял продержаться не один день. С боеприпасами поначалу напряг был. Но все что можно, на блок стянули. Что не удавалось в ГУОШе выцыганить, выпрашивали у военных, благо колонны через блокпост одна за одной шли. Не забыл Мамочка и свои обязанности санинструктора. Дома еще, после тщательных консультаций с докторами, собрал для отряда капитальную аптечку. В ящике из-под гранат лежал набор перевязочных материалов и медикаментов, с подробной рукописной инструкцией, что делать при тех или иных ранениях. Что же касается проблем попроще, то и способы их решения оформлены были незатейливо. Сверху на всей груде лекарств лежал пакетик фталазола с надписью: «Для дристунов». Дело житейское: водичка непривычная, из щелочных источников, и пища — не домашние разносолы. (Но, кстати, так и пролежал пакетик нетронутым до конца командировки. То ли профилактические меры сработали. То ли умели бойцы проявить стойкость и терпение, чтобы не трогать НЗ и лишь потом, на базе, в интимной беседе с работниками медпункта разрешить все проблемы…)

Пока командир на блоке с офицерами стратегические вопросы обсуждал, Мамочка проверил все хозяйство, поругался слегка с Пионером по поводу каких-то разбросанных банок и, довольный результатами инспекции, пошел на дорогу потрепаться с досмотровой группой. Но те уже были заняты другим разговором. Таким, что старшина, быстро сориентировавшись в происходящем, немедленно схватился за рацию:

— Командир, тут на досмотре, по-моему, митинг начинается…

Змей, в сопровождении резерва, почти бегом выскочил к дороге.

В окружении случайных прохожих и быстро прибывающих с каждой новой машиной местных водителей и пассажиров стояли бойцы досмотровой группы и женщина-чеченка, на вид лет тридцати. Одетая во все черное, с ожесточенным лицом и безумно блестящими глазами, она остервенело кричала в лицо Кенту — старшему группы:

— Вы — убийцы! Что вам здесь нужно? Еще не всех убили? Так убей меня!

Обстановка накалялась. Истеричные слова, разлетаясь, как искры, попадали прямо в сердца обступивших омоновцев людей.

Может быть, кто-то из них раньше руководствовался популярным в дудаевской Чечне лозунгом: «Не покупай у Саши и Маши — все равно будет наше». Кто-то, опьяненный живущим во многих чеченцах и в последние годы просто взбесившимся чувством собственного превосходства, орал в обреченно согнутые спины своих бывших соседей: «Убирайтесь отсюда, оккупанты!» Кто-то насильничал над беззащитными женщинами. А кое-кто и обагрил свои руки чужой кровью, упиваясь безнаказанностью и торопясь награбить как можно больше, пока не пришла расплата.

Были и другие. Те, кто удерживал родственников и земляков от подлых поступков словами простой человеческой укоризны. Кто прятал у себя знакомых, друзей и соседей во время антирусских погромов. Кто в начале войны вместе со своими семьями целыми подъездами вывозил из города в более безопасные родовые села семьи русских, армян, евреев.

Но было у этих разных людей и нечто общее, что объединяло их, что сделало одинаково восприимчивыми к яростному крику женщины в черном, заставляя каменеть их лица и распаляться сердца. Им было глубоко наплевать на те соображения, что заставили одних политиков превратить их родину в бандитский притон, а других — двинуть на землю Чечни слепую и беспощадную военную махину. Но почти все они пережили ужас бомбежек и артобстрелов, видели, как горит и превращается в прах родной город. Многие потеряли в этой бессмысленной бойне родных и близких. Под неистовые причитания черной чеченки оживали в их душах образы тех, кого унесла эта проклятая война, снова вспыхивала боль утрат, и вновь ядовитым дурманом кружила головы мучительная жажда мести.

С каждой секундой ситуация накалялась все больше. Медлить было нельзя, но и применять силу, ломать установившиеся нормальные отношения с местными не хотелось. Помощь пришла с неожиданной стороны. В последнее время на посту вместе с омоновцами стояли чеченские гаишники. Нормальные мужики. На дружбу не напрашивались, но держались вполне доброжелательно, внимательно присматриваясь к тому, как ведут себя омоновцы. Бойцы платили им тем же: брататься не лезли, но и в дела их гаишные не вмешивались. И местных старались без особой нужды не напрягать. Змей в первый же день после серьезного и очень полезного разговора с Турчаниновым конкретно предупредил:

— За хамство и оскорбительные выходки буду наказывать. Кто не поймет — буду отстранять от службы. Новых врагов плодить ни к чему. Их тут и так хватает.

Вот и созрели плоды человечности, посеянной на пропитанной ожесточением земле. Старший из гаишников, пожилой старшина, подошел к Змею:

— Он неправильно делает, командир. Он машину досматривал. Мадина ему что-то сказала, а он спорить стал. Зачем на женщину внимание обращать?… Да и что с ней спорить? У нее на глазах снаряд в ее дом попал.

— Кого потеряла?

— Своих стариков и детей. Четверо у нее было. А муж перед самой войной умер. Что ей теперь объяснишь… Вы бойцов своих уберите. Мы с ней сами поговорим.

Змей молча прошел сквозь расступившееся кольцо людей. Кент, увидев командира, развернулся к нему:

— Змей, тут…

— А ну-ка отойдем в сторонку… Ты мне скажи: как твоя должность называется?

— Змей, да я…

— Ты у нас не замполит, часом? Политбеседы проводишь? Ну и как успехи? Еще не весь город собрал?

— А что мне — молчать, когда?…

— Я тебе потом все объясню. И чем ты на досмотре заниматься должен, и как на замечания командира реагировать. А пока иди и займись своим прямым делом. Досмотровая группа — приступить к работе! Резерв, вернуться на блок! Водители, пройдите к машинам, сейчас вас пропустят.

Несколько чеченцев, одобрительно покивав головами, пошли к своим «жигулям» и «москвичам». Кое-кто потоптался в нерешительности, но последовал за наиболее благоразумными. Человек пять продолжали стоять на обочине дороги, ожигая взглядами спины направившихся к автомобилям бойцов. Командирская тройка прикрытия, будто невзначай, подвинулась так, чтобы, рискни кто-нибудь напасть на их товарищей, не зацепить своих и рассевшихся по машинам гражданских.

Двое из гаишников направились к оставшимся чеченцам. Обнялись с одним-другим: родичи нашлись, или знакомые. Заговорили, посекундно поглядывая в сторону омоновцев. А пожилой старшина к Мадине подошел. Сказал ей что-то негромко, сочувствующе. Та отозвалась резко, не в силах сразу остановиться. Старшина укоризненно головой покачал. Из машины, возле которой загорелся весь этот сыр-бор, с водительского места выбрался старик, все это время молча сидевший за рулем и безучастно глядевший перед собой. Посмотрел на женщину, и та замерла на полуслове. Захлестнула лицо краем черного вдовьего платка, полезла в машину. Старшина почтительно перед стариком дверцу старенькой «копейки» придержал. Тот кивнул строго, проговорил что-то. «Иншалла», — ответил старшина.

Через несколько минут дорога опустела.

— Кто старик этот? — спросил Змей у старшины.

— Свекор ее. Она у него в доме живет. Раньше у них большая семья была. Брат ее мужа тоже погиб… Теперь только старик остался, она да старшая невестка с детьми.

— Да, воспитает она с невесткой племянников, а старик внуков… Получается: подрастут пацаны, и начнем по новой воевать?

— На все воля Аллаха!.. Может быть, старики не захотят, чтобы война продолжалась. Правда, сейчас их одни женщины да родные дети слушаются. А те, кто воюют, только командирам подчиняются, а то и вообще каждый сам себе эмир. Много еще будет крови. Не надо это было начинать. Моя бы воля, я бы нашего Дудаева и вашего Ельцина на двух концах одной веревки повесил.

— Хорошая идея, — мрачно усмехнулся Змей, — жаль, исполнить трудно. Особенно вторую часть. Одно греет: перед Богом всем ответ держать придется. И надеюсь, что им — в первую очередь. А пока спасибо. Давай и дальше так работать будем.

— Хорошо, командир.

Мадина

Опять я сорвалась. Нельзя так. Не нужно к себе внимание привлекать, пока время не пришло.

И ведь ничего особенного этот кафир не спросил.

Глупость спросил:

— Больше никого в машине нет?

Будто так не видно.

Но не могу я их голоса слышать. Их глаза видеть. Не могу! И удержаться не смогла.

— Некого больше возить, вы всех убили!

Что же он ответил? В голове до сих пор туман. В ушах звенит, перед глазами стеклянные червячки плавают. Старики говорят, это от крови — в глазах.

А… вот что… На черный платок поглядел и сказал:

— Значит, не всех, раз воевать продолжаете.

Герой. Победитель. Пес кровавый. Думал, я о муже своем сказала.

Нет. Муж не воевал с вами. Потому что не успел увидеть то, что мне выпало. Пощадил его Аллах. Забрал раньше. Я бы с ним судьбой поменялась. Свою память, что огнем горит днем и ночью, на его рак с великим счастьем обменяла. Я бы тогда до последней минуты Аллаха благодарила. Всем, кто со мной прощаться пришел, улыбалась бы, добрые слова напоследок говорила.

А теперь не помню я таких слов. Забыла их все. Потому что другое помню. Вот оно, снова наплывает черной волной, душит, сердце давит.

— Почему так? За что так?

— На все воля Аллаха, — ответил отец{По чеченской традиции старшего в роду мужчину называют отцом все члены семьи.}. — Есть мудрая книга. Там все давно сказано:

«Что постигло тебя из хорошего, то — от Аллаха, а что постигло из дурного, то — от самого себя»{Коран, сура 4. Женщины. 81 (79).}.

Будь я проклята! Почему?! Почему я оставила их?! Почему не была с ними?! Я бы все сразу поняла. Я бы бежала из дома, как безумная лань, бросив все и только прижимая их к себе. Их, моих кровиночек, кусочки сердца моего, плод жизни моей! А если бы не успела, то осталась бы вместе с ними. И мы были бы сейчас вместе.

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

И вот тот, у кого тяжелы весы, он в жизни блаженной»{Коран, сура 101. Поражающее 5 (6–7).}.

Тяжелы весы мои… Но есть ли ты, дарующий мне надежду на избавление от этой боли?!

«Аллах хочет облегчить вам; ведь создан человек слабым»{Коран, сура 4. Женщины 32 (28}.

Прости меня, Всевышний! Я — всего лишь слабая, обезумевшая от горя женщина.

И все же теперь я знаю свой путь.

Во время того разговора в доме Ахмеда Ризван все же сумел ее убедить, что от нее будет гораздо больше пользы, если она останется на легальном положении и станет оказывать помощь тем, кто вынужден будет скрываться.

Все получилось так, как он и говорил. Ни элитные подразделения, ни национальная гвардия, ни ополчение, ни тем более многочисленные группы самодеятельных мстителей не смогли устоять перед натиском ожесточившихся после страшных потерь, освоившихся в уличных сражениях, сорганизовавшихся федеральных сил.

Немалую роль сыграла и жестокость многих из чеченских командиров и их бойцов, не гнушавшихся расправой над пленными, дикарскими, изуверскими пытками живых и надругательством над мертвыми. Может быть, они, действительно, хотели сделать войну для русского народа «выпуклой и зримой», как дописался в своих заказных опусах один моральный урод. Но первобытные методы ведения этой войны приводили в смятение только слабых духом. А сильных заставили собраться и воспылать настоящей ненавистью. В первые дни войны в душах большинства федералов доминирующими чувствами были недоумение и растерянность, одолевали вопросы: зачем нужна эта война, и почему попытка навести порядок и защитить русскоязычное население вылилась в такую тупую бойню, в которой досталось всем без разбора. Но с каждой боевой потерей, с каждым новым обнаружением жертв дудаевского террора против русских, с каждым проявлением палаческой фантазии боевиков, нарастало и озлобление среди офицеров и бойцов федеральных сил. Все популярней становилась мысль, что это осиное гнездо нужно выжечь дотла, что все чеченцы поголовно — бандиты либо пособники бандитов. Все чаще и чаще командиры среднего и низового звеньев при постановке боевых задач произносили:

— Вали всех нохчей подряд, потом разберемся.

И «валили».

А многие из их высокопоставленных начальников открыто либо негласно поощряли такую постановку вопроса. Тем более что их больше чем кого бы то ни было устраивала формула: «Война все спишет!» Все: и их бледную организационную немочь, и тотальное тыловое воровство, и мародерство — вынужденное для голодных, ничем толком не обеспеченных солдат, но выгодное и хорошо организованное для нечистых на руку командиров.

Тем же, чья совесть устояла под натиском страшной действительности, приходилось все тяжелей и тяжелей. И с той и с другой стороны в начале войны нередки были проявления простой человечности, когда еще не одуревшие вконец от крови, не имеющие личных счетов с противником люди проявляли благородство и милосердие, пытались снизить накал бойни хотя бы там, где находились сами. Но все чаще они нарывались на жесткие вопросы своих товарищей:

— Чистеньким хочешь остаться? Ты за кого вообще воюешь?

И во всю ширь небосклона над горящей Чечней раскинулось незримое полотнище с написанной огнем и кровью древнейшей формулой:

— УБЕЙ ИЛИ БУДЕШЬ УБИТ!

Уже с середины января федералы все более умело и организованно уничтожали тех, кто так самоуверенно и жестоко расправился с их сослуживцами, товарищами и друзьями в святые и добрые дни Нового года.

Но и с той и с другой стороны каждый выигранный бой, в котором убил ты, становился проигранным, потому что на смену убитому приходил новый боец, горящий мстительным желанием уничтожить тебя.

Война есть процесс взаимного истребления людей.

Все остальное — изыски политиков, философов, гуманистов и романтиков.

Но эти изыски далеки от тех, кто находится на передовой. И не важно, существует ли она физически — эта передовая, и где пролегла линия фронта: по улицам города, по склонам высот или по обочинам разбитых дорог. Главная кровавая межа — в душах людей.

В душе каждого, кто сделал свой выбор.

Вчера на рынке, куда Мадина стала ходить, якобы помогая в торговле одной из знакомых, к ней подошел пожилой мужчина. Поковырявшись немного в разложенных на прилавке вещах, он произнес одну короткую фразу:

— Ризван просил вечером зайти к Насият.

Вечер — это задолго до наступления темноты. Уже с ранними сумерками выходить из дома смертельно опасно. Если не свалит заполошной очередью с поста какой-нибудь донельзя взвинченный боец, то можно просто поймать шальную пулю. По всему городу начинается стрельба, громыхают разрывы.

Мадина не боялась смерти. Что для нее смерть, по сравнению с той болью, что день и ночь гложет душу. Но она не хотела рисковать доверившимися ей людьми, привлекать к дому Насият излишнее внимание. И поэтому пришла заранее. Ризвана еще не было. Пришлось немного подождать, коротая время в тягостной, не согревающей сердце беседе с хозяйкой.

Наконец Ризван пришел. Сегодня он, и без того всегда хмурый, не знающий улыбки, был особенно строг.

— Федералы нашли наш тайник. Группа осталась практически без оружия. Ждать, пока братья передадут его с гор, нет времени. Мы добудем его сами. Но нужна твоя помощь.

Мадина кивнула. Наконец-то и она сможет сделать что-нибудь. Может быть, это хоть немного отвлечет ее от пожирающих мозг и сердце мыслей и образов. Хоть как-то заполнит ее дни.

Да, она сделала свой выбор.

* * *

— Змей — Удаву!

— На связи.

— У нас в «зеленке» — гости!

Оба-на! Средь бела дня! Кто же это там?

Змей неторопливо, гуляющей походкой пересек ту часть двора комендатуры, что хорошо просматривалась из «зеленки». Но как только его прикрыли строения и брустверы периметра, рванул бегом, мигом взлетел по стальной решетке, служившей лестницей на верхнюю позицию АГСа. Позиция эта располагалась на длинном кирпичном сарае, и с нее прекрасно просматривалась большая часть самого опасного сектора: там, где к комендатуре подползали торфяные бугры и густая полоса кудрявых кустарников.

В блиндаже, сложенном из мешков с песком, возбужденно перешептываясь, что-то разглядывали в оптические прицелы двое: старшина из соседского отряда с бесшумным «Винторезом» в руках и командир «родного» отделения Удав с обычной, но отнюдь не менее опасной СВД.

— А где Монгол? — удивился Змей.

Вообще-то сейчас на посту должен был дежурить настоящий снайпер — подтянутый, ловкий парень вполне европейской внешности, но с чуть раскосыми глазами и сухими скулами на строгом умном лице. Именно за эту особенность и за хладнокровную, беспощадную точность прирожденного воина он и получил свою кличку.

— Пошел перекусить. Мы его пока подменили. Соседи как раз хотели «Винторез» по кочкам проверить, — Удав довольно улыбнулся: удачный он выбрал момент! Похоже, наклевывается возможность отличиться, пока Монгол мирно хлебает борщ в отрядной столовой.

В другой обстановке Змей обязательно бы дал втык за такие «проверки»: черт его знает, куда может улететь пуля от глупого рикошета. Но сейчас было не до этого.

— Ну и кто тут у нас гуляет?

— А вон: за второй опорой ЛЭП, чуть правее, где овражек.

Змей поднял бинокль. Метрах в трехстах, за Сунжей, у самого основания раскидистого, покрытого буйной молодой зеленью куста, приподнялась и исчезла голова в армейской кепке песочного цвета. А через пару секунд обладатель этой военизированной головы вылез уже по пояс. В этом месте дно оврага приподнималось, и он шел, пригнувшись, надеясь на защиту высокой желтой прошлогодней травы. Но не учел, что солнце светило под углом, пробивая своими лучами редковатые стебли. И Змей в свой двадцатикратник сумел четко увидеть его безбородое молодое лицо, хэбэшку-«афганку» на крепких плечах и автомат с подствольником в руках.

Вот это да!

Только вчера на инструктаже в ГУОШе довели информацию о новых проделках боевиков. Группа молодых парней славянской внешности, чисто выбритых и одетых в полевую форму-«афганку», совершила ряд дерзких акций. На их счету уже было несколько нападений на мирных чеченцев в селах, пытавшихся соблюдать нейтралитет. Переговариваясь и отдавая команды на русском языке, ряженые мародерничали, избивали и расстреливали людей, а затем скрывались, предоставляя федералам расхлебывать заваренную ими кашу. А поскольку и настоящие братья-россияне иногда чудили не по мелочи, накаляя обстановку, давая пищу рассказам очевидцев и пересудам сплетников, то действия этой группы срабатывали, как факел, брошенный в бочку с бензином. Судя по рассказам уцелевших свидетелей, в группу входили и наемники из России и Украины: уж больно чиста была русская речь одних и неподдельно характерен хохляцкий говор других. Войдя в роль, бандиты обнаглели вконец и сумели совершить несколько удачных нападений на блокпосты и комендатуры. Действовали они открыто, разъезжая днем на обычных армейских автомашинах, заговаривая зубы постовым и досмотровым группам. А затем за несколько секунд расстреливали ротозеев, в прах разносили все вокруг и снова стремительно исчезали.

Змей оглянулся. В узкий просвет лаза был виден только маленький кусочек двора. Но взгляд командира был скорее механическим сопровождением внутреннего движения. Он прекрасно представлял себе, что сейчас делается на территории комендатуры. Десятки людей, отдыхающих на солнышке, шагающих по служебным делам, занимающихся постирушками и прочими разными хозяйственными делишками. Один залп подствольников, несколько очередей — и земля умоется кровью. Кровью друзей.

Надо что-то делать. Но если поднять тревогу, не откроют ли неизвестные огонь немедленно? Духи могут и эфир контролировать, рации-то у отряда самые примитивные, без защиты… Вот что: надо спуститься вниз, послать людей, чтобы без лишнего шума, как бы невзначай удалили народ с наиболее открытых мест, а потом просто позагоняли в расположение. Но точно ли это боевики?

— Удав, на прицел его! При попытке стрелять — бей сразу! Ты, — старшине, — смотри в оба: кто еще есть. Может, пока это только разведка.

— Командир, что тут ждать, валить его надо!

— Да, может, кто-то из нашей комендатуры шляется. Мы же не всех в лицо знаем.

— У наших такой формы ни у кого нету.

Это было правдой. У полковых и у омоновцев — либо милицейская патрульная форма, либо дешевый камуфляж-«стекляшка». Собрята щеголяли в своих голубовато-серых пятнистых «амебах». А комендантские вообще поголовно нарядились в раздобытое где-то трофейное турецкое спецобмундирование.

— Соседи могли залезть, из первой комендатуры. Или еще кто-нибудь… Сейчас у дежурного уточню.

После грандиозного разброда января-февраля, когда федералы, не имеющие единой системы связи, единого планирования и еще не наученные горьким опытом, то и дело вступали в бои друг с другом, руководство группировки предприняло титанические усилия по прекращению партизанщины. Далеко не все удалось изменить, но в последние недели народ привык разузнавать, в чьей зоне ответственности предстоит совершать подвиги и заранее предупреждать о своем появлении. А возле комендатур без разрешения комендантов или дежурной службы вообще была запрещена всякая самодеятельность.

Змей еще быстрей, чем забирался, скатился по решетке. Небрежно с виду, но весь сжавшись внутри, прошлепал через опасный коридор и ворвался в дежурку комендатуры, как пурга в ярангу.

— Кто-нибудь запрашивал работу в нашей зоне?

— Не-ет! — дежурный удивлено посмотрел на побледневшее жесткое лицо Змея. — А что такое?

— В «зеленке» человек с оружием, не наш.

— Ох, блин! — дежурный схватился за журнал. — Мы тут все записываем… Нет, никто, ничего!

— Быстро, подними своих, пусть тихонько пройдут по двору, сметут народ, но без беготни и без шума. Комендант где? Или Турчанинов?

— Виктор Федорович в ГУОШе, а комендант… как обычно.

— Понятно! … … …! Сволочь пьяная! А случись что?!

Последний вопрос, брошенный на ходу, был уже явно риторическим.

Случись что… Уже случилось! Принимать решение надо самому, и очень быстро. И отвечать потом, если что пойдет не так, придется самому. И тоже быстро. Никто не будет чикаться с каким-то майором, превысившим свои полномочия, в такой накаленной, насквозь пропитанной политикой ситуации. Вот если все будет нормально, то желающие поделить лавры найдутся. Как там мудрые древние говорили? У победы много отцов, а поражение — всегда сирота? Да уж, только ошибись! Назначат папашей всех неприятностей в Чечне…

Все это в голове на ходу мелькало, обрывками. Как-то само собой, на втором или третьем уровне сознания. А первый, главный, пока Змей на пост АГСа возвращался, так извилинами шуршал, что под черепной коробкой только искры летели.

Так, все! Теперь сосредоточиться надо.

Что дежурный успеет — сделает. По постам на периметре Змей лично проскочил. Ребята готовы. При первом выстреле с той стороны (С ТОЙ стороны! Хорошо поняли? С ТОЙ!) причешут «зеленку» всей своей мощью.

— Ну, какие новости?

— Ползает…

Змей снова взялся за бинокль.

Незваный гость возился за кустами, почти невидимый, только более светлая, чем зелень, форма иногда мелькала коричневато-желтыми пятнами. Но вот он снова высунул голову.

Что он там делает? Автомат направлен в нашу сторону…

Ствол чужого гранатомета со вставленным выстрелом в какую-то долю секунды заглянул прямо в змеевы окуляры.

— Огонь! — севшим от напряжения голосом выдохнул Змей.

— Хлесь! — резко ударила винтовка в руках Удава.

— Пс-с-с… — на долю секунды запоздал «Винторез».

Неизвестный взмахнул руками и исчез.

Секунда гробовой тишины. Никто больше не стрелял.

Над краем оврага трепыхнулась песочная кепка. Живой, смыться пытается!

— Хлесь!

— Пс-с-с…

Теперь было видно, что пуля Удава срубила ветку чуть выше цели. А старшина взбил мягкую макушку торфяного бугорка справа.

Неизвестный был один. Или группа была очень малочисленной и не рискнула засветиться, прикрывая своего. На той стороне уже было ясно: комендатура готова к бою. И без того прореженный усилиями дежурного двор вообще мгновенно опустел. Боевикам стрелять было не в кого. А вот посты комендатуры просто чудом удерживались от того, чтобы не размочалить свое напряжение бешеным огнем по всему, что мелькнет в прицелах.

И тут Змея осенило.

— Мы его прижали в овраге! Ему деваться некуда! Держите его, мужики, держите! Не валите. Держите! Мы его живьем возьмем, на предмет погутарить!

И снова командир через двор летит. Сумасшедшим рывком сквозь опасное пространство и просто бегом — к комендатуре.

— БТР! БТР сюда! Резерв — на броню!

Омоновцы, возбужденные, азартные — до горячего дела дорвались — на машину взлетели, как белки. Одеты — по полной. Оружием увешаны — как елки игрушками!

Взревел БТР, за центральный КПП вылетел.

Улица пуста. Но не заранее местные готовились: до начала стрельбы еще гуляли спокойно. Значит — не знали. Значит, здесь, в домах, засады нет.

Соседи-омоновцы в курсе уже. Мимо их блока по мосту через Сунжу — зеленый коридор.

Теперь направо. Снова через частный сектор. Здесь рысачить не надо. А вот тут — пора вообще притормозить.

— К машине! К бою!

Длинный забор комплекса ПТУ. Параллельно — жилые частные дома. Там, в конце этой улочки за углом бетонной ограды и начинается овражек, в котором, прижатый огнем самодеятельных снайперов (а ведь промазали, стрелки хреновы!) кувыркается неизвестный любитель шариться перед чужими позициями.

За уголок бережно заходить надо. Очень… И на ПТУ посматривать. И вдоль заборчика… Где же прикрытие клоуна этого, где?

Длинную часть улицы благополучно одолели. Осторожно, но в темпе. С момента, как первый выстрел прозвучал, минут пять прошло, не больше.

— Хлесь!

— Пс-с-с…

Ага, работают ребятки. Значит, на месте клиент!

Змей осторожно за бетонный уголок глянул.

И оторопел.

У крайних домов, присев за двумя боевыми машинами пехоты, сбился в кучки чуть ли не взвод вэвэшников. Наших! Наряженных экономными тыловиками в полевую форму, не доношенную отцами и старшими братьями. Правда, наши-то — наши… Но БМП уже разворачивают в сторону комендатуры свои башни с рыщущими в поисках цели пушками.

— Отставить! — Змей, забросив автомат на плечо и чуть приподняв свободные от оружия руки, шагнул к ним навстречу.

Те недоверчиво вскинули стволы.

— Отставить! Я — командир ОМОН, третья комендатура. Что происходит?

Нехорошая была пауза.

Плясали нервы.

Дергались пальцы на спусковых крючках.

Но, подкативший БТР и высыпавшие из-за угла омоновцы чуток ситуацию остудили.

Причуяли своих вэвэшники. Поверили.

Один подскочил, затараторил рваным голосом:

— Там…Там нашего лейтенанта духи обстреливают! — и рукой в сторону овражка!!! — СВД и бесшумка! Вон оттуда! — И рукой в сторону Змеева поста!!!

А БМП уже пушки довернули, вот-вот долбанут!

— Отставить!!! — теперь уже не просто команду подал, а отчаянно заорал Змей и — прикладом по броне! — Отставить! Вашу мать! Там наши! Там посты комендатуры!

И в рацию свою тут же:

— Прекратить огонь, прекратить огонь! В «зеленке» — наши!

Через пару минут вэвэшники извлекли своего лейтенанта из овражка.

Парень еле на ногах стоял. Белый, как мел. Мокрый весь, словно из душа вылез. Бывшая желтая ткань от пота темно-коричневой сделалась. Глаза остекленевшие слегка. Но в чувстве лейтёха. В сознании. Минут пять непрерывным матом крыл и комендатуру, и Чечню, и всю эту войну гребаную.

Змей не мешал. Чудом человек жив остался. Право имеет. Но, когда облегчил лейтёха душу, пришла и Змеева очередь разрядить напряжение. Ведь чуть своего не прикончил, грех на душу чуть не взял.

— А какого ты… в чужой зоне без согласования лазишь? Да ты просто в рубашке родился! Мой штатный снайпер на обед ушел. А он на таком расстоянии крестики пулями вышивает! Чего вам здесь нужно?

От последнего вопроса ушел вэвэшник. А вот по первому вызверился вполную:

— Как это без согласования?! А что там ваши мудозвоны в дежурке делают? Я еще час назад заезжал, предупредил!

— Ну-ка, поехали…

В комендатуре лейтенант еще пять минут на дежурного орал. «Придурки» — самым мягким словом было.

Дежурный на него шумел. Брехуном недостреленным величал. Пустым журналом размахивал.

В самый разгар этих дебатов помощник дежурного появился. Веселый такой старший сержант. Рожа сытая, счастливая. Хорошо человек пообедал.

Лейтенант, его увидев, побелел, захлебнулся воздухом. Стоит, молча пальцем тычет.

А помдеж осклабился радостно.

— Привет! Ну что, приехал, как обещал? Ну, ты погоди пока на периметр. Там у нас суета какая-то со стрельбой. Попозже со своими ребятами поработаешь. А пока давай я тебя в журнал запишу. А то перед обедом-то не успел.

* * *

Ох уж эта неуемная парочка! Блондин — высокий, худощавый, с подвижной, разболтанной фигурой. Один из любимцев отряда, смешливый чудак, постоянно попадающий в какие-то мелкие несуразности и залеты. И не поймешь: то ли планида у него такая, то ли специально чудит, чтоб друзей повеселить. Фриц тоже — тот еще кадр! Коренастый, круглолицый. Потомок немцев, которых Отец Народов в первые же дни Великой Отечественной в профилактических целях одним махом с Поволжья на Колыму перебросил. Как-то соседи-собрята вытащили из своего кубрика старую немецкую каску: один из них, ради прикола, прихватил в командировку дедушкин трофей. Понятное дело — шутки, смех, фотографироваться затеялись. Но куда там самодеятельности — против наследственности. Надел Фриц на голову рогатую железяку, на ноги — укороченные кирзачи, закатал рукава, повесил на шею ручной пулемет со свисающими лентами и пошел по комендатуре «млеко» и «яйки» вымогать. А за ним — толпа поклонников, многие из которых уже и смеяться не могли, только всхлипывали.

А уж когда эта парочка дуэтом выступать начинала…

Однажды, дома еще, попросила рыбацкая артель, чтобы омоновцы организовали сопровождение с дальнего промысла машин с рыбой и красной икрой. Десятки бочек с драгоценным продуктом, результатом каторжного труда в течение целого сезона — большой соблазн для любителей легкой наживы. Змей на это дело Фрица с Блондином откомандировал. Не специально, так сложилось — остальные бойцы все в разгоне были. Когда благодарные рыбаки пригнали целую машину соленой кеты для своих благодетелей, Змей поинтересовался: как трасса, нормально ли добрались. Водитель, здоровенный матерый таежник, коренной колымчанин, ухмыльнулся и ответил:

— Все отлично. Только у меня живот болит, а напарник до сих пор икает…

— Не понял, а что такое?

— Да разве можно семьсот километров в одной кабине с такими артистами ехать?! Чуть не уморили, черти. Мы их по дороге из машины в машину пересаживали, чтобы они кого-нибудь до полного кондрата не довели.

Иной раз можно было бы и построже спросить с них за вечные фокусы. Но за пределы разумного они обычно не выходили, а без таких людей в нормальном коллективе — просто нельзя. Они, как витамины, могучему телу отряда бодрость и тонус придают. К тому же когда дело до серьезного доходит, меняются мгновенно. И в драке злы и отважны.

Но сегодня они залетели по полной программе. Блондин-то вроде нормально держится, он всегда похитрей был. Конечно же, вряд ли без него этот тихий междусобойчик прошел. И если бы не приятель, проскочил бы и на этот раз: не пойман — не вор. А попал Фриц до смешного просто. Змей собрал отряд, чтобы довести последние установки ГУОШа. Все прошло стандартным порядком. Но на обычное: «Вопросы есть?» — вдруг прозвучало звучно-нетвердое:

— Й-есть!

Вообще-то «вопрос о вопросах» задавался не ради формальности. Всегда лучше уточнить какие-то детали в спокойной обстановке, чем потом пожинать печальные плоды промахов и ошибок. Слишком велика может быть их цена.

Так что в самой попытке задать вопрос ничего необыкновенного не было. А вот явные нарушения в дикции вопрошающего чуткое командирское ухо уловило мгновенно.

Сидящий рядом с Фрицем Фикса, сохраняя нейтральное выражение лица, пихнул приятеля в бок стальным локтем, а кто-то из расположившихся сзади рванул его за ремень, усаживая на место. Но поскольку органы равновесия у потенциального оратора находились не в лучшем состоянии, чем язык, то и результат получился не менее плачевный. Фриц сел мимо табуретки и после сопроводившего его приземление грохота в полной тишине раздалось задумчивое командирское:

— Ну-ну…

Разборки были недолгими. Остальных участников попойки вычислить было совсем не сложно. И вскоре пятерка тихушников, понурив головы, стояла в опустевшей столовой перед суровым трибуналом в лице Змея, его зама по кадрам и командира «отличившегося» взвода. Впрочем, кадровик, по замполитской старой привычке, выступал, скорее, в роли адвоката. У взводного положение тоже было весьма своеобразным: как ни крути, а вина — наполовину его, и самому еще предстоит с командиром объясняться, что за порядок у него в подразделении. А потому в процессе негромкого обсуждения, как же поступить с залетчиками, двое членов революционной тройки уже потихоньку скатывались на реплики типа: «Конечно, сказывается напряжение… Мы поработаем с людьми… На первый раз…»

Змей, не теряя обычного спокойно-ироничного выражения лица, вроде бы и прислушивался к этим словам. Но было в его глазах что-то такое, что никак не давало «подсудимым» расслабиться и вздохнуть с надеждой на благополучный исход.

Но ни они и никто во всем мире не понимал по-настоящему, что творится сейчас в душе командира.

Такой злости и такой гневной беспомощности Змей не испытывал давно. Ему хотелось изо всей дури грохнуть кулаком по столу, схватить хоть одного из этих лопочущих жалкие оправдания здоровяков за грудки и заорать в лицо:

— Да ты хоть понимаешь, гаденыш, что мне наплевать: сколько ты выпил и почему?! Ты понимаешь, что, сделав это втихую, у меня за спиной, ты меня предал не как командира, а как товарища, который рассчитывает на тебя, на твою твердую руку и твой ясный разум?! Но вместо этого, случись беда или начнись бой, — получит пятерку шальных дураков с оружием в руках! Ты понимаешь, что от хи-хи-смешной посадки на табурет рукой подать до неуклюже сорванной на зачистке растяжки или до страшного ЧП с участием доверенного тебе бэтээра? Это я, а не ты видел лицо того командира, который писал рапорт о якобы имевшем место массированном обстреле их блокпоста боевиками и просил транспорт для вывоза двух «двухсотых» домой, на родину? А в это время еще трое его товарищей орали на операционных столах в Северном, проклиная и себя, и одного из погибших, возглавившего их пьяный поход за дровами в нашпигованную минами лесополосу.

Ну что с вами сделать, ну что? Отправить домой, с позором изгнав из отряда? Но это значит не только потерять пять подготовленных бойцов, но и деморализовать остальных. То напряжение, которое начинает проявляться в этих срывах, все равно найдет себе выход. И ты, хоть и видишь дальше этих пацанов, хоть и понимаешь всю нарастающую опасность морального взрыва, ничего не сможешь сделать для того, чтобы оставшиеся поняли тебя и поверили тебе. До тех пор, пока пролетевшая впритирку смерть не хлестанет их ледяной дланью по жизнерадостным и самоуверенным физиономиям. До тех пор, пока они не увидят кровь: свою или тех, кто рядом. И только тогда, в минуту настоящего животного страха, естественной человеческой слабости, для них и начнется настоящая война. И если в этот момент ты — их командир — сумеешь сохранить свою уверенность и твердой рукой провести их по краю этой смертной пропасти, тогда ты обретешь настоящую власть над их душами. И дальше они пойдут за тобой без страха и сомнений. Веря тебе на слово. Признавая твое право распоряжаться их поступками и даже жизнями. И готовые отдать эти жизни за тебя.

Но это право и эту власть еще надо заслужить.

А пока тебе предстоит вернуться с высоты своего предвидения или из бездны своего одиночества и принять решение. Что делать с пятью нормальными парнями, с пятью хорошими бойцами, совершившими глупый, подловатый и смертельно опасный поступок, но в глубине души считающими все происшедшее просто небольшим недоразумением?

— Я отстраняю вас от боевой работы. Не могу доверять людям, которые обманывают меня. И не имею права брать на боевые операции недисциплинированных, ненадежных сотрудников. Пионер, сегодня они отсыпаются и приводят себя в порядок под твоим контролем. С завтрашнего утра все — в распоряжение Мамочки. Кроме них, никого на внутренние наряды, кухонные работы и прочие хозяйственные дела не ставить. Всем все ясно? Свободны!

* * *

Полк ушел рано утром.

Ушла грозная и беспощадная сила, привыкшая отвечать на любой выстрел и любую провокацию всей своей огневой мощью и поэтому быстро отучившая местных мстителей от попыток играть с огнем. Ушли обстрелянные и опытные солдаты, которых уже не провести на дешевых трюках, не запугать шалой стрельбой по бойницам, не заставить бездумно рассаживать боеприпасы и подставлять свой лоб под снайперские пули.

Но это еще полбеды.

Беда в том, что полк ушел по-свински: разорив посты, повытряхивав землю из мешков и забрав с собой эти полусгнившие рогожные сокровища. На месте блиндажей и других укрытий по периметру комендатуры остались только ямы с полуобвалившимися краями. Окна первого этажа школы, находившейся метрах в пятнадцати от сплошных заборов частного сектора, в одночасье превратились в широко распахнутые ворота для любых незваных гостей.

— Суки! Какие суки! — Чебан слов не находил от возмущения. — Это они что, за своих жульманов так посчитались?

— Не думаю. Вряд ли командир за их битые рожи сильно переживал. Тем более что сами и били… Просто ребята позаботились о себе. Им в горы идти. А там мешки не растут. И тыл им ничего не даст. Много мы здесь получили из того, что нужно? Вот и эти привыкли: все свое ношу с собой. А мы уж как-нибудь выкрутимся.

— Хоть бы предупредили…

— Да… Я тоже не ожидал такой подлянки. Ладно, плакать некогда. Надо срочно перекрывать все, что можно. У соседей человек десять всего на базе, остальные на блоке и в рейде. Значит, вся работа — наша. Поднимайте ребят. Сегодня главное — здание закрыть. Чем угодно, лишь бы на рывок нельзя было проскочить.

— А здесь?

— Здесь хотя бы впереди минное поле есть. Если не светиться, чтобы из подствольников не накрыли, ночь отсидеться можно.

— Змей, ты скажи коменданту, пусть его банда тоже рогом пошевелит!

— …?! — Взгляд Змея был гораздо красноречивей всяких слов.

— Да… Это я не подумавши сказал… — И поджарый энергичный Чебан, выбрасывая длинные тощие ноги, стремительно пошагал в расположение отряда.

Насчет комендатуры взводный действительно погорячился. Там уже третий день шла процедура «Прощания славянки» — подготовки к замене. Вот-вот должен был придти новый состав, поэтому старый ушел в такой конкретный и радостный запой, что все их предыдущие пьянки показались просто легкой разминкой перед основным мероприятием. Тон задавали сам комендант и его правая рука — заместитель по тылу, который держался на ногах только потому, что кому-то же надо было таскать на рынок разное армейское барахло и менять его на водку. К собровцам вообще подходить было страшно. В таком состоянии они могли в любой момент погнать чертей и устроить настоящую бойню: вооружены-то до зубов. Среди всей этой братии, сердито поблескивая стеклами своих очков, одинокой белой вороной расхаживал по-прежнему аккуратный, доброжелательный и обстоятельный Виктор Фёдорович. Но в данной ситуации он ничем помочь не мог.

Змей еще раз оглядел развороченные позиции, выругался сочно, от души и отправился в здание школы, сиротливо зияющее опустевшими окнами.

Слава богу, хоть с соседями повезло. Вот уж кого называешь братишками не только по привычке, но и от всей души.

Коллеги сумели выкроить под отдельный кубрик для командования отряда небольшую комнатушку, какую-то бывшую подсобку. Сейчас в нем из старших офицеров оставался только начальник штаба — невысокий, сухощавый, жилистый татарин, носивший несколько необычное для представителя своего народа имя Артур. Не лишенный чувства юмора, дружелюбный, общительный, в серьезных делах он был — воплощенная ответственность и организованность. Причем, судя по всему, имел в отряде даже больший авторитет, чем командир. Он, как и Змей, тоже неодобрительно отнесся к недавней затее ГУОШа с участием добровольцев-омоновцев в «миротворческом» рейде по селам, считая, что и в комендатуре забот хватает. Тем более что сопровождали этот рейд журналисты, а значит, намечался просто очередной политический фарс.

Кстати, когда бойцы Змея узнали, что он заявил в ГУОШе, будто у него нет добровольцев для участия в этом рейде, возмущений было… Чебан даже разорался в кубрике, да так, что проходивший по коридору командир собственными ушами услышал его, мягко говоря, нелестный отзыв о себе.

— Это не Змей, а червяк какой-то!

Усмехнулся Змей печально, но ни сразу прерывать эти вопли, ни уж тем более потом укорять Чебана не стал. Кругозор лягушки определяется высотой ее кочки… Парень неплохой, свое дело честно делает — и ладно. Просто немного позже, вроде как уже по другому случаю, рассказал ему Змей замечательную, всенародно известную сказочку. В первый раз он эту сказку от родной мамы услышал, когда после окончания школы уезжал из отчего дома в дальние края на учебу. И запомнил ее на всю жизнь. Во-первых, до этого он никогда не слыхивал из маминых уст таких выражений, которые нельзя было бы поместить в школьный учебник для младших классов. А тут… И во-вторых, хорошая все же сказочка, мудрая.

«Жил-был мальчик. И был у него вместо пупика железный болтик. Вырос мальчик, и стало его любопытство разбирать: что же это за болтик такой? Но никак он не мог подобрать к нему ключик. И тогда пошел мальчик по свету. Много лет ходил, совсем взрослым уже стал. А все успокоиться не мог. И вот в одной дальней стране один замечательный мастер сделал ему ключик для этого болтика. Дрожа от нетерпения, отвинтил бывший мальчик свой пупок… Тут-то у него попа и отвалилась. А в ней записочка лежала: «НЕ ИЩИ НА СВОЮ ЖОПУ ПРИКЛЮЧЕНИЙ!»

Понял Чебан, к чему был тот разговор, или не понял… Но над сказочкой призадумался. И замечательно.

А вот командир Артура, в отличие от Змея, горел желанием отличиться и искренне верил, что вернутся они из этого похода со славой и с горами добровольно выданного и изъятого оружия. И среди их бойцов и офицеров нашлось немало энтузиастов. В результате часть отряда во главе с командиром все же ушла требушить аулы. А на плечи остальных лег весь груз ответственности за сохранность единственного в городе полностью уцелевшего, а потому стратегически важного моста через Сунжу. Плюс посты комендатуры со стороны главного въезда. Так что оставшимся приходилось крутиться днем и ночью, как белкам в колесе.

Артур, только что вернувшийся с блока, лежал на кровати, задрав на спинку ноги в длинных, домашней вязки, узорчатых носках. Он очень гордился этим подарком дальней родни из какой-то татарской деревушки, присланным ему за тысячи километров на Дальний Восток. И в самом деле, вязанные из скрученных толстых шерстяных и тонких капроновых нитей, эти чудесные носки не натирали ноги, идеально пропускали пот и не давали сопреть ступням в жару. И так же надежно удерживали тепло, не заставляя хозяина приплясывать на стылом асфальте в ночные заморозки. А в редкие минуты отдыха они прекрасно заменяли своему чистоплотному и щепетильно аккуратному владельцу домашние тапочки.

— Привет!

— Здоров!

— О, а где твоя Дашка-грудашка?

Недавно бойцы раздобыли где-то и задарили своему НШ очень сочный плакат с могучей грудастой красоткой. Артур повесил его над столом, утверждая, что такие картинки улучшают не только настроение, но и пищеварение. Но сегодня место этой пикантной милашки занимал алый вымпел с надписью «Победителю соцсоревнования».

— Да ну ее! Как ни повернись, смотрит на тебя и смотрит… Одно расстройство! Такие плакаты надо дома держать, когда любимые женщины под боком.

— Любимые женщины! Татарин, он и на Дальнем Востоке — татарин. У тебя их сколько в гареме?

— Э-э, братишка! Дай домой вернуться, все наши будут!

— Ладно, не трави душу… Ты видел, что полковые натворили?

— Да. По-козлячьи поступили.

— Ну и что делать будем?

— Закрывать.

— Закрывать-то закрывать. А случись заваруха, чем отбиваться? У меня два боекомплекта осталось. На одну хорошую ночь не хватит.

— У меня то же самое. Но есть одна мыслишка. Надо в гости к морпехам съездить. Тут на окраине наш полк стоит, с острова Русский, неужели земляки не помогут? У военных боеприпасов полно, и своих и изъятых. Только у меня ехать некому.

— Так давай скооперируемся, я людей для сопровождения выделю.

Когда Змей, обсудив с Артуром еще несколько насущных вопросов и попив за компанию чайку, вышел во двор, к нему подбежал один из бойцов, дежуривших на КПП.

— Товарищ майор, там ваши за школой вдоль периметра что-то понаставили, мины какие-то. А местные целую делегацию прислали, просят начальника, чтобы поговорить.

— Скажи, пусть подождут. Я хоть выясню, что там мои орлы намудрили.

Змей прошел за здание школы. Вдоль длинной ее стены, как и вокруг всей бывшей школьной территории, проходил невысокий — меньше метра — кирпичный забор. В самом центре полосы между забором и стеной школы стоял на четвереньках Пушной и осторожно присыпал землей округлое, тусклое дно какой-то врытой в землю штуковины. Все пространство позади Пушного было уже затянуто паутиной разнообразных нитей и проволок от растяжек. А на самом заборе один из помощников сапера расставлял свеженамалеванные таблички с надписью: «Осторожно: мины! Разлет осколков — 25 м!»

Змей покачал головой: какие «25 м»?! Максимум в десяти метрах от нового минного поля, через дорогу, шла линия жилых частных домов.

Дорога эта сейчас с двух сторон была перекрыта омоновцами. Дворы домов со стороны комендатуры тоже пусты. Лишь несколько любопытных пацанов, забравшихся на деревья, наблюдали за действиями сапера. Да на одной из крыш из глубины чердачного окна блеснули сдвоенные стекла бинокля. Змей машинально отметил для себя этот дом с чересчур любопытными обитателями и, подняв к губам рацию, вызвал снайперский расчет, дежуривший на крыше школы.

— Монгол, посмотри: в центре улицы, дом красного кирпича с белыми окнами, кто там с оптикой лазит на чердаке? Пошлите кого-нибудь пообщаться…

— Понял!..

Змей хотел подойти к саперу, но передумал и предусмотрительно остановился на углу. Черт его знает: где он уже успел понатыкать свои «подарки».

— Пушной! Ты что делаешь?

— Перекрываю периметр, как приказано!

— Ты головой своей думаешь? Тут же до домов десять метров — самое большее. Не дай бог, ворона или кошка растяжку сорвет, осколки прямо во дворы и в окна полетят!

— Сейчас подойду…

Пушной, не опасаясь, прошагал прямо к командиру. Значит, в этой части он еще не успел порезвиться.

Подойдя вплотную, сапер заговорщицки прошептал:

— У меня здесь будут стоять только пять сигналок, соседи поделились. А в землю я вот эти мины устанавливаю, — и он приоткрыл свою саперную сумку, в которой лежали три плоские, слегка вздувшиеся банки из-под рыбных консервов с отклеенными этикетками. Таких много валялось на старой помойке в углу комендатуры.

Змей еле-еле сдержал улыбку. Расчет этого артиста был прост до гениальности. Пожалуй, и среди самых фанатичных боевиков нет таких дураков, чтобы ломиться в сплошную сеть растяжек. И даже если всю эту паутину пообрывать взрывами, или брошенными из-за укрытия досками, кто рискнет пробежаться по земле, нашпигованной противопехотными минами? А местные в этой ситуации вряд ли станут помогать духам, загоняя на минное поле скот, как это они постоянно делают в других местах. И не только потому, что забор помешает. Тут не только заранее оплаченная боевиками скотина, но и дома их пострадают обязательно. А за свое добро они крепко держатся.

В общем, пока местные, за долгие месяцы войны поголовно ставшие профессионалами в вопросах минной опасности, не раскусят, что здесь дело нечисто, за это направление можно сильно не переживать.

— Надо с тобой позывными обменяться, — тихо проговорил Змей.

Пушной довольно улыбнулся. Комплимент от командира, даже такой своеобразный, редкое событие.

А тот, развернувшись, поспешил к воротам комендатуры, где его поджидали с десяток возмущенных женщин и трое стариков, умело прячущих свои истинные чувства за сдержанным достоинством суровых лиц.

Лицо командира ОМОН было таким же строгим. Только один раз прозмеилась по его губам легкая ядовитая ухмылка, показывая, что рано ему еще расставаться со своим персональным позывным.

— Что за проблемы?

Женщины загалдели в своей обычной агрессивно-визгливой манере, к которой они прибегали только в общении с федералами и в склоках между собой. Со своими мужчинами они себе подобных вольностей не позволяли. И Змей, в полном соответствии с рекомендациями отдела кадровой и воспитательной работы ГУОШ, решил «действовать с учетом особенностей местного менталитета».

— Мне непонятно: почему там, где разговаривают мужчины, кричат женщины? У нас что тут: митинг или серьезный разговор? — холодно произнес он.

Женщины слегка опешили, но тут же бешено взорвались снова, мешая русские и чеченские слова.

— Уберите их, или разговора не будет, — таким же ледяным тоном проговорил Змей, пристально глядя на одного из стариков, заметно выделяющегося ясным цепким взглядом и властной осанкой еще крепкой фигуры.

Тот, повернувшись к женщинам, что-то проговорил по-чеченски. Они, выслушав, загалдели снова. Но уже на тон ниже и не в чей-то адрес конкретно, а так — в мировое пространство, чтобы облегчить душу. А затем пестрой ситцево-цыганской толпой отправились в конец улицы.

— Я вас слушаю, уважаемые, — теперь уже с подобающей вежливостью обратился Змей к собеседникам. Точнее, к собеседнику. Выбор его оказался точен. Именно этот старик и начал разговор, с молчаливого согласия остальных. По-русски он изъяснялся грамотно и чисто.

— Там ваши ребята ставят между школой и улицей мины. Мы ходили к коменданту (тут в лице старика промелькнула легкая тень отвращения и брезгливости), он сказал, что ничего не знает, нужно обращаться к командиру ОМОН. Мы понимаем, чего вы опасаетесь. Но там мины ставить нельзя. Рядом живут мирные люди, играют дети. Если мина взорвется — они могут пострадать.

— У меня нет другого выхода. Обстрелы идут каждую ночь. Возможны нападения на наше расположение. Рисковать своими людьми я не могу. Значит, пока мы все не закроем, вам придется проявлять осторожность и не ходить со стороны этой улицы. А за детьми пусть женщины присматривают. Все равно им делать нечего, раз они на митинги целыми толпами ходят.

— Никакого риска нет. Ведь с этой стороны в вас никто не стреляет. Мы не разрешаем здесь с оружием ходить.

— Это пока ваши местные только из «зеленки» в нас стреляют. — Старик протестующе поднял руку, но Змей уверенно продолжал: — А если придет чужой отряд, кто вас спрашивать будет? Для вас же безопаснее, чтобы ни у кого даже не возникла дурная идея атаковать нас. Вот тогда точно беда будет. И дома сгорят, и люди пострадают. В бою ведь никто пожарную безопасность соблюдать не станет.

Старик помолчал, обдумывая сказанное. Понимая, что от своих слов Змей вряд ли отступит, все же с остатками надежды в голосе проговорил:

— Но ведь можно все снова мешками заложить, как раньше.

— Нет у меня мешков. И взять негде. Если бы у меня было хотя бы триста мешков, я бы ни своими людьми, ни вашими рисковать не стал. Когда найду, мины снимем. Даю слово.

Старик разумным оказался. Не стал пугать, что пожалуется начальству, или призывать гнев Аллаха на омоновские головы. Просто повернулся молча и пошел к воротам одного из ближайших домов, в тенек под большими, окрашенными зеленой краской воротами. Сидевшие на скамеечке у этих ворот молодые парни вскочили, с готовностью уступая место старшим, и вежливо отошли в сторонку. Старики расселись и повели разговор, то и дело бросая взгляды в сторону комендатуры. Похоже, спорили. Но только по-своему: достойно, не торопясь, взвешивая каждое слово, а не размахивая руками и рассыпая брань, как это принято в мужских дискуссиях в средней полосе России.

Но долго любоваться этой поучительной картиной было некогда.

К комендатуре подъехал покрытый толстым слоем пыли, явно с дальнего марша, ГАЗ-66 в сопровождении новенького, окрашенного с серый цвет уазика с синей надписью «Милиция» на борту.

Постовые заметно напряглись: машины были незнакомые. Поэтому их даже к шлагбауму близко подпускать не стали. Навстречу гостям вышел, предостерегающе подняв руку, один из омоновцев. Остальные прильнули к амбразурам постов, разглядывая прибывших через прицелы своих автоматов и пулеметов. А над одним из кирпичных брустверов даже приподнялась колоритная фигура гранатометчика: на голове — «спецовская» косынка цвета хаки, на крепких плечах — только лямки легкой летней тельняшки да труба РПГ-7 с болванкой готовой к выстрелу гранаты.

Подъехавшие затягивать ожидание хозяев не стали. Порядок знают — опытные ребята, либо хорошо проинструктированы. Из уазика, не торопясь и не делая резких движений, вышли двое без оружия. Коротко переговорив с постовыми, они прошли на территорию комендатуры, где их встретили Змей и уже предупрежденный своими бойцами Артур.

— Майор Кирпичников. Назначен комендантом Ленинского района города Грозный, прибыл на замену с новым составом комендатуры, — среднего роста, стройный, подтянутый офицер лет тридцати-тридцати пяти протянул свои документы.

Умные строгие глаза на сухощавом лице, сдержанная, но не высокомерная манера поведения этого человека внушали доверие и уважение. Переглянувшись, Артур и Змей синхронно улыбнулись. Похоже, их посетила одна и та же мысль: есть надежда, что в этот раз с комендантом повезло.

Артур все же, как ответственный за пропускной режим, тщательно рассмотрел и удостоверение майора, и выписку из приказа, и пропуск для проезда по городу.

Кирпичников не торопил, спокойно и внимательно разглядывая двор комендатуры, стоящую во дворе технику, оборудованные на крышах кирпичных сараев посты.

— С нами, на ГАЗ-66, новая смена СОБРа. Дайте команду запустить машины, чтобы водители ждали здесь. Старая смена убывает на этом же транспорте. А где комендант?

— Комендант, наверное, отдыхает…

Уловив иронию в ответе Артура, майор вскинул глаза, посмотрел на него внимательно, но ничего ни спрашивать, ни уточнять не стал.

Возле здания комендатуры у летнего умывальника стоял Виктор Фёдорович. Он только что закончил бриться и теперь, покряхтывая, растирался мокрым полотенцем.

— Доброе утро! — немного удивившись, поприветствовал его Змей, — обычно Турчанинов вставал ни свет ни заря, как бы поздно ни ложился.

— Еле удалось утром часок вздремнуть, — отвечая на его немой вопрос, сердито проговорил тот. — Эти …, — Турчанинов не смог подобрать культурного слова и ограничился местоимением, — сегодня так куролесили, уснуть было просто невозможно. Притащили какую-то проститутку. Чеченка, крашенная в блондинку, грязная, как с помойки. Ужас! Выгнал ее. Под утро прилег, наконец, и вдруг слышу: что-то льется! Открываю глаза, а эта свинья стоит и мочится прямо на угол кровати. Нет, вы представляете! Не соображает уже, где находится!

— Кто-о-о?

— Комендант! Собственной персоной! Я ка-ак встал! И ка-ак дал ему пинка!

Воинственный вид этого добрейшего, чудесного человека и его победительно-торжествующий тон до того восхитили и умилили Змея и Артура, что они, не выдержав, расхохотались.

— Да-да! Я дал ему пинка! — гордо повторил Виктор Фёдорович. — И всех остальных разогнал. И послушались, как миленькие!

— Виктор Фёдорович, вам замена пришла. Познакомьтесь: новый комендант.

— Да вы что?! — обрадовано пожал протянутую ему руку Турчанинов. — Ну, милости прошу, милости прошу.

Кирпичников, помрачневший от услышанного, взглянул на омоновцев и попросил:

— Помогите, пожалуйста, пока нашим товарищам устроиться и разобраться, где тут что. А мы с Виктором Фёдоровичем займемся приемом-передачей.

Те согласно кивнули и отправились на КПП. Самим было интересно. С комендантом уже более-менее ясно. А кого на этот раз прислало собровское начальство?

Вскоре побратимы-омоновцы, вдруг почувствовавшие себя аборигенами комендатуры, снова встретились у КПП, но уже в гораздо более приподнятом настроении.

Во-первых, собрята были из одного отряда, а не сбродная команда. Во-вторых, и сами они, и командир их впечатление оставили неплохое. Видно птицу по полету, а бойцов по размещению. Выпроводив, а точнее, перегрузив предшественников из кубриков в кузов «газона», они сразу принялись за уборку и наведение порядка. Пальцы веером не растопыривали, о своих особых задачах не рассказывали. Присев наскоро перекусить с дороги перед трудами праведными, обошлись без выпивки. Но на вечер старожилов в гости пригласили.

И прибывшие с Кирпичниковым мужики выглядели достойно. Особенно впечатлил новый дознаватель — громадный казачище с Кубани, простой, как правда, и уверенный в себе, как танк.

Собровец из старой смены, один из немногих устоявших на ногах, решил отметить завершение своих подвигов салютом. Выпрыгнув из уже готового к отправке грузовика, он вскинул свой автомат и стал поливать очередями синее небо над головой. Точнее, пытался стрелять вверх. Но оружие прыгало в пьяных руках, разбрызгивая пули в самых немыслимых направлениях. Чеченцев с близлежащих улиц как ветром сдуло. Сновавшие по двору комендатуры бойцы тоже разлетелись в разные стороны, от греха подальше.

Дознаватель молча подошел к стрелку и выдернул у него из рук оружие. А затем, разрядив его, так потянул вольного стрелка автоматом поперек спины, что тот со сдавленным воплем упал на четвереньки. «Калаш» полетел в кузов «газона», хозяин, поеживаясь, залез следом. И, наконец, колонна, под облегченные вздохи остающихся, покинула территорию комендатуры.

У Змея и Артура забот было предостаточно. И торчать на КПП, провожая эту пьяную свору, никакой необходимости не было. Но они все же подошли сюда. Подошли ради одного человека. Выезжавший уазик на минутку остановился перед шлагбаумом. С заднего сиденья, неловко держа в руках свой автомат, выбрался Турчанинов и, не пряча навернувшиеся на глаза слезы, обнялся со своими младшими товарищами.

— Вы берегите себя! И ребят берегите! Помните, что я вам говорил. Как на подвиги потянет, как злоба вспыхнет, так сразу меня вспоминайте. Не нужно здесь этого. Лишнего зла не нужно. Не марайтесь в этом, — и, снова порывисто обняв каждого, Виктор Фёдорович вернулся в машину. В последний раз прощально сверкнула за стеклом золотистая дужка учительских очков. Уазик фыркнул и выкатился за линию постов.

Змей уже собрался уходить. Но тут к посту подъехали старенькие зеленые «жигули». Омоновцы-постовые их хорошо знали. Хозяин машины жил в доме недалеко от КПП и постоянно мотался на своей «жиге» у них перед глазами. Но на сей раз автомобиль немного не доехал до родных ворот, остановившись прямо перед шлагбаумом. И омоновцы с недоумением уставились на него. Было чему удивляться. Старая «шестерка» была навьючена, как верблюд. Кипы новеньких крапивных мешков, перевязанных шпагатом, высились горкой над крышей, скрывая алюминиевую рамку верхнего багажника. Задний багажник тоже был забит так, что его крышку просто невозможно было захлопнуть.

С переднего пассажирского сиденья, не торопясь, с достоинством поднялся давешний старик, тот, что уговаривал омоновцев прекратить минирование вдоль улицы. Змей кое-как совладал со рвущейся на лицо улыбкой и пошел ему навстречу.

— Вот. Триста штук, — не глядя в лицо офицеру, сказал старик.

— Спасибо. Завтра днем все уложим. Вечером снимем мины.

— Хорошо.

— А где взяли мешки-то? Такой дефицит! — не удержался от вопроса Змей.

— На рынке. Ваши торгуют. Когда есть деньги, дефицита нет, — спокойно ответил старик и, не дожидаясь, пока бойцы разгрузят машину, пошел домой.

Три часа спустя, недалеко от границы Чечни и Дагестана, на подходе к бывшей казачьей станице Шелковской, нынче заселенной в основном чеченцами, одна из разведывательно-диверсионных групп боевиков обстреляет колонну федералов.

Несколькими точными очередями из тяжелых пулеметов бронетранспортеры сопровождения заставят стрелявших прекратить огонь и уйти с места засады.

Собровцы из прежнего состава Ленинской комендатуры, вконец одуревшие от водки и пыльной жары под тентом своего «газона», тоже примут участие в отражении нападения. Вывалившись на обочины, они, пока не кончатся патроны, будут расстреливать и опасную «зеленку», и подозрительные кусты на противоположной стороне, и, к особому удовольствию командира диверсионной группы, окраину станицы, не горевшей особым желанием поддерживать Дудаева.

Потерь в колонне будет немного.

Из-за большого расстояния автоматные очереди нападавших лягут неточно. Пули либо пропоют высоко в воздухе, либо взобьют пыльные султанчики на заскорузлой земле давно не паханного поля у дороги.

Но опытный пулеметчик боевиков правильно определит дистанцию и выберет своей главной мишенью идущий среди грузовиков уазик: ведь в нем почти наверняка едут офицеры.

Ровная строчка тяжелых пуль прошьет боковые стекла и стойки машины, сантиметров на тридцать выше синей надписи «Милиция». Одна из них пронижет горло сидящего за рулем водителя, забрызгав солдатской кровью пьяно храпящего рядом бывшего коменданта. А еще одна, разрубив тонкую золоченую дужку строгих и элегантных очков, разнесет в мелкое крошево висок человека, так не желавшего зла этой земле.

* * *

Да-а-а! Тяжелая штука — дипломатическая работа! — наконец-то Змей смог расслабиться и даже позволил себе улыбнуться.

Сегодня утром собрались, наконец, съездить в гости к морским пехотинцам. Артур, правда, так и не смог выбраться. Но принцип «язык до Киева доведет» неплохо действует и в Чечне. Немного поблукав по полевым дорогам, Змей все же сумел разыскать гвардейцев—дальневосточников. И вовремя: те готовились к выходу из Чечни и уже начали свертывать свой палаточный городок.

Командира полка омоновцы не застали. Гостей встретил один из его заместителей. Узнав, что Змей не только привез приветы от земляков, но и сам родом с Дальнего Востока, молодой, не по чину, подполковник принял его настолько радушно, насколько позволяли обстоятельства. На скорую руку на столике под навесом из маскировочных сетей была расставлена простая полевая закуска. Кто-то из тыловиков смотался в прицепленный к тягачу «трофейный» вагончик на полозьях и притащил бутылку водки. Выпили по маленькой из армейских алюминиевых кружек. Змей коротко рассказал о том, что заставило его разъезжать с визитами в такое неспокойное время и в таком неспокойном месте. Подполковник досадливо крякнул:

— Ел-пал! Начальник склада арттехвооружения вот только с полчаса уехал. Будет в лучшем случае часам к пятнадцати.

— Если надо, дождемся. Главное, в принципе решить: поможете или нет.

— «В принципе» — уже решили. Команду я дам…

— Значит, будем ждать.

— О-о-о, — весело улыбнулся гостеприимный хозяин, — не все так просто! Со мной-то вы решили, а вот с товарищем прапорщиком… Это — отдельный разговор. Формально он ни одного патрона, — ни своего, ни трофейного — передавать не имеет права. Но если договоритесь…

— Да есть у нас с собой кое-что. Если надо, еще привезем.

— Нет, ты, братишка, меня неправильно понял. «Кое-что» у него самого на складе ящиками стоит. И если ты ему что-то совать начнешь просто так, обидится. Он у нас мужчина авторитетный, серьезный. Уважение надо проявить, подход. Пообщаться по-товарищески… со здоровьем-то как?

— Вообще-то неплохо, но по этой части я не большой специалист.

— Тогда мой тебе совет: езжай пока к себе, а после обеда пришли кого-нибудь. Желательно офицера, для уважения. И очень крепкого, для беседы. Ну, все, братишка, извини, ты же видишь… Да не затягивай. Завтра к вечеру нас здесь уже не будет.

Обнялись на прощание. Тепло обнялись, действительно по-братски. А ведь даже имен друг друга не запомнили. Вроде бы и незачем.

На «дипломатическую работу» Змей решил направить Носорога. Крепкий парень, боксер, энтузиаст физподготовки. И характер простецкий, незатейливый, прямой, как бег атакующего носорога. За что он и кличку свою еще во время учебы в мореходном училище получил. Этот — с любым общий язык найдет. А в помощь и для прикрытия дал ему еще пятерых бойцов во главе с Пушным, строго-настрого предупредив, что дипломатическим иммунитетом наделяет только чрезвычайного и полномочного посла. Остальные — охрана, задача которой: в целости и сохранности доставить его самого и результаты его деятельности в отряд.

Уехал Носорог с парнями в четырнадцать часов. И пропал. Дело уже к сумеркам шло. Время такое поганое. А их все нет и нет. Змей извелся весь, уже десять раз пожалел, что затеялся с этим делом.

Но вот зарычал на въезде долгожданный «Урал». А минут через пять раздался в коридоре какой-то непонятный шум: возня, вопли невнятные. И предстала очам командира картинка незабываемая.

Растерзанный, расхристанный Носорог, брыкаясь в крепких руках товарищей и используя словарный запас коллектива большой сапожной мастерской, требовал немедленно его отпустить. Но, судя по ссадинам на лицах бойцов и опухшей скуле Мамочки, который вышел встречать экспедицию, делать этого было ни в коем случае нельзя. Похоже, случилась довольно обычная в боевой обстановке вещь: водка сработала как детонатор, высвободив подспудно скопившиеся в условиях постоянной опасности напряжение и агрессию. Иногда для этого даже самому здоровенному мужику достаточно дозы, которая дома, в мирной обстановке, его только рассмешила бы.

— Ох, блин! — озабоченно сказал Змей. — Много он выпил-то? Вот тебе и спортсмен, вот тебе и боксер.

— Да там и штангист не устоял бы, — вступился за товарища один из его «телохранителей». Этот прапор… это…. — боец просто слов не нашел. Но, судя по выражению восторга и непреходящего удивления на его лице, прапорщик-морпех был, действительно, личностью выдающейся.

— Ну, давайте, укладывайте его… А я пойду, гляну, что вы привезли.

Разочарованию Змея не было предела. В кузове «Урала» сиротливо стояли два ящика из-под гранатометных выстрелов, заполненные штучной россыпью разнокалиберных, грязных патронов.

— И это все?

— Нет. Они с прапором пока пообщались, пока поговорили… А дело к вечеру. Прапор сказал, что не нужно торопиться с таким важным делом. Велел завтра утром, часикам к девяти снова приехать, он все заранее приготовит.

Змей с сомнением и иронией пожал плечами:

— Велел… Ну-ну…

Носорог продолжал буянить. Пару раз ему каким-то немыслимым образом удавалось вывернуться из рук едва удерживающих его на кровати бойцов. Дикая, забористая брань лилась непрерывным потоком, а в глазах сверкала сумасшедшая, неподдельная злоба. Надо было что-то делать..

— Наручники! Обмотайте ему руки полотенцами, чтобы не повредил, и пристегните к кровати наручниками.

Бойцы, не веря своим ушам, смотрели на командира. Ни один из них даже не шевельнулся, чтобы выполнить его распоряжение. Одеть «браслеты» на товарища! Уравнять его с теми негодяями, подонками, бандитами, на запястьях которых омоновцы сотни раз захлопывали эти крепкие стальные обручи…

— Наденьте, я сказал! Он ведь за себя не отвечает. Натворит беды.

Один из омоновцев молча взял с ближних кроватей два вафельных армейских полотенца и обмотал вокруг запястий Носорога, удерживаемых другими бойцами. Тот притих на минуту, злобно наблюдая за этими действиями.

— Паша! Ты включился? — наклонясь к нему, с надеждой спросил Змей. — Ты понимаешь, что происходит?

— Да я убью тебя, с-сука! — снова рванулся Носорог.

— Надевайте!

Кто-то за спиной Змея достал звякнувшие «браслеты» из кармана разгрузки. Но сам застегивать их не стал, молча протянув через плечо командиру.

Тот недрогнувшей рукой защелкнул их поверх полотенец, предварительно продев цепочку через толстую стальную поперечину кроватной спинки. Теперь Носорог мог встать только вместе с двухъярусной кроватью, на нижнем этаже которой он лежал.

Олень, приятель Носорога, высокий, красивый старший лейтенант с действительно оленьими грустными черными глазами, обняв друга, шептал ему что-то успокаивающее. В конце концов, тот после бесплодных попыток разорвать свои узы стал потихоньку затихать.

Змей, присев на свою койку, устало откинулся к стене, завешенной синим незатейливым армейским покрывалом.

Олень, продолжая шептать другу слова утешения, метнул в командира ненавидящий, оскорбленный взгляд.

Тот грустно улыбнулся. Встать, что ли, да сказать этому, в общем-то, неглупому, хорошему, доброму парню:

— Ну и чего ты на меня уставился? Ты лучше вправо от себя посмотри, где на спинке кровати твоя же разгрузка висит. А из ее кармашка граната с ввинченным запалом выглядывает. Один рывок твоего обезумевшего друга — и никто из кубрика выскочить не успеет. Или голову подними, на свисающий со второго яруса автомат с пристегнутым магазином глянь. Долго ли затвор передернуть, да на спуск нажать? За твою долгую добросовестную службу, за твою порядочность, за твои знания получил ты офицерские погоны. Но до высокого звания Командир — неважно чего: взвода, отряда, батальона, дивизии, похоже, ты еще не дорос. Потому что не понял ты еще главный закон командирской жизни: «Жалеть — значит не жалеть». И если дать тебе настоящую, полную власть над коллективом отважных, обученных, но, увы, несовершенных, наделенных обычными человеческими слабостями бойцов, то доведешь ты их до беды. Добротой своей. Неумением перешагнуть через обычную человеческую жалость. Ты не заставишь их в сумасшедшей духоте грозненского лета таскать на себе бронежилеты и шлемы. И когда-нибудь шальная пуля или случайный осколок вырвет жизнь из сердца твоего товарища, который мог бы уцелеть. Ты не накажешь бойца, тайком взявшего в ночную засаду сигареты. И он, обычный парень, выросший на российском принципе: «Если нельзя, но очень хочется — то можно», рано или поздно закурит. Аккуратно, в кулак, как в книжках читал. И убьет себя и всю группу, выдав засаду запахом сигаретного дымка. А если перед тобой встанет необходимость отправить на верную смерть одного из твоих товарищей, чтобы спасти остальных, то ты либо не примешь это решение, либо «героически» пойдешь сам. И погубишь все дело и всех своих подчиненных. Потому что нельзя тебе так поступать. Ты — командир. Ты знаешь, умеешь и можешь больше других. Ты — символ, ядро, спасительный якорь, живой флаг своего подразделения, объединяющий людей и заставляющий их побеждать даже там, где победить невозможно… Но ни оправдываться, ни объясняться я с тобой не буду. Может быть, позже. Может быть, со временем, сам поймешь. А пока я сделаю то, что должен: снова, через ваше недовольство, через ваше непонимание, заставлю делать то, что считаю нужным. Еще одно решение из тысяч, отведенных на мою командирскую биографию. Для вашего же блага, во имя ваших жизней. Потому что, в отличие от тебя, братишка ты мой дорогой, мне этот, вроде бы единичный, случай раскрыл глаза на новую проблему. На вполне реальную угрозу вашим бесценным для меня жизням.

Змей встал и молча прошел к выходу из кубрика. Зайдя в штаб-столовую, он приказал дневальному пригласить всех офицеров. Собравшимся объявил безапелляционно:

— Завтра к четырнадцати часам оборудовать на входе в расположение устройство для разряжания оружия. С этого момента вход в кубрики с заряженным оружием и снаряженными гранатами запрещен. Дневальные обязаны проверять каждого. Вывинченные запалы осматривать, проверять состояние чеки.

Глянул на «замполита».

— Исполнение приказа организуете вы лично. Контроль — тоже за вами… Вопросы?

— А если внезапное нападение? — немедленно отозвался Чебан.

— Сколько лично тебе нужно времени, чтобы ночью, спросонок, зарядить оружие?

— Три сек!

— На периметре — посты. На входе в здание — посты. На входе в расположение — дневальные. Как ты думаешь, все эти заслоны три секунды продержатся?

— Если не проспят…

— Если все они проспят, то тебе твои гранаты нужны не будут. Духи тебе в кубрик свои накидают. Все свободны… Пушной!

— Я!

— Завтра поедешь к морпехам завершать миссию.

— Командир, я столько не выпью!

— То, что нужно было выпить, уже выпито. Твое дело — забрать, что дадут. Зря, что ли, Носорог такие мучения принял?

И впервые за этот долгий вечер Змей улыбнулся.

На улыбку его никто не ответил.

Но ему это и не нужно было. Командиром может быть только один. И поэтому одиночество для командира — состояние нормальное.

* * *

Тяжело нагруженный «Урал», подвывая, полз по расхлябанным, полным мерзкой жижи ухабам среди заброшенных, заросших сорняками, незасеянных полей.

А затем пошел лес.

Эти деревья были еще совсем молодыми, когда-то специально посаженными людьми для защиты лежавших за ними полей пригородного совхоза. Они не видели того, о чем могли бы рассказать вековечные дубы, помнившие резню у Валерика, дерзкие набеги горцев на припограничные земли, свист и гайканье преследующих их казаков, пушки Ермолова и гордые речи Шамиля. Они не знали и того, что выпало на долю старых дуплистых каштанов, зарастивших узловатой древесиной застрявшие в них осколки немецких бомб и снарядов.

Раньше под ними очень любили отдыхать люди. В жаркий каленый полдень под защиту их пока еще жиденькой тени подгоняли свои трактора и комбайны черные, как черти, механизаторы. Наскоро перекусив пахнущими солнцем помидорами с зеленью, сыром и домашней выпечки лепешками, они, прислонясь к прохладным стволам и подремывая, ждали, когда спадет зной. А затем вновь усаживались в пышущие жаром кабины, и до поздней ночи плясали по стволам и листьям деревьев желтоватые отсветы фар.

В выходные дни сюда приезжали веселые жизнерадостные компании, зачастую на несколько машинах сразу. Смеялись женщины, носились смуглые стремительные дети, звенели и сплетались в прозрачном хрустальном воздухе их живые голоса. Были, конечно, в этих визитах и неприятные моменты: костры, прокаливавшие почву до самых корней, да треск обламываемых проворными верхолазами ветвей. Но деревья молчаливо терпели, благо древесная зола — любимая пища всех растений, а на месте обломанных веток кустились и вытягивались новые.

Но в последние годы все изменилось. Сосредоточенные и хмурые люди, с опаской косясь на своих бывших зеленых друзей, быстро проскакивали на нарочито грязных, неухоженных машинах через их тенистые коридоры. Иногда машины все же заезжали в лес, но почему-то все больше по ночам. И раздавались в мертвенно-зловещей тишине совсем другие звуки: глухие стоны и крики насилуемых женщин, удары, короткие щелчки выстрелов, предсмертные хрипы, бульканье крови в перерезанных глотках.

Острые лопаты взрезали дерн, выворачивали пласты чернозема. И обнаженные было, но вновь засыпанные корни деревьев настороженно ощущали новый для себя вкус земли, пропитанной солоноватой жидкостью и запахами тления. Но вскоре скопившиеся полчища червей и мириады бактерий превращали это новое в лакомый жирный гумус. И тогда зеленые счастливчики пировали, заметно выделяясь среди окружающих собратьев сочной, невероятно пышной зеленью ветвей, выбросивших десятки новых побегов.

Ушедшей осенью деревья, как обычно, уснули, оцепенели от начавшихся холодов и впали в полное забытье. А весной, проснувшись, заплакали. Страшные машины, грохочущие и плюющиеся огнем, проломили в их рядах новые просеки, устелив под гусеницы тех, кто стоял на пути, и изодрав угловатыми бронированными бортами кору и тела других. Сотни тысяч стальных, дюралевых и чугунных осколков; десятки тысяч пуль: свинцовых, одетых в латунные оболочки, со стальными или вольфрамовыми сердечниками — изранили, искорежили их когда-то стройные и гладкие стволы. И когда от очнувшихся после спячки корней по древесным сосудам к кронам вновь потек живительный сок, он слезами горечи и незаслуженной обиды хлынул по обугленной коре из отмеченных желтоватой щепой пробоин.

Шла весна. Надо было жить. И деревья принялись затягивать смолой, заращивать легким лубом свои раны и ушибы. Но, объезжая изрытое, разбитое тяжелой техникой полотно бывшей дороги, все новые и новые бездушные железные машины убивали и калечили все новые, стоящие вплотную к обочине живые зеленые существа.

Вот и этот «Урал», раздраженно рыча, продирался сквозь полумертвые и измочаленные ветви обступивших дорогу деревьев. Словно желая отомстить за свою боль, они наотмашь хлестали по стойкам тента, растопыренными корявыми пальцами хватались за брезент, в бессильной ярости скребли по крыльям и бортам грузовика.

Иногда какой-нибудь особенно сердитый сук с треском проходился вдоль брезента, вгибая его вовнутрь. И тогда сидевшие на скамейках у борта бойцы инстинктивно наклоняли головы в титановых шлемах. Пушной, стоявший у брезентового окошка в передней части кузова, и наблюдавший за дорогой поверх кабины «Урала», тоже время от времени отшатывался то вправо, то влево. Шлепающие по его окошку гибкие ветки так и норовили выстегнуть незваному гостю глаза.

Деревья ярились напрасно. Находившихся в машине людей практически не беспокоили их бессильные атаки.

Тем не менее и под брезентовым тентом, и в кабине грузовика, которым управлял опытный, бывавший уже в различных переделках боец, висело тяжелое, физически ощутимое напряжение.

Люди опасались людей. Тех, для которых кудрявая пышная зелень местных, привычных для них с детства лесов стала домом и надежным укрытием. Тех, кто в любую секунду мог кинжальным огнем практически в упор прошить и брезентовую ткань, и деревянные борта, и стальную кабину автомобиля, и прикрытую титановыми пластинами человеческую плоть. Или вообще, распылить этот «Урал» с его экипажем и грузом на молекулы. Не потому, что у боевиков появилось какое-то новейшее, особо мощное оружие. Просто в данном конкретном случае, такой результат могло вызвать попадание даже одной-единственной, наипростейшей пули из обыкновенного автомата Калашникова.

Новый начальник штаба комендатуры, тоже решивший поехать с омоновцами, чтобы познакомиться с окружающей обстановкой, ощущал эту неприятную возможность наиболее остро. Прямо возле его ног подпрыгивал на ухабах и постоянно норовил врезать по голени зеленый ящик из-под снарядов. Полчаса назад на полевом складе у морских пехотинцев НШ лично помогал Пушному сложить в него около полусотни стограммовых и сорок двухсотграммовых тротиловых шашек, каждой из которых можно разнести вдребезги легковой автомобиль.

А за этим ящиком стоял другой, огромный, как сундук деревенского богатея, в который прапорщик-морпех и помогавшие ему веселые ребята в выцветших тельняшках высыпали с десяток ведер самых разных гранат.

— Двести штук как одна копеечка, — гордо сказал при этом хозяин склада и, ухмыльнувшись, спросил: Пересчитывать будем?

Гранаты, правда, были без запалов. Серебристые «карандаши» с элегантными предохранительными скобами ехали отдельно, в запаянных банках. Но какое это имело значение в данной ситуации? Ведь за этим «сундуком» громоздились ящики с гранатометными выстрелами. А еще дальше, постукивая Пушного сзади под коленки, поленницей лежали упакованные в полиэтилен «Шмели», «Мухи» и прочие одноразовые реактивные изделия, способные превратить в обугленную консервную банку бронетранспортер и даже танк.

НШ пытался отвлечься от неприятных мыслей тем, что стал про себя подсчитывать количество взрывчатки, в окружении которой он возвращался в комендатуру.

— Так, начнем с тротиловых шашек. Двести граммов на сорок, это будет восемь кило. Плюс сто граммов на пятьдесят, это — еще пять. Итого — тринадцать. Число-то какое нехорошее…

Но вот, наконец, и первый блокпост на въезде в город. Как сигнал «отбой тревоги», дружно прозвучали щелчки предохранителей на автоматах. До этого, несмотря на тряску, все ехали именно так: патрон в патроннике, предохранитель снят. Чтобы в случае чего оставалось только нажать спусковой крючок…

Омоновцы с блока, узнав коллег, проверять машину и груз не стали. Но перекурить с братишками, поболтать и обменяться новостями — дело святое.

Этот пост, на котором вместе несли службу военнослужащие внутренних войск и сотрудники ОМОН, по праву считался одним из самых опасных в городе. За спиной — полукруг выгоревших при штурме города многоэтажек, пустых днем, но оживающих и мстительно плюющихся автоматными очередями каждую ночь. Слева от дороги — изрезанная просеками, нашпигованная минами лесополоса. Любимая позиция для снайперов, хладнокровно пробиравшихся через смертоносные ловушки, чтобы сделать один-два выстрела по федералам с верной дистанции. А справа — высокие, покрытые сплошной зеленью холмы, с которых по блоку в любое время суток могли неожиданно ударить минометы или крупнокалиберные пулеметы боевиков. Не было недели, чтобы с этого блока кто-нибудь не отправлялся в госпиталь или прямиком на родину, в сопровождении угрюмо молчащих у заколоченного ящика товарищей. Те, кто нес здесь службу, чувствовали себя смертниками, живыми мишенями, постоянно гуляющими из одной сетки вражеского прицела в другую. Слабые скисали мгновенно, впадая в истерики, или просто сходя с ума. Сильные быстро усваивали сложившуюся на блоке залихватскую, лихорадочно-жизнерадостную манеру поведения камикадзе. Только вместо саке для поддержания сил они использовали более привычные напитки. Благо машины с пивом и водкой проходили через пост регулярно. Поскольку не думающие о завтрашнем дне бойцы лишнего не брали, запасов не делали, и торговлю добычей не устраивали, снующие туда-сюда торгаши к этому оброку относились как к должному. Они даже регулярно подбрасывали на пост разные продукты и выполняли мелкие заказы парней, которым некогда было мотаться по рынкам. Так что этот блок был одним из немногих, на который никто не жаловался и бойцов с которого в мародерстве никогда не обвиняли. В конце концов, чеченцы тоже регулярно получали с него свою дань, кровью.

Братья-федералы, проезжая через этот КПП, в знак уважения к своим отчаянным товарищам обычно старались сделать для ребят что-нибудь доброе: поделиться информацией, подарить что-то полезное.

Пушной не стал нарушать традицию. С видом мецената, навестившего подшефный театр, и сияя от собственного великодушия, он подарил братишкам новенький, в упаковке, «Шмель», понятное дело, не удержавшись от армейского каламбура:

— На этом «Шмеле» еще и муха не… сидела!

— Хорошо эт-живете, — с завистью проговорил голый по пояс, до черноты обугленный солнцем, весь в потных дорожках на запыленном теле омоновец. — Ну, эт-спасибо! На сколько он ептит? На шестьсот?! Ну, эт-епть, класс! Вон с той пятиэтажки, эт-епть, козлы бородатые каждую ночь по нам ептят. Вот я им седня уептю! Бороденки эт-поджарю! Вам, эт-епть, через Минутку ехать? Вы, эт-епть, осторожно там. Лазят, суки, эт-епть каждый день. Про собрят эт-слыхали?

Пушной кивнул головой. Веселое настроение, вызванное собственной щедростью, угасло, вновь уступив место настороженности.

Да, Змей вчера, приехав с очередного совещания, рассказал о том, как группа собровцев, слегка опередившая на уазике свой БТР прикрытия, была расстреляна в бетонном коридоре под мостом на площади Минутка. Услышав стрельбу, их товарищи немедленно рванули на помощь. Но все уже было кончено. Стрелявших и след простыл, а под мостом парил пробитым радиатором изрешеченный УАЗ. Всего лишь несколько секунд! Несколько точных прицельных очередей с высоты бетонных бортов. И один из отважных, опытных, прекрасно вооруженных и не раз выходивших из самых горячих переделок парней поедет домой в цинке. А еще двоих, истекающих кровью, их друзья уложили на броню бэтээра и отвезли в госпиталь.

Запрыгнув в кузов и постучав по кабине, Пушной крикнул высунувшемуся из дверцы водителю:

— Поехали! Ты не забыл: что бы ни случилось — не останавливаться?!

А затем повернулся к бойцам. В сопровождение он взял четверых своих старых товарищей, с которыми когда-то, еще до создания ОМОНа, вместе работал в патрульно-постовой службе.

— Расстановку помните?

Те молча покивали головами. К чему вопрос, если всю дорогу сюда ехали, «держа» каждый свой сектор: право-вверх, право-вниз, лево-вверх, лево-вниз?… Но раз спрашивает, значит — неспроста. И вторым ответом, вслух, прозвучали щелчки вновь снимаемых предохранителей на автоматах.

Волчок, сидевший на самом конце левой скамейки, удовлетворенно улыбнулся. Еще перед выездом из комендатуры он заменил магазин своего автомата с обычными патронами на другой, набитый «трассерами». Вдруг, и в самом деле, придется на полном ходу стрелять из машины. Хоть видно будет, куда пули летят.

Дорога в этом районе города была относительно неплохой. И «Урал» шел с максимально возможной скоростью, прыгая на выбоинах в асфальте, обдавая грязной водой редкие встречные легковые автомобили чеченцев.

Пушной, перед тем как отъехать от блокпоста, отстегнул переднюю часть тента и закрепил ее на верхней дуге каркаса. Теперь перед ним — не маленькое овальное окно, а широкая полоса обзора. Положив на кабину ствол автомата, он напряженно смотрит вперед и по сторонам.

Вот и Минутка. Под мостом после недавнего ливня — огромная глубокая лужа. В ней застряли красные «жигули» — «копейка». Их хозяин, молодой, крепкий парень, упершись руками в багажник и из-под руки поглядывая на приближающийся «Урал», пытается толкать свою машину вперед.

Но почему вперед, в глубину лужи? А не назад, на сухой участок всего в двух метрах от него?

— Внимание! Слева на дороге «жигули»… Сектора! Держите сектора!

Вздымая перед собой грязную волну, «Урал» врезался в воду. Прошел мимо «жигулей»… Парень, по-прежнему стоя у машины, вдруг сдвинул правую руку на никелированную кнопку багажника и, нажав ее, попытался приоткрыть крышку.

— Руки, падла! — Сидевший справа Пастор рявкнул так, что чеченец, еще до грохота предупредительной автоматной очереди, упал в лужу на колени и, закрыв голову руками, спрятался за своей «копейкой».

В тот же момент, на крыше одного из зданий у въезда в западню появилась черная фигурка. В руках у нее заблестел, задергался автомат.

Волчок заорал: «Крыша слева!» — и, не целясь, от пояса, ударил короткой очередью. Злые огоньки трассеров клюнули в стену дома метра на два ниже этой фигурки и разлетелись по сторонам. Волчок чуть приподнял ствол и врезал еще раз. Огненные пчелы высекли белые дымки по самому верху окаймляющего крышу бетонного бордюра. И стрелявший то ли упал, то ли быстро присел за него.

— А-а-а! Очко-то не железное! — торжествующе завопил Волчок, впившись глазами и стреляя-стреляя-стреляя туда, откуда мог снова появиться враг. Прямо над его ухом, разрывая перепонки, хлестал и автомат отследившего его трассеры Коли-один. Охваченные боевым пылом напарники не видели и не слышали, как с противоположной скамейки, также вперехлест, били, давили боевика, появившегося на другой стороне, автоматы их товарищей. Как кричал: «Гони, не останавливайся!!!» — и колотил по крыше «Урала» Пушной. Как дико ревел двигатель летящей с немыслимой для нее скоростью тяжеленной, груженной машины…

И вдруг все кончилось.

«Урал», завизжав тормозными колодками, клюнул носом вперед и осел на рессорах. Вылетевший из штабеля «Шмель» стукнул Пушного под коленки, и тот повис, зацепившись рукой за верхушку переднего борта.

Блокпост. Наш блокпост!

Бледный, вцепившийся побелевшими руками в скамейку НШ остановившимися глазами смотрел на ящик у своих ног. За недолгие секунды этой бешеной гонки под пулями он успел так вспотеть, будто пробежал хороший марш-бросок с полной выкладкой. Со своего места в глубине кузова он не мог никуда стрелять, не опасаясь зацепить омоновцев. И, к счастью, не стал этого делать. Так что участь его была незавидной: бездействуя и глядя на прыгающие перед лицом ящики со смертью, ждать, чем все это закончится, Он был профессиональным военным и хорошо знал вес взрывчатки в каждом из лежащих в ящиках «изделий». Продолжая свою умственную гимнастику, за несколько секунд до обстрела он уже пытался приплюсовать к общей сумме вес зарядов к РПГ. И сейчас, как будто это было действительно очень важно, судорожно пытался вспомнить, на какой же цифре он остановился.

— Пятьдесят шесть. Да, пятьдесят шесть, — произнес он вслух.

— Чего пятьдесят шесть? Боевиков? — медленно остывая и потряхивая звенящей головой, недоуменно спросил Волчок.

— Пятьдесят шесть килограммов тротила. Это без «Мух» и «Шмелей». Пятьдесят шесть!

Магадан

Серый рассеянный свет. Серые стены. Серые одеяла. Серые нездоровые тела. Серые дни. Серые мысли.

Теперь Князь хорошо понимал, почему люди из СИЗО так рвутся поскорей попасть в зону, пусть даже ценой тяжкого приговора. В зоне — закрытая, но жизнь. Короткие, но перемещения. Отряд — промзона — столовая — промзона — отряд. А здесь на двадцати квадратных метрах сосредоточено все. И вонючие, несмотря на все дезинфекции, матрацы на двухъярусных железных шконках{Шконка — койка (жарг.)}. И исцарапанный, впитавший в себя запахи немудреной зэковской пищи да прокисших тряпок, стол. И отгороженная лишь тонкой переборкой сбоку, но открытая спереди и сверху «параша». Благо хоть вонючие бачки тридцатых годов в свое время заменили на обычные унитазы армейского образца.

Романтика…

Князь скосил глаза к окну. У пыльного стекла, закрытого «намордником» — своеобразными жалюзи из толстых стальных полос, разглядывая в узкие щели кусочек белесого неба, блестел потными сутулыми плечами Ватин. Его бывший кореш и наставник. Тот, кто когда-то объяснял им с Чудиком законы «правильной» жизни. Тот, кто регулярно подбрасывал им идеи и клиентуру, а потом охотно принимал свою долю «заработанных» бабок. Ватин и сейчас не оставлял надежды «поправить» свихнувшегося, по его понятиям, отгородившегося от него стеной молчаливого отчуждения Князя. Он регулярно подкатывал к Саньке с разговорами о воле, о делах оставшихся на свободе корешков, о будущих планах и перспективах.

Но у Князя после того черного дня, когда вызвавший его в кабинет «кума» Виталич рассказал о судьбе Чудика, все внутри словно застыло. Или, наоборот, выгорело. Дотла. До окалины. Осталась угольно-черная, беспросветная, мрачная пустота. И шепелявый голос Ватина, который раньше смешил его (удивительно похож был на голос карманника Кирпича из фильма «Место встречи изменить нельзя»), и его бегающие, беспокойные глазки, и лживо-участливое лицо теперь только невыносимо раздражали. Как гнусение комара над ухом в ночной тишине. Как чесоточный зуд.

Все осточертело. Все.

Хоть на день бы вырваться отсюда. Хоть в зону, хоть к черту в зубы.

Но Саньку в зону не отправят. Какой смысл возить туда-сюда человека, которому оставалось отсидеть всего ничего. Смешной срок, тихая зависть сокамерников. Адвокат был прав. Судья влепил ему шесть месяцев — законный максимум за «самоуправство», только для того чтобы оправдать двухмесячное содержание Князя в СИЗО по ходу судебной волокиты. Что ж, поделом. Не хватило у него, у дурака, ума тихо-мирно сидеть в родном городе на подписке о невыезде да скармливать своим ненасытным защитничкам деньги, заработанные мордобоем на разборках. Свободы захотелось. Свежего ветерка Находкинской бухты. Веселых гулек без неусыпных глаз убоповцев за спиной. Новых подвигов, на пару с Чудиком…

Эх, Чудик, Чудик…

Тяжелый, похожий на плоскую грушу язычок глазка проворачивается на своей оси практически бесшумно.

Лениво-внимательный глаз контролера пару-тройку секунд разглядывает равнодушно-презрительные лица, нейтральные позы арестантов, нехитрую обстановку камеры. Все ли в порядке, все ли спокойно?

Обитателям этой «хаты» нечего бояться. Они не затевают побега. Среди них нет особо крутых авторитетов. Народ подобрался довольно спокойный. А раз нет лишних конфликтов, то нет и причин опасаться внеочередного «шмона».

И дело, казалось бы, обычное. Контролер просто обязан регулярно посматривать в глазки, работа у него такая.

Но тесен тюремный мир. Замкнут. Любое отклонение от обычного порядка вызывает интерес. Любое мельчайшее событие дает пищу для бесконечных разговоров. А недостаток информации — для построения многочисленных, зачастую фантастических версий.

Вот и сейчас не один живой компьютер мгновенно выбросил на перетирку в извилины целый пакет вводных. Сегодня воскресенье. Отдыхают адвокаты. Без крайней нужды не придут следаки, не прискачут пронырливые опера. Не будет дергать на профилактические разговоры ненадежных арестантов и на задушевные беседы своих агентов «кум». Отдыхает и остальное тюремное начальство. Дежурный контролер сегодня — Серёга. Лодырь несусветный, вечно спит на ходу и лишний раз задницу от своего стула, стоящего в конце коридора, не оторвет. Так с чего бы ему вдруг приспичило проявлять бдительность?

Можно ставить рупь за сто: сейчас введут новенького.

К такому выводу пришел не один человек. Полкамеры. Почти все, не считая спящих. И любопытные лица одно за другим стали поворачиваться в сторону входной двери.

Так и есть. Загремели-зазвенели традиционно здоровенные тюремные ключи. Массивная, обитая металлом дверь удивительно бесшумно провернулась на мощных петлях. И через порог ступил, настороженно помаргивая длинными пушистыми ресницами над красивыми карими миндалевидными глазами, невысокий черноволосый парень.

— О-опаньки! Кто к нам присол! — шепелявый голос Ватина был полон веселого удивления, смешанного с ехидным удовольствием, — Джабраил! Наш черный брат!

Да. Это был чеченец Джабраил, более известный в городе под кличкой Джаба или еще проще — Жаба.

Года полтора назад он появился в Магадане вместе с небольшой группой своих то ли приятелей, то ли родственников. Их было немного, человек пять. И были они в городе практически незаметны. Но потом подтянулось еще столько же. И вот уже эти энергичные, веселые, жизнерадостные парни стали светиться в делах совсем не веселых. В дерзких делах.

Как-то раз узкие магаданские дорожки свели Жабу и с Князем. Местный ларечник, обратившийся за защитой к Саньке, как к бывшему однокласснику, пожаловался на угрозы со стороны якобы выкупившего какие-то его долги Джабраила. Для ларечника этот сначала до смерти напугавший его наезд закончился веселой пьянкой с Санькой и Чудиком в ресторане «Магадан», естественно, за счет спасенного. А для Жабы — несколькими очень неприятными минутами общения с бесстрашной и неукротимой парочкой. Джабраил, не рискнув схватиться с ними открыто, поклялся потом при свидетелях, что настанет день, когда он сам или его земляки выпустят кишки обоим приятелям.

Эта угроза со стороны приезжих бандитов вполне могла оказаться не пустой. Все чаще стали они переходить дорогу местным ребятишкам, выросшим на промерзшей колымской земле и на этом основании считавшим ее только своей. Все чаще стали нарушать неписаные, но действенные законы, ограничивавшие криминальный беспредел и часто предотвращавшие бессмысленные жестокости в маленьком, перевязанном-перевитом дружескими, земляческими и родственными связями городке. И, в конце концов, настал момент, когда чужакам ясно дали понять, что они в этом городе лишние.

На ультиматум пришельцы ответили нагло и жестко.

На разборку приехали с оружием.

Но они не учли, что их бесчеловечная злоба и полная чужеродность в этом своеобразном регионе, отгороженном от остального мира Белым Безмолвием, объединила против них даже тех, кто испокон веку противостоял друг другу в вечной игре в «сыщики-разбойники».

Вспыхнувшую на заснеженном пустыре беспощадную драку, в ходе которой уже были обнажены стволы и прозвучали первые выстрелы, прекратили-размели внезапно обрушившиеся, словно из ниоткуда, собровцы и ОМОН. Но получилось так, что основной удар пришелся не на местных «спортсменов» и воров, которых и городской розыск и убоповцы уже не раз, приятельски похлопывая по плечу, отправляли на очередную отсидку. И не на магаданских уличных забияк и хулиганов, которым прежде частенько оглаживали бока омоновские дубинки на темных зимних улицах или под рассеянным светом летних белых ночей. Разлетелись местные, рассосались, исчезли кто куда. А вот недальновидные чужаки, попытавшиеся в беспримерной наглости своей оказать сопротивление людям в масках и камуфляже, получили урок хорошего тона по полной программе.

Такой урок, что сочли за лучшее покинуть этот город и поискать счастья в других краях.

Но не все.

Маленький, обманчиво спокойный и симпатичный Джабраил, как-то избежавший участия в той разборке и не попавший под последовавшие за ней репрессии, тихо пересидел смутные времена. А потом с троицей земляков-подручных попытался уже по-другому, тихой сапой все же отхватить делянку-другую в магаданском криминальном мирке. Тщетно. Местные уже сделали надлежащие выводы из недавних событий и попытки эти на корню пресекли. Жаба отправился за подмогой во Владивосток и Находку. Но, как немедленно сообщил беспроволочный криминальный телеграф, лидеры мощных, наводящих ужас на весь Дальний Восток чеченских группировок прямо сказали Джабраилу: «Ты нам не брат!» То ли такую оценку получила его трусливая позиция в ходе конфликта с магаданскими «братками», то ли где-то еще он нагрешил против своих, но факт оставался фактом: Жаба получил от ворот поворот. После этого он окончательно утих и потихоньку занимался мелким вымогательством и мошенническими делишками под прикрытием липового кооператива.

Много воды утекло с тех пор, как Жаба обещал выпустить кишки Князю и Чудику. И не только воды. Крови много утекло. Но все это время удавалось ему больше не встречаться с двумя Саньками.

А вот тут пришлось.

Хоть с одним, да пришлось.

Князя словно смело со шконки.

Он возник перед лицом Жабы напружиненный, как полярный волк перед мордой застигнутой врасплох опасной и сильной, но при этом подлой, вороватой, вечно таскающей чужую добычу росомахи.

— Ну, привет! Долазился по чужим делам, красавец?!

— По каким чужим делам? — глаза Жабы закосили, залживили. Он растерянно топтался на месте, не зная как освободить руки от замотанных в бесформенный узел, распотрошенных контролерами вещей.

— А ты не помнишь наш разговор, когда ты сначала пальцы веером перед нами гнул, а потом обосрался? Ты, говорят, потом при людях обещал нам с Чудиком кишки выпустить. Ты ведь знаешь про Чудика?! Не твоя работа, часом? Не твоя, так таких же уродов, как ты. Нет больше Чудика… А я — вот он! Не хочешь за свои слова ответить?! — Князь одним ударом ноги разрешил все Джабраиловы проблемы. Шмотье из узла разлетелось во все стороны. Жаба попытался отшагнуть назад, но не успел. Второй удар пришелся точно ему в пах. Он упал на колени и бессильно уткнулся лбом в бетонный, зашарканный сальными тапочками пол. Третий удар должен быть расколоть ему голову. Но подскочивший Ватин и другие сокамерники оттащили от него белого, как мел, готового к убийству Князя.

Немедленно узнавший об инциденте «кум» просто схватился за голову. Это был стопроцентно его промах. Уж кому-кому, а умудренному пятнадцатилетней службой старому оперу, знающему своих подопечных лучше, чем собственных детей, надо было повнимательней отнестись к «заезду на хату» столь одиозного клиента. Что бы ни писали в криминальных романах, какие бы страсти-мордасти ни показывали в кинодетективах, но убийство в камере тюрьмы — это дело нечастое. Исключительно редкое. Это — второе по бедоносности ЧП после побега. И отвечать за такие дела виновным: недосмотревшим, не предотвратившим — приходится не по мелочи.

В тот же день Жабу перевели в другую камеру. Ватин, пытаясь развеселить угрюмо молчащего Князя и все еще надеясь подобрать новый ключик к его душе, не преминул сопроводить уход Джабраила язвительными шуточками-прибауточками и обещаниями похлопотать, чтобы тому и в новой «хате» не было скучно.

Джабраил долго отмалчивался. Но почти у порога неожиданно развернулся и, обведя камеру мстительно блестящими глазами, спросил:

— Что вы на меня наезжаете? Чем вы лучше нас? Мы хоть чужих режем и грабим. А вы за что здесь сидите? У своих стариков воруете. Своих девушек позорите. Своих земляков бьете и грабите.

И, презрительно усмехнувшись, вышел.

Ватин хмыкнул, затейливо выругался ему вслед и обернулся к Князю.

Санька, закинув осунувшееся, усталое лицо к серому потолку камеры, лежал на кровати молча, неподвижно, как неживой. И непонятно было: дремлет ли он с открытыми глазами или обдумывает новые планы несостоявшейся пока мести. Но, если бы кто-то смог заглянуть в его глаза, то увидел бы в них не бушевавшую несколько часов назад злобу, не убийственную ненависть.

А жгучий стыд.

И смертную тоску.

Грозный

Змей

Как я в детстве любил бенгальские огни! Веселые трескучие искры — это Новый год. Это запах мандаринов и шоколадных конфет, щекочущие в носу пузыри от газировки, залитой в мальчишеские животы «от крантика» по самые гланды. Это зелено-румяные яблоки, которые закупались, как обычно на Севере, целыми ящиками и торжественно доставлялись домой на санках под веселое напутствие отца: «Любишь питаться — люби яблоки возить!» А может быть, это от тогдашних добрых фильмов-сказок пошло? «Варвара-краса длинная коса», «Морозко», «Огонь, вода и медные трубы»… Взлетает на экране сноп золотых огней, а ты с замиранием сердца ждешь, кто же появится из этого волшебного фонтана: девица-красавица, старичок-боровичок или чудище какое премерзкое…

Выстрел от подствольника в ночи рвется, как большая взбесившаяся бенгальская свеча. Сгорающий порох разлетается в разные стороны огненными брызгами, а между порошинками, обгоняя их, зло несутся во все стороны черные стальные и бывшие белыми дюралевые осколки.

На углу кирпичного сарая у позиции АГСа ударил такой фейерверк. И из самого центра его не сказочный герой, а знакомый черный силуэт вылетает. К нему еще две тени метнулись, за плечи схватили, за стенку задернули. Осветительная ракета вверх пошла. Неверный фосфорический свет, качаясь, на несколько мгновений удручающую картинку проявил. Прижавшись к стене, Пушной стоит, левую ладонь к виску прижал. Между пальцами по щеке кровь струится.

— Командир, меня ранило!

И пришла легкость странная. Вот оно, Змей! Вот — то, что тебя сегодня весь день точило неясной тоской лесного зверя, предчувствующего непогоду. Вот что снова и снова поднимало с кровати, заставляя раз за разом проверять посты по периметру комендатуры, вызывая недоуменно-тревожные взгляды братьев-омоновцев. Все ясно теперь. Все понятно. Но почему же тогда взбесившаяся кровь в сердце ударила, через сжавшееся в судороге горло обессиливающей тошнотой в собственную голову плесканула? Поплыла в сторону проклятая беспросветная ночь… Да что ж это такое?! Сколько ж ты будешь, Пушной, пить кровь мою командирскую, дергать за нервы, и без того не новенькие?! А ну-ка — все! Волю включить. Сопли подобрать. А то вон и бойцы запсиховали, голоса дерганые, суетятся, на месте топчутся, как будто не знают, что с раненым делать. Ну, ранен. Ну, в висок. Раз стои́т, значит, живой пока. Кутузову турецкая пуля вообще через висок глаз вынесла. А он потом и турок драл, как сидоровых коз, и судьбу Наполеона единственным оставшимся глазом разглядеть сумел.

Первое дело — бойцам командира вернуть, а в уцелевшие мозги раненого — ясность сознания. Чтобы понял человек, что он жив и отдавать тетке с железной косой его никто не собирается.

— Почему без шлема?! Ты что, специально башку подставляешь?!

Другое дело! Вытянулся Пушной и руку на виске уже не как страдалец держит, а будто честь отдает. Словно солдат-новобранец: без головного убора и руку перепутал.

— Я в шлеме был! Слетел! Там, за сараем…

— А какого… тебя туда понесло?

— Посты проверял, я ответственный от взвода.

— Ясно. Идти нормально можешь?

— Могу.

— Волчок, Дед, сопроводить в расположение. Коля-один… — (черт их, близнецов, в темноте разберет)… — мухой — к соседям за доктором, Коля-два — найди шлем. Да аккуратно, в полный рост не гуляй, слушай воздух, а то и тебя угостят.

Пушной на кровати сидит. Док соседский ему голову осторожно бинтует. Свет в кубрике тусклый, бойцы фонариками подсвечивали, пока он ранку разглядывал и обрабатывал. Небольшая ранка, но кровь обильно струится, сосудик, наверное, какой-то перебило.

— Ну что там у него?

— Осколочек сидит, миллиметра три-четыре. Но вроде не глубоко, не проникающее. Признаков поражения головного мозга нет. Зрачки нормально реагируют. Я ранку сверху обработал. Осколок трогать не стал. Его удалять надо в госпитале. Если все-таки кость пробита, начнет в вакуум воздух засасывать, а у вас тут пылища.

— В какой вакуум… Тьфу, ты блин! Шутки у вас, медиков!.. Что с ним до утра-то делать?

— Ничего. Присматривать. Если тошнить начнет, температура резко подскочит — поднимай меня и готовь немедленную эвакуацию.

— Может, промедольчику ему для настроения, чтобы от переживаний до утра башню не сорвало?

Не выдержал Пушной. До этого молча сидел, даже башкой не крутил, будто все происходящее, включая докторские шуточки, не его касалось.

— Обижаешь, командир! Я что, панику гоню или рыдаю? Все нормально, обойдусь без промедола. Спать только охота. Отходняк, наверное.

— Ладно, дело твое. До рассвета продержись, а по утряночке мы тебя в госпиталь отправим. Но только не геройствуй. Если что не так — не терпи, говори сразу. А то мне твоя Татьяна башку оторвет, никакая «Сфера» не спасет. Кстати, нашли шлем-то?

— А вот, — Коля-два протягивает.

Любопытные чуть лбами не столкнулись, сунулись разглядывать.

Не соврал Пушной: точно, в шлеме был. Брызги крови внутри на левой полусфере запеклись. Как же такой небольшой осколок защитную пластину пробил? А, вот в чем фокус! Он, судя по всему, спереди, с лицевой стороны прилетел. Но все же помогла титановая шапка своему хозяину. Сантиметра три ребристый кусочек смерти через плотную ткань подшлемника и ватную подбивку шел. Вон — вата клочьями торчит. Она-то и тормознула его, скорость погасила, не дала лишние миллиметры в саперной голове просверлить.

Ну что ж. Все, что можно было сделать, сделано. А дальше — вся надежда на Господа Бога да на омоновский организм.

— Свободная смена, отбой! Хорош шарахаться. Войну на завтра никто не отменял.

В половине второго Змей не выдержал. Два часа он, усевшись за стол в «штабе», честно старался занять свою голову составлением отчетов, разведсводок, проектами представлений на поощрение бойцов к 9 Мая и прочей писаниной. Растворившаяся в крови, но не нашедшая выхода в энергичных действиях лошадиная доза адреналина до предела обострила сознание. И, пока одна часть мозга честно трудилась над бумажной дребеденью, вторая так же исправно создавала различные картинки-страшилки, в которых страдающий Пушной умирал от самых непредсказуемых последствий своего ранения. Прихлопнув очередную подобную фантазию, как гнусного комара-кровопийцу, Змей встал и через полумрак коридора тихонько пробрался в кубрик. Стараясь не скрипеть половицами, подошел к кровати Пушного и, затаив дыхание, вслушался… Со всех сторон неслось разнообразное посвистывание, похрапывание, всхлипывание. Бойцы что-то бормотали во сне, кто-то тяжко ворочался на панцирной сетке. Пушной лежал неподвижно на правом боку. Белая повязка с темно-бурым пятном на виске время от времени высвечивалась багровыми бликами пляшущего в отверстиях печки-буржуйки огня. Дыхания его не было слышно. И Змей тихонько, вполголоса спросил:

— Эй, брат-сапер, как дела? Живой?

— Живой, живой! — Пушной повернулся на спину, сел на кровати, подтянув под себя ноги по-турецки, и сердито добавил: — Командир, ты восьмой или девятый меня уже об этом спрашиваешь…только за последние полчаса.

— Ну ладно, ладно… Волнуются, значит, братишки…

— Волнуются, — досада в голосе раненого прошла, уступив место легкой усмешке, — они мне своими вопросами уже вторую дырку в башке просверлили. Командир, сделай поблажку раненому: поставь рядом часового, чтобы сочувствующих отгонял. А то еще человек сорок меня не спрашивали, а спать охота — сил нет.

— Мамочка!

— Слушаю командир. — Коренастая фигура проявилась из полумрака кубрика.

— Ты у нас за санинструктора?

— Так точно!

— А почему за покоем раненого не следишь?

— Да я их уже гонял-гонял…

— Вот тут, рядом, садись и отгоняй любого, кто ближе метра подойдет. А сам днем выдрыхнешься.

— А если кто не послушается?

— От моего имени — автоматом по башке и на кухню: картошку чистить на завтра.

— И офицеров?

— Размечтался…

Обманчива тишина кубрика. В разных углах сдержанные смешки прокатились. Обычно дрыхнут бойцы, как из пулемета поваленные, ни на какую стрельбу, ни на какие взрывы не реагируя. А сегодня — вон что творится. Сколько, оказывается, народу не спит, боятся прозевать, если вдруг товарищу помощь понадобится.

Улыбается в темноте Пушной. Укладывается поудобней. Горячая, пульсирующая боль в виске притупилась, теперь потихоньку ноет. Неудержимая дремота накатывает. Рядом на школьном стульчике Мамочка примостился.

— Пушной, тебе сказочку рассказать или колыбельную спеть?

— Лучше спиртику испить.

— Нельзя тебе, братка, пока спиртику. Шибанет в голову, а там — дырка. Могут мозги вытечь.

— Да уж. Как там чукча в анекдоте говорил? Были бы мозги, однако уже бы вытекли.

— Погоди. Вот законопатят в госпитале твой котелок, убедятся ребята, что все в порядке, так тебе этот анекдот каждый второй напомнит… Ладно, спи.

Уплывает на мягких волнах Пушной. Улеглись на самое дно души животный страх и тоска, взметнувшиеся было после колючего удара в висок. Спало, успокоилось неистовое желание выжить и, согретое излучением окружающих его сердец, ровным теплом разлилось по телу. Все будет хорошо, все будет хорошо…

* * *

На припекавшем из лазурной вышины солнышке выпитое прямо на рынке тепловатое пиво разбирало Степана все больше и больше. Но он уже вошел во вкус. Юрка тоже с удовольствием, плотоядно почмокивая полными блестящими губами, бросал в рот грубо покромсанную штык-ножом копченую осетрину. А затем так же, как и приятель, гулкими глотками отправлял вслед за приторноватой рыбкой темное, с горчинкой пиво. Взводный, уставший от бесперспективной борьбы со своими подчиненными-контрактниками, под честное слово, что они принесут на блокпост и выпивку и закуску, отпустил их слегка отдохнуть от нудной и пыльной службы. И друзья пользовались своей свободой на полную катушку. С деньгами сегодня вопрос решился вообще на удивление просто. Как под заказ, через их пост собрались проехать в город три наливняка с явно самопальным бензином. А это — случай особый, это нарушение на втором месте после попыток провезти оружие или боеприпасы. Так что раскошеливаться водилам-чичам пришлось по полной программе.

Все бы хорошо. Но почти ублаженные души двух сержантов-контрактников томила одна напасть. Бабы. Точнее, их отсутствие. А если еще точнее — отсутствие среди появившегося наконец в городе женского населения веселых, податливых особ, готовых к приключениям.

Вот где проблема так проблема. В любом другом городе два симпатичных тридцатилетних мужика, при деньгах, истосковавшиеся по женским телам, уже давно бы сняли пару подружек. А здесь…То сами, как волчицы, зыркают, то джигиты их рядом крутятся, взглядами полосуют. А все равно видно, что многие из этих стройных смуглых красоток сами не прочь вильнуть хвостом. Бабы, они и есть бабы. Хоть платья на них и длинные, глухие, но так пошиты, что и грудь высокую не прячут, а подчеркивают, и талию точеную обтягивают, и бедра стройные, крепкие облегают свободными складками. Такой наряд волнует покруче, чем мини-юбка «в обрез» над тощими ножками какой-нибудь заморенной диетами «модели».

Так что друзья надежды не теряли. А по мере опустошения все новых пивных бутылок игривые мысли стали разбирать их все сильнее и сильнее. Да и шальные бабки ляжку жгли. И потому, временно покончив с пивом и наскоро обтерев о разгрузки жирные от рыбы ладони, Степан и Юрка продолжили попытки штурма женских сердец.

Их усилия не пропали даром. Наконец-то, клюнуло! Но не на виду у других (вот в чем фокус-то!). А в тихом вагончике, где жгуче-красивая лет двадцати восьми — тридцати продавщица торговала разной мелочью: батарейками и лампочками для фонариков, сувенирами, игрушками. Из-под полы, наверное, и кое-чем поинтереснее. Эта не шарахнулась, как другие, от комплимента, а только бровями повела досадливо в сторону пожилой покупательницы, дескать, не видишь: стоит, ушки навострила.

Хорошо, что у Степана хватило ума и терпения товар поперебирать, пока не уйдет старая, вся в черном, как ворона, чеченка. После этого разговор веселей пошел.

По ходу игривой беседы Степан как бы невзначай пачку денег засветил, мол, готов купить у такой красавицы все, что угодно. Глаза у продавщицы блеснули жадно. Любит денежки-то. А кто их не любит? Но до чего ж хороша, стерва! В самом соку. И манера такая раззадоривающая: не кокетничает в открытую, глазки не строит, разговаривает вроде бы с ленцой, с подначкой… Но от каждой ее фразы двусмысленной аж в жар бросает, сердце прыгает.

— И как такая красивая без присмотра тут оказалась?

— А муж за другими где-то присматривает…

— Да уж! Небось, с нами где-нибудь воюет?

— Куда ему воевать? Он у меня все больше по торговой части, да по женской. Сейчас где-то в Ростове развлекается. Все думает, что в чужом саду ягодки слаще…

У Степана глаза весело округлились. Вот это пас! Явное приглашение к еще более смелой игре.

— Да ну?! Я бы от такой красавицы ни в жизнь не отлучился. Целыми ночами любил, целыми днями подарки дарил.

— Все вы так говорите, а чуть что — в кусты. Не очень-то вы, мужчины, на подарки щедрые. На себя любые деньги тратите, а женщинам своим иногда и безделушку не купите.

Переглянулись друзья: как она их на хорошую покупку разводит! Смотри, милая, как бы самой на свою же удочку не попасться.

— А что у тебя хорошего есть? Что можно, например, красивой женщине подарить?

— Вот цепочка золотая, очень изящная (смешно так проговорила: и-изяш-шная).

— Турецкое золото, небось?

— Работа турецкая, а золото русское. Да тебе какая разница? Умная женщина, когда ей подарок дарят, не на этикетку смотрит, а в глаза мужчине.

— Ну, давай свою цепочку… Хочешь, я ее тебе же и подарю. Только где бы нам ее примерить, друг другу в глазки посмотреть?

Ну, артистка! Оказывается, все у нее продумано. Дети у стариков в селе. Одна в квартире. И по всему видать, что саму давно уже свербило по женской части. Только нормального мужика дожидалась. Со своими-то чичами не блуданешь, быстро кровью умоешься. А тут дело солдатское: сегодня здесь, а завтра там. Да… зря ее муженек так с женским самолюбием обращается. Но это теперь — его проблемы.

Да она еще и умница! Не успел Юрка губы надуть, что мимо кассы пролетает, как услышал то, от чего сразу запрыгал, словно молодой козлик:

— Может быть, и подругу пригласить? Она часто у меня ночует. Ей тоже грустно: муж погиб, да она и не любила его. Старый был, по обязанности за него замуж вышла. Надеюсь, друг у тебя такой же щедрый и веселый? Мне потом перед ней стыдно не будет?

— Обижаешь! А подружка-то у тебя такая же симпатичная, мне потом перед Юркой стыдно не будет?

Рассмеялась, протянула на озорном выдохе, нарочно акцент усилив:

— А-абижаишь!

И снова у Степана сердце словно в яму ухнуло. С этой хулиганкой уж точно в постели не соскучишься.

Договорились, что на всю ночь у нее останутся. Ни им риск не нужен, ни ей объяснения с соседями, с какой стати от нее по ночам федералы выходят. А днем по городу много людей в форме бродит. Если что, отмажется, скажет: за заказной покупкой заходили. И подружка подтвердит…

Она первой с рынка ушла. Друзья побродили еще с полчаса, как было велено, а потом следом отправились. Схемка простая, на сигаретной пачке нарисованная, привела куда нужно. Да тут и идти-то было три минуты.

Юрка прет, как бугай на случку, аж глаза кровью налились. Степан на него косится насмешливо, а у самого мысли прикольные в голове скачут.

Интересно, как с водичкой у нее, и вообще, с санитарией. Надо было на рынке и резинок прикупить, черт, сразу не догадались. Ладно! Обойдется. По виду — чистюля, что-нибудь придумает. Как я ее уболтал, а?! Хотя, кто кого уболтал — еще вопрос. Но вычислил я ее лихо. Это — факт! А вот и нужный дом. Зря она так напрягалась. Во всем подъезде, судя по окнам, только еще две-три квартиры и остались жилые, да и те двумя этажами выше. Хорошо. Если все сегодня нормально пойдет, можно будет и потом к ней заныривать. Только надо перебазарить, чтобы она на случай появления мужа какой-нибудь сигнал придумала. Чтобы не пришлось, как профессору Плейшнеру, из окошка сигать. Хотя если припрется незваный гость, то еще неизвестно, кому прыгать придется…

Ухмыльнулся Степан, толкнул Юрку локтем:

— Ну, что, поможем чичам население восполнить?

Прыснули оба, еле сдержались, чтобы не заржать на весь подъезд. Но нельзя. А-то разобидятся бабы, что они об их безопасности не думают, могут и обломить таких дураков.

В дверь легонько постучали. В квартиру тихонько зашли. И осторожно. Всякое в этом городе бывает. Хоть и не на зачистке, хоть и под хмелем веселым, но еще на подходе к двери оба синхронно предохранители у автоматов сняли. Щелкнуть их обратно — никогда не поздно…

Зря опасались.

Ух, стрекоза какая бойкая. Уже и столик накрыт. Коньячок дагестанский, овощи, зелень. А за столиком — диван застеленный, под кружевным краем подушки белоснежная полоска простыни из-под покрывала выглядывает.

Юрка в другую комнату заглянул, в ванную нос сунул. Рожа сияет, как майское солнышко.

— Во, класс! Забыл уже, что жизнь такая бывает.

Да. Если бы не полиэтиленовая пленка на окнах, да не запах от керосинки из кухни, то и про войну забыть можно.

А сзади к спине полная мягкая грудь прижалась, жаром даже через ткань камуфляжа пышет. Дыхание сладкое тихим шепотом ушко щекочет:

— В ванной, в ведрах — вода. В белом — теплая. Только… друг твой как? Приставать не начнет? Я только с тобой буду… Скажи ему.

— Юрка! Держи ствол, я — в ванную. Руки не распускать, вырву на хрен! Придет подружка — вся твоя.

Ох и кайф! Теплая вода, душистое мыло, чистое полотенце. Подфартило. Не знал, где хоть какую-нибудь телку найти, чтобы просто перепихнуться. А тут — полный сервис. Скорей бы уж подружка ее пришла, чтобы по комнатам разбежаться. А если не придет? Ну что ж: нет подружки — отдувайся сама. Когда Юрку звала, за язык ее никто не тянул. За базар отвечать надо. А может, она специально так сделала? Типа скромница: один понравился, а второму за компанию пришлось дать…

Степан опять чуть не заржал вслух, неохотно натянул пыльные, в пятнах брюки, мятую, сразу ударившую потным запахом тельняшку и вышел из ванной.

Юрка, наглая рожа, развалился в своем грязном камуфляже на диване, поверх чистой постели.

Дрыхнет, скотина. Разморило, и не дождался своей Фатимы. Морда-то вон как от пивища набрякла. Хотя… А где автоматы-то!.. Ах ты, сука!

Скользкая капроновая петля врезалась Степану в глотку, парализуя дикой болью и дыхание, и движения мгновенно обессиленных рук. Жесткий ботинок ударил под колено, свалив его на пол, чтобы убийцам было легче завершить начатое.

Ризван, додавливая своего врага, склонился к самому его лицу, будто желая заглянуть в умирающие глаза, выпить-высосать из них боль и ужас, заглушить этим страшным коктейлем свою боль и свою ненависть. Он тоже рычал и хрипел, как и его жертва. Но это был хрип наслаждения и победного торжества.

Мадина стояла рядом и равнодушно смотрела, как ноги ее несостоявшегося любовника выколачивают дробь на тщательно вымытом для этого смертного праздника полу.

Ей было все равно. Это она нашла в городе почти не тронутую войной квартиру, в которую ее бывшие русские хозяева уже никогда не вернутся. С женской изощренностью продумала все так, что даже самые опытные и готовые к любым неожиданностям федералы не почувствовали бы подвоха. Преодолевая брезгливость, блестяще сыграла свою роль и заманила в ловушку двух пьяных, воняющих перегаром и потом похотливых скотов с автоматами. Но еще до того, как был убит первый из них, она вдруг с тоскливой безнадежностью поняла, что лично ей эти две смерти ничего не принесут. Не будет ни радости, ни облегчения. Их кровь не зальет сжигающий ее сердце огонь, их боль не залечит нарывающие, саднящие раны ее души.

Нет спасения от этой муки. Нет спасения!

* * *

Змей смотрел на экран телевизора. Телек этот когда-то был цветным по-настоящему. Но сейчас он всем цветам явно предпочитал сиреневый во всех его мыслимых оттенках. Иногда прорывались коричневые и зеленые пятна. Когда эта раскраска начинала резко диссонировать с транслируемой картинкой, бойцы поступали очень просто: выключали цветность. И тогда на экране оставались две краски: белая и все та же сиреневая, она же лиловая. Зато границы предметов становились более четкими, и даже старческое дрожание строк не очень сильно мешало поклонникам ТВ.

Да и вообще грех было обижаться на бедный аппарат. Какая еще техника, кроме нашей, российской, смогла бы работать, питаясь от таких источников, как раздерганные и дышащие на ладан армейские «движки». Если смотреть на стрелку вольтметра любой из этих полевых электростанций, особенно в момент запуска, то складывается впечатление, будто в ее металлические потроха вселился беспокойный дух скончавшегося где-то в Америке тюремного палача. Нажаловалась на него в небесную канцелярию какая-нибудь из жертв, над которой он особенно покуражился, то подавая напряжение на клеммы электрического стула, то снова сбрасывая его. И вот сидит он по приговору высшего суда в вонючем, громко тарахтящем агрегате, чихая от выхлопов бензина. Сидит и пытает, сволочь такая, теперь уже российских граждан.

Вот опять затосковали, потускнели от недоедания и без того дохлые сорокаваттные лампочки в кубрике. Задергался, зарябил поперечными полосами экран старенького «Рубина», невесть какими судьбами оказавшегося в расположении отряда.

Змей, конечно, спрашивал Мамочку, откуда это чудо техники. Тот, честно глядя в глаза, ответил, что выменял его на рынке на излишки перловки. Поскольку армейские снабженцы, действительно, выдавали омоновцам «шрапнель» по каким-то великанским нормам, а на продукты можно было в Грозном выменять хоть черта с кочергой, то это объяснение было сочтено удовлетворительным. Тем более что телевизор вносил немалое разнообразие в жизнь бойцов, показывая две с половиной программы. Более-менее устойчиво проходили сигналы ОРТ и РТР, а иногда прорывались и передачи чеченского вещания, которое дудаевцы осуществляли с помощью передвижных установок. Первое время бойцы с интересом смотрели те блоки «дудик-ТВ», которые шли на русском языке специально для федералов. Но потом интерес поугас. Да и зачем мучиться, вглядываясь в скачущее изображение и слушая косноязычную речь агрессивных самодеятельных дикторов, если почти то же самое говорят высокопрофессиональные, грамотные, отлично владеющие русским языком сотрудники российского телевидения.

Вот и сейчас по ОРТ шел сюжет об очередном митинге в центре Грозного. Разъяренные чеченки кричали о разрушенных и сожженных домах, об убитых мирных жителях. Соглашался, поддакивал и язвил в адрес федералов российский журналист. И выходило по всему, что виноваты в этих бедах не те, кто возомнил себя новыми арийцами Кавказа и духовными наставниками всего мира, решившими вернуть все другие народы в состояние средневековой дикости и мракобесия. Конечно же, не виноваты Гарант Конституции, давший команду на начало мясорубки, и придворная камарилья, готовая положить половину России, лишь бы не быть отлученной от милостей монарха и государственной кормушки. И уж никакого отношения к этим безобразиям палачей-федералов не имеет блеющий человечек с бегающими глазками и блестящими залысинами над извилинами блестящего интригана. Новый Распутин, правда, не такой могучий по женской части, как Григорий, но гораздо более умело манипулирующий правящей династией. Серый кардинал, гениальный режиссер, хорошо оплачивающий труд журналистов этого самого государственного телеканала, положенного в личный карман.

Зато виноваты люди в погонах, которые своей кровью гасили разожженный политиками пожар. Например, те, кого при подходе к «мирным Самашкам» после длительных переговоров о «мягкой» зачистке резанули спаренные зенитные установки и крупнокалиберные пулеметы. Или те, кто незадолго до этого попал там же в засаду. Виноваты и их товарищи, которые потом собирали у сожженных бэтээров голые, истерзанные трупы со следами страшных пыток на телах тех, которым не повезло умереть сразу. Восемнадцать солдат внутренних войск, их взводный — юный лейтенант и трое омоновцев…

Змей знал командира ОМОНа, который понес потери. Здоровенный мужик с жестким волевым лицом, кумир своих бойцов, умеющий усмирять эту непростую публику легким движением бровей, одним тяжелым взглядом. Приняв отряд перед самым началом осетино-ингушского конфликта, он без потерь провел его через эту резню. Только один раз он согласился пойти, наконец, в отпуск и отправить своих парней на Кавказ с заместителем. Но никто не удивился, когда уже через две недели он появился на блокпосту отряда с так и неиспользованным отпускным удостоверением в кармане. Когда началась чеченская бойня, он, конечно же, лично возглавил бойцов в первой командировке. С несколькими пустяковыми царапинами да контузиями вернулась эта смена из февральского Грозного. И, когда руководство стало обсуждать, кто возглавит следующую группу, командир в своей обычной немногословной манере ответил:

— Повезу я. Посмотрю обстановку. На месте решу: оставлю заместителя или останусь сам.

Про этого человека никто не снял телепередачу и ни слова не написал в газетах. У него не брали интервью, и его мнение об этой войне никто не спрашивал.

Может быть, и правильно делали. Плохое у него было мнение. Такое, что ни в эфир, ни в газетный набор все равно пускать нельзя. По соображениям не только политическим, но и литературным.

А в тот день, когда он доставил погибших товарищей с места бойни в свое расположение, чтобы привести их в порядок перед отправкой домой, слава Богу, что ни одному из «независимых журналистов» не пришла в голову мысль появиться возле этого отряда. Не простили бы ребята ни издевательские репортажи, ни льющиеся непрерывным потоком оскорбления, ни лицемерную маскировку под защиту их же собственных интересов. Эти люди привыкли защищать себя сами. И себя и всю Россию, что стояла у них за спиной. Ограбленную, обманутую, раздираемую в клочья новыми удельными князьками и подготавливаемую к новым переделам и новым грабежам.

С первых дней создания ОМОНов до самой Чечни, существовала традиция: если в каком-то отряде погибал сотрудник, то об этом немедленно узнавали омоновцы всей России. Из самых разных краев и областей шли семье погибшего телеграммы соболезнования и собранные братишками деньги.

Чечня все изменила. Нет, омоновское братство не исчезло. Наоборот, война дала ему новую крепость и закалку. Вот только новости о раненых и погибших друзьях стали почти ежедневными. И почти у каждого отряда прибавилось своих забот о них и об их семьях.

Поэтому, увидев в ГУОШе своего товарища, мрачного, погруженного в собственные мысли, с пустыми, остановившимися глазами, Змей просто подошел к нему, обнял молча. Стиснули в ответ его плечи крепкие руки брата-командира. И сказано все. И понято все.

А потом и этот отряд, и проводивший в последний путь своих солдат батальон ВВ, вместе с другими подразделениями пошли на зачистку, а точнее, на штурм Самашек. И теперь никто не разберет: где правда и в чем правда. Одни будут утверждать, что в селе вообще не было боевиков и что федералы налево и направо убивали только мирных жителей. Другие станут говорить о десятках трупов с оружием, о взятых в плен боевиках и о том, что все рассказы о расстрелах мирных жителей — ложь и провокация. Так и будет каждая сторона стоять на своем, начисто отвергая то, что скажет сторона противная. А точнее, вражеская. Потому что между этими людьми с первых дней войны пропахала страшную межу, протоптала свой черный след Ее Величество Ненависть.

Из горьких раздумий Змея вывел голос Чебана.

— Командир, выключи это говно, а! Тошно смотреть? Вот козлы! Сколько мы здесь, ни разу доброго слова о федералах не слышали. Мы что тут, только ради себя паримся?

— Не смотри, если такой слабонервный. И вообще чего ты на журналистов ополчился? Что с них взять? Это же негры, рабы. Если тебя со службы нагнать, ты хоть в бандиты податься можешь. И возьмут с удовольствием. А им что делать, если хозяин за правду на улицу выставит? Во второй древнейшей, как и в первой: приличные деньги только элитные девочки получают. И мальчики тоже, вроде Доренко. Так что за работу свою они зубами держатся. Да и остальным за свои денежки приходится, как на плантациях, вкалывать. Если бы те, кто нас сюда послал, в самом деле о России думали, и быстро бандоту задавить хотели, то вся пресса уже давно бы целыми днями только о наших подвигах рассказывала, всю страну нам в поддержку поднимала. А если здесь все, как в армейском анекдоте: «Стой там — иди сюда!», то чего уж от журналистов требовать? Люди как люди… Только теперь в придачу к квартирному вопросу еще и денежный обострился.

— К какому квартирному вопросу? — Чебан честно попытался осмыслить последний пассаж командира.

— Ну, ты — папуас!.. — рассмеялся тот. — Булгакова не читал! А не мешало бы. «Белую гвардию», например. О том, что Россия-матушка во время своих революций с преданными ей и своей присяге людьми вытворяет. Или «Мастера и Маргариту» — для души. Кстати, ты у нас с виду — вылитый Коровьев, только пенсне не носишь.

Чебан задумался: обидеться или так оставить это дело. Хрен его знает, что за Коровьев такой. Он пробовал как-то начать эту знаменитую книжку, но с первых страниц чтение не заладилось. Не любил он этих абстракций, фантазий с намеками. Книги должны быть серьезные, о настоящей жизни. А если развлекаловка, то она и должна быть развлекаловкой: боевик, детектив какой-нибудь…

Но тут на экране телевизора возникло нечто, заставившее и Чебана и Змея забыть об их литературных экзерцициях.

— О! Смотрите, смотрите! — хором завопили сразу несколько человек, чуть ли не тыча пальцами в экран телевизора. — Вот он, красавец! Ну, дают! Ну, артисты!

По экрану полз трамвай. Обыкновенный такой, каких в стране тысячи. И все же не зря этот слегка обшарпанный вагон вызвал прилив бурного веселья у прыгающих от восторга по кубрику омоновцев.

Во-первых, ползло это чудо техники не где-нибудь, а в столице Чечни под названием город Грозный. Во-вторых, сопровождалось его перемещение бодрым комментарием диктора, что, мол, жизнь в Чечне налаживается, народ на субботники выходит, улицы прибирает. Первые трамваи пошли…

Если из комендатуры выбираться в город, то от центрального КПП нужно проехать через узенькую улочку частных домов. Улочка эта Т-образно примыкает к широкому проспекту с двумя рядами трамвайных путей. Вот на этом самом пересечении и установила война памятник самой себе. В центре Магадана есть похожий, «Узел истории» называется. Фантазией автора в тот памятник вплетены и жертвы ГУЛАГа, и первооткрыватели Севера и все остальные, кого тяжкая жизнь Колымы в один самородок кровавого, червонного золота сплавила. Но этот — грозненский — и проще и выразительней. Страшной силой и невероятной прихотью взрывной волны две рельсовые нити были не просто разорваны и вскинуты на трехметровую высоту, но и связаны между собой в стальной узел. А их концы вздымались над узлом вверх, как костлявые руки истощенного, умирающего от голода, боли и отчаяния человека.

Вот по таким путям и шел этот трамвай волею людей, заказавших оптимистический сюжет.

Как шел?

Вчера Змей с бойцами заскочил по делу на блокпост к братцам-калининградцам. И застали они интересную картинку. Напротив блока по трамвайному кольцу на тонком стальном тросе БТР таскал видавший виды, но относительно целый вагон. Даже странно было видеть, насколько целый. Все его собратья: и те, что одиноко торчали по всему городу, и те, что грустным стадом столпились в трамвайном парке, были просто изрешечены в ходе боев. Не трамваи, а дуршлаги на колесах.

А этот — уцелел! И даже стекла сохранились. Или вставили их по такому случаю?

Коллеги, посмеиваясь, рассказали, что спектакль этот непонятный длится уже битый час. Оператор-телевизионщик весь извелся, все ему не так: то слишком медленно БТР трамвай тянет, то слишком быстро. То город в кадр не попадает, то трос в кадр залезает. Уже давно бы послали их куда подальше. Да только сопровождали телевизионщиков высокие чины из комендатуры республики. И хотя оставаться на блоке гости с большими звездами не стали, но помогать журналистам и делать все, что те скажут, перед отъездом приказали строго-настрого.

— А на фига им это надо? — поинтересовался Мамочка.

— А хрен их знает, — ответили «янтарные» омоновцы. — Молчат. Может, решили показать, как город раньше жил и что из этого теперь вышло?

Змею долго эту картинку рассматривать некогда было. А потом командирские хлопоты быстро выветрили из головы все загадки, не имеющие прямого отношения к работе отряда. И вот поди ж ты: все само собой разъяснилось.

Значит, налаживается мирная жизнь? Трамваи пошли, говорите? Ай, молодцы!

Но не смех на этот раз всколыхнул грудь командира. А тяжкий вздох. Вздох предчувствия большой беды. Она всегда идет за большой ложью.

Змей

Неприятная тишина. Во всем городе — ни выстрела. А пора бы уже: дело к сумеркам. Полчаса, час — и повиснет над Грозным бархатная южная ночь. Да, не дай Бог, еще и с туманом. Тогда и в ночники ничего не разглядишь, до тех пор пока дух какой-нибудь тебе прямо в амбразуру ствол не засунет. Или гранату…

Ну, да ладно. Не впервой. А может, вздремнуть минуток тридцать, пока такое время — ни нашим, ни вашим? За последние сутки часа три всего поспать удалось… Нет, не стоит и затеваться, все равно не дадут. Не одно, так другое… Давненько я гитару не мучил… Иди-ка сюда, милая! Вот черти, растренькали всю. Как играли-то при такой настройке? Первая… вторая… Что-то расчувствовался я сегодня, расслабуха накатила, думать и то лениво, мысли еле ползут, с тормозом… Нечастое дело, прямо скажем. Обычно как: днем по штабам носишься, бумаги пишешь и сдаешь, на совещаниях тихонько в кулак зеваешь. А только засмеркается — тут самая работа пошла, командирский глаз да глаз нужен… Давным-давно, в детстве еще, читал книжку какую-то про войну. И одна фраза из нее в голову врезалась, до сих пор сидит, как вчера прочитанная: «Комбат, не спавший третьи сутки, хрипло кричал в трубку полевого телефона…» Что уж там кричал комбат — забылось. А удивление осталось: как это — не спать трое суток? Это же упасть можно, заснуть где-нибудь прямо на ходу. Незадолго до того, как эта книжка в руки попала, на зимнюю рыбалку с отцом напросился. Кое-как уговорил. Шли двумя «газиками» — шестьдесят девятыми, с полной загрузкой: и рыбаков много, и барахла зимнего вагон. Но убедил взрослых, что смогу прекрасно устроиться в «собачьем ящике» среди спальников и рюкзаков. Много ли пацану места надо? Заехали по льду далеко, в самое устье таежной речки, почти к морю. День отрыбачили, погода — чудо! Майский снег от солнца искрит, как ультрафиолетовая лампа, глаза выжигает. Мужики даже пораздевались, сметанно-белые животы под эту кварцевую установку повыставляли. Тягают форельку азартно, хохочут, недостаток тепла в морозноватом, свежем воздухе с помощью огненной воды компенсируют. Еще и вечером на радостях от удачи рыбацкой и от дня прекрасного так добавили хорошо, что ночью ни один даже от холода не проснулся дров в буржуйку подбросить. На это непьющие пацаны есть… Те дрова, что в зимовье лежали, кончились. Наружу, на морозец ночной выходить надо. Да не тут-то было. Попытался открыть дверь и обомлел: чуть-чуть только дверь подалась. И в щели приоткрывшейся не зимний лес виднеется, а белая стена снега утрамбованного. Засыпало зимовье по самую крышу! Хорошо хоть дверь по северному обычаю на обе стороны открывается, если внутренний порожек сбить. Почти сутки откапывались: сначала зимовье, потом машины. А затем, где с разгону, где с лопатами километров десять пробивались до развилки, по которой лесовозы ходят. И вот когда уж вышли на проторенную дорогу и запрыгали «козлики» бодро по раздолбанной колее, такой сон навалился… Не заметил, как вместо пухового спальника под головой стальной домкрат оказался. Но обнял его, словно подушку, и спал сладко, даже шишек не набил. Мужики долго потом поддразнивали. Но на рыбалку с собой постоянно брать стали, не забыли, как честно трудился по хозяйству, да и на штурме снежной целины от взрослых не отставал.

Да, были времена… А теперь вот уже сам по устойчивости к бессоннице к тому комбату приблизился. По крайней мере, если за последнюю неделю все обрывки отдыха сложить, то вряд ли даже на одну нормальную восьмичасовую дозу наберется. И — ничего. Мозги не съезжают, ноги носят, руки не подводят. Только худеть стремительно стал, хотя и так не пухленький. Похудеешь тут… Каждый день прыгаешь по пять-шесть часов в полной боевой, в машине жаришься-мотаешься. А потом всю ночь в том же исполнении: оружие, шлем, броник, разгрузка… Вчера под утро тельник мокрый с себя стянул, на спинку стула повесил, а с него пот: кап-кап-кап, будто из ведра с водой достал. Интересно, а может быть, жилет не оттого «разгрузкой» назвали, что он плечи от ремней снаряжения освобождает, а в том смысле, что это — отличное приспособление для похудания? Ежели его набить под завязку, да в нем клиента погонять… Никаких таблеток из ананаса и никаких диет не надо. О! Классный рекламный слоган: «Снижение веса от военного стресса!»

— Командир! Наши в засаду попали! Просят помощи! — дневальный из коридора в кубрик влетел, глаза сумасшедшие.

Вот же гадство! Как сердце чуяло!

На бегу в штаб-столовую, к рации: командирам взводов, сорвавшимся следом:

— Кто?! Где?! Наших в движении быть не должно! Все же: в комендатуре или на блоке! Кто разрешил по городу шарахаться?!

Связист, черный вестник, манипулятор рации протягивает, говорит виновато-растерянно:

— Наши… в смысле… вообще наши! Не из нашего отряда. Я позывной не понял. Но наши. Где-то на Старых Промыслах.

— Ты… вообще… ты хоть думаешь, когда говоришь?! Меня чуть кондрат не хватил, т-твою мать! — и в рацию: — Двести девяносто три на связи, 2-9-3 — на связи? Кто запрашивал? Братишки, кто помощь запрашивал?!

Отлегло от сердца немного. Самому-то себе чего уж врать? Немного, но отлегло! Может быть, это эгоизм. Может быть, бездушие. Но если кто-то когда-то будет вам рассказывать, что он гибель ребят из другого подразделения переживал так же, как и смерть близкого друга, что так же сердце рвал, так же от злобы лютой к врагу задыхался — не верьте ему. Не был этот человек под смертью! Невозможно такое. Нет такой силы у сердца человеческого каждый день с каждым своим товарищем — и близким и далеким — умирать. Не книжная это война. Настоящая. И смерть здесь каждый день кого-то вырывает. Всех жалко, все свои. Каждого кто-то дома ждет. И даже чеченцев мирных жаль. Хотя бы настолько, чтобы зазря не убивать, не калечить, не обездоливать. Кровь — не вода. А уж своих-то… Но другие свои — это далекие свои. Это — ничего не говорящие фамилии незнакомых тебе людей. Или просто информация на совещании, в теленовостях, в разговоре: погибли три сотрудника такого-то подразделения… Горькая информация. Тоже душу ранит. Но это — не те, кто рядом. Не те, кто с тобой за одним столом в котелке ложкой звякал, на соседней кровати ночами сопел. Это пробиты и изувечены не те тела, одетые в одинаковую форму, но узнаваемые и днем и ночью, и со спины и на расстоянии. Это омертвели не те глаза: усталые и возбужденные, мрачные и искрящиеся, ненавидящие и победные, грустные и смешливые, что смотрели на тебя и принимали твои ответные взгляды. И они — не отцы, мужья или сыновья тех людей, которые будут встречать тебя в родном городе в день возвращения домой.

Но это вовсе не значит, что мы теперь будем сидеть тут, в тепле и безопасности, и спокойно слушать по рации, как товарищей наших убивают. Что затаимся, тихо радуясь, мол, слава Богу: не мы там под огнем. Если нужно выручать, даже собственными шкурами рискуя, пойдем. Понесем под огонь свои жизни. Те самые — совсем свои, близкие-свои. И нет в этом никакого противоречия. Если не знаешь закона братства, если не готов отдать свою жизнь, чтобы выцарапать братишек из беды, то ты здесь тоже не жилец. Если романтическую шелуху отбросить, то все очень просто, как сама смерть: долг платежом красен. Ведь если сегодня не придешь на помощь другу, то завтра сам попадешь, и попадешь обязательно! Сдыхать будешь, гореть, орать, собственные кишки на кулаки наматывать, кровью захлебываться — не придет никто. Не вытащит. И честно это, справедливо. Не по Библии, конечно. Но тут вторую щеку не принято подставлять. Здесь вообще второй шанс на что-то очень редко выпадает.

— Пионер, Чебан! Всех по тревоге! Солома — к коменданту, по пути подними собрят, пусть готовят технику. И пусть на наш резервный канал встанут, я напрямую буду информацию передавать.

В рации — шелест, в него вплетаются треск характерный и щелчки — ни с чем не спутаешь. Эти щелчки глуховатые — взрывы. Они в рации иногда тише выстрелов слышны: микрофон от перегрузки «затыкается». Сквозь треск — голос неестественно спокойный: держит себя братишка…

— Я сто шестьдесят шестой, сто шестьдесят шесть. Нужна помощь!

Где таблица позывных? Кто такой 166? Нет такого. У меня только городские позывные, и только нашего сводного. А мало ли кто попасть мог…

— Брат, у меня нет твоего позывного, ты кто?

— Соколики, соколики!

Блин компот! Опять москвичам досталось! Сколько же их черная бабка с косой стричь будет?!

— Понял тебя, брат, понял! Где ты?

— Старопромысловская дорога. Не доезжая виадука. Там, где бетонный забор. Бэтээр подбит. Машины подбиты. Огонь…

…Тишина глухая ватная…

— Я — 2-9-3, я — Змей! Слышу тебя, слышу, говори!

— Огонь плотный с холма. ДШК, снайперы. Двое убито. Есть раненые. Мы пока под забором в кювет забились. Выручайте, братишки! Мы тут долго не протянем, выручайте!

— Понял тебя, понял! Держись, брат, обязательно выручим!

Что же такое? Почему их никто, кроме нас, не слышит? Уже весь город на ушах стоять должен! Мы ведь дальше всех от них. А на Старых Промыслах комендатура рядом совсем. ГУОШ недалеко. И из «Северного» быстрей добраться! Возле него техники — как в северной речке нерестовой рыбы. Рядами, борт к борту.

— Связист, прямую связь с «Северным» давай. Похоже, мы одни ребят ловим: сидим высоко. Или еще почему-то, черт ее, эту вашу связь, разберет!

— «Северный» и все, кто меня слышит: я — два-девять-три… На Старопромысловском шоссе, в квадрате…

Ну и как координаты давать?! У меня карта Генштаба восьмидесятого года. Большая карта, весь город на ней. А у других какие? Вот подготовились к войне, академики хреновы…

— «Северный», виадук на этом шоссе знаете? За ним, если из города смотреть…

Сдуреть можно! Пятнадцать минут уже прошло.

Почти десять из них разнообразные дежурные и поддежуривающие штабисты на доклады по инстанции потратили. Наконец, все проверили, все повыспросили. Но нам на выход «добро» не дали… Хрен бы я их послушал. Тем более что Николаич, комендант, тоже загорелся, рукой махнул: «Давайте! И я с вами! Если что, все на себя возьму!»

И собрята возле бэтээра своего у КПП уже извелись вконец, матерятся от бессильной ярости.

Но не успеваем мы. Никак не успеваем. В сумерках, через весь город, на каждом блоке спотыкаясь, с разнородными войсками путаные пароли разбирая, — безнадежное занятие. Час — минимум.

А в рации отрядной сквозь треск непрерывный каждые две-три минуты — снова слова мучительные:

— Ну, где же вы, братишки?! Где же вы?!

У Связиста руки трясутся. Офицеры и бойцы из свободной смены вокруг рации в кружок собрались, замерли, не дышат почти, чтобы, не дай Бог, чем-нибудь переговорам не помешать. Кто-то ушел было, не выдержал. Но в безвестности по кубрику слоняться еще мучительней. Вернулся тихо, к спинам друзей прижался.

— 293, я — «Ворон»! Вас услышал! 166 — это наши. Сообщи им, что мы уже пошли. Скажи ему: «Ворон» уже пошел!

Теперь совсем ясна картина. Москвичи, областники! Они за городом стоят. Две недели не прошло, как они вместе с братьями-софринцами под Самашками и Бамутом кровью умывались. И вот опять… А «Ворон» — это спецгруппа их, разведчики. Эти вырвут ребят!

— 166 — Змею… Идут к тебе, брат! «Ворон» идет. Держись братишка…

— Сколько можно? Где они?

Николаич белый сидит, губы в ниточку, закусил чуть не до крови.

А мне отвечать надо. А что отвечать?

— Идут, братишка, идут… Терпи! Ну, продержись еще чуток!

— Бэтээр зажгли. Пацаны там остались… Да где же помощь, мать вашу!

— Да идут, брат, идут!!! Держись, братишка!

А «Северный» ни мычит ни телится! Понужнуть их хорошенько… Черт с ней, с субординацией!

— У вас что там, в «Северном», авиации нет, артподдержки нет? Хоть бы холм этот долбаный окучили, стрелять духам помешали!

Спокойный голос в ответ:

— Запросили авиацию. Пока «добро» не дали…

— А ты представь, что там твой сын! И еще раз запроси!

— Это кто там такой…

— Нас нащупали! ДШК нащупал. Еще один трехсотый…

— Держись, братишка. «Ворон» на подходе. Не уходи сейчас со связи, слушай эфир, не уходи. А то со своими перестреляешься.

— Какая нам на х… стрельба, головы поднять не можем. Пусть бьют по холму на вспышки с ходу!

— «Ворон» — Змею!

— На связи!

— Прибавь, брат, ребят добивают!

— Подходим, подходим уже! Пусть ракетами обозначатся.

— Какие ракеты? Им сейчас одно спасение, что сумерки. Если засветятся — им сразу трандец будет, и ты не успеешь! Духи от тебя по ходу слева, на холме. Все, что слева от дороги стреляет, разноси к … матери!

— Понял тебя, понял!

— 293 — «Северному», доложите обстановку…

— Позже, позже, группа «Ворона» к ребятам подходит, я их стыкую…

— Доложите обстановку…

— Я — 166. Не вижу колонны! Где она?!

— Подходит, брат, держись!

— Доложите обстановку!

— Змей, «Ворону» ответь! 166 меня не слышит… Все! Вижу! Машины вижу!

— Смотри внимательно: духи — слева, наши — справа в кювете, под забором.

— Понял, брат, понял!

— 293, я — «Северный»! Вы меня слышите? Доложите обстановку! Почему используете произвольные позывные?

— Да пошел ты! — это уже в воздух, клавишу манипулятора отпустив. А в рацию: — «Северный», я — 293, очень плохо слышу вас, трески идут… трески… наверное, глушат вас…

— Змей — «Ворону». Ребят принял, иду на базу.

— 166 у тебя?

— Здесь, рядом.

— Дай ему связь… Как дела, брат? Что у вас? Прости, что тереблю: меня тут «Северный» засношал…

— Мой командир убит… Ребята…

— Я — «Ворон». Доложи им: два двухсотых, пять тяжелых трехсотых. БТР до ближнего блокпоста дотащим. Остальную технику пока здесь бросаем, нетранспортабельная.

Далекие свои… Близкие свои… Как далекий близким становится? А, Змей? Ты ведь не видел этого парня. Или мужика матерого? Ты ведь даже не представляешь, как он выглядит — сто шестьдесят шестой… Не видел его глаз. Не знаешь его в лицо. Только голос. Голос его ты теперь хорошо знаешь. Запомнил. На всю жизнь.

Так почему же, Змей, ты слоняешься по кубрику неприкаянно, места себе не находишь? Ты же спать хотел? Вот и ложись, спи… Тем более что в городе снова тишина полная. Но теперь не от того духи молчат, что к прыжку готовятся. Теперь они отдыхают. Напились крови, вурдалаки гребаные!

Все, хорош! И так парни твои сидят на кроватях, как воробьи перед грозой: мрачные, нахохлились, глаза пустые. Не можешь спать — иди работай. Что, у тебя: дел мало? Сходи, посты проверь. Иди в штаб, схемы порисуй, докладную какую-нибудь сочини… Или гитару туда с собой возьми. Гитара — она все поймет и все примет.

Скользят руки по грифу, по струнам… И вдруг рвануло, хлынуло!

Тетрадку истрепанную с несколькими листками чистыми — рядом, под руку. За карандаш — за гитару… за карандаш — за гитару…

Слова горячие, жесткие, пулеметными очередями на бумагу ложатся. Струны гитарные сухими залпами аккордов ритм рубят. Ни на секунду не остановился, не задумался. Будто кто-то сверху слова диктует.

И последние строчки, как приговор:

Вся сволочь не уйдет,

Мы ваш оплатим счет!

Оплатим. По полной программе оплатим! С процентами! Не там, на шоссе, так в другом месте встретимся. Оплатим… Если нам позволят это сделать…

И не позволят — сделаем!

Вот так она и рождается: Ненависть.

Ростов

Наверное, сейчас около восьми.

За окном, хоть госпиталь расположен и не в самом оживленном районе, слышен шум проснувшегося и принявшегося за свои разнообразные дела большого города.

И в госпитале уже началась обычная суета. Расхаживают медсестры, делая лежачим раненым и больным утренние уколы. Шлепают тряпками в тазиках уборщицы и санитарки. Ходячие пациенты, пошаркивая тапочками или постукивая костылями, бредут в туалет.

Сейчас придет нянечка, принесет дежурную овсянку и будет пытаться по очереди накормить обитателей их палаты.

Когда Дэн лежал в реанимации, ветераны госпиталя, заглядывавшие проведать знакомцев, не раз приговаривали: «Вот погодите, переведут вас в другие отделения, там узнаете, что такое тараканы с кулак и настоящий бардак!»

Дэну, в общем-то, было безразлично, где лежать. Но, воспаленный, затравленный болью мозг тогда почему-то зацепился за эту фразу про тараканов. Его какое-то время даже преследовал неотвязный кошмар, как наглое жирное насекомое ползает по лицу, лезет в нос, разгуливает по вздрагивающим от отвращения векам и, наконец, противно щекоча лапками, забирается в ухо… И ничего, ничего он не сможет сделать. Для него сейчас и таракан — беспощадный и могучий враг!

Действительность оказалась не столь ужасной. Появлялись и тараканы, но особых хлопот они обитателям палаты не доставляли. Что же касается бардака, то тут мужики явно приврали от безделья и желания хоть о чем-то потрепаться. Персонал госпиталя, расположенного в фактически прифронтовом городе, не понаслышке знал, что такое война. Многие врачи и медсестры не один день отработали в Чечне в полевых условиях, в составе боевых частей и подразделений. У многих из них и сейчас там воевали их родные, друзья и знакомые. Поэтому отношение к раненым и больным было вполне человечным и лечение — для российских условий — очень эффективным. Больше проблем доставляла классическая бюджетная нищета, которая в стенах этого заведения приобретала облагороженный вид чистенькой и опрятной бедности. Кормежка, правда, была никудышней. Но Дэну все равно не хотелось есть.

Так что условия были бы вполне терпимыми.

Если бы не знать, что ЭТО — на всю жизнь.

Конечно, слишком долго держать его в казенных заведениях никто не будет. Да и мама его здесь не оставит. Но чем отличаются стены госпиталя от стен родного дома, если ты лежишь беспомощный и прикованный к кровати своим собственным телом?

Сколько времени прошло с момента пробуждения: минута или час? Вот так она, жизнь, и будет ползти.

Кто-то попытался приоткрыть дверь в палату. Робко, нерешительно. Судя по звуку, посетитель не довернул ручку до конца и пришлось повторить попытку.

Мама!!!

Дэн не знал, почему он это понял так сразу. Да, он ждал ее приезда. Знал, что она вот-вот должна появиться. Но в этот утренний час кто угодно мог прийти в палату, где лежат шестеро раненых.

И все же он не сомневался. Это — мама.

В безотчетном, каком-то детском страхе он еще крепче зажмурил глаза и продолжал слушать.

Это дыхание… Он узнал бы его из миллиона.

Этот звук шагов… Такой знакомый и в то же время непривычно скованный и неуверенный.

Это судорожное пошмыгивание женщины, пытающейся удержать слезы.

И вдруг на смену панике и чувству вины пришло дикое раздражение.

Зачем это?! Зачем они ей сказали? Зачем мама здесь? Он не хотел ее видеть! Ему невыносимо слышать тихий плач этой сильной, никогда не терявшейся перед жизненными невзгодами женщины. Сволочи, дали бы умереть спокойно! Зачем эта новая пытка?

— Если ты не перестанешь плакать, я не открою глаза! — его голос прозвучал вызывающе и грубо.

— Прости. Прости… Извини, я больше не буду…

Снова тихое шмыганье. Щелчок открываемой сумочки. Наверное, ищет платок. Тишина.

Дэн разлепил веки.

Любимое, родное лицо. Измученное и виноватое. Смесь отчаяния и надежды в глазах.

В голове все плыло. Снова проснулась боль. А в душе творилась такая неразбериха, что Дэну стало трудно не только говорить, но и дышать. Все-все смешалось в сердце. И неотступное злобное раздражение последних дней. И глухое безразличие: «Ну, и по хрену, приехала, так приехала, все равно ей тело забирать…» И жалость к самому себе. И жалость к маме. И желание, чтобы все это скорей закончилось.

Мама что-то говорила. Он что-то отвечал.

Сколько так продолжалось?

Пришла нянечка с завтраком.

О чем они говорят?

— Вас как зовут?

— Нина Ивановна.

— А меня тут все тетей Верой кличут. Вы устроились уже где-то?

— Нет. Даже не знаю куда идти. Гостиницы все забиты.

— Какие гостиницы, вы что?! Там так дорого — с ума сойти. Да вы не беспокойтесь! Родные к нашим ребятам постоянно приезжают, так вокруг многие люди жилье сдают. Вчера как раз одна женщина подходила, адрес оставила. Сейчас освобожусь, я вам расскажу, как добраться. Там и хозяйка хорошая, и цены божеские. Понимают люди беду-то…

Наконец, он снова один. Соседи по палате не в счет. У них хватает своих проблем. Здесь никто друг к другу без нужды не лезет. Ни с разговорами, ни с просьбами, ни с утешениями.

Вот и сейчас в палате полная тишина. Хотя уже никто не спит. Каждый сейчас лежит и, переваривая услышанное, думает о своем. У каждого есть родные и близкие, и каждый пережил или собирается пережить такой же разговор. Нет. Не такой. Любой из лежащих здесь по сравнению с ним — счастливчик. Любой, кто сумеет выжить, встанет на ноги и будет дальше бороться за свое здоровье, за нормальную жизнь нормального человека. А не бездвижного тела, прикованного к постели.

К черту! К черту эти мысли!

Сейчас надо думать о другом.

Мама — здесь.

Хорошо это или плохо, нравится ему или нет, но она — здесь. К этому надо привыкать.

Нина Ивановна сидела напротив врача на краешке неудобного затертого полукресла и слушала, что он говорит.

Слушать было трудно. Время от времени госпитальный пол и шаткая опора под ней куда-то уплывали. Тогда она начинала тереть виски. Врач умолкал, терпеливо пережидал. Только один раз спросил:

— Может быть, перенесем разговор?

— Нет-нет!..

— В общем, картина такова. У Дениса пулей разорван спинной мозг и разбит шейный позвонок. Травма эта при современном уровне медицины невосстановима. Чудо — то, что он еще жив. Это в моей практике — уникальный случай. До этого, сколько было таких раненых у нас, все погибли. Один смог продержаться сорок дней… Нашатырь?

— Нет. Я слушаю.

— Сейчас почти нет опасений, что возникнет заражение крови или спинного мозга. Заживление идет хорошо. У Дениса — мощная имунная система. Если все так пойдет дальше — он будет жить. Но он никогда не сможет ходить. Это — однозначно. И вряд ли сможет даже сидеть.

— Есть же специальные коляски?…

— Для этого нужно, чтобы работала хотя бы часть мышц корпуса. А у него повреждение очень высоко. Слишком высоко… Есть только одна надежда: небольшой участок спинного мозга, выше места разрыва, лишь контужен ударом пули. Сейчас он не работает. Но если его функции восстановить, то каждый заработавший миллиметр даст новые возможности. Какие — трудно сказать. Но определенные перспективы в этом есть. Главная проблема сейчас, чтобы Денис захотел жить и захотел бороться.

— Я не дам ему умереть, доктор… Я его не для этого рожала.

* * *

— Змей, привет! Поработать хочешь? — жизнерадостный, как все нормальные опера, Колька-сыщик весело скалил зубы у входа в комендатуру. Рядом с ним молча курил, спрятав сигарету в кулак, мужик в камуфляже без знаков различия, в разгрузке с двумя выглядывающими автоматными магазинами и с калашом в руках. Типичное «лицо кавказской национальности». Бородка темная с проседью, короткая, аккуратная. Под погоном камуфляжа пропыленный черный берет со старой, еще советских времен, милицейской кокардой. Работают в Грозном омоновцы-кавказцы, из Кабардино-Балкарии например. Отменные парни, отчаянные. Но они вооружены побогаче и упакованы гораздо круче. Надо отдать должное руководителям национальных республик: они всегда своих снаряжают так, что многим ребятам из средней полосы России только завидовать остается. А этот — чеченец, однако. Наверное, из гантамировцев или из других подразделений оппозиции.

— Поработать? За столом — завсегда! — с удовольствием глядя на живую физиономию Кольки, откликнулся Змей.

— Па-ачему за столом, дарагой! Баивик ловить будим! Душман-бындыт тюрма хадыть будим! На фильтропункт сдавать — два таньга за килограмм. Багатый менты будим!

— С вами разбогатеешь… Вчера сколько бензина спалили. А кого поймали? — немного настороженно покосившись на Колькиного напарника, подпустил шпильку Змей.

Опер с досадливой усмешкой сморщил нос. Вчера по его «железной» информации зачищали одну маленькую улочку. Точный адрес, где должно было храниться оружие подпольной бандгруппы, у оперов имелся. Но, чтобы не спалить оперативный источник, решили имитировать сплошную зачистку под предлогом ночной стрельбы по блокпосту в этом районе. А в ходе зачистки, понятное дело, совершенно случайно обнаружить искомый тайник. Операцию провели красиво, так внезапно блокировав всю улицу, что даже вездесущие и шустрые пацаны не успели разбежаться по домам, чтобы предупредить взрослых о появлении федералов.

В доме, где по Колькиным сведениям была лежка одного из активных боевиков, единственной жительницей оказалась старуха армянка, долго пытавшаяся понять, чего, собственно, от нее хотят внезапно набежавшие во двор крепкие ребята в камуфляже и с автоматами. Да и сам домик — избушка на курьих ножках — никак не походил на логово крутого бандита. Была надежда, что источник немного дал маху и похожий по его описанию схрон будет найден в одном из соседних домов. Но здесь сплошь жили пожилые люди самых разных национальностей. Были и уцелевшие русские, сдержанно встречавшие бойцов на пороге, но преображавшиеся, когда омоновцы заходили в дом и захлопнутые двери прикрывали их от любопытных соседских глаз. Они с готовностью рассказывали обо всем, что видели и знали, пытались доставать скудное угощение из тщательно припрятанных запасов. А те, у кого и куска хлеба в доме не было, извинялись через слово, что не могут ничем «побаловать ребятишек». Упитанные, со здоровым румянцем ребятишки еще больше краснели и кляли себя в душе, что не догадались прихватить с собой коробки с давно приевшимся сухим пайком. А люди говорили-говорили-говорили. И блестела в их глазах жутковатая мешанина из лютого страха, сердечной боли и надежды. И каждый, провожая, спрашивал одно и тоже:

— Что там начальство ваше говорит? Вы не уйдете больше? Не бросите нас снова?

Было и другое. В одном из домов седой русский старик, стоя на костылях на пороге и горько глядя им в глаза, спросил:

— Где же вы раньше были, ребята? Зачем вы мне СЕЙЧАС нужны?

Еще в девяносто третьем он потерял всю свою семью. Сына через неделю после возвращения из армии убили неизвестные прямо возле дома. После этого дочь с мужем и внучкой решили уехать из Грозного. Парень-чеченец, работавший вместе с зятем, пообещал вывезти их с оставшимися от спешной распродажи вещами и деньгами на своей машине. Но одинокий брат старика, живущий в Новочеркасске, так и не дождался своей любимой племянницы и ее семьи. В Грозный они тоже не вернулись…

— Где вы раньше были, ребята?

Змей тяжело вздохнул. Легче в лобовую атаку в цепи сходить, чем опять смотреть в эти глаза и отвечать на такие вопросы.

Опер истолковал его вздох по-своему.

— Да не будет прокола. Это не просто информация. Вот, познакомься с Даудом. Раньше он в уголовном розыске работал, потом у Беслана в оппозиции воевал. Сейчас — в чеченском ОМОНе. Говорит, что в городе один интересный хлопец нарисовался: бывший сотрудник ДГБ. После прихода наших он исчез, а теперь зачем-то вновь появился. Дауд со своими ребятами хотел сам с ним разобраться. Но их срочно на выезд выдергивают поработать с разведкой в горах. А клиент может смыться до их возвращения. Дауд нам даст человека, который все расскажет и покажет. Там такая история…

Рано утром омоновский «Урал» въехал в небольшой, когда-то уютный двор, огороженный старыми кирпичными и панельными пятиэтажками. Дома относительно неплохо пережили начало войны. Хотя, конечно, оконные стекла в этом дворе существовали только в виде устилающих асфальт осколков. В некоторых стенах скалились рваными краями дыры от снарядов. Над многими оконными проемами засохли широкие смоляные языки, оставшиеся после пожаров. Но таких зданий, чтобы остались одни стены или вообще бесформенные руины, не было.

Зато практически на каждом этаже во всех домах виднелись рамы, затянутые полиэтиленовой пленкой, торчали трубы «буржуек», которые помогли уцелевшим жильцам пережить эту страшную зиму.

— Да тут народу по-олно-о! — озабоченно протянул один из бойцов.

— Убрать всех из подъезда! — распорядился Змей.

— А если кто-то не уйдет?

— Его проблемы. Главное, посмотрите, чтобы дети где-нибудь не остались одни, без родителей. Если открывать не будут, попросите соседей, они тут все друг друга знают.

В интересующем омоновцев подъезде обнаружились восемь семей. Остальные квартиры стояли пустые, с выбитыми в ходе боев, мародерских походов или многократных зачисток дверьми. Многие повыгорели, либо были завалены обрушившимися с верхних этажей кусками бетонных перекрытий. В одной бойцы обнаружили бывшую огневую точку. На окне сохранились изрядно потрепанные и обугленные мешки с землей, а пол был чуть не в два слоя засыпан стреляными гильзами. Похоже, тут работали пулеметчики. А, судя по буро-черным шкваркам на стене и полу, закончил их работу термобарический выстрел из «Шмеля».

Но особенно разглядывать эти картинки было некогда.

Выдворив на улицу молчаливых, зыркающих исподлобья мужчин, причитающих на разные голоса женщин и целые ватаги испуганно-любопытных детей, бойцы вернулись на площадку третьего этажа. Сбоку от одной из дверей, с угрюмой усмешкой посматривая на свежие пулевые пробоины в деревянном полотне, стоял Змей. Рядом нервно переминался с ноги на ногу Колька-сыщик, в помощь которому, собственно, и были приданы омоновцы.

— Сам не откроет, — озабоченно сказал опер.

И, словно в подтверждение, за дверью глухо прозвучала короткая автоматная очередь. Полетели щепки. Одна пуля, срикошетив от стальных перил, секунды три дурным жуком металась между бетонными стенами лестничного пролета. Выбившись из сил и не найдя, чьей бы крови испить, она волчком прокрутилась по пыльному полу и упала в просвет между этажами.

— Его проблемы, — пожав плечами, снова проговорил Змей. — Ладно, иди покури, а мы тут сами разберемся. Пушной!

Сапер, бесшумно ступая ногами, обутыми в белые кроссовки, спустился с верхнего этажа, ловко, не задерживаясь в створе стреляющей двери, скользнул через площадку и встал с противоположной от командира стороны.

— Он там чем-то грохотал. Баррикадируется. Надо открыть так, чтобы на заходе не задерживаться.

— Сделаем!

Пушной, как любой хороший сапер, был хронически болен любовью ко всякого рода подрывам, ловушкам и прочим спецэффектам своего громыхающего ремесла. В любой другой ситуации он бы просто сиял от счастья, что представилась возможность поработать на виду у такой понимающей публики. И снял бы эту дверку аккуратненько, «по трем точкам», без лишнего шума и пыли. Но сегодня, как и его командир, он был непривычно холоден и жестко сосредоточен.

Из саперной сумки, висящей на боку, он достал стограммовую толовую шашку и вставил в гнездо детонатор с коротким куском запального шнура. Подумав секунду, достал вторую и стал сматывать их вместе изолентой.

— Не многовато? — почти беззвучно, одними губами спросил Змей.

— Все равно выходить из подъезда. Если будет мало, очухается, пока снова поднимемся, — так же тихо ответил Пушной. — Правда, если близко стоять будет, пришибет его.

— Его проблемы, — в третий раз повторил командир и, не торопясь, пошел на улицу.

Группа захвата, покуривая за компанию с опером, стояла напротив двери подъезда. Вторая расположилась с обратной стороны дома, на случай если «клиент» решит поиграть в альпиниста.

— Встаньте по бокам, — буркнул Змей. — Пушной там решил из целого подъезда одну квартиру сделать.

Бойцы молча расступились по сторонам и замерли в ожидании.

Сапер выскочил на улицу, досчитывая на ходу стремительной скороговоркой:

— И пять, и четыре, и три, и два…

Его внутренний хронометр слегка подвел. На счете «и два» дом содрогнулся. В окнах обжитых квартир надулись пузырями и звучно лопнули куски дефицитной полиэтиленовой пленки. Из оконных проемов разрушенных — ударили пыльные смерчи. А через секунду воздушная кувалда шибанула изнутри подъезда, сорвав с петель входную дверь и расколов ее пополам.

— Ого! — испуганно шарахнулся еще дальше в сторону внявший доброму совету опер.

А в клубящуюся пыль под злобные и отчаянные крики выставленных на улицу людей, пригнув головы в титановых шлемах и легко неся на себе почти пудовые бронежилеты, рванули бойцы ОМОНа.

— Сколько можно! — Один из стоявших в стороне мужчин-чеченцев бесстрашно преградил путь Змею. — Я с вами не воюю. Почему моя семья должна за других страдать? Где закон?

Оставшиеся в прикрытии командира бойцы угрожающе двинулись на рискового мужика, чтобы смести его с дороги. Змей знаком приказал им остановиться и опустить взметнувшиеся приклады.

— А когда тут, в Чечне, русских тысячами насиловали, грабили, убивали, вы о законе вспоминали? Здесь, у вас в доме, в четырнадцатой квартире людей пытали, над русскими девчонками изгалялись. Почему вы тогда молчали?

— Откуда мы знали? — глаза мужчины лживо метнулись в сторону. — Мы ничего не слышали.

— Теперь будете слышать. Дверей, наверное, во всем доме не осталось, — с мрачной иронией проговорил Змей. Под его тяжелым взглядом мужчина отступил в сторону, и командир, все так же, не спеша, прошел в подъезд.

Из дымно-пыльного темно-серого, тошнотворно воняющего облака неслись глухие звуки ударов. И в такт этим ударам чей-то голос яростно приговаривал:

— Падла! Падла! Падла!

Перешагнув через остатки бывшей двери и развалившийся кухонный шкаф, которым эту дверь пытались подпереть, Змей вошел в квартиру. На устеленном испятнанными, прожженными коврами полу, разбросав руки в стороны и запрокинув окровавленную голову с иссеченным щепками лицом, лежал молодой черноусый мужчина. Его короткая кожаная куртка задралась почти до подмышек. На оголенном, судорожно поднимающемся и опадающем животе набухали багровые пятна и полосы. А между ног, в паху, под грязными следами каблуков тяжелых омоновских «берцев» мокрая, воняющая мочой ткань голубых джинсов на глазах пропитывалась бурыми пятнами крови.

В двух шагах от мужчины лежал автомат, а чуть подальше, подкатившись под ножку старенького, в веселеньких цветочках дивана, — граната с невыдернутой чекой.

— Не успел, сволочь, — процедил сквозь зубы один из бойцов. — У, падла! — И злобно пнул лежащего в бок.

— Все. Хорош. Несите в машину.

Двое, закинув за спину свои автоматы, ухватили тяжелое, словно набитое песком тело с двух сторон за отвороты куртки и волоком потащили его вниз по лестнице.

— Лучше за ноги возьмите и — башкой по ступенькам, — крикнул вслед неуемный боец.

— Хорош, я сказал! Проверьте хату. Здесь много чего интересного может быть. Только быстро, и в машину.

Когда Аслана, раскачав за руки-за ноги, швырнули в кузов, его голова ударилась о выступающую из выщербленной доски шляпку болта. И, как ни странно, именно этот, в общем-то несильный импульс боли, пробившись через лавину других, более мощных и блокирующих друг друга сигналов, пробудил его мозг. Он протяжно застонал, пытаясь разлепить отекшие, налитые кровью из лопнувших сосудов веки. Боль росла, захлестывала мучительными волнами. Вопила каждая клеточка его контуженного, избитого тела. Голова раскалывалась, и неудержимо наплывала тошнота.

— Смотри, похоже, блевать собрался, давай, перевернем его мордой вниз, а то захлебнется и до фильтропункта не доедет — брезгливо сказал кто-то из бойцов.

Аслан почувствовал, что мир вокруг него перевернулся. И в радужной, туманной картине этого мира плывущее сознание успело выцепить пятнистые силуэты сидящих на боковой скамейке омоновцев, а между ними женскую фигуру в глухом черном платье и оставлявшем открытыми лишь глаза платке.

— Лейла? Откуда она здесь? Она же должна быть в ауле у двоюродного брата? — Аслан медленно подтянул под себя непослушные руки, ценой невероятного усилия оторвал голову от настила кузова и повернул к женщине свое искромсанное, опухшее лицо.

Нет, это была не Лейла. И не его мать. Какая-то незнакомая старуха с седыми лохмами, торчащими из-под края платка. Ее тонкие, иссохшие, покрытые пергаментной кожей руки поднялись, распустили завязанный сзади на шее узел. Черная ткань сползла, обнажив когда-то разодранные и сросшиеся безобразными буграми щеки и губы. Раскрылась черная дыра рта, и в ней зашевелился неуклюжий уродливый язык, выталкивающий смятые слова сквозь пеньки срезанных каким-то страшным ударом зубов.

Аслан не услышал этих слов, его барабанные перепонки лопнули в момент взрыва. Но, не осознавая этого, пытаясь все же понять, что ему говорят, он заглянул старухе в глаза. И, хрипло замычав, в ужасе рванулся от нее к противоположному борту машины.

Нет. В отличие от бывших каштановых волос, эти удивительные, цвета спелой вишни, глаза не потеряли своего цвета. И по-прежнему ярко и яростно сверкала в них пронзительная, смертоносная, как клинок боевого ножа, ненависть.

Один из омоновцев тронул Людмилу за плечо:

— Люся! Командир спрашивает, может быть, лучше поедешь в кабине?

Та повернулась к нему, осторожно взяла за руку и, наклонив голову, прижала ее к губам. Ни одной слезинки не пролила Людмила с того страшного дня. Неутолимое горе и раскаленные угли ненависти высушили ее глаза и душу. И вот теперь, шесть месяцев спустя, горячие и тяжелые, как расплавленный свинец, слезы градом покатились по ее изуродованному лицу. Обжигающие капли упали на запыленную, исцарапанную, грубую руку бойца. Лицо омоновца дрогнуло. Выражение жесткой и мрачной собранности растаяло, уступив место растерянности и состраданию.

Неловко высвободив руку, он обнял Людмилу за плечи и стал, как маленькую, гладить ее по голове, виновато приговаривая:

— Ну, ты что, сестренка. Ты что! Ну, все, мы пришли! Теперь все будет хорошо…

* * *

— Привет, соседка! Торговлей занялась?

Мадина подняла глаза. Она даже сразу и не узнала, кто перед ней стоит. Иссеченное горькими морщинами лицо. Густая седина на висках и в аккуратно стриженых усах и бородке. Глубоко запавшие, с нездоровыми, серо-коричневыми тенями темно-карие глаза. А ведь Дауду чуть больше тридцати. Он ненамного старше нее.

Как все сложно, глупо и страшно. Дауд, которого она всегда уважала и порядочность которого была для нее эталоном мужского поведения, сегодня с теми, кто убил ее детей. А она вечером пойдет на очередную встречу в дом заведомого подонка Ахмеда, одного из тех, кто вырезал семьи гантамировцев и, почти наверняка, причастен к убийству сына Дауда. Того маленького Лемы, чей первый шаг она увидела вместе с его матерью ярким солнечным днем, пять лет назад. Целую вечность назад!

Нет, Дауд ей не враг. Он раньше нее испил горькую чашу этой страшной войны. Но не изменил себе и своей судьбе. Ему даже не пришлось, как ей, делать свой выбор, потому что он сделал его давно, раз и навсегда.

Он ей не враг. Но и другом теперь быть не может.

— Здравствуй… Дауд.

Вот и прочерчена новая линия. Новая граница.

Дауд понял, что скрывалось за ее сдержанным ответом. Помолчал, пытливо вглядываясь в ее лицо и обдумывая, с чего начать разговор.

— Недавно у нас в районе пропали два солдата-федерала. В последний раз их видели здесь, на рынке. Ты ничего об этом не знаешь?

— Знаю. Их друзья здесь появлялись, полрынка перевернули. Пьяные, злые. Орали так, что, наверное, весь город слышал. Обещали всех перестрелять. Мало, наверное, людей убили. Еще хочется. — Мадина, не скрывая своей вражды к федералам, с нарастающей злобой смотрела и на Дауда. Так вот зачем он пришел!

— Они были у тебя в киоске. О чем шел разговор? — Дауд тоже отказался от всех обходных маневров.

— Я не запоминаю, кто сюда заходит, что спрашивает. Я только своих помню. А эти для меня все одинаковые. Все только водку хотят и с грязными разговорами лезут.

— А ты вспомни. Ты в тот день такая нарядная была. Давно тебя люди такой не видели. И с рынка рано ушла. Праздник у тебя какой-то был?

— Какие у меня праздники? У меня теперь все праздники — на кладбище.

— Слушай, соседка…

— Я тебе больше не соседка! Нет нашей улицы. Ты знаешь это? Нет моих детей. Нет отца. Нет моей мамы. Нет у тебя соседей. Всех твои русские друзья убили. И твоего дома нет. Они и твой дом убили. Ты знаешь это? Или ты им так служишь, что некогда домой сходить? — И снова дикая ненависть, перемешанная с черной тоской, затмила ее разум. Мадина уже не говорила, а кричала: — Не ходи здесь! Не подходи ко мне больше! Не знаю я ничего. И если узнаю, не скажу. Пусть их всех убьют, будь они прокляты! Ненавижу! И тебя ненавижу, будь ты проклят вместе с ними!

Дауд стоял молча, с окаменевшим лицом. Но не злость и не ответная ненависть были в его глазах. А такая же черная тоска, как и та, что глодала сердце Мадины. И безмерная жалость к когда-то веселой и счастливой, а теперь озлобленной, с искалеченной душой молодой женщине.

Вспышка прошла. Растаяла черная мгла перед глазами. Ломило виски.

Ровный голос Дауда вошел в ее сознание.

— Я знаю, что случилось с нашей улицей. Я знаю, что те, кто убил моего сына, специально устроили засаду на федералов в моем дворе. Это они подставили улицу под расстрел. И это они руками федералов убили твоих близких. Боюсь, что и тебя они тоже подставят и используют для новых убийств. Ты подумай об этом.

Мадина, словно защищаясь и отталкивая от себя его горький взгляд, подняла руки перед собой.

— Уходи! Я не хочу тебя слушать. Я прошу тебя, уходи!

* * *

Ризван, выслушав Мадину, повернулся к Ахмеду, угрюмо примостившемуся на краю низкой тахты, беспощадно вспоротой посередине штык-ножом.

— Здесь мы больше не будем встречаться. И у себя дома Мадине нельзя оставаться. Если Дауд все расскажет федералам, они церемониться не станут. Увезут ее, и следов не найдем.

— Я им все равно ничего не скажу, — вскинула голову Мадина.

— Я знаю. Но зачем зря рисковать? Ты можешь погибнуть.

— Я не боюсь. Я хочу этого. Зачем мне жить?

— Не нужно так. Аллах сам решит, сколько тебе нужно жить. А искать смерти самой — это все равно что совершить грех самоубийства, — Ризван с тревожным сочувствием заглянул в пустые, измученные глаза Мадины. — Ахмед, ты сможешь переправить ее в горы к нашим?

— Отправим. Вот собака гнусная, этот Дауд! Разнюхал! И ведь наболтал же кто-то ему. Узнать бы кто, да языки вырезать. И самого его давно уже пора отправить вслед за его щенком. — Ахмед был вне себя от злости.

Дело было не только в этом опасном визите к Мадине. Вчера у него дома побывали омоновцы. Эти парни из Ленинской комендатуры уже не раз проводили зачистки в их квартале. Но, особо не расшаркиваясь и не любезничая с оставшимися в домах людьми, они не бесчинствовали, не устраивали погромы. Молча делали свое дело. Тщательно проверяли дома и пристройки, миноискателями и шомполами прощупывали огороды и подвалы. И так же молча, свернув бдительное, настороженное оцепление, уезжали на своих бэтээрах. И это было самое разумное поведение в ситуации, когда не проверять нельзя, но и лишний раз раздражать людей не нужно. Во всяком случае, их визиты каких-то жестких конфликтов и новых вспышек озлобления не вызывали. А вот дом Ахмеда они вывернули наизнанку с особым пристрастием. И их визит не был случайным. Они знали о том, что хозяин дома не просто боевик, но и активный участник резни среди мирного русского населения. На Насият, попытавшуюся было что-то сказать незваным гостям, так цыкнули, что она до сих пор отлеживалась в своей комнате, трясясь от пережитого ужаса. С русскими был и милиционер-чеченец. Судя по описанию, сам Дауд. Ахмеду крупно повезло, что в тот момент его не было дома.

— Если б не такие, как ты, Дауд сегодня был бы с нами, — Ризван своим тяжелым взглядом вновь, словно наотмашь хлестанул разболтавшегося от злости и страха Ахмеда.

Он презирал этого лживого, бесчестного человека, жестокого со слабыми и мгновенно сникавшего перед чужой силой. Но что поделаешь. Водоворот этой беспощадной бойни закрутил и разбросал людей по разным берегам, не разбирая имен и судеб. И такой союзник сегодня — союзник. И такой помощник — помощник. А Дауда, настоящего бойца и настоящего мужчину, он, Ризван, при встрече убьет, не задумываясь. Потому что такой враг втройне опасен.

Ахмед, как обычно, молча проглотил реплику Ризвана. Свои слова он скажет потом своему шефу. И вскоре те, кому положено, узнают о том, что Ризван сочувствует Дауду — прислуживающему русским врагу и предателю чеченского народа. Пока еще Ризван нужен. Но очень скоро настанет день, когда Ахмед припомнит ему все разом: и все оскорбления, и его высокомерие. Ведь совсем несложно организовать дело так, что эта группа, отправившись на очередную диверсию, попадет в ловушку своевременно предупрежденных безымянным информатором федералов. Вот пусть там и проявляют свой героизм. И, судя по всему, этот день настанет скоро. Из шестерых членов группы они уже потеряли одного. Жаль Аслана. Жаль. Он был хорошим орудием в руках Ахмеда и надежным противовесом Ризвану. Но сам виноват. Не добил тогда эту русскую шлюху, как было сказано. Перерезал бы глотку без лишнего шума и с гарантией. Поленился или не захотел пачкаться. И в квартиру эту полез… Нашел место для лежки! Вот и сидит теперь в камере фильтропункта. Если только надзиратели, узнав, за что его взяли, уже ему печенку через рот не вышибли. Мадина тоже выходит из игры. Точнее, из-под влияния Ризвана. Она нужна самому Ахмеду. У него есть на нее серьезные виды. Остаются пятеро, на хвосте у которых уже повисли русские и чеченские менты. Правда, это не совсем так. Из группы засветилась пока только одна Мадина, и если ее спрятать, то на людей Ризвана федералам не выйти. Но у руководства ДГБ есть только один источник информации об этой группе, и только один человек может определить ее судьбу. Только он, Ахмед. А он уже все решил. Ризван с его чистоплюйством и чересчур внимательным отношением к Мадине (Ахмед скабрезно улыбнулся про себя) — серьезная помеха его планам.

— Все, решено. Сегодня переночуй у кого-нибудь, кто вне подозрений. А завтра Ахмед вывезет тебя из города.

Мадина молча кивнула головой. Уезжать, так уезжать.

А несколько часов спустя лопнула последняя ниточка, связывавшая Мадину с родным городом.

Ночью умер отец. Во сне. Но смерть его не была легкой. И на лице покойника застыла не безмятежность человека, спокойно и достойно завершившего свои земные дела, а горечь и недоумение.

Ведено

— Где она сейчас?

— У наших людей в Сержень-Юрте.

— Так ты говоришь, она не хочет жить? И просит, чтобы Аллах побыстрей забрал ее к себе? А насколько серьезны ее слова? Может быть, это лишь причитания слабой женщины? — Аль-Макаар не столько сомневался сам, сколько проверял уверенность Ахмеда.

— Нет. Она умрет с радостью и так, как нам нужно, — ответил Ахмед, показав, что понимает скрытый подтекст заданных ему вопросов.

— Ну, хорошо. Молодец. Продолжай работу с ней.

Аль-Макаар опустил руку в боковой карман турецкой камуфлированной куртки и извлек на свет перехваченную резинкой пачку долларов.

Ахмед улыбнулся в ответ на похвалу. Но тут же радость на его лице сменилась недоумением: что-то тонковата была эта пачка… Стоило столько раз рисковать шкурой, пробираясь сюда из Грозного: где обходными путями, а где и через федеральные блокпосты; где с помощью липовых документов, а где и оплачивая сговорчивость служивых. А ведь еще предстоит обратный путь!

Аль-Макаар немного потянул время, наслаждаясь его обидой и разочарованием. Не выдержав, рассмеялся:

— Что, мало? Не переживай. Я свои обещания помню. Но остальное получишь, когда твои слова об этой женщине подтвердятся делом.

Хотя в душе Ахмед, конечно, был очень зол, но он только молча пожал плечами. Что поделаешь? Неглупое решение. Он бы и сам так поступил. Деньги экономятся и в том случае, если подобранная кандидатура не выполнит свое предназначение, и если тот, кто ее подобрал, сам уйдет в мир иной до окончательного расчета.

— Ее отправку в горы в тренировочный лагерь организуешь сам. Твой прямой интерес — все сделать, как надо. А через два дня поедешь в Ростов. Нужно проконтролировать ход одной важной операции. Детали сообщу перед выездом. После этого разрешаю три дня отдохнуть. Только не в самом Ростове и не в Москве. И лучше вообще не в России. Если все пройдет удачно, в больших городах ни одному кавказцу нельзя будет шага ступить без проверок. (Ахмед понимающе кивнул головой.) В Азербайджан поезжай, в Грузию или еще куда-нибудь. Особо не увлекайся, лишнее внимание тебе не нужно. Но повеселись от души. Пока молод, надо радоваться жизни. Это тебе — командировочные, — и Аль-Макаар бросил на колени Ахмеда еще одну небольшую пачку зеленых купюр.

Тот весело оскалил зубы в ответ:

— В раю, конечно, хорошо… Но лучше сначала как следует повеселиться здесь!

— Думай, что говоришь! Скажешь такое при наших друзьях из Талибана, они тебе быстро напомнят, что «…тем, которые не веруют в жизнь будущую, Мы уготовили мучительное наказание»{Коран, сура 17. Перенес ночью 11(10)}.

Араб строго нахмурил брови. Но в душе он снова улыбнулся. Этот исполнительный, изобретательный, умный и циничный парень почти слово в слово сказал то, что когда-то юный Аль-Макаар брякнул в присутствии своего наставника. Но ему тогда досталось гораздо сильнее. Старый шейх, свирепый фанатик борьбы с неверными сам свято верил в то, что вещал своим ученикам и последователям. Или очень талантливо играл свою роль. Во всяком случае, подобных вольностей не спускал. Были случаи, когда люди и головой платили за неосторожное слово. И Аль-Макаар надолго попал в немилость. Если бы не огромные масштабы их разросшегося движения, не острая нехватка подготовленных кадров, долго бы ему еще пришлось отираться в организации на третьих ролях. Хотя работу в Чечне он сначала воспринимал тоже как своеобразную ссылку. Опасности на каждом шагу, а отдача для себя лично — мизерная. Но на все воля Аллаха! Умный человек всегда сумеет найти применение своей голове. И такие, как Ахмед, становятся не только его помощниками в борьбе с неверными. Это — его личная гвардия. Преданная не из фанатизма, а из трезвого расчета, что всегда надежней. Он кропотливо, изо дня в день подбирает себе таких людей. Подбирает и фанатиков, озлобленных, пропитанных ожесточением, внушаемых, готовых не только убивать, но и быть убитыми. Таких здесь много. Война порождает их каждый день. Их легко с помощью подготовленных и обученных командиров, таких же умных и расчетливых, как Ахмед, нацелить на выполнение любой задачи. И настанет день, когда он, Аль-Макаар, не будет нуждаться в мелочной опеке многочисленных посредников и стоящих над ним руководителей. У него будет своя организация, мощная и опасная. Настолько мощная и опасная, что великие мира сего, под прикрытием знамен ислама направляющие миллионы долларов на укрепление и расширение своего личного влияния, сами станут зависеть от него. Вот тогда-то у него появятся настоящие деньги. И его собственная доля настоящей власти…

Грозный

Собрята приехали с переговоров. Конечно, переговоры не они вели. Они второй день переговорщиков охраняют. И наших, и чеченских, то есть дудаевских.

Вчера злые, как черти, в комендатуру вернулись. Говорят, что таких унижений натерпелись! Боевики, которые свою делегацию охраняют, ведут себя нагло, беспредельно, задираются. Чуть что — затворами лязгают и лезут буром в драчку. Собрята тоже разъярились и готовы были хоть в рукопашную схлестнуться, показать, что в России тоже дерзких бойцов хватает. Но наши переговорщики бегают вокруг и только кудахчут: «Проявляйте выдержку, не поддавайтесь на провокации!» Как будто не мы боевиков в горах плющим, а они нас. И будто нам эти переговоры нужней, чем раздолбленным и сдающим позицию за

позицией дудаевцам.

И сегодня снова братишки мрачные, не в духе. Змей к ним на минутку по пути заглянул.

— Ну что, Серёга? Как поработали? Какие новости?

— Говно — новости!

— А что такое?

— Новое перемирие объявили. До окончания переговоров — мораторий на ведение огня.

— Ну что тут удивительного? Значит, опять у духов дух кончается. Им теперь перекурить надо, перегруппироваться…

— Смешного мало. Ну, о чем они там, наверху, думают, а? Неужели, действительно, верят, что Дудаев будет честные переговоры вести, о чем-то серьезном договариваться? Неужели в Кремле одни идиоты сидят?

— Боюсь, Серёга, что дело тут не в глупости…

— А может быть, в самом деле, о чем-нибудь договорятся? Ну, сколько можно кровь лить? Им ведь тоже будь здоров достается? — один из собровцев, который сегодня оставался в комендатуре, в разговор встрял.

Посмотрел на него командир тяжело.

— Ты Масхадова знаешь? Который чеченскую делегацию возглавляет? Худощавый такой, ушастый.

— Ну, видел вчера… Он у Дудаева навроде начальника Генерального штаба.

— Не «навроде», а и есть начальник Главного штаба. Его охранники говорят: «Наш Аслан в Советской Армии полковником был, но мозгов у него больше, чем у вашего маршала Грачёва вместе со всеми его полководцами. Ваши умеют только своих депутатов из танков расстреливать да Ельцину жопу лизать. А сунулись в Грозный — за один день целую бригаду положили».

— Ну, так что Масхадов?… — вернул Серёгу к главной теме Змей.

— А он с переговоров в хорошем таком настроении выходил. Меня по плечу похлопал и говорит: «Ну что, ребятки, теперь для вас все только начинается!»…

Змей

А хороший был денек, ах, хороший! И ребята из комендатуры хороши… Сколько раз говорили им, балбесам: «Не место это для отдыха, для трепотни». На виду у «зеленки», за метровой стеночкой!..

На мораторий понадеялись. На душманскую сознательность. Покрепче бы вас матом обложить, да другие теперь слова нужны.

— Терпи, Витёк, терпи. Терпи, брат, сейчас укольчик заработает, полегче будет.

— Ничего, Сашок, ничего, сейчас мы эту хреновинку выдернем. Ты не смотри только, там ничего страшного, ничего там нету-у-у… оба-на, готово! Держи на память.

— Да цела кость, цела, смотри: обе дырки сбоку…

— Куда его, куда?

— В бочину, ах, б…, ты терпи, брат, терпи…

— Где машина… вашу мать?!

— Чего орешь?! Стоит машина! Куда она выскочит, если из «Шмелей» долбят, спалят в первом переулке!

— Терпи, Витёк, терпи, брат!

Не умеют плакать мужики, не умеют. И жалеть не умеют.

Но сколько тепла и силы в словах простых: терпи, брат, терпи!

Валерка-дознаватель весь кровяными дорожками поверху дубленой шкуры расчерчен. Кончиком финки из-под кожи кусочек металла выковырнул, морщится. Ранка небольшая, но как бы с металлоломом заразу гангренозную не занесло:

— А ну-ка, друже, одеколончику тебе в дырочку! А ругайся, ори…

Не орет, зубы хрустят, сейчас посыпятся осколками белыми, но не орет, казачище кубанский, бугай здоровый.

А Витёк тяжелый, очень тяжелый. На боку несколько пятнышек кровяных запеклись. И возле пупка дырочка небольшая. Но только страшноватая она, дырочка эта. Кровь из нее толчками, черными сгустками. Нехорошо это, ох, нехорошо. Но ведь жилистый, чертила, может, выкарабкается.

У брата-бамовца из руки, над локтем, донышко от гранаты подствольника торчит. Хорош пятачок! Белый братан, белый весь, глаза блестят безумно. Но нельзя пока трогать эту блямбу, нельзя. Может, она сейчас зубом рваным за нерв зацепилась, а может, боком своим блестящим разорванную артерию пережала.

Два тюбика промедола, два пакета перевязочных поверх натюрморта этого: мясо с металлом.

— Терпи, брат, терпи.

Да, попали салажата! Только вчера в комендатуру прибыли. Содатики-срочники — пацаны зеленые, необученные. И офицеры их почти все — такой же молодняк бестолковый. Еще разместиться толком не успели. И — огребли, не отходя от кассы!

А в соседней комнате ржачка: собровец на руках свой камуфляж вертит. Штаны на заднице — решето, муку сеять можно. Но счастье хозяина: отсутствовал он в штанах — сушились после стирки. Перекур у «сябров»: глаза блестят, языки работают, а руки ловко цинки порют, магазины набивают, запалы в гранаты вкручивают. Эта смена весь боекомплект отработала. Смоленские. Через них испокон веку российского ни один супостат без хорошей плюхи не проходил. Сейчас вторая смена бьется, только треск с бабахами стоит, да комендатура подпрыгивает и раскачивается, как старая баржа в шторм.

Шлеп-шлеп-шлеп… Это пули мешки оконные целуют.

Дум-дум-дум… А это подствольники прилетели, как грачи, черной стайкой. Когда сам стреляешь, видишь их. А когда в тебя — видишь только вспышку смертную, да фонтанчики от осколков, да брызги крови.

Бум-ба-бах! Это гранатомет. Или «Шмелем» впарили наши из-за заборчика. А заборчик метрах в пятнадцати от комендатуры. И лупит реактивная струя в стенку так, что все прыгает и мешки с окон валятся. Впрочем, когда чужой подарок прилетает, эффект тот же. Но веселей думать, что свои бьют.

Комендант в коридорчике стоит. Злой, как тигр-людоед, и расстроен до смерти. Это его ребят покосили. Он не трус, наш Николаич. Умница-мужик и строг разумно, даром что молод и майор всего. Сумел, сумел комендатуру нашу разбушлаченную в разум вернуть. Но только времени у него было маловато, чтобы дело до конца довести. И всех до ума довести. Обманул его мужиков денек ласковый… Так что тяжело ему сейчас, ох, тяжело. Может быть, чуть проще Николаичу, чем нам. Сборная у него команда. Со всей России. Не живет он рядом с семьями боевых друзей своих. Не повезет «груз 200» в родной город. Не проходить ему на похоронах сквозь строй глаз скорбных, безответным вопросом измученных.

Да только совестливый он мужик. И до конца своих дней сам себя казнить будет. Но это потом. А сейчас Николаич делом занят.

— Змей, своих выводи! Сколько в бой пустишь?

Мои все готовы. Но не нужны они здесь все.

А гранатометчики нужны. И стоят у выбитых окон, за стеночкой, Профессор с Полковником со своими «шайтан-трубами» в обнимочку. Фанаты органной музыки, снайперы-громовержцы. Из РПГ ночью за триста метров мухе яйца отшибут.

А рядом четырнадцать чертей с подствольниками. Веселая бригада. У всех зубы наружу, шуточки, как из мешка дырявого, сыпятся. Смешно на них смотреть: языки на автопилоте работают, а глаза от улицы не отрываются. «Давай, Фриц, давай», — орут, и тут же — грохот пулемета крупнокалиберного. Это наш БТР молотит. По окнам профтехучилища, что за мутной и шустрой Сунжей стоит. Речушка эта проклятая да триста метров бугров зеленых — вот и все, что нас разделяет. И каждую ночь мы с этим ПТУ долбимся, любят его снайперы чеченские да автоматчики.

А сегодня средь бела дня «поздравили». С четырех сторон «приветы» летят.

— Дум-дум-дум… — это в наш дворик подствольники прилетели. Закипел дворик султанами черными. Да такая же серия за школой легла.

— У вас сколько?

— С десяток.

— И у нас семь-восемь.

Да еще три-четыре со стороны жилого сектора.

Два десятка подствольников одних, нехило духи за нас взялись!

А за спиной, у КПП центрального, ручные гранаты хлопают. Там братишки наши приморские. Через этих не пройдешь. Злые они сейчас. У них половина отряда на блокпосту, мост через Сунжу держат. И без рации слышно, и по рации слышно: бой идет на мосту.

А не выскочить, не помочь своим. Переулочки извилистые, узкие. Смерть сейчас в них гуляет, в переулочках. Вот и дерутся братишки, только зубами скрипят от ярости.

— Сматывай, Фриц! Драпай, немчура!

Правильно, ребятки, правильно: пора им с Блондином позицию менять. Пристреляются духи, прилетит подарочек, что я потом подругам их драгоценным объяснять буду?

Только не слышат они нас, грохот в БТРе да и связь наша родная… мать ее и ее создателей…

Удар, еще удар! Неужели?!

Успел, Фриц, успел, бес азартный, «штрафник» амнистированный, до боя дорвавшийся! Ревут мои орлы от восторга. Только дал наш БТР по коробке, только рванул назад, и прямо перед мордой его две «Мухи» долбанули.

А теперь наш черед.

Ну, телепаты, ну психологи! Подумал только, рот еще не открыл, а четырнадцать лиц возбужденных разом развернулись, в упор смотрят: «Ну, что, командир?»

Что-что, работать будем!

Легко сказать. Да только там, где работать будем, опять черные кучери вздыбились, опять ошметки железные во все стороны летят. А что бывает, если под это дело попасть, уже посмотрели орлы мои. Внимательно посмотрели.

Но идти надо. Иначе беда будет. Из «зеленки» на посты собрам уже ручные гранаты летят. Плохое место. Изрыто все, бугры вплотную, подползай и бей в упор. Трудно братишкам. А если прорвутся духи на территорию, вовсе нехорошо будет. Полдесятка смертников такого шороху наведут, столько ребятишек положат, что потом хоть в клочья их порви, а горя не поправишь.

Духи — бойцы серьезные. Хорошо бьются, дьяволы, ничего не скажешь. Да наши черти не хуже.

— Змей — третьему.

— На связи.

— Прикрой, нас в упор лупят.

— Понял. Укройся. Сейчас подствольниками по вашему краю работать будем.

— Давай, ждем.

— Ну, ребята, пошли!

И застыли лица. У кого улыбка залихватская к физиономии прикипела, у кого решимость мрачная. А кто орет непонятно что, сам себя криком азартным подстегивает. Ни один не тормознулся. Красиво пошли, как на учениях, в цепочку. Вот первая семерка стволы задрала.

— Третий, укройся!

— Укрылись.

— Огонь!

И пошла черная стайка. Через крышу пошла. Прямо на головы. Чужим и своим. Секунд пять она лететь будет. Много это — пять секунд. Очень много.

Уже первая семерка назад в коридор нырнула, уже вторая на смену ей выскочила. И пошла новая стайка, прямо в небо синее, прямо в тучки белые.

Дум… дум-дум… — а вот и прилетели.

— Третий, как легло?

— Хорошо легло, Змей, хорошо!

— Не высовывайся, еще будет.

— Давай!

А теперь, наоборот: на максимальную дистанцию бить будем, чтобы духам на задницу ответные гостинцы наши легли, чтобы волна разрывов их прямо на наши пулеметы поджала, под огонь АГСа безжалостного.

А хорошо ребятки работают. Умницы! Уже и командир им не нужен. Сами собой старшие в сменах определились — Чебан с Соломой и, как часики швейцарские, тик-так, тик-так.

Прыгающими ВОГами бьют.

Хорошая игрушка — граната-попрыгушка. Лежит себе боевик в ямке или в колечке бетонном, пульки омоновские да собровские над головой посвистывают. А он лежит себе да из подствольника по «русским братьям» постреливает. Постреливает и посмеивается. А тут те нате! Гадость черно-серебристая рядом плюхнулась да на два метра вверх подпрыгнула. Да по темечку железным веером, да по телу живому! И только вспышка смертная в глазах, только фонтанчики от осколков, да брызги крови. Все — как у тех, кого ты сам недавно убивал. Только и разницы, что они в тебя тогда не стреляли. Они смеялись, курили, о доме мечтали.

— Змей, выстрелы нужны!

Правильно, ребятки, правильно. Пора и АГСом заняться. Расчет дежурный эта бойня на посту застала, на крыше сарая кирпичного. Трое их всего, и туговато пришлось им. Наводчик почти в открытую работает — мишень живая. В серьезном бою АГС постоянно перемещаться должен. А куда ты с крыши денешься, когда все вокруг кипит и рвется. Только и радости, что еще недавно по жаре влажной на хребтах взмокших сами на сарайчик этот мешки с песком таскали. Да, зато теперь в два слоя мешками обложены, и доски с жестью над головой настелены. Не Брестская крепость, но жить можно, и биться можно. И просто отсидеться.

Да только неймется гранатометчикам. Бой идет. А АГС молчит.

Дружная команда — расчет АГС. Те, что своим на подмогу должны идти, уже за спиной моей землю копытами роют.

Умру с Волчары! Он и в самом деле на волка похож. Из мультика. Роста небольшого, сухощавый, но голос хриплый, бас почти. В бою азарта и злости на троих хватит, а в жизни домашней — добряк и трудяга рукастый.

Сколько ж на него навесили! На неделю боев хватит! По спокойному делу он бы половину добра этого от земли не оторвал. А сейчас галопом прискакал. Рад, что из резерва вырвался.

— Ну что, пошли?

Немного бежать, метров семьдесят. Половина из них из «зеленки» простреливается. Коридорчик такой, как в тире. И по коридорчику этому трассеры рехнувшимися светлячками летают да гранаты от подствольников порхают. А прямо посередке лужа громадная. По колено жижи глинистой, БТРами перемешанной.

Ничего, прорвемся.

— Третий, четвертый, пятый, чесаните «зеленку», прикройте нас.

— Сделаем, брат.

— Подствольники, огонь!

Четырнадцать щелчков сухих за спиной, четырнадцать разрывов над «зеленкой» зависло. Сотни осколков листву стригут, траву ровняют, живые тела вовсе не бесплотных духов в землю вжимают. Два десятка собровцев и бамовцев из автоматов да пулеметов молотят. Только конченый смертник сможет сейчас голову поднять, нас на мушку выловить. Да и он не сумеет: дымно, дружок, огненно!

Кто видел это: по воде, аки посуху? А мы не видели, мы сделали. Интересно, хоть подошвы замочили? Замочили, оказывается. Это спереди все чистые, а сзади до макушек уляпались. И хохочем радостно. Хорошо смеяться за кирпичным сарайчиком.

А теперь — наверх.

— Привет, орлы! Все живы?

— Все, командир, что нам сделается!

И сам вижу, что все. А только вопрос хороший, и отвечать на него весело. Любят на него отвечать. Когда действительно все живы.

Подмогу разгружают, жестянки щелкают.

— А что там в комендатуре, Змей? Мы видели: кого-то понесли?

— Посекло ребят. У них да у бамовцев девятерых выбило, четверо тяжелые.

— А наши?

— Бог миловал. Давай показывай, что тут у тебя.

— Из-за трубы они бьют, слева от столба. Сначала из кустов справа работали, причесали мы их. А труба толстая, из-за нее трудно достать.

— Так ты смотри: у них прямо за спиной деревья да кусты высокие. Чесани по веткам, накрой их сверху осколками.

— Понял, сделаем!

Страшная штука — АГС. Двадцать девять гранат легли шахматкой. Тысячи осколков сплошной полосой сеются. Не зря за этой машинкой адской и охота настоящая идет.

— Дум, дум! — Это ерунда, это подствольники. Один прямо на верхнее перекрытие плюхнулся, песком через щели на головы сыпанул.

— Бумм-ба-бах! — А вот это уже серьезно. «Муха», однако. И врезали с того бережка. А до бережка ста пятидесяти метров не будет. А если по амбразуре да из «Шмеля»? Только брызги бурые да шкварки черные от нас останутся.

— Бумм-ба-бах! — Совсем близко. Наружный слой мешков рвануло, посыпало.

— Все, орлы, пристреляли нас. Берем аппарат, драпаем…

— Все внизу?

— Все.

Только один наверху остался. Яцек-пулеметчик. Мы через коридорчик веселый назад пойдем, а он нас сверху прикрывать будет.

— Пошли!

Ай, нехорошо получилось, нехорошо! На секунду тормознулся посмотреть: все ли пошли дружно, не цапнуло ли кого. Вот теперь сиди на корточках, загорай на краешке этого коридорчика долбаного. В двадцати шагах от угла спасительного, за пеньком от старого тополя, да за железякой какой-то, благослови ее Господи! Лихо они меня подловили. Пульки щелкают — это ерунда, а вот гранатка сзади бахнула — это не есть хорошо. Вторая еще ближе легла — совсем плохо получается. Спинным мозгом чувствую: третью прямо на темечко положат.

— А-а-а!

Волчара, черт отчаянный, вылетел из-за угла, орет что-то, из автомата по кустам полощет. Обалдели духи, отвлеклись. На долю секунды отвлеклись. Ноги, Змей, ноги! Рви, лети! Вот она — стеночка родненькая, вот он — коридорчик уютненький!

А теперь — разворот. Теперь Волчка надо доставать. Это он, зверь серый, специально от стаи отбился, чтобы командир последним не шел, без прикрытия. А сейчас торчит за сарайчиком, и Яцек с ним. Долбят духи туда из подствольников. Обиделись, наверное: так купили их красиво.

Держитесь, братишки! Сейчас наш черед, сейчас мы вас так прикроем, что небу жарко станет!

— Третий, четвертый! Подствольники!

Кипит «зеленка». Небольшой пятачок: метров пятьсот на восемьсот. А мы в него больше сотни ВОГов из подствольников, да две сотни из АГСа, да «Шмелей» и «Мух» десятка три. А уж всякого свинца — немеряно.

Ах, братишки-морпехи, спасители вы наши! Подполковник молодой, да прапор сверхстойкий, неупиенный! Сколько жить буду, столько буду вас теплым словом вспоминать. И за себя, и за своих товарищей. А жить я долго собираюсь. И вам долгой жизни желаю. Такой, чтобы успели вы народить да воспитать себе на смену и сыновей, и внуков, и правнуков. Чтобы не ушла в песок кровь ваша, чтобы не оскудела настоящими мужиками земля русская.

Плохо сейчас в «зеленке». Так плохо, что хохол-наемник выскочить из нее не смог. Проще оказалось сдаться, на посты наши выйти. И приятеля своего раненого к нам вытащить.

Сука подлая! Скажи спасибо, что руки марать не хочется о тварей, что за «гро́ши» братьев своих единокровных убивают.

А чешутся руки, ох чешутся! И собры орут: «Уберите этих б…й от греха подальше!»

Раненого на носилки, второго — пинками в машину. На фильтрационном пункте разберутся. Там народ ласковый.

Хотя падаль такую не сажать надо. Их живьем надо закапывать.

А вот к духам нет у нас настоящей злобы. У них своя правда, у нас — своя. Если на центр Грозного посмотреть да на траншеи кладбищенские, где тысячи женщин и детей вперемешку с мужиками лежат, то можно духов понять.

Всякое в этой войне было. Еще два месяца назад здесь резня беспощадная кипела. Россияне друг друга убивали. Бред какой-то: ДРУГ ДРУГА убивал. Кое-кто и до сих пор крови не напился.

А что до нас, то не бились мы в этих развалинах горящих. Не отправляли домой тела друзей, мерзкими надругательствами истерзанных. Свеженькие мы еще. Гуманные. Но многое знаем уже. И людей русских, из своих домов повыброшенных, да девчонок наших, грязным насилием униженных, понаслушались. И траншеи старые, задолго до декабря трупами забитые, да мэрию городскую, из дудаевских самоходок расстрелянную, видели.

Так что не все просто здесь. И хоть нет у нас ни на кого злобы лютой, настоящей, не надо нас убивать. Опасно это. ОМОН — фирма зубастая. Кусаемся мы. И крови тоже не боимся. Кровь за кровь мы обычно с процентами берем.

Вот и темно уже. Мои отработали. Боеприпасов мало осталось. Надо на будущее приберечь. Сидят в комендатуре (мало ли что духи удумают) и ржут опять, как жеребцы стоялые. Обсуждают, как под «Шмеля» попали. Очень весело! Хорошо, что на открытом пространстве. Оглоушило троих, контузии схлопотали, ожоги мелкие. Мамочка, санинструктор наш, метра три кувырком летел. Но ничего, встал на четвереньки, башкой помотал — и пополз другим помощь оказывать. У Удава от удара нога, как бревно. Сидит, штанину задрал, бухтит что-то сам себе. А дай команду — рванет в бой, как здоровый.

Комендант с оставшимися офицерами да энтузиасты из СОБРа группу сколотили, «Шмелями» да «Мухами» пообвешались. Профессор с Полковником к ним пристроились.

— Пошли!

Закат красивый был. Последний кусочек золота на краешке неба завис. Черные тени по нему скользят.

Плохо духам-автоматчикам. Они в общагу ПТУ забрались, думали: нас сверху бить ловчее будет.

А Николаич поставил своих в «хоровод», и долбят они эту общагу, как дятел осину. Только грохот непрерывный, только вспышки бешено сверкают. Выстрелил — отскочил — следующий выстрел готовь. А чуть в стороне другой уже в прицел впился, орет:

— Уши береги!

Вот Профессор со своим РПГ за кирпичной стеной примостился. Тяжко ухнула «шайтан-труба». Небо над общагой раскололось. Двойной удар землю потряс.

— Профессор, ты что, ядерную боеголовку пристроил?

— Сдетонировало что-то у них. Да не по мелочи сдетонировало!

…Вяло огрызается «зеленка». Замолкла общага.

Да пора уже. Четвертый час. Утро скоро. Духам еще работы полно: убитых спрятать, раненых по пунктам Красного Креста разбросать, следы замести.

Сползаемся в комендатуру. Спина под броником мокрая. Липкие струйки по позвоночнику ползут.

— Ну что, Николаич, все?

— Все. Пошли в столовую, там мясо дожарили.

— Спасибо, я со своими.

— Это вам спасибо. Золотые у тебя парни.

— Мамочка — Змею.

— Слушаю.

— Ужин готов?

— И завтрак тоже… Командир, тут ребята случайно в рюкзаке два пузыря нашли. Может, сегодня можно? В порядке исключения. Тут граммов по пятьдесят на брата и то не выйдет.

— Ну, раз нашли, не выбрасывать же. В порядке исключения…

Не знаешь ты, Николаич, этих золотых парней… Жулье одно, ухорезы.

* * *

АГС-17 «ПЛАМЯ» — автоматический гранатомет станковый, ведет автоматический огонь 30-мм осколочными выстрелами (гранатами) на дистанцию до 1700 метров.

БАМ — батальон армейской милиции. Устаревшее разговорное название частей внутренних войск МВД, в которых военнослужащие выполняют функции патрульно-постовой службы милиции. Соответственно, «бамовцы» — военнослужащие этих частей.

БИАТЛОНКА — так в Чечне называли используемые снайперами боевиков малокалиберные и другие винтовки в спортивном исполнении.

БМП — боевая машина пехоты. Отличается от колесных БТР тем, что БМП — на гусеничном ходу. Разные модификации имеют различное вооружение.

БТР — бронетранспортер. В Чечне в основном применялись БТР-70 и БТР-80. Восьмиколесные бронированные машины с башнями. Вооружены двумя пулеметами: КПВТ — очень мощный (14,5 мм) крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый и ПКТ — 7,62 мм пулемет Калашникова танковый.

«ВИНТОРЕЗ» — 9-мм специальная снайперская винтовка с приспособлением для бесшумной и беспламенной стрельбы. Состоит на вооружении в спецподразделениях силовых структур.

ВОГ — выстрел осколочный к гранатомету. ВОГ-25 — для подствольного гранатомета (ВОГ-25П — «прыгающий»), ВОГ-17 — для автоматического (АГС).

«Груз-200» — со времен войны в Афганистане — кодовое обозначение убитого, «Груз-300» — раненого. В силу общеизвестности эти слова утратили свое кодовое значение, но прочно вошли в военный лексикон.

«Град» — БМ-21 — сорокаствольная, 122-мм реактивная система залпового огня, мощная наследница знаменитой «Катюши».

ГРУ — Главное разведывательное управление Генерального штаба Министерства обороны РФ. Спецназ ГРУ пользуется заслуженным уважением среди коллег из других силовых структур.

ДГБ — Департамент государственной безопасности «Республики Ичкерия»

«Зеленка» — этот термин также появился еще в Афганистане и обозначает кусты, заросли, лесополосы — все, что может служить укрытием для засад противника.

«Модуль» — бронежилет.

«МУХА» — РПГ-18 — реактивная противотанковая граната одноразового использования. Бойцы зачастую употребляют это название для всех представителей группы подобных РПГ, хотя каждая модификация имеет свое собственное имя.

НЗ — неприкосновенный запас

Нохчи — от «нохчо» — самоназвание чеченцев

ОМОН — отряд милиции особого назначения. Основные задачи — охрана общественного порядка и обеспечение общественной безопасности в период обострения оперативной обстановки. В описываемый период ОМОНы выполняли в Чечне не только эти задачи, но и зачастую принимали непосредственное участие в боевых действиях: в «зачистках», рейдах, штурмах населенных пунктов и укрепленных районов и т. п.

Подствольник — разговорное название подствольного гранатомета ГП-25 «Костер» или выстрелов к нему. Сам ГП-25 крепится снизу к стволу автомата Калашникова, стреляет 40-мм осколочными выстрелами (гранатами) на расстояние до 400 м.

ППС — патрульно-постовая служба (милиции).

Промедол — противошоковое наркотическое средство. Выдается участникам боевых действий в специальных шприц-тюбиках в комплекте полевых аптечек.

РПГ-7 — ручной противотанковый гранатомет.

Разгрузка — разгрузочный жилет с карманами для боеприпасов, специального снаряжения и легкого оружия (пистолеты).

РУБОП (УБОП) — региональные управления (управления) МВД РФ по борьбе с организованной преступностью.

САУшка (от САУ), Самоходка — самоходная артиллерийская установка, в частности, 152-мм гаубица «Мста», установленная на танковом шасси и защищенная бронированным корпусом.

СВД — 7,62-мм снайперская винтовка Драгунова, основная снайперская винтовка, состоящая на вооружении Российской армии, МВД, ФСБ и других силовых структур.

СИЗО — следственный изолятор.

СОБР — специальный отдел быстрого реагирования управления по борьбе с организованной преступностью. Отсюда — «собровцы», «собры», «собрята», шутливое «сябры». В описываемый период СОБРы комплектовались в основном офицерским составом, проходили очень серьезную специальную подготовку и представляли собой высокопрофессиональные подразделения для проведения наиболее сложных и опасных операций, например, по задержанию вооруженных преступников, освобождению заложников и т. п.

«Сфера» — титановый защитный шлем.

Тейп — род (чеченск.)

ФСК — Федеральная служба контрразведки, одно из названий сегодняшней ФСБ в период перманентного реформирования и переименования органов государственной безопасности.

Фугас — здесь — мощное взрывное устройство, которое может быть собрано из разных составляющих и подрываться с помощью электрических детонаторов, радиовзрывателей и другими способами.

Цинк — металлическая оцинкованная запаянная коробка для упаковки боеприпасов.

«Шмель» — РПО — ручной пехотный огнемет, стреляет капсулами с воспламеняющей смесью, прицельная дальность — 600 м.

Content

Горбань Валерий
… И БУДЕМ ЖИВЫ
От автора

… И БУДЕМ ЖИВЫ

Находка

Грозный

Находка

Грозный

Магадан

Грозный

Магадан

Грозный

Астрахань

Грозный

Магадан

Грозный

Магадан

Грозный

Моздок

Ростов

Грозный

Магадан

Грозный

Ростов

Грозный