Хорнунг Эрнест Уильям

Бусби Гай Ньюэлл

Андерсон Фредерик Ирвинг

Джентльмены-мошенники

Как украсть миллион и остаться джентльменом

Моих грехов разбор оставьте до поры,

Вы оцените красоту игры!

Юлий Ким

Рассказы, собранные в этом томе, относятся к весьма любопытному викторианскому изобретению – плутовскому детективу. Любопытно в нем то, что плутовской роман, или пикареска, – жанр весьма почтенный, достигший своего расцвета задолго до того, как появился первый детективный рассказ. (Правда, исследователи любят находить корни обоих жанров в античности, но все-таки считается, что начало современному детективу положил Эдгар По в 1841 году, опубликовав рассказ “Убийство на улице Морг”, где преступление разгадывает эксцентричный французский интеллектуал Огюст Дюпен.)

Более того, первые “криминальные” повествования велись от лица воров и убийц, заставляя слушателя сопереживать их тяжелому детству и злой судьбе. В Англии издавался так называемый “Ньюгейтский календарь”, который продавали в дни казней у ворот Ньюгейтской тюрьмы. Сначала это был просто список казненных, составленный надзирателем, но потом он стал дополняться детскими воспоминаниями заключенных, их последними словами, письмами, рисунками и так далее. От этих календарей пошли чрезвычайно популярные “ньюгейтские романы”, рассказывающие истории жизни преступников. И только позже, с появлением полиции, в литературе обосновался сыщик, а с ним вместе – и детектив в том виде, в каком мы его знаем и любим.

В конце XIX века главным законодателем детективной моды в Англии стал сэр Артур Конан Дойл. Шерлок Холмс так быстро и так прочно вошел в жизнь читателей, что другие авторы детектива не могли не оглядываться на Великого сыщика: они вынуждены были искать новые пути, чтобы не прослыть подражателями, и в то же время не могли слишком далеко уйти от золотой формулы успеха, которую вывел мэтр. Появился “научный” детектив, где развивалась тема всякого рода точных методов расследования, “железнодорожный” детектив, где преступления совершались исключительно в поездах; появились эксцентричные сыщики, нарочито не похожие на Холмса: сыщик-женщина, сыщик-слепой, сыщик – простой добродушный малый. И вот тут-то плутовской жанр смог вернуться на сцену в новом обличье, воспользовавшись открытиями и успехами детектива.

Холмс и Ватсон в кривом зеркале

Один из первых опытов такого рода был произведен фактически в кругу семьи Артура Конан Дойла – муж его родной сестры Констанции (Конни), Эрнест Уильям Хорнунг, создал парочку мошенников, столь явно списанную с Холмса и Ватсона, что ему пришлось даже спросить разрешения на публикацию у знаменитого родственника. У Конан Дойла были непростые отношения с мужем сестры, но разрешение он все-таки дал. Первая книга рассказов о мошеннике из высшего света по имени Раффлс вышла с посвящением Конан Дойлу, но в дальнейших изданиях посвящение было снято. Конан Дойл высоко оценил литературные достоинства рассказов, но заявил, что “нельзя преступника делать героем”. Подобные же опасения высказывали многие литературные критики того времени: персонаж получился столь живым и обаятельным, что приходилось опасаться его дурного влияния на читающую публику.

Сам Э. У. Хорнунг не принадлежал к высшему свету – он был сыном венгерских эмигрантов, отец его сколотил состояние на торговле углем и смог отправить сына в хорошую школу. Хорнунг с удовольствием учился и занимался спортом, насколько это позволяло его слабое здоровье – он страдал близорукостью, астмой и другими недугами. В 17 лет состояние его настолько ухудшилось, что юношу отправили в Австралию. Это оказалось большой удачей для будущего писателя – за два года, проведенные в Австралии, он не только начал писать для журналов, но и набрал материал для своего первого романа “Невеста из буша” об австралийской девушке, которая попадает в чинное лондонское общество. Вернувшись в Лондон в 1886 году, он стал работать журналистом, а так как именно в это время весь Лондон обсуждал загадочные убийства, совершенные так называемым Джеком Потрошителем, Хорнунг заинтересовался криминальными историями. Писательство и любовь к крикету сблизили его со многими известными современниками: с Джеймсом Барри (которого русский читатель знает главным образом как автора сказки о Питере Пэне), с Джеромом К. Джеромом, Редьярдом Киплингом и Артуром Конан Дойлом. В 1893 году он женился на Констанции Дойл. Когда у супружеской пары родился сын, его назвали Артур Оскар – в часть дяди (который был крестным отцом мальчика) и в честь друга семьи Оскара Уайльда. Конан Дойл и Хорнунг даже пытались написать вместе пьесу, но из этого так ничего и не вышло. Зато идея создать парочку мошенников, похожих на Холмса и Ватсона, оказалась чрезвычайно продуктивной. В 1898 году в журнале “Касселс” вышло шесть коротких рассказов о Раффлсе и Банни, двух школьных приятелях, промышляющих дерзкими кражами в среде лондонской аристократии. Раффлс так же загадочен, ироничен и непроницаем, как Холмс, Банни то и дело досадует на его высокомерие, но не может не восхищаться своим неотразимым другом. Мы знаем, что они закончили престижную частную школу (возможно, Итон), где Банни был фэгом Раффлса – старинная традиция английских частных школ требовала, чтобы младшие мальчики прислуживали старшим, а те в ответ выступали в качестве их покровителей. Иные вспоминают об этом обычае как о жестокой дедовщине, другие уверяют, что так завязывались дружбы на всю жизнь. Очевидно, что Раффлс не был жестоким “господином” и Банни привык полагаться на его помощь и защиту. Банни, как и Ватсон, выступает в роли летописца. Все начинается с того, что он приходит к старому другу в трудную минуту и становится его партнером по преступлению.

Помимо Холмса, у Раффлса были и другие прототипы – биографы указывают на криминалиста Джорджа Сесила Ивза, борца за декриминализацию гомосексуализма, который тоже был страстным игроком в крикет и жил в фешенебельном лондонском районе Олбани, и на Оскара Уайльда (в этом случае сэру Альфреду Дугласу (Бози) достается роль Банни).

На следующий год вышел первый сборник – “Взломщик-любитель” (The Amateur Cracksman, 1899), в конце которого Раффлс, по всей видимости, погибает. Однако, как и Холмс, Раффлс воскрес, чтобы радовать читающую публику и приносить прибыль своему создателю. В новом сборнике “Черная маска” (The Black Mask, 1901) – который также выходил под названием “Раффлс: новые приключения взломщика-любителя” (Raffles: Further Adventures of the Amateur Cracksman) – отсидевший в тюрьме и вконец отчаявшийся Банни вновь обретает своего потерянного друга. В конце сборника наши герои отправляются на Англо-бурскую войну, где Раффлс погибает. Эта попытка сделать из Раффлса героя многим критикам показалась неубедительной.

Однако и это оказался еще не конец – в 1903 году Хорнунг пишет пьесу о Раффлсе и Банни, затем появляется сборник “Вор в ночи” (A Thief in the Night, 1905) о приключениях Раффлса, не вошедших в предыдущие книги. В одном из рассказов этого сборника фигурирует Черный музей Скотленд-Ярда, где Хорнунг побывал в 1892 году вместе с Дойлом и Джеромом К. Джеромом. Последним был опубликован роман “Мистер Джастис Раффлс” (Mr. Justice Raffles, 1909). В нашу книгу вошло по нескольку рассказов из всех трех сборников.

Хорнунг бросил писать книги во время Первой мировой войны, на которой погиб его сын. Он тоже отправился на фронт, писал стихи и воспоминания о войне, а в 1921 году скоропостижно скончался в возрасте 54 лет.

Еще один король мошенников

Из всего наследия Хорнунга сегодня известны только рассказы о Раффлсе, причем они настолько знамениты, что многие считают, будто именно Хорнунг был изобретателем плутовского извода детектива. Однако еще в 1896 году канадец Грант Аллен (близкий друг Конан Дойла) начал публиковать в “Стрэнде” рассказы, в которых действовал великосветский мошенник полковник Клэй (впоследствии эти рассказы были собраны под общим названием “Африканский миллионер”). А в 1897 году, больше чем за год до появления Раффлса, в журнале “Пирсонс” стали печататься рассказы Гая Бутби о виртуозном мошеннике Саймоне Карне, который иногда перевоплощался в не менее виртуозного сыщика Климо. Гай Бутби к этому времени был уже широко известен – его прославили книги о загадочном и зловещем персонаже, докторе Николя, первая из которых вышла в 1895 году.

Путь Гая Бутби к литературной славе тоже пролегал через Австралию. Он родился там в 1876 году, в состоятельной семье – его отец, три дяди и дедушка были высокопоставленными колониальными чиновниками. Когда Гаю Бутби было семь лет, его родители расстались, и мать увезла мальчика в Англию, где он получил традиционное школьное образование.

Но уже в 16 лет Гай Бутби возвращается в Австралию и начинает работать клерком в администрации мэра Аделаиды, чтобы впоследствии пойти по стопам отца. Однако чиновничья карьера показалась молодому человеку чрезвычайно скучной; он попробовал писать комические оперы (которые не имели особого успеха) и в 1890 году решил вернуться в Англию. На пути у него кончились деньги, и некоторое время Бутби скитался по Юго-Восточной Азии, берясь за любую черную работу и приобретая весьма разнообразный опыт – то он был ловцом жемчуга на острове Терсди, то копал рубиновые копи в Бирме, то прислуживал курителям опиума в притонах Сингапура. Возможно, Бутби впоследствии несколько преувеличил свои романтические мытарства, но именно этот экзотический опыт дал толчок его писательской карьере, и он не упускал случая напомнить об этом читателям. Давая интервью журналу “Виндзор” в 1896 году, Бутби торжественно показывает журналисту старый походный котелок, который, как он уверяет, не раз спасал ему жизнь.

Добравшись наконец до Лондона, Бутби стал публиковать книги о своих странствиях, которые имели успех у публики; позже он передал страсть к путешествиям и своим персонажам. С Саймоном Карном, например, мы знакомимся в Индии, в весьма необычной обстановке, где он явно чувствует себя как дома.

Литературная плодовитость Бутби была совершенно невероятной – он писал порой по шесть романов в год, не считая журнальных публикаций, на все модные темы (оккультизм, египетские мумии, неведомые острова, демонические преступники). Злые языки утверждали, что Гай Бутби изобрел машину, которая сама, без его участия, производит литературную продукцию. Он ежедневно работал по восемь часов, зачастую вставая в пять утра (и требуя того же от стенографистки), а заканчивая один роман, немедленно начинал другой. Поэтому и наследие его очень внушительно (53 романа, рассказы, пьесы, очерки), хотя умер он совсем молодым, в 37 лет, от инфлюэнцы. Сегодня его помнят главным образом благодаря двум его героям – доктору Николя и Саймону Карну, королю мошенников.

За океаном

Формула плутовского детектива оказалась чрезвычайно удачной – английские писатели создавали все новых и новых великосветских мошенников. Этому жанру отдали должное Макс Пембертон, Арнольд Беннет, Уильям Ле Кё и многие другие. Джентльмены-мошенники были очень похожи друг на друга, но совсем не похожи на прежних “ньюгейтских” страдальцев – это сплошь были люди образованные, родовитые, блестящие, наделенные недюжинным интеллектом и артистизмом. Образцом всем им служил все тот же Шерлок Холмс, о чем сами авторы не устают нам напоминать. Уже в самом начале рассказа “Бриллианты герцогини Уилтширской” Гай Бутби пишет: “Для примера позвольте мне рассказать историю Климо – ныне прославленного частного сыщика, который завоевал себе право стоять в одном ряду с Лекоком и даже с недавно покинувшим нас Шерлоком Холмсом”. Французский писатель Морис Леблан пошел еще дальше – его знаменитый мошенник Арсен Люпен встречается с Холмсом лично[1]. Конан Дойл решительно возражал против такого использования своего героя, и Леблан изменил имя с Шерлока Холмса на Херлока Шолмса, что, по-видимому, всех удовлетворило. Конечно, во всех этих упоминаниях и появлениях Великого сыщика была некоторая доля иронии и пародирования, но было и признание первенства.В Америке плутовской детектив оказался востребован меньше – возможно, потому, что одним из важных элементов этого поджанра стала классовая принадлежность героя, менее актуальная для американцев, чем для европейцев. Однако один продолжатель английского извода плутовского детектива в Америке все-таки нашелся. Писатель и журналист Фредерик Ирвинг Андерсон создал двух дерзких и эксцентричных героев-мошенников – мужчину и женщину, Несравненного Годаля и Незабываемую Софи Лэнг.

Об Андерсоне известно очень мало – мы знаем, что он родился и жил в штате Иллинойс, был женат, после смерти жены в 1937 году удалился от дел и уехал жить в Вермонт. Он написал огромное количество рассказов для разных журналов, но книг у него вышло немного – три сборника детективных рассказов и две книги по фермерству, в одной из которых он объясняет, как использовать электричество в сельском хозяйстве. Андерсона всегда очень интересовали научные открытия и технический прогресс, и этот интерес отразился в его детективном творчестве. Здесь он тоже идет за викторианской традицией: интерес к технической стороне преступления (и расследования) – один из краеугольных камней жанра.Что до его героев, то красавица Софи Лэнг крадет исключительно драгоценности и достигает невероятной изобретательности в этом занятии. Об этой героине было снято три фильма (в 1934, 1936 и 1937 гг.), все с разными режиссерами, но с одной и той же актрисой, Гертрудой Майкл.

Годаль же впервые появился в 1913 году на страницах “Сэтерди ивнинг пост”; всего о нем было написано шесть рассказов, которые в 1914 году вышли отдельной книгой под названием “Приключения несравненного Годаля”. Годаль ловко обводит вокруг пальца американскую полицию, охотно использует технические инновации, и у него есть свой Ватсон – писатель Оливер Армистон.

Джордж Оруэлл посвятил разнице между английской и американской моделью плутовского детектива целое эссе[2], где он утверждает, что английский детектив сохраняет моральный вектор, необходимость победы добра над злом, в то время как американцы “оказались во власти концепции, которую теперь модно называть реализмом и которая утверждает, что прав тот, кто сильней”. Годаль в этом смысле совершенно английский персонаж, ему так же далеко до реализма в любом смысле, как Раффлсу и Карну. Так же как и два этих героя, он легко входит в доверие к людям, умеет до неузнаваемости изменить свой облик, любит ставить себе невыполнимые задачи и терзать своего “Ватсона”. Он тоже космополит и путешественник; может быть, именно поэтому его Нью-Йорк обрисован особенно подробно и ярко, так же как Лондон у Хорнунга и Бутби. Это взгляд одновременно со стороны и изнутри, который вообще характерен для джентльмена-мошенника, человека двух миров.

Оруэлл пишет, что у Раффлса нет ни религиозных убеждений, ни моральных устоев, ни социальной сознательности – все, что у него есть, это рефлексы джентльмена. То же можно сказать и о Карне, и о Годале. Казалось бы, вполне беспринципные грабители, они все же следуют некоему кодексу чести; их жертвы не вызывают жалости (как Робин Гуд, они не грабят вдов и сирот); ими движет не вульгарная жажда наживы, а страсть к игре. Оруэлл отмечает, что Раффлс не случайно играет именно в крикет: “…эта игра выражает яркую черту английского характера – тенденцию ценить “форму” и “стиль” более высоко, чем успех”. Именно в этом – главное отличие плутовского детектива рубежа XIX и XX веков от литературных предшественников: мошеннику в них достается интеллект, эксцентричность и “джентльменство”, введенное в моду Великим сыщиком. Читатель же может с легкой душой восхищаться ловкостью рук и изобретательностью замысла, не беспокоясь о нравственности – сам сэр Артур Конан Дойл, джентльмен и любитель крикета, в ответе за этих игроков, хотя он решительно их не одобрял.

Александра Борисенко

Гай Бутби

Друг вице-короля, или Король мошенников

Предисловие,

написанное достопочтенным графом Эмберли, многие годы губернатором Нового Южного Уэльса, а также бывшим вице-королем Индии

После продолжительных раздумий я пришел к выводу, что мне надлежит объяснить, как я стал невольным пособником знаменитых преступлений 18** года. Хотя открыто меня никогда не обвиняли в соучастии в этих злополучных аферах, но тем не менее меня не отпускает мысль, что именно я ввел в лондонское общество человека, который их провернул, и что не раз – видит Бог, не ведая, что творю! – я действовал как Deus ex machina, с теми именно результатами, каких ему желательно было достичь. Сначала я в нескольких словах напомню, чем был славен год, в который совершились эти преступления, а затем опишу события, вследствие коих в моем распоряжении странным и неожиданным образом оказалась рукопись преступника.

Многое еще можно сказать о случившемся, но, по крайней мере, несомненно одно: тот сезон торжеств Лондон позабудет еще не скоро. Радостное событие, благодаря которому в столице на несколько недель собралась половина европейских владык, лица иностранных принцев стали нам роднее и привычнее собственной аристократии, цены на дома в фешенебельных кварталах взвинтились до небес и даже гостиницы переполнились до отказа, ежедневно обеспечивало лондонцев зрелищами, какие мало кто до той поры мог себе представить. Оно, несомненно, останется в памяти потомства как одно из наиболее примечательных событий в английской истории. Неудивительно, что богатства, стекшиеся в наш огромный мегаполис, привлекли мошенников со всех частей света.

Поистине ирония судьбы – представить английскому обществу одного из самых знаменитых авантюристов, каких только видела столица, выпало на долю человека, всегда гордившегося тем, что не водит сомнительных знакомств. Возможно, если для начала я расскажу, как хитро была подстроена наша встреча, склонные осудить меня помедлят, прежде чем вынести свой вердикт, и спросят себя, не угодили ли бы и они сами так же опрометчиво в столь искусную ловушку.

Это произошло в последний год моего пребывания на посту вице-короля. Во время визита к губернатору Бомбея я решил совершить поездку по северным провинциям, начав с Пешавара, а закончив в гостях у магараджи Малар-Кадира. Он достаточно известен, чтобы не нуждаться в подробных описаниях. Авторитет магараджи и успехи, которых достигла провинция за последние десять лет его просвещенного правления, прекрасно известны каждому, кто изучает историю великолепной Индийской империи.

Магараджа славится своим гостеприимством, и мое у него пребывание стало приятным завершением монотонной во всех прочих отношениях поездки. Он предоставил дворец, слуг и конюшни в мое полное распоряжение. Я проводил время как заблагорассудится; при желании мог вести жизнь отшельника. Но достаточно было отдать приказ – и пятьсот человек бросились бы исполнять мою прихоть. Тем более жаль, что за столь приятное времяпрепровождение я невольно отплатил бедствиями, которые и берусь описать ниже.

На третье утро моего визита я проснулся рано. Посмотрев на часы, я убедился, что до рассвета еще час, и, не испытывая больше желания спать, задумался, как бы провести время, пока слуги готовят мою чоту-хазри, а иными словами, ранний завтрак. Подойдя к окну, я увидел, что утро стояло прекрасное – звезды еще светили, хотя и потускнели на востоке, предвещая рассвет. Трудно было даже представить, что через два-три часа земля, которая теперь выглядела такой прохладной и благодатной, будет лежать в горячем мареве под пылающими лучами индийского солнца.

Несколько минут я стоял, любуясь открывшейся мне картиной, пока не ощутил непреодолимое желание вскочить в седло и отправиться на долгую прогулку, покуда солнце не покажется над джунглями. Искушение оказалось настолько сильным, что, не в силах противиться, я пересек комнату и разбудил слугу, который спал за дверью, в передней. Я велел ему найти грума, чтобы тот взнуздал коня, не перебудив весь дворец, вернулся в комнату и приступил к утреннему туалету. Затем, спустившись по отдельной лестнице в огромный двор, я вскочил на ожидавшую меня лошадь и отправился в путь.

Оставив город за спиной, я поскакал через новый мост, выстроенный по приказу магараджи, после чего направился через равнину к джунглям, которые зеленой стеной высились на другой стороне реки. Подо мной был вейлер исключительных австралийских кровей, и всякий, кто знает конюшни магараджи, поймет, о чем тут речь; ну а лучшего настроения для прогулки не приходилось и желать. Но прохладе предстояло скоро закончиться, и, когда я миновал вторую деревню, звезды растворились в блеклом, сероватом рассвете. Легкий ветерок шевелил пальмы и шелестел высокой травой, но его свежесть была обманчива; я знал, что солнце поднимется, не успею я и глазом моргнуть, и тогда ничто не укроет от обжигающей жары.

Прошло уже около часа, когда стало ясно, что пора повернуть назад, если я намерен поспеть во дворец к завтраку. Позади вилась дорога, по которой я приехал; повсюду разбегались тропки, ведшие бог весть куда. Не желая возвращаться прежним путем, я подстегнул коня и поскакал на восток, не сомневаясь, что мне удастся достигнуть города без особых сложностей, даже если придется сделать небольшой крюк.

Еще три мили спустя жара стала удушающей; я тем временем очутился в таких густых джунглях, каких еще не видывал. Не будь я убежден в обратном, подумал бы, что отсюда до ближайшего человеческого жилья сотни миль. Вообразите же мое изумление, когда тропа в очередной раз повернула, джунгли расступились, и я оказался на вершине огромного утеса. Подо мной расстилалось голубое озеро. Посредине озера был остров, на котором стоял дом. Издалека он казался выстроенным из белого мрамора – впоследствии выяснилось, что я не ошибся. Так или иначе, трудно даже вообразить что-либо прекраснее того белого здания в окружении синих вод на фоне укрытых джунглями холмов. Мне оставалось лишь дивиться. Я повидал в Индии немало красот, но, скажу честно, этот пейзаж превосходил их все. Однако, как мне, заблудившемуся, это поможет? Этого я не знал.

Десять минут спустя я обнаружил проводника, а заодно и тропу вниз на берег, где, как меня заверили, можно было найти лодку и гребца, чтобы переплыть на остров. Я велел индийцу показывать дорогу, и после нескольких минут осторожного спуска мы с лошадью достигли кромки воды. Там мы быстро сыскали лодочника, и, поручив коня заботам проводника, я поплыл к таинственному зданию. Лодка причалила у ступеней, ведущих на широкую каменную эспланаду, которая, насколько я видел, окружала дом. Среди купы деревьев возвышался дворец – причудливый образчик восточной архитектуры, увенчанный многочисленными башенками. Не считая растительности и синего неба, все вокруг было ослепительно-белым и на фоне темной зелени пальм производило удивительное впечатление.

Подгоняемый крайним любопытством, я выскочил из лодки и поднялся по ступеням, точь-в-точь счастливый принц, знакомый нам еще по детским сказкам. Должно быть, он чувствовал себя точно так же, когда обнаружил зачарованный замок в лесу. Я достиг верха лестницы, и – к моему невероятному удивлению – в воротах с поклоном показался слуга-англичанин.

– Завтрак подан, – сказал он, – и хозяин ожидает вашу светлость.

Хоть я и подумал, что лакей, должно быть, ошибся, но ничего не сказал и пошел вслед за ним по эспланаде, в красивую арку, на вершине которой прихорашивался павлин. Один за другим мы миновали дворики, вымощенные все тем же белым мрамором, затем вошли в сад, где фонтан журчал в тон шелестящим фикусам и гранатовым деревьям. Наконец я ступил на веранду главного здания.

Отодвинув занавеску, которая висела в украшенном изящной резьбой дверном проеме, слуга пригласил меня войти и немедленно объявил:

– Его превосходительство вице-король!

Разница между ослепительной белизной мрамора и прохладной комнатой почти европейского вида, в которой я вдруг оказался, так меня ошеломила, что я даже смутился и едва успел вернуть себе присутствие духа, когда передо мной появился хозяин дома. Еще один сюрприз! Я ожидал увидеть местного жителя, а он оказался англичанином.

– Я в неоплатном долгу перед вашим превосходительством за то, что вы почтили меня своим визитом, – произнес он, протягивая руку. – Жалею лишь, что не успел получше приготовиться.

– Не говорите так, – попросил я. – Это мне следует извиняться. Боюсь, я вторгся к вам незваным. По правде говоря, я заблудился и оказался здесь случайно. По глупости я отправился на дальнюю прогулку без проводника, так что в случившемся мне следует винить лишь самого себя.

– В таком случае я должен поблагодарить судьбу за благосклонность, – отозвался хозяин. – Но что же я держу вас в дверях. Вы наверняка устали и проголодались после долгого пути, а завтрак, как видите, уже на столе. Давайте закроем глаза на условности и приступим к еде без дальнейших вступлений.

Получив мое согласие, он позвонил в маленький гонг рядом, и слуги под предводительством лакея, встретившего меня на берегу, тут же явились на зов. Мы уселись за стол и немедленно приступили к завтраку. За едой я получил прекрасную возможность изучить хозяина дома, который сел напротив: свет, пробивавшийся сквозь джильмил[3], падал на его лицо. Хотя в памяти моей жива эта сцена, я сомневаюсь, что смогу дать удовлетворительное описание человека, чей облик с тех пор сделался для меня ночным кошмаром. Ростом он был не больше пяти футов двух дюймов. Широкие плечи говорили бы о недюжинной силе, если бы не уродство, которое совершенно портило общее впечатление. Бедняга страдал от сильнейшего искривления позвоночника, и огромный горб между плечами придавал ему самый отталкивающий вид. Но с наиболее серьезными затруднениями я сталкиваюсь, когда пытаюсь описать лицо. Даже и не знаю, как выразиться понятнее. Начнем с того, что вряд ли я погрешу против истины, если скажу, что у него была едва ли не самая красивая наружность из всех моих знакомых. Безупречные черты лица напоминали статую греческого бога Гермеса – если хорошенько подумать, вряд ли стоит удивляться такому сходству. Широкий лоб был увенчан шапкой темных, почти черных, волос, большие глаза смотрели мечтательно, тонкие брови казались нарисованными, нос – самая заметная черта лица – наводил на мысль о великом Наполеоне. Рот был маленький, но решительный, уши крошечные, как у истинной английской красавицы, посаженные ближе к голове, чем обычно бывает. Но больше всего меня поразил подбородок. Не оставалось никаких сомнений, что его обладатель привык повелевать. Подбородок принадлежал человеку с железной волей, которого не отвратят с пути никакие препятствия. Далее – изящные небольшие руки, пальцы тонкие, как у художника или музыканта. В целом он производил необыкновенное впечатление, и, один раз увидев, его непросто было забыть.

За завтраком я поздравил хозяина с обладанием такой роскошной резиденцией – ничего подобного я прежде не видел.

– К сожалению, – ответил он, – дом принадлежит не мне, а нашему общему другу магарадже. Его высочество, зная, что я ученый и затворник, был так любезен, что позволил занять часть дворца. Сколь велика его любезность, можете судить сами.

– То есть вы занимаетесь наукой? – спросил я, начиная постепенно понимать, что к чему.

– Довольно поверхностно, – ответил он. – Иными словами, я приобрел достаточно знаний, чтобы сознавать собственное невежество.

Я осведомился, чем он интересуется больше всего. Оказалось, что фарфором и индийским искусством. О том и о другом мы беседовали около получаса. Я убедился, что он настоящий знаток – и тем более это осознал, когда после завтрака хозяин отвел меня в смежную комнату, в которой держал шкафы с драгоценными образцами. Я никогда прежде не видел подобной коллекции. Ее объем и исчерпывающая полнота были поразительны.

– Но, разумеется, вы не сами собрали все это? – удивленно спросил я.

– За некоторыми исключениями – сам, – ответил он. – Я посвятил индийскому искусству много лет. Мое затворничество объясняется тем, что я занят написанием книги, которую надеюсь издать в Англии в будущем году.

– То есть вы намерены посетить Англию?

– Если я закончу книгу вовремя, – сказал он, – то приеду в Лондон в конце апреля или в начале мая. Кто же откажется побывать в столичном городе ее королевского величества в дни столь радостного и благоприятного события?

С этими словами он взял с полки маленькую вазу и, как будто желая переменить тему, рассказал мне ее историю и описал прелести. Трудно было представить более странную картину, нежели зрелище, которое представилось моим глазам в ту минуту. Его длинные пальцы держали вазу бережно, как бесценное сокровище, в глазах горел огонь настоящего коллекционера, каким можно лишь родиться, но нельзя стать. Когда он перешел к повествованию о долгой погоне за упомянутым образчиком и, наконец, о счастливом завершении трудов, его голос слегка задрожал от волнения. Я слушал с огромным интересом – после чего совершил самый безумный поступок в своей жизни. Покоренный обаянием хозяина, я сказал:

– Надеюсь, приехав в Лондон, вы позволите мне предложить вам мои услуги.

– Благодарю вас, – торжественно ответил он. – Ваша светлость очень добры, и, если подвернется такой случай – а я надеюсь, что подвернется, – я охотно воспользуюсь вашим предложением.

– Мы будем очень рады видеть вас, – продолжал я. – А теперь, если вы не сочтете меня чрезмерно любопытным, позвольте поинтересоваться – вы живете в этом огромном доме один?

– Не считая слуг, здесь больше никого нет.

– Неужели! Наверное, вам очень одиноко.

– Да, и именно поэтому я так доволен. Когда его высочество любезно предложил мне остановиться здесь, я поинтересовался, насколько велико здешнее общество. Магараджа ответил, что я могу провести здесь хоть двадцать лет и не увидеть ни единой живой души, если только не пожелаю. Услышав это, я немедленно принял предложение.

– То есть вы предпочитаете жить отшельником, вместо того чтобы вращаться в свете?

– О да. Но в следующем году я на несколько месяцев откажусь от монашеских привычек и посвящу некоторое время вращению в свете, как вы выражаетесь. В Лондоне.

– Вас будет ждать сердечный прием.

– Очень любезно с вашей стороны так говорить. Надеюсь, так и будет. Однако я позабыл о законах гостеприимства. Говорят, вы заядлый курильщик. Позвольте предложить вам сигару.

С этими словами он вытащил из кармана маленький серебряный свисток и извлек из него странный звук. Вошел слуга-англичанин. Он принес на подносе множество коробок с сигарами. Я выбрал одну, одновременно взглянув на слугу. Внешне он казался типичным камердинером – среднего роста, безупречно одетый, чисто выбритый, с лицом, лишенным всякого выражения, точь-в-точь кирпичная стена. Когда он вышел из комнаты, хозяин обернулся ко мне.

– Теперь, когда вы осмотрели мою коллекцию, – сказал он, – не хотите ли обойти дворец?

Я охотно принял предложение, и мы вместе отправились в путь. Через час, пресыщенный красотами дворца и с таким чувством, будто всю жизнь знал этого человека, я распрощался с хозяином на ступеньках, собираясь вернуться на берег, где ждал туземец с лошадью.

– Кто-нибудь из слуг отправится с вами, – сказал хозяин, – и проводит вас в город.

– Я вам весьма обязан, – ответил я. – Если мы не увидимся раньше, надеюсь, вы не забудете своего обещания навестить меня либо в Калькутте, прежде чем мы уедем, либо в следующем году в Лондоне.

Он улыбнулся странной улыбкой.

– Не думайте, что я настолько пренебрегаю собственными интересами, чтобы позабыть ваше любезное предложение. Вполне возможно, что я успею застать вас в Калькутте.

– Надеюсь, мы увидимся там, – сказал я и, пожав ему руку, шагнул в лодку, которая ждала, чтобы отвезти меня на берег.

Через час я вернулся во дворец, к большой радости магараджи и слуг, которых мое отсутствие заставило всерьез обеспокоиться. Лишь вечером я улучил удобную минуту и задал магарадже вопрос о его загадочном протеже. Его высочество немедленно рассказал все, что знал об обитателе белого дворца. Ученого отшельника звали Саймон Карн, он был англичанин – и великий путешественник. В одном достопамятном случае он спас жизнь магараджи, рискуя собственной, и с тех пор между ними завязалась тесная дружба. В течение трех лет он обитал во дворце на острове; он то исчезал на несколько месяцев, вероятно в поисках образцов для коллекции, то возвращался, устав от мирской суеты. Его высочество полагал, что Саймон Карн чрезвычайно богат, но никаких точных сведений на сей счет не имел.

И более ничего я не смог узнать о таинственном островитянине, которого повстречал утром.

Как бы мне того ни хотелось, я не успел нанести второй визит во дворец на озере. В связи с неотложными делами я срочно отбыл в Калькутту. Прошло почти восемь месяцев, прежде чем я вновь услышал о Саймоне Карне. Мы повстречались в самый разгар приготовлений к возвращению в Англию. Вернувшись с прогулки, я как раз сходил с коня, когда какой-то человек спустился с лестницы и неторопливо зашагал навстречу. Я немедленно узнал в нем того, кто вызывал у меня такой интерес в Малар-Кадире. Саймон Карн был одет в модный европейский костюм, но это лицо я бы узнал везде и всюду. Я протянул руку.

– Как поживаете, мистер Карн? – воскликнул я. – Вот неожиданная радость! Скажите на милость, давно ли вы в Калькутте?

– Я приехал вчера вечером, – ответил он, – и завтра утром уезжаю в Бирму. Вот видите, я поймал ваше превосходительство на слове.

– Очень рад вас видеть, – сказал я. – Я с неизменным удовольствием вспоминаю, как радушно вы приняли меня в тот день, когда я заблудился в джунглях. Раз уж вы уезжаете так скоро, то, к сожалению, мы будем лишены удовольствия пообщаться с вами подольше. Но, может быть, вы отужинаете с нами сегодня?

– Я был бы счастлив, – просто ответил Карн, глядя на меня своими прекрасными глазами, напоминавшими отчего-то взгляд колли.

– Моя супруга обожает индийскую керамику и латунь, – продолжал я, – и она ни за что не простит мне, если упустит возможность посоветоваться с вами касательно своей коллекции.

– Я буду рад оказать любую помощь, – сказал мистер Карн.

– В таком случае увидимся вечером. До свидания!

Вечером мы наслаждались его обществом за ужином, и должен признать, что никогда еще за столом вице-короля не сидел столь интересный гость. Мои дочери и жена подпали под обаяние мистера Карна так же быстро, как и я. И впрямь, жена признавалась впоследствии, что сочла его самым большим оригиналом из всех, кого знала на Востоке. Это был крайне нелестный отзыв в отношении бесчисленных служащих консульства, которые гордились своей оригинальностью. Прощаясь, мы добились от Карна обещания навестить нас в Лондоне; впоследствии я узнал, что моя жена вознамерилась немедленно сделать из него светскую знаменитость.

Как Саймон Карн прибыл в Лондон в начале мая, как он на весь сезон за огромные деньги снял Порчестер-хаус, который, как известно, стоит на углу Бельвертон-стрит и Парк-лейн, как он шикарно его обставил и привез целую армию слуг-индийцев, как приготовился ошеломлять общество своими приемами – все это хорошо известно. Я приветствовал Карна по приезде, и он отужинал с нами на следующий же вечер. Таким образом, мы, можно сказать, оказались его поручителями в обществе. Трудно представить всю меру нашего заблуждения, если вспомнить, с каким энтузиазмом, даже в разгар веселого сезона, свет принял Карна, какую поднял вокруг него шумиху и в каком восторженном тоне принялся запечатлевать его деяния в прессе. В июне и июле Карна можно было встретить в любом аристократическом доме. Даже члены королевской семьи снизошли до дружеских отношений с ним; пронесся слух, что не менее трех самых неприступных английских красавиц готовы в любую минуту принять от Карна предложение руки и сердца. Есть чем гордиться, если вы стали светским львом в столь блистательный сезон, сняли один из самых дорогих домов нашего прекрасного города и написали книгу, которую признанные авторитеты объявили шедевром. Саймон Карн проделал все вышеперечисленное.

Описав его появление в Лондоне, я должен напомнить вам главную сенсацию 18** года. Каким бы уникальным ни было событие, вызвавшее общее ликование, сколь часто ни прибывали бы в город высокие особы, какие бы пышные вечеринки ни задавали в свете и в какие бы огромные расходы ни входили при этом, все внимание приковали к себе не королевская семья, не светские события и не политика.

Как вы, наверное, понимаете, я имею в виду чудовищные ограбления и мошенничества, с которыми вечно будет связан в нашей памяти этот год. День за днем, неделю за неделей пресса писала о череде преступлений, подобных которым не помнили даже старейшие жители Лондона. Вскоре стало очевидно, что это – дело рук одного человека. То, что он профессионал, так же не подлежало сомнению, как и его успех. Поначалу полиция считала, что кражи совершает иностранная шайка, поселившаяся где-то в Северном Лондоне, и заверяла, что вскоре преступники будут схвачены. Но этим обещаниям не суждено было сбыться. Невзирая на все усилия, ограбления продолжались с досадной регулярностью. Едва ли хоть одно известное лицо избегло печальной участи. Мой друг лорд Орпингтон лишился бесценной золотой и серебряной посуды, моя кузина герцогиня Уилтширская утратила свои всемирно знаменитые бриллианты, граф Кэлингфорт – скаковую лошадь по кличке Эбонит, прочие знакомые также лишились самых дорогих сокровищ. Теперь-то я знаю, каким образом спасся, но, должен признать, что в те дни это ускользало от моего понимания.

Летом мы с Саймоном Карном не проводили и дня порознь. Его общество было подобно хлоралу – чем больше принимаешь, тем больше хочется. Теперь мне говорят, что на остальных он действовал точно так же. Я льстил себе мыслью, что своими светскими успехами он обязан моим стараниям. Могу лишь справедливости ради добавить, что он старался платить благодарностью. В моей библиотеке сейчас висит его портрет, написанный знаменитым художником-академиком, с заключенной в ромб подписью в нижней части холста: “Моему доброму другу, графу Эмберли, от Саймона Карна в память о приятном и благополучном визите в Лондон”.

На портрете он стоит перед книжным шкафом в полутемной комнате. Необычное лицо с проницательными темными глазами полно жизни, а губы как будто приоткрываются, чтобы заговорить. На мой взгляд, портрет получился бы лучше, если бы Карн встал так, чтобы падающий свет не подчеркивал его физический недостаток; но таково, как выяснилось, было желание позировавшего. Это лишь подтвердило мое убеждение, что зачастую он как будто бравировал своим увечьем.

Расстались мы с Карном в конце Каусской недели[4]. Он участвовал в гонках на своей яхте “Неизвестная величина”: словно не удовлетворившись победой на Дерби, он стремился теперь получить и Кубок королевы[5]. На следующий день после знаменитой гонки половина высшего лондонского общества простилась с Саймоном Карном на палубе паровой яхты, которая должна была отвезти его обратно в Индию.

Через месяц по чистой случайности открылась страшная правда. Выяснилось, что человек, вокруг которого мы подняли такой шум и которого принимала почти как друга королевская семья, – настоящий Король мошенников, сумевший извлечь огромную выгоду из представившихся ему возможностей.

Всякий помнит общее волнение, наступившее вслед за открытием ужасной тайны, – и последовавшие разоблачения. По мере того как появлялись новые известия, увеличивался общественный интерес, а публика с каждым днем все больше дивилась почти сверхъестественной хитрости мошенника. Мое положение, как вы сами можете судить, оказалось незавидным. Я понимал, что был ловко обманут; когда друзья, в большинстве своем пострадавшие от невероятных козней мистера Карна, поздравляли меня с благополучным исходом, я напоминал себе, что помог преступнику обзавестись едва ли не половиной его лондонских знакомств. Но, сколько бы я ни пил из чаши скорби, до дна еще было далеко.

Однажды вечером в субботу – седьмого ноября, если не ошибаюсь – я сидел в библиотеке после ужина и писал письма, когда заслышал шаги почтальона; он поднялся на мое крыльцо. Через несколько минут вошел лакей, неся на подносе несколько писем и большой сверток. Прочитав письма, я перерезал бечевку, которая стягивала посылку. К моему удивлению, внутри лежали рукопись и письмо. Я вскрыл его, изучил и с ужасом понял, что письмо прислано Саймоном Карном. Оно гласило:

Написано в открытом море

Моему дорогому другу лорду Эмберли

С полным основанием я рискну предположить, что вам уже известно, зачем я прибег к вашим любезным услугам. Я у вас в долгу за самый приятный и в то же время выгодный визит в Лондон, какого только можно пожелать. Чтобы вы не сочли меня неблагодарным, прошу принять прилагаемое к письму описание моих приключений в вашей замечательной столице. Поскольку теперь мне нечего бояться поимки, можете воспользоваться рукописью по своему усмотрению. Несомненно, вы вините меня, но, по крайней мере, будьте справедливы и не забывайте, что, несмотря на обилие прекрасных возможностей, я тем не менее пощадил вас и вашу семью. Вы скажете, что я безумен, раз выдаю себя, но, поверьте, я предпринял величайшие меры предосторожности, чтобы остаться ненайденным. Поскольку я горжусь своими лондонскими подвигами, то не имею ни малейшего желания их скрывать.

С моими наилучшими пожеланиями леди Эмберли и вашей светлости, остаюсь неизменно преданный,

Саймон Карн

Разумеется, я не ушел спать, пока не прочел рукопись от начала до конца – и в итоге на следующее утро обратился в полицию. Детективы надеялись узнать, откуда был отправлен сверток, но после долгих поисков выяснилось, что какой-то неизвестный капитан яхты передал посылку командиру брига, идущего в Англию от мыса Финистерре, с просьбой отправить ее из Плимута. Вы увидите, что повествование идет от третьего лица, и, насколько я могу судить, текст написан не рукой Саймона Карна. Но поскольку подробности каждого отдельно взятого ограбления полностью совпадают с фактами, установленными полицией, нет никаких сомнений в подлинности записок.

Прошел год, с тех пор как я получил посылку. В это время полиция почти всех цивилизованных стран пыталась поймать моего бывшего знакомца, но безуспешно. Бог весть, затонула ли его яхта, отправившись на дно морское, или – как я подозреваю – лишь переправила Карна в некое место, где он пересел на другой корабль и счастливо избегнул правосудия. Даже магараджа Малар-Кадира с тех пор ничего о нем не слышал. Впрочем, факт остается фактом: я, хоть и невольно, оказался соучастником череды мошенничеств. Как я уже сказал вначале, рукопись, которую я получил столь странным образом, должна по мере возможности послужить моим оправданием.

Вступление

Ночь была непроглядная и удушливая – ночь, какая бывает только в Калькутте и ни в каком другом большом восточном городе. Вонь индийских кварталов – тошнотворный вездесущий запах, который в жизни не забудешь, если хоть раз почувствуешь – наполняла улицы и даже проникала в священные пределы губернаторской резиденции, где некий человек благородной наружности, хоть и горбун, самым любезным образом желал доброго пути индийскому представителю ее королевского величества.

– Не забудьте, вы пообещали навестить нас, как только приедете в Лондон, – сказал его превосходительство, пожимая гостю руку. – Мы будем очень рады видеть вас и приложим все усилия, чтобы сделать ваш визит не только приятным, но и выгодным.

– Ваша светлость весьма любезны, и я могу заверить, что охотно воспользуюсь вашей добротой, – ответил гость. – А пока что позвольте с вами проститься и пожелать приятного путешествия.

Через несколько минут, миновав часовых, Саймон Карн уже шагал вдоль площади, по направлению к Читпурской дороге. Там он остановился и, казалось, задумался. Он язвительно усмехнулся, вспомнив о недавнем приеме, а затем, словно опасаясь позабыть нечто, с ним связанное, подошел к фонарному столбу, извлек из кармана записную книжку и сделал какую-то пометку.

– Провидение и впрямь было ко мне очень благосклонно, – сказал Карн, с хлопком закрывая книжку и убирая в карман. – И я намерен должным образом выразить свою признательность. Я неплохо поработал, когда его превосходительство решил прокатиться по владениям магараджи. Теперь нужно лишь как следует разыграть карты, и успех гарантирован.

Карн вытащил из кармана сигару, отщипнул кончик и закурил. Когда дым развеялся, он все еще улыбался.

– Какая удача, что ее превосходительство, как и я, большая поклонница индийского искусства, – продолжал он. – Вот мой козырь, из которого надлежит извлечь все, что можно, когда я окажусь по ту сторону океана. Но сегодня мне надо обдумать один серьезный вопрос, а именно изыскать средства для ведения войны. Будем надеяться, что удача, которая сопутствовала мне до сих пор, не откажет и впредь, и Лиз окажется такой же покладистой, как обычно.

Почти в ту же самую секунду, когда он завершил свой монолог, появился гхарри – извозчик-индиец – и, не дожидаясь оклика, остановился рядом. Очевидно, их встреча была не случайной, поскольку гхарри не задал ни одного вопроса седоку, который молча влез в кэб, откинулся на подушки и закурил с видом человека, играющего роль в хорошо отрепетированном спектакле.

Через десять минут кучер свернул с Читпурской дороги в узкий переулок, затем в другой и, наконец, в третий. Эти закоулки, находившиеся в стороне от главной улицы, окутывала непроглядная тьма, и словно затем, чтобы сделать дорогу как можно опаснее, они были завалены всяким хламом. Любой, кто знает Калькутту, легко представит себе эту картину.

Во всех больших городах мира есть трущобы, и каждая имеет свои отличительные признаки. В окрестностях Рэтклиффской дороги в Лондоне представлен обширный ассортимент пороков; китайские кварталы Нью-Йорка, Чикаго и Сан-Франциско вполне способны потягаться с Лондоном; Литл-Бурк-стрит в Мельбурне, бедные кварталы Сингапура и бомбейский порт также обладают уникальными чертами, но, несомненно, в поисках бездны бездн надлежит ехать в Калькутту, столицу нашей великой Индийской империи. В окрестностях базаров Лаи, Мачуа, Бурра и Джойра расположены самые страшные трущобы, какие только можно вообразить. Но это еще не все. Если вам угодно повидать надушенный, облагороженный, залакированный порок, загляните на улицы по соседству от Читпурской дороги – и вы будете полностью удовлетворены.

Достигнув нужного места, гхарри остановился, и седок вышел. Он что-то сказал вполголоса, расплачиваясь с кучером, и постоял на тротуаре, спокойно покуривая, пока тот не скрылся из виду. Тогда он окинул взглядом дома, возвышавшиеся над головой. В одном праздновали свадьбу, в другом, через дорогу, звучал сердитый женский голос. Прохожие, сплошь туземцы, с любопытством оглядывали его, но помалкивали. Белые порой забредают в этот квартал в столь поздний час, но наш герой казался принадлежащим совсем к другому классу. Скорее всего, девять из десяти прохожих принимали его за самого ненавистного из всех англичан – за полицейского инспектора.

Примерно десять минут он ждал, но затем, казалось, занервничал. Человек, которому он назначил встречу, до сих пор не явился, и Карн начал задумываться, что делать, если свидание так и не состоится.

Но, хоть начало и не задалось, Карну не суждено было потерпеть неудачу; как только его терпение начало истощаться, он увидел, как к нему поспешно торопится тот, кого он ожидал.

– Вы запоздали, – сказал Карн по-английски, зная, что собеседник говорит на этом языке бегло, хоть и неохотно. – Я прождал здесь уже более четверти часа.

– Я никак не мог раньше выбраться, – раболепно ответил тот, – но если ваше превосходительство будут так любезны последовать за мной, я безотлагательно провожу вас к человеку, которого вы ищете.

– Ведите, – потребовал англичанин. – Мы и так уже потратили даром много времени.

Без дальнейших промедлений бабу[6] развернулся и двинулся в ту сторону, откуда пришел, не замедляя шага, – лишь изредка он взглядывал через плечо, дабы удостовериться, что его спутник идет следом. Улицы, переулки и аллеи, которыми они шли, казались бесчисленными. Этот квартал, полный перепутанных ходов, больше всего походил на кроличий садок; царила такая мгла, что временами Карн видел лишь своего проводника. Как бы хорошо он ни был знаком с кварталом, он никогда не мог полностью разобраться в здешних лабиринтах; а поскольку человек, с которым ему предстояло встретиться, был склонен регулярно менять место жительства, Карн давно уже отказался от самостоятельных поисков.

Свернув в узкий проулок, отличавшийся от соседних лишь изобилием грязи и неприятных запахов, они оказались на верху короткой лестницы, которая, в свою очередь, привела обоих на маленькую площадь, окруженную непривычно высокими домами. Окна были снабжены балконами, побольше и поменьше, но неизменно в крайней степени обветшания. Выглядело это странно, но куда сильнее удивляла царившая на площади тишина. Кроме ветра и далекого городского шума, ничто ее не нарушало. То и дело в дверях показывались фигуры – они замирали на мгновение, тревожно озираясь, и так же безмолвно исчезали. Ни света, ни звука человеческого голоса. Сюда редко ступала нога белого; несомненно, именно так и подумал Саймон Карн, когда, повинуясь жесту проводника, вошел в крайний дом справа.

Вряд ли кто-то сумел бы определить, что изначально предполагалось разместить в этих домах – квартиры или конторы. Они были ровесниками “Джон компани”[7] и, видимо, не мылись и не ремонтировались с тех самых пор, как их впервые заселили.

Саймон Карн оказался в прихожей, откуда широкая лестница вела на верхние этажи. Он зашагал по ней вслед за индийцем. Добравшись до первой площадки, он остановился, а бабу пошел вперед и постучал в дверь. Откинулась решетчатая ставня, и выглянула индуска. Последовал диалог шепотом; наконец дверь открылась, и Карна пригласили войти. Он с готовностью подчинился и едва переступил порог, как дверь затворили и заперли.

После темной улицы и полумглы на лестнице ослепительный свет в помещении казался нестерпимым для глаз. Вскоре, впрочем, Карн достаточно привык, чтобы оглядеться. Комната была красивая, почти квадратной формы, с большим окном на дальней стене, занавешенным толстой шторой из индийской ткани. Обстановка, подобранная с несомненным вкусом, представляла смешение стилей – европейского и местного. С потолка свисала массивная лампа витой бронзы, в которой горело какое-то масло, источавшее сладкий запах. Множество гобеленов, по большей части необыкновенно редких, закрывало стены, перемежаясь там и сям превосходными образчиками туземного оружия; удобные диваны словно приглашали отдохнуть, и, как бы развивая ту же тему, возле одного из них стояло серебряное наргиле, трубка которого была свернута змеей.

Но, невзирая на всю роскошь этого жилища, Карн явно ожидал увидеть нечто иное – и удивился не меньше, чем озадачился. Едва он успел собраться с мыслями, до его ушей донеслось звяканье браслетов. В следующее мгновение занавеску, закрывавшую дверной проем слева, откинула маленькая, как у ребенка, ручка, унизанная сверкающими кольцами. Лиз Тринкомали вошла в комнату.

Стоя на пороге, на фоне богато расшитой занавеси, которая ниспадала тяжелыми складками позади, создавая крайне выигрышный фон, она представляла собой зрелище, на какое немногие мужчины были способны взглянуть без восхищенного трепета. В ту пору знаменитая Лиз Тринкомали, своими похождениями прославившаяся от Сахалинского побережья до берегов Персидского залива, достигла расцвета сил и красоты – красоты, которую ни один мужчина, увидев, не мог позабыть.

Как ни печально, эти крошечные ручки погубили столько мужчин, что сравняться с ними не могли никакие другие в целой Индии – да и на всем Востоке. Немного было известно о жизни Лиз Тринкомали, но то, что выплыло на свет, представляло несомненный интерес. Насколько удалось выяснить, она родилась в Тонкине; поговаривали, что ее отец был самозваным французским графом с дурной репутацией, который имел обыкновение за абсентом врать о своих нормандских поместьях, а мать происходила из Северной Индии.

Лиз была очаровательна, как нежный цветок гибискуса. Рассказ о том, каким образом она познакомилась с Карном, слишком длинен, чтобы включать его в это повествование. Но можно с полной уверенностью утверждать, что между ними существовали некоторые узы.

Увидев Лиз, гость встал и шагнул навстречу.

– Наконец-то ты пришел, – сказала Лиз, протягивая ему обе руки. – Я ожидала тебя три недели. Если помнишь, ты сообщил о своем приезде.

– Мне помешали, – ответил Карн. – И дело, по поводу которого я хотел с тобой увидеться, пока имеет самые неопределенные очертания.

– Значит, все-таки дело? – отозвалась она, прелестно надув губки. – Так и думала. Я должна бы уже понять, что ты не навещаешь меня по иным поводам. Но все-таки я не стану обижаться, ведь мы не виделись уже почти год. Расскажи о себе. Чем ты занимался с тех пор, как мы встречались в последний раз?

С этими словами Лиз принялась приготовлять для гостя кальян. Когда он был готов, она прикрепила к трубке крошечный янтарный мундштук и протянула Карну с поклоном, столь же изящным, как ее лилейные ручки. Устроившись на груде подушек рядом с ним, она попросила продолжать.

– Итак, – сказала Лиз, когда Карн закончил, – какое же дело привело тебя ко мне?

Слегка помедлив, он пустился в объяснения, одновременно внимательно изучая ее лицо.

– У меня в голове план, – сказал Карн, осторожно кладя трубку на пол. – Если все сделать как следует, он обогатит нас несказанно. Но, чтобы воплотить его в жизнь, мне нужна твоя помощь.

Лиз негромко рассмеялась и кивнула.

– Ты хочешь сказать, что тебе нужны деньги, – произнесла она. – Ах, Саймон, тебе всегда нужны деньги.

– И это действительно так, – без колебаний ответил он. – Они мне очень нужны. Послушай, что я скажу, а потом ответь, найдется ли у тебя нужная сумма. Ты знаешь, к чему готовится Англия?

Она кивнула. Мало было вещей, о которых Лиз не слышала хотя бы краем уха.

– Предстоят грандиозные торжества, – продолжал Карн. – Половина коронованных особ земного шара соберется в Лондоне. Неописуемое богатство – просто ходи и собирай; и кто сумеет проделать это лучше меня? Говорю тебе, Лиз, я решил отправиться в Англию и попытать счастья, и если ты поможешь мне деньгами, то получишь всю сумму обратно, а в качестве процентов – такие драгоценности, каких еще не носила ни одна женщина. Для начала – ожерелье герцогини Уилтширской. Ага, глаза вспыхнули! Ты слышала о нем?

– Да, – ответила она дрожащим от волнения голосом. – Да и кто не слышал?

– Прелестнейшее ожерелье в Европе, а то и в целом свете, – медленно продолжал Карн, как будто давая Лиз время проникнуться его словами. – В нем триста бриллиантов. Не считая исторической ценности, оно стоит по крайней мере пятьдесят тысяч фунтов.

Он увидел, как руки женщины стиснули подушки, на которых она сидела.

– Пятьдесят тысяч фунтов! То есть… пятьсот тысяч рупий?

– Именно! Пятьсот тысяч рупий, сказочное богатство, – ответил Карн. – И это еще не все. Я раздобуду вдвое больше, как только окажусь на месте. Найди сумму, которая мне нужна, – и ты получишь бриллианты.

– Сколько тебе нужно?

– Столько, сколько стоит ожерелье. Пятьдесят тысяч фунтов.

– Это огромная сумма. Трудно достать.

Он улыбнулся, как будто Лиз пошутила и ему надлежало оценить юмор.

– Ты получишь хороший процент, – произнес он.

– Ты уверен, что сумеешь раздобыть ожерелье? – спросила она.

– Разве я до сих пор хоть раз терпел неудачу?

– Разумеется, ты проделывал удивительные вещи. Но на сей раз ты замахнулся на слишком многое…

– Тем больше слава! – воскликнул Карн. – Я обдумал план. Провал исключен. Это величайший замысел в моей жизни. Если все обернется благополучно, я почию на лаврах. Итак, во имя… сама знаешь, во имя чего… ты дашь мне денег? Ты ссужаешь меня не впервые, и всякий раз я не только возвращал долг, но и вознаграждал тебя за участие.

– Когда тебе нужны деньги?

– Завтра к середине дня. Их надлежит перечислить на мой счет в банке до полудня. Я знаю, ты добудешь искомую сумму без труда. Твои респектабельные друзья-коммерсанты раскошелятся, стоит тебе поднять пальчик. А если они не захотят, нажми на них и заставь.

Лиз рассмеялась, когда Карн отдал дань уважения ее могуществу. Впрочем, через секунду она посерьезнела.

– А какие гарантии?

Он склонился к ней и зашептал на ухо.

– Хорошо, – ответила она. – Завтра у тебя будут деньги. А теперь поделись своими планами. Я должна знать все, что ты намерен сделать.

– В первую очередь, – принялся рассказывать Карн, придвигаясь ближе и понижая голос, чтобы никто не мог подслушать, – я возьму с собой Абдула Хана, Рама Гафура, Джовура Сингха, Нур-Али и еще нескольких человек понезаметнее в качестве слуг. Я сниму лучший дом в Лондоне и с помощью нашего любезного вице-короля, который обещал мне моральную поддержку, проберусь в высшее общество. И там я примусь за дело. Никто и не заподозрит!

– Как же ты удерешь, когда добьешься желаемого и исполнишь все, что задумал?

– Об этом я еще не подумал. Но можешь быть уверена, что я ничем не рискую.

– А потом?

Он вновь слегка подался к Лиз и ласково погладил по руке.

– А потом посмотрим, – произнес Карн. – Вряд ли ты сочтешь меня неблагодарным.

Лиз покачала прелестной головкой.

– Говоришь ты хорошо, – воскликнула она, – но слова ничего не значат! Я всякий раз слышу одно и то же. Но откуда мне знать, что ты не полюбишь какую-нибудь мэм-сахиб[8], когда будешь вращаться среди них?

– На свете есть лишь одна Лиз Тринкомали, – ответил Карн, – и поэтому тебе нечего бояться.

При этих словах на лице Лиз отразилось сомнение. И в самом деле, она уже не впервые была вынуждена ссужать Карну огромные суммы, слыша в ответ одни и те же слова. Он знал это – и приготовился сменить тему, чтобы она не передумала.

– Помимо уже упомянутых, я возьму с собой Хирама Сингха и Ваджиба Бакша. Они, насколько я знаю, сейчас в Калькутте, и я свяжусь с ними до завтрашнего полудня. Они – самые умелые мастера в Индии, и мне понадобятся их услуги.

– Я велю их разыскать, и тебе пошлют весточку.

– Смогу ли я увидеться с ними у тебя?

– Нет, это невозможно, меня здесь уже не будет. Через шесть часов я уезжаю в Мадрас.

– У тебя неприятности?

Она улыбнулась и развела руками, как бы говоря: “Кто знает?..”

Карн больше не расспрашивал ни о чем – после короткого разговора о деньгах он встал и распрощался.

– Мне не нравится то, что ты задумал, – сказала Лиз, стоя рядом и глядя ему в лицо. – Это слишком опасно. Зачем так рисковать? Поедем вместе в Бирму. Будешь моим визирем.

– Я бы ни о чем другом и не мечтал, – ответил Карн, – если бы не собирался в Англию. Я решился твердо – а когда дело будет кончено, у Лондона появится тема для разговоров на много лет вперед.

– Если ты решился, я больше ничего не скажу, – произнесла Лиз, – но когда все закончится – и если ты останешься на свободе, – мы еще поговорим.

– Ты не забудешь про деньги? – тревожно спросил он.

Она топнула ножкой:

– Деньги, деньги, деньги! Ты всегда думаешь только о деньгах! Не бойся, ты их получишь. Когда же мы увидимся опять?

– Через полгода. Я заблаговременно скажу тебе, где именно.

– Полгода – долгий срок.

– Ожерелье стоимостью в пятьсот тысяч рупий вознаградит тебя за ожидание.

– Тогда я буду терпелива. До свидания.

– До свидания, дружок, – произнес он и, словно решив, что сказано недостаточно, добавил: – Вспоминай иногда о Саймоне Карне.

Лиз пообещала ему это в самых приятных выражениях. Наконец он вышел из комнаты и зашагал вниз. Достигнув нижней ступеньки, Карн услышал покашливание в темноте наверху, поднял голову и различил силуэт Лиз, перегнувшейся через перила. Что-то упало, зазвенев на деревянных ступеньках. Карн поднял брошенный предмет – им оказалось старинное кольцо с рубинами.

– Носи его – оно приносит удачу! – крикнула Лиз и исчезла.

Карн надел подарок на палец и вышел на темную площадь.

– Итак, деньги найдены, – сказал он, глядя на усыпанное звездами небо. – Хирама Сингха и Ваджиба Бакша разыщут до полудня. Его превосходительство вице-король, заодно с очаровательной супругой, пообещали ввести меня в лондонское общество. Если я при стольких преимуществах потерплю неудачу… значит, я не заслуживаю успеха. Ну, где мой бабуджи?

Почти в то же самое мгновение из тени выступила фигура и приблизилась к нему.

– Если сахиб позволит, я провожу его короткой дорогой в гостиницу.

– Веди. Я устал, и мне давно пора спать.

И Карн добавил про себя: “Сегодня я должен выспаться, потому что завтра ждут великие дела”.

I. Бриллианты герцогини Уилтширской

Та скорость, с которой обыватели величайшего города мира набрасываются на новое имя или новую идею и пускают их в оборот, у мыслящего человека может вызвать, пожалуй, только удивление. Для примера позвольте мне рассказать историю Климо – ныне прославленного частного сыщика, который завоевал себе право стоять в одном ряду с Лекоком и даже с недавно покинувшим нас Шерлоком Холмсом.

Вплоть до одного прекрасного утра даже имя его в Лондоне не было известно, и никто не имел ни малейшего представления о том, кто он такой и что из себя представляет. Город пребывал в надменном неведении, и Климо волновал лондонцев не больше, чем обитателей Камчатки или Перу. Но за двадцать четыре часа положение дел изменилось в корне: всякого, кто еще не видал его объявлений или не слыхал его имени – будь то мужчина, женщина или ребенок, – клеймили невеждой, недостойным привилегии общения с разумными существами.

Имя Климо звучало в кортеже королевской семьи, ехавшей в Виндзор на завтрак с ее величеством; аристократы отпускали по поводу сыщика замечания, проезжая по городу; его имя попадалось на глаза торговцам и иным деловым людям, пока они добирались омнибусом или метрополитеном до своих многочисленных магазинов и контор; уличные мальчишки играли в “сыщика Климо”; артисты мюзик-холла включили его имя в репризы; а еще ходил слух, что даже маклеры на бирже остановили сделки в самом разгаре торгов, чтобы сочинить каламбур с именем Климо.

Было ясно, что Климо зарабатывал своим трудом немало: во‑первых, реклама наверняка обошлась ему в кругленькую сумму, а во‑вторых, он нанял особняк у самого Порчестер-хауса, на Бельвертон-террас, Парк-лейн, где, к неудовольствию своих благородных соседей, и намеревался принимать и консультировать клиентов. Его объявления вызвали ажиотаж, и с того самого дня от полудня и до двух часов тротуар на всю длину Бельвертон-террас был заставлен экипажами, в каждом из которых сидел очередной посетитель, желавший лично убедиться в способностях этого великого человека.

Таково было положение дел на Бельвертон-террас, Парк-лейн, накануне прибытия в Англию Саймона Карна. Если мне не изменяет память, в среду, третьего мая, граф Эмберли подъехал на вокзал Виктория, чтобы встретить Саймона, с которым он познакомился в Индии при весьма необычных обстоятельствах и чьим обаянием он и его семья были совершенно околдованы.

Прибыв на вокзал, его сиятельство вышел из своего экипажа и направился к платформе, куда должен был прибыть Континентальный экспресс. Он шел с беспечным видом и, казалось, был в высшей степени доволен собой и жизнью в целом, вряд ли подозревая о той ловушке, к которой спешил в блаженном неведении…

Будто приветствуя его приход, в конце перрона тотчас показался поезд. Граф встал в удобном месте, чтобы не пропустить своего приятеля, и стал терпеливо ждать его появления. Однако Саймон появился не сразу, и графу пришлось долго вглядываться в толпу пассажиров.

Впрочем, Карна нельзя было не заметить даже в самой густой толпе. Он выделялся как уродством фигуры, так и своеобразной красотой лица. Возможно, после долгого пребывания в Индии лондонское утро показалось ему холодным, поскольку на нем было длинное пальто на меху, а воротник он поднял, прикрывая уши, так что его тонкое лицо оказалось в подходящем обрамлении. Увидев лорда Эмберли, он устремился вперед, чтобы поприветствовать его.

– Вы так любезны, – говорил он, пожимая руку графу. – Такой чудесный день, и лорд Эмберли встречает меня! Что может быть лучше!

Пока он говорил, подошел один из его индийских слуг и поклонился на восточный манер. Саймон Карн дал ему какое-то поручение, и тот ответил на хиндустани[9], после чего Саймон снова повернулся к лорду Эмберли.

– Можете представить себе, как мне не терпится взглянуть на свое новое жилище, – сказал он. – Мой слуга говорит, что экипаж уже подан, и я надеюсь, что вы не откажетесь составить мне компанию и посмотреть, как я собираюсь устроиться.

– Буду очень рад, – сказал лорд Эмберли, которому очень хотелось увидеть все своими глазами.

Они вместе вышли на привокзальную площадь, где стоял закрытый экипаж, заложенный парой великолепных лошадей, а на козлах сидел Нур-Али в ослепительно-белых одеждах и в тюрбане с плюмажем и ожидал прихода господ. Граф отпустил свою карету, Джовур Сингх занял место рядом с первым слугой, и они выехали с привокзальной площади в сторону Гайд-парка.

– Полагаю, ее сиятельство в добром здравии, – вежливо осведомился Саймон, когда они поворачивали на Глостер-плейс.

– О да, разумеется, – ответил граф. – Она просила поздравить вас с приездом, а также передать, что надеется вас увидеть.

– Очень любезно с ее стороны, и я буду счастлив нанести ей визит, как только позволят обстоятельства, – отвечал Карн. – Прошу вас, передайте ей мою искреннюю благодарность за внимание к моей особе.

Пока они обменивались любезностями, экипаж их приблизился к большой афишной тумбе, на которой был вывешен плакат с именем того самого знаменитого сыщика Климо. Саймон наклонился, чтобы поближе рассмотреть его, а когда они проехали мимо, снова обратился к другу:

– Я повсюду здесь вижу это имя, да еще и такими огромными буквами. Ради бога, объясните, что это значит?

Его сиятельство рассмеялся:

– Вы задаете тот самый вопрос, который месяц назад был на устах у девяти из десяти лондонцев. И только недели две тому назад мы узнали, кто же такой этот Климо.

– Умоляю, скажите, кто это!

– Что ж, все оказалось очень просто. Он, вообразите себе, необыкновенно проницательный частный сыщик, сумевший раструбить о себе так, что половина Лондона стала его постоянными клиентами. Я с ним дела не имел, но один мой друг, лорд Орпингтон, стал жертвой невероятно дерзкого ограбления. После того как полиция потерпела неудачу, он обратился к Климо. Так что мы скоро увидим, на что этот Климо способен. Впрочем, я думаю, вы в ближайшее время узнаете о нем больше, чем любой из нас.

– Неужели! И почему же?

– По той простой причине, что он обосновался на Бельвертон-террас, номер один, по соседству с вами, и там принимает посетителей.

Саймон Карн поджал губы, как будто о чем-то раздумывая.

– Надеюсь, он не доставит мне неудобств, – проговорил он наконец. – Комиссионеры, которые подыскали мне дом, должны были сообщить об этом соседстве. Частные сыщики любого сорта – едва ли самые приятные соседи, в особенности для такого любителя покоя, как я.

Тем временем они уже приближались к цели. Когда их экипаж проехал Бельвертон-террас и остановился, лорд Эмберли указал на вереницу экипажей, выстроившуюся у дверей частного сыщика.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал он. – Это все экипажи его клиентов, и, вероятно, еще вдвое больше их пришло пешком.

– Я непременно укажу на это комиссионеру, – сказал Карн, и на лице его промелькнула тень недовольства. – Полагаю, соседство с этим человеком – существенный недостаток дома.

Джовур Сингх сошел с козел и открыл господам дверь, а представительный Рам Гафур, дворецкий, спустился с крыльца и поклонился им с восточной почтительностью. Карн снисходительно поприветствовал слуг и, сопровождаемый графом, бывшим вице-королем Индии, вступил в свое новое обиталище.

– Полагаю, вы можете поздравить себя с тем, что в вашем распоряжении оказался Порчестер-хаус, самый завидный дом в Лондоне, – сказал граф минут через десять, после того как они осмотрели главные комнаты.

– Я очень рад, что вы так считаете, – ответил Саймон. – Надеюсь, ваше сиятельство, вы будете помнить, что я всегда рад вас видеть в этом доме.

– Вы очень добры, – с теплотой ответил ему лорд Эмберли. – Нам предстоят несколько месяцев приятного общения. А теперь мне пора. Может быть, завтра, если у вас не найдется лучшего занятия, вы доставите нам удовольствие и отужинаете у нас. Ваша слава уже распространилась повсюду, и мы пригласим нескольких приятных людей, в том числе моих брата и невестку, лорда и леди Гельпингтон, а также лорда и леди Орпингтон и мою кузину, герцогиню Уилтширскую, чья любовь к китайскому и индийскому искусству, как вы, вероятно, знаете, уступает разве что только вашей.

– Буду очень рад посетить вас.

– Итак, мы ждем вас на Итон-сквер в восемь?

– Если буду жив, то, разумеется, приду. Вам в самом деле пора? Что ж, до свидания, и большое спасибо за встречу.

Когда его сиятельство удалился, Саймон Карн отправился наверх в гардеробную, которую, надо сказать, нашел без помощи слуг; там он трижды позвонил в электрический звонок у камина. Ожидая слугу, он встал у окна и стал рассматривать длинную очередь экипажей на улице.

“Дела идут восхитительно, – сказал он себе. – Никто ни о чем не догадывается, и Эмберли меньше всего. Напротив, он приглашает меня отужинать завтра вечером вместе со своими братом и невесткой, двумя близкими друзьями и, главное, с ее светлостью герцогиней Уилтширской. Я, конечно же, пойду туда, и после ужина, прощаясь с ее светлостью, наверняка уже буду на шаг ближе к тому, чтобы вернуть долг Лиз, даже с лихвой…”

В это мгновение дверь открылась, и в комнату вошел его камердинер Бельтон, человек солидный и важный. Карн обернулся и нетерпеливо кивнул ему.

– Ну же, Бельтон, – сказал он, – надо спешить. Сейчас без двадцати двенадцать, и скоро там внизу забеспокоятся. Вам удалось сделать то, о чем я просил вчера вечером?

– Я все сделал, сэр.

– Рад это слышать. А теперь заприте дверь и начнем работать. Можете рассказать мне свои новости, пока я одеваюсь.

Бельтон открыл дверцу массивного гардероба, полностью занимавшего одну стену комнаты, и извлек из него несколько вещей: заношенный бархатный пиджак, мешковатые брюки – такие старые, что их мог себе позволить лишь самый последний нищий или же, напротив, миллионер, – а кроме того, фланелевый жилет, воротничок à la Гладстон, мягкий шелковый галстук и пару расшитых домашних туфель, за которые не дал бы ни единого полупенса и старьевщик с базара на Петтикоут-лейн[10], даже будь дела его в самом плачевном состоянии.

– Теперь подайте парик и расстегните ремни на горбу, – сказал Карн, когда слуга положил всю упомянутую одежду на стоявшее рядом кресло.

Бельтон принялся выполнять поручение, и тут произошло нечто невероятное: он расстегнул два ремня на плечах Саймона, просунул руку ему под жилет и вытащил большой горб из папье-маше, после чего бережно положил горб в ящик бюро. Освободившись от этого груза, Саймон Карн стал выглядеть вполне статным мужчиной, сложенным не хуже любого подданного ее величества.

Уродство, из-за которого многие, включая графа и графиню Эмберли, так часто жалели его, оказалось всего лишь трюком, средством хитроумной маскировки.

Сняв горб и тщательно приладив седой парик, так чтобы ни единая прядь его собственных кудрявых волос не выбивалась наружу, Саймон прикрепил себе на щеки фальшивые бакенбарды, надел уже упомянутые фланелевый жилет и бархатный пиджак, сунул ноги в туфли, нацепил на нос дымчатые очки и объявил, что готов приступать к делам. Теперь узнать в нем Саймона Карна мог бы лишь человек, столь же проницательный, как… ну, скажем, как сам частный сыщик Климо.

– Вот-вот пробьет полдень, – сказал он, бросив последний взгляд в трюмо над туалетным столиком и поправив галстук. – Если кто-нибудь придет, велите Раму Гафуру сказать, что я ушел по делам и вернусь не раньше трех.

– Конечно, сэр.

– А теперь откройте дверь и дайте мне войти.

Услышав приказ, Бельтон подошел к большому гардеробу, закрывавшему собой, как я уже сказал, целую стену, и открыл среднюю дверцу. Внутри на вешалках висели кое-какие вещи, он вынул их и одновременно отодвинул вправо часть задней стенки. Таким образом, в стене между домами открылся проем. Карн вошел в него, закрыв за собою дверцу.

В доме номер один по Бельвертон-террас, где жил знаменитый сыщик, чьим соседством был так недоволен Карн, этот проем был скрыт своего рода исповедальней, в которой Климо неизменно принимал посетителей; ее задние панели открывались тем же манером, что и панели в шкафу в гардеробной. Карн вошел, сел и позвонил в электрический звонок, сообщая домоправительнице, что он готов; ему оставалось только приветствовать входящих посетителей.

Ровно в два часа пополудни прием закончился, и Климо, пожав изрядный урожай гонораров, вернулся в Порчестер-хаус, чтобы снова стать Саймоном Карном.

Возможно, все дело было в том, что граф и графиня Эмберли неустанно расточали ему похвалы, а может, помог слух о его несметных богатствах; одно было очевидно – через сутки после того, как граф Эмберли встретил Саймона Карна на станции, последний стал предметом обсуждения не только великосветских, но и совсем не светских кругов Лондона.

Самые безобидные “утки”, выпущенные на волю с появлением Карна, возвещали, что его домочадцы – все, кроме одного – родом из Индии; что он заплатил сумму с четырьмя нулями за аренду Порчестер-хауса; что он величайший из ныне живущих знатоков китайского и индийского искусства; наконец, что он прибыл в Англию в поисках подходящей пассии.

На следующий день за ужином Карн приложил все усилия для того, чтобы произвести приятное впечатление. Его посадили по правую руку от хозяйки, рядом с герцогиней Уилтширской. Последней он оказывал особое внимание, и с таким успехом, что, когда дамы впоследствии вернулись в гостиную, ее светлость отзывалась о нем чрезвычайно лестно. Они беседовали о фарфоре всех возможных видов, и Карн пообещал герцогине некую вещицу – предмет ее давних мечтаний; в благодарность герцогиня предложила показать ему украшенную причудливой резьбой индийскую шкатулку – в ней обыкновенно находилось знаменитое ожерелье, о коем он, несомненно, наслышан. Герцогиня сказала, что через неделю дает бал и собирается надеть ожерелье, так что если Саймон пожелает взглянуть на шкатулку, когда украшение привезут из банка, то ее светлости доставит большое удовольствие показать ему эту диковину.

Отправляясь домой в своем роскошном экипаже, Саймон улыбался про себя при мысли о том, каким успехом увенчались первые же его усилия. Двое из гостей, распорядители Жокей-клуба[11], были рады слышать, что он намеревается купить лошадь и выставить ее на Дерби. Другой гость, узнав, что Саймон хотел бы приобрести яхту, предложил представить его к членству в Королевском яхт-клубе графства Корк[12]. И в довершение всего самое важное – герцогиня Уилтширская обещала показать ему свои знаменитые бриллианты.

“Ровно через неделю, – сказал он себе, – деньги будут у меня почти в кармане, и я смогу отдать долг Лиз. Все пока что идет прекрасно, но как же мне завладеть камнями? Их привезут из банка только в день бала, а наутро его светлость отвезет их обратно.

Снять ожерелье прямо с шеи герцогини весьма затруднительно. Когда же его снова положат в шкатулку и поместят в сейф, встроенный в стену комнаты, смежной с покоями герцогини, там на ночь останутся дворецкий и один из лакеев, а единственный ключ от сейфа будет у самого герцога. Так что и тут ни малейшего шанса на успех предприятия… Просто ума не приложу, каким образом бриллианты могут перейти в мою собственность. Ясно одно – их нужно заполучить во время бала. А пока есть время составить план”.

Назавтра Саймон Карн получил приглашение на упомянутый бал, а через два дня, когда план его был готов, нанес визит герцогине Уилтширской в ее особняке на Бельгрейв-сквер. С собой он взял небольшую вазу, которую обещал ей на ужине у графа. Герцогиня приняла гостя в высшей степени любезно, и беседа их сразу же вошла в уже привычное русло. Саймон осмотрел ее коллекцию, очаровав герцогиню парой тонких замечаний, и попросил разрешения включить фотографические снимки нескольких сокровищ из коллекции ее светлости в книгу, которую он пишет, после чего исподволь завел разговор о драгоценностях.

– Поскольку речь зашла о драгоценных камнях, мистер Карн, – сказала герцогиня, – вам, возможно, будет интересно взглянуть на мое знаменитое ожерелье. По счастью, оно сейчас здесь, в доме, – мои ювелиры переделывали оправу одного из камней.

– О, я страстно хочу его увидеть, – ответил Карн. – Мне несколько раз выпадало счастье взглянуть на драгоценности могущественнейших индийских правителей, и я был бы рад добавить к этому списку знаменитое ожерелье герцогини Уилтширской.

– Что ж, я окажу вам эту честь. – Герцогиня улыбнулась. – Позвоните, пожалуйста, вот в этот звонок, и я пошлю за ожерельем.

Карн позвонил, вошел дворецкий; герцогиня дала ему ключ от сейфа и велела принести шкатулку в гостиную.

– Через час оно уже должно быть в банке, – заметила она, когда дворецкий удалился.

– Мне чрезвычайно повезло, – ответил Карн, после чего стал рассказывать о некоей любопытной индийской резьбе по дереву, которой собирался посвятить отдельную главу в своей книге. Он упомянул, что зарисовывал для книги двери индийских храмов, ворота дворцов, старую чеканку и даже резные кресла и шкатулки, найденные в самых разных уголках Индии. Герцогиня слушала с большим интересом.

– Удивительное совпадение, – сказала она. – Если для вас представляют интерес резные шкатулки, то вы, быть может, обратите внимание и на мою. По-моему, я вам говорила на ужине у леди Эмберли, что эта шкатулка из Бенареса и на ней вырезаны изображения едва ли не всех богов индуистского пантеона.

– Вы еще больше подстегиваете мое любопытство, – ответил Карн.

Через несколько мгновений слуга принес деревянную шкатулку, длиной примерно в шестнадцать, шириной в двенадцать и высотой в восемь дюймов, поставил ее на столик рядом с креслом герцогини и удалился.

– Вот она. – Герцогиня опустила руку на шкатулку. – Взгляните, какая изысканная резьба.

Едва сдерживая волнение, Саймон Карн подвинул кресло поближе к столу и стал разглядывать шкатулку.

Герцогиня не преувеличивала – шкатулка и вправду была настоящим шедевром. Карн не мог определить, из какого дерева она сделана: темная и тяжелая, она казалась сделанной из тика, но это было только внешнее сходство. Всю ее поверхность покрывала затейливая резьба, выполненная с большим искусством.

– Прекрасная и весьма тонкая работа, – сказал Карн, изучив шкатулку. – Могу поклясться, что никогда еще не видел ничего подобного. Если вы позволите, я с большим удовольствием включу описание и изображение вашей шкатулки в мою книгу.

– Безусловно. Я буду очень польщена, – ответила герцогиня. – Если вам потребуется, я буду рада отдать ее вам на несколько часов, чтобы ее для вас зарисовали.

Именно этого Карн и добивался и поэтому живо согласился на ее предложение.

– Хорошо, – сказала ее светлость. – В день бала, когда ожерелье привезут из банка, я выну его из шкатулки и отошлю ее вам. Но с одним условием – вы должны будете вернуть шкатулку в тот же день.

– Обещаю так и сделать, – заверил ее Карн.

– Давайте заглянем внутрь, – предложила герцогиня.

Она вынула из сумочки связку ключей и открыла шкатулку. Карн заглянул внутрь, и у него перехватило дыхание, хотя он за свою жизнь видел немало драгоценностей. Дно и стенки шкатулки были выстелены стеганой юфтью, и на этом роскошном ложе покоилось знаменитое ожерелье. Отражая падающий свет, бриллианты горели таким ярким огнем, что было больно глазам.

Карн отметил про себя, что все камни чистой воды, а в ожерелье их более трехсот. Оправа была выполнена с большим искусством. Украшение стоило около пятидесяти тысяч фунтов – мелочь для герцога, но целое состояние для человека поскромнее.

– Ну, что вы скажете о моем сокровище? – спросила герцогиня, наблюдая за выражением лица своего гостя.

– Великолепно, – ответил он. – Немудрено, что вы им гордитесь. Бриллианты прекрасны, но меня больше восхищает их вместилище. Вы не против, если я обмерю шкатулку?

– Ради бога, пожалуйста, если это поможет вашей работе, – сказала ее светлость.

Карн вынул маленькую линейку из слоновой кости, приложил ее к шкатулке и записал результат измерений в блокнот.

Десять минут спустя слуга унес шкатулку, а Карн поблагодарил герцогиню за щедрость и откланялся, пообещав перед балом лично заехать за предметом своего научного интереса.

Вернувшись домой, Саймон прошел в кабинет, уселся за письменный стол и стал зарисовывать шкатулку по памяти. Закончив, он откинулся в кресле и закрыл глаза.

“Я расколол немало крепких орешков, – думал он, – но этот, кажется, крепче всех. Насколько я понимаю, дело обстоит так: утром в день бала шкатулку привезут в Уилтшир-хаус из банка, где она обыкновенно хранится. Мне разрешено взять ее – разумеется, без ожерелья – на время примерно с одиннадцати утра до четырех-пяти, в крайнем случае до семи часов вечера. После бала ожерелье снова положат в шкатулку и запрут ее в сейф, у которого будут нести караул дворецкий и лакей.

Проникнуть в комнату ночью было бы не только слишком рискованно, но и физически неосуществимо; снять с ее светлости ожерелье во время танцев столь же невозможно. Наутро герцог лично отвезет шкатулку в банк. Словом, я, в сущности, ни на шаг не приблизился к решению”.

Он сидел за письменным столом и разглядывал рисунок; прошло полчаса, час… Под окнами шумела улица, но он этого не замечал. Наконец вошел Джовур Сингх и доложил, что экипаж подан. Саймон приказал ехать в парк, надеясь, что идея возникнет у него с переменой обстановки.

К тому времени его легкий фаэтон с великолепными лошадьми и с индийским слугой был знаком лондонцам не хуже, чем парадный экипаж ее величества[13]. На сей раз светское общество заметило, что Саймон Карн погружен в раздумья. Он все еще бился над мучившей его задачей – увы, тщетно. И вдруг что-то – кто знает, что именно? – подсказало ему решение, и он тотчас же приказал ехать домой. Не прошло и десяти минут, как Саймон снова сидел в своем кабинете, велев прислать к себе Ваджиба Бакша.

Когда Ваджиб Бакш появился, Саймон протянул ему бумагу со своим рисунком.

– Посмотри, – сказал он, – и ответствуй, что видишь[14].

– Я вижу шкатулку, – ответил слуга, привычный к делам своего господина.

– Верно, шкатулка, – сказал Карн. – Древесина, из которой она сработана, – плотная и тяжелая. Я не знаю такой породы. Размеры шкатулки я указал. Внутри по стенкам и дну она выстлана юфтью. А теперь думай, Ваджиб Бакш, ибо тебе понадобится все твое разумение. Скажи, о искуснейший из мастеров, в силах ли ты снабдить эту шкатулку двойными стенками, так чтобы, удерживаемые пружиной, они были плотно пригнаны и незаметны постороннему взгляду? Можно ли устроить их таким образом, чтобы, когда шкатулку закроют, стенки прижали ее содержимое ко дну и шкатулка оказалась будто бы пуста? Способен ли ты сделать такое?

Ваджиб Бакш немного помолчал. Он догадывался, что́ задумал его господин, и не спешил с ответом, понимая, какому тяжелому испытанию подвергнется при этом его слава лучшего мастера Индии.

– Если мой господин даст мне ночь на размышление, – проговорил он наконец, – я приду к нему утром, когда он изволит подняться с ложа, и расскажу, что́ могу сделать, и тогда, если мой господин прикажет, я исполню задуманное.

– Прекрасно, – сказал Карн. – Итак, завтра утром ты явишься и поведаешь мне обо всем. Сделай свое дело на славу, и я наполню твои карманы рупиями. А замо́к и его устройство препоручи Хираму Сингху.

Ваджиб Бакш поклонился по-восточному и исчез, и Саймон на время оставил мысли о шкатулке.

Наутро, когда Карн одевался, Бельтон доложил ему, что мастера явились и хотят встречи с господином. Карн приказал впустить их, и они незамедлительно вошли к нему. Ваджиб Бакш нес в руках тяжелую шкатулку, и Карн велел поставить ее на стол.

– Вы подумали над моим поручением?

– Да, мы размышляли над этим, – ответил Хирам Сингх, всегда говоривший за них обоих. – Если мой господин соблаговолит взглянуть на сделанную нами шкатулку, он увидит, что она того же размера и вида, какие он указал на бумаге.

– В самом деле, неплохая копия, – сказал Карн снисходительно, осмотрев ее.

Ваджиб Бакш ответил на похвалу белозубой улыбкой, а Хирам Сингх подошел поближе к столу.

– А теперь, если сахиб откроет ее, то его мудрость поможет ему определить, похожа ли эта шкатулка на ту, о которой он думает.

Карн выполнил эту просьбу и, открыв принесенную шкатулку, обнаружил, что изнутри она в точности повторяла шкатулку герцогини Уилтширской; на месте была и стеганая юфть, главная особенность оригинала. Карн удовлетворенно заметил, что большего сходства и желать не мог.

– Если наш милостивый господин доволен, – продолжил Хирам Сингх, – пусть соблаговолит произвести один опыт. Вот гребень. Мы кладем его в шкатулку, вот так, ну а теперь господин увидит то, что увидит.

Хирам Сингх положил большой инкрустированный серебром гребень, лежавший на туалетном столике, в шкатулку, закрыл крышку и повернул ключ в замке, после чего поставил шкатулку перед своим господином.

– Полагаю, я должен ее открыть? – спросил Карн и вставил ключ в замок.

– Если господину угодно, – ответил индиец.

Карн повернул ключ в замке, поднял крышку и заглянул внутрь. К его немалому удивлению, шкатулка была совершенно пуста. Гребень исчез. При этом подбитые юфтью стенки и дно внешне выглядели в точности так же, как прежде.

– Поразительно! – воскликнул он. Действительно, этот фокус превосходил все, когда-либо им виденные.

– Все очень просто, – ответил Ваджиб Бакш. – Ведь высокородный господин велел сделать так, чтобы обнаружить обман было невозможно.

Он взял шкатулку в руки, провел пальцами по кожаной обивке и разнял фальшивое дно на две части; вынув их, он показал гребень, лежавший на настоящем дне шкатулки.

– Мой господин видит, – заговорил Хирам Сингх, подойдя поближе, – что части фальшивого дна прижаты к стенкам с помощью двух пружин. Когда ключ повернется в замке, эти пружины высвободятся, а другие пружины уложат на место фальшивое дно, причем швы на стеганой коже скроют зазор между его частями. Есть только один недостаток: когда мой господин поднимет половинки дна, чтобы взять спрятанное под ними, пружины станут видны. Однако для любого, кто знает секрет и может вынуть фальшивое дно, не составит никакого труда незаметно снять эти пружины и спрятать их на себе.

– Верно, это нетрудно, – сказал Карн, – и я про это не забуду. И еще один вопрос. Я могу отдать в ваши руки настоящую шкатулку, скажем, на восемь часов; хватит ли этого времени, чтобы поставить в нее ваш механизм и надежно скрыть его?

– Безусловно, мой господин, – уверенно ответил Хирам Сингх. – Нужно только поменять замок и установить пружины. Это займет не более трех часов.

– Я доволен вами, – заверил его Карн. – В знак моей благодарности вы получите по пятьсот рупий, как только закончите работу. Можете идти.

Как он и обещал, в пятницу, в десять утра, Саймон Карн отправился в кэбе на Бельгрейв-сквер. Он немного волновался, хотя сторонний наблюдатель едва ли мог это заметить. Ставка в сегодняшней игре была столь велика, что даже такой искушенный человек, как Саймон, не мог сдержать волнения.

Прибыв в особняк герцогини, он миновал рабочих, которые сооружали над дорожкой навес для предстоящего празднества. Его провели в будуар к герцогине, и Саймон напомнил ей о ее обещании. Герцогиня была занята приготовлениями к балу и не стала его задерживать; не прошло и четверти часа, а Саймон уже ехал домой со шкатулкой.

“Что ж, – сказал он себе, весело похлопывая по крышке, – если только изобретение Хирама Сингха и Ваджиба Бакша сработает, знаменитые бриллианты герцогини Уилтширской перейдут в мою собственность всего через несколько часов. Полагаю, уже завтра весь Лондон будет ломать голову над таинственным ограблением”.

Прибыв домой, он взял шкатулку с собой в кабинет. Там он позвонил в звонок и велел вызвать Хирама Сингха и Ваджиба Бакша. Когда те явились, Карн показал им шкатулку, к которой они должны были применить свое искусство.

– Несите свои инструменты сюда, – велел он, – и работайте при мне. У вас есть лишь девять часов, время дорого.

Индийцы сходили за орудиями своего ремесла и немедленно принялись за работу. Весь день они трудились не покладая рук, и наконец к пяти часам механизм был помещен в шкатулку. Когда Карн вернулся в экипаже с послеобеденной прогулки в Гайд-парке, шкатулка была готова. Карн похвалил мастеров, велел им выйти и запер дверь, после чего подошел к письменному столу и открыл один из ящиков. Там лежал плоский футляр, а в нем – ожерелье из фальшивых бриллиантов, похожее на то, которым он намеревался завладеть, только чуть большего размера. Карн купил его утром в Берлингтон-аркад, чтобы проверить, как действует сработанный индийцами механизм. И вот теперь пришло время для такой проверки.

Он осторожно положил копию ожерелья в шкатулку, закрыл крышку и повернул ключ в замке. Когда он открыл ее, ожерелья не было; даже зная секрет механизма, Саймон, как ни старался, не мог отличить фальшивое дно от настоящего. Потом он снова взвел пружины и небрежно бросил ожерелье на дно. К радости Саймона, механизм и на этот раз сработал превосходно. Саймон был в высшей степени доволен, а совесть его была достаточно растяжима, чтобы ничуть его не тревожить, поскольку для него это предприятие было не столько кражей, сколько изощренной проверкой мастерства, утверждением превосходства его ума и хитрости надо всем обществом.

В половине восьмого он отужинал, затем выкурил сигару, сидя с задумчивым видом в бильярдной и читая вечернюю газету. Бал был назначен на десять; в половине десятого Саймон спустился в гардеробную и вызвал Бельтона.

– Приведите меня в порядок поживее, – сказал он камердинеру, – и слушайте мои распоряжения. Этой ночью, как вам известно, я постараюсь завладеть ожерельем герцогини Уилтширской. Завтра утром в Лондоне подымется переполох, а я устроил так, чтобы в первую очередь расследованием занялся Климо. Когда же, а вернее, если придет посыльный, проследите, чтобы старая служанка нашего соседа передала герцогу: я приму его лично в двенадцать часов. Все ясно?

– Ясно, сэр.

– Хорошо. Тогда дайте мне шкатулку, и я поеду. Можете идти спать, не дожидаясь моего возвращения.

Точно в десять – неподалеку как раз били часы – Саймон Карн въехал на Бельгрейв-сквер, опередив, как и рассчитывал, прочих гостей.

Хозяйка дома с супругом встретили Саймона в гостиной.

– Тысяча извинений, – говорил он, целуя руку герцогине с обыкновенной для себя изысканной вежливостью. – Знаю, я приехал непозволительно рано, но спешил затем лишь, чтобы лично отдать вам шкатулку, которую вы мне столь любезно одолжили. Полагаюсь на ваше великодушие и снисхождение: шкатулку зарисовывали дольше, чем я предполагал.

– Прошу, не извиняйтесь, – ответила ее светлость. – Вы очень любезны, что привезли ее сами. Надеюсь, иллюстрации удались. Жду с нетерпением, когда их закончат и вы мне их покажете. Но вы, верно, устали держать шкатулку. Сейчас слуга отнесет ее в мою комнату.

Она подозвала лакея и велела ему поставить шкатулку на свой туалетный столик.

– Пока ее не унесли, вы должны удостовериться, что я не повредил ее ни снаружи, ни внутри, – сказал Карн со смехом. – Это такая ценность, что я себе никогда не прощу, если на ней появилась хоть одна царапина, пока она пребывала в моем распоряжении.

При этом он поднял крышку, чтобы герцогиня заглянула внутрь. Шкатулка выглядела в точности так же, как утром, когда герцогиня передала ее Карну.

– Вы соблюдали величайшую осторожность, – сказала ее светлость и шутливо добавила: – Если вам угодно, я могу выдать в этом расписку.

После ухода слуги они еще какое-то время обменивались шутками, и Карн пообещал нанести визит герцогине следующим утром в одиннадцать часов, привезти готовые зарисовки, а также одну оригинальную вещицу из фарфора, которую весьма удачно купил вчера вечером у антиквара. Но вот на лестнице показались гости, люди высшего света, и с их появлением беседовать дальше стало невозможно.

Вскоре после полуночи Карн откланялся и поспешил уехать. Он был совершенно доволен прошедшим вечером и не сомневался, что бриллианты перейдут к нему во владение, если только ключ в замке шкатулки не повернут раньше времени. Той ночью Карн спал тихо и безмятежно, как дитя, что свидетельствовало о немалой крепости его нервов.

Наутро, когда Саймон еще завтракал, к Порчестер-хаусу подъехал кэб, и из него вышел лорд Эмберли. Его немедля провели к хозяину дома; увидев, что Саймон изумлен столь ранним визитом, граф поспешил объясниться.

– Дорогой друг, – сказал он, садясь в кресло, которое предложил ему Саймон, – я приехал по весьма важному делу. Как я говорил вам вчера вечером на балу, когда вы столь любезно предложили мне посмотреть вашу новую паровую яхту, у меня сегодня утром в половине десятого была назначена встреча с герцогом Уилтширским. Приехав на Бельгрейв-сквер, я застал всех обитателей дома в замешательстве. Перепуганные слуги метались по дому, дворецкий чуть не сошел с ума, герцогиня удалилась в свой будуар и пребывала на грани истерики, а ее муж в кабинете грозился отомстить всему миру…

– Вы меня пугаете, – проговорил Карн, твердой рукой зажигая сигарету. – Что же произошло, во имя всего святого?

– О, ставлю сто фунтов, что вам никогда не угадать, хотя произошедшее в некоторой степени затрагивает вас.

– Меня? О господи, чем же я провинился?

– Умоляю, не волнуйтесь, – сказал лорд Эмберли. – Вы, разумеется, ни в чем не повинны. И, по здравом размышлении, мне не следовало говорить, что это касается вас. Дело в том, мой друг, что ночью в Уилтшир-хаусе совершено ограбление: похищено знаменитое ожерелье.

– Боже мой! Быть не может!

– Увы, это так. Вот что произошло. Когда моя кузина удалилась в свои покои после бала, она сняла ожерелье, в присутствии герцога положила украшение в шкатулку и заперла ее. После этого герцог отнес шкатулку в комнату с сейфом и сам поместил ее внутрь, закрыв затем сейф своим ключом. В комнате, как всегда, ночью находились дворецкий и лакей; оба они служат в семье с самого детства.

Наутро, после завтрака, герцог открыл сейф и вынул шкатулку, чтобы, по обыкновению, отвезти ее в банк. Однако, перед тем как уехать, его светлость положил шкатулку на столик в кабинете и поднялся к жене. Он не помнит, сколько времени его не было в кабинете, но убежден, что отсутствовал не более четверти часа.

Проведя эти четверть часа за беседой, они вместе спустились в кабинет. Герцог уже взял в руки шкатулку и собрался уезжать, когда герцогиня сказала: “Надеюсь, вы удостоверились, что ожерелье на месте?” – “Каким образом? – спросил герцог. – Ведь единственный ключ от шкатулки у вас”. Герцогиня поискала ключ в карманах, но, к ее удивлению, его там не было.

– Будь я детективом, я бы обратил внимание на этот факт, – сказал Карн, улыбаясь. – Умоляю, скажите, где же были ключи?

– На туалетном столике, – ответил Эмберли. – Но ее светлость не помнит, чтобы она их там оставляла.

– И что произошло, когда она нашла ключи?

– Конечно, они открыли шкатулку – и, к их изумлению и ужасу, она была пуста. Бриллианты исчезли!

– Боже, какая ужасная потеря! Невероятно. Но скажите, что было дальше?

– Сначала они просто стояли и смотрели на пустую шкатулку, не в силах поверить своим глазам. Но, сколько ни смотри, бриллиантов так не вернуть. Они исчезли, но когда и где их похитили? Герцог созвал всех слуг и расспросил их, но, как нетрудно догадаться, никто – от дворецкого до кухарки – не помог разгадать эту тайну; до сих пор так и не удалось ничего выяснить.

– Не могу передать, как я взволнован, – сказал Карн. – Как хорошо, что мне не в чем себя упрекнуть, ведь я вовремя отдал шкатулку ее светлости. Но за этими мыслями я забыл спросить, что привело вас ко мне. Если могу быть чем-то полезен, я к вашим услугам.

– Сейчас расскажу, зачем я приехал, – ответил лорд Эмберли. – Естественно, герцог с супругой жаждут разгадать эту загадку и вернуть бриллианты как можно быстрее. Его светлость хотел немедля известить об ограблении Скотленд-Ярд, но ее светлости и мне удалось уговорить его обратиться к Климо. Как вы знаете, если первым делом обращаются к полиции, Климо вообще не берется за расследование. И вот мы подумали: коль скоро вы его сосед, то могли бы нам помочь.

– Можете не сомневаться, милорд, я сделаю все, что в моих силах. Пойдемте к нему сейчас же.

Говоря это, он встал и бросил в камин остаток своей сигареты. Его гость проделал то же самое, после чего они взяли шляпы и прошли с Парк-лейн на Бельвертон-террас к дому номер один. Они позвонили в дверь, и им открыла старая служанка, всегда принимавшая посетителей сыщика.

– Господин Климо у себя? – спросил Карн. – И если да, можем ли мы его увидеть?

Старушка была глуховата, и вопрос пришлось повторить. Когда же она поняла, в чем дело, то сообщила, что хозяин в отъезде, но вернется к полудню для обычного приема посетителей.

– Боже, что нам делать? – сказал граф, в отчаянии глядя на своего приятеля. – Боюсь, что не смогу приехать в это время – у меня назначена очень важная встреча.

– А вы могли бы доверить встречу с сыщиком мне? – спросил Карн. – Если да, я позабочусь о том, чтобы увидеться с ним в полдень, а потом отправлюсь в Уилтшир-хаус и расскажу все герцогу.

– Очень любезно с вашей стороны, – отвечал граф. – Если вы уверены, что это не будет вам в тягость, то лучшего выхода и быть не может.

– Я с радостью помогу, – сказал ему Карн. – Считаю себя обязанным оказать им посильную помощь.

– Вы так добры, – произнес лорд Эмберли. – Значит, как я понял, вы зайдете к Климо в двенадцать часов, а потом поедете к кузине и ее супругу и расскажете им, чего вы добились. Я так надеюсь, что он поможет нам схватить вора… В наши дни ограбления, увы, не редкость. Но мне пора ехать – я сяду вот в этот кэб. До свидания, и большое вам спасибо.

– До свидания. – Карн пожал графу руку на прощание.

Когда кэб отъехал, Карн направился в свой особняк.

“Не устаю удивляться, – говорил он себе, идя по дорожке, – сколь часто рука случая становится рукой помощи для моих маленьких предприятий… Его светлость оставил шкатулку без присмотра в кабинете на четверть часа, и одного этого хватит, чтобы пустить полицию по ложному следу. Прекрасно и то, что они решили открыть шкатулку дома: бриллианты уплыли бы у меня из рук, если бы шкатулку сразу отвезли в банк и положили там в сейф”.

Через три часа он поехал в Уилтшир-хаус и встретился там с герцогом. Герцогиня была настолько потрясена случившимся несчастьем, что не могла никого видеть.

– Так любезно с вашей стороны, господин Карн, – сказал герцог Уилтширский, услышав от Саймона подробный рассказ о беседе с Климо. – Мы в огромном долгу перед вами. Жаль, что он не сможет прибыть сюда до десяти вечера, и мне не очень нравится, что он настаивает на встрече с глазу на глаз; должен признаться, я бы хотел быть не один – на случай, если забуду что-нибудь спросить. Но если уж у него так заведено, то будем следовать его условиям. Надеюсь, он поможет нам в постигшем нас бедствии. Я вам уже говорил, что моя жена от этого сделалась больна, у нее настоящая истерика, она не выходит из спальни.

– Полагаю, вы никого не подозреваете? – поинтересовался Карн.

– О нет, никого, – ответил граф. – Все это – такая загадка; мы не знаем, что и думать. Но я все же уверен, что мои слуги столь же невиновны, как я сам. И ничто не заставит меня в них усомниться. Мне бы только добраться до грабителя, и он поплатится за этот фокус…

Карн ответил что-то подобающее случаю и вскоре, попрощавшись с разгневанным аристократом, уехал. С Бельгрейв-сквер он отправился в один из клубов, в который его недавно приняли; там он нашел лорда Орпингтона, и они, как договаривались, пообедали вместе. Затем Саймон повез своего нового знакомого на верфь близ Гринвича, чтобы показать ему недавно купленную паровую яхту.

К вечеру он вместе с лордом Орпингтоном вернулся к себе, и они отужинали в торжественной обстановке. В девять часов гость попрощался с Саймоном, а в десять Карн прошел в гардеробную и вызвал звонком Бельтона.

– Как дела на Бельгрейв-сквер? – спросил он. – Вы выполнили мои указания?

– В точности, – отвечал Бельтон. – Вчера утром я написал господам Хорниблоу и Джимсону, комиссионерам с Пиккадилли, от имени полковника Брейтвейта с просьбой предоставить ордер на осмотр особняка по соседству с Уилтшир-хаусом. Я попросил прислать ордер прямо в особняк и передать его полковнику, как только он появится. Письмо я собственноручно отправил почтой из Бейсингстока, как вы велели. Потом я оделся так, чтобы как можно больше походить на пожилого офицера, и нанял кэб до Бельгрейв-сквер. Смотритель, старичок лет семидесяти с небольшим, впустил меня, как только я представился, и предложил провести по дому. Но я уверил его, что в сопровождении не нуждаюсь, подкрепив свои доводы полукроной, после чего он, вполне довольный, удалился заканчивать свой завтрак, а я мог ходить по дому сколько душе угодно.

Оказавшись на уровне того этажа соседнего дома, на котором находится комната с сейфом, я обнаружил, что ваша догадка подтвердилась: можно, открыв окно, незамеченным пройти по карнизу от одного дома к другому. Я убедился, что в комнате с сейфом никого нет, взял раздвижную трость, которой вы меня снабдили, и прикрепил к винту на ее конце свой ботинок. С помощью этого приспособления я оставил правильную цепочку следов от одного окна к другому в пыли на карнизе.

Затем я спустился вниз, попрощался со смотрителем и сел в кэб. С Бельгрейв-сквер я поехал в известный вам ломбард, владелец которого, по вашим сведениям, в то время был в отъезде. Его помощник спросил, зачем я приехал и чем он может мне помочь. Но я сказал, что мне необходимо лично встретиться с его хозяином, поскольку речь идет о продаже бриллиантов, которые я получил в наследство. Притворившись недовольным его отсутствием, я пробормотал – достаточно громко, чтобы помощник услышал, – что теперь придется ехать в Амстердам.

После этого я поковылял прочь, рассчитался с кэбменом и свернул в переулок, где снял накладные усы, шинель и шарф. Пройдя несколько улиц, я купил котелок вместо старомодного цилиндра, бывшего на мне до тех пор, а затем нанял кэб на Пиккадилли и поехал домой.

– Вы превосходно выполнили мои указания, – сказал Карн. – Если дело выгорит – а я на это надеюсь, – вы получите обычную долю. А теперь пора превратиться в Климо и отправляться на Бельгрейв-сквер, чтобы навести его светлость герцога Уилтширского на след грабителя.

В тот вечер, перед тем как ложиться, Саймон Карн вынул нечто, завернутое в красный шелковый платок, из вместительного кармана плаща, который только что снял Климо. Развернув платок, Саймон поднес к свету великолепное ожерелье, столько лет бывшее красой и гордостью семьи герцогов Уилтширских. Камни играли в электрическом свете, вспыхивая тысячами разных цветов и оттенков.

“Приятно праздновать успех там, где столь многие потерпели поражение, – говорил он себе, снова заворачивая ожерелье в платок и запирая его в сейф. – Этому украшению нет равных, и можно быть абсолютно уверенным: Лиз, получив его, признает, что не зря одолжила мне деньги”.

Наутро весь Лондон потрясла новость о похищении знаменитых бриллиантов герцогини Уилтширской, а через несколько часов Карн узнал из вечерней газеты, что сыщики, взявшиеся за дело после того, как Климо, вероятно, от него отказался, все еще находятся в полнейшем недоумении.

В тот вечер Саймон устроил ужин для нескольких друзей, а именно лорда Эмберли, лорда Орпингтона и еще одного значительного лица, заседавшего в Тайном совете[15]. Лорд Эмберли припозднился и прибыл преисполненный сознанием собственной важности; друзья заметили это и поспешили расспросить его.

– Итак, джентльмены, – начал он, когда все обступили его на ковре перед камином в гостиной, – могу сообщить вам, что Климо вынес свой вердикт, и в результате тайна бриллиантов герцогини Уилтширской – более не тайна.

– И что же? – хором спросили его друзья.

– Он отправил свой отчет герцогу сегодня вечером, как и договаривались. Прошлой ночью, проведя две минуты в этой комнате с пустой шкатулкой и лупой в руках, он оказался в состоянии не только определить modus operandi[16] преступника, но и, более того, даже навести полицию на его след.

– И как же преступник действовал? – спросил Карн.

– Прокрался из пустующего соседнего дома, – ответил его сиятельство. – Утром того дня некто, назвавшийся отставным офицером, пришел туда с ордером на осмотр дома, отвлек смотрителя, забрался в Уилтшир-хаус по наружному карнизу, проник в комнату, пока слуги завтракали, открыл сейф и забрал бриллианты.

– Но как Климо узнал все это? – спросил лорд Орпингтон.

– Благодаря своему блестящему уму, – ответил лорд Эмберли. – В любом случае его правота доказана. Преступник действительно забрался в дом из соседнего особняка, а полиция позднее установила, что человек, отвечающий данному описанию, примерно через час посетил один ломбард с целью продать бриллианты.

– Если это правда, то загадка оказалась не столь таинственной, – заметил лорд Орпингтон, когда они сели за стол.

– Благодаря мастерству умнейшего сыщика в мире, – уточнил лорд Эмберли.

– Что ж, тогда выпьем за здоровье Климо, – предложил тайный советник, поднимая бокал.

– Присоединяюсь, – сказал Саймон Карн. – За здоровье Климо и за успех его дела с бриллиантами герцогини Уилтширской. Пусть ему всегда так же сопутствует удача!

– О да, о да! – поддержали его гости.

II. Как Саймон Карн выиграл Дерби

Было семь часов, и утро выдалось едва ли не самым ясным за целый год. На вокзале Ватерлоо граф Эмберли, лорд Орпингтон и маркиз Лейверсток, беспокойно оглядываясь, мерили шагами платформу на главном пути. Судя по тому, как они рассматривали каждого, кто к ним приближался, они кого-то поджидали. В конце концов этот кто-то оказался Саймоном Карном, который, появившись на платформе, приветствовал друзей с исключительным радушием, одновременно извиняясь за опоздание.

– Кажется, это наш поезд, – сказал он, указывая на вагоны, подтягивавшиеся к платформе, на которой они стояли. – В любом случае со мной мой слуга. В результате упорных тренировок он превратился в ходячего Брэдшо и сможет снабдить нас нужными сведениями[17].

Неподражаемый Бельтон почтительно подтвердил, что хозяин прав в своих предположениях, и первым зашагал к пульмановскому вагону, который прицепили к поезду для Карна и его гостей. Все расселись по местам, и вскоре поезд медленно тронулся. Карн был в наилучшем расположении духа; казалось, ему доставляло огромнейшее удовольствие везти друзей в конюшни своего тренера, Уильяма Бента, дабы они могли полюбоваться, как готовят его кандидата для скачек.

Добравшись до Мерфорда, маленькой придорожной станции неподалеку от деревни, где находились конюшни, они обнаружили, что их ожидает удобный четырехколесный экипаж. Кучер коснулся шляпы и сообщил, что хозяин ждет в Даунсе; так оно и оказалось, ибо, когда они свернули с дороги и покатили по мягкой земле, увидели впереди вереницу породистых лошадей и самого тренера, сидевшего на своей прославленной белой кобыле по кличке Коломбина.

– Доброе утро, Бент, – сказал Карн, когда тренер спешился и приподнял шляпу, приветствуя гостей. – Видите, мы сдержали обещание и приехали посмотреть пробный забег, который вы намеревались устроить.

– Рад вас видеть, сэр, – ответил Бент. – Надеюсь, вы извлечете пользу из того, что увидите. Лошадь в отличной форме, и если она не принесет вам приза на следующей неделе, кое-кто весьма удивится, и это буду я. Как вы знаете, сэр, единственная лошадь, которой я опасаюсь, – это Эбонит. Невозможно отрицать, что он прекрасный скакун.

– Что ж, – сказал Карн, – когда мы увидим нашего коня в галопе, то поймем, в какой мере стоит ему доверять. Лично я не боюсь. Эбонит, как вы сказали, хорошая лошадь, но, по моему убеждению, Мальтийский Рыцарь лучше. Кажется, именно он к нам и приближается.

– Узнали ихнюю стать? – спросил тренер, с блистательным презрением к грамматике. – Ни с кем не спутаешь, а? Если вам будет угодно прогуляться, посмотрите, как их седлают.

Компания охотно вышла из экипажа и зашагала туда, где с четырех чистокровных лошадей снимали попоны. Они все представляли собой прекрасное зрелище, но даже самый неопытный наблюдатель сумел бы безошибочно найти среди них Мальтийского Рыцаря. Это был рослый красивый гнедой жеребец с черными крапинами, чересчур поджарый, быть может, зато с чистыми плоскими копытами и длинными, как у гончей собаки, бедрами, служившими несомненным доказательством огромной движущей силы, которой он славился. Его голова, хоть и слегка вислоухая, сама по себе была совершенством. Мальтийский Рыцарь внешне представлял собой именно то, чем и являлся, – чистокровного до кончиков копыт коня. Рядом с ним стояли Газометр, Водород и Юный Ромео (последний служил своего рода пробным камнем в этой четверке). Тренер неустанно хвалился, что по Ромео можно сверять часы – настолько он постоянен и надежен в привычках, состоянии здоровья и беге.

– Кстати, Бент, – заметил Карн, когда конюшенных мальчиков подсадили в седла, – какой вес несут лошади?

– Юный Ромео, сэр, несет пятьдесят три килограмма, Газометр – сорок восемь, Водород – сорок пять и Рыцарь – шестьдесят три. Дистанция – как на Эпсомских скачках, полторы мили, и лучшая лошадь победит. Ну, сэр, если вы готовы, мы приступим.

Он повернулся к подростку, которому предстояло скакать на Водороде.

– С самого начала задавай скорость и жми что есть духу до низинки, а там поведет Газометр, если сумеет. А потом, парни, покажите, на что способны. Ты, Блант, – обратился он к старшему из них, – следуй за ними до столба, а затем бери в карьер и лети как стрела.

Жокеи отъехали, а Саймон Карн и его друзья последовали за тренером на удобное место, откуда наилучшим образом было видно состязание. Через пять минут вырвавшееся у лорда Орпингтона восклицание дало понять, что скачка началась. Все одновременно поднесли бинокли к глазам и стали наблюдать. Верный полученным наставлениям, жокей Водорода вырвался вперед и держался во главе, пока лошади не спустились в небольшую низину, отмечавшую конец первой полумили.

Там Водород откатился назад, безнадежно выдохшийся, и скачку возглавил Газометр. Мальтийский Рыцарь держался рядом, а Юный Ромео отставал всего на полкорпуса. Когда лошади миновали столб, отмечавший милю, Юный Ромео устремился вперед, но было ясно, что первым он не удержится. Какими бы качествами он ни обладал, сильный соперник нагонял его быстро. Скорость была отменная, и, когда Мальтийский Рыцарь пронесся мимо зрителей, обогнав противников более чем на длину корпуса, Саймон Карн выслушал немало самых сердечных поздравлений.

– Что я вам говорил, сэр? – спросил Бент, радостно улыбаясь. – Сами видите, какой это конь. Тут уж не ошибешься.

– Давайте надеяться, что он не подведет нас через неделю, – коротко ответил Карн, убирая бинокль в чехол.

– Аминь, – подытожил лорд Орпингтон.

– А теперь, господа, – сказал тренер, – если позволите, я отвезу вас к себе и угощу завтраком.

Джентльмены вновь заняли места в экипаже, Бент сел за кучера, и вскоре они уже катили по дороге к опрятному скромному домику, стоявшему на пригорке на краю Даунса. Здесь и обитал тренер – а в конюшнях, расположенных в сотне ярдов от задней двери, стояли его драгоценные подопечные.

На пороге гостей встретила жена тренера со словами “Добро пожаловать в Мерфорд”. Свежий воздух холмов обострил аппетит, и, сев за стол, джентльмены обнаружили, что вполне способны воздать должное прекрасному обеду, который был для них сервирован. Покончив с едой, они отправились в конюшни и вновь тщательно осмотрели кандидата для предстоящих скачек, который, казалось, ничуть не утомился после утренней пробежки. Затем Карн оставил гостей во дворе наслаждаться сигарами, а сам удалился в дом, чтобы побеседовать с тренером.

– Присядьте, сэр, – сказал Бент, когда они зашли в святая святых – уютную комнатку, наполовину гостиную, наполовину кабинет, где на стенах висели бесчисленные памятки о годах, проведенных Бентом в качестве жокея. – Надеюсь, вы довольны тем, что увидели утром?

– Я полностью удовлетворен, – сказал Карн, – но хотел бы знать, что вы думаете о предстоящих скачках.

– Ну, сэр, как вы можете догадаться, они в последнее время не выходят у меня из головы, и вот к какому выводу я пришел. Будь это обычный год, я бы сказал, что у нас лучшая лошадь; но год-то далеко не самый обычный – и есть Эбонит, который, как мне сказали, в отменной форме. Он одерживал победу всякий раз, когда мы встречались. Есть Мандарин, который выиграл на этой неделе скачку “Две тысячи”, и, разумеется, чем ближе к финалу, тем больше на него будут ставить. Есть Флибустьер, который выиграл двухлетние скачки в Крейвен-Митинг, – неплохая лошадь, хоть я и должен признать, что не в восторге от него[18].

– Иными словами, Эбонит – единственный конь, которого вы всерьез опасаетесь?

– Да, сэр. Не будь его в списке, я, как бог свят, не сомневался бы, что увижу Мальтийского Рыцаря победителем.

Взглянув на часы, Карн понял, что ему пора присоединиться к друзьям и вместе с ними отправиться на станцию, если они, как условились, хотят успеть на обратный поезд в Лондон. Поэтому, распрощавшись с тренером и миссис Бент, они вновь заняли места в экипаже и покатили прочь. Прибыв на вокзал Ватерлоо, джентльмены поехали обедать в клуб к лорду Орпингтону.

– Вы знаете, что вы счастливчик, Карн? – спросил граф Эмберли, когда они после обеда стояли на ступеньках этого заведения, прежде чем, расставшись, предаться разнообразным вечерним удовольствиям. – У вас есть богатство, здоровье, слава, приятная внешность, один из самых красивых домов в Лондоне, а теперь еще и вероятный победитель Дерби. На самом деле недостает лишь одного, чтобы ваша жизнь достигла совершенства.

– Чего же? – спросил Карн.

– Жены, – ответил лорд Эмберли. – Просто удивительно, что до сих пор ни одна девица не прибрала вас к рукам.

– Я прирожденный холостяк, – сказал Карн. – Как может человек, который нынче здесь, а завтра там, требовать, чтобы какая-нибудь женщина связала с ним судьбу? Вы помните нашу первую встречу?

– Разумеется, – сказал лорд Эмберли. – Закрывая глаза, я вижу прекрасный мраморный дворец на фоне синих вод столь ясно, как будто не далее чем вчера позавтракал там с вами.

– То утро было на редкость счастливым для меня, – произнес Карн. – Однако вот мой кэб. Мне пора. До свидания.

– До свидания! – откликнулась друзья, когда он спустился по лестнице и сел в кэб. – Не забудьте известить нас, если узнаете какие-нибудь новости.

– О, несомненно, – сказал Саймон Карн.

Откинувшись на мягкие подушки и отъезжая от вокзала в сторону Пиккадилли, он добавил про себя: “Да уж, если я сумею успешно осуществить план, подготовленный мною заранее, и еще парочку тех, что обдумываю сейчас, а затем покину Англию так, чтобы никто не заподозрил, что я – мошенник, который обвел вокруг пальца весь Лондон, у меня и впрямь будет прекрасный повод сказать, что день знакомства с его светлостью был счастливейшим в моей жизни…”

Вечером он ужинал в одиночестве. Карн казался занятым собственными мыслями и слегка разочарованным. Несколько раз, заслышав шум на улице, он расспрашивал слуг, что там такое. Наконец, когда в комнату вошел Рам Гафур, неся телеграмму на подносе, Карн дал волю чувствам, облегченно вздохнув. Проворными пальцами он разорвал конверт и прочел послание. Оно гласило: “Мюзик-холл “Семь звезд”, Уайтчепел-роуд, десять часов”.

Подписи не было, но Карн как будто ничуть не обеспокоился. Он сунул листок в записную книжку и, в гораздо лучшем расположении духа, продолжил ужинать. Когда слуги вышли из комнаты, он налил себе бокал портвейна и, взяв карандаш, начал производить какие-то подсчеты на обратной стороне конверта. В течение десяти минут он занимался вычислениями, затем порвал конверт на мелкие кусочки, убрал карандаш в карман и принялся потягивать вино с удовлетворением, которое свидетельствовало о безупречном завершении расчетов.

– Волнение публики, – произнес Карн, не без легкой нотки гордости, – еще не улеглось после кражи знаменитых бриллиантов герцогини Уилтширской. Лорд Орпингтон так и не открыл местонахождение золотой и серебряной посуды, которая загадочным образом исчезла из его дома несколько недель назад, а полиция из кожи вон лезет, пытаясь изловить шайку грабителей, будто бы бросивших вызов целому Лондону. Но если я нанесу новый удар, все они позабудут о своих бедах, обсуждая очередной – притом величайший – скандал. Вряд ли найдется в Англии человек, которому нечего будет сказать. Кстати, посмотрим, каковы ставки сегодня вечером…

Карн взял газету со столика у окна и просмотрел спортивную колонку. Общим фаворитом, несомненно, считался Эбонит, Мальтийский Рыцарь шел на втором месте, а Мандарин уверенно занимал третью позицию.

– Какой шум поднимется, когда об этом узнают, – продолжал Карн, положив газету на столик. – Следует быть особенно осторожным, иначе удар придется и по мне. Представляю крики газетчиков: “Последние новости! Скандал на скачках! Пропал фаворит Дерби! Эбонит украден! Предотвращено похищение Мальтийского Рыцаря!” А что! Пройдет двадцать лет, прежде чем старая добрая Англия позабудет сенсацию, которую я намерен ей подкинуть.

Мрачно посмеиваясь, он поднялся в гардеробную и запер дверь. Лишь в десятом часу Карн появился, одетый в длинное ольстерское пальто, и сел в собственный хэнсом[19]. Он проехал по Парк-лейн, миновав Пиккадилли и направляясь к Уайтчепел-роуд через Хэймаркет, Стрэнд, Ладгейт-Хилл и Фенчерч-стрит. Достигнув угла Леман-стрит, Карн велел кучеру остановиться и выпрыгнул из экипажа.

Его внешний вид полностью изменился. Вместо горбуна-ученого, каким Карн представал перед друзьями, он принял ничем не выдающееся обличье провинциала-фермера, седого, с хитрой физиономией, украшенной кустистыми бровями и пышными усами. Каким образом Карн добился столь разительного превращения за время поездки в экипаже – бог весть, но он и впрямь изменил свой облик.

Убедившись, что хэнсом отъехал, он неторопливо побрел по улице, пока не добрался до здания, яркая вывеска которого объявляла, что здесь находится мюзик-холл “Семь звезд”. Карн взял билет в кассе и вошел в просторное помещение, где стояло около сотни столиков. На сцене в дальнем конце зала юная леди, одетая весьма скудно, зато щеголявшая незаурядной самоуверенностью, под бравурный аккомпанемент оркестрика излагала ощущения, пережитые ею, “когда Билли ухлестывал за мной”.

Ведя себя соответственно новому обличью, Карн заказал “двойной виски со льдом” и, закурив пенковую трубку, которую извлек из кармана жилета, устроился поудобнее. Когда пробило десять, он слегка повернулся, чтобы лучше видеть дверь.

Прошло около пяти минут, прежде чем его терпение было вознаграждено. Вошли двое; Карн, заметив их, немедленно отвернулся, казалось, всецело увлеченный происходившим на сцене.

Один из новоприбывших – тот, кого, судя по всему, и поджидал Карн – остановился возле столика. Это был человек, бледный как смерть, в костюме на размер меньше положенного и в бархатном жилете самое малое на три размера больше, с клетчатым галстуком, украшенным огромной булавкой в виде подковы с явно поддельными бриллиантами, без каких-либо признаков сорочки и в цилиндре фасона шестидесятых годов. Он положил руку на плечо Карну.

– Мистер Бленкинс, чтоб мне лопнуть, – сказал он. – Кто бы мог подумать, что мы тут встретимся? Только сегодня мы с моим другом мистером Брауном о вас говорили. Ну надо же, вы приехали в Лондон именно сегодня и зашли в “Семь звезд”, а не куда-то еще! Счастливое стечение обстоятельств, как пишут в газетах, провалиться мне на этом месте. Как поживаете, старина?

Он протянул руку, которую мистер Бленкинс принял и дружелюбно потряс. Мистер Браун – судя по внешнему виду, наиболее респектабельный из этой троицы – был представлен как джентльмен, прибывший из Америки. Впрочем, его национальность стала очевидна, как только он открыл рот, чтобы заговорить.

– Небось, обо мне говорили? – поинтересовался мистер Бленкинс, когда компания с удобством расположилась за столиком.

Скрытный мистер Джонс (потрепанный джентльмен с роскошными бриллиантами предпочитал именоваться этой распространенной фамилией) не признавался. Он охотнее обсудил бы последние новости, цену на фураж, военные перспективы, программу на сцене – что угодно, лишь бы не раскрывать тему разговора с мистером Брауном.

Лишь когда мистер Браун поинтересовался у мистера Бленкинса, на которую лошадь тот ставит, мистер Джонс в какой-то мере собрался с духом. Последовал оживленный спор по поводу предстоящих скачек. Бог весть сколько бы он продлился, если бы мистер Джонс не заявил, что глохнет от оркестра. Тогда мистер Браун предложил уйти из мюзик-холла и заглянуть в одно местечко на соседней улице. Так они и сделали. Когда все трое благополучно зашли в маленький отдельный кабинет, мистер Джонс, удостоверившись, что никто не подслушивает, подхлестнул свои ораторские способности разбавленным виски и заговорил свободнее.

Около часа они провели, запершись в кабинете и беседуя вполголоса. Когда наконец разговор окончился и компания вознамерилась разойтись, мистер Бленкинс пожелал друзьям доброй ночи. В эпоху потрепанных миллионеров и разряженных банкротов мало кто рискнет судить по одежке – но если бы такой человек нашелся, то, взглянув на эту троицу, он не дал бы и пяти фунтов за все ее бренные пожитки. Впрочем, если бы он удосужился проследовать за мистером Бленкинсом, то увидел бы, как тот сел в красивый личный хэнсом на углу Леман-стрит. Затем он мог бы вернуться в “Курицу и перья”, проследить за мистером Брауном до самой Осборн-стрит и увидеть, как американец входит в аккуратный брогам[20], видимо находящийся в его персональном распоряжении. Еще один хэнсом, и тоже личный, ждал мистера Джонса; через час двое из упомянутых джентльменов были уже на Парк-лейн, а третий смаковал бутылку “Хайдсика” в роскошной гостиной своего номера на втором этаже отеля “Лангем”.

Вернувшись в Порчестер-хаус и войдя в гостиную, Саймон Карн взглянул на часы. Было ровно двенадцать. “Надеюсь, Бельтон скоро придет, – подумал он. – Дадим ему четверть часа, чтоб отделаться от своего спутника, и, скажем, полчаса, чтоб добраться до дому. В таком случае он должен вернуться с минуты на минуту”.

Эта мысль едва успела скользнуть у него в голове, когда в дверь почтительно постучали, и в следующее мгновение вошел Бельтон в длинном зеленом пальто.

– Вы вернулись раньше, чем я ожидал, – сказал Карн. – Видимо, провели с нашим приятелем не так уж много времени?

– Мы расстались почти сразу, как вы уехали, сэр, – ответил Бельтон. – Он торопился домой, а поскольку больше говорить нам было не о чем, я его не удерживал. Надеюсь, сэр, вы довольны результатами нашего предприятия.

– Очень доволен, – сказал Карн. – Завтра удостоверюсь, что деньги у него есть, и тогда приступим к делу. До тех пор подыщите фургон и мебель, о которой я говорил, а заодно договоритесь с каким-нибудь человеком, на которого можно положиться.

– Но как же Мерфорд, сэр, и несостоявшаяся кража Мальтийского Рыцаря?

– Займусь этим в понедельник. Я обещал Бенту провести вечер с ним.

– Надеюсь, вы извините меня за такую дерзость, сэр, – сказал Бельтон, наливая горячую воду и кладя на спинку кресла халат, – но дело очень рискованное. Если сорвется, в Англии поднимется неслыханный шум. Украсть фаворита Дерби, пожалуй, хуже, чем убить премьер-министра.

– Не сорвется, – заверил Карн. – Вы должны бы уже достаточно хорошо меня узнать и не опасаться провала. Нет-нет, не бойтесь, Бельтон; план выработан и продуман, и, даже если нам не удастся завладеть Эбонитом, есть лишь один шанс из тысячи, что нас заподозрят в причастности. Можете отправляться спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр, – почтительно отозвался Бельтон и вышел.

Одной из особенностей Саймона Карна было никогда не отменять назначенные встречи, даже если они грозили причинить неудобства. Четырехчасовой поезд от вокзала Ватерлоо, в понедельник после встречи в мюзик-холле, о которой выше шла речь, отвез его в Мерфорд: Карн исполнил общение, данное тренеру. Добравшись до маленькой станции в холмах, он обнаружил мистера Бента, который с уважением приподнял шляпу и пожелал хозяину доброго дня. Сидя в экипаже, Карн заговорил о приближающихся скачках и в том числе о письме, которое получил утром, – оно предупреждало о возможной краже лошади. Тренер добродушно рассмеялся.

– Господь с вами, сэр, – сказал он, – пустяки какие. Вы бы видели письма, которые я наклеиваю в альбом для вырезок. Большая часть приходит за пару недель до больших скачек. Одни заявляют, что я труп, если выпущу лошадь на старт, другие спрашивают, сколько денег нужно, чтобы моя лошадь финишировала четвертой, ну а третьи грозят, что если я не послушаюсь, то ровнехонько через два дня мой дом вместе с женой и детьми взлетит на воздух. Не обращайте внимания, что бы вам ни писали, сэр. Я пригляжу за Рыцарем, и можете быть уверены – уж я позабочусь, чтобы с ним ничего не случилось.

– Я, конечно, в вас не сомневаюсь, – заметил Карн, – но все-таки решил предупредить. Сами знаете, я в беговых делах новичок и, возможно, склонен придавать угрозам больше значения, чем если бы пробыл владельцем конюшни уже несколько лет.

– Ну разумеется, – ответил тренер. – Я-то понимаю, что вы чувствуете, сэр. Это вполне естественно. Вот мы и приехали, и хозяйка самолично стоит на пороге, чтобы с вами поздороваться.

Они подкатили к двери; когда Карн вышел из экипажа, миссис Бент приняла гостя весьма радушно, как и предсказал ее супруг и повелитель. Карна проводили в спальню, расположенную в задней части дома, чтобы он мог переодеться к ужину. Окна выходили на конюшенный двор, и из них открывался прелестный вид на сады и деревню, за которой заканчивались холмы и начинался Герберфордский лес.

– Чудесная комната, – сказал Карн, когда Бельтон разложил вещи на постели, – и в самый раз для наших целей. Вы уже узнали, где помещаетесь?

– В соседней комнате, сэр.

– Очень рад это слышать. А что под нами?

– Кухня и кладовая, сэр. За исключением одной комнаты на верхнем этаже в этой части дома больше нет жилых помещений.

– Какие приятные новости. А теперь поскорее помогите мне одеться.

За ужином Саймон Карн любезно беседовал с мистером и миссис Бент. Он был так приветлив, что оба, удалившись отдыхать, признались друг другу, что никогда еще не принимали столь обаятельного гостя. С Карном условились, что его разбудят в пять утра, дабы он мог отправиться вместе с тренером в холмы и полюбоваться на Мальтийского Рыцаря в деле. Около одиннадцати Карн отпустил слугу и улегся в постель с книжкой. Часа два он с удовольствием читал роман, после чего встал и надел грубый рабочий костюм, который приготовил для него слуга. Переодевшись, он вытащил из саквояжа прочную веревочную лестницу, задул свечу и открыл окно. Закрепить крюки, привязанные к одному концу лестницы, под подоконником и перебросить ее за окно было делом одной секунды. Убедившись, что дверь надежно заперта, Карн выбрался наружу. Коснувшись земли, он подождал, пока не увидел, что в комнате Бельтона погас свет. Окно тихонько открылось, и Карну спустили маленький черный мешок, а следом, также по веревочной лестнице, вылез и камердинер.

– Нельзя терять ни минуты, – сказал Карн, как только они воссоединились. – Ваше дело – главные ворота, а я займусь кое-чем другим. В доме спят, но все же шуметь не надо.

Снабдив слугу этими указаниями, он отпустил его и зашагал через двор к стойлу, где находился Мальтийский Рыцарь. Там Карн открыл мешок, который прихватил с собой, и вытащил необычной формы коловорот, похожий на циркуль. Собрав инструмент, он смазал маслом концы и приложил их к двери чуть выше замка. Сам процесс занял не больше минуты.

Затем Карн тихонько прошел в дальний конец двора, к ограде, где вечером заметил короткую лестницу. С ее помощью он вскарабкался на стену, втянул лестницу за собой и опустил на другой стороне, не производя ни малейшего шума. Перед тем как слезть, он, сидя на ограде, натянул неказистые сапоги, которые принес с собой и которые до сих пор висели у него на шее. Затем, выбрав место, Карн спрыгнул и благодаря своему весу оставил отчетливый отпечаток на мягкой земле по ту сторону ограды.

Тяжело шагая, он прошел около пятидесяти ярдов, пока не выбрался на дорогу. Там Карн избавился от сапог, вновь обул легкие комнатные туфли, поскорее вернулся к лестнице, взобрался наверх и опять втянул ее за собой. Спустившись во двор, он оставил лестницу стоять у стены и заспешил к воротам, где нашел Бельтона, который только что завершил порученную ему работу. С помощью коловорота, вроде того, с каким Карн трудился над дверью конюшни, Бельтон извлек замок, и ворота стояли открытыми. Бельтон был явно удовлетворен проделанным; Карн, впрочем, не спешил радоваться. Он подобрал выпиленный деревянный кружок и показал слуге, после чего, взяв коловорот, вставил сверло с обратной стороны и несколько раз повернул.

– Этим упущением вы могли все испортить, – шепнул он. – Первый же плотник, взглянув на дыру, определил бы, что замок открыли изнутри. Но, слава богу, мне известен трюк, помогающий замести следы. Давайте сюда тряпки, я оставлю их у двери. Потом мы вернемся в дом.

Слуга протянул ему четыре больших одеяла, которые Карн, тихонько подойдя к конюшне, бросил у входа. Затем он вернулся к Бельтону, и оба при помощи лестниц вернулись в свои комнаты. Через полчаса Карн уже спал сладким сном – и пробудился лишь от стука в дверь. Это был Бент.

– Мистер Карн! – крикнул он с неприкрытым волнением. – Если вы не заняты, я хотел бы как можно скорее поговорить с вами!

Через двадцать минут Карн оделся и спустился. Тренер ждал внизу, с крайне серьезным выражением лица.

– Пойдемте во двор – я вам кое-что покажу, – сказал он.

Карн взял шляпу и последовал за ним.

– У вас необычайно серьезный вид, – заметил он, когда они шагали через сад.

– Кто-то пытался похитить Мальтийского Рыцаря.

Карн остановился как вкопанный и взглянул на тренера.

– А что я вчера говорил? – напомнил он. – Я был уверен, что это письмо – не просто дурацкая угроза! Но откуда вы знаете, что кто-то предпринял попытку кражи?

– Пойдемте, сэр, и сами увидите, – ответил Бент. – Мне очень жаль, но никакой ошибки тут быть не может.

Вскоре они достигли ворот, ведущих на конюшенный двор.

– Смотрите, сэр, – сказал Бент, указывая на круглую дыру на месте замка. – Какие-то негодяи выпилили замок и пробрались во двор.

Он подобрал выпиленный кусок доски с замком и показал хозяину.

– В одном сомневаться не приходится: тот, кто это сделал, – настоящий мастер своего дела, и инструменты у него что надо.

– Да уж, – мрачно заметил Карн. – Ну, какие еще новости? Лошадь сильно пострадала?

– Целехонька, сэр, – ответил Бент. – Ее и не тронули. Видимо, что-то спугнуло воров, прежде чем они успели вывести Рыцаря. Идите сюда, сэр, пожалуйста, и сами осмотрите дверь стойла. Я строго-настрого запретил тут что-либо трогать, пока вы не поглядите собственными глазами.

Они вместе пересекли двор и приблизились к стойлу. На двери отчетливо виднелся круглый пропил, точь-в-точь такой же, как на воротах, а на земле лежали четыре тряпки странной формы. Карн подобрал одну из них.

– Это еще что такое? – удивленно поинтересовался он.

– Понятно что, сэр, – ответил тренер. – Воры намеревались обмотать ими копыта коня, выведя его из стойла, чтобы подковы не звенели по камням. Жаль, что меня не оказалось поблизости с кнутом, когда они отпирали дверь! Подумать только, какие-то негодяи попытались сыграть такую шутку с лошадью на моем попечении!

– Я понимаю ваше негодование, – произнес Карн. – Кажется, мы чудом избежали беды.

– И все-таки я бы предпочел видеть их в мерфордском полицейском участке, – яростно продолжал Бент. – Сейчас, сэр, я вам покажу, как они выбрались. Им, должно быть, померещилось, что кто-то вышел из дому, иначе бы они удрали через ворота, а не по лестнице.

Он ткнул в сторону лестницы, которая по-прежнему стояла там, где ее оставили ночью, после чего вывел хозяина через калитку и указал на несколько глубоких отпечатков на земле. Карн внимательно изучил их.

– Если по размеру ног можно судить о сложении человека, – подытожил он, – это был редкостный здоровяк. Давайте-ка сравним…

Он поставил свой аккуратный ботинок в один из отпечатков и улыбнулся, убедившись, что след сапога намного больше.

Они вернулись в стойло, застав благородное животное за завтраком. Конь приподнял голову, взглянул на вошедших, укусил край кормушки и игриво взбрыкнул задней ногой.

– Кажется, ночное приключение на нем не сказалось, – заметил Карн, когда тренер подошел к лошади и ощупал ляжки.

– О да, – отозвался Бент. – У этого коня на диво спокойный нрав. Нужно постараться, чтобы вывести его из себя. Будь у Рыцаря нервишки не в порядке, он бы, наверное, и есть не стал.

Напоследок взглянув на Мальтийского Рыцаря, они оставили его на попечении конюха и вернулись в дом. Пробежка после завтрака окончательно убедила их, что с конем все в порядке, и Саймон Карн вернулся в город, как будто окончательно убежденный торжественными заверениями Бента.

Вечером его навестил лорд Кэлингфорт, хозяин Эбонита. Они не раз уже встречались и находились в самых дружеских отношениях.

– Добрый вечер, Карн, – сказал гость, входя в комнату. – Я приехал, чтобы выразить вам искренние соболезнования по поводу вашего несчастья.

– А что стряслось? – поинтересовался Карн, предлагая гостю сигару.

– Господи помилуй, мой дорогой друг, вы не читали вечерние газеты? Повсюду жуткая новость, будто вчера ночью кто-то вломился в вашу конюшню и поутру на месте не оказалось моего главного соперника – Мальтийского Рыцаря!

Карн рассмеялся.

– Интересно, что еще придумают газетчики, – негромко ответил он. – Не буду вас обманывать: действительно, вчера ночью конюшню взломали, но воров что-то спугнуло, и они сбежали, не успев вывести коня.

– В таком случае примите мои поздравления. На какие только подлые уловки не идут некоторые спортивные газеты! Честное слово, я рад слышать, что все в порядке. Скачки утратили бы половину интереса, если бы ваша лошадь вышла из игры. Насколько я понимаю, вы не растеряли прежней уверенности?

– Хотите в этом убедиться?

– Охотно, если вы не прочь заключить пари.

– Тогда ставлю тысячу фунтов, что Рыцарь обойдет Эбонита. Разумеется, если оба выходят на старт – или пари недействительно. Вы принимаете условия?

– Охотно. Сейчас запишу.

Благородный граф занес условия пари в записную книжку и сменил тему, поинтересовавшись, не имел ли Карн каких-либо дел со своим ближайшим соседом – Климо.

– Только раз, – ответил Карн. – Я общался с ним по поручению герцога Уилтширского, когда у его супруги украли бриллианты. По правде говоря, я тоже подумывал пригласить Климо и поручить ему розыски преступников, которые взломали мою конюшню вчера ночью, но, подумав, решил этого не делать. Не хочу поднимать лишний шум. А с чего вы вдруг заговорили о Климо?

– Если вкратце, то у моего тренера в последнее время кто-то приворовывает по мелочам, и я хочу положить этому конец.

– На вашем месте я бы подождал до конца скачек, прежде чем ловить вора. Бог весть что может случиться, если сейчас привлечь к себе внимание публики.

– Думаю, вы правы, и я последую вашему совету. Что вы скажете, если я предложу прокатиться со мной к Олмэку[21] и взглянуть, каковы ставки на наших лошадей? Ваше присутствие будет полезнее любого числа газетных опровержений и докажет, что это дурацкое сообщение – просто утка. Ну что, едем?

– С удовольствием, – ответил Карн и меньше чем через пять минут уже сидел рядом с благородным графом в фаэтоне, катившем в сторону упомянутого места.

Там он убедился, что лорд Кэлингфорт изложил суть дела достаточно верно. Новость о пропаже Мальтийского Рыцаря разошлась повсюду, и Карн обнаружил, что его лошадь утратила всякую притягательность. Присутствия владельца, впрочем, оказалось достаточно, чтобы прекратить панику; когда Карн принял два-три пари, до тех пор безуспешно предлагаемых желающими, Мальтийский Рыцарь начал постепенно возвращаться на прежние позиции.

Вечером, прислуживая хозяину перед отходом ко сну, Бельтон нашел его еще более молчаливым, чем обычно. Лишь когда камердинер почти закончил, Карн заговорил.

– Странное дело, Бельтон, – сказал он. – Вы, наверное, не поверите, но, если бы не ряд причин, которые мешают мне проявить великодушие, я бы бросил всю эту затею и позволил скачкам пройти как всегда. Никогда еще я не брался за дело с такой неохотой. Но раз уж ничего не попишешь, придется работать. Фургон готов?

– Вполне, сэр.

– Мебель на месте?

– Именно так, как вы сказали, сэр. Я лично проследил.

– А что насчет подручного?

– Я нанял молодого парня, сэр, который и раньше мне помогал. Он шустрый и, головой ручаюсь, надежный.

– Рад слышать. Эти качества ему понадобятся. Теперь что касается меня. Я осуществлю свой план утром в пятницу, то есть через два дня. Вы с этим вашим помощником отвезете лошадей и фургон в Маркет-Стопфорд, отправившись товарным поездом, который, как я узнал, прибывает туда между четырьмя и пятью часами утра. Со станции езжайте прямо по дороге в сторону Эксбриджа – вы доберетесь до него примерно через час. Я встречу вас на дороге возле третьего мильного камня, уже готовый к той роли, которую мне предстоит сыграть. Вы поняли?

– О да, сэр.

– Прекрасно. Я отправлюсь в Эксбридж завтра вечером, и никаких вестей вы от меня получать не будете, пока мы не встретимся в названном месте. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

Теперь всякий знает: чтобы вызвать гнев у жителя Эксбриджа, а особенно у члена Питмановской тренировочной организации, достаточно обмолвиться о слепом нищем, который появился в деревне на закате в четверг, накануне Дерби 18** года. Когда этот загадочный нищий впервые попался на глаза местным, он брел по пыльной дороге, что змеится меж холмами, от Маркет-Стопфорд до узловой станции Битон, и уныло напевал дрожащим голосом балладу, в которой с трудом можно было опознать “Зеленый цвет”.

Добравшись до конюшен, он стучал палкой по стенам, пока не нашел ворота. Когда старший конюх, которого вызвал один из конюшенных мальчиков, поинтересовался, чего ему надо, нищий ответил, что умирает с голоду, и всеми правдами и неправдами добился, чтобы его накормили. Еще примерно час он проболтал с конюхами, после чего побрел по склону холма в деревню, где приходский священник, снизойдя к просьбам калеки, позволил ему переночевать в сарае. Когда в доме пили чай, слепой вышел из сарая и уселся на лужайке, а в восемь часов перешел речку вброд и зашагал к маленькой рощице, венчавшей небольшой холм на противоположном краю деревни.

Трудно сказать, каким образом он нашел дорогу при своей немощи – но он ее таки нашел, раз добрался до рощи. Сторонний наблюдатель заметил бы, что, оказавшись под прикрытием кустов, нищий перестал стучать палкой по земле, пошел прямо и без всякого колебания к пню и уселся на него.

Какое-то время он наслаждался красотой вечера, которую не нарушало присутствие людей. Затем он услышал шаги; в следующее мгновение из кустов выбрался смышленый на вид парнишка и предстал перед ним.

– Ого, – сказал парнишка. – Гляжу, вы умудрились добраться сюда первым?

– Да, – ответил старый мошенник. – Просто чудо, если вспомнить, что я бедный слепой старик. Я рад, что тебе удалось ненадолго ускользнуть, мой мальчик. Ну, что скажешь?

– А что я могу сказать? – отозвался парень. – Одно я знаю точно: то, что вы задумали, сделать невозможно.

– Ну что за славный молодой петушок! Вот только кукарекает слишком громко, – заметил старик с ядовитым смешком. – Откуда ты знаешь, что это невозможно?

– Потому что – а мне-то что потом делать? Если хорошенько подумать, вы затеяли чересчур опасную штуку. Если хозяин прослышит, чего вы от меня хотите, мы с вами во всей Англии от него не укроемся. Вы-то не знаете хозяина так, как я.

– С практической точки зрения я его достаточно хорошо знаю, – ответил нищий. – Если у тебя есть еще какие-нибудь возражения, выкладывай поживей. Если нет, тогда говорить буду я. Нет? И отлично. Теперь закрой рот, навостри уши и слушай, что я скажу. В котором часу завтра утром вы выйдете размяться?

– В девять.

– Превосходно. Ты поедешь в холмы, и хозяин велит тебе пустить Эбонита галопом. Что дальше? Скачи себе ровненько, пока не скроешься из виду, но, как только обогнешь холм, пришпорь коня и ныряй в лес, который тянется по правую руку, как будто лошадь понесла. Когда окажешься в лесу, проедешь с полмили и доберешься до речки. Переправься через нее и езжай дальше лесом. Лети, как будто за тобой гонится сам дьявол, пока не доберешься до тропинки над Лощиной висельника. Знаешь это место?

– А то как же.

– Стало быть, туда и езжай. Там мы встретимся. Тогда уж я возьму дело в свои руки и вывезу и тебя и лошадь из Англии так ловко, что никто ничего не заподозрит. Ты получишь пятьсот фунтов за беспокойство, безопасный проезд вместе с лошадью до Южной Америки и еще пятьсот фунтов в тот день, когда эта кляча ступит на сушу. Риска никакого, и такой смельчак, как ты, способен сколотить целое состояние, имея для начала тысячу фунтов. Что скажешь теперь?

– Говорите вы складно, конечно, – ответил парень, – но откуда мне знать, что вы не обманете?

– Да за кого ты меня принимаешь? – негодующе воскликнул нищий. Он сунул руку в карман и вытащил нечто похожее на скомканный клочок бумаги. – Если сомневаешься, пускай эта штучка тебя убедит. Только не показывай ее никому сегодня, иначе выдашь себя и угодишь за решетку, тогда аминь всем твоим надеждам разбогатеть. Теперь-то, надеюсь, ты сделаешь, что я прошу?

– Сделаю, – мрачно ответил парень, сложив банкноту и сунув в карман. – Мне пора. С тех пор как случилась заварушка с Мальтийским Рыцарем, хозяин велит запирать ворота в восемь и держит лошадь под замком, а главный конюх спит в том же стойле.

– Спокойной ночи, и не забудь про завтра. С утра подергай лошадь, чтобы она занервничала, и намекни хозяину, что Эбонит-де резвится сегодня. Тем правдоподобнее покажется, когда он якобы понесет. Скачи как положено, пока не оторвешься от остальных – зато потом лети как молния к тому месту, которое я назвал. А я уж позабочусь, чтобы погоня сбилась со следа и не догадалась, куда ты поехал.

– Ладно, – сказал парень. – Не нравится мне ваша затея, но, похоже, я уже слишком далеко зашел, чтоб идти на попятный. Доброй ночи.

– И тебе доброй ночи – и удачи.

Отослав юнца, Карн (поскольку это был он) вернулся другой дорогой в сарай, улегся на солому и вскорости заснул. Поднявшись до рассвета, он зашагал по полям к маленькой рощице над Лощиной висельника, по пути из Эксбриджа в Битон. Там Карн обнаружил огромный фургон, нагруженный мебелью внутри и снаружи. Лошади паслись под деревом, неподалеку завтракали двое возчиков. Увидев Карна, тот, что повыше – солидного вида, с густой каштановой бородой, – встал и притронулся к шляпе. Другой изумленно взглянул на жалкого нищего, который стоял перед ними.

– Вижу, вы добрались благополучно, – сказал Карн. – Даже приехали немного раньше срока. Поскорее налейте мне чаю и дайте что-нибудь поесть, потому что я умираю от голода. Потом давайте сюда одежду, которую вам велено было прихватить с собой. Нехорошо будет, если кто-нибудь из жителей Эксбриджа впоследствии сможет сказать, что видел, как с вами разговаривал нищий, одетый так-то и так-то.

Утолив голод, Карн скрылся в лесу и переоделся в новое платье. Рабочий костюм, фартук десятника, короткая серая борода, усы и котелок полностью изменили его облик; когда Карн спрятал лохмотья в дупле дерева, вряд ли кто-то сумел бы обнаружить сходство между честным рабочим, поедавшим свой завтрак, и подозрительным нищим, который вошел в рощу получасом раньше.

Взглянув на часы и убедившись, что уже почти девять, Карн велел запрягать. Потом они занялись фургоном, и тогда обнаружилась странная вещь. Если смотреть через открытую дверь в дальнем конце, внутренность огромной повозки казалась до отказа набитой комодами, стульями, кроватями, коврами и прочими предметами домашней мебели, однако, потянув за рукоятки, двое мужчин с легкостью убрали почти половину содержимого. Теперь уже даже самый невнимательный наблюдатель заметил бы, что почти все предметы мебели были бутафорией, прикрепленной к поперечной перегородке, которую ничего не стоило сдвинуть за секунду. Оставшаяся часть фургона представляла собой нечто вроде стойла, с яслями в углу и парой широких ремней, свисавших с потолка.

Нервное напряжение, вызванное бездействием, вскоре стало невыносимым. Медленно шла минута за минутой, но лошадь, которую поджидали с таким нетерпением, все не появлялась. Наконец Бельтон, которому Карн велел стоять на страже, прибежал с известием, что услышал в лесу стук копыт. Вскоре этот звук был уже хорошо слышен вблизи фургона; прежде чем возчики успели что-нибудь сказать, показался великолепный конь, на котором скакал юный конюх, разговаривавший накануне вечером со слепым нищим.

– Слезай! – крикнул Карн, хватая коня за уздечку. – Да сними седло. Живее, давайте тряпки! Нужно обтереть его, иначе он простынет!

Вытерев лошадь почти досуха, ее ввели в фургон, которому предстояло в течение нескольких следующих часов служить стойлом. Как ни упирался Эбонит, его подвесили на ремнях таких образом, чтобы копыта не касались земли. Покончив с этим, Карн велел перепуганному парнишке лезть в фургон и присматривать, чтобы конь, упаси боже, не заржал.

Фальшивую мебель вернули на место, а дверь закрыли и заперли. Мужчины заняли свои места на передке и на крыше, и фургон вновь покатил по дороге, направляясь к станции Битон. Но, как бы успешно ни шло до сих пор предприятие, опасность тем не менее была близка. Они не проехали и трех миль, когда Карн услышал позади стук копыт. Вскоре в виду показался молодой человек верхом на превосходном коне. Он нагнал фургон и жестом велел возчику остановиться.

– Что случилось? – спросил тот, натягивая вожжи. – У нас что-то свалилось?

– Вы не видели тут парня на лошади? – спросил всадник, который так запыхался, что с трудом выговаривал слова.

– Какого парня и какую лошадь? – уточнил тот, кто сидел на крыше.

– Молоденького парнишку, весом этак килограммов в сорок пять, с соломенными волосами, на чистокровном жеребце.

– Нет, мы не видели никакого парнишки с соломенными волосами на чистокровном жеребце весом килограммов этак в сорок пять, – ответил Карн. – А что стряслось?

– Лошадь понесла и удрала в холмы, – сказал всадник. – Хозяин разослал нас во все стороны на поиски.

– Простите, ничем не можем помочь, – произнес возчик, готовясь тронуть с места. – Доброго вам дня.

– Спасибо, – сказал всадник и свернул на проселок, а фургон покатил дальше, пока не достиг железнодорожной станции. Через полчаса – в одиннадцать – подошел товарный поезд, который затем отправился в маленький приморский город Баруорт на южном побережье. Там содержимое вагонов погрузили на пароход, прибывший тем же утром из Лондона.

Когда фургон в целости и сохранности переправили на палубу парохода, к Карну подошел высокий смуглый человек – судя по важному виду, одновременно владелец и капитан корабля. Они вместе спустились в салон, и случайный наблюдатель, окажись он там, заметил бы, как из рук в руки перешел чек на крупную сумму. Часом позже “Джесси Брэнкер” вышла в открытое море, а какой-то военный, ничуть не похожий на трудолюбивого возчика, который оставил мебельный фургон на палубе парохода, направлявшегося в Испанию, стоял на платформе в ожидании экспресса в Лондон. Добравшись до столицы, Карн застал там величайшее волнение. Улицы гудели от оглушительных выкриков газетчиков:

– Украден фаворит Дерби! Эбонит исчез из конюшни!

На следующее утро во всех газетах появилось объявление, предлагавшее награду в пятьсот фунтов за “любые сведения, способные привести к поимке человека или людей, которые утром 28 мая украли (или способствовали краже) из Питмановской конюшни фаворита Дерби – коня по кличке Эбонит, собственность достопочтенного графа Кэлингфорта”.

На следующей неделе Мальтийский Рыцарь, принадлежавший Саймону Карну (Порчестер-хаус, Парк-лейн), с минимальным преимуществом в напряженнейшей борьбе выиграл Дерби. Мандарин пришел вторым, Флибустьер третьим. Как ни странно, до сих пор никто в беговой среде не раскрыл тайну, которой окружено исчезновение одной из лучших лошадей, когда-либо выступавших на английском ипподроме.

И посейчас, вспоминая о своем звездном часе – о том, как в Эпсоме он, победитель, окруженный вопящей толпой, вел Мальтийского Рыцаря с ипподрома, – Саймон Карн чуть заметно улыбается и тихонько бормочет:

– Стоил двадцать тысяч фунтов – и проиграл мебельному фургону…

III. Заслуга перед отечеством

На следующий день после того, как Саймон Карн, протеже графа Эмберли, предстал перед наследником престола на утреннем приеме, Климо досталось одно из самых интересных дел в его практике. Часы в приемной только что пробили два, когда появилась пожилая домоправительница и протянула детективу карточку, на которой стояло имя миссис Джордж Джефрис (Белламер-стрит, Блумсбери, 14). Климо немедленно велел впустить посетительницу, и упомянутая дама появилась перед ним, едва он успел договорить.

Она была молода, скромно и небогато одета, не старше двадцати четырех, хрупкая и изящная, со светло-каштановыми волосами и глазами, которые яснее всяких слов говорили о ее национальности. Миссис Джефрис выказывала несомненные признаки серьезной тревоги. Климо внимательно посмотрел на нее. Хоть и говорили, что сердце у него тверже кремня, детектив обратился к молодой женщине далеко не так неприветливо, как обычно к посетителям.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал он, – и объясните как можно короче, чем я могу быть полезен. Говорите максимально ясно и, если хотите моей помощи, не колеблясь рассказывайте все.

Гостья села и немедленно начала:

– Меня зовут Эйлин Джефрис. Я жена инспектора Английского банка и дочь Септимуса О’Грэди из Чикаго.

– Я запомню, – ответил Климо. – Как долго вы состоите в браке?

– Два года. В сентябре будет два. Мы с мужем познакомились в Америке, потом переехали в Англию и поселились здесь.

– Я так понимаю, вы оставили на родине отца?

– Да, он предпочел жить в Америке.

– Позвольте поинтересоваться, каков род его занятий?

– Это прозвучит глупо, но… боюсь, я не могу ответить, – ответила миссис Джефрис, слегка покраснев. – Он всегда держал в секрете от меня способы, которыми зарабатывал на жизнь.

– Довольно странно, не правда ли? – спросил Климо. – У него были частные источники дохода?

– Я ни о чем таком не слышала.

– В доме бывали деловые люди?

– К нам вообще мало кто приходил. У нас было мало друзей.

– А к какой национальности принадлежали эти немногочисленные друзья?

– Они в основном ирландцы, как и мы, – сказала миссис Джефрис.

– Не поссорились ли ваши отец и муж, до того как вы покинули Америку?

– Открыто – нет. Но я вынуждена признать, что они не были друзьями. С моим отцом нелегко поладить.

– Неужели? Пожалуйста, продолжайте.

– Сначала я должна объяснить, что в конце января мой отец прислал нам из Чикаго каблограмму[22], сообщая, что в этот самый день отплывает в Англию и что, если мы не возражаем, он намерен поселиться у нас по прибытии. Он должен был отправиться из Нью-Йорка в субботу; как вам известно, путь по морю занимает около шести дней. Приехав в Англию, отец прибыл в Лондон и появился у нас на Белламер-стрит на первой неделе февраля. С тех пор он живет с нами.

– Вы знаете, что привело его в Англию?

– Понятия не имею, – осторожно ответила молодая женщина, задумавшись на несколько секунд, что не ускользнуло от внимания Климо.

– Вам известно, с кем он имел дела здесь?

– Нет. Несколько раз он примерно на неделю уезжал в Мидлендс, но я не знаю, по какому поводу. В последний раз он уехал пятнадцатого числа минувшего месяца и вернулся девятого, в тот самый день, когда моего мужа вызвали в Марсель по важному банковскому делу. Я немедленно заметила, что отец нездоров. Его лихорадило, и едва он лег, как начал бредить, повторяя вновь и вновь, что жалеет о каком-то поступке – и если только он выздоровеет, то “бросит” навсегда. Почти две недели я ходила за ним, пока он не поправился настолько, чтобы узнать меня. Когда отец пришел в себя, я получила телеграмму, которая и привела меня к вам.

Она достала из кармана листок бумаги и протянула Климо. Тот взглянул на него, изучил почтовый штемпель и дату. Телеграмма пришла из Чикаго и гласила: “О’Грэди, Англия, Лондон, Белламер-стрит, 14. Почему не отвечаете? Каковы шансы? Нерон”.

– Разумеется, я не поняла, что это значит. Отец не поверял мне своих дел, и я не знала, кто такой загадочный Нерон. Но поскольку доктор недвусмысленно заявил, что, если отец будет работать, наступит рецидив, который, скорее всего, убьет его, я спрятала телеграмму в ящик, решив подождать, пока папа не окрепнет достаточно, чтобы уделить ей внимание без опасности для здоровья. На следующей неделе он еще был слаб, и, к счастью, чикагский корреспондент молчал. Потом пришло второе послание. Оно тоже из Чикаго – и с той же подписью. “Ответьте немедленно, не забывайте о последствиях. Время поджимает; если не продать по нынешней цене, упустим покупателя. Нерон”.

Прибегнув к испытанной тактике, я и вторую телеграмму убрала в ящик, решив, что Нерон подождет. Впрочем, сделав это, я вызвала больше неприятностей, чем предполагала. Меньше чем через двое суток я получила третье послание – и тогда решилась и немедленно отправилась к вам. Что оно означает, я не знаю, но не сомневаюсь, что оно предвещает какую-то беду моему отцу. Вы прославленный детектив. Поскольку муж в отъезде, отец не в состоянии защитить меня и в Англии у нас нет друзей, я решила, что самым разумным будет посоветоваться с вами.

– Покажите последнюю телеграмму, – сказал Климо, протягивая руку за полоской бумаги.

Первая и вторая телеграммы были совершенно ясны, но третья оказалась настоящей загадкой. Она гласила: “Волнуемся – альфа – омега – шестнадцать – четырнадцать – сегодня – пятьдесят – кусков – приготовьте – семьдесят – восемь – бразильцы – один – двадцать – девять. Нерон”. Климо прочел телеграмму, и гостья заметила, как он покачал головой.

– Моя дорогая леди, – сказал он. – Боюсь, безопаснее для вас будет не рассказывать более ничего, поскольку, признаюсь, не в моих силах помочь вам.

– Вы ничего не станете делать – теперь, когда я объяснила, в каком затруднительном положении нахожусь? Значит, мне остается лишь отчаяться. Сэр, неужели это решение окончательно? Вы и представить себе не можете, как я рассчитывала на вашу помощь.

– Я искренне сожалею, что вынужден вас разочаровать, – ответил сыщик, – но времени у меня крайне мало, и я не смог бы заняться вашим делом, даже если бы хотел.

Стойкость миссис Джефрис не вынесла этого последнего удара, и, прежде чем Климо успел что-либо сделать, гостья закрыла лицо руками и горько расплакалась. Он пытался ее утешить, но тщетно; когда она вышла, слезы еще катились по ее щекам. Лишь через десять минут, когда Климо уведомил домоправительницу, что больше сегодня никого не примет, он обнаружил, что миссис Джефрис оставила в кабинете свои драгоценные телеграммы. Движимый любопытством, детектив разложил их перед собой на столе. Первые две, как уже было сказано, не требовали особых размышлений – они говорили сами за себя, зато третья поставила его в тупик. Он задумался: кто такой этот Септимус О’Грэди из Чикаго, водивший дружбу с другими ирландцами – любителями поговорить о своей злополучной родине? И на что может жить человек, лишенный частных источников дохода?

Затем внимание Климо привлек еще один вопрос. Если у О’Грэди не имелось никаких дел в Англии, что привело его в Лондон и заставило неоднократно ездить в Мидлендс? Эту загадку Климо на время отложил и принялся разбирать последнюю телеграмму. Он ломал голову: кто или что такое упомянутые в ней “альфа” и “омега”? Как они связаны с Нероном, при чем тут шестнадцать, четырнадцать и “сегодня”? Зачем надлежит подготовить пятьдесят “кусков” и семьдесят восемь бразильцев? Каков смысл цифр – один, двадцать и девять? Климо перечитал послание с начала до конца, потом от конца к началу и, как и большинство людей в подобной ситуации, крайне заинтересовался – именно потому, что ничего не понял. Это ощущение не покинуло его, когда он сбросил личину Климо и вновь стал Саймоном Карном.

За ланчем мысль об одиноком ирландце, который лежал больной в доме, где, несомненно, был нежеланным гостем, странным образом притягивала Карна; встав из-за стола, он обнаружил, что никак не может от нее отвлечься. Он не сомневался, что миссис Джефрис что-то знала об отцовских делах, хоть она и отрицала это столь упорно. Но с чего бы ей так пугаться зашифрованных посланий, которые могли оказаться обыкновенными деловыми телеграммами? Не приходилось сомневаться, что миссис Джефрис испугалась. Хотя Саймон Карн и решил не впутываться в это дело, он все-таки пошел в кабинет и достал телеграммы из ящика. Положив перед собой лист бумаги, он принялся разгадывать головоломку.

– Первое слово не требует объяснений, – сказал он, делая соответствующую пометку. – Следующие два – “альфа” и “омега” – мы, не мудрствуя лукаво, расшифруем как “начало” и “конец”, а так как это ничего нам не дает, заменим на “первый” и “последний”. Итак, первый и последний – но что и где? Слова в шифре, буквы в слове, главы фирмы… или организаторы заговора? Следующие два слова, впрочем, тоже выше моего понимания.

Хоть поначалу задачка и казалась неинтересной, вскоре Карн понял, что больше ни о чем не в состоянии думать. Он ломал голову весь вечер, сидя на концерте в Куинс-холле; он размышлял о странной телеграмме, даже когда после концерта отправился с визитом к супруге премьер-министра. Когда перед ужином он катался в парке, колеса экипажа как будто неумолимо твердили: “Альфа и омега, шестнадцать, четырнадцать”, так что в конце концов Карн охотно заплатил бы десять фунтов за правдоподобное решение загадки, лишь бы перестать об этом думать. В ожидании ужина он достал карандаш и бумагу и снова записал телеграмму, на сей раз десятком возможных способов. Но результат был прежним – ни один из вариантов не дал Карну подсказки. Он выписал вторую букву каждого слова, затем третью и четвертую – и так до тех пор, пока не исчерпал все. Получалась сущая нелепица – Карн стоял к разгадке не ближе, чем восемь часов назад, когда миссис Джефрис вручила “детективу” телеграммы. Ночью они ему снились – и не давали покоя, когда он проснулся поутру. Он, впрочем, перестал ломать голову над “шестнадцать-четырнадцать”, но, поскольку их место заняли “семьдесят восемь бразильцев”, облегчения это не принесло. Встав с постели, Карн попытался еще раз. Но через полчаса его терпение истощилось.

– К черту, – сказал он, отбрасывая бумагу, и уселся на стул перед зеркалом, поскольку преданный Бельтон явился с бритвенным прибором. – Хватит с меня. Пускай миссис Джефрис сама разбирается. Ее телеграммы уже и так доставили мне немало беспокойства.

Он откинул голову назад, подставив подбородок намыленному помазку. Но, как бы Карну ни хотелось отвлечься, он чувствовал себя Старым мореходом; слово “бразильцы”, казалось, было написано на потолке огненными буквами. Пока бритва скользила по щеке, Карн перебирал различные ассоциации, связанные с этим словом – акции, орехи, Нативидад, натурщицы, – наконец, словно из глубин кошмара, всплыла даже энциклопедия Наттала. При мысли об этом Карн улыбнулся – чуть заметно. Он знаком велел Бельтону подождать.

– Клянусь богом! – воскликнул он. – Может быть, я таки нашел ответ. Ступайте в мой кабинет, Бельтон, и принесите словарь Наттала.

Он ждал с намыленной щекой, пока слуга не вернулся, неся упомянутую книгу. Карн положил энциклопедию на стол и достал телеграмму. “Семьдесят – восемь – бразильцы, – гласила она, – один – двадцать – девять”.

Карн послушно открыл семидесятую страницу и провел пальцем вдоль первого столбца. Буква была “Б”, но восьмое слово не навело его ни на какие мысли. Тогда он открыл семьдесят восьмую страницу и в первой же колонке обнаружил слово “бомба”. Немедленно Карн стал воплощенная энергия и рвение. Конец телеграммы гласил “один – двадцать – девять”, хотя было видно, что на странице едва ли наберется сотня слов. Карн пришел к единственному выводу: что “один” означает номер столбца, а “двадцать девять” – номер слова.

Почти дрожа от волнения, он принялся считать. Разумеется, двадцать девятым словом оказалась “бомба” – совпадение, мягко говоря, необычное. Если предположить, что он не ошибся, разгадать содержание телеграммы стало проще простого. Карн перевернул листок и на обратной стороне записал текст послания – как его следовало понимать. Он получил следующее: “Из-за молчания О’Грэди общество в Чикаго заволновалось. Два человека – первый и последний – или, иными словами, главы общества – собираются что-то предпринять (шестнадцать-четырнадцать) сегодня, с пятьюдесятью “кусками” чего-то, поэтому приготовьте бомбы”.

Оставалось лишь выяснить, что такое “шестнадцать-четырнадцать”.

Карн вновь вернулся к словарю и принялся искать шестнадцатое слово на четырнадцатой странице. Он обнаружил “алкагест” и недоуменно пожал плечами, после чего прибег к обратному способу и нашел четырнадцатое слово на шестнадцатой странице, но результат получился еще более обескураживающим. Хотя словарь оказал ему существенную помощь, больше он, несомненно, ничем не мог быть полезен. Карн безуспешно ломал голову. Он вытащил календарь, но даты не сходились. Тогда он записал на листе бумаги буквы алфавита и напротив каждой поставил порядковый номер. Шестнадцатой буквой оказалась О, четырнадцатой – М. Они обозначали два разных слова или были первой и последней буквами одного? И в любом случае – какого? Карну пришли в голову “объем” и “окоем” – и, наконец, “отплываем”. Первые два варианта, казалось, вели в тупик, но третий кое-что подсказывал. Оставалось понять, какое место это слово занимало в телеграмме. Карн взял карандаш и рискнул.

“Из-за молчания О’Грэди общество в Чикаго заволновалось. Два человека – первый и последний – или, иными словами, главы общества – отплываем сегодня, с пятьюдесятью “кусками” чего-то, вероятно фунтов или долларов, поэтому приготовьте бомбы. Нерон”.

Карн не сомневался, что наконец дошел до сути. Или это было необычайное совпадение, или он нашел ответ. Если только он не ошибся, не оставалось никаких сомнений, что по чистой случайности в его руках оказались нити одного из крупнейших фенианских заговоров[23]. Карн вспомнил, что в Лондоне собралась половина коронованных особ Европы – а вторая половина прислала представителей. Вряд ли врагам закона и порядка когда-либо вторично представится такая возможность нанести удар правительству и обществу в целом. И как же поступить? Сообщить полиции и, таким образом, ввязаться в расследование? Нет, он еще не сошел с ума. Значит, все бросить, как он и намеревался с самого сначала? Или же взять дело в собственные руки, вызволить старика отца из неприятностей, перехитрить фениев и прикарманить пятьдесят “кусков”, упомянутые в телеграмме? Последнее особенно понравилось Карну. Но он знал, что, прежде чем приняться за работу, нужно проверить факты. Что подразумевалось под пятьюдесятью “кусками” – деньги или что-то еще? Если деньги, то фунты или доллары? Разница была существенной – впрочем, если он сумеет выработать безопасный план, то будет с лихвой вознагражден за риск. Карн решил, не тратя времени, увидеться с миссис Джефрис. Поэтому после завтрака он послал молодой ирландке записку, прося непременно прийти в двенадцать.

Утверждают, что пунктуальность не входит в число добродетелей той половины человечества, к которой принадлежала злополучная миссис Джефрис, но часы на каминной полке Климо едва успели пробить полдень, как гостья появилась. Детектив немедленно попросил ее сесть.

– Миссис Джефрис, – начал он строгим официальным тоном, – я с прискорбием должен сообщить, что вчера, явившись сюда за советом, вы обманули меня. Отчего вы скрыли, что ваш отец связан с фениями, единственная цель которых – уничтожение закона и порядка в нашей стране?

Вопрос явно застал женщину врасплох. Она смертельно побледнела; на мгновение Климо показалось, что сейчас посетительница упадет в обморок. Но невероятным усилием воли миссис Джефрис собралась с духом и взглянула на своего обвинителя.

– Вы не имеете никакого права так говорить, – заявила она. – Мой отец…

– Прошу прощения, – негромко перебил Климо, – но я располагаю сведениями, которые позволяют понять, кто он такой. Если вы скажете правду, возможно, я возьмусь за ваше дело и помогу спасти жизнь мистера О’Грэди, но если вы откажетесь, его арестуют до истечения суток, как бы он ни был болен. И тогда ничто на свете не спасет вашего отца от заслуженной кары. Что вы предпочтете?

– Я все расскажу, – быстро произнесла миссис Джефрис. – Мне так и следовало поступить с самого начала, но вы, несомненно, понимаете, отчего я не решилась. Мой отец уже давно раскаивается в своих поступках, но до сих пор он ничего не мог поделать. Он был слишком ценен для заговорщиков, и они не позволили бы ему ускользнуть. Прежние друзья требовали помощи вновь и вновь – в конце концов он слег от тревоги и от угрызений совести.

– Признавшись честно, вы выбрали наилучший путь. Теперь я буду задавать вопросы, а вы отвечайте. Во-первых, где находится штаб-квартира общества?

– В Чикаго.

– Я так и думал. Можете ли вы назвать имена главарей?

– В обществе много членов, и я не знаю, кто из них самый главный.

– Но наверняка должны быть люди, которые значительнее остальных. Не знаете ли вы, кто фигурирует в телеграмме под названиями Альфа и Омега?

– Я могу лишь предположить, – после секундного колебания ответила женщина, – что это джентльмены, которые чаще всего у нас бывали, – Магвайр и Руни.

– Вы можете описать их? Еще лучше, если у вас есть фотографии.

– У меня есть фотография мистера Руни, сделанная в прошлом году.

– Пришлите ее, как только вернетесь домой, – велел Климо. – А теперь как можно подробнее опишите того, другого, – мистера Магвайра.

Миссис Джефрис ненадолго задумалась, прежде чем начать.

– Высокий, не меньше шести футов, – наконец сказала она, – рыжеволосый, широкоплечий, с бледно-голубыми глазами, левый слегка косит. Несмотря на долгое пребывание в Америке, говорит с отчетливым акцентом. Я знаю, что оба – отчаянные головорезы, и если они приедут в Англию, то да хранит Бог нас всех. Мистер Климо, вы думаете, теперь полиция не арестует моего отца?

– Нет, если вы будете неукоснительно следовать моим инструкциям, – ответил детектив. Помедлив несколько секунд, Климо продолжал: – Если хотите, чтобы я вам помог – вряд ли стоит напоминать, что это дело из ряда вон выходящее, – немедленно возвращайтесь домой и пришлите упомянутую фотографию. Больше не предпринимайте никаких действий, пока не получите от меня весточку. По ряду причин я готов взяться за ваше дело – и сделаю все возможное, чтобы спасти мистера О’Грэди. Послушайтесь моего совета: ничего никому не говорите, но соберите отцовские чемоданы и будьте готовы при необходимости срочно увезти его из Англии.

Женщина поднялась, будто собралась удалиться, но тут же нерешительно остановилась. Сперва она молчала, только дышала тяжело и теребила ручку зонтика. Затем отвага, которая до сих пор ее поддерживала, иссякла, и миссис Джефрис повалилась в кресло, плача так, словно у нее разрывалось сердце. Климо немедленно встал из-за стола и подошел ближе. В старомодном платье и ермолке, с длинными седыми волосами почти до плеч и в темных очках он выглядел весьма причудливо.

– Зачем же плакать, дорогая моя? – сказал Климо. – Разве я не пообещал сделать все возможное? Впрочем, я хочу, чтобы мы окончательно друг друга поняли. Если вы что-нибудь утаили, расскажите об этом немедленно. Молчанием вы поставите под угрозу свою безопасность и жизнь вашего отца.

– Я знаю, вы думаете, что я пытаюсь вас обмануть, – ответила миссис Джефрис, – но я так боюсь кому-либо довериться, что сама не знаю, о чем промолчать, а что рассказать. Я пришла к вам, потому что в целом свете у меня нет ни единого друга, кроме мужа, который в Марселе, и отца, который, как я уже сказала, лежит дома опасно больной. Разумеется, мне известно, чем занимается мой отец. Трудно представить, что я, взрослая женщина, могла быть настолько глупа, чтобы не догадаться, отчего к нам мало кто заглядывал, кроме ирландцев, и почему время от времени они гостили неделями, причем жили в задних комнатах, выходили только с черного хода, уезжали крадучись и ночью. Помню, прошлой осенью, когда я навещала отца, этих визитов было больше обычного, а Магвайр и Руни буквально поселились у нас. Они с отцом днем и ночью не выходили из комнатки на верхнем этаже – а в январе Магвайр поехал в Англию. Спустя три недели все газеты кричали об ужасном взрыве в Лондоне, когда с жизнью расстались сорок ни в чем не повинных человек. Мистер Климо, представьте мой ужас и стыд – ведь я знала, что отец был замешан в этом преступлении. Теперь он раскаивается, а они подталкивают его к какому-то новому злодейству. Я не знаю, что задумано на сей раз, но если Магвайр и Руни собираются в Англию, непременно случится нечто ужасное. Если они перестанут доверять отцу или если кто-нибудь из них попадется, мой отец окажется козлом отпущения. Сбежать значит рисковать жизнью. У них есть агенты почти в каждом европейском городе; если мы не уедем немедленно на другой конец света, они, без сомнения, настигнут нас. Но отец слишком болен, чтобы путешествовать. Врачи говорят, его нельзя беспокоить ни по какому поводу.

– Ну, ну, – сказал Климо, – предоставьте все мне, и я посмотрю, что тут можно сделать. Пришлите ту фотографию и сразу же дайте знать, если появится что-нибудь новое.

– Вы хотите сказать, что я все-таки могу рассчитывать на вашу помощь?

– Если у вас хватит смелости – да, – ответил он. – Теперь последний вопрос, и потом можете идти. Я вижу в последней телеграмме упоминание о пятидесяти “кусках”. Видимо, это деньги?

– “Кусок” означает тысячу фунтов, – уверенно сказала миссис Джефрис.

– Прекрасно, – сказал Климо. – Теперь ступайте домой и не волнуйтесь больше необходимого. А главное, никому не давайте повода заподозрить мое участие. От этого в изрядной степени зависит ваша безопасность.

Миссис Джефрис пообещала повиноваться ему во всем, и они расстались. Перейдя в соседний дом, Климо позвал слугу с собой в кабинет.

– Бельтон, – сказал он, усаживаясь в удобное кресло за письменным столом, – сегодня утром я согласился взяться за дело, которое обещает быть одним из самых опасных и в то же время одним из самых интересных в моей практике. Молодая женщина, жена почтенного инспектора банка, дважды побывала у меня и рассказала очень грустную историю. Ее отец – американец ирландского происхождения, с характерным для этой нации предубеждением против англичан. Некоторое время он состоял в организации фениев и, вероятно, играл там весьма активную роль. В минувшем январе главари послали его сюда, чтобы устроить очередную демонстрацию силы. Но старика охватило раскаяние; душевное напряжение и страх были так велики, что он опасно заболел. Вот уже несколько недель он лежит при смерти в доме дочери. Не получая от него вестей, общество слало телеграмму за телеграммой, но безрезультатно. Наконец двое главных и самых опасных членов организации решили приехать сюда с пятьюдесятью тысячами фунтов на расходы, чтобы взять дела в свои руки и, как решено, устроить бойню. Долг мирного гражданина Лондона и смиренного слуги ее величества повелевает мне отдать негодяев в руки полиции. Но этот поступок затронул бы и самого старика О’Грэди, а муж миссис Джефрис перестал бы доверять жене и тестю; учтите, он ничего не знает о фенианских связях последнего. К тому же мне пришлось бы самым нежелательным образом впутаться в разбирательство, и именно сейчас, когда здравый смысл настойчиво требует оставаться в тени. Короче говоря, я обдумал этот вопрос и пришел к следующему выводу. Если я смогу выработать разумный план, то сыграю роль полицейского, принесу пользу обществу, перехитрю террористов, спасу миссис Джефрис и ее отца и разбогатею на пятьдесят тысяч фунтов. Пятьдесят тысяч фунтов, Бельтон, вы только представьте. Если бы не деньги, я бы об этом и думать не стал.

– Но что же вы придумали, сэр? – спросил Бельтон, который по опыту знал, что не следует удивляться, что бы ни сказал и ни сделал хозяин.

– По-моему, все не так уж сложно, – ответил Карн. – Я вижу, что последняя телеграмма была отправлена в субботу, двадцать шестого мая; она гласит – во всяком случае, неявно, – что они “отплывают сегодня”. Иными словами, если плавание пройдет успешно, они окажутся в Ливерпуле завтра, в четверг. То есть в нашем распоряжении целый день, чтобы подготовить гостям прием. Сегодня у меня на руках будет фотография одного из них, а завтра я пошлю вас в Ливерпуль встречать гостей. Как только вы их заметите, не теряйте из виду, пока не выясните, где они поселятся в Лондоне. Потом я возьму дело в свои руки.

– В котором часу мне надлежит выехать в Ливерпуль, сэр? – уточнил Бельтон.

– Как можно раньше, – ответил хозяин. – А до тех пор вы, какими угодно средствами, должны раздобыть форму полицейского инспектора, сержанта и двух констеблей, включая ремни и каски. Также я попрошу вас подыскать трех человек, которым я смогу доверять полностью и безоговорочно. Это должны быть крепкие парни, отважные и толковые. Найдите такую одежду, которая придется им впору, чтобы они в ней не выглядели нелепо. Пусть прихватят с собой и штатское платье, поскольку двум из них придется съездить в Ирландию. Каждый получит за работу и молчание по сотне фунтов. Как по-вашему, сумеете вы подыскать таких людей, умолчав о том, что я связан с этим делом?

– Я знаю, где их найти, сэр, – сказал Бельтон, – а за такую сумму, полагаю, они будут держать язык за зубами до конца жизни, хоть их на части рви.

– Прекрасно. Свяжитесь с ними сейчас же и прикажите быть наготове, поскольку они могут понадобиться мне в любой момент. В пятницу вечером я, надеюсь, осуществлю то, что задумал, и тогда они вернутся в город, когда и как им будет угодно.

– Хорошо, сэр. Я примусь за поиски сегодня же днем без промедления.

На следующее утро Бельтон уехал в Ливерпуль с фотографией загадочного Руни в записной книжке. Карн провел вечер на модной вечеринке в клубе “Херлингем”, а вернувшись домой, получил долгожданную телеграмму от Бельтона – короткую и без лишних подробностей. “Наши друзья прибыли. В Юстоне в девять”.

Станционные часы показывали без десяти девять, когда во двор въехал хэнсом, в котором сидел аскетического вида викарий. Он купил билет для входа на платформу и, узнав, куда должен прибыть ливерпульский поезд, неторопливо зашагал в нужном направлении. Лишь очень наблюдательный человек смог бы опознать в этом простодушном священнике горбуна Карна с Парк-лейн или знаменитого сыщика с Бельвертон-стрит. Почти секунда в секунду показался поезд и подъехал к платформе. В следующее мгновение викария захлестнула волна пассажиров. Случайный прохожий, окажись он достаточно внимательным, с удивлением отметил бы, что викарий зорко смотрел по сторонам – а также что его манеры заметно изменились, когда он зашагал вперед, чтобы поздороваться с тем, кого ожидал. Приезжий тоже был священником, но, видимо, совсем иного положения, если судить по поведению. Новоприбывший, поздоровавшись с другом, обернулся к двум джентльменам, стоявшим рядом, и, поблагодарив их за то, что составили ему компанию во время путешествия, пожелал приятно провести отпуск в Англии и простился. Затем оба священника зашагали по платформе, направляясь к стоянке кэбов.

Пока Бельтон разговаривал с упомянутыми выше джентльменами, Карн внимательно изучал их лица. Тот, что повыше, рыжеволосый, с водянистыми голубыми глазами, был, очевидно, Магвайром, а другой – Руни, человеком с фотографии. Оба ирландца были рослыми и крепкими, и Карн подумал: если дойдет до драки, они наверняка окажут решительное сопротивление.

Два викария рука об руку, вслед за приезжими, вышли со станции. Магвайр и Руни подозвали кэб, положили багаж на крышу и заняли места внутри. Возница, видимо, получил какие-то распоряжения, поскольку тронулся немедленно. Карн тут же подозвал другой кэб, в который мгновенно вскочил Бельтон. Карн указал на кэб, выезжающий из ворот.

– Не выпускайте его из виду, кучер, – сказал он кэбмену. – Но при этом, ради бога, не обгоняйте.

– Ладно, сэр, – ответил тот и стегнул лошадь.

Когда они свернули на Сеймур-стрит, два кэба едва ли разделяли двадцать ярдов; так они проехали по Юстон-роуд, миновали Аппер-Уоберн-Плейс, Тэвисток-сквер и Блумсбери-сквер. Затем кэб свернул в переулок и въехал на улицу, застроенную высокими, мрачного вида домами. Перегнувшись через фартук кэба, Карн уставился на угловой дом, на котором разглядел табличку с названием улицы. Увидев ее, он понял все, что хотел.

Они прибыли на Белламер-стрит, и было ясно, что гости намерены нанести визит миссис Джефрис. Карн немедленно постучал зонтиком по окошку и приказал кэбмену остановиться на дальнем конце улицы. Как только лошади стали, Карн выпрыгнул и, велев Бельтону отправляться домой, зашагал обратно, пока не оказался прямо напротив дома, в который вошли двое приезжих.

Из того, что ирландцы взяли с собой багаж и отпустили кэб, Карн заключил, что они намерены поселиться у миссис Джефрис. Когда кэб уезжал, свет горел в двух окнах, затем засветилось и третье – Карн предположил, что именно эта комната отведена новоприбывшим.

Около полутора часов Карн стоял в тени домов на другой стороне, наблюдая за номером четырнадцатым. Свет внизу погас, через десять минут в комнате на втором этаже произошло то же самое. Убедившись, что новые жильцы устроились на ночь, Карн покинул свой пост, дошел до угла, остановил кэб и поехал домой. Добравшись до Бельвертон-стрит, он нашел на столике в коридоре письмо, адресованное Климо. Оно было написано женской рукой; Карн немедленно догадался, что оно от миссис Джефрис. Открыв его, он прочитал:

Белламер-стрит, четверг, вечер

Дорогой мистер Климо, оправдались мои худшие подозрения. Два человека, чьего появления я так боялась, приехали и поселились у нас. Ради спасения жизни отца я не посмела их прогнать, а сегодня вечером получила весть от мужа – он будет дома в субботу. Что мне делать? Если ничего не произойдет в ближайшее время, они осуществят в Англии свой ужасный замысел, и тогда да поможет нам Господь. Я надеюсь лишь на Него да на вас.

Вечно благодарная

Эйлин Джефрис

Карн с серьезным видом сложил письмо, перешел в Порчестер-хаус и лег спать, обдумывая план действий. На следующее утро он встал в обычное время и еще до завтрака успел решить, что надлежит сделать. Он написал и отправил записку женщине, которая так на него полагалась. Карн велел миссис Джефрис нанести ему безотлагательный визит нынче же утром. Закончив завтракать, он отправился в гардеробную и принял обличье Климо, а в начале одиннадцатого вошел в дом детектива. Через полчаса в кабинет провели миссис Джефрис. Поздоровавшись, Карн заметил, что она бледна и измучена. Несомненно, бедняжка провела бессонную ночь.

– Садитесь, – велел он, – и расскажите, что произошло с момента нашей последней встречи.

– Случилось самое ужасное, – ответила миссис Джефрис. – Как я написала в письме, они приехали в Англию и поселились в нашем доме. Можете представить, каким шоком стало для меня их появление. Я не знала, что делать. Опасаясь за жизнь отца, я не могла отказать – и в то же время понимала, что не имею права впустить их в отсутствие мужа. Так или иначе, они теперь у нас, а завтра вечером возвращается Джордж. Если он узнает, кто они такие и с какой целью приехали, то немедленно отдаст обоих в руки полиции, а мы будем навеки опозорены. Мистер Климо, вы ведь обещали мне помочь, так помогите! Бог свидетель, я очень нуждаюсь в вашей помощи!

– И вы ее получите. Теперь слушайте инструкции. Ступайте домой и наблюдайте за гостями. Днем они, вероятно, выйдут по делам. Как только это произойдет, впустите троих моих слуг и спрячьте в какую-нибудь комнату, чтобы никто не заподозрил их присутствия. Потом появится мой друг, который вручит вам визитную карточку; как только он примется за дело, окажите ему всю возможную помощь.

– Не сомневайтесь, я так и сделаю, – ответила миссис Джефрис. – Я до конца дней буду вам благодарна.

– Ну, посмотрим. Покамест прощайте.

Когда она ушла, Климо вернулся в Порчестер-хаус и послал за Бельтоном. Как оказалось, слуга отсутствовал; но через полчаса он вернулся и вошел в кабинет.

– Вы нашли банк? – осведомился Карн.

– Да, сэр, – ответил Бельтон, – но не раньше чем стер ноги в кровь. Эти люди пугливы, как зайцы. Они петляли и ходили кругами, так что мне даже показалось, что я их вот-вот потеряю. Банк Соединенного королевства, филиал на Оксфорд-стрит.

– Отлично. Как насчет полицейской формы?

– Готово, сэр. Шлемы, мундиры, брюки и ремни.

– Тогда упакуйте все, как я вчера сказал, и будьте готовы отправиться вместе с вашими людьми на Белламер-стрит, едва мы получим известие, что наши друзья вышли из дома.

– Да, сэр. А вы?

– Я присоединюсь к вам в десять часов или около того. Если удастся, мы захватим их за ужином.

Вечерние лондонские развлечения были в самом разгаре, когда закутанный в широкий плащ высокий мужчина с военной выправкой сел в хэнсом перед Порчестер-хаусом, на Парк-лейн, и покатил в сторону Оксфорд-стрит. Хотя дело, вынудившее Карна выйти из дому, представляло собой весьма рискованную затею и могло отпугнуть многих людей, считавших себя не робкого десятка, оно ни в коей мере его не устрашило; напротив, Карн испытывал подлинное удовлетворение. Он насвистывал какой-то мотивчик, минуя освещенные фонарями перекрестки, и обдумывал свой хитроумный план, ласково улыбаясь, как любовник, предвкушающий свидание.

Он вспомнил, что взялся за столь опасное предприятие ради счастья другого человека, и почувствовал себя необыкновенно добродетельным, но в то же время подумал, что, если судьба принесет ему в награду за великодушие пятьдесят тысяч фунтов, тем лучше. Добравшись до библиотеки Мьюди, кэбмен поехал через Гарт-стрит на Блумсбери-сквер и свернул на Белламер-стрит.

На углу Карн остановил кучера и вполголоса передал ему какие-то указания, после чего зашагал по тротуару, пока не дошел до дома номер четырнадцать, и там остановился. Совсем как накануне, свет горел в трех окнах, и Карн сделал вывод, что “друзья” вернулись. Не колеблясь, он поднялся на крыльцо и позвонил. Прежде чем он успел досчитать до пятидесяти, открыла сама миссис Джефрис, которая с подозрением взглянула на гостя. Несомненно, она не узнавала своего пожилого знакомца – детектива Климо – в высоком, хорошо сложенном мужчине с седыми усами и темными волосами.

– Вы миссис Джефрис? – негромко спросил гость.

– Да, – ответила она. – Чем могу помочь?

– Один приятель велел передать вам эту карточку.

Он протянул хозяйке визитку, на которой стояло одно слово – “Климо”. Стоило миссис Джефрис на нее взглянуть, и волшебного имени оказалось достаточно, чтобы развеять сомнения. Она велела гостю зайти. Тихонько заперев дверь, женщина провела его по коридору, вошла в комнату и жестом поманила за собой. Они стояли в кабинете, больше похожем на библиотеку.

– Я правильно понимаю, что вы пришли от мистера Климо? – спросила миссис Джефрис, дрожа от сдерживаемых чувств. – Что я должна сделать?

– Для начала сохранять спокойствие. Скажите, где люди, с которыми мне предстоит иметь дело?

– Ужинают в столовой. Они вышли после обеда и вернулись час назад.

– Прекрасно. Пожалуйста, проводите меня наверх. Я хочу взглянуть, в состоянии ли ваш отец подписать документ, который я принес с собой. Я ничего не смогу сделать, пока не получу подпись.

– Идемте, я провожу вас к нему. Но мы должны двигаться тихо – эти люди так подозрительны, что посылают за мной и расспрашивают о каждом шорохе. Я смертельно боялась, что, услышав ваш звонок, они выйдут в коридор.

Первой поднявшись по лестнице, миссис Джефрис проводила гостя в комнату на втором этаже и осторожно открыла дверь. Карн оказался в красиво обставленной спальне. В середине стояла кровать, на которой лежал старик. В тусклом свете (газ был прикручен, и лампа испускала слабое сияние) он казался скорее скелетом, нежели живым существом. Длинная белая борода растрепалась по одеялу, бледная кожа была почти одного цвета с седыми волосами. Но он находился в сознании – и обратился с вопросом к дочери, когда та вошла.

– Что такое, Эйлин? – слабо спросил он. – Кто этот джентльмен и зачем он пришел?

– Он наш друг, папа, – ответила та. – Он спасет нас от злодеев.

– Благослови вас Бог, сэр, – сказал больной и шевельнулся, словно желая пожать Карну руку.

Тот, впрочем, остановил мистера О’Грэди.

– Не двигайтесь и не разговаривайте, – сказал он, – но, пожалуйста, попытайтесь собрать с силами и подписать эту бумагу.

– Какую бумагу?

– Документ, без которого я не стану предпринимать никаких действий. Мне запрещено делать что-либо, пока вы не подпишете. Не нужно бояться, с вами ничего не случится. Ну же, сэр, нельзя терять время даром. Если мы хотим выдворить этих негодяев из Англии, план надо осуществить сегодня.

– Ради этого я подпишу что угодно! Что касается содержания бумаги, здесь я полагаюсь на вашу честь. Дайте перо и чернила.

Миссис Джефрис приподняла отца, а Карн обмакнул перо в пузырек с чернилами, который принес с собой, и вложил в дрожащие пальцы. Бумагу положили на книжку, и старик старательно вывел свою фамилию в указанном месте, после чего упал обратно на подушки в полном изнеможении. Карн тщательно промокнул бумагу, сложил, убрал в карман и объявил, что готов приступить к делу. Взглянув на часы на каминной полке, он увидел, что уже без четверти одиннадцать; если он намеревался действовать, то должен был поторапливаться. Наказав больному отдыхать и утешаться сознанием того, что ему гарантирована безопасность, Карн жестом подозвал дочь.

– Ступайте вниз, – шепнул он, – и удостоверьтесь, что они все еще в столовой.

Миссис Джефрис повиновалась и, вернувшись, сообщила, что гости закончили ужинать и изъявили желание лечь спать.

– Значит, мы должны торопиться, – сказал Карн. – Где спрятаны мои люди?

– В комнате в конце коридора, – ответила женщина.

– Я пойду к ним. Вы тем временем возвращайтесь в кабинет. Мы присоединимся к вам через пять минут. Перед тем как мы войдем в столовую, один из моих людей позвонит в парадную дверь. Постарайтесь внушить гостям, что вы пытаетесь нам воспрепятствовать. Мы арестуем вас, а затем разберемся с ними. Вы поняли?

– О да.

Она быстро ушла, а Карн заторопился в комнату в конце коридора. Он поскреб ногтем по двери, и через секунду ее открыл сержант полиции. Шагнув внутрь, Карн обнаружил, что его ждут два констебля и инспектор.

– Все готово, Бельтон? – спросил он у последнего.

– Готово, сэр.

С этими словами он достал из кармана какие-то бумаги, первым прошел по коридору и спустился с лестницы. С необыкновенной осторожностью они крались по коридору, пока не достигли дверей столовой; там к ним присоединилась миссис Джефрис. Тут в дверь громко позвонили и, приоткрыв ее на пару дюймов, с грохотом захлопнули. Карн зычно велел женщине отойти, а Бельтон распахнул дверь столовой.

– Говорят вам, сэр, вы ошиблись! – испуганным голосом закричала миссис Джефрис.

– Мне лучше знать, – грубо ответил Карн и, повернувшись к Бельтону, добавил: – Присмотрите за ней!

Услышав, как в дом входят чужие, находившиеся в столовой мужчины вскочили с кресел, на которых сидели перед огнем, и застыли бок о бок у камина, глядя на полицейских и как будто не зная, что делать.

– Джеймс Магвайр и Патрик Уэйк Руни, – произнес Карн, подходя к ним и показывая бумаги, которые держал в руке. – Вот ордер. Я арестую вас обоих как участников заговора фениев против ее королевского величества. Советую вам подчиниться. Дом окружен, у всех дверей стоят констебли, шанса сбежать нет ни малейшего.

Ирландцы, казалось, были так поражены, что молча позволили надеть на себя наручники. Как только эта процедура завершилась, Карн повернулся к инспектору и сказал:

– Что касается человека, который лежит наверху больной – Септимуса О’Грэди, – то лучше поставьте у его двери констебля.

– Так точно, сэр.

Повернувшись к Магвайру и Руни, Карн продолжал:

– Властью ее величества я уполномочен предложить вам выбор между арестом и водворением на Боу-стрит и немедленным возвращением в Америку. Что вы предпочтете? Вряд ли я должен объяснять, что у полиции достаточно доказательств, чтобы отправить на виселицу вас обоих, если придется. Решайте поживей, я не намерен тратить время даром.

Магвайр и Руни уставились на него в сильнейшем изумлении.

– Вы не станете нас преследовать?

– Мне велено позаботиться о том, чтобы вы немедленно покинули страну – в случае если вы изберете второй вариант. Иными словами, я лично отвезу вас сегодня в Квинстаун и посажу на почтовый пароход.

– Насколько я могу судить, выбора у нас нет, – произнес Магвайр. – Ну что ж, примите наши поздравления – значит, вы умнее, чем я думал. Как вы узнали, что мы в Англии?

– О вашем отъезде из Америки сообщили телеграммой больше недели назад. За вами следили с той минуты, как вы ступили на английский берег. На борту отходящего парохода оставлены два места, и они предназначены для вас. Но сначала, впрочем, придется подписать клятвенное заверение, что вы никогда больше не ступите на английскую землю.

– А если мы не согласимся?

– В таком случае мы поедем на Боу-стрит, и утром вы предстанете перед судом. Сами знаете, что это означает. Лучше решайте быстрее – я не могу терять время.

Несколько секунд они молчали. Наконец Магвайр мрачно произнес:

– Ей-богу, сэр, поскольку иного выхода нет, я согласен.

– И я, – сказал Руни. – Давайте бумагу.

Карн протянул им устрашающего вида документ, и они поочередно, с показным вниманием, прочли его. Как только оба выразили согласие поставить свои подписи, мнимый детектив положил бумагу на стол в дальнем конце комнаты и велел снять с арестованных наручники, чтобы они могли подойти по одному и подписаться. Будь Магвайр и Руни менее ошарашены, они бы заметили, что текст накрыт двумя слоями промокательной бумаги, так что на виду оставался лишь маленький кусочек листа, серовато-синего оттенка.

Оставив арестованных под присмотром полицейских, Карн вышел из комнаты и поднялся наверх, чтобы осмотреть багаж гостей. Видимо, там он обнаружил то, что надеялся найти, поскольку в комнату вернулся с сияющим лицом. Через полчаса они покинули Белламер-стрит, сидя в разных кэбах. Руни ехал в компании Бельтона и одного из его подчиненных, теперь уже в штатском, в то время как Карн и третий полицейский сопровождали Магвайра. В Юстоне их ждали экипажи; та же процедура была проделана в Ирландии. Путешествие в Квинстаун прошло без приключений; ни на минуту Магвайр и Руни не заподозрили, какую шутку с ними сыграли. Карн и Бельтон с плохо скрываемым злорадством распростились со своими подопечными на палубе парохода, отходящего в Америку.

– До свидания, – сказал Магвайр, когда их тюремщики собирались сойти на берег. – И желаю удачи. Я говорю это, потому как вы хорошо с нами обращались, хоть и подложили изрядную свинью, вот так выдворив из Англии. Разрешите один вопрос. Что будет с О’Грэди?

– Его также ожидает высылка, как только он сможет передвигаться, – ответил Карн. – Больше ничего сказать не могу.

– Пару слов по секрету, – потребовал Руни и наклонился к Карну. – Миссис Джефрис хорошая женщина. Помогите ей чем сможете, потому что о наших делах она ничего не знает.

– Я позабочусь о ней, если потребуется, – пообещал Карн. – Итак, прощайте.

– Прощайте.

Утром в среду пожилой джентльмен, одетый довольно старомодно, но чрезвычайно респектабельный на вид, подъехал в брогаме к филиалу банка Соединенного королевства на Оксфорд-стрит и предъявил чек на сумму в сорок пять тысяч долларов, под которым стояли имена Септимуса О’Грэди, Джеймса Магвайра и Патрика Руни и дата – минувшая пятница.

Чек был в полном порядке, и, несмотря на величину суммы, ее отсчитали без промедлений.

Тем же вечером миссис Джефрис нанесла визит Климо. Она пришла выразить признательность за помощь и узнать размер гонорара.

– Довольно и вашей благодарности. Не возьму ни пенни. Я уже достаточно вознагражден, – ответил Климо с улыбкой.

Когда женщина ушла, он достал записную книжку и сверился со своими записями.

– Сорок пять тысяч фунтов, – усмехнувшись, произнес он. – Да, неплохо. Я не взял денег миссис Джефрис, но награду все-таки получил.

И он перешел в Порчестер-хаус, чтобы переодеться к садовой вечеринке в Мальборо-хаусе.

IV. Свадебный гость

Однажды ясным летним утром Саймон Карн сидел в кабинете и размышлял о временном затишье в делах. С тех пор как он оказал столь важную услугу государству (о чем говорилось в предыдущей главе), он почти ничего не сделал, чтобы повысить себя в собственных глазах. Карн предавался раздумьям, когда появился дворецкий и объявил: “Келмейр-сахиб!” Гость был желанный, и Карн с явным удовольствием встал, чтобы поприветствовать его.

– Доброе утро, Келмейр, – сказал он, пожимая протянутую руку. – Очень рад вас видеть. Как поживаете?

– Бывает и хуже, – ответил новоприбывший, пресыщенного вида молодой человек, одетый по последним требованиям моды. – Вы, конечно, собираетесь на свадьбу к Гринторпам. Я слышал, вас пригласили.

– Вы правы, – ответил Карн, извлек из корзинки карточку и бросил через стол.

Гость взял ее со стоном и произнес:

– Да, это приглашение! И какое красивое. Карн, вы когда-либо ненавидели кого-нибудь так страстно, что запродали бы душу черту, лишь бы навредить ему?

– Нет, – отвечал Карн. – Вряд ли я кого-нибудь ненавидел с такой силой. Судьба обычно подсказывала мне какой-нибудь способ поквитаться с врагами. Но вы, кажется, настроены весьма мстительно. Что стряслось?

– Мстительно? – переспросил Келмейр. – Ничего удивительного. Только подумайте, как они со мной обошлись. Ровно год назад мы с Софи Гринторп были помолвлены. Контора старика Гринторпа еще не превратилась в “общество с ограниченной ответственностью”, и родственники здорово сердились на меня за такой невыгодный брак, но я плевать на все хотел. Я влюбился по уши, а Софи Гринторп – самая прелестная девушка во всем Лондоне. Впрочем, вы ее видели и сами можете судить. Три месяца спустя старый Гринторп продал свое дело более чем за три миллиона фунтов стерлингов. Благодаря им он вошел в парламент, пожертвовал своей партии три тысячи и получил бы за щедрость титул баронета, если бы его партия не провалилась на выборах. Через месяц Гринторпами заинтересовались все важные персоны; герцоги и графы зачастили на приемы к старой леди, хотя раньше их туда совершенно не тянуло. Я почувствовал, что перестал быть для них светом в окошке – старик начал подумывать, что Софи могла бы сделать партию получше, вместо того чтобы выходить за третьего сына небогатого графа. Потом появился Кайлбенхэм. Красивый парень, маркиз, но, как нам обоим хорошо известно, – тот еще мерзавец. У него ни гроша за душой, и ему нужны деньги – очень, очень нужны. И что же в результате? Через полтора месяца я оказываюсь за бортом, а Софи принимает от Кайлбенхэма предложение руки и сердца. Общество говорит: “Какая прекрасная пара!” – и вот вы получаете приглашение на свадьбу!

– Прошу прощения, но вы становитесь циничны, – заметил Карн, закуривая.

– А разве у меня нет на то причин? Если бы с вами вот так обошлись, я бы посмотрел, как бы вы себя чувствовали. Как подумаю, что говорят о Кайлбенхэме в свете… как вспомню слухи, которые о нем ходят… как услышу, что старого Гринторпа с его претензиями высмеивают в клубах и язвят в газетах… и ведь они получают невероятно ценные подарки от людей самых разных сословий и состояний, начиная с королевской семьи и заканчивая бедняками-рабочими, которым Гринторп по-прежнему недоплачивает, и все потому только, что Кайлбенхэм маркиз, а Софи – дочь миллионера… в общем, этого достаточно, чтобы стать циником.

– Пожалуй, я с вами согласен, – сказал Карн. – Но, поскольку жизнь состоит из подобных противоречий, мне кажется нелепым биться головой о каменную стену, а потом жаловаться, что вам больно и что стена ничуть не подалась. Думаете, полученные Гринторпами подарки так роскошны, как говорят? Хотел бы я знать наверняка, прежде чем вручить свой. В наши дни дарить нужно то, что дарят другие. Если Гринторпы не получили ничего особенно ценного, то сойдет пара гальванизированных блюд для закусок. А если наоборот… ну тогда бриллианты или картина работы старого мастера – американцы с ума по ним сходят, но не могут приобрести.

– И кто тут циник, хотел бы я знать? – поинтересовался Келмейр. – Утром я слышал, что на нынешний момент они получили подарков на сумму примерно двадцать тысяч фунтов, включая великолепные бриллианты, подаренные отцом невесты.

– Однако!

– Я и сам удивлен, – отозвался Келмейр, вставая и собираясь уходить. – Впрочем, я к вам ненадолго. Заглянул спросить, не хотите ли вы недельку поплавать по Ла-Маншу. Я одолжил яхту у Бергрейва и полагаю, что смена обстановки пойдет мне на пользу.

– Жаль, – сказал Карн, – но сейчас я никак не могу уехать. Предстоит несколько важных событий, которые удерживают меня в городе.

– Я так понимаю, свадьба в их числе?

– Честно говоря, я о ней почти не думал, – ответил Карн. – Вам в самом деле пора? Что ж, до свидания, желаю приятной поездки.

Когда Келмейр скрылся, Карн вернулся в кабинет и уселся сел за письменный стол.

– Келмейр чрезмерно чувствителен, – сказал он, – и задетые чувства мешают ему верно судить о людях. По-моему, он не понимает, как удачно вывернулся из крупной неприятности. Сам не знаю, кого мне больше жаль – бессердечную девчонку мисс Гринторп или отъявленного мерзавца маркиза Кайлбенхэма. Свадьба, впрочем, обещает быть весьма фешенебельной и…

Карн остановился на полуслове, встал и облокотился на каминную полку, глядя в пустой камин. Наконец он стряхнул пепел с сигары и повернулся.

– Раньше я об этом и не задумывался… – произнес Карн, нажимая кнопку электрического звонка в стене. Когда слуга ответил, Карн велел подать экипаж и уже через четверть часа катил по Риджент-стрит.

Добравшись до известного ювелирного магазина, он остановил экипаж и вошел. Он не впервые имел дело с этой фирмой; как только Карна узнали, хозяин лично заспешил к нему, предлагая свои услуги.

– Я ищу подходящий свадебный подарок для юной леди, – сказал Карн, как только хозяин спросил, чем он может быть полезен. – Думаю, предпочтительнее всего бриллианты.

Перед ним поставили поднос с заколками, брошками, кольцами и эгретами, украшенными драгоценными камнями, но Карн остался недоволен. Он заявил, что ищет вещь получше – что-нибудь более впечатляющее. Через четверть часа он вышел из магазина с бриллиантовым браслетом, за который уплатил тысячу фунтов. Ювелир, кланяясь почти с восточным раболепием, проводил Карна до экипажа.

Когда экипаж покатил по улице, Карн достал браслет из футляра и принялся разглядывать. Он уже давно решил, как действовать дальше, и приготовился приступить к делу не откладывая. Сначала он велел кучеру ехать домой, но вскоре передумал и, дернув за бечевку, приказал свернуть на Парк-лейн вместо Беркли-сквер.

– Я должен точно убедиться, – сказал он, – прежде чем что-либо предпринять, и единственный способ это сделать – повидать старого Гринторпа лично и безотлагательно. По-моему, в кармане у меня лежит вполне подходящий предлог. В любом случае попытка не пытка.

Добравшись до особняка Гринторпов, он велел лакею спросить, дома ли хозяин, и если да – примет ли он его. Слуга принес утвердительный ответ, и вскоре Карн и Гринторп приветствовали друг друга в библиотеке.

– Очень рад видеть вас, мой дорогой друг, – сказал мистер Гринторп, горячо пожимая гостю руку и в то же время надеясь, что живущий в соседнем особняке сэр Мобрэй Мобрэй – джентльмен старой закалки, который посматривал на коммерческую аристократию сверху вниз, – выглянет из окна и увидит роскошный экипаж Карна. – Как это любезно с вашей стороны, и, право же, я считаю ваш визит большой честью…

На лице Карна, как и положено, отражались добродушие и восхищение, и лишь уголки губ отчасти выдавали презрение, которое он питал к собеседнику.

Лицо и фигура Мэтью Гринторпа обличали его происхождение яснее всяких слов. Как будто этого было недостаточно, платье и обилие драгоценностей, особенно бриллиантов, украшавших почтенного коммерсанта, довершали дело. Мистер Гринторп, низенький, коренастый, краснолицый, компенсировал недостаток хорошего воспитания крайней развязностью, порой граничившей с оскорбительным тоном.

– Право же, мне неловко вторгаться к вам в такой ранний час, – произнес Карн, когда хозяин умолк, – но я хотел лично поблагодарить за любезное приглашение на свадьбу дочери.

– Надеюсь, вы придете, – ответил мистер Гринторп с ноткой тревоги: ему очень хотелось показать обществу, что они со знаменитым Саймоном Карном на дружеской ноге.

– Именно это и привело меня к вам, – сказал Карн. – К сожалению, я еще не знаю, смогу ли принять оказанную мне честь. Возникли кое-какие трудности в связи с имуществом, в котором я весьма заинтересован, и не исключено, что через несколько дней я буду вынужден отбыть на континент. Цель моего нынешнего визита – попросить у вас разрешения воздержаться от ответа, пока я не получу возможность с большей уверенностью говорить о своих планах.

– Разумеется, разумеется! – ответил хозяин, который стоял, широко расставив ноги, перед камином, и побрякивал монетами в кармане брюк. – Раздумывайте сколько вам угодно, только не говорите, что не сможете прийти! Мы с хозяйкой… гхм… то есть мы с миссис Гринторп так надеемся насладиться вашим обществом, и, честное слово, вас будет страшно не хватать, если вы уедете.

– Я крайне польщен, – любезно отозвался Карн. – Заверяю, если меня не окажется в числе ваших гостей, то отнюдь не по моей вине.

– Да-да, сэр, – продолжал старый джентльмен. – У нас соберется веселое и, смею надеяться, утонченное общество. Мы надеялись, что на свадьбе будут присутствовать члены королевской семьи, но, к сожалению, некоторые причины, о которых я не вправе упоминать, помешали им принять приглашение. В любом случае приедут герцог и герцогиня Рагби, родители моего будущего зятя, а также граф Боксмур с супругой, лорд и леди Саутхэм, полдюжины баронетов и столько членов парламента с женами, что и не сосчитаешь. Вечером накануне свадьбы мэр устраивает бал в Собрании, по завершении церемонии мы угостим ужином наших арендаторов, а после отъезда молодых тоже зададим бал. Помяните мое слово, дорогой друг, ничего подобного в Маркет-Стопфорде до сих пор не видывали.

– Охотно верю, – сказал Карн. – Это будет настоящая веха в истории графства.

– Не то слово, сэр! Всякие праздничные торжества обойдутся мне в целых пять тысяч фунтов. Сначала я хотел устроить все в городе, но меня разубедили. В конце концов, загородный дом гораздо больше подходит для пирушек. И мы уж не ударим в грязь лицом.

Он фамильярно взял Карна за пуговицу пиджака и, понизив голос до внушительного шепота, предложил угадать, в какую сумму обошлись свадебные приготовления, включая подарки.

Карн покачал головой.

– Не имею даже отдаленного представления, – признался он. – Но раз вы требуете, чтобы я угадывал, предположу, что в пятьдесят тысяч фунтов.

– Вполовину промахнулись, сэр! Я вам открою один маленький секрет, о котором не знает даже моя жена…

Гринторп пересек комнату, направляясь к огромному сейфу у стены. Отперев дверцу, он извлек продолговатую коробку в оберточной бумаге, поставил ее на стол в центре комнаты, выглянул в коридор, дабы удостовериться, что там никого нет, закрыл и запер дверь, а затем, повернувшись к Карну, сказал:

– Не знаю, что лично вы думаете, сэр, но кое-какие мои знакомые порой намекают, что если у человека много денег, значит, у него нет никакого вкуса. Что ж, деньги у меня и правда есть… – Гринторп распрямил плечи и гордо похлопал себя по груди, – но я намерен доказать вам, сэр, что и вкусом не обделен. Вы поглядите на эту коробочку…

Гринторп снял оберточную бумагу, и изумленному взгляду Карна предстала огромная позолоченная шкатулка с богатой инкрустацией, стоявшая на четырех массивных ножках.

– Перед вами, сэр, – продолжал Гринторп, – образчик высокого искусства. Угадайте, что это такое.

Карн покачал головой.

– Кажется, отгадчик я плохой, но, раз уж вы требуете ответа, предположу, что это шкатулка для драгоценностей.

Мистер Гринторп поднял крышку.

– Ошибаетесь, сэр. Я вам скажу, для чего она нужна. Сюда вмещается ровнехонько пятьдесят тысяч соверенов. В день свадьбы шкатулку наполнят золотом и подарят невесте в знак отцовской любви. Если это не свидетельство хорошего вкуса, то уж я тогда не знаю что!..

– Я поражен вашей щедростью! – воскликнул Карн. – Признаюсь честно, до сих пор я и не слышал о подобных подарках.

– Я знал, что вы так скажете. Заказывая эту шкатулку, я подумал: “Мистер Карн – первый в Англии знаток искусства, и его словам я поверю”.

– Я так понимаю, ваша дочь получила немало ценных подарков?

– Ценных? Это еще мягко сказано. То, что им преподнесли, вместе взятое стоит двадцать тысяч фунтов – ни пенни меньше. Вы, наверное, не поверите, сэр, но миссис Гринторп подарила молодым полный набор туалетных принадлежностей из чистого золота. Сомневаюсь, что в Англии видывали нечто подобное!

– Боюсь, какой-нибудь грабитель пожелает нанести вам визит в день свадьбы, – с улыбкой заметил Карн.

– Ничего он не получит, – добродушно отозвался старый джентльмен. – Я уже принял меры на крайний случай. В качестве хранилища мы используем бильярдную, потому что там есть такой же сейф, как и здесь. На окна поставят решетки; вечером накануне свадьбы и весь следующий день один из моих садовников будет стоять на страже в комнате, а деревенский констебль – караулить в коридоре. Этого вполне достаточно, чтобы отпугнуть любого грабителя, который пожелает прикарманить подарки. Что скажете?

Ручка двери повернулась, и в комнату вошла невеста. Увидев Саймона Карна, девушка со смущенным видом помедлила на пороге и как будто вознамерилась уйти. Карн, впрочем, оказался проворнее. Он шагнул вперед и протянул руку.

– Как поживаете, мисс Гринторп? – спросил он, пристально глядя на девушку. – Ваш отец только что поведал мне, сколько прекрасных подарков вы получили. Поздравляю вас от всей души. С вашего позволения я прибавлю и мой подарок к остальным. Пожалуйста, примите его.

С этими словами он достал из кармана футляр с браслетом, который купил утром. Открыв футляр, он извлек украшение и застегнул на запястье невесты. Восторг и удивление мисс Софи были так велики, что поначалу она не знала, как выразить свою признательность. Когда девушка наконец опомнилась и обрела дар речи, то начала благодарить Карна, но тот остановил ее.

– Не переусердствуйте, – сказал он, – иначе я решу, что совершил нечто и впрямь достойное хвалы. Надеюсь, лорд Кайлбенхэм здоров?

– Он был в полном порядке, когда мы встречались в последний раз, – ответила девушка, слегка помедлив, что не ускользнуло от Карна. – Но сейчас он так занят, что мы почти не видимся. До свидания.

На обратном пути Саймон Карн сидел погруженный в мрачные раздумья. Добравшись до дома, он прошел прямо в кабинет и сел за стол, где несколько минут сосредоточенно что-то записывал на листе бумаги. Закончив, он позвонил и приказал вызвать к нему Бельтона.

– Бельтон, – сказал он, когда камердинер явился, – в следующий четверг я отправляюсь в Маркет-Стопфорд на свадьбу маркиза Кайлбенхэма и мисс Гринторп. Вы, разумеется, будете меня сопровождать. До тех пор, – и он протянул слуге исписанный лист, – прошу вас позаботиться об этом. Боюсь, некоторые вещи будет довольно трудно достать, но вы должны раздобыть их любой ценой и взять с собой.

Бельтон взял список и вышел с ним из комнаты, и на некоторое время Карн перестал думать о своей затее.

Солнце уже садилось в день, непосредственно предшествующий свадьбе, когда Саймон Карн и верный камердинер добрались до маленькой станции Маркет-Стопфорд. Когда поезд остановился, лакей в ливрее дома Гринторпов открыл дверь заказного вагона и известил гостя, что у ворот станции ждет брогам, который отвезет его в Гринторп-парк. Бельтону вместе с багажом предстояло следовать за хозяином в омнибусе для слуг.

Мистер и миссис Гринторп приветствовали Саймона Карна в зале, дальняя часть которого была превращена в курительную. Судя по количеству гостей, которые расхаживали туда-сюда или нежились в удобных креслах, большинство приглашенных уже прибыли. Поздоровавшись со знакомыми и приняв чашку из рук невесты, разливавшей чай на маленьком столике возле огромного дубового камина, Карн около четверти часа вел любезную беседу, после чего отправился в отведенную ему спальню – красивую комнату, расположенную в главной части здания, сразу при выходе с парадной лестницы. Там он нашел Бельтона. Камердинер уже распаковал вещи; взглянув на часы, Карн убедился, что скоро будет пора переодеваться к ужину.

– Ну, Бельтон, – сказал он, опускаясь в кресло у окна, выходившего в розарий, – вот мы и на месте. Вопрос следующий: каким образом добиться успеха?

– До сих пор вы не знали поражений, сэр, – с почтением ответил камердинер, – и я не сомневаюсь, что нынешнее предприятие вам удастся.

– Вы мне льстите, Бельтон, но я не стану из ложной скромности утверждать, что не заслуживаю похвалы. Впрочем, перед нами дело, требующее большой тонкости и осторожности, поэтому нужно разыграть наши карты с особым тщанием. Когда я осмотрю дом, то разработаю план. У нас не так уж много времени, поскольку попытку надлежит предпринять завтра ночью. Вы привезли все, что я перечислил в списке?

– Сундуки здесь, сэр, – ответил Бельтон. – Груз очень тяжелый, и пару раз я даже боялся, что возникнут подозрения.

– Не бойтесь, мой славный Бельтон, – сказал Карн. – У меня был весьма правдоподобный предлог, чтобы их привезти. Весь Лондон уже знает, что я крупный ученый – и что я никогда не путешествую, не прихватив с собой самое малое двух сундуков с книгами. Общество считает это безобидной причудой. Вот ключ. Откройте сундук, который ближе к вам.

Бельтон выполнил приказ, и оказалось, что сундук почти доверху набит книгами.

– Никто и не подумает, – сказал Карн с улыбкой глядя на удивленное лицо камердинера, – что в сундуке только два слоя книг, не правда ли? Если поднять доску, на которой они лежат, вы обнаружите, что остальное пространство заполнено вещами из списка. Я без вашего ведома положил сверху книги, после того как вы упаковали остальное. Теперь внимательно слушайте, что я вам скажу. Я выяснил, что свадебные подарки, включая пятьдесят тысяч соверенов, которые мистер Гринторп намерен вручить дочери в этой кошмарной шкатулке, выставят на всеобщее обозрение завтра вечером в бильярдной, но до тех пор они будут лежать в сейфе. Один из самых доверенных слуг мистера Гринторпа будет караулить в комнате, а констебля поставят на страже в коридоре снаружи. Окна снабдят решетками, и, насколько я знаю, местной полиции велено в течение вечера через определенные промежутки времени обходить дом дозором. Вопрос в том, как завладеть драгоценностями. Твердый орешек, как по-вашему?

– Признаюсь честно, я понятия не имею, каким образом вы собираетесь это провернуть, сэр, – сказал Бельтон.

– Посмотрим, посмотрим. У меня есть план, но, прежде чем окончательно его принять, я должен кое-что выяснить. Если не ошибаюсь, лестница в конце коридора ведет в прихожую неподалеку от бильярдной и курительных. Если так, нужно этим воспользоваться. Ваша задача – выведать, в котором часу сторожей в последний раз кормят. Сообщите, когда узнаете. А пока поскорее помогите мне переодеться к ужину.

Когда Карн вернулся после ужина, несравненный Бельтон доложил, что караул уже выставлен и что по приказу мистера Гринторпа ужин сторожам отнес ровно в десять один из младших лакеев, которому это вменено в обязанность.

– Очень хорошо, – сказал Карн. – Кажется, теперь я понимаю, что делать. Подождем до утра; тогда я сообщу вам, какое принял решение. При удачном исходе вы получите десять тысяч фунтов за заслуги, друг мой.

Бельтон поклонился и с совершенно бесстрастным лицом поблагодарил хозяина. Затем Саймон Карн лег спать.

Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что день стоит чудесный. Ослепительный солнечный свет лился в окно, на деревьях распевали птицы.

“Отличный знак, – подумал Карн, выпрыгивая из постели и набрасывая тяжелый халат, приготовленный для него камердинером. – Мои поздравления, мисс Гринторп. Милорд маркиз – не единственный человек, которого вы сегодня осчастливите”.

Приятное расположение духа не покидало его; часом позже, спускаясь к завтраку, Карн так и лучился радостной улыбкой, и все признали, что не бывало собеседника приятнее.

До обеда Карн сидел в библиотеке и писал письма.

В час он отобедал с другими гостями. Члены семьи за столом не присутствовали. В половине второго он отправился переодеваться к свадебной церемонии и по завершении этой важной процедуры поехал в церковь. Меньше чем через четверть часа брачный союз был заключен, и мисс Софи Гринторп, единственная дочь Мэтью Гринторпа, бывшего бакалейщика и поставщика провизии с Литл-Бекстер-стрит, что на Тоттенхэм-Корт-роуд, а ныне маркиза Кайлбенхэм и будущая герцогиня Рагби, вышла из церкви рука об руку с мужем.

Саймон Карн и прочие гости следовали за четой по проходу. Рассевшись по экипажам, они вернулись в Гринторп-парк.

Бал в тот вечер имел несомненный успех, но, хотя Карн и был превосходным танцором и мог приглашать красивейших женщин в зале, он как будто не наслаждался происходящим. Его тревогу выдавали взгляды, которые он украдкой бросал на часы. Более того, едва приехал последний гость, как Карн покинул бальную залу и зашагал по коридору в сторону задней лестницы, остановившись по пути, чтобы заглянуть в бильярдную.

Как он и ожидал, дверь была заперта и на страже стоял дюжий деревенский констебль. Карн отпустил шутку насчет сокровищ, охраняемых сельским стражем, и, посмеиваясь над самим собой – мол, позабыл дорогу к спальне, – вернулся к лестнице, по которой и поднялся к себе. Там ожидал Бельтон.

– Без десяти десять, – отрывисто произнес Карн. – Теперь или никогда. Спуститесь на кухню и дождитесь, когда приготовят ужин для караульных. Когда лакей понесет еду в бильярдную, ступайте вместе с ним и постарайтесь как-нибудь втянуть его в разговор. Как только он откроет зеленую дверь, ведущую из флигеля для слуг в главный дом, сильно закашляйтесь. Это будет сигналом для меня. Если что-нибудь со мной стрясется, позаботьтесь, чтобы лакей поставил поднос у подножия лестницы и поспешил мне на помощь. Остальное я улажу. Теперь ступайте.

Бельтон, почтительно поклонившись, удалился. Карн подошел к туалетному столику и открыл стоявшую на нем маленькую шкатулку. Оттуда он извлек крошечный пузырек с серебряной пробкой, вмещавший примерно пол-унции белого порошка. Он сунул его в карман жилета и направился к двери.

На верхней площадке лестницы Карн остановился и навострил уши. Он услышал, как скрипнула внизу в коридоре зеленая дверь. В следующее мгновение донесся голос Бельтона.

– Это так же верно, как то, что я тут стою! – говорил камердинер. – Когда я нес хозяину горячую воду для бритья, она как раз шла по коридору. Я отступил, чтобы ее пропустить, и тут она…

Внезапно рассказ прервался жестоким приступом кашля.

Услышав сигнал, Карн начал спускаться и с полпути увидел, как лакей и камердинер идут по коридору внизу. Тут он, судя по всему, зацепился ногой за ковер, споткнулся и вверх тормашками полетел вниз.

– Господи помилуй! – воскликнул Бельтон. – Это же хозяин! Он убился!

Он немедленно бросился на помощь.

Карн лежал у подножия лестницы, как упал – откинув голову назад, с закрытыми глазами, скорчившись и не двигаясь. Бельтон повернулся к лакею, который так и застыл столбом с подносом в руках. Камердинер крикнул:

– Ставь живей поднос и беги за мистером Гринторпом! Скажи, что мистер Карн упал с лестницы. Боюсь, он серьезно пострадал.

Лакей немедленно скрылся. Впрочем, едва он успел повернуться к ним спиной, Карн тут же вскочил.

– Превосходно, мой дорогой Бельтон, – шепнул он, запуская пальцы в карман жилета. – Подайте поднос, но только тихо, иначе полисмен за углом вас услышит.

Бельтон выполнил приказ, и Карн посыпал ужин, предназначенный для караульных, белым порошком из пузырька. Затем он принял прежнюю позу у подножия лестницы. Бельтон, стоя на коленях над хозяином и поддерживая его голову, ожидал помощи. Прошло всего две-три минуты, прежде чем появился перепуганный мистер Гринторп. Он велел Бельтону и лакею перенести бесчувственного Карна в спальню и уложить в постель. Послали за укрепляющими средствами, и через десять минут пострадавший наконец открыл глаза.

– Что случилось? – слабо спросил он. – Что такое?

– Досадная случайность, мой дорогой друг, – ответил старый Гринторп. – Но сейчас вам уже лучше. Вы свалились с лестницы.

Как будто не вполне поняв сказанное, Карн чуть слышно повторил последнюю фразу и вновь закрыл глаза. Он открыл их лишь затем, чтобы попросить мистера Гринторпа оставить его и вернуться к гостям. После недолгих уговоров хозяин согласился и ушел, захватив с собой лакея. Едва они удалились, Карн первым делом повернулся к Бельтону.

– Порошок подействует через пять часов, – сказал он. – Позаботьтесь, чтобы все было готово.

– Я уже позаботился, – ответил Бельтон. – Нынче же вечером.

– Очень хорошо, – сказал Карн. – Тогда я с преогромной охотой вздремну.

С этими словами он закрыл глаза и погрузился в глубокий сон, как будто не случилось ничего из ряда вон выходящего. Часы на конюшне пробили три, когда Карн проснулся. Бельтон мирно спал – и лишь когда его несколько раз встряхнули, камердинер понял, что нужно подниматься.

– Просыпайтесь, – потребовал Карн, – уже три часа, пора браться за дело. Отоприте сундук и достаньте оттуда все, что надо.

Бельтон послушно принялся укладывать свертки, которые вынимал из футляров, в небольшие кожаные саквояжи. Закончив, он открыл один из чемоданов Карна и извлек два костюма, два парика, две великолепные накладные бороды и две мягкие фетровые шляпы. Упомянутые вещи камердинер положил на постель. Через десять минут он помог хозяину переодеться и принялся ожидать дальнейших инструкций.

– Прежде чем одеваться самому, возьмите бокал и ступайте вниз. Если кого-нибудь встретите, скажите, что идете в кладовую за питьевой водой, поскольку в спальне она закончилась. Бал завершен, и гости уже полчаса как в постелях. Убедитесь, что все тихо, а когда будете возвращаться, взгляните на полисмена, который караулит перед дверью бильярдной, и сообщите мне, в каком он состоянии.

– Да, сэр, – сказал Бельтон и, взяв бокал, вышел из спальни. Меньше чем через пять минут он вернулся и доложил, что в доме царит мрак, за исключением коридора, ведущего к бильярдной.

– А как там охранник? – поинтересовался Карн.

– Крепко спит, – ответил Бельтон, – и храпит как боров, сэр.

– Прекрасно. Второй охранник, несомненно, тоже заснул, если только порошок впервые в жизни не подвел меня. Впрочем, дадим им еще полчаса, а затем приступим. Собирайтесь.

Пока Бельтон переодевался в такой же костюм, как у Карна, тот сел в кресло у туалетного столика и принялся читать “Камни Венеции” Рёскина. Одной из главных особенностей Карна была способность отвлечься от любого предмета, как бы сосредоточенно он ни думал о нем до сих пор, и заняться другим делом, не позволяя мыслям вернуться в прежнее русло. Когда часы отзвонили полчаса, Карн отложил книгу и вскочил на ноги.

– Если вы готовы, Бельтон, потушите свет и откройте дверь.

Когда это было проделано, он велел камердинеру ждать в спальне, а сам на цыпочках спустился вниз по лестнице. Свернув в коридор, ведущий к бильярдной, Карн увидел, что деревенский констебль крепко спит, прислонившись к стене. Тяжелое дыхание эхом разносилось по коридору; беглый осмотр убедил Карна, что бояться нечего. Отперев дверь ключом, извлеченным из кармана констебля, он вошел в комнату и обнаружил, что садовник также спит беспробудным сном в кресле у окна. Карн подошел к нему и, внимательно прислушавшись к дыханию, заглянул под веко.

– Превосходно, – сказал он. – Лучше и быть не может. Теперь, как только придет Бельтон, мы возьмемся за дело.

Карн вышел из комнаты и тихонько поднялся в спальню, к камердинеру. Тот ожидал сигнала. Прежде чем случайный наблюдатель, окажись он рядом, успел бы досчитать до двадцати, оба уже стояли в бильярдной – просторном, роскошно обставленном помещении с эркером в одном конце и нишей с сиденьями в другом. В нише, хитроумно скрытый за обшивкой (на что мистер Гринторп старательно намекал Саймону Карну), прятался огромный патентованный железный сейф новейшего образца. Необычный замок с секретом мог бы поставить в тупик заурядного взломщика, но Карн, как уже говорилось, не относился к числу заурядных представителей этой профессии. Повернувшись к Бельтону, он велел:

– Подайте мне инструменты.

Меньше чем через десять минут он взломал замок и стал обладателем содержимого сейфа. Когда все, включая пятьдесят тысяч соверенов, было благополучно переправлено наверх и спрятано в сундуках и чемоданах, а сейф наполнен поддельными драгоценностями, которые Карн привез с собой специально для этой цели, он жестом велел Бельтону принести длинную стремянку, стоявшую в углу комнаты (с ее помощью запирался стеклянный люк над бильярдным столом). Установив стремянку таким образом, чтобы дотянуться до люка, он специальным инструментом в форме бриллианта – рукой столь же верной, как и глаз, что ее направлял – быстро вырезал квадрат цветного стекла и вылез сквозь отверстие на свинцовую крышу. Спустя несколько мгновений лестница, которая уже сослужила столь важную службу, помогла Карну спуститься в сад.

Там он оставил цепочку следов на мягкой земле, вернулся на крышу, тщательно обтер концы лестницы, чтобы грязь его не выдала, и вернулся в комнату, втянув стремянку следом.

– Думаю, мы закончили, – сказал Карн Бельтону, напоследок глядя на храпящих стражей. – Эти господа крепко спят, и мы не будем их беспокоить. Идемте отдыхать.

Меньше чем через полчаса Карн уже был в постели и спал сном младенца. На следующее утро ему как жертве несчастного случая пришлось оставаться в комнате, хоть он и заверял, что испытывает лишь едва ощутимую боль.

Все немедленно выразили бедняге сочувствие; Карну передали бесчисленное множество записок с выражениями соболезнования. В самом деле, как досадно, что ним случилась такая неприятность в разгар общего торжества!..

В десять часов первая партия гостей уехала на станцию. Было решено, что герцог и герцогиня Рагби, граф и графиня Рэкстер и Саймон Карн, которого слуги перенесут вниз, вместе отправятся в город специальным поездом, отбывающим после обеда.

Когда они прощались с хозяином, старика переполняли чувства.

– Ваш визит, мистер Карн, доставил мне огромное удовольствие, – заверял он, стоя у дверцы экипажа и горячо пожимая руку Саймона Карна. – Случилась лишь одна-единственная неприятность – это ваше падение.

– Не стоит даже вспоминать, – ответил Карн, отмахнувшись. – Удовольствие, которое я получил от пребывания в Гринторп-парке, с лихвой вознаграждает меня за столь пустячное происшествие.

Он пожал хозяину руку, и экипаж отбыл.

На следующее утро все читаемые высшим обществом газеты объявили, что из-за несчастного случая, имевшего место во время визита в Гринторп-парк к мистеру Мэтью Гринторпу по поводу бракосочетания мисс Гринторп, мистер Саймон Карн не в состоянии нанести обещанные прежде визиты. Неудивительно, что каждый разумный читатель упомянутых газет представил себе мистера Карна прикованным к постели и окруженным заботами опытнейших сиделок Вест-Энда и самых модных эскулапов, каких только удалось разыскать. Несомненно, читатели удивились бы, увидев Саймона Карна поздним вечером занятого нелегким трудом в лаборатории, которую он устроил на верхнем этаже, – целого и невредимого, чувствующего себя не хуже остальных обитателей столицы.

– Теперь апостольские ложечки[24], – произнес он, поворачиваясь от тигля, над которым работал, к Бельтону, сидевшему сбоку за столом. – Бриллианты благополучно извлечены, оправа расплавлена. Теперь, когда мы добавили ложечки в список, лишь очень умный человек сможет обнаружить у меня какие-либо следы знаменитых свадебных подарков Кайлбенхэмов и Гринторпов.

На следующее утро он сидел у камина в кабинете, положив левую ногу на соседнее кресло, когда Рам Гафур объявил о прибытии Келмейр-сахиба.

– Очень жаль, что вы нездоровы, Карн, – сказал гость, пожимая руку хозяину. – Я услышал о вашем несчастье только вчера вечером от Рэкстера, иначе приехал бы раньше. Чертовское невезение – но вам не следовало ездить на свадьбу!

– Почему же?

– Сами видите, никакой награды вы не получили.

– Смотря что считать наградой, – заметил Карн. – Я принял участие в интересном спектакле, который давало Общество. Мне представилась возможность созерцать своих сородичей в новом свете. Лично я думаю, что неплохо справился. И потом, оказаться в постели не так уж плохо, как вы, видимо, полагаете.

– Что вы хотите сказать?

– Не всякий может похвастать столь веской причиной, чтобы отказаться от многочисленных приглашений, которые я получил. В моем списке на сегодня – ужин, лекция в Имперском институте, два званых вечера, три бала… в общем, вы понимаете. Теперь я имею право отклонить все, не рискуя оскорбить хозяев и не боясь ранить чьи-либо чувства. Если вы не склонны счесть это удачей, то я – наоборот. А теперь расскажите, что привело вас сюда. Подозреваю, что у столь раннего визита есть какая-то иная причина, помимо дружеских чувств. Я заметил, что вы просто раздувались от гордости, когда вошли. Вы, часом, не намерены сообщить, что отказались от путешествия на яхте и собираетесь жениться?

– На сей счет можете не опасаться. Но в любом случае я принес отличные, великолепные новости. Не каждый день Провидение принимает сторону человека и свершает суд над его врагами. Мне исключительно повезло! Вы еще не слышали?

– О чем? – невинно спросил Карн.

– Невероятное происшествие! – воскликнул Келмейр. – И притом оно касается вас, мой дорогой друг. Вы, наверное, не поверите, но вчера вечером обнаружилось, что свадебные подарки Гринторпов и Кайлбенхэмов были украдены, включая пятьдесят тысяч соверенов, подаренных невесте в знаменитой инкрустированной шкатулке. Что скажете?

– Да вы шутите! – недоверчиво воскликнул Карн. – Я не верю.

– Тем не менее факт остается фактом, – ответил Келмейр.

– Когда же это произошло? И как обнаружилась кража? – допытывался Карн.

– Когда произошла кража, никто не знает, но пропажу обнаружили, когда после отъезда гостей стали собирать подарки. Утром после свадьбы старый Гринторп лично открыл сейф и мельком оглядел содержимое, просто чтобы удостовериться, что ничего не пропало; лишь вечером, когда принялись наводить порядок, оказалось, что все ценные предметы из сейфа исчезли и вместо них появились подделки. Расследование показало, что кто-то открыл стеклянный люк в потолке, а на клумбах снаружи нашли отчетливые следы.

– Господи помилуй, – сказал Карн. – Вот это новость так новость. Богатая же добыча досталась ворам, ничего не скажешь. Но я думал, что в комнате сторожил садовник, снаружи полицейский, а сам старик Гринторп ложился спать, спрятав под подушку ключи от сейфа и от двери!

– Да-да, – ответил Келмейр, – так оно и было, в том-то и тайна. Двое охранников клялись, что бодрствовали до утра и что, пока они находились на посту, никто не пытался взломать люк. Кто совершил кражу и каким образом ворам удалось так хорошо ознакомиться с планировкой дома – эти загадки поставили бы в тупик и сфинкса… ну или вашего соседа Климо.

– Какая неприятность, – заметил Карн. – Надеюсь, полиция поймает преступников, прежде чем они успеют избавиться от награбленного.

– Вы, конечно, сожалеете о подаренном браслете?

– Рискуя показаться эгоистом, вынужден признать, что да. Кстати говоря, могу ли я убедить вас отобедать со мной?

– Боюсь, что никак. Еще по крайней мере пять семей не знают новости, и моя священная обязанность им рассказать.

– Вы правы, не так уж часто удается столь блистательная месть. Извлеките же максимум удовольствия.

Келмейр взглянул на Карна, словно пытаясь понять, смеется тот или нет. Лицо собеседника, впрочем, оставалось бесстрастным.

– До свидания. Вы ведь сегодня не поедете в “Уилбрингэм”?

– Нет. Вы, кажется, забыли, что у меня, как я уже сказал, есть прекрасная отговорка.

Когда за гостем закрылась входная дверь, Карн закурил третью сигару.

– Я перехожу границы дозволенного, – задумчиво произнес он, наблюдая за летящим вверх дымом, – но не каждый день выкладываешь тысячу фунтов за свадебный подарок и получаешь взамен больше семидесяти. Думаю, я имею право поздравить себя с удачной сделкой.

V. Приступ филантропии

Если заглянуть в словарь, там будет сказано, что алкоголик – это человек, который постоянно жаждет спиртных напитков; но еще не придумали подходящее название для того, кто испытывает неутолимую жажду славы, хотя не исключено, что он приносит обществу не меньше вреда, чем завзятый пьяница. После череды удач настало время, когда Саймон Карн, как Александр Великий, вынужден был сесть и восскорбить, что ему больше нечего завоевывать, – проще говоря, Карну казалось, что он исчерпал все способы высокопрофессионального грабежа. Он выиграл Дерби при необычных обстоятельствах, о которых говорили повсюду; он оказал важную, хоть и негласную, услугу правительству; он с огромным риском похитил баснословно дорогие фамильные драгоценности; он лишил самую фешенебельную молодую чету сезона ценных подарков, которыми новобрачных осыпали друзья и родные.

Саймон Карн как будто сделал все, что в силах совершить смертный, дабы установить личный рекорд, но, как вышеупомянутый алкоголик, он ничуть не удовлетворился, а жаждал большего. Безмерную радость доставляли ему отзывы знакомых об очередном дерзком преступлении, как только оно становилось известным обществу. Теперь Карн хотел совершить такое деяние, перед которым померкли бы остальные его подвиги. День за днем он безуспешно ломал голову. Недоставало лишь зацепки. Получив ее, он, несомненно, зашагал бы нужной дорогой. Но именно этой-то мелочи ему и не хватало.

На следующее утро после банкета в Мэншен-хаусе, на котором Карн был желанным и почетным гостем, он сидел в одиночестве в кабинете и задумчиво курил. Хотя общество ни за что об этом не догадалось бы, светская жизнь пришлась Карну не по нраву, и он уже подумывал, что Англия его утомила. Он скучал по теплу и краскам Востока – и если уж говорить начистоту, по уюту озерного дворца магараджи Кадира, где он познакомился с человеком, который ввел его в английское общество, – с графом Эмберли.

Странное совпадение: когда Карн подумал о графе Эмберли и о событиях, последовавших за упомянутым знакомством, своим чутким слухом он уловил звон колокольчика. Так началось одно из самых захватывающих приключений в невероятной биографии Карна. Дворецкий сообщил о приезде леди Кэролайн Уэлтершолл и лорда Эмберли, которые хотели видеть хозяина дома. Рам Гафур придержал дверь для сахиба; бросив сигару в камин, Карн пересек коридор и вошел в гостиную.

Он тотчас же задумался, что привело к нему гостей в столь ранний час. Оба числились среди его самых близких знакомых – и занимали высокое положение в столичном свете.

В то время как ее друзья и родные проводили время в поисках развлечений и в бесконечной череде празднеств, растрачивая здоровье и деньги, леди Кэролайн – гадкий утенок в семье, отличавшейся редкой красотой – посвятила свою жизнь иной цели. Она стала филантропкой; сегодня леди Кэролайн выступала на собрании, завтра председательствовала на заседании какого-нибудь комитета – и вообще стремилась, как она сама высокопарно выражалась, “к улучшению жизни и условий существования наших несчастливых братьев”. Это была низенькая светловолосая женщина лет сорока пяти, с отнюдь не безобразным лицом, которое, однако, страшно портили огромные, выпирающие передние зубы.

– Дорогая моя леди Кэролайн, как любезно с вашей стороны, – сказал Карн, пожимая гостье руку, – и с вашей также, лорд Эмберли. Какому счастливому стечению обстоятельств я обязан столь приятным визитом?

– Боюсь, мы явились слишком рано, – ответила ее светлость, – но лорд Эмберли заверил, что вы нас извините, поскольку дело неотложное.

– Умоляю, не извиняйтесь! – воскликнул Карн. – Видеть вас – величайшее удовольствие. А что касается раннего времени, то я со стыдом признаю, что едва закончил завтракать, хотя уже близится полдень. Не хотите ли присесть?

Они сели, и леди Кэролайн приступила к рассказу.

– Как вы, наверное, знаете, мои знакомые утверждают, что я наношу им визиты, только когда надеюсь выпросить денег на благотворительность, – начала она. – Нет, не спешите застегивать карман, мистер Карн, сегодня я ничего не намерена у вас просить. Вместо этого я предлагаю вам принять участие в благотворительном движении, которое мы начали, чтобы собрать денег в помощь несчастным жителям Канарских островов, пострадавшим от недавнего ужасного землетрясения. Мой кузен, маркиз Лейверсток, любезно пообещал быть нашим председателем; хотя фонд основан лишь вчера, мы уже собрали по подписке десять тысяч фунтов. Как вы понимаете, если мы хотим привлечь внимание общества и добиться поддержки, деньги должны собирать представители всех классов. Наше намерение таково: завтра вечером устроить у меня дома собрание, пригласить побольше известных людей и спросить их мнения. Я не сомневаюсь: если бы вы только согласились внести свою лепту и помочь в осуществлении нашего замысла, мы собрали бы не менее ста тысяч фунтов в пользу пострадавших. Мой добрый друг лорд Эмберли окажет нам неоценимую помощь, исполнив обязанности секретаря. Королевская семья дала свое любезное одобрение и, вероятно, возглавит список жертвователей, сделав крупный взнос. Мы обратимся к обществу в целом и призовем к сотрудничеству священнослужителей всех рангов. Если вы согласитесь, чтобы ваше имя значилось в списке членов комитета… если позволите нам объявить, что вы выступите на завтрашнем собрании… тогда, уверена, мы добьемся успеха.

– Я охотно помогу всем, что в моих силах, – ответил Карн. – Если мое имя принесет вам какую-либо пользу – пожалуйста, располагайте им. А пока что, если позволите, я пришлю чек на тысячу фунтов – мой взнос в благотворительный фонд, который вы основали.

Ее светлость засияла от восторга, и даже лорд Эмберли любезно улыбнулся в знак одобрения.

– Вы очень щедры, – сказала леди Кэролайн. – Я могу лишь пожелать, чтобы остальные последовали вашему примеру.

Она умолчала о том, что пожертвовала в фонд лишь десять фунтов, хоть и была весьма богата. В обществе хорошо знали, что хотя леди Кэролайн и занималась благотворительностью в широком масштабе, но крайне редко делала щедрые взносы. Как однажды заметил некий остряк: “Филантропия – ее добродетель, скупость – ее порок”.

– Клянусь богом, – заметил Эмберли, – если вы намерены вот так швырять деньгами, я почувствую желание сделать то же самое.

– Так позвольте мне с огромным удовольствием внести в список жертвователей вас обоих! – воскликнула леди Кэролайн, с похвальной расторопностью раскрывая записную книжку и выхватывая карандаш.

– Я буду просто счастлив, – сказал Карн с искренней улыбкой.

– И я, – отозвался Эмберли, и в мгновение ока обе суммы были записаны.

Добившись желаемого результата, ее светлость встала, чтобы проститься. Лорд Эмберли последовал примеру леди Кэролайн.

– Вы ведь не забудете, мистер Карн? – сказала она. – Я очень надеюсь увидеть вас у себя завтра в три часа. Мы с нетерпением будем ждать вашей речи. Вряд ли я должна напоминать, что каждое произнесенное вами слово будет выслушано с огромным вниманием.

– Завтра в три, – повторил Карн. – Я приеду. Не бойтесь, я не позабуду. А теперь, раз уж вы полагаете, что вам пора, до свидания и спасибо за приглашение.

Он проводил обоих до экипажа, который ждал снаружи. Проводив его взглядом, Карн вернулся в кабинет, чтобы выписать обещанный чек. Сделав это, он не встал из-за стола, но продолжал сидеть, покусывая кончик пера и глядя на пачку промокательной бумаги. В голову ему вдруг пришла великолепная мысль – такая грандиозная, что с минуту он сидел как зачарованный.

– Если мой план сработает, какой это будет ошеломительный успех, – сказал он самому себе. – Главный вопрос: можно ли его осуществить? Сделать так, чтобы англичане пожертвовали мне свои фунты, шиллинги и пенсы, – прекрасная идея, и как раз в моем вкусе. И потом, не стоит забывать, что я обеднел на тысячу фунтов и нужно как-то поправить дело. Но прямо сейчас я, пожалуй, отложу эту проблему. После завтрашней встречи я буду знать, с чего начать, и если останусь в прежнем расположении духа, то будет странно, если я не изыщу какого-нибудь способа исполнить задуманное. А до тех пор надо сочинить речь, от нее зависит изрядная доля успеха. Странный мир, в котором столь многое зависит от столь малого!

Без пяти три на следующий день сторонний наблюдатель мог полюбоваться – и это не преувеличение, – как Саймон Карн неспешно шагает от Эпсли-хауса к Глостер-плейс. Добравшись до резиденции лорда Уэлтершолла, он обнаружил длинный ряд экипажей, выстроившихся вдоль тротуара. Седоки высаживались у дверей его светлости. Карн последовал в дом за потоком гостей и поднялся по лестнице в огромную гостиную, где должно было проходить собрание. Набралось уже около ста человек, и не приходилось сомневаться, что, если гости продолжат прибывать с прежней скоростью, вскоре в комнате не останется места. Увидев возле двери леди Кэролайн, которая приветствовала друзей, Карн поспешил пожать ей руку.

– Как хорошо, что вы пришли, – сказала она, беря гостя за руку. – Помните, сегодня мы ждем от вас воодушевляющей речи. Нам нужны слова, которые воспламенят всю Англию и затронут сердце каждого мужчины и каждой женщины в нашей стране.

– Вернее, затронут их кошельки, – заметил Карн с тонкой улыбкой.

– Будем уповать, что нам удастся и это, – ответила леди. – А теперь не будете ли вы так любезны пройти на возвышение в том конце комнаты? Если не ошибаюсь, лорд Лейверсток там беседует с моим мужем.

Карн поклонился и зашагал, куда было велено.

Как только стало известно, что все знаменитости прибыли, собрание объявили открытым, и начались речи. Хотя среди них попадались и недурные, никто не сомневался, что “гвоздем” вечера станет обращение Карна. Он был прирожденным оратором, а главное, хоть его и предупредили лишь накануне, он успел досконально ознакомиться с вопросом. Красивое лицо Карна горело волнением, звучный голос оглашал просторную комнату, подобно трубному гласу. Оратор сел под грохот аплодисментов. Лорд Лейверсток подался к нему и пожал руку.

– Завтра утром вашу речь будут читать по всей Англии, – сказал он. – Благодаря ей фонд получит не одну тысячу фунтов. От души поздравляю вас.

Саймон Карн подумал, что если речь действительно принесет то, на что он рассчитывал, тогда в свете будущих событий ему и впрямь можно от души себя поздравить. Впрочем, он скромно принимал изливающиеся на него похвалы, и, пока следующий оратор кое-как пробирался сквозь дебри собственного красноречия, Карн развлекался, рассматривая лица собравшихся и гадая, что они скажут, когда узнают о сюрпризе, который он намеревался им преподнести. Через полчаса, когда избрали комитет и собрание закончилось, он простился со знакомыми и отправился домой. В тот вечер Карн ужинал у себя, намереваясь затем отправиться в клуб, а между десятью часами и полуночью заглянуть на один прием и два бала. После ужина, однако, он передумал; наказав Раму Гафуру никого не пускать и велев отложить экипаж, он отправился в кабинет, заперся и принялся курить и раздумывать.

Карн поставил перед собой задачу, которая загнала бы в тупик и такого великого интригана, как Макиавелли. Впрочем, он не намерен был отступать. Карн твердил себе: должен быть какой-нибудь способ осуществить эту идею, а значит, он непременно его найдет. Он обдумывал бесчисленные планы – и всякий раз спустя несколько мгновений обнаруживал какую-нибудь мелочь, делавшую их абсолютно невыполнимыми.

Внезапно, отбросив карандаш, Карн вскочил и принялся энергично мерить комнату шагами. Судя по выражению лица, он напал на мысль, которая обещала оказаться плодотворной. В тридцатый раз дойдя до камина, Карн остановился и посмотрел на каминную решетку. Постояв так несколько секунд, он отвернулся и, сунув руки в карманы, торжественно произнес:

– Да! Думаю, это вполне можно устроить.

Какая бы мысль ни привела его к такому заключению, не приходилось сомневаться, что Карн ощутил изрядное удовлетворение. Впрочем, он не спешил хвататься за дело немедленно, а продолжал обдумывать детали плана, пока не довел его до совершенства. Была уже почти полночь, когда он наконец успокоился. Затем, следуя неизменной в подобных случаях практике, Карн вызвал неподражаемого Бельтона. Впустив камердинера в комнату, он велел запереть дверь. К тому времени Карн успел закурить новую сигару и вновь занять позицию на каминном коврике.

– Я послал за вами, чтобы сообщить, что я решил осуществить одну небольшую затею, по сравнению с которой все, что я проделал до сих пор, покажется пустяками.

– Что вы задумали, сэр? – спросил Бельтон.

– Я вам расскажу, но только не пугайтесь. Если коротко, то я намерен присвоить огромную сумму денег, которую расточительная английская публика извлекла из своих карманов, желая помочь обитателям Канарских островов, пострадавшим от недавнего ужасного землетрясения.

На лице Бельтона отразилось изумление.

– Но, сэр, – возразил он, – главой фонда является маркиз Лейверсток, а вы – один из главных членов комитета.

– Вот именно, – ответил Карн. – Этим двум счастливым обстоятельствам я надеюсь впоследствии приписать успех, которого намерен добиться. Лорд Лейверсток – просто напыщенный старый вельможа, для него филантропия не более чем хобби. Этот урок пойдет ему на пользу. Ей-богу, еще до конца недели я сумею обвести старика вокруг пальца. Итак, инструкции. Во-первых, подыщите скромного размера домик, подходящий для пожилой особы и расположенный в фешенебельном районе, например в Южном Кенсингтоне. Меблируйте его, взяв напрокат обстановку в какой-нибудь крупной фирме, и наймите трех слуг, на которых я смогу положиться, – главное, чтобы они умели держать язык за зубами. Затем найдите какую-нибудь старую даму, способную сыграть роль хозяйки. Она должна быть очень слабой и хрупкой; в ближайшей конюшне наймите для нее экипаж, в котором она будет отправляться на прогулку каждый вечер, чтобы примелькаться соседям. Хорошенько дайте понять ей и слугам, что их шанс заработать что-либо с моей помощью зависит исключительно от того, будут ли они буквально выполнять полученные распоряжения. Пока они живут там, пускай сторонятся всякого общения. Разумеется, мое имя должно остаться неназванным. Как только я дам знать, пускай хозяйка перестанет выходить, а соседям намекнут, что она серьезно больна. На следующий день старушке станет хуже, а затем она умрет. Вы договоритесь о похоронах, закажете гроб и распорядитесь перевезти тело в Саутгемптон, откуда оно отправится на Нормандские острова, где ему надлежит обрести вечный покой. В Саутгемптоне будет ждать яхта, которую я сам найму; она нас увезет. Вы запомнили?

– О да, сэр… но я посоветовал бы вам бросить эту затею. Надеюсь, вы простите мою дерзость, сэр, но я опасаюсь, что теперь, после стольких успехов, вы рискуете потерять все, задумав такое опасное предприятие. Это же немыслимо, сэр.

– Бельтон, – серьезно произнес Карн, – я вижу, сегодня вечером вы в странном расположении духа. Не могу сказать, что оно мне нравится. Если бы я не доверял вам целиком и полностью, то заподозрил бы, что вы становитесь честным. В таком случае наше сотрудничество окажется чрезвычайно кратким.

– Надеюсь, сэр, – встревоженно отвечал Бельтон, – вы по-прежнему верите в мою преданность вашим интересам.

– Верю, – сказал Карн. – Выполните же мои инструкции так, чтобы укрепить меня в этой вере. Сегодня среда. Я жду вас в субботу с вестями о том, что домик снят и обставлен, слуги наняты и божий одуванчик на месте.

– Можете на меня положиться, сэр.

– Не сомневаюсь, – отозвался Карн. – А теперь, когда все улажено, я наконец лягу спать.

Через неделю комитет фонда Спасения Канарских островов объявил миру со страниц “Дейли пресс”, что щедрая британская публика пожертвовала круглым счетом сто тысяч фунтов в помощь пострадавшим от недавнего землетрясения. В тот же день Карн присутствовал на заседании комитета на Глостер-плейс. Предложение, внесенное леди Уэлтершолл и поддержанное Саймоном Карном, было принято единогласно. Спустя неделю те члены комитета Спасения, которым дела позволяли выехать из Лондона, собирались отправиться на место бедствия на яхте председателя, предоставленной в их распоряжение, взяв с собой для раздачи ввергнутым в нищету обитателям островов упомянутую сумму, а именно сто тысяч фунтов золотом. При содействии английского консула они получили возможность лично наблюдать за выдачей пособий, а стало быть, вернувшись в Англию, смогут отчитаться перед публикой в том, каким образом были использованы собранные деньги.

– В таком случае, – сказал Карн, который не просто поддержал это предложение, но сам заронил идею в голову леди Уэлтершолл, – было бы неплохо, если бы наш председатель побеседовал с правлением банка и условился, чтобы к назначенному дню сумма была упакована и готова к вручению тем лицам, которых его светлость назначит курьерами.

– Я лично заеду в банк завтра утром, – отозвался председатель. – Может быть, вы, мистер Карн, не отказались бы сопутствовать мне?

– Если это поспособствует работе комитета, буду просто счастлив, – ответил Карн.

Так и порешили.

Во вторник, через шесть дней после собрания и за два дня до назначенного отплытия комитета, маркиз Лейверсток получил письмо. Кэролайн Уэлтершолл, граф Эмберли и Саймон Карн как раз были у него. Маркиз вскрыл конверт, прочел и перечел послание, после чего повернулся к гостям.

– Я получил крайне неожиданную новость, – сказал он. – Поскольку она касается дела, которое все мы принимаем близко к сердцу, я прочту вам письмо.

Грейт-Честертон-стрит, 154, вторник

Благородному маркизу Лейверстоку,

кавалеру ордена Подвязки,

Беркли-стрит

Милорд! Проживя по милости Провидения долгие мирные годы в стране, которой, слава богу, неведомы подобные бедствия, я взяла на себя смелость написать вашей светлости и выразить желание внести лепту в фонд, основанный вами и вашими благородными друзьями, чтобы помочь несчастным, которые пострадали от землетрясения на Канарских островах. Поскольку я одинокая старая женщина, которую Господь соизволил наделить кое-какими земными благами, считаю своим долгом сделать небольшое пожертвование, чтобы помочь тем, кому посчастливилось меньше. К сожалению, я слаба здоровьем, но если бы ваша светлость нанесли мне визит, я поблагодарила бы вас от имени всех женщин за то, что вы сделали, и в доказательство моей благодарности охотно передала бы чек на десять тысяч фунтов, дабы вы присоединили его к имеющейся сумме. С дозволения врачей я принимаю посетителей между одиннадцатью и двенадцатью часами утра и пятью и шестью часами вечера. Я была бы польщена и счастлива видеть вашу светлость. Пребывая в надежде, что вы окажете мне эту маленькую услугу, остаюсь искренне вашей

Дженет О’Гэллоран

Ненадолго воцарилось молчание, когда его светлость дочитал письмо.

– И как же вы поступите? – спросила леди Кэролайн.

– Это благородное предложение, – ввернул Саймон Карн.

– Полагаю, двух мнений здесь быть не может, – произнес председатель. – Мой долг – исполнить просьбу миссис О’Гэллоран, хотя я и не понимаю, зачем она желает видеть меня лично.

– Она пишет, что хочет лично поблагодарить вас за то, что вы сделали, – ответил граф Эмберли. – Поскольку это будет самый щедрый взнос из всех, что мы получили до сих пор, я полагаю, надлежит исполнить ее прихоть.

– В таком случае я, как уже сказал, нанесу даме визит сегодня же, между пятью и шестью часами. А теперь мой долг сообщить вам, что мы с мистером Саймоном Карном встретились утром с правлением банка и условились, что сумма в сто тысяч фунтов золотом будет ждать наших агентов, которые придут завтра утром либо, самое позднее, днем.

– Деньги очень большие, – напомнила леди Кэролайн. – Надеюсь, они не послужат приманкой для воров!

– Бояться нечего, – ответил его светлость. – Я объяснил управляющему, что перевозку денег осуществят мои доверенные слуги в сопровождении двух частных сыщиков, которые останутся на борту яхты, пока мы не поднимем якорь. Риска никакого. Чтобы обезопасить нас окончательно, я также условился, что деньги выдадут только тому, кто предъявит чек и одновременно покажет кольцо с печаткой, которое сейчас у меня на пальце.

Прочие члены комитета были полностью удовлетворены этим планом; решив еще несколько вопросов, они разошлись.

Покинув Беркли-стрит, Карн заторопился в Порчестер-хаус. Войдя в кабинет, он немедленно велел прислать к нему Бельтона.

– Итак, – сказал он, когда камердинер появился, – нельзя терять ни минуты. Лорд Лейверсток примерно через два часа будет на Грейт-Честертон-стрит. Пошлите человека на вокзал Ватерлоо и узнайте, смогут ли они подать заказной поезд в семь, чтобы перевезти покойницу в Саутгемптон. Назовитесь Мерри Берном; скажите, что уплатите положенную сумму, какова бы она ни была, до того как поезд тронется. Как только получите ответ, принесите его на Грейт-Честертон-стрит, дом 154. Я тем временем переоденусь и буду ждать вас там. По пути я телеграфирую капитану яхты в Саутгемптон, чтобы он приготовился. Вы поняли, что предстоит сделать?

– Да, сэр, – ответил Бельтон. – Но должен признаться, что я волнуюсь.

– Напрасно. Помяните мое слово, план верен как часы. А теперь я переоденусь к прогулке.

Лишь очень зоркий наблюдатель смог бы узнать в почтенном священнослужителе, который спустя полчаса подкатил в хэнсоме к дому номер 154 на Грейт-Честертон-стрит, Саймона Карна, недавно присутствовавшего на собрании комитета Спасения. Выйдя из кэба, он поднял голову и увидел, что шторы спущены; ряд несомненных знаков гласил, что Смерть посетила этот дом. Дворецкий, который открыл дверь, ожидал гостя. Он почтительно поклонился и провел священника в гостиную. Там он обнаружил весьма респектабельную почтенную леди в черном шелковом платье, сидевшую у окна.

– Ступайте наверх, – властно произнес Карн, – и оставайтесь в комнате, пока вам не велят спуститься. Будьте осторожны, никому не попадайтесь на глаза. Как только стемнеет, можете выйти из дома, но не раньше. Перед уходом вам заплатят обещанный гонорар. А теперь идите и постарайтесь, чтобы никто из соседей вас не заметил.

Десять минут спустя подъехал какой-то человек, похожий на отставного военного и одетый в глубокий траур. Его также впустили в дом. Хотя никто не сумел бы опознать новоприбывшего, Карн немедленно обратился к нему по имени.

– Бельтон, вы условились насчет поезда? – спросил он, как только они оказались в гостиной вдвоем.

– Поезд отправится в Саутгемптон ровно в семь, – ответил Бельтон.

– Как насчет катафалка?

– Он будет здесь без четверти семь.

– Прекрасно, к тому времени мы заполучим тело. Прежде чем заняться чем-либо еще, поднимите шторы в передних комнатах. Если он решит, что в доме стряслась беда, то, возможно, испугается. Нельзя спугнуть птичку, ведь мы потратили столько сил, чтобы заманить его светлость сюда.

В течение следующего часа оба занимались последними приготовлениями. Они едва успели закончить, когда возле дома остановилось роскошное ландо, и Бельтон доложил, что лакей поднимается на крыльцо.

– Пусть его светлость проводят в гостиную, – приказал Саймон Карн. – Как только он войдет, вы, Бельтон, станьте у двери. Я позову вас, когда будет нужно.

Карн вошел в гостиную, оставив дверь приоткрытой, и тут же услышал голос лакея, спрашивавшего, дома ли миссис О’Гэллоран и примет ли она маркиза Лейверстока. Дворецкий ответил утвердительно, и маркиз поднялся на крыльцо.

– Пройдите сюда, пожалуйста, милорд, – попросил слуга. – Хозяйка ждет. Она вас сейчас примет.

Войдя в гостиную, маркиз обнаружил там почтенного толстенького священника, который на глазах у соседей вошел в дом часом раньше. Священник стоял у камина.

– Добрый день, милорд, – произнес он, когда за дворецким закрылась дверь. – Будьте так добры, присядьте. Миссис О’Гэллоран спустится через минуту.

Его светлость сел и заговорил о погоде, одновременно обводя глазами комнату. Он заметил рояль, удобные кресла по обе стороны книжного шкафа, подставку для цветов у окна – все эти вещи явственно говорили о преуспеянии. Бог весть о чем маркиз бы еще успел подумать – но от размышлений гостя внезапно отвлек грубый голос. Священник произнес:

– Игра окончена, милорд! Если двинетесь или крикнете, вы покойник!

Обернувшись, его светлость обнаружил дуло револьвера, нацеленное ему в голову. Он невольно испустил испуганный возглас и привстал.

– Сядьте, сэр, – властным тоном велел священник. – Вы с ума, что ли, сошли? Вы сами не знаете, с кем вздумали шутить.

– Что вам нужно? – воскликнул изумленный милорд, у которого глаза на лоб полезли. – Я требую объяснить, что значит ваше поведение! Вам известно, кто я такой?

– Разумеется, известно, – ответил священник. – А что касается вашего первого вопроса, то вы узнаете ничуть не больше, чем я соблаговолю сказать. Более того, советую придержать язык, если не хотите, чтобы вам заткнули рот. Это было бы неприятно для нас обоих.

Повернувшись к двери, он позвал:

– Иди сюда, Дик!

Отставной военный, который ездил на вокзал Ватерлоо заказывать поезд, вошел в комнату и обнаружил, что благородный маркиз Лейверсток сидит в кресле, вне себя от ужаса, а достойный священнослужитель стоит над ним с револьвером в руке.

– Дик, мой мальчик, – негромко произнес священник, – его светлость оказался достаточно разумен и прислушался к голосу рассудка. Нет, сэр, пожалуйста, держите руки за спиной, как велено. Спасибо. Если вы не будете слушаться, я вышибу вам мозги, хоть и жаль портить красивый турецкий ковер. Вот так. Дик, мой мальчик, достань из кармана его светлости записную книжку. Давай сюда бумагу и конверты, которые мы прихватили с собой. У меня стилограф, так что чернила не понадобятся.

Упомянутые предметы извлекли и положили на стол. Записная книжка перешла в руки Карна. Он неспешно открыл ее и достал чек на сто тысяч фунтов, подписанный председателем и членами комитета Спасения Канарских островов.

– Возьмите перо, – велел Карн, – и пишите. И не забывайте, что я спешу и не собираюсь тратить время даром. Первое письмо адресуйте правлению банка. Велите им, на правах председателя комитета Спасения, выдать подателям письма указанную в чеке сумму. Золотом.

– Нет! – непреклонно заявил старый маркиз. – Ничто не заставит меня помогать грабителям!

– Очень жаль, – любезно произнес Карн, – но, боюсь, в таком случае придется принудить вас к повиновению довольно неприятным способом. Ну же, сэр, я даю вам три минуты, чтобы написать письмо. Если по истечении срока вы этого не сделаете, я перейду к решительным мерам.

И он недвусмысленным жестом сунул кочергу в огонь камина. Разумеется, через три минуты указанное письмо было написано и положено в конверт.

– А теперь я попрошу вас заполнить этот телеграфный бланк, адресованный вашей жене. Сообщите, что вы уехали по делам из города и вернетесь лишь завтра.

Маркиз составил телеграмму, которую Карн также сунул в карман.

– Теперь, пожалуйста, дайте ваш перстень.

Его светлость с тяжелым вздохом протянул своему мучителю кольцо с печаткой. Он понял, что сопротивляться бесполезно.

– Подай с буфета стакан, Дик, – приказал священник, – и графин с водой. А потом ступай и проверь, чтобы все остальное, о чем я тебе говорил, было готово.

Поставив стакан и графин на стол, Бельтон вышел. Карн немедленно наполнил стакан и добавил в воду около столовой ложки какой-то темной жидкости из пузырька, который извлек из кармана.

– Убедительно прошу, выпейте, милорд, – сказал он, размешивая содержимое разрезательным ножом слоновой кости. – Не бойтесь, это совершенно безвредно, с вами ничего не случится.

– Я не притронусь к вашему питью, – ответил маркиз. – Что бы вы ни сказали и ни сделали, я не выпью ни капли!

Карн демонстративно посмотрел на часы.

– С сожалением вынужден констатировать, что время идет, – внушительно произнес он, – и я не могу тратить его на споры. Даю вам три минуты, чтобы выполнить мой приказ. Если не выпьете, мне придется вновь прибегнуть к небольшому принуждению, которое мы с таким успехом применили совсем недавно.

– Вы хотите меня убить! – возопил маркиз. – Я не стану пить! Я не хочу умирать! Вы просто чудовище!

– С прискорбием повторяю, что вы тратите время даром, – сказал Карн. – Заверяю вас, ничего плохого не произойдет, если вы выпьете. В стакане всего лишь опиат – вы заснете, чтобы дать нам время спокойно убраться. Ну же, эта чудесная кочерга уже раскалилась. Если вы не выполните мою просьбу, то пожалеете. Подумайте хорошенько, прежде чем отказаться.

Последовала еще одна пауза. Несчастный маркиз посмотрел на кочергу, просунутую между прутьями каминной решетки, затем на безжалостное существо, стоявшее над ним с револьвером в руке. Никогда еще член палаты лордов не оказывался в столь неприятном и незавидном положении.

– Минута прошла, – негромко заметил Карн.

Маркиз душераздирающе застонал. Карн с улыбкой напомнил, что предки милорда удостоились титула за смелость, проявленную на поле брани.

– Две минуты!

Он склонился и слегка повернул кочергу.

– Три минуты!

Едва Карн успел произнести эти слова, как лорд Лейверсток протянул руку.

– Вы просто бессердечная тварь, раз принуждаете меня, но я согласен! – воскликнул он и, побледнев, залпом проглотил содержимое стакана.

– Спасибо, – вежливо произнес Карн.

Наркотик подействовал почти мгновенно. Вряд ли кто-нибудь успел бы досчитать до ста, прежде чем старый маркиз, покорившийся судьбе, откинулся на спинку кресла и заснул.

– Сработало даже быстрее, чем я полагал, – заметил Карн, склоняясь над простертым телом и прислушиваясь к ровному дыханию спящего. – Хорошо, что этот наркотик неизвестен в Англии. В любом случае он идеально подошел для моих целей.

Без пяти минут семь катафалк с бренными останками миссис О’Гэллоран с Грейт-Честертон-стрит, что в Южном Кенсингтоне, въехал во двор вокзала Ватерлоо в сопровождении кэба. Заказной поезд ждал, готовый отвезти в Саутгемптон скорбящих родственников – брата покойной, отставного офицера индийской службы, и ее кузена, викария из сомерсетширского прихода. В Саутгемптоне ожидала паровая яхта, готовая перевести их на Гернси, где покойной предстояло лежать в одной могиле с прахом супруга.

– Думаю, мы можем поздравить друг друга, Бельтон, с благополучным завершением дела, – сказал Карн, когда гроб перенесли на борт яхты и водрузили в салоне. – Как только поднимем якорь, мы снимем крышку и выпустим бедолагу. Милорду пришлось провести там немало времени, но пусть скажет спасибо, что мы заботливо проделали вентиляционные отверстия в его временном пристанище. Иначе я бы не поручился за исход.

Через несколько часов, когда гостя привели в чувство и благополучно заперли в одной из кают, яхта причалила в маленьком приморском городке в тридцати или сорока милях от Саутгемптонского залива. Два человека сошли как раз вовремя, чтобы сесть на полночный экспресс в Лондон. Следующим вечером они вернулись на яхту в ста милях дальше по побережью. Когда яхта вновь вышла в море, Карн вызвал в каюту шкипера.

– Как вел себя пленник во время нашего отсутствия? – поинтересовался он. – Не доставлял ли хлопот?

– Ничуть, – ответил шкипер. – Старый дурень слишком укачался, чтоб шуметь. Он отослал завтрак и обед нетронутыми. Ему, кажется, вообще ничего не нужно, кроме шампанского, зато уж его он хлещет целыми бутылками. Я еще в жизни не видел человека, который так ловко опрокидывал бы стаканчики.

– Небольшая качка не повредит; тем лучше будет у него аппетит, когда он ступит на твердую землю, – заметил Карн. – Время его пребывания у нас истекает; сегодня, как только стемнеет, мы высадим милорда на берег. Дайте знать, когда увидите нужное место.

– Так точно, сэр, – ответил шкипер и немедленно вернулся на палубу.

Был уже одиннадцатый час вечера, когда Саймон Карн, по-прежнему в обличье респектабельного служителя англиканской церкви, отпер дверь и вошел в каюту пленника.

– Наверняка вы будете рады узнать, милорд, – сказал он, – что срок вашего заточения подошел к концу. Вставайте и одевайтесь: через двадцать минут подойдет шлюпка, которая отвезет вас на берег.

Несчастный маркиз не нуждался в понуканиях. Хоть его изрядно укачало, он как будто ожил, услышав эти слова. Лорд Лейверсток вскочил с койки и принялся лихорадочно одеваться. Карн сидел и с довольной улыбкой наблюдал за ним. Как только маркиз собрался, капитан постучал в дверь; милорда вывели на палубу и велели спуститься в шлюпку, которая подошла, повинуясь сигналу, и теперь стояла у борта в полной готовности.

Карн и Бельтон перегнулись через фальшборт, наблюдая за отплытием маркиза.

– До свидания, милорд! – крикнул Карн, когда шлюпка отчалила. – Для меня было истинным удовольствием принимать вас, и я могу лишь надеяться, что и вы насладились путешествием. Передайте мои наилучшие пожелания членам комитета Спасения Канарских островов и скажите, что, по крайней мере, один человек на борту этой яхты ценит их благородные усилия.

Его светлость стоял в лодке и грозил кулаком яхте, пока та не скрылась вдали и не пропала во мраке. Карн повернулся к Бельтону.

– И довольно о благородном маркизе Лейверстоке и комитете Спасения Канарских островов, – сказал он. – Мы возвращаемся в город. Завтра я вновь превращусь в Саймона Карна.

На следующее утро Саймон Карн проснулся в своей роскошной спальне чуть позже обычного. Он намеревался хорошенько отдохнуть, а потому велел Бельтону не заходить, пока он не позвонит. Когда камердинер появился, Карн приказал принести утренние газеты. Он обнаружил искомое в первой же газете, на развороте. Три строки заголовка, набранные гигантским шрифтом, гласили: “Невероятное мошенничество. Маркиз Лейверсток похищен. Фонд Спасения Канарских островов ограблен”.

– Выглядит довольно любопытно, – сказал Карн, сворачивая газету поудобнее, чтобы прочитать статью. – Поскольку я кое-что знаю об этом деле, мне интересно, что о нем говорят. Ну-ка поглядим.

Статья гласила: “Из всех необычайных преступлений, о которых мы, повинуясь неприятной обязанности, сообщали в течение этого года, исполненного торжеств и праздников, ограбление, о котором мы намерены рассказать нашим сегодняшним читателям, – несомненно, самое вопиющее. Хорошо известно, что представители всех классов английского общества собрали крупную сумму для несчастных жителей Канарских островов, пострадавших от недавнего землетрясения. Накануне грабежа фонд располагал ста тысячами фунтов; назавтра комитет под председательством благородного маркиза Лейверстока должен был отправиться на место бедствия, взяв с собой упомянутую сумму английским золотом. К сожалению, два дня назад его светлость получил письмо от некоей особы, якобы проживающей на Грейт-Честертон-стрит. Она подписалась “Дженет О’Гэллоран” и предложила прибавить десять тысяч фунтов к уже собранной сумме, если маркиз согласится нанести ей визит и забрать чек. Столь необычное условие было выдвинуто под тем предлогом, что дама хотела лично поблагодарить маркиза за предпринятые им усилия. Решив, что он не вправе упускать такой шанс, его светлость отправился по указанному адресу. В гостиной маркиза принял человек в одежде священника, который при содействии сообщника, на вид отставного военного, приставил револьвер к голове гостя и потребовал, под угрозой различных кар, отдать ему чек, по которому маркиз намеревался на следующее утро получить наличные в банке. Не довольствовавшись этим, преступник заставил маркиза написать правлению банка письмо с просьбой выдать деньги предъявителю сего – доверенному агенту; также маркизу пришлось отдать перстень с печатью, который, как заранее условились, должен был служить доказательством того, что за деньгами явились посланцы комитета. Затем пленнику велели выпить сильный опиат, и его светлость очнулся лишь на борту маленькой яхты в проливе. Несмотря на испытываемые им страдания, маркиза удерживали на борту пиратского судна до вчерашнего вечера, а затем наконец высадили на берег вблизи маленькой деревушки в нескольких милях от Плимута. О пережитых мытарствах он рассказал нам. Продолжение же истории таково.

Вчера, вскоре после открытия банка, некий джентльмен респектабельного вида, в сопровождении трех спутников, которые были представлены управляющему как частные сыщики, явился в банк и предъявил в кассе чек фонда Спасения. В ответ на расспросы он достал письмо, написанное маркизом, и показал кольцо с печаткой. Ни на мгновение не усомнившись, что перед ними посланцы комитета, которых ждали в банке, служащие выдали деньги и сами отнесли их в красивый частный омнибус, ожидавший снаружи. Лишь поздним вечером, когда из Плимута пришла телеграмма от маркиза Лейверстока, обнаружилась подоплека этого невероятного преступления. Потерпевшие немедленно обратились в полицию и передали дело в ее руки. К сожалению, по прошествии столь долгого времени оказалось чрезвычайно трудным найти хоть какую-нибудь улику, которая в итоге помогла бы раскрыть личности участников ограбления. Пока что дело по праву может быть причислено к тем таинственным происшествиям, что в течение последних нескольких месяцев ужасали и озадачивали всю Англию”.

– Освещено достаточно верно, – заметил Карн с улыбкой, откладывая газету, – но какую статью мог бы написать этот журналист, если бы только знал, что лежит в моем сейфе наверху!

Вечером он отправился на собрание комитета в Уэлтершолл-хаус. Был там и злополучный маркиз, чьи жуткие приключения послужили основой для статьи. Карн одним из первых выразил ему соболезнование.

– Я никогда еще не слышал о столь дерзком преступлении! – заявил он. – Остается лишь надеяться, что негодяи скоро предстанут перед судом.

– А что же тем временем будут делать бедолаги, которым мы собирались помочь? – поинтересовалась леди Уэлтершолл.

– Они ничего не потеряют, – ответил лорд Лейверсток. – Я сам возмещу убытки.

– Нет-нет, милорд, это была бы вопиющая несправедливость, – возразил Саймон Карн. – Мы все – распорядители фонда и виноваты в случившемся не меньше вас. Если ко мне присоединятся десять человек, я пожертвую в фонд Спасения десять тысяч фунтов.

– Я последую вашему примеру, – заявил маркиз.

– И я, – подхватил лорд Эмберли.

К вечеру еще семь джентльменов внесли свои лепты; подведя итог, Саймон Карн подтвердил: жители Канарских островов ничего не потеряли.

VI. Королевский финал

Из всех развлечений, светских и спортивных, которые украшают собой английский календарь, одно из самых грандиозных – или как минимум увлекательных – это, несомненно, Каусская неделя. Так думал Саймон Карн, сидя на палубе яхты лорда Тремордена, что стояла на якоре в устье реки Медины[25]. Покуривая сигарету, он нашептывал нежные пустяки в розовое ушко леди Мэйбл Мэддерли, королевы среди прочих признанных красавиц прошедшего сезона. Вечер стоял прекрасный, и будто лишь затем, чтобы наполнить чашу радости до краев, полчаса назад на своей яхте “Неизвестная величина” Карн выиграл Кубок королевы. Неудивительно, что он был доволен жизнью – и нынешним везением в частности.

Крошечная гавань полнилась судами всех сортов, форм и размеров, включая и флагманскую яхту “Гогеншраллас”, принадлежавшую его величеству императору Вестфальскому, личный флот английской королевской семьи, паровые шхуны, катера и прочие плавучие средства, принимавшие участие в крупнейшем водном празднике Англии. Туда-сюда шныряли паровые катера, юркие гички переправляли с корабля на корабль радужно одетые компании, городок на берегу пестрел флагами, и в нем почти непрерывно звучала музыка.

– Должно быть, вы считаете себя счастливцем, мистер Карн, – сказала леди Мэйбл Мэддерли, улыбнувшись, в ответ на его слова. – В июне вы выиграли Дерби, а сегодня – Кубок королевы!

– Если в этом и заключается счастье, то, полагаю, я на седьмом небе, – произнес Карн, вытаскивая из портсигара очередную сигарету и закуривая. – И все-таки я недостаточно удовлетворен и мечтаю о большем. Если цель – достичь победы, по сравнению с которой Дерби и Кубок королевы – сущие пустяки, надо думать, что я получил еще не все дары фортуны.

– Боюсь, я не улавливаю смысла ваших слов, – ответила леди Мэйбл. Но, судя по ее лицу, если она и не поняла, то догадка у нее имелась. По меркам общества Карн был самой желанной в матримониальном смысле добычей, и в последние несколько недель иные сплетники зашли так далеко, что принялись утверждать, будто леди Мэйбл подцепила Карна на крючок. И впрямь, он уделял красавице много внимания.

Трудно сказать, чем Карн ответил бы на слова леди Мэйбл, поскольку на палубе появился хозяин яхты, лорд Треморден, и зашагал к ним. В руках он держал записку.

– Я только что получил письмо о том, что его императорское величество собирается почтить нас визитом, – сказал он, приблизившись. – Если не ошибаюсь, к нам уже плывет катер.

Леди Мэйбл и Саймон Карн встали и вместе с лордом Треморденом подошли к фальшборту. Красивый белый паровой катер с вестфальским флагом на корме отошел от королевской яхты и быстро направился к ним. Через несколько минут он уже достиг трапа. Лорд Треморден спустился приветствовать высочайшего гостя. Поднявшись на палубу, его величество пожал руку леди Треморден, леди Мэйбл и Саймону Карну.

– От всей души поздравляю вас с сегодняшней победой, мистер Карн, – сказал он. – К моему сожалению, вы показали высший класс в гонках. Хоть вы и обошли меня на тридцать секунд, я утешаюсь сознанием, что яхта победителя намного лучше.

– Столь великодушно принимая свое поражение, ваше величество увеличивает радость моей победы, – ответил Карн. – Но должен признать, что успехом я обязан отнюдь не собственным умениям. Яхту выбирали для меня другие люди, я даже лишен возможности сказать, что управлял ею лично.

– Тем не менее она – ваша собственность. И вы навсегда войдете в историю и в анналы яхт-клубов как призер Кубка королевы незабвенного 18** года.

Произнеся этот комплимент, его величество повернулся к хозяйке, предоставив своему адъютанту болтать о событиях минувшего дня с леди Мэйбл. Когда спустя полчаса император отбыл, Карн также простился с друзьями и, спустившись в шлюпку, поплыл на собственную великолепную паровую яхту, стоявшую на якоре в нескольких кабельтовых от императорского судна, где ему предстояло отужинать нынче же вечером.

На палубе его встретил камердинер Бельтон и подал телеграмму. Карн изучил послание без особого интереса. Но мгновение спустя лицо его озарилось, словно по волшебству. С телеграммой в руке он повернулся к Бельтону.

– Идемте вниз, – быстро произнес он. – Это интересные новости – придется не один час поломать голову.

Войдя в салон, украшенный лучшими образцами драпировального искусства, Карн направился в каюту, которую превратил в кабинет, и тщательно запер дверь.

– Мы достигли финала, Бельтон, – сказал он. – Комедия длилась достаточно долго, и теперь нам лишь остается произнести мораль и поскорее спустить занавес.

– Боюсь, я не вполне понимаю, – отозвался Бельтон. – Не объясните ли вы, что случилось?

– Объясню, притом в двух словах. Это телеграмма от Лиз Тринкомали, отправленная вчера из Бомбея. Прочтите сами.

Он протянул телеграмму слуге, который неторопливо прочел вслух:

– “Карну, Порчестер-хаус, Парк-лейн, Лондон. Брэдфилд уехал две недели назад. Я узнала, что он за тобой. Тринкомали”. Дело серьезное, сэр, – сказал камердинер.

– И впрямь, – ответил Карн. – Видимо, Брэдфилд думает, что наконец-то меня поймал. Но кажется, он забыл, что я ничуть не глупее его. Дайте-ка еще раз взглянуть на телеграмму. Уехал две недели назад? Значит, у нас еще есть время. Если так, то, ей-богу, я уж постараюсь успеть как можно больше.

– Право же, сэр, лучше уехать немедленно, – поспешно возразил Бельтон. – Если этот человек, который так долго за нами охотится, проделал уже больше половины пути до Англии, и притом с несомненной целью загнать вас в угол, то, разумеется, сэр, вы и сами сочтете благоразумным скрыться, пока не поздно.

Карн снисходительно улыбнулся.

– Разумеется, я скроюсь, мой дорогой Бельтон, – сказал он. – До сих пор я никогда не пренебрегал необходимыми предосторожностями. Но прежде чем уехать, я сделаю еще кое-что. Я задумал предприятие, по сравнению с которым все, что я совершил до сих пор, покажется ничтожным. Такое, чтоб у англичан глаза на лоб полезли!

Бельтон уставился на хозяина, на сей раз с неприкрытым изумлением.

– Вы хотите сказать, сэр, – сказал он с дерзостью любимого слуги, – что намерены снова рискнуть, в то время как меньше чем через две недели в Англию прибудет единственный человек, который знает о вас достаточно, чтобы призвать к ответу? Поверить не могу, что вы способны на такую глупость, сэр. Умоляю, задумайтесь!

Карн, впрочем, не обратил никакого внимания на мольбы камердинера. Он заговорил, словно размышляя вслух:

– Главная трудность в том, что именно предпринять. Я, казалось бы, исчерпал все удобные возможности. Впрочем, будет странно, если, хорошенько поразмыслив, я ничего не изобрету. А пока что, Бельтон, позаботьтесь, чтобы в следующую пятницу мы могли покинуть Англию. Велите шкиперу быть наготове. К тому времени мы закончим, и тогда здравствуй, открытое море, и прощай, светское общество! Намекните там и сям, что я уезжаю, но будьте крайне осторожны в словах. Напишите агентам касательно Порчестер-хауса и займитесь прочими необходимыми вещами. Можете идти.

Бельтон поклонился и вышел из каюты, не сказав больше ни слова. Он достаточно хорошо знал своего хозяина и не сомневался, что ни просьбы, ни увещевания не заставят Карна отклониться с избранного курса. Так что по уже выработавшейся привычке он с достоинством покорился неизбежному.

Оставшись наедине с собой, Карн провел около часа в серьезных раздумьях. Затем велел подать шлюпку и отправился на берег. Прибыв в телеграфную контору, он отправил телеграмму, которая в иное, менее суматошное, время могла бы удивить телеграфиста. Она была адресована в Бомбей, некому магометанину – торговцу драгоценными камнями, и, не считая подписи, содержала лишь два слова: “Выезжаю – приходи”.

Карн знал, что телеграмма дойдет до той, кому предназначалась, и что адресат поймет ее смысл и будет действовать соответственно.

Ужин на борту королевской яхты “Гогеншраллас” был роскошен во всех отношениях. Присутствовали владельцы самых богатых яхт; в завершение банкета император лично произнес тост за здоровье Карна, победителя главной гонки регаты, и выпил под гром аплодисментов. Победитель гордился собой, но нес свои лавры со спокойным достоинством, которое не раз служило ему хорошую службу в подобных обстоятельствах. В ответной речи Карн упомянул о близком отъезде из Англии, словно громом поразив слушателей.

Когда гости вскоре после полуночи покинули салон его величества и стояли на палубе, ожидая, пока шлюпки подойдут к трапу, лорд Орпингтон приблизился к Саймону Карну.

– Вы действительно намерены так скоро нас покинуть? – спросил он.

– К сожалению, да, – ответил Карн. – Я надеялся пробыть в Англии дольше, но обстоятельства, над которыми я не властен, требуют безотлагательного возвращения в Индию. Меня призывают дела, от которых прямым образом зависит мое состояние. Я обязан выехать в следующую пятницу, и не позже. Сегодня я уже отдал соответствующие распоряжения.

– Мне очень жаль это слышать, вот что я могу сказать, – произнес лорд Эмберли, который также подошел к ним. – Уверяю, нам будет очень не хватать вас.

– Все вы были так добры, – сказал Карн, – и моя благодарность за приятное времяпрепровождение не знает границ. Давайте как можно дольше не будем думать о грустном! Кажется, моя шлюпка. Не позволите ли подвезти вас до вашей яхты?

– Спасибо, но, пожалуйста, не утруждайтесь, – ответил лорд Орпингтон. – Моя шлюпка идет прямо за вашей.

– В таком случае спокойной ночи, – сказал Карн. – Увидимся завтра, как договорились.

– В одиннадцать, – подтвердил лорд Эмберли. – Мы заедем за вами и отправимся на берег вместе. Спокойной ночи.

Когда Карн достиг своей яхты, он уже решился. Смелость плана, сложившегося у него в голове, испугала его самого. Если только удастся осуществить этот замысел, получится достойное завершение всего, что он сделал, с тех пор как приехал в Англию. Зайдя в каюту, он почти без единого слова ждал, пока Бельтон помогал ему переодеться на ночь. Лишь когда камердинер шагнул к двери, Карн заговорил о том, что не покидало его мыслей.

– Бельтон, – произнес он, – я придумал величайшую комбинацию из тех, что когда-либо приходили мне в голову. Если Саймон Карн намерен проститься с англичанами в следующую пятницу – и если ему это удастся, – им будет о чем поразмыслить, когда он уедет.

– Неужели вы что-то затеяли, сэр? – обеспокоенно поинтересовался Бельтон. – Я так надеялся, что вы прислушаетесь к моим уговорам!

– Исключено, – ответил Карн. – Боюсь, Бельтон, вам недостает честолюбия. Я заметил, что в последних трех случаях вы старательно отговаривали меня от попыток подарить английским читателям здоровое развлечение. Но и на сей раз уступать я не намерен. Завтра утром вы начнете готовиться к самому крупному делу, к какому я когда-либо прикладывал руку.

– Если вы твердо решились, сэр, я знаю, что возражать бесполезно, – покорно отозвался Бельтон. – Могу ли я поинтересоваться, что это такое будет?

Карн помедлил, прежде чем ответить.

– На борту яхты вестфальского императора, которого я имею честь называть своим другом, находится роскошная коллекция золотой посуды. Я надеюсь, если посчастливится, заполучить ее.

– Но это совершенно невозможно, сэр, – сказал Бельтон. – Хоть, несомненно, вы ловко устраиваете такие штуки, я просто не понимаю, что тут можно сделать. На корабле даже в самое спокойное время очень людно, и, разумеется, коллекцию тщательно охраняют.

– Должен признаться, что на данном этапе и я не до конца понимаю, как все провернуть, но у меня есть план, который, надеюсь, поможет нам достичь цели. В любом случае завтра я расскажу больше. А для начала давайте устроим небольшой эксперимент.

С этими словами Карн уселся за туалетный столик и велел Бельтону принести шкатулку, стоявшую в углу, – прелестную кедровую вещицу с множеством маленьких отделений, в каждом из которых лежали волосы определенного цвета. Взяв щепотку из одного ящичка, Карн принялся раскладывать волоски, пока не получил полоску нужной длины, после чего своими ловкими пальцами сделал усы и приклеил их гримировальным лаком к верхней губе. Два или три вращательных движения придали им необходимую форму. Затем, взяв со столика пару щеток слоновой кости, Карн особым образом зачесал волосы назад, надел шляпу необычного фасона, достал из ближайшего шкафа тяжелый плащ, набросил его на плечи и вызывающе взглянул на Бельтона. На вопрос, на кого он похож, камердинер, хоть и знакомый с уникальным талантом подражания и удивительным умением принимать чужое обличье, присущими Карну, не удержал изумленного возгласа.

– На его величество императора Вестфалии! – воскликнул он. – Сходство просто потрясающее!

– Прекрасно, – отозвался Карн. – Из этого вы почерпнете некоторое представление о моем плане. Завтра вечером, как вы знаете, я приглашен к его величеству, который собирается отобедать на берегу в обществе своего адъютанта, графа фон Вальцбурга. Вот фотография. Как вам известно, он человек весьма решительный, что сыграет нам на руку. Изучите фотографию самым тщательным образом.

Он вынул из ящика фотографию и положил под увеличительное стекло на туалетном столике. На снимке был высокий мужчина с военной выправкой – обладатель щетинистых бровей, огромного носа, густых седых усов и шевелюры того же цвета. Бельтон внимательно рассматривал его.

– Насколько я понимаю, сэр, – сказал он, – вы рассказываете мне это потому, что вам угодно, чтобы я сыграл роль графа фон Вальцбурга.

– Вот именно, – ответил Карн. – Мои намерения именно таковы. Ничего особенно сложного. Граф как раз вашего роста и сложения. Достаточно только усов, бровей, седого парика и огромного носа, чтобы выглядеть неотличимо. Завтра обещают безлунную ночь; если только я не упущу контроля над обстоятельствами, разоблачить нас – во всяком случае, в первой части нашего замысла – будет весьма нелегко, а то и вовсе невозможно.

– Надеюсь, вы простите мою дерзость, сэр, – сказал Бельтон, – но, по-моему, очень рискованно вступать в эту игру, памятуя, сколь многого мы добились до сих пор.

– Признайте, друг мой, если мы преуспеем, наша слава возрастет.

– Но, сэр, как я уже сказал, коллекцию держат в безопасном месте и тщательно охраняют.

– Можете не сомневаться, я досконально все разведал. Коллекция хранится в сейфе, в каюте главного стюарда; пока она на борту, у дверей всегда стоит караульный. И да, я не буду спорить, коллекция хорошо защищена.

– В таком случае, сэр, не понимаю, каким образом вы намерены ею завладеть.

Карн снисходительно улыбнулся. Ему приятно было видеть замешательство слуги.

– Самым простым образом, – ответил он. – Лишь бы удалось подняться на борт королевской яхты, избежав вопроса, кто я такой. Покинем судно путем более опасным, но не настолько, чтобы причинить нам серьезные неудобства. Я знаю, что вы хороший пловец, так что сотня ярдов не составит для вас труда. Приготовьте несколько прочных парусиновых мешков – штук шесть – и надежно привяжите к каждому крепкую веревку пятидесяти саженей длины, а к концу каждой веревки – прочный вертлюжный крюк. Остальное – мелочи. Скажите, вы уладили дела в городе?

– Ваши инструкции выполнены в точности, сэр, – ответил Бельтон. – Я связался с агентами, которые действуют от имени владельца Порчестер-хауса. В завтрашних газетах с утра появится объявление, гласящее, что известный детектив Климо не сможет принимать клиентов как минимум в течение месяца, поскольку он получил срочный вызов на континент и пробудет там в течение упомянутого срока. Я договорился о продаже лошадей из вашей скаковой конюшни, а также экипажей и упряжек, которыми вы пользуетесь в Лондоне. Рам Гафур и прочие туземные слуги из Порчестер-хауса приедут сюда завтра в полдень, а до тех пор, как велено, замуруют отверстие в стене между домами. Кажется, все, сэр.

– Вы превосходно справились, мой дорогой Бельтон, – сказал Карн, – и я очень доволен. Завтра позаботьтесь, чтобы в газетах появилось извещение о моем намерении немедленно отбыть в Индию по важному личному делу. Думаю, пока этого хватит.

Бельтон прибрал в каюте, после чего пожелал хозяину спокойной ночи. Он явно сомневался в успехе предстоящего предприятия, которое Карн описал с таким непоколебимым спокойствием. Карн в свою очередь лег спать – и спал безмятежно, как будто ему не о чем было ни думать, ни беспокоиться.

На следующее утро он встал на рассвете; пока лорд Орпингтон и лорд Эмберли еще подумывали о завтраке, он окончательно отшлифовал план, которому предстояло столь блистательным образом завершить его приключения в Англии. Друзья, как было условлено накануне, явились к нему в одиннадцать часов, и компания отправилась на берег. Стояло чудесное утро, и Карн пребывал в наилучшем расположении духа. Они осмотрели замок, сделали кое-какие покупки в городе, а затем отправились обедать на яхту к лорду Орпингтону. Около трех Карн простился с Орпингтонами и спустился по трапу, намереваясь вернуться к себе. По морю шла ощутимая зыбь, поэтому шагнуть в шлюпку было делом непростым и даже опасным. То ли Карн неверно рассчитал расстояние, то ли не вовремя прыгнул – так или иначе, он оступился и всей тяжестью рухнул на дно шлюпки. Впрочем, не прошло и нескольких секунд, как рулевой бросился к нему на помощь, поднял и усадил на скамейку на корме. Оказалось, что Карн по несчастливой случайности сильно подвернул ту самую лодыжку, которая так подвела его во время пребывания в Гринторп-парке по случаю знаменитой свадьбы.

– Друг мой, мне страшно жаль, – сказал лорд Орпингтон, оказавшийся свидетелем этого неприятного события. – Может быть, подниметесь обратно? Если вы не в силах лезть по трапу, мы запросто втащим вас на борт.

– Благодарю, – ответил Карн, – но я вполне в состоянии вернуться на свою яхту. Поверьте, так будет лучше. Мой слуга умеет обращаться с разными зельями и прекрасно знает, что нужно делать в подобных обстоятельствах; но все-таки это чертовски неприятно. Боюсь, я не смогу появиться сегодня вечером за ужином у его королевского величества, а я так надеялся!..

– Ваше отсутствие не останется незамеченным, – сказал лорд Эмберли. – Я загляну днем проведать вас.

– Вы очень любезны, – произнес Карн. – Я буду чрезвычайно рад, если вы уделите мне немного времени.

И он велел отчаливать.

Когда Карн добрался до своей яхты, боль в ноге сделалась такой нестерпимой, что его пришлось поднять на борт, и это обстоятельство не ускользнуло от тех, кто стоял на палубах соседних яхт, – зрители поднесли лорнеты к глазам, чтобы лучше видеть. Пострадавшего перенесли в салон, усадили в удобное кресло и предоставили попечению Бельтона.

– Надеюсь, вы не слишком сильно расшиблись, сэр, – произнес верный слуга, который, впрочем, не мог скрыть удовлетворения. Бельтон не так уж сильно разочаровался оттого, что хозяин все-таки лишился возможности осуществить опасный план, изложенный накануне вечером.

Вместо ответа Карн вскочил на ноги, не выказывая никаких признаков хромоты.

– Дорогой Бельтон, как вы сегодня несообразительны! – с улыбкой воскликнул он, заметив изумление на лице камердинера. – Неужели вы не видите, что я делаю именно то, о чем вы просили утром, а именно – принимаю меры предосторожности? Разумеется, вы понимаете: раз я лежу у себя в каюте с растянутой лодыжкой, общество полагает, что я никоим образом не в состоянии набедокурить где-нибудь в другом месте. А теперь скажите, все ли приготовлено к сегодняшнему вечеру?

– Да, сэр, – ответил Бельтон. – Одежда и парики готовы. Парусиновые мешки, к которым привязаны веревки с вертлюжными крюками, лежат в вашей каюте и ждут осмотра. Я ничего не упустил, насколько могу судить, и, надеюсь, вы останетесь довольны.

– Не сомневаюсь, так и будет, если вы проявили обычную аккуратность, – сказал Карн. – Принесите бинты и замотайте мне ногу как можно правдоподобнее, потом помогите выйти на палубу и усадите в кресло. Как только о моем падении станет известно, на борту отбоя не будет от визитеров, и я должен безупречно сыграть свою роль.

Все случилось, как и предсказал Карн. С половины четвертого до шести к трапу одна за другой подплывали шлюпки, и сидевший на палубе страдалец купался в лучах внимания, которого было достаточно, чтобы польстить самому тщеславному человеку. Он не забыл послать письмо с извинениями высокой особе, надеявшейся принять Карна у себя, и выразил глубочайшее сожаление по поводу несчастного случая, который столь прискорбным образом лишил его возможности присутствовать за ужином, назначенным на сегодняшний вечер.

День подходил к концу, и небо окутали тяжелые облака. К восьми часам начался сильнейший дождь; услышав стук капель по палубе над потолком каюты и подумав, что ночь, скорее всего, будет темной, Карн убедился, что его счастливая звезда в зените.

В половине девятого он удалился к себе вместе с Бельтоном, чтобы подготовиться. Никогда прежде он не уделял столь тщательного внимания своему внешнему виду. Карн знал, что сегодня малейшая беспечность способна привести к разоблачению, и ему отнюдь не хотелось, чтобы последний и самый великий подвиг обернулся крахом. Пробило половину десятого, когда Карн и Бельтон наконец оделись и решили отправляться. Скрыв лица широкополыми шляпами и прихватив саквояж с плащами и париками, которые им предстояло надеть впоследствии, они вышли на палубу и спустились в ожидавший у борта ялик. Меньше чем через четверть часа их высадили на берег в уединенном месте; там они переоделись и не таясь зашагали вдоль кромки воды к причалу, у которого стоял императорский баркас. Команда слонялась по пристани, перебрасываясь шуточками и смеясь; морячки ничуть не сомневались, что понадобятся королю не раньше чем через несколько часов. Нетрудно представить, как они удивились, увидев двух человек, которых лишь полчаса назад высадили на берег. Шагнув под навес и опустившись на сиденье, его величество приказал как можно скорее возвращаться на яхту. Акцент и голос были неотличимы – никому и на мгновение не пришло в голову, какую шутку с ними сыграли. Карн, впрочем, не забывал, что это лишь первая часть плана; предстояло самое опасное.

Добравшись до яхты, “император” взобрался по трапу на палубу, сопровождаемый адъютантом, фон Вальцбургом. Маскарад, видимо, и впрямь был безупречен, поскольку на палубе Карн оказался лицом к лицу со старшим лейтенантом, который, увидев императора, немедленно отсалютовал. На мгновение Карна чуть не покинуло присутствие духа; затем, убедившись, что его не разоблачили, он решился рискнуть. Ответив на приветствие офицера в той самой манере, в какой это проделывал император, он дал понять, что столь неожиданное возвращение вызвано важными причинами. Подкрепляя свои слова, Карн велел прислать к нему в каюту главного стюарда и переставить часового от двери каюты в конец главного салона с наказом никого не пускать и не выпускать, пока не будет отдан соответствующий приказ. Офицер отсалютовал и отправился выполнять поручение, а Карн, жестом велев Бельтону следовать за ним, спустился по трапу в императорскую каюту. Обоим минуты казались часами. Добравшись до императорской каюты, они вошли и заперли за собой дверь. Поскольку у часового не было причин ослушаться приказа, а настоящий император должен был вернуться не раньше, чем они оба благополучно покинут корабль, удачное осуществление плана казалось делом решенным.

– Положите мешки под стол, а веревки размотайте и свесьте крючья в иллюминатор. Их там не увидят, – велел Карн Бельтону, который наблюдал за хозяином, стоя на пороге. – Будьте наготове: через несколько минут придет главный стюард. Как только он появится, постарайтесь встать между ним и дверью, а когда я завяжу разговор, бросайтесь на него, хватайте за горло и держите, пока я не заткну ему рот кляпом. После этого мы некоторое время будем в безопасности, потому что никто сюда не пойдет, пока на борту не обнаружат ошибку. Думаю, мы должны возблагодарить судьбу за столь благоприятное стечение обстоятельств. Но тише, стюард идет. Хватайте его за шиворот, как только я подниму руку. Если он издаст хотя бы звук, мы пропали.

Карн едва успел договорить, когда в дверь постучали. Главный стюард вошел в кабину и закрыл дверь за собой.

– Шмидт, – сказал его величество, стоявший в дальнем конце каюты, – я послал за вами, чтобы задать вопрос чрезвычайной важности. Подойдите ближе.

Стюард повиновался, но, посмотрев императору прямо в лицо, увидел нечто такое, что его удивило. Стюард взглянул еще раз и немедленно убедился в правильности своей догадки.

– Вы не император! – возопил он. – Измена! Я позову на помощь!

Он обернулся, но не успел поднять тревогу: Карн вскинул руку, и Бельтон, который незаметно подкрался сзади, прыгнул на стюарда и схватил за горло, прежде чем тот успел закричать. Мнимый император немедленно достал хитроумный кляп и сунул в рот перепуганному стюарду. В следующее мгновение бедняга уже лежал на полу, связанный по рукам и ногам.

– Так-то, друг мой, – негромко сказал Карн, поднимаясь. – Теперь ты не причинишь нам неприятностей. Сейчас я проверю, достаточно ли надежна веревка, а потом мы положим тебя на кушетку и поскорее примемся за работу.

Проверив веревку, он подал знак Бельтону, и вместе они перенесли пленника на кушетку.

– Если я правильно помню, ключи от сейфа ты носишь в кармане.

С этими словами Карн вывернул карманы стюарда и извлек оттуда связку ключей. Выбрав один, он напоследок окинул взглядом веревки, стягивавшие неподвижного пленника, и повернулся к Бельтону.

– Думаю, он не поднимет шума. За работу. Берите мешки и идите за мной.

Убедившись, что поблизости нет ни души, он зашагал по коридору, устланному роскошным ковром, к двери каюты, в которой помещался главный стюард. Именно там находился сейф, содержавший великолепную золотую посуду, которая и привела Карна сюда. К его удивлению и досаде, дверь оказалась заперта. Строя планы, он упустил из виду это возможное обстоятельство. Скорее всего, ключ также лежал в кармане стюарда; повернувшись к Бельтону, Карн велел ему вернуться в императорскую каюту и принести ключи, которые он бросил на стол. Бельтон ушел, и Карн остался в коридоре один. Он ждал, прислушиваясь к разнообразным звукам в недрах огромного корабля. Над головой, на палубе, послышались тяжелые шаги, на несколько секунд наступила тишина, а затем донесся шум ливня. Невзирая на множество поводов для беспокойства, Карн не сдержал улыбки при мысли о своем странном положении. Он задумался: что скажут его аристократические друзья, если он попадется и вся история выйдет на свет? В прошлом Карн действовал под многими личинами, но до сих пор ему никогда еще не выпадала честь присваивать столь высокое имя. Его последнему предприятию суждено было стать и самым дерзким.

Шли минуты, а Бельтон не возвращался. Карн начал нервничать. Что такое случилось? Карн уже собирался отправиться на поиски, когда камердинер наконец появился с ключами в руках. Карн немедленно их схватил.

– Почему так долго? – прошептал он. – Я думал, с вами что-то стряслось.

– Я задержался, чтобы связать нашего приятеля, – ответил Бельтон. – Он почти высвободил одну руку. Если бы ему это удалось, он вытащил бы кляп и поднял тревогу. И тогда мы бы попались, как крысы в мышеловке.

– Вы уверены, что теперь он связан надежно? – с тревогой спросил Карн.

– О да. Я постарался.

– В таком случае займемся сейфом без дальнейших проволочек. Мы и так уже потратили слишком много времени, и с каждой минутой опасность возрастает.

Без промедления Карн вставил подходящий ключ в замок и повернул. Замок открылся, и сокровищница оказалась в их распоряжении. Каюта была небольшая, но не приходилось сомневаться, что здесь приняты все меры безопасности. Огромный сейф, в котором лежала драгоценная посуда и который Карн намеревался взломать, занимал целую стену. Он был новейшего образца; увидев его, Карн признался себе, что при всем его опыте взломщика потребовалось бы немало времени и усилий, чтобы открыть этот сейф.

Однако при наличии ключа дело заняло лишь несколько секунд. Карн повернул ключ, надавил на рукоятку, слегка нажал – и тяжелая дверь открылась. Сейф был полон доверху. Внутри аккуратными рядами лежала золотая и серебряная посуда – самая разная, в чехлах из замши и зеленого сукна. Ничего подобного прежде не попадало в руки к Карну; и теперь, завладев драгоценной добычей, он намеревался извлечь максимум пользы.

– Ну, Бельтон, – сказал он, – побыстрее вынимайте содержимое и кладите на пол. Мы сможем унести только часть, поэтому давайте позаботимся, чтобы эта часть была лучшей.

Вскоре вся каюта была заставлена подносами, кубками, мисками, вазами, золотыми и серебряными тарелками, блюдами, чашками, ножами, вилками и прочими произведениями ювелирного искусства. В своем выборе Карн руководствовался не красотой, не формой и не тонкостью работы. Его интересовал только вес. Серебро он отверг решительно, поскольку оно ничего не стоило. Меньше чем через десять минут он отобрал то, что хотел, и они под завязку набили прочные парусиновые мешки, которые принесли с собой.

– Больше не унесем, – сказал Карн верному камердинеру, когда они надежно завязали последний мешок. – Забирайте половину, и вернемся в императорскую спальню.

Заперев дверь каюты, они отправились туда, откуда начали. Несчастный стюард лежал на кушетке, точь-в-точь как его оставили. Положив мешки на пол, Карн подошел к пленнику и в первую очередь тщательно проверил веревки, которыми тот был связан.

Затем он повернулся к иллюминаторам на корме и, открыв один из них, выбрался на прогулочную палубу. Благоприятствуя его намерениям, лил сильный дождь, и стоял такой мрак, о каком только мог мечтать ловкий преступник. Вернувшись в каюту, Карн велел Бельтону перетащить добычу на палубу; там он прикрепил вертлюжные крюки к кольцам в устье каждого мешка.

– Берите мешки и как можно тише опускайте один за другим в воду, только смотрите, чтобы они не намотались на винт. Когда закончите, пропустите ваш пояс через кольца на другом конце веревок и крепко его застегните.

Бельтон выполнил приказ, и вскоре все шесть мешков лежали на морском дне.

– Теперь избавимся от париков и прочего. Скажите, когда будете готовы плыть.

Избавившись от лишних вещей и швырнув их за борт, Карн и Бельтон перебрались через поручни прогулочной палубы. Коснувшись воды, они разжали руки и поплыли в сторону яхты Карна. Темнота им действительно помогла. Полдюжины гребков – и лишь обладатель очень острого взора различил бы пловцов на фоне увенчанных пеной волн. Но если буря оказала Карну и Бельтону услугу, скрыв от посторонних глаз, в другом отношении она едва не сослужила дурную службу. Хотя оба были отличными пловцами и, к полному обоюдному удовлетворению, доказали это в самых разных морях земного шара, вскоре они обнаружили, что продвигаться вперед удается, лишь прикладывая все силы. Они совершенно измучились, пока добрались до яхты. Как заявил впоследствии Бельтон, он не смог бы сделать еще двадцать гребков, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Наконец они достигли кормы и уцепились за веревочную лестницу, которую загодя оставил там Карн. Он стремительно полез наверх и перескочил на палубу; верный камердинер последовал за ним. Они представляли собой весьма жалкое зрелище, когда стояли у гакаборта, насквозь мокрые, в луже воды.

– Слава богу, мы наконец добрались, – сказал Карн, едва отдышавшись. – Теперь снимайте пояс и повесьте его вместе с моим вот сюда, на кофель.

Бельтон выполнил приказ, после чего спустился за хозяином по трапу в салон. Оказавшись внизу, они побыстрее переоделись в макинтоши и вернулись на палубу. По-прежнему шел проливной дождь.

– Итак, последняя и самая важная часть сегодняшнего дела, – объявил Карн. – Давайте надеяться, что веревка соответствует упованиям, которые мы на нее возлагаем.

С этими словами он отвязал веревку от одного из поясов и принялся тянуть. Бельтон последовал примеру хозяина. Веревка и впрямь оправдала ожидания: меньше чем через четверть часа все шесть мешков, содержавших роскошную золотую посуду императора Вестфальского, лежали на палубе. Оставалось лишь перенести их вниз и сложить в тайник, который приготовил Карн, чтобы спрятать сокровища.

– Так, Бельтон, – сказал Карн, вернув панель на место и нажав на потайную пружину, чтобы запереть тайник. – Надеюсь, вы довольны тем, что мы сделали. Мы отлично поживились, и вы получите свою долю. А пока что поскорее уложите меня в постель, потому что я смертельно устал. Потом сами ступайте отдыхать. Завтра утром вам придется отправиться в город, чтобы договориться с правлением банка касательно моего счета.

Бельтон выполнил распоряжение, и уже через полчаса Карн лежал в постели и крепко спал. Проснулся он лишь поздним утром и едва успел позавтракать, когда на борту появились граф Эмберли и лорд Орпингтон. Выдерживая роль, которую ему надлежало играть, Карн принял их, сидя в шезлонге на палубе. Его забинтованная правая нога покоилась на подушке. Увидев гостей, он попытался приподняться, но те упросили Карна сидеть.

– Надеюсь, вам сегодня лучше, – вежливо сказал граф Орпингтон, присаживаясь рядом.

– Намного лучше, спасибо, – ответил Карн. – Все не так серьезно, как я опасался. Надеюсь, сегодня я уже смогу ковылять по палубе. Какие новости?

– Хотите сказать, что вы ничего не слышали? – в изумлении спросил лорд Эмберли.

– Ровным счетом ничего, – отозвался Карн. – Утром я не сходил на берег и был так занят приготовлениями к завтрашнему отъезду, что не успел прочесть газеты. Вижу, что-то стряслось, раз у вас перехватывает дух.

– Я сейчас расскажу, – сказал лорд Орпингтон. – Как вы помните, вчера вечером его величество император Вестфальский ужинал на берегу вместе со своим адъютантом, графом фон Вальцбургом. Прошло не более получаса после высадки, когда оба внезапно вернулись. Человек, точь-в-точь похожий на императора и казавшийся весьма встревоженным, велел как можно скорее вернуться на яхту. Тьма стояла – хоть глаз выколи, шел сильный дождь, и, кто бы ни были эти люди, они в любом случае мастера перевоплощения. Они ни в ком не пробудили подозрений, когда добрались до яхты, поскольку офицеры, как вам известно, привыкли к быстрым отъездам и внезапным приездам его величества. Старший лейтенант встретил их на сходнях и даже не усомнился в том, что перед ним его императорское величество. Лицо, голос, манеры совпадали точь-в-точь. По поведению его величества он предположил, что произошла какая-то досадная неприятность; как будто желая укрепить это впечатление, император велел немедленно прислать к нему главного стюарда и поставить караульного, который до тех пор охранял каюту с драгоценностями, в конце главного салона, с наказом никого и ни под каким предлогом не пропускать, пока сам император по завершении разговора со стюардом не отдаст соответствующее распоряжение. Затем он спустился в каюту. Вскоре явился стюард; его впустили. Вероятно, он что-то заподозрил – и уже собирался поднять тревогу, когда вдруг беднягу схватили, швырнули на пол, заткнули рот и связали. Тут же стало понятно, какую цель преследовали преступники. Они потребовали убрать часового от двери сокровищницы и поставить туда, где он не только не смог бы помешать им сам, но и не позволил бы другим. Достав из кармана стюарда ключи от каюты и от сейфа, негодяи вошли в каюту, обыскали ее и забрали из сейфа самые тяжелые и ценные образчики драгоценной посуды.

– Господи помилуй! – воскликнул Карн. – Я никогда ни о чем подобном не слышал. Несомненно, это самое дерзкое ограбление за много лет! Какова наглость – сыграть роли императора и фон Вальцбурга, притом настолько хорошо, чтобы поверили даже офицеры на яхте его величества, а также поставить часового таким образом, чтобы он, сам того не зная, защитил воров во время исполнения их подлого замысла! Но как они умудрились утащить добычу? Золотая посуда, пусть даже и в самых невинных обстоятельствах, ноша не из легких.

И Карн недрогнувшей рукой закурил новую сигару.

– Должно быть, воры удрали на лодке, которая ждала в тени кормы, – предположил лорд Эмберли.

– Смог ли главный стюард предъявить полиции какие-нибудь улики?

– Никаких, – ответил Орпингтон. – Впрочем, он склоняется к убеждению, что преступники были французами. Один из них – который изображал императора – что-то пробормотал по-французски.

– Когда же обнаружили кражу?

– Как только на яхту вернулся настоящий император – вскоре после полуночи. Катер почему-то не ждал на берегу, так что Тремордену пришлось доставить императора на корабль. Можете представить себе, как все удивились его появлению – а потом сошли вниз и увидели, что в каюте страшный беспорядок, стюард лежит на диване связанный и с кляпом, а самая ценная золотая посуда пропала.

– Какое необыкновенное происшествие!

– А теперь, когда мы рассказали вам новости, от которых гудит весь город, позвольте откланяться, – произнес Орпингтон. – Вы твердо намерены покинуть нас завтра?

– К сожалению, да, – ответил Карн. – И я приглашаю как можно больше друзей и знакомых отобедать со мной в час – а в пять я подниму якорь и скажу Англии “прости”. Надеюсь, вы окажете мне честь.

– С огромным удовольствием, – сказал Орпингтон.

– И я тоже, – подхватил Эмберли.

– Тогда давайте временно простимся. Не исключено, что вечером мы еще увидимся.

Обед на следующий день был великолепным светским сборищем, в котором не нашел бы изъянов даже самый взыскательный знаток. Присутствовали все, кто только мог претендовать на принадлежность к высшему свету, а кое-кто даже специально приехал из Лондона, чтобы проститься с человеком, достигшим такой невероятной популярности за время своего краткого пребывания в Англии. Когда Карн встал, чтобы ответить на тост, предложенный премьер-министром, было заметно, что он растрогался – впрочем, как и большинство слушателей.

До самого вечера на палубе яхты толпились друзья, выражавшие надежду, что вскоре Карн снова окажется в их кругу. На добрые слова он неизменно отвечал с улыбкой:

– Я тоже надеюсь, что уезжаю ненадолго. Я получил огромное удовольствие от своего визита, и вы можете не сомневаться, что я до конца жизни о нем не забуду.

Через час подняли якорь, и яхта в атмосфере всеобщего волнения на всех парах устремилась к выходу из гавани. Как сообщил Карну в тот день премьер-министр, с точки зрения общественного интереса его отплытие делило лавры с похищением императорской золотой посуды.

Карн стоял на мостике рядом с капитаном, рассматривая небольшую флотилию яхт, пока она не скрылась из виду. Тогда он положил руку на плечо Бельтону, который как раз поднялся на мостик, и сказал:

– Вот и закончилась наша жизнь в Англии, друг мой. Было несказанно весело. И никто не сможет отрицать, что с деловой точки зрения мы необыкновенно преуспели. Вам, по крайней мере, точно не о чем жалеть.

– Совершенно не о чем, – ответил Бельтон. – Но, должен признаться, хотел бы я знать, что люди скажут, когда узнают правду.

Карн широко улыбнулся:

– Полагаю, что в свете всего случившегося они по праву назовут меня королем мошенников.

Эрнест Уильям Хорнунг

Избранные рассказы

Из сборника

Взломщик-любитель (1899)

Мартовские иды[26]

i

Когда я, отчаявшись, вернулся в Олбани, было уже полпервого ночи. Обстановка, в которой меня настигло несчастье, ничуть не изменилась. Фишки для баккары, пустые бокалы и полные пепельницы так и остались на столе. Кто-то лишь открыл окно, чтобы разбавить дым туманом. Раффлс, впрочем, уже переоделся из смокинга в один из своих бесчисленных блейзеров. Тем не менее он приподнял брови, как будто я вытащил его из постели.

– Вы что-то забыли? – спросил он, обнаружив на пороге меня.

– Нет, – ответил я, бесцеремонно оттолкнул его в сторону и прошел внутрь, сам поражаясь собственной грубости.

– Должно быть, хотите отыграться? Я боюсь, что в одиночку ничем не смогу вам помочь. Мне очень жаль, но все…

Мы стояли у камина и смотрели друг другу в глаза. Я не дал ему договорить.

– Раффлс, – сказал я, – вы, несомненно, удивлены, что я вернулся в столь неурочный час. Мы едва знакомы. До сегодняшнего дня я ни разу у вас не бывал. Но еще в школе я выполнял для вас всякие поручения, и вы сами сказали, что не забыли меня. Это, конечно, не оправдание, но все-таки, прошу вас, уделите мне две минуты.

Я переволновался, слова давались мне с трудом. Но на лице Раффлса не было и тени недовольства, и чем дальше, тем тверже я убеждался, что не ошибся в его расположении.

– Конечно, друг мой, – ответил Раффлс, – я уделю вам столько минут, сколько пожелаете. Вот, возьмите “Салливан” и садитесь.

Он протянул мне серебряный портсигар.

– Нет, – ответил я, когда ко мне наконец вернулся голос, – нет, я не буду курить и садиться тоже не буду. Да вы и сами не станете мне ничего предлагать, когда я объясню, зачем пришел.

– Неужели? – Он зажег сигарету и обратил на меня пронзительно-синие глаза. – Откуда вы знаете?

– Скорее всего, вы выставите меня за дверь, – с горечью воскликнул я, – и будете в своем праве! Но хватит ходить вокруг да около. Вы видели, как я только что проиграл больше двух сотен?

Он кивнул.

– И у меня не оказалось при себе денег.

– Да, я помню.

– И я достал чековую книжку и выписал каждому по чеку.

– И что?

– Эти чеки не стоят той бумаги, на которой написаны. Я и без того уже должен своему банку!

– Это, разумеется, временно?

– Нет. У меня ничего не осталось.

– Но мне говорили, что вы богаты. Разве вы не получили наследство?

– Получил. Три года назад. Оно и стало моим проклятием. Но теперь у меня ничего нет, ни пенни! Да, я был глупцом, каких еще не видывал свет… Ну что, неужели вам этого мало? Почему вы до сих пор меня не выгнали?

Вместо того чтобы спустить меня с лестницы, Раффлс с чрезвычайно серьезным лицом принялся расхаживать по комнате.

– Неужели и семья вам не поможет?

– Слава богу, у меня больше нет семьи! – вскричал я. – Я был единственным сыном. Я унаследовал все. Только и утешения, что родители уже умерли и никогда не узнают о моем позоре.

Я упал в кресло и закрыл лицо руками. Раффлс продолжал ходить взад-вперед. Его тихие, ровные шаги тонули в ковре, таком же роскошном, как и все вокруг.

– У вас всегда была литературная жилка, – сказал он после долгого молчания. – Вы ведь редактировали журнал в старших классах, так? Помню, вы здорово выручали меня со стихосложением. В наши дни всякого рода литература в моде, прокормиться гонорарами теперь может любой дурак.

Я покачал головой:

– Этому дураку сначала придется расплатиться с долгами.

– Ну что ж. У вас, без сомнения, есть какая-то квартира?

– Да, на Маунт-стрит.

– Что насчет мебели?

Я громко рассмеялся собственному горю:

– Вот уже несколько месяцев, как я распродал все, до последней досточки!

Тут Раффлс замер, подняв брови. Теперь, когда он знал ужасную правду, я уже не боялся смотреть в его суровые глаза. Наконец он пожал плечами и снова принялся расхаживать по комнате. Несколько минут мы оба молчали. В его красивом, застывшем лице я читал смертный приговор и с каждым вдохом вновь проклинал трусость и безрассудство, приведшие меня к нему на порог. В школе, когда Раффлс был капитаном крикетной команды, а я при нем на побегушках, он был ко мне добр; и вот я снова осмелился искать его покровительства. Ведь я был разорен, а он достаточно богат, чтобы целое лето играть в крикет, а все остальное время предаваться безделью. Я бездумно понадеялся на его расположение, его сочувствие и помощь! Да, несмотря на всю мою показную робость, в душе я рассчитывал на Раффлса, за что и поплатился. В его холодных синих глазах, в его поджатых губах не было ни капли доброты или симпатии. Я схватил шляпу, неловко вскочил. Я ушел бы без слов, но Раффлс преградил мне путь.

– Куда это вы собрались? – спросил он.

– Это мое дело, – ответил я. – Вас я больше не побеспокою.

– Тогда как я смогу вам помочь?

– Я не просил вашей помощи.

– Зачем же вы пришли?

– Действительно, зачем! – отозвался я. – Пропустите меня.

– Сначала скажите, куда идете и что вы задумали.

– А вы угадайте! – воскликнул я.

На долгие секунды мы замерли, глядя друг другу в глаза.

– А духу хватит? – спросил он таким циничным тоном, что кровь вскипела в моих жилах.

– Увидите, – ответил я. Отступив на шаг, я достал из кармана пальто револьвер. – Ну что, вы меня пропустите или мне сделать это прямо здесь?

Я приставил дуло к виску, палец лег на спусковой крючок. Разоренный, опозоренный, я уже приготовился покончить наконец со своей пропащей жизнью. До сих пор поражаюсь тому, что так тогда и не сделал этого. Подлая радость, что моему саморазрушению нашелся свидетель, лишь подхлестнула мой низменный эгоизм, и если бы лицо Раффлса исказилось от ужаса, это стало бы моим последним греховным утешением, и я умер бы дьявольски счастливым. Однако его взгляд меня остановил. В нем я прочитал не ужас и не страх, а удивление, смешанное с уважением, и такое любопытство, что я выругался и убрал револьвер.

– Что за черт! – воскликнул я. – Вы хотели, чтобы я выстрелил!

– Не совсем, – ответил Раффлс, запоздало содрогнувшись и побледнев. – Мне не очень-то верилось, что вы говорите всерьез. Честно говоря, я был зачарован зрелищем. Я и не догадывался, Банни, что вы на такое способны! Ну уж нет, теперь я вас никуда не отпущу. Кстати, во второй раз я не буду смирно стоять, так что повторять этот фокус не советую. Осталось лишь придумать, как нам выпутаться из этой передряги. Но ишь вы какой, кто бы мог подумать! А теперь давайте сюда револьвер.

Одну руку он положил мне на плечо, другая скользнула в карман моего пальто, и я без единого звука позволил себя обезоружить. И дело не в том, что при желании Раффлс умел быть совершенно неотразимым. Определенно, он был самым властным человеком из всех, кого я знал, но все же причиной моей покорности была не только собственная слабость. Призрачная надежда, приведшая меня в Олбани, будто по волшебству сменилась поразительным облегчением. Раффлс мне поможет! А. Дж. Раффлс – мой друг! Весь мир будто бы встал на мою сторону, и, вместо того чтобы противиться, я схватил Раффлса за руку с той же горячностью, с какой недавно сжимал револьвер.

– Благослови вас бог! – вскричал я. – Простите меня за все. Я скажу правду. Я надеялся, что вы меня выручите, хоть у меня и не было никакого права просить вас о помощи. И все же я надеялся, что вы дадите мне еще один шанс по старой памяти. Иначе я бы непременно покончил с собой. Если вы передумаете, я так и сделаю!

Я и правда боялся, что Раффлс передумает, несмотря на любезный тон и на то, что он вспомнил мое старое школьное прозвище. Но он тут же развеял все мои сомнения.

– Какой же вы все-таки мальчишка, что так торопитесь с выводами! Я, конечно, не без грехов, но привычки отказываться от своего слова среди них не значится. Сядьте, дружище, выкурите сигарету и успокойтесь. Я настаиваю. Что, виски? Сейчас вам только виски не хватало. Выпейте лучше кофе – когда вы пришли, он как раз сварился. Послушайте. Вы говорите “еще один шанс”. Что это значит? Шанс отыграться? Ну уж нет! Думаете, удача может вам улыбнуться? А если нет? Только хуже будет. Нет-нет, дружище, довольно с вас и нынешних долгов. Вы хотите, чтобы я вам помог, или нет? Что ж, тогда вы больше не играете, а я обещаю не предъявлять ваш чек. К сожалению, вы задолжали не только мне, к тому же мое нынешнее положение ничуть не лучше вашего!

Настал мой черед смотреть на него в изумлении.

– Что?! – вскричал я. – Не лучше моего? Не верю своим ушам!

– Я же вам поверил! – с улыбкой возразил он. – По-вашему, если у меня есть квартира в Олбани, если я состою в паре клубов и играю в крикет, значит, у меня есть и счет в банке? Милый Банни, я так же беден, как и вы! Мне не на что рассчитывать, кроме собственного ума, – совершенно не на что. Выиграть сегодня было для меня такой же необходимостью, как и для вас. Мы в одной лодке, Банни, так что давайте грести вместе.

– Вместе! – подскочил я. – Раффлс, если вы меня не выдадите, я готов на все! Только скажите, я все сделаю! Я пришел к вам в отчаянии, и это отчаяние никуда не делось. Я готов на что угодно, лишь бы избежать скандала.

Я будто снова вижу Раффлса, откинувшегося в роскошном кресле – его квартира была отлично обставлена. Расслабленная, но атлетическая фигура, бледное, угловатое, чисто выбритое лицо, черные кудри, суровый и безжалостный рот. И я вновь ощущаю на себе пронзительный взгляд этих необычных глаз – холодных и ярких, как звезды, проникающих в мои самые сокровенные мысли и чувства.

– Интересно, правду ли вы говорите! – сказал наконец он. – Сейчас вы, конечно, совершенно искренни, но сколько это продлится? Впрочем, пока вы не отступились от своих слов, надежда есть. Кажется, вы и в школе были довольно отважным малым и однажды очень меня выручили. Помните, Банни? Что ж, подождите минутку, возможно, я смогу вернуть вам этот долг. Дайте подумать.

Он встал, раскурил очередную сигарету и снова принялся вышагивать по комнате, на сей раз медленнее, будто бы задумчиво. Продолжалось это довольно долго. Дважды он останавливался у моего кресла, словно собираясь заговорить, но оба раза передумывал и опять начинал ходить в молчании. Потом он открыл окно, которое прежде успел закрыть, и несколько мгновений простоял, высунув голову в туман, наполнявший дворы Олбани. Часы на камине тем временем пробили час, затем полвторого. За все это время мы не обменялись ни единым словом.

Я терпеливо оставался в своем кресле. За эти полчаса мною овладело какое-то неуместное спокойствие. Переложив груз ответственности на плечи своего удивительного друга, я расслабился и принялся изучать комнату. Довольно большая, квадратная, с раздвижными дверями и мраморным камином, мрачная и старомодная, как и все в Олбани, она была прекрасно обставлена – в меру со вкусом, в меру небрежно. Что меня поразило, так это отсутствие всего, что можно увидеть в доме заядлого игрока в крикет. Вместо традиционной стойки с прошедшими огонь и воду битами стену подпирал резной дубовый шкаф, беспорядочно забитый книгами и побрякушками, а когда я поискал глазами фотокарточки, то вместо групповых снимков крикетных команд обнаружил репродукции “Любви и смерти” и “Благословенной девы” в пыльных рамах и еще пару картин в том же духе. Судя по квартире, ее жильца скорее можно было принять за поэта средней руки, чем за первоклассного спортсмена. Впрочем, Раффлс был многогранной личностью и не чурался эстетства; еще в школьные годы я вытирал пыль с некоторых из этих картин. Глядя на них, я задумался еще об одном удивительном свойстве Раффлса – как раз в связи с тем случаем, о котором он мне только что сам напомнил.

Не секрет, что репутация частной школы во многом зависит от ее крикетной команды, точнее даже – от капитана этой команды. Никто не спорил, что во времена А. Дж. Раффлса школа была на высоте и что свое влияние он использовал исключительно во благо. Однако ходили слухи, что он имел привычку гулять по ночам по городу, нацепив фальшивую бороду и костюм в яркую клетку. Слухи ходили, да им никто не верил. Только я знал правду. Ведь именно я ночь за ночью поднимал за ним веревку, когда все уже спали, и часами дежурил, чтобы по сигналу спустить ее обратно. Однажды, на самой вершине своей славы, он чуть не попался и едва не вылетел из школы.

Лишь его невероятное мужество – вкупе, впрочем, с толикой моего здравомыслия – предотвратило неизбежное; большего об этом постыдном событии и говорить не стоит. Не буду притворяться, будто я не помнил о нем, когда в отчаянии отдал себя на милость Раффлса. Я как раз гадал, насколько его благосклонность связана с тем, что он тоже не забыл этот эпизод, когда он снова замер перед моим креслом.

– Я все думаю про ту ночь, когда меня чуть не застукали, – начал он. – Почему вы вздрогнули?

– Я тоже только вспомнил об этом.

Он улыбнулся с таким видом, словно прочитал мои мысли.

– Что ж, Банни, в те времена вы был малый не промах – лишнего не говорили, по пустякам не нервничали, вопросов не задавали. Вы не изменились?

– Не знаю, – ответил я, озадаченный его словами. – Я натворил таких дел, что склонен верить себе не больше, чем мне верят остальные. И все же я ни разу в жизни не подвел друга. Иначе, может быть, все было бы сейчас не так уж плохо.

– Да-да, – закивал Раффлс, как будто в такт собственным мыслям, – именно таким я вас и помню. Готов поклясться, что за десять лет вы ничуть не изменились. Мы не меняемся, Банни. Мы лишь развиваемся. Думаю, ни я, ни вы ничуть не изменились с тех пор, как вы спускали мне веревку, по которой я возвращался в спальню. Вы ведь на все способны ради друга?

– На все! – с жаром воскликнул я.

– Даже на преступление? – улыбнулся Раффлс.

Я не ответил, думая, что он шутит. Но Раффлс смотрел на меня абсолютно серьезно, а я был не в том положении, чтобы отступать.

– Даже на преступление, – объявил я. – Выбирайте – я готов на любое.

Секунду Раффлс смотрел на меня в изумлении, другую – в нерешительности. Наконец он закрыл тему, покачав головой со своим характерным смешком, негромким и циничным.

– Банни, вы славный малый! Толика отчаяния – и что? Тут вам и самоубийство, и любое преступление на выбор! Чего вам не хватает, мой мальчик, так это дурного влияния. Но вам повезло – вы обратились за помощью к уважаемому, законопослушному гражданину, которому есть что терять. Сегодня ночью мы должны раздобыть эти деньги во что бы то ни стало.

– Прямо сегодня, Раффлс?

– Чем скорее, тем лучше. Едва наступит десять утра, как время начнет работать против нас. Стоит одному из ваших чеков дойти до вашего банка, и вы навеки опозорены. Нет, деньги нам нужны сегодня, чтобы наутро первым делом пополнить ваш счет. И пожалуй, я знаю, где их можно раздобыть.

– В два часа ночи?

– Да.

– Но как… но где… в такое время!

– У одного моего друга, на Бонд-стрит.

– Видимо, вы очень близкие друзья!

– Близкие – не то слово. Его двери всегда для меня открыты. У меня даже есть собственный ключ.

– Но вы его разбудите!

– Если он спит.

– И я должен пойти с вами?

– Непременно.

– Хорошо, но должен заметить, Раффлс, что все это мне не нравится.

– Предпочитаете ваш запасной план? – хмыкнул мой друг. – Ну простите, друг мой, я слишком жесток! – вскричал он тут же примирительным тоном. – Я все понимаю. Это страшная пытка. Но иначе вы ничего не получите. Вот что, выпейте чуток на дорожку. Вот виски, вот сифон – угощайтесь, пока я надеваю пальто.

Признаюсь, угостился я от души, тем более что план Раффлса, несмотря на свою неизбежность, казался мне отвратительным… Впрочем, не успел мой бокал опустеть, как страх меня покинул. Раффлс вернулся – теперь поверх блейзера на нем было неприметное пальто, а его кудрявую голову украшала мягкая фетровая шляпа. Я протянул ему графин, но он с улыбкой покачал головой.

– Когда вернемся, – сказал он. – Сначала закончим дело. Помните, какой сегодня день? Пятнадцатое марта. Мартовские иды, Банни, мартовские иды – вам никогда их не забыть! Никогда!

Рассмеявшись, он, как аккуратный домовладелец, подбросил угля в камин и выключил газ. Мы вышли вместе, когда часы пробили два.

ii

Улица Пиккадилли походила на овраг, затянутый туманом, окаймленный расплывшимися контурами фонарей и смазанный тонким слоем липкой грязи. Других ночных путников мы не встретили, зато удостоились сурового взгляда дежурного констебля, который, впрочем, узнал моего спутника и приветственно приподнял шлем.

– Полиция меня хорошо знает, – рассмеялся Раффлс, когда мы отошли подальше. – Бедняги, нет им покоя даже в такую паскудную ночь! Если для нас с вами туман – морока, то для преступного элемента это просто подарок Господень. Тем более что сезон у них уже подходит к концу. Вот мы и пришли… Черт меня возьми, этот пройдоха и в самом деле спит!

Мы свернули на Бонд-стрит и, пройдя несколько метров направо, остановились на обочине. Раффлс вгляделся в совершенно темные окна напротив, едва различимые в тумане. Под ними находилась ювелирная лавка, из глазка которой пробивался яркий свет. Но весь второй этаж, куда вела отдельная дверь с улицы, был черен, как само небо.

– Не стоит сегодня, – сказал я. – Утром еще будет время!

– Не будет, – отрезал Раффлс. – У меня есть ключ. Устроим ему сюрприз. Идемте.

Схватив меня за руку, он потянул меня через дорогу, открыл дверь своим ключом, и мы оказались в темном коридоре. Снаружи, сквозь туман, до нас доносились мерные шаги – мы слышали их, еще когда переходили улицу. Когда они приблизились, Раффлс сжал мою руку.

– Вполне возможно, что это он, – прошептал Раффлс. – Другого такого полуночника не сыщешь! Банни, ни звука! Мы до смерти его перепугаем!

Мерные шаги прошествовали мимо. Раффлс вздохнул и перестал сжимать мою руку.

– Все равно не шумите, – продолжал он таким же шепотом, – мы сыграем с ним шутку, где бы он ни был! Разувайтесь и идите за мной.

Вы, конечно, можете удивляться моей покорности, но вам не понять, каким был А. Дж. Раффлс. Во многом его власть над людьми коренилась в умении принять на себя роль неоспоримого лидера. Да и невозможно было не следовать за тем, кто вел за собой с таким пылом. Конечно, вы могли усомниться в его авторитете – но лишь выполнив прежде все, что он захочет. Так что когда он сбросил туфли, я сделал то же самое. Мы уже поднимались наверх, когда мне пришло в голову, что это весьма странный способ предстать среди ночи перед незнакомцем, у которого ты хочешь попросить денег. Но, судя по всему, они с Раффзлом были удивительно дружны и то и дело друг друга разыгрывали.

Мы так медленно крались по ступенькам, что по пути я успел отметить про себя несколько странных деталей. На лестнице не было ковра. Моя правая рука нащупала только отсыревшую стену, левая явно собирала пыль с перил. С того самого момента, как мы вошли в этот дом, меня не оставляло странное чувство, которое лишь усиливалось с каждым шагом. Что за отшельника мы собирались потревожить в его келье?

Мы поднялись на площадку. Перила повели нас влево, потом снова влево. Еще четыре ступеньки, и мы оказались на площадке побольше. Вдруг тьму осветила спичка. Я даже не слышал, как она чиркнула. На мгновение вспышка меня ослепила. Когда я открыл глаза, Раффлс стоял со спичкой в руке посреди голых стен и открытых дверей, ведущих в пустые комнаты.

– Куда вы меня привели?! – вскричал я. – Здесь никто не живет!

– Тсс! Тихо! – прошептал он и направился в одну из комнат. На пороге его спичка погасла, и он беззвучно зажег другую. Отвернувшись, Раффлс завозился с чем-то, чего мне не было видно. Когда он отбросил вторую спичку, в комнате уже появился какой-то другой источник света и запахло маслом. Не успел я заглянуть ему через плечо, как он развернулся и направил мне в лицо свет маленького фонаря.

– Что это значит? – ахнул я. – Что за дрянную шутку вы задумали?

– Шутка уже почти сыграна, – негромко хмыкнул он.

– Надо мной?

– Боюсь, что так, Банни.

– Значит, здесь никого нет?

– Никого, кроме нас.

– Значит, ваш друг на Бонд-стрит, который покроет наши долги, – это выдумка?

– Не совсем. Дэнби и в самом деле мой друг.

– Дэнби?

– Ювелир с первого этажа.

– Что это значит? – прошептал я, дрожа как осиновый лист. Наконец-то я понял, к чему он клонит. – Мы возьмем деньги у ювелира?

– Не совсем.

– Что тогда?

– Мы возьмем из магазина то, что можно на них обменять.

Больше вопросов не требовалось. Теперь я знал, что мне предстоит сделать. Раффлс намекал мне и так и эдак, но намеков я не понял. Я стоял в пустой комнате и смотрел на него, а он светил на меня фонарем и смеялся.

– Взломщик! – ахнул я. – Вы – взломщик!

– Я же говорил, что живу своим умом.

– Почему вы не сказали, что затеяли?! Почему вы мне не верите?! Зачем было лгать? – возопил я, к своему ужасу, задетый за живое.

– Я хотел сказать, – возразил Раффлс. – И даже пытался, причем не один раз. Я намекал на преступление – припоминаете? Вряд ли вы помните, что ответили. Мне показалось, что вы не всерьез, вот я и решил устроить проверку. Вижу, так и есть. Впрочем, я вас не виню. Во всем виноват я один. Уходите, друг мой, и поскорее! Оставьте это мне. Я знаю, что бы ни случилось, вы меня не выдадите!

Какой ум! Какой дьявольский ум! Прибегни он к угрозам, уговорам, насмешкам – все могло бы сложиться иначе. Но он предложил оставить его в беде. Он не стал бы меня обвинять. Даже не попросил сохранить все в тайне – настолько он мне верил! Он виртуозно играл на моих слабостях!

– Не спешите, – ответил я. – Вы ведь и раньше собирались обокрасть этого ювелира или я навел вас на эту мысль?

– Ни то ни другое, – ответил Раффлс. – Ключ я и правда раздобыл несколько дней назад, но сегодня, после выигрыша, захотел его выкинуть; так или иначе, одному здесь не управиться.

– Значит, решено. Я с вами.

– Серьезно?

– Да. Но только в этот раз.

– Старина Банни, – пробормотал он, поднеся на мгновение фонарь к моему лицу; секунду спустя он уже разъяснял свой план, как будто я всю жизнь только и делал, что был его сообщником.

– В магазине я бывал, – шептал Раффлс, – купил тут несколько безделушек. Второй этаж тоже знаю. Вот уже месяц, как он сдается – я договорился об осмотре и снял копию с ключа. Единственное, чего я не знаю, так это как проникнуть с одного этажа на другой. Пока вниз хода нет. Можно попробовать пробраться и отсюда, хотя я бы предпочел подвал. Подождите минутку, сейчас решим.

Поставив фонарь на пол, он тихо подошел к окну во двор, беззвучно его приподнял, затем осторожно закрыл и вернулся, качая головой.

– Это был наш единственный шанс, – объяснил он. – Перелезть из одного окна в другое. Но там слишком темно, а светить на улице нам нельзя. Идемте в подвал, только помните: хоть тут и нет ни души, полную тишину переоценить невозможно! Что это, слышите?

Снаружи раздались все те же мерные шаги по мостовой, что и прежде. Раффлс приглушил фонарь, и, пока шаги не стихли, мы стояли неподвижно.

– Это либо полицейский, – шепнул он, – либо сторож, нанятый местными ювелирами. Со сторожем нужно осторожно – ему платят именно за то, чтобы ловить таких, как мы.

Мы спустились на первый этаж, стараясь не шуметь, хотя лестница все равно скрипела. Подобрав свои туфли там, где их оставили, мы двинулись вниз по узким каменным ступеням. Спустившись, Раффлс снова зажег фонарь, обулся и уже почти в полный голос (чего не позволял себе наверху) посоветовал мне последовать его примеру. Мы были довольно глубоко под землей, в крошечной клетушке, целиком состоявшей из дверей. Три двери были распахнуты и вели в пустые подвалы, четвертую пришлось открыть ключом и отпереть засов. Она вела в глубокий колодец, полный густого тумана. С противоположной стороны колодца нас ждала такая же дверь. Раффлс с фонарем подошел к ней вплотную, заслонив спиной свет, и тут же раздался такой грохот, что у меня чуть сердце не разорвалось. Дверь распахнулась, и Раффлс, державший в руке лом, поманил меня внутрь.

– Первая дверь, – прошептал он. – Черт знает, сколько их там всего, как минимум две. С ними будет меньше шума – впрочем, тут внизу и не так опасно.

Мы дошли до конца лестницы, точно такой же, как та, по которой мы спускались прежде. Как оказалось, колодец служил проходом между магазином и жилой частью дома. Но лестница вела не в коридор. Наверху нам преградила путь внушительная дверь из красного дерева.

– Так я и думал, – буркнул Раффлс, повозившись пару минут с замком. Он передал мне фонарь и убрал связку отмычек в карман. – Тут работы на целый час!

– Этот замок нельзя взломать?

– Нет. Я про такие наслышан – нечего и время тратить. Придется его вырезать, а на это уйдет около часа.

По моим часам у нас ушло сорок семь минут, точнее, не у нас, а у Раффлса. Никогда в жизни я не видел, чтобы кто-нибудь работал настолько сосредоточенно. Моя роль заключалась в том, чтобы стоять рядом с фонарем в одной руке и пузырьком смазочного масла в другой.

У Раффлса был изящный расшитый футляр, очевидно из-под бритвенных принадлежностей, заполненный орудиями его ремесла, включавшими в том числе и масло для смазки. Он достал сверло в дюйм толщиной и вставил его в крепкий стальной коловорот. Сняв пальто, он закатал рукава и принялся сверлить дырку в двери рядом с замком, предварительно смазав сверло, чтобы было меньше шума. Эту процедуру он повторял перед каждым новым заходом, а то и чаще. На всю дверь ушло тридцать два захода.

В первую же дырку Раффлс ткнул пальцем, а когда округлое отверстие превратилось в вытянутый овал, засунул туда ладонь и тихо выругался.

– Этого я и боялся!

– Что случилось?

– С другой стороны железная дверь!

– Как же мы попадем внутрь? – взволнованно спросил я.

– Взломаем замок. Проблема в том, что их может быть два. Тогда один окажется выше, а второй ниже. Придется высверлить еще две дыры. Эта дверь отворяется внутрь, сейчас ее не открыть и на два дюйма.

Учитывая, что перед одним замком мы уже сдались, мысль о взломе другого не прибавила мне оптимизма. Задумайся я тогда хоть на минуту, я бы с удивлением обнаружил в себе разочарование пополам с нетерпением. Сам того не замечая, я пошел на это низкое дело с невольным азартом. Опасность – да и дерзость! – нашего предприятия держали меня крепче оков. Моральные принципы и страх возмездия были благополучно забыты. Я держал в руке пузырек, светил фонарем – и переживал такой восторг, какого прежде не вызывало во мне никакое честное дело. А. Дж. Раффлс с всклокоченной черной шевелюрой склонился передо мной в свете фонаря с той же самоуверенной полуулыбкой, с какой он во время матча по крикету подавал овер за овером!

Но вот цепочка дырок дошла до конца, и замок вывалился из двери. В получившуюся дыру Раффлс просунул руку по самое плечо и принялся ощупывать вторую железную дверь.

– Значит так, – прошептал он. – Если замок только один, то он в середине. Ура! Вот он! Сейчас я его вскрою, и мы наконец сможем войти!

Он выбрал подходящую отмычку и снова засунул руку в дыру. Я затаил дыхание. Я слышал, как стучит мое сердце, как часы тикают в кармане жилета, как звякает отмычка. И вот – наконец! – раздался отчетливый щелчок. Мгновение спустя обе двери – и выпиленная, и железная – были позади. Раффлс уселся за стол ювелира и принялся вытирать лицо в свете фонаря.

Мы проникли в пустую комнату – приемную, которую от магазина отделяла только металлическая рулонная штора. Один ее вид поверг меня в отчаяние. Раффлс, однако, и не думал унывать. Он повесил пальто и шляпу на крючок и принялся изучать ее в свете фонаря.

– Ерунда, – объявил он через минуту, – с этим мы справимся без труда. Меня больше волнует дверь с обратной стороны.

– Еще одна дверь! – простонал я. – Но как вы собираетесь справиться с этой штукой?

– Складным ломиком. Им легко поддеть нижний замок. Но это довольно шумное дело, тут-то мне и понадобится ваша помощь, Банни, – вот почему я не смог бы обокрасть этот магазин один. Вы постучите мне в потолок, когда на улице будет пусто. Пойдемте наверх – я вам посвечу.

Можете себе вообразить, как мало меня прельщала перспектива остаться одному – но в то же время мне поручили ответственное дело, и это придало мне сил. До сих пор я был лишь зрителем. Наконец настала моя очередь проявить себя. На фоне этих новых волнений голос совести и чувство самосохранения, к которым я и так не особенно прислушивался, умолкли совсем.

Я без возражений занял свой пост в комнате с окном на улицу, прямо над магазином. К счастью, от прежней обстановки будущим жильцам остались жалюзи – они даже были предусмотрительно опущены. Дело было простейшее – посматривать сквозь них на улицу и, если я кого-нибудь увижу, топнуть два раза, а потом еще один, когда улица снова опустеет. За исключением громкого лязга вначале, шум снизу и в самом деле доносился несильный. Но и он стих, стоило мне дважды топнуть ногой. Менее чем за час мимо магазина несколько раз прошел полицейский. Он был на улице не один; еще чаще у витрины останавливался другой человек, которого я принял за сторожа, нанятого самим ювелиром. Один раз у меня аж сердце ушло в пятки – когда он остановился и заглянул в освещенный магазин в дверной глазок. Я ждал свистка, каторги и даже виселицы! Но по моему сигналу все моментально стихло, и сторож безмятежно двинулся дальше.

В конце концов я получил ответный сигнал и вернулся обратно, освещая дорогу спичками, – по широкой лестнице, по узкой лестнице, по коридору и наверх, в приемную, где Раффлс встретил меня и пожал мне руку.

– Отлично, друг мой! – воскликнул он. – На вас все так же можно положиться в трудную минуту, как в старые добрые времена, – и за это вас ждет награда. Я набил карманы минимум на тысячу фунтов. А в этом шкафчике я нашел кое-что еще: очень недурной портвейн и сигары, которые старина Дэнби бережет для лучших клиентов. Затянитесь-ка, и все ваше волнение как рукой снимет. Кроме того, я нашел уборную, и перед выходом на улицу нам с вами нужно привести себя в порядок, а то я чумазее ваших ботинок.

Рулонная штора уже была опущена, но Раффлс поднял ее, чтобы я мог посмотреть на его работу. На ночь в магазине оставляли гореть две электрические лампы, и, заглянув в стеклянное окошко на двери, поначалу я не заметил в их холодном белом свете ничего из ряда вон выходящего. Передо мной был аккуратный коридор, слева его обрамлял пустой стеклянный прилавок, справа – стеклянные витрины, полные нетронутого серебра; прямо на меня глядел глазок во входной двери, сиявший, как театральная декорация луны. Прилавок опустошил не Раффлс – его содержимое было спрятано в сейфе фирмы “Чаббс”, на который тот не стал терять время; на месте осталось и серебро – Раффлс только забрал для меня серебряный портсигар. Он всецело посвятил себя окну-витрине. Оно состояло из трех съемных отделений, каждое со своим замком. Раффлс бесцеремонно взломал их, и теперь в свете электрических ламп вместо них зияли выемки, пустые, как вскрытая грудная клетка. Раффлс основательно обчистил все, что было можно, и лишь те места, которые просматривались через дверной глазок, оказались обделены его вниманием. От нашего присутствия не осталось ни следа – за исключением череды взломанных дверей за опущенной шторой, початой бутылки вина, опустевшей коробки сигар, основательно заляпанного полотенца в уборной, нескольких сгоревших спичек на полу и отпечатков пальцев на пыльных лестничных перилах.

– Давно ли я это задумал? – говорил Раффлс, когда мы уже шли по улице навстречу рассвету, точно возвращаясь с бала. – Нет, Банни, мне и в голову не приходило ничего подобного, пока месяц назад я не заприметил, что квартира сверху пустует. Для разведки я купил несколько безделушек. Кстати, чуть не забыл: за них надо заплатить. Завтра непременно так и сделаю, в конце концов, не этого ли требует воспетая поэтами справедливость? За первый заход я изучил слабые места помещения, за второй удостоверился, что без сообщника мой план в жизнь не воплотить. Я почти отказался от этой затеи, но тут явились вы, практически умоляя об обратном! Ну вот мы и в Олбани. Надеюсь, камин еще не погас. Не знаю, как вы, а я продрог, как филин под ветлой.

Совершив преступление, он мог думать о Китсе![27] И как ни в чем не бывало греться у камина! Мысли мои закрутились в водовороте. Наконец то, что произошло, оформилось в простые слова, леденящие душу. Раффлс был взломщиком. Я помог ему совершить кражу со взломом, значит, я тоже стал взломщиком. И вот я греюсь у его камина и смотрю, как он достает добычу из карманов, как будто мы не совершили ничего особенного, ничего преступного!

У меня сжалось сердце и кровь застыла в жилах. Мысли путались. Как мне нравился этот злодей! Как я им восхищался! И вот сейчас мое восхищение и восторг должны превратиться в отвращение и презрение. Я ждал этой перемены. Но ждал тщетно!

Раффлс продолжал вытаскивать из карманов драгоценности, и уже почти весь стол сверкал от нашей добычи. Десятки колец, алмазы без счету, браслеты, подвески, шляпные булавки, ожерелья, жемчуга, рубины, аметисты, сапфиры – и алмазы, везде алмазы, сверкающие острыми лучами, слепящие, дурманящие… Я не верил глазам: отныне мне уж точно не забыть совершенного. В последнюю очередь Раффлс вытащил из внутреннего кармана не драгоценность, а мой револьвер. Я вздрогнул. Наверное, я что-то сказал и потянул вперед руку… До сих пор вижу эту сцену, как наяву: не спуская с меня своего ясного взгляда, Раффлс с циничной ухмылкой достает пули из барабана, прежде чем молча вернуть мне пистолет.

– Представьте себе, Банни, – сказал он, – я никогда раньше не носил с собой заряженного оружия. Не спорю, оно, конечно, придает уверенности. Но если что-то пойдет не так, от него будет только хуже. Появится соблазн им воспользоваться, а это ни к чему хорошему не приведет. Впрочем, я всегда полагал, что новоиспеченный убийца испытывает незабываемые ощущения, прежде чем попадется. Не переживайте, старина. Я их никогда не испытывал и вряд ли когда-нибудь испытаю.

– Но ведь это у вас не первая кража? – неуверенно спросил я.

– Первая? Мой дорогой Банни, вы меня обижаете! Разве я похож на новичка? Конечно, не первая!

– И часто вы это делаете?

– Нет. По крайней мере, не так часто, чтобы это стало рутиной. Нет, и того реже – только тогда, когда оказываюсь на мели. Вы слышали про бриллианты Тимблби? Эти никчемные стекляшки и были моим последним делом. До того – яхта Дормера в Хенли в прошлом году. Эти пустяки – моя работа. Ничего серьезного я еще ни разу не воровал. Когда я проверну крупное дело, уйду на покой.

Да, обе эти кражи я очень хорошо помнил. Подумать только, преступник стоял передо мной! Невероятно, ужасно, немыслимо! Но тут мой взгляд упал на стол, усыпанный крадеными драгоценностями, и буря эмоций поутихла.

– Как это началось? – спросил я, когда любопытство наконец взяло верх над оторопью. И без того удивительный образ Раффлса дополнился не менее удивительной карьерой.

– Ну, это долгая история, – отмахнулся он. – Я тогда играл в крикет в колониях. Долго рассказывать, но я попал в такой же переплет, как и вы сегодня. Другого выхода у меня попросту не было. Думал, на этом все и закончится, но стоило один раз попробовать – и я пропал. Зачем работать, когда можно воровать? Зачем довольствоваться нудной казарменной скукой, когда манит роскошная жизнь, полная романтики и опасностей? Конечно, это нехорошо, но не всем же быть моралистами! К тому же распределение земных благ несправедливо по определению. К тому же я не только этим занимаюсь! Мне уже надоело цитировать себе песенки Гилберта[28], но в его словах кроется правда. Хотелось бы знать только одно – понравится ли вам эта жизнь так же, как мне?

– Понравится? – вскричал я. – Только не мне! Эта жизнь не для меня! Одного раза довольно!

– Значит, в другой раз вы мне помочь откажетесь?

– Не просите меня, Раффлс. Ради всего святого, не просите!

– Совсем недавно вы были готовы на все! На любое преступление! Впрочем, я сразу понял, что вы не были искренни. Я должен довольствоваться и тем, что сегодня вы не пошли на попятный. Что ж, я неблагодарный, безрассудный и так далее. И я должен на этом закончить разговор. Но вы именно тот, кто мне нужен, Банни! Подумайте только, как гладко все сегодня прошло. Без сучка и задоринки! Как вы теперь знаете, ничего страшного в кражах нет – и никогда и не будет, если мы продолжим работать вместе.

С неотразимой улыбкой он взял меня за плечи – о, он умел улыбаться! Я развернулся на каблуках, облокотился на каминную полку и закрыл лицо руками. Но снова мне на плечо опустилась дружеская рука.

– Ну что ж, друг мой! Вы абсолютно правы, а я нет. Больше не заикнусь ни о чем подобном. Идите, если хотите, а к полудню возвращайтесь за деньгами. До конца жизни этого, конечно, не хватит, но из долгов я вас вытащу, тем более после того, как вы мне помогли.

Кровь вновь забурлила у меня в жилах.

– Я с вами, Раффлс, – процедил я сквозь зубы.

– Это ни к чему, – покачал он головой, добродушно улыбнувшись моему безрассудному энтузиазму.

– Я с вами! – вскричал я, чертыхнувшись. – Я готов помогать вам сколько угодно! Какая теперь разница? Где одна кража, там и десять. Теперь мне одна дорога – ко всем чертям. Назад дороги нет, хотя я все равно по ней не пошел бы. Теперь уже все равно! Только позовите – и я с вами!

Вот так в мартовские иды мы с Раффлсом объединили наши преступные силы.

Владелец всегда прав

– Ну и что вы об этом думаете? – спросил Раффлс.

Прежде чем ответить, я еще раз прочитал объявление в последней колонке “Дейли телеграф”. Оно гласило: “НАГРАДА В ДВЕ ТЫСЯЧИ ФУНТОВ. Вышеуказанную сумму может заработать тот, кто выполнит деликатное поручение, сопряженное с некоторым риском. Просьба отвечать телеграммой по адресу: Надежность, Лондон”.

– Думаю, что более странного объявления не видел свет!

Раффлс улыбнулся:

– Вы преувеличиваете, Банни. Хотя, согласен, оно довольно необычно.

– Вы только взгляните на сумму!

– Сумма и вправду немалая.

– А “деликатное” поручение, а риск!

– Да, ничего не утаили, надо отдать им должное. Но интереснее всего – требование присылать телеграммы на телеграфный адрес. Тот, кто придумал это, очень неглуп и играет по-крупному. Он разом отсекает миллион кандидатов, у которых денег хватит лишь на почтовую марку. Мой ответ обошелся мне в целых пять шиллингов.

– Вы что же, ответили на объявление?

– Разумеется, – сказал Раффлс. – Лишние две тысячи фунтов никогда не помешают.

– Вы подписались своим именем?

– Собственно… нет, Банни. Я нюхом чую: дело интересное, незаконное, а я, как вы знаете, весьма осторожен. Пусть пишут на имя Хики, 38, Кондуит-стрит, для передачи мистеру Гласспулу. Хики – мой портной. Отправив телеграмму, я зашел к нему и предупредил. Он обещал, как только придет ответ, передать его мне с посыльным. Слышите? Должно быть, это он.

Раффлс выбежал из комнаты, едва услышав двойной стук во входную дверь, и тут же вернулся, держа в руках вскрытую телеграмму. Ему явно не терпелось поделиться новостями.

– Представьте себе, Надежность – это тот самый Адденбрук, адвокат полицейского суда, и он хочет видеть меня немедленно!

– Так вы его знаете?

– Не лично. Надеюсь, он меня не знает. Это он получил шесть недель за сомнительное участие в деле Саттона – Уилмера. Все удивлялись, как его не лишили права практики. Тем не менее он процветает, и любой прохвост, которому нужен адвокат, обращается к Беннетту Адденбруку. Пожалуй, только он мог осмелиться дать подобное объявление, не вызывая подозрений. Это в его духе. Но будьте уверены: здесь что-то нечисто. И вот что странно: я сам давно решил в случае необходимости прибегнуть к услугам Адденбрука.

– Так вы идете к нему?

– Сей же час, – ответил Раффлс, чистя шляпу. – А вы пойдете со мной.

– Но я зашел, чтобы вытащить вас на обед.

– Вы пообедаете со мной после встречи с этим господином. Пойдемте, Банни, а по дороге мы придумаем вам имя. Меня зовут Гласспул, и только попробуйте об этом забыть.

Мистер Беннетт Адденбрук держал внушительных размеров контору на Веллингтон-стрит, в районе Стрэнда. Когда мы приехали, его не было: отлучился “ненадолго по делам в суд”. Не прошло и пяти минут, как появился бодрый, свежий, решительный человек, с виду очень уверенный в себе, даже дерзкий. Его черные глаза расширились от удивления, стоило ему увидеть Раффлса.

– Мистер… Гласспул? – вскричал адвокат.

– Да, это мое имя, – сухо, с вызовом ответил Раффлс.

– Но не на поле! – хитро заметил его собеседник. – Дорогой мой сэр, я так часто видел, как вы брали викет[29], мне ли вас не узнать.

На мгновение показалось, что Раффлс сейчас съязвит. Но он просто пожал плечами и улыбнулся, а потом цинично рассмеялся.

– Так, значит, на этот раз вы меня выбили? Что ж, тут и объяснять нечего. Я назвался другим именем, поскольку не хотел, чтобы все знали о моих стесненных обстоятельствах. Мне нужна эта тысяча фунтов, вот и все.

– Две тысячи, – поправил его адвокат. – А человек, который подписался вымышленным именем, как нельзя лучше мне подходит, так что на этот счет не беспокойтесь. Однако речь идет о деле конфиденциальном, сугубо личного характера.

Тут он пристально посмотрел на меня.

– Именно, – отозвался Раффлс. – Кажется, вы упоминали о некотором риске?

– Да, дело сопряжено с риском.

– В таком случае три головы лучше, чем две. Я уже сказал, что мне необходима эта тысяча фунтов, вторая нужна моему другу. Нам обоим чертовски нужны деньги, и мы либо беремся за это вместе, либо не беремся совсем. Вас интересует его имя? Думаю, стоит сказать все как есть, Банни.

Мистер Адденбрук удивленно приподнял брови, взглянув на мою визитную карточку, побарабанил по ней пальцами и смущенно улыбнулся:

– Признаюсь, я в затруднении. Кроме вас, пока никто мне не ответил. Те, кто может позволить себе длинные телеграммы, не бросаются на объявления в “Дейли телеграф”. С другой стороны, я не ожидал, что отзовется кто-то вроде вас. Честно говоря, я не уверен, что вы – джентльмены, состоящие в лучших клубах, – мне подходите. Я скорее предполагал увидеть… мм… джентльменов удачи.

– Мы вам подойдем, – заверил его Раффлс.

– Но вы ведь чтите закон?

Его черные глаза лукаво блеснули.

– Мы не профессиональные мошенники, если вы это имеете в виду, – улыбнулся Раффлс. – Но когда приходится туго, мы готовы на многое ради тысячи фунтов на человека, правда, Банни?

– На все, – пробормотал я.

Адвокат забарабанил пальцами по столу.

– Я скажу, что от вас требуется. Вы можете отказаться. Дело это незаконное, хоть и правое. Придется рискнуть, за что мой клиент и платит. В случае провала он все равно заплатит за попытку; считайте, что деньги у вас в кармане, если вы согласитесь. Мой клиент – сэр Бернард Дебенхэм из Брум-холла, Эшер.

– Я знаком с его сыном, – вставил я.

Раффлс мог бы сказать то же самое, но промолчал и искоса неодобрительно посмотрел на меня. Беннетт Адденбрук повернулся ко мне:

– В таком случае вы имеете честь знать одного из самых отъявленных повес в городе и виновника всевозможных неприятностей. Раз вы знакомы с сыном, вероятно, вы знаете и отца, по крайней мере слышали о нем; тогда нет нужды объяснять вам, что он весьма своеобразный человек. Живет один в окружении своих сокровищ и не подпускает к ним никого. Говорят, у него лучшее собрание картин на юге Англии, хотя трудно судить о том, чего никто не видел; он коллекционирует картины, скрипки и мебель и известен как большой оригинал. Нельзя не признать, что по отношению к сыну он повел себя крайне странно. Многие годы сэр Бернард оплачивал его долги, как вдруг недавно, без малейшего предупреждения, не только отказался улаживать дела с кредиторами, но и вовсе лишил его содержания. Я расскажу вам, что случилось, но прежде хочу напомнить, что я выступал адвокатом молодого Дебенхэма год или два назад, когда он попал в переделку. Я все уладил, и сэр Бернард щедро мне заплатил. Больше я с ними не виделся – до прошлой недели.

Адвокат придвинулся поближе к нам.

– Во вторник на прошлой неделе я получил телеграмму от сэра Бернарда с просьбой приехать незамедлительно. Он ждал меня у дома. Ни слова не говоря, он отвел меня в картинную галерею, отпер замок, поднял шторы и все так же молча указал на пустую раму. Долго я не мог вытянуть из него ни звука. Наконец он сказал, что у него похитили одну из самых редких и ценных картин в Англии, да и в мире: подлинник Веласкеса. Я проверил, и, кажется, это действительно правда: портрет инфанты Марии Терезы считается одной из величайших работ мастера, он уступает только ватиканскому портрету одного из пап, – по крайней мере, так мне сказали в Национальной галерее, где об этой картине знают все. Если им верить, она практически бесценна. А молодой Дебенхэм продал ее всего за пять тысяч фунтов!

– Хорош, нечего сказать, – усмехнулся Раффлс.

Я поинтересовался, кто же приобрел картину.

– Один политик из Квинсленда по имени Крэггс: достопочтенный Джон Монтегю Крэггс, член Законодательного совета, – таков его полный титул. Разумеется, в прошлый вторник мы еще не подозревали о его существовании; мы даже не были уверены, что молодой Дебенхэм украл картину. Но в понедельник вечером он приехал к отцу просить денег, получил отказ и, очевидно, решил таким образом поправить свои дела; он грозился отомстить – и отомстил. Когда я отыскал его в городе во вторник вечером, он совершенно бесстыдно признался во всем, однако не сказал, кому продал полотно. До конца недели я пытался выяснить имя покупателя и наконец выяснил – на свою голову! С тех пор так и бегаю по два раза на день из Эшера в “Метрополь” к нашему австралийцу. Чего только не пробовал: угрозы, посулы, мольбы, увещевания – все без толку!

– Но ведь здесь все просто. Продажа незаконна. Вы можете вернуть ему деньги и принудить отдать картину.

– Именно. Но тогда не обойтись без суда и скандала, а мой клиент этого не потерпит. Он скорее откажется от картины, чем предаст дело огласке. Дебенхэм может лишить сына содержания, но не чести. Одна беда: старик непременно хочет вернуть картину. Я должен заполучить ее во что бы то ни стало. Сэр Бернард дал мне карт-бланш и, кажется, готов подписать пустой чек. Он и Крэггсу предлагал вписать любую сумму, но тот порвал бумажку. Старики стоят друг друга. Ума не приложу, что мне делать.

– Поэтому вы дали объявление в газету? – поинтересовался Раффлс все тем же сухим тоном.

– Да, это моя последняя надежда.

– И вы хотите, чтобы мы выкрали картину?

Сказано это было с неподражаемой интонацией. Адвокат покраснел до корней волос.

– Я знал, что вы не те люди! – простонал он. – Я же не думал, что откликнутся люди вроде вас. Но ведь это не кража, – горячо возразил он, – а возвращение украденного! Кроме того, сэр Бернард заплатит ему пять тысяч, как только получит картину. Поверьте, Крэггсу огласка нужна еще меньше, чем Дебенхэму. Нет-нет, это смелое предприятие, авантюра, если угодно, но не кража.

– Вы сами говорили о законе, – пробормотал Раффлс.

– И о риске, – добавил я.

– За это мы и платим, – напомнил Адденбрук.

– Но недостаточно, – покачал головой Раффлс. – Мой дорогой сэр, подумайте, что поставлено на карту. Нас могут не только вышвырнуть из клуба, но и посадить в тюрьму, как простых воров! Деньги нам нужны, не скрою, но рисковать ради такой суммы не имеет смысла. Удвойте ставки – и я возьмусь за это дело.

Адденбрук колебался:

– Вы считаете, что справитесь?

– Мы попробуем.

– Но у вас нет…

– Опыта? А вы как думали!

– И вы действительно готовы пойти на риск ради четырех тысяч фунтов?

Раффлс взглянул на меня. Я кивнул.

– Готовы. И будь что будет!

– Мой клиент не станет столько платить, – уже тверже заговорил Адденбрук.

– Тогда мы не станем так рисковать.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Три тысячи в случае успеха.

– Четыре – вот наше последнее слово, мистер Адденбрук.

– Тогда в случае провала вы не получите ничего.

– Все или ничего? – вскричал Раффлс. – Вот это по-нашему! По рукам!

Адденбрук открыл было рот, привстал, но потом снова уселся и посмотрел на Раффлса долгим, пристальным взглядом. Меня там словно не было.

– Я видел вашу подачу, – задумчиво произнес он. – Когда у меня выдается свободный часок, я хожу на “Лордс”[30] и много раз видел, как вы побеждали лучших игроков Англии и брали викеты, когда все было против вас. Прекрасно помню последний матч джентльменов и игроков[31]: я был там. Нет такого приема, которым бы вы не владели… Я склонен думать, что если кто и может выбить старика австралийца, то это вы!

Сделку заключили в “Кафе-Рояль”, куда Беннетт Адденбрук пригласил нас на шикарный обед. Помню, он пил шампанское легко, бокал за бокалом, как пьют в моменты крайнего внутреннего напряжения, и, уж конечно, я составил ему компанию; но Раффлс, всегда являвший собой образец воздержания, едва притронулся к бокалу и по большей части молчал. Как сейчас вижу его: уставился в тарелку и все думает, думает. Адвокат нервничает, смотрит то на Раффлса, то на меня, а я всячески стараюсь успокоить его взглядом. В конце обеда Раффлс извинился за свою рассеянность, попросил принести расписание поездов и заявил, что намерен отбыть трехчасовым в Эшер.

– Прошу прощения, мистер Адденбрук, – сказал он, – у меня есть мысль, но пока я бы предпочел не обсуждать ее ни с кем. А вот с сэром Бернардом мне очень надо поговорить. Вас не затруднит написать ему пару слов на вашей карточке? Разумеется, если вам угодно, вы можете поехать со мной и присутствовать при нашем разговоре, но я не вижу в этом особого смысла.

Как обычно, Раффлс добился своего, хотя Беннетт Адденбрук и выказал некоторое недовольство, когда мой друг ушел. Я и сам был немало раздосадован. Раффлс по природе своеволен и скрытен, объяснил я, но более смелого и решительного человека мне встречать не доводилось; я бы ему доверился без оглядки и дал полную свободу действий. Больше ничего я говорить не стал, хотя и чувствовал, какие сомнения терзали адвоката, когда мы расстались.

В тот день я больше не видел Раффлса, но, одеваясь к ужину, получил от него телеграмму: “Будьте у себя завтра после полудня и отмените все дела. Раффлс”. Телеграмма была отправлена с вокзала Ватерлоо в 6.42.

Значит, Раффлс был в городе. Случись это прежде, когда мы были не так хорошо знакомы, я бы отправился его разыскивать. Теперь я сразу понял, в чем смысл телеграммы: я ему не понадоблюсь ни сегодня вечером, ни завтра утром, но в указанное время он не замедлит появиться.

И действительно, на следующий день около часа он был у меня на Маунт-стрит. Я видел в окно, как он резво подкатил к дому и выпрыгнул из кэба, ни слова не сказав кучеру. Минуту спустя я встретил его у лифта, и он буквально втолкнул меня обратно в квартиру.

– Пять минут, Банни! – закричал он с порога. – Ни секундой больше!

Он сбросил пальто и рухнул в ближайшее кресло.

– Я жутко спешу, – выпалил он, – весь день в бегах! Только не перебивайте, пока не дослушаете. Я составил план операции вчера за обедом. Первым делом надо было втереться в доверие к Крэггсу; нельзя просто вломиться в “Метрополь”, тут надо действовать изнутри. Проблема первая: как подобраться к старику. Предлог – что-нибудь связанное с его драгоценной картиной, чтобы выяснить, где он ее прячет и все такое. Не мог же я заявиться к нему и, якобы из чистого любопытства, попросить показать картину. Выдать себя за второго представителя сэра Бернарда я тоже не мог. Оттого я и просидел весь обед молча, все ломал голову, что бы придумать. И придумал! Если бы мне удалось заполучить копию полотна, я бы смог попросить позволения сравнить ее с подлинником. Тогда я отправился в Эшер, чтобы узнать, существуют ли копии. Проведя полтора часа в Брум-холле, я выяснил, что там копий нет, но вообще они должны быть, так как сам сэр Бернард (вот уж экземпляр!), приобретя картину, позволил нескольким художникам срисовать ее. Он нашел их адреса, а я потратил вечер, отыскивая самих художников. Но они работали на заказ: одна копия покинула пределы страны, за второй я сейчас охочусь.

– Так вы еще не виделись с Крэггсом?

– Виделся и подружился; пожалуй, из них двоих он больший оригинал, хотя оба старика по-своему любопытны. Сегодня утром я взял быка за рога, пошел к австралийцу и лгал, как Анания[32]. Еще чуть-чуть – и было бы поздно: старый разбойник уплывает завтра домой. Я сказал, что мне предложили купить копию знаменитой “Инфанты Марии Терезы” Веласкеса и я поехал к владельцу подлинника, но узнал, что картина продана Крэггсу. Надо было видеть его лицо, когда он услышал это! Его злобная физиономия расплылась в самодовольной ухмылке. “Сам старик Дебенхэм признал акт покупки?” – спросил он, и когда я повторил свои слова, он посмеивался минут пять.

Он был так доволен, что не удержался, как я и рассчитывал, и показал мне великую картину – к счастью, она не так уж велика, – а также футляр, где она хранится. Это железный футляр для карт, в котором он привез планы своих земель в Брисбене. Кому придет в голову искать там полотно старого мастера, похвастался он. Однако для верности он установил замок фирмы “Чаббс”. Пока Крэггс любовался картиной, я занялся ключом. У меня в ладони был кусочек воска, так что сегодня будет готов мой дубликат ключа.

Раффлс взглянул на часы и вскочил, заявив, что уделил мне на минуту больше положенного.

– Кстати, – вспомнил он, – сегодня вечером вы ужинаете с ним в “Метрополе”!

– Я?

– Да, вы. Нечего так пугаться. Мы оба приглашены: я сказал, что должен был ужинать с вами. Приглашение я принял за нас двоих, но меня там не будет.

Он многозначительно и лукаво посмотрел на меня.

Я стал умолять его объяснить, что он задумал.

– Вы будете ужинать в гостиной в его номере, соседняя комната – спальня. Вам нужно как можно дольше развлекать его, Банни, и не давать разговору угаснуть!

Тут меня осенило.

– Вы собираетесь завладеть картиной, пока мы будем ужинать?

– Вот именно.

– Что, если он вас услышит?

– Исключено.

– И все же?

Меня пробила дрожь при мысли об этом.

– Если услышит, будет стычка, вот и все. Револьвер, пожалуй, брать не стоит – ведь мы в “Метрополе”, – но я непременно надену защитный жилет.

– Но это просто ужасно! – вскричал я. – Беседовать как ни в чем не бывало с абсолютно незнакомым мне человеком и знать, что вы тем временем пытаетесь украсть его картину!

– Две тысячи на брата, – негромко произнес Раффлс.

– Честное слово, мне кажется, я не справлюсь.

– Справитесь, Банни. Вы себя недооцениваете.

Он надел пальто и шляпу.

– Во сколько мне надо там быть? – простонал я.

– Без четверти восемь. От меня придет телеграмма с извинениями: мол, очень жаль, но прийти не смогу. Крэггс жутко болтлив, так что вам не составит труда поддерживать разговор. Главное – отвлеките его от картины. Если он предложит показать ее вам, скажите, что спешите. Он так тщательно закрыл замок на футляре сегодня днем; совсем незачем открывать его еще раз в Северном полушарии.

– Где мне потом искать вас?

– Я буду в Эшере. Надеюсь успеть на поезд в 9.55.

– Но ведь мы еще увидимся до ужина? – забеспокоился я, увидев, что Раффлс собрался уходить. – Я не готов! Я все испорчу!

– Вы справитесь, Банни, – повторил он. – А вот я действительно все испорчу, если не потороплюсь. Мне еще надо в десять мест успеть. Дома вы меня не застанете. Почему бы вам не приехать в Эшер последним поездом? Давайте, заодно расскажете, как все прошло! Я предупрежу старика Дебенхэма, чтобы он ждал нас обоих и приготовил комнаты. Черт возьми, это меньшее, что он может сделать для нас, если получит свою картину.

– Если! – простонал я.

Раффлс кивнул мне и ушел, оставив меня в жалком состоянии: ноги дрожали от волнения, а сердце колотилось от страха, как у актера перед выходом на сцену.

В конце концов, от меня требовалось лишь сыграть свою роль. Если Раффлс не подведет – а он никогда не подводил, – если осторожный, бесшумный Раффлс не окажется неловким и неумелым, мне надо будет только “улыбаться, улыбаться – и быть мерзавцем”. Я полдня входил в образ: учился улыбаться, репетировал реплики в воображаемом разговоре, придумывал истории. Я даже пролистал книгу о Квинсленде в клубе. Наконец настал вечер, и в 7.45 я кланялся пожилому лысому мужчине с маленькой головой и покатым лбом.

– Так вы друг мистера Раффлса? – спросил он, довольно бесцеремонно рассматривая меня своими маленькими светлыми глазками. – Виделись с ним? Он должен был прийти раньше, кое-что мне показать, но так и не пришел.

Не пришла и телеграмма. Начало для меня не самое удачное. Я с готовностью сказал, что не видел Раффлса с часу дня, – это была чистая правда. В этот момент в дверь постучали: наконец-то подоспела телеграмма. Прочитав ее, австралиец протянул листок мне.

– Вынужден уехать из города! – проворчал он. – Неожиданная болезнь близкого родственника! Какие еще родственники?

Я не сразу нашелся и чуть все не испортил, но потом ответил, что не знаком с его семьей, и снова почувствовал прилив уверенности оттого, что сказал правду.

– А я думал, вы закадычные приятели, – произнес он, и мне почудилось, что в его взгляде мелькнуло недоверие.

– Только в городе, – объяснил я. – Я никогда не был у него в имении.

– Ну что ж, ничего не попишешь. Не понимаю, почему нельзя было сначала поужинать, а потом ехать. Покажите мне родственника, будь он хоть сто раз при смерти, к которому я помчусь, не поев. По-моему, тут дела амурные. Ладно, будем есть без него, а он пусть покупает кота в мешке. Будьте любезны, позвоните вон в тот колокольчик. Полагаю, вы знаете, зачем он ко мне приходил? Жаль, что мы с ним больше не увидимся. Славный малый этот Раффлс, сразу мне приглянулся. Циник. Люблю циников. Сам такой. Черт бы побрал его матушку или тетушку, надеюсь, она скоро откинет копыта.

Я привожу подряд эти разрозненные реплики, хотя в тот момент они явно перемежались с моими. Так мы разговаривали, пока не подали ужин, и я составил мнение о моем собеседнике, которое подтверждалось с каждым его последующим высказыванием. Слушая его, я избавился от чувства вины перед человеком, чьим гостеприимством я предательски воспользовался. Это был тот самый тип Глупого Циника, цель жизни которого – язвительные замечания в адрес всех и вся, а также пошлые насмешки и высокомерное презрение. Ему, человеку без воспитания и образования, просто повезло (по его собственному признанию), когда выросли цены на землю. Сколько же в нем было коварства и злобы! Он чуть не подавился, смеясь над своими менее удачливыми конкурентами. Я и сейчас не раскаиваюсь в том, что помог надуть достопочтенного Дж. М. Крэггса, члена Законодательного совета.

Но я никогда не забуду, как внутренне терзался в тот вечер, одним ухом слушая собеседника, а другим ловя малейший шорох за стеной. Один раз я услышал Раффлса: хотя комнаты разделяли не старомодные распашные двери, а одинарная, к тому же закрытая и задрапированная портьерами, я бы мог поклясться, что один раз до меня донесся какой-то шум. Я пролил вино и громко рассмеялся в ответ на очередную сальную шутку австралийца. Больше я ничего не слышал, как ни напрягал уши. И вот, когда официант наконец удалился, Крэггс, к моему ужасу, вскочил и, не говоря ни слова, побежал в спальню. Я сидел не двигаясь, будто окаменел.

– Мне показалось, дверь стукнула, – вернувшись, сказал он. – Должно быть, почудилось… воображение, знаете ли… прямо испугался. Раффлс говорил вам, какие бесценные сокровища я храню?

Картина. Он все-таки вспомнил о ней. До сих пор мне удавалось отвлекать его расспросами о Квинсленде и о том, как он нажил состояние. Я попытался вернуться к прежней теме, но безуспешно. Тогда я сказал, что Раффлс вскользь упомянул о его приобретении, и тут Крэггса понесло. Как это часто бывает, после плотного обеда он разоткровенничался и оседлал любимого конька. Я взглянул на часы: было всего без четверти десять.

Правила приличия не позволяли мне уйти так рано. И вот я сидел (мы все еще пили портвейн) и слушал рассказ о том, что вдохновило моего собеседника приобрести этого, как он выражался, “настоящего, подлинного, чистопробного, беспримесного, стопроцентного старого мастера”: таким способом он хотел “обскакать” коллегу-парламентария, питавшего страсть к живописи. Не стану приводить его монолог, это было бы слишком утомительно. Главное, все кончилось приглашением, которого я так боялся весь вечер.

– Вы должны взглянуть на нее. В соседней комнате. Пойдемте.

– Разве она не упакована? – торопливо спросил я.

– Под замком, только и всего.

– Прошу вас, не стоит беспокоиться, – настаивал я.

– Какое, к черту, беспокойство? Идемте же.

Тут я понял, что, упорствуя, могу навлечь на себя подозрения, когда обнаружится пропажа. Поэтому я покорно проследовал за ним в спальню и сначала осмотрел железный футляр, стоявший в углу: Крэггс был безмерно горд этим незамысловатым на вид приспособлением и, казалось, мог часами распространяться о достоинствах замка “Чаббс”. Наконец, после бесконечных вступлений, он вставил ключ, раздался щелчок, и я замер.

– Господи Иисусе! – вскричал я.

Картина была на месте, среди карт!

– Впечатляет, а? – произнес Крэгсс, достав и развернув полотно, чтобы мне было лучше видно. – Вот это вещь! И не подумаешь, что ей двести тридцать лет. А ведь так и есть! Ну и лицо будет у старика Джонсона, когда он ее увидит! Пусть больше не хвалится своими картинами. Да она одна стоит всех картин в колонии Квинсленд, вместе взятых. Ей цена – пятьдесят тысяч фунтов, не меньше, мальчик мой, а я купил за пять!

Он дружески ткнул меня в бок и был явно настроен откровенничать и дальше, но, взглянув на меня, сдержался.

– Если вас так проняло, – усмехнулся он, потирая руки, – то что будет со стариком Джонсоном? Чтоб он повесился на крюке для картины!

Не помню, что я ответил. Сначала я молчал, приходя в себя от потрясения, потом уже по другой причине. Меня одолевали противоречивые мысли. Раффлс потерпел поражение! Сам Раффлс! Быть может, мне повезет? Или уже поздно? Неужели ничего нельзя сделать?

– До встречи, – сказал он, бросив последний взгляд на полотно, прежде чем свернуть его, – до встречи в Брисбене.

Представьте себе, что я испытал, когда он закрыл футляр!

– Это последний раз, – он положил ключ в карман, – на корабле она отправится прямиком в сейф.

Последний раз! Если бы я мог сделать так, чтобы он отправился в Австралию лишь с законным содержимым своего драгоценного футляра! Если бы мне удалось то, что не удалось Раффлсу!

Мы вернулись в гостиную. Понятия не имею, как долго он говорил и о чем. На смену портвейну пришел виски с содовой. Я едва пригубил, зато Крэггс выпил изрядно, и, когда я оставил его около одиннадцати, он плохо соображал. Последний поезд до Эшера отходил с Ватерлоо в 11.50.

Я взял кэб и помчался домой. Тринадцать минут спустя я уже снова был в отеле. Я поднялся по лестнице. Коридор был пуст; я помедлил секунду, прислушиваясь к храпу в гостиной, а потом тихо открыл дверь ключом, который предусмотрительно позаимствовал у хозяина.

Крэггс не шевелился: он крепко спал, растянувшись на диване. Но, на мой взгляд, недостаточно крепко. Я смочил платок в принесенном мной хлороформе и осторожно положил ему на рот. Два-три хриплых вдоха – и старик превратился в бревно.

Я убрал платок и достал ключи из кармана Крэггса.

Через пять минут я вернул их на место, а полотно обмотал вокруг тела под пальто. Прежде чем выйти, я глотнул виски с содовой.

На поезд я сел легко, настолько легко, что минут десять дрожал, сидя в вагоне первого класса для курящих и ожидая отправки, с ужасом прислушиваясь к шагам на перроне. Наконец я расслабился и зажег сигарету, наблюдая, как проплывают мимо огни Ватерлоо.

Несколько человек возвращались из театра. Отчетливо помню их разговор. Они были разочарованы представлением – одной из последних опер “Савоя”[33] – и с сожалением вспоминали времена “Фрегата “Передник” и “Пейшенс”. Один из них напел мотив, и возник спор, откуда эта мелодия: из “Пейшенс” или из “Микадо”. Они сошли в Сербитоне, а я на несколько пьянящих мгновений остался наедине со своим триумфом. Подумать только: мне удалось то, что не удалось Раффлсу!

Это было первое из наших приключений – и наименее постыдное, – в котором я сыграл главную роль. Моя совесть была чиста: в конце концов, я лишь ограбил грабителя. И сделал это сам, в одиночку, ipse egomet![34]

Я представил себе Раффлса, его удивление, его восторг. Впредь он будет обо мне лучшего мнения. Теперь все изменится. Мы получим по две тысячи каждый – достаточно, чтобы стать честными людьми, – и все благодаря мне!

Окрыленный, я сошел в Эшере и взял единственный кэб, стоявший под мостом. В лихорадочном возбуждении я прибыл в Брум-холл. В окнах нижнего этажа еще горел свет, и дверь отворилась, когда я взбежал по лестнице.

– Так и знал, что это вы, – весело приветствовал меня Раффлс. – Все в порядке. Для вас приготовили комнату. Сэр Бернард еще не лег, хочет пожать вам руку.

Я был разочарован, увидев своего друга в столь приподнятом настроении. Но я хорошо знал его: Раффлс из тех, кто встречает поражение с улыбкой. Меня этим не проведешь.

– Она у меня! – вскричал я. – Она у меня!

– О чем вы? – спросил он, отступая на шаг назад.

– О картине!

– Что?

– Картина. Он показал ее мне. Вам пришлось уйти без нее, я это понял. И я решил завладеть ею. Вот она.

– Ну что ж, посмотрим, – мрачно произнес Раффлс.

Я сбросил пальто и размотал полотно. Как раз в этот момент в холле появился неопрятный старый джентльмен и остановился, с удивлением глядя на нас.

– Для картины старого мастера она неплохо сохранилась, – сказал Раффлс.

Его тон показался мне странным. Наверное, завидует моему успеху, подумал я.

– Крэггс тоже так сказал. Я сам едва на нее взглянул.

– Так посмотрите сейчас. Клянусь честью, видимо, я подделал ее лучше, чем думал.

– Это копия! – воскликнул я.

– Да, та самая копия. Мне пришлось за ней порядочно побегать. Та самая копия, которую я так идеально состарил, что, судя по вашим словам, Крэггс ничего не заподозрил и мог пребывать в счастливом неведении до конца жизни. А вы взяли и украли ее!

Я онемел.

– Как вы это сделали? – поинтересовался сэр Бернард Дебенхэм.

– Вы его что, убили? – съязвил Раффлс.

Я не стал на него смотреть, а повернулся к сэру Бернарду Дебенхэму и начал рассказывать ему все, как было, срывающимся от волнения голосом, иначе я бы просто разрыдался. Постепенно я успокаивался и под конец лишь с горечью заметил, что в следующий раз Раффлс должен посвящать меня в свои планы.

– В следующий раз! – вскричал он. – Мой дорогой Банни, вы говорите так, словно мы собираемся зарабатывать этим на жизнь!

– Хочется верить, что этого не случится, – улыбнулся сэр Бернард. – Вы очень отважные молодые люди. Будем надеяться, что наш друг из Квинсленда будет верен своему слову и не откроет футляр, пока не вернется домой. Его будет ждать мой чек, и я очень удивлюсь, если он еще раз потревожит кого-либо из нас.

Мы с Раффлсом молчали, пока не пришли в отведенную мне комнату. У меня не было никакого желания с ним разговаривать, но он взял меня за руку и сказал:

– Не сердитесь, Банни! Я чертовски спешил и не был уверен, что вовремя достану то, что хотел. Это была бы моя лучшая работа, если бы не вы. Но так мне и надо. Что до вашего участия в нашей истории, старина, то, признаюсь честно, я от вас не ожидал. В будущем…

– Не говорите мне о будущем! – взвился я. – Мне все это ненавистно! Я выхожу из игры!

– И я тоже, – сказал Раффлс, – только сначала сколочу себе состояние.

Дар императора

i

Когда король Каннибальских островов[35] корчил рожи королеве Виктории, а европейский монарх слал ему поздравительные телеграммы, негодование англичан было столь же велико, сколь и их изумление, потому что в ту пору это было не такое обычное дело, как сейчас. Но когда стало известно, что за поздравлениями, дабы придать им весу, последовал дар исключительной важности, возобладало мнение, что и белый, и черный правитель разом лишились всех своих четырнадцати чувств. Ведь дар представлял собой жемчужину немыслимой ценности, которую британские пиратские сабли давным-давно вынули из полинезийской оправы и которую королевская семья подарила монарху, ухватившемуся за возможность вернуть ее первоначальным владельцам.

Этот инцидент оказался даром божьим для прессы. Даже в июне газеты пестрели заметками, заголовками, зарисовками и броскими шрифтами; “Дейли кроникл” отдала половину литературной страницы под очаровательный рисунок островной столицы, тогда как новая “Пэлл-Мэлл” в передовой статье, заглавие которой представляло собой каламбур, советовала правительству ту же самую столицу разнести в щепки. В те времена я и сам, бывало, брался за перо, скудное, зато не бесчестное, и злободневная тема вдохновила меня на сатирическое стихотворение, которое имело больший успех, нежели все, что я писал прежде. Я сдал свою городскую квартиру и нанял недорогое жилье в Темз-Диттоне под предлогом бескорыстной страсти к реке.

– Первоклассно, старина! – сказал Раффлс (конечно, он тут же наведался ко мне), лежа на корме, пока я греб и правил. – Надеюсь, газетчики недурно вам платят, а?

– Ни пенса.

– Что за вздор, Банни! Я думал, они хорошо платят! Погодите немного, и получите свой чек.

– Да нет, не получу, – мрачно ответил я. – Я должен быть доволен уже тем, что меня напечатали. Редактор написал мне об этом, причем весьма многословно.

Только вот назвал я этого джентльмена его прославленным именем.

– Но вы же не хотите сказать, что уже писали ради денег?

Нет, в этом я ни за что не собирался признаваться. Хотя, по правде говоря, писал. Впрочем, раз уж мое преступление раскрылось, таиться дальше не имело смысла. Я писал ради денег, потому что отчаянно в них нуждался; если бы он только знал, в каком затруднительном положении я находился. Раффлс кивнул, словно уже об этом проведал. Собственные невзгоды вдохновили меня. Литературному дилетанту не так-то просто продержаться на плаву; я боялся, что пишу недостаточно хорошо и вместе с тем недостаточно плохо для того, чтобы добиться успеха. Я страдал от постоянной бесплодной погони за стилем. Я мог осилить стихи, но за них не платят. До заметок о своих впечатлениях и более низкопробного щелкоперства я не мог и не хотел опускаться.

Раффлс опять кивнул, на этот раз с улыбкой, которая осталась в его взгляде, когда он откинулся назад, не сводя с меня глаз. Я знал, что он думает о других занятиях, до которых я опустился, и, кажется, даже знал, что он сейчас скажет. Он так часто говорил это раньше – пусть повторит еще раз. У меня и ответ наготове имелся, но, по всей видимости, он устал задавать мне один и тот же вопрос. Его веки опустились, он поднял отброшенную газету, и я успел прогрести расстояние, равное длине старой красной стены Хэмптон-корта, прежде чем он вновь заговорил.

– И вам ничего не заплатили за эти стихи! Дорогой мой Банни, ведь они прекрасны не только своими художественными достоинствами, но и тем, как ясно в них сформулирована и подана ваша основная мысль. Вы мне поведали об этом больше, чем я знал прежде. Но неужто одна-единственная жемчужина действительно стоит пятьдесят тысяч фунтов?..

– Думаю, все сто, но “сто” не попадало в размер.

– Сто тысяч фунтов! – воскликнул Раффлс, жмурясь. И я снова подумал, будто знаю, что сейчас последует, и снова ошибся. – Если она столько стоит, от нее невозможно будет избавиться. Это не алмаз, который можно разделить на части. Ох, Банни, прошу прощения. Я совсем забыл!

И мы больше ни словом не обмолвились о даре императора; ведь в пустых карманах гордость цветет пышно, и никакие лишения не заставили бы меня первым сделать то предложение, которого я ждал от Раффлса. Ждал и даже отчасти надеялся, хотя понял я это только сейчас. Но мы больше не касались и того, о чем Раффлс якобы позабыл, – моего “отступничества”, моего “добропадения”, как ему нравилось это называть. Мы оба были немного молчаливы, немного напряжены, каждый погрузился в свои мысли. До того мы не виделись несколько месяцев, и когда я провожал его тем воскресным вечером (время близилось к одиннадцати), я воображал, что мы прощаемся на гораздо более долгое время.

Но пока мы ждали поезда, я заметил, как его ясные глаза всматривались в меня в свете станционных фонарей, и когда мы встретились взглядами, Раффлс покачал головой.

– Вы плохо выглядите, Банни, – сказал он. – Никогда я не верил в эту долину Темзы! Вам надо переменить климат.

Хотел бы я знать, на что он намекает.

– Вам совершенно необходим морской круиз.

– А зиму лучше провести в Санкт-Морице, или вы посоветуете Канны или Каир? Все это прекрасно, Раффлс, но вы забываете, что я вам говорил о моих финансах.

– Я ничего не забываю. Просто не хочу задеть ваши чувства. Но морского круиза вам все-таки не избежать. Я и сам хотел бы переменить обстановку, а вы поедете в качестве моего гостя. Проведем июль на Средиземном море!

– Но вы играете в крикет…

– К черту крикет!

– Ну, если бы вы говорили всерьез…

– Я и говорю всерьез! Вы поедете?

– Не раздумывая – если поедете вы.

И я пожал ему руку и помахал на прощание, в добродушном убеждении, что на том все и кончится. Мимолетная мысль, не больше и не меньше. Но скоро мне захотелось, чтобы это все-таки оказалось нечто большее; та неделя заставила меня мечтать о том, чтобы вырваться из Англии навсегда. Я ничем не занимался. Кормиться я мог разве что с разницы между суммой, которую платил за квартиру, и суммой, за которую сдавал на сезон свою. А сезон близился к концу, и в городе меня поджидали кредиторы. Можно ли быть совершенно честным? Я не влезал в долги, когда у меня водились деньги, и откровенную бесчестность не считал слишком постыдной.

Но от Раффлса, конечно же, не было никаких вестей. Прошло полторы недели; наконец в четверг вечером я нашел телеграмму от него у себя в квартире – после того как тщетно разыскивал его по всему городу и, отчаявшись найти, в одиночестве отправился обедать в клуб, членом которого все еще состоял.

“Готовьтесь отъезду Ватерлоо экстренным поездом Северогерманского Ллойда, – телеграфировал он. – 9.25 понедельник встречу вас Саутгемптон борту Улана билетами напишу”.

И он правда написал – письмо довольно беспечное, но исполненное серьезного беспокойства обо мне, моем здоровье и моих видах на будущее, почти трогательное в свете наших прежних отношений и особенно в сумраке нашей размолвки. Он говорил, что заказал две каюты до Неаполя, что мы обязаны посетить Капри, где живут поедатели лотоса[36], что там мы вместе погреемся на солнышке “и на время обо всем забудем”. Это было обворожительное письмо. Я никогда не видел Италии; так пусть же именно Раффлс откроет мне ее. Нет ошибки грубее, чем считать, будто эта страна не годится для лета. Неаполитанский залив в это время года божествен, как никогда, и он писал о “забытом, очарованном крае”, словно поэзия сама просилась на перо. Возвращаясь к земле и прозе, я мог бы счесть непатриотичным то, что он выбрал немецкий корабль, но никакая другая компания не предоставляет таких удобств за ваши деньги. Тут крылся намек на высшие соображения. Раффлс писал, как и телеграфировал, из Бремена, и я сделал вывод, что он использовал свои связи с властями в личных целях, дабы существенно сократить наши расходы.

Вообразите мое волнение и радость! Я сумел выплатить все, что задолжал в Темз-Диттоне, выжать из моего скромного редактора очень скромный чек, а из портных – еще один фланелевый костюм. Помнится, последний свой соверен я потратил на коробку сигарет “Салливан”, чтобы Раффлсу было что покурить в поездке. Но на сердце у меня было так же легко, как и в кошельке, когда в понедельник утром – самым ясным и солнечным утром того хмурого лета – скорый поезд умчал меня к морю.

Шлюпка ожидала нас в Саутгемптоне. Раффлса в ней не было, да я и не ожидал его увидеть до тех пор, пока мы не достигнем борта лайнера. Но и тогда я озирался тщетно. Его лицо не мелькало в толпе, облепившей поручни; его рука не махала друзьям. Я взошел на борт с тягостным чувством. Билета у меня не было, равно как и денег, чтобы купить его. Я не знал даже номера своей каюты. Сердце у меня ушло в пятки, когда я подстерег стюарда и спросил, нет ли на борту мистера Раффлса. Слава небесам – есть! Но где? Стюард не знал и вообще явно торопился по какому-то поручению, и пришлось мне отправиться на охоту в одиночестве. Но на прогулочной палубе я Раффлса не нашел, равно как и внизу, в салоне; в курительной комнате не было никого, кроме коротышки немца с рыжими усами, закрученными до самых глаз; пустовала и каюта Раффлса, куда в отчаянии я все-таки спросил дорогу, – только его имя на багаже слегка взбодрило меня. Почему он держался в тени, я, однако, постичь не мог, и лишь мрачные объяснения приходили мне в голову.

– А, вот вы где! Я искал вас по всему кораблю!

Несмотря на запрещающую табличку, я поднялся на мостик – последнюю свою надежду; там-то я и обнаружил А. Дж. Раффлса: он сидел на застекленной крыше, склонившись к одному из офицерских шезлонгов, в котором раскинулась девушка в белом тиковом жакете и юбке – хрупкая девушка с бледной кожей, темными волосами и поразительными глазами. Все это я успел заметить, когда он поднялся и быстро обернулся; дальше я мог думать только о быстрой гримасе, которая предшествовала искусно разыгранному изумлению.

– Неужто это вы, Банни? – воскликнул Раффлс. – Откуда вы взялись?

Я промямлил что-то, а он ущипнул меня за руку.

– Вы плывете на этом корабле? И тоже в Неаполь? Ох, ну надо же! Мисс Вернер, позвольте вам представить…

И он представил меня, даже не покраснев, как старого однокашника, которого не видел несколько месяцев, причем сделал это так нарочито церемонно и неуместно обстоятельно, что я ощутил одновременно смущение, подозрение и отвращение. Я чувствовал, что краснею за нас обоих, но мне было все равно. Учтивость покинула меня совершенно, но я даже не пытался взять себя в руки и достойно выйти из положения. Я лишь бормотал слова, которые Раффлс вкладывал мне в уста, и, без сомнения, выставил себя неуклюжим болваном.

– Так вы увидели мое имя в списке пассажиров и пошли разыскивать меня? Старина Банни! И все-таки я хочу, чтобы вы разделили со мной каюту. У меня чудесная комната на прогулочной палубе, но я опасаюсь, что ко мне могут кого-нибудь подселить. Мы должны позаботиться об этом, пока они не впихнули мне в соседи какого-нибудь чужака. В любом случае нам пора.

Тут в рубку вошел рулевой, а еще раньше, пока мы говорили, на мостик поднялся лоцман. Когда мы спустились, шлюпка как раз отплывала, пассажиры махали платками и пронзительно кричали слова прощания, а когда мы кланялись мисс Вернер на прогулочной палубе, мы почувствовали под ногами глухое медленное гудение. Наше плавание началось.

Однако между мною и Раффлсом не сразу установилось согласие. На палубе он подавлял мое упорное недоумение напором показного безудержного веселья; в каюте маски были сорваны.

– Вы идиот! – прорычал он. – Вы меня выдали – выдали снова!

– Как я вас выдал?

Последнее слово – самое оскорбительное – я проигнорировал.

– Как?! Мне казалось, любой болван поймет, что я хотел, чтобы мы встретились случайно!

– После того как вы сами купили оба билета?

– На борту об этом никто не знает. Кроме того, когда я брал билеты, этой мысли у меня еще не было.

– Тогда вы должны были дать мне знать, когда эта мысль появилась. Вы строите на меня планы и никогда не говорите о них ни слова, ждете, что я сам все пойму благодаря уж не знаю какому озарению. Откуда я мог знать, что вы что-то затеваете?

Мы поменялись ролями. Раффлс почти раскаивался.

– Если честно, Банни, я и не хотел, чтобы вы знали. Вы… вы стали таким благонравным кроликом, в ваши-то годы!

Мое прозвище и тон, которым он все это произнес, успокоили меня, но это было еще не все.

– Если вы боялись писать, – продолжал я, – вы должны были намекнуть мне, когда я поднялся на борт. Я бы все правильно понял, ведь я не такой уж пай-мальчик.

Мне показалось, или Раффлс был и впрямь слегка пристыжен? Если так, то за все годы нашего знакомства это был первый и последний раз; да и то я не могу поклясться, что не ошибся.

– Именно это я и собирался сделать – сказал он, – сидеть в каюте, а потом перехватить вас, когда вы пройдете мимо. Но…

– Вы нашли занятие получше?

– Не то слово.

– Очаровательная мисс Вернер?

– Она правда очаровательна.

– Большинство австралиек очаровательны, – сказал я.

– Откуда вы узнали, что она австралийка? – вскричал он.

– Я слышал, как она говорит.

– Нахал! – со смехом воскликнул Раффлс. – Она гнусавит не больше, чем вы. Ее родители немцы, она училась в Дрездене, а теперь путешествует одна.

– А как у нее с деньгами? – осведомился я.

– Идите к черту! – воскликнул он, и хотя он смеялся, я подумал, что пора сменить тему.

– Но послушайте, – сказал я, – ведь не для мисс Вернер вы притворялись, будто мы не знакомы? Вы ведете игру позатейливей, а?

– Полагаю, что да.

– В таком случае не хотите ли рассказать мне, что это за игра?

Раффлс окинул меня тем прежним осторожным взглядом, который я так хорошо знал. Этот знакомый взгляд, которого я не встречал уже много месяцев, заставил меня улыбнуться, и улыбка приободрила Раффлса – ведь я уже смутно догадывался о его намерениях.

– Вы же не уплывете в лоцманской шлюпке, когда узнаете, Банни?

– И не собираюсь.

– Тогда – помните ту жемчужину, о которой вы писали?..

Я не дождался, пока он закончит.

– Она у вас! – вскричал я. Лицо мое горело, когда я мельком увидел свое отражение в зеркале.

Раффлс, казалось, был ошеломлен.

– Еще нет, – сказал он, – но я намерен завладеть ею до того, как мы прибудем в Неаполь.

– Она на борту?

– Да.

– Но как… где… у кого она?

– У малорослого немецкого офицеришки, нахала с закрученными усиками.

– Я видел его в курительной комнате.

– Это он, он вечно там торчит. Герр капитан Вильгельм фон Хойманн, как указано в списке пассажиров. Он посланник императора по особым делам, и он везет жемчужину.

– Вы выяснили это в Бремене?

– Нет, в Берлине, у одного знакомого газетчика. Стыдно даже признаться вам, Банни, что я нарочно за этим туда поехал!

Я расхохотался:

– Вовсе не нужно стыдиться! Вы делаете ровно то, на что я надеялся, когда мы с вами недавно разговаривали на реке.

– Вы надеялись? – Раффлс вытаращил глаза. Да, пришла его очередь изумляться, а моя – стыдиться пуще прежнего.

– Да, – ответил я, – мне очень нравилась эта мысль, но я не собирался высказывать ее первым.

– Тем не менее вы бы послушали меня тогда, на реке?

Конечно послушал бы – и я прямо ему об этом сказал; не дерзко, нет, не смакуя подробности, как смаковал бы тот, кто наслаждается такими приключениями ради них самих, – а упрямо, вызывающе, сквозь зубы, как человек, который хотел жить честно, но потерпел неудачу. И раз уж об этом зашла речь, я сказал ему гораздо больше. Весьма красноречиво, смею заметить, я живописал мою безнадежную борьбу, мое неизбежное поражение – ведь для человека с моим преступным прошлым все это было безнадежно и неизбежно, пусть даже преступное прошлое записано только в моей душе. Старая история про вора, пытающегося зажить честной жизнью, – затея противоестественная, и ей скоро приходит конец.

Раффлс решительно со мной не согласился. Мой обывательский взгляд на вещи заставил его только покачать головой. Жизнь человека – та же шахматная доска; почему бы не примириться с тем, что белое и черное поля чередуются? Почему непременно нужно выбирать либо то, либо другое, как делали наши праотцы в старомодных пьесах или романах? Что касается самого Раффлса, ему нравится находиться на всех клетках доски, да и свет сияет ярче по контрасту с тьмой. Мои умозаключения он считает нелепыми.

– Но в своем заблуждении вы не одиноки, Банни, – ведь все дешевые моралисты проповедуют подобную чепуху. Старик Вергилий – первый и прекрасный образчик такого рода. Я-то могу выбраться из Аверна[37], как только захочу, и рано или поздно выберусь навсегда. Вероятно, я не могу по-настоящему превратиться в общество с ограниченной ответственностью. Но я могу отойти от дел, остепениться и прожить остаток дней безупречно. И возможно, на все про все мне хватит одной этой жемчужины!

– Но не боитесь ли вы, что она слишком примечательна, чтобы ее можно было продать?

– Мы могли бы заняться рыбным промыслом и выудить ее вместе с мелкой рыбешкой. Представляете: после того как нас месяцами преследовали неудачи и мы уже начали подумывать о продаже шхуны… Бог мой, об этом будут говорить по всему Тихому океану!

– Да, но сначала ее нужно достать. Этот фон-как-его-там может нам помешать?

– Он опаснее, чем кажется, и в придачу чертовски нагл!

Как раз в этот момент мимо открытой двери в каюту промелькнула белая тиковая юбка, а вслед за ней – закрученные кверху усы.

– Но с ним ли нам придется иметь дело? Разве жемчужину не отдадут на хранение корабельному казначею?

Раффлс стоял у двери, хмуро глядя на Солент, но тут обернулся и презрительно фыркнул:

– Друг мой, уж не думаете ли вы, будто весь экипаж в курсе, что на борту находится такая драгоценность? Вы сказали, она стоит сто тысяч фунтов; в Берлине говорят – она бесценна. Даже капитан вряд ли знает, что фон Хойманн везет ее с собой.

– А он везет?

– Должен везти.

– Значит, иметь дело нам придется только с ним?

Он ни слова не ответил. Что-то белое снова промелькнуло мимо, и Раффлс, шагнув вперед, присоединился к двоим прогуливающимся.

ii

Не то чтобы я мечтал оказаться на борту более роскошного парохода, нежели “Улан” компании “Северогерманский Ллойд”, встретить более обходительного джентльмена, чем его капитан, или более славных ребят, чем члены его экипажа. Уж по крайней мере это я готов охотно признать. Но я возненавидел наше плавание. И тут не виноват ни один человек, так или иначе связанный с кораблем; не виновата погода, неизменно идеальная. Дело было даже не в моих метаниях – я наконец-то порвал со своей совестью, и решение стало бесповоротным. Весь страх ушел вместе с щепетильностью, и я готов был кутить между ясным небом и сверкающим морем с беспечностью, достойной Раффлса. Но именно Раффлс мне и мешал, хотя не только он. Мешал Раффлс, да еще эта колониальная кокетка, возвращавшаяся домой после учебы в Германии.

Что он в ней нашел? Вопрос напрашивался сам собой. Конечно, он видел в ней не больше, чем я, но чтобы меня позлить или, быть может, наказать за долгое отступничество, он отвернулся от меня и всю дорогу от Саутгемптона до Средиземноморья занимался только этой девчонкой. Они постоянно были вместе. Полная нелепость. Они встречались после завтрака и не расставались до полуночи, и не было ни единого часа, когда бы вы не слышали ее гнусавый смех или его тихий голос, нашептывающий ей на ушко милый вздор. Да, вздор и ничто иное! Ну мыслимо ли, чтобы такой человек, как Раффлс, с его-то знанием мира и опытом в отношениях с женщинами (этой стороны его личности я нарочно никогда не касался, так как она заслуживает отдельного тома), так вот, возможно ли, спрашиваю я, чтобы такой человек нашептывал что-нибудь, кроме вздора, легкомысленной девчонке? Это было бы ох как несправедливо.

Нет, я признаю, что в этой юной особе была изюминка. Глаза, кажется, действительно недурны, да и овал ее маленького смуглого личика был очарователен – насколько вообще может очаровывать сама по себе геометрическая форма.

Я даже признаю в ней смелость – на мой вкус, впрочем, чрезмерную, – завидное здоровье, пылкость и живость. Вряд ли мне представится возможность передать одну из речей юной леди (это довольно трудная задача), и оттого я еще больше волнуюсь, достаточно ли беспристрастно смогу описать ее. Сознаюсь, у меня были по отношению к ней некоторые предубеждения. Меня задевал ее успех у Раффлса, которого, как следствие, я с каждым днем видел все меньше и меньше. Да, стыдно признаться, но меня терзало чувство, очень похожее на ревность.

Ревность – грубая, неистовая и недостойная – мучила еще кое-кого. Капитан фон Хойманн закручивал усики в одинаковые завитки, выпускал белые манжеты поверх всех своих колец и нахально пялился на меня сквозь очки без оправы; мы могли бы утешить друг друга, но ни разу не перемолвились ни словом. Щеку капитана украшал ужаснейший шрам – подарок из Гейдельберга[38], – и мне иногда думалось: как, должно быть, ему хочется украсить таким же образом Раффлса. Не то чтобы подача никогда не переходила к фон Хойманну. Раффлс позволял ему “переходить в атаку” по нескольку раз на дню ради злорадного удовольствия выбить соперника из строя, как только он “начнет укрепляться”, – это были его собственные слова, когда я лицемерно осудил его за скверное поведение по отношению к немцу на немецком корабле.

– Вы добьетесь, что вас тут невзлюбят!

– Разве что фон Хойманн.

– Но разумно ли это, если именно его мы должны надуть?

– Самое разумное, что я когда-либо делал. Подружиться с ним было бы провалом – больно уловка расхожая.

Я был утешен, ободрен, почти доволен. Я опасался, не пренебрегает ли Раффлс делом, и сгоряча так ему и сказал. Мы уже приближались к Гибралтару, а еще ни слова с самого Солента. Он с улыбкой покачал головой:

– У нас полно времени, Банни. Мы ничего не можем сделать, пока не прибудем в Геную, а произойдет это в лучшем случае в воскресенье вечером. Плавание только началось, и мы только начинаем; давайте же делать побольше, пока можем.

Разговор этот происходил после обеда на прогулочной палубе. Произнеся последнюю фразу, Раффлс окинул внимательным взором всю палубу от носа до кормы и решительным шагом удалился. Я отправился в курительную комнату, чтобы почитать в уголке и понаблюдать за фон Хойманном, который очень скоро пришел туда, выпил одну кружку пива и принялся за другую.

Немногих путешественников соблазняет Красное море в разгар лета; на “Улане” плыло, по правде говоря, не так уж много народу. Однако на прогулочной палубе было ограниченное число кают, и именно этим мы с Раффлсом объясняли тот факт, что жили в одной комнате. Я мог бы разместиться один внизу, но я был нужен наверху. По желанию Раффлса я потребовал, чтобы меня поселили с ним. Наше совместное обитание, кажется, не вызывало подозрений, хотя никакой внятной цели я в этом не видел.

В воскресенье днем я спал на своей нижней койке, когда Раффлс, сидевший в одной рубашке на диванчике, отдернул занавеску.

– Ахилл, хандрящий на корабельной койке!

– А чем еще заниматься? – спросил я, потягиваясь и зевая.

Однако я отметил его жизнерадостный тон и теперь изо всех сил пытался понять, в чем дело.

– Я нашел занятие поинтереснее, Банни.

– Да уж пожалуй!

– Вы не поняли. В любовном состязании рекорды пусть сегодня ставит наш немчик. А у меня есть дела поважнее.

Я свесил ноги с кровати и подался вперед, весь внимание. Внутренняя дверь, деревянная решетка, была закрыта и заперта, да еще занавешена, как и иллюминатор.

– Мы прибудем в Геную до захода солнца, – продолжал Раффлс. – Именно там мы и совершим наш подвиг.

– Так вы по-прежнему намерены это сделать?

– А разве я говорил, что не намерен?

– Вы вообще маловато говорили.

– Так и задумано, дорогой мой Банни, – зачем портить приятное путешествие лишними разговорами? Но время пришло. Это нужно сделать в Генуе или уже не делать вовсе.

– На суше?

– Нет, на борту, завтра ночью. Можно и сегодня, но лучше завтра, на случай неудачи. Если нас вынудят применить силу, мы сможем уехать первым же поездом, и правда не выйдет наружу, пока корабль не выйдет в море и фон Хойманна не найдут мертвым или одурманенным…

– Только не мертвым! – воскликнул я.

– Ну разумеется нет, – откликнулся Раффлс, – иначе и удирать не придется; но если мы все-таки дадим деру, то ночь с понедельника на вторник – самое время, ведь корабль отправится дальше, что бы ни случилось. Но не думаю, что придется прибегнуть к насилию. Насилие означает признание своей чудовищной несостоятельности. За все эти годы сколько раз вы видели, чтобы я кого-то ударил? Вроде бы ни разу, но я всякий раз вполне готов пойти на убийство, если нет другого выхода.

Я спросил, каким образом он предполагает проникнуть незамеченным в каюту фон Хойманна, и даже в сумраке занавешенной комнаты заметил, как загорелись его глаза.

– Заберитесь-ка на мою койку, Банни, и увидите.

Я забрался – но ничего не увидел. Раффлс протянул руку и открыл дверцу вытяжки – что-то вроде люка в стене как раз над его кроватью, дюймов восемнадцать длиной и вполовину меньше высотой. Она открывалась наружу и вела в вентиляционную шахту.

– Вот, – сказал он, – наша дверь к счастью. Откройте ее, если хотите; много вы не увидите, так как далеко она не открывается, но если ослабить пару шурупов, все будет хорошо. Шахта, как вы заметили, более или менее бездонна: вы проходите под ней всякий раз, когда идете в ванную, а верх ее – застекленная крыша на мостике. Вот почему нужно обстряпать все, пока мы будем в Генуе, – в порту на мостике нет вахты. Вытяжка напротив нашей – из каюты фон Хойманна. Всего-то и нужно, что открутить пару шурупов, есть даже балка, на которой можно стоять во время работы.

– А если кто-нибудь посмотрит снизу?

– Крайне маловероятно, что внизу кто-нибудь будет бодрствовать, настолько маловероятно, что мы можем позволить себе рискнуть. Нет, я не могу послать вас туда, чтобы вы за этим проследили. Важнейший момент – нас никто не должен видеть после того, как мы пойдем спать. Пара юнг несут караул на палубе, и они будут нашими свидетелями; бог мой, это будет величайшая загадка всех времен и народов!

– Если фон Хойманн не станет сопротивляться.

– Сопротивляться! У него не будет такой возможности. Он пьет слишком много пива, чтобы чутко спать, и нет ничего проще, чем усыпить хлороформом того, кто уже и так дрыхнет. Однажды вы и сами так сделали – впрочем, напоминать вам о том случае нечестно. Почти сразу после того, как я просуну руку через вытяжку, Хойманн уснет. Я вползу внутрь и просто перелезу через него, Банни, мальчик мой!

– А я?

– Вы будете передавать мне то, что я скажу, держать оборону в случае каких-либо неожиданностей и вообще оказывать мне моральную поддержку, которой вы меня разбаловали. Это роскошь, Банни, но мне дьявольски тяжело обходиться без нее с тех пор, как вы стали пай-мальчиком!

Он сказал, что фон Хойманн наверняка спит с запертой дверью, которую он, Раффлс, конечно же, отопрет, и поведал о прочих способах запутать следы, обыскивая каюту. Не то чтобы Раффлс ожидал долгих поисков. Фон Хойманн наверняка хранит жемчужину при себе, и Раффлс даже точно знал, где и в чем он ее держит. Естественно, я спросил, откуда ему это известно, и его ответ привел меня в замешательство.

– Это древняя история, Банни. Я уж не помню, честно говоря, в какой Книге она рассказывается; помню только, в каком Завете. Но Самсону там крупно не повезло, а главной героиней была некая Далила.

И он посмотрел так многозначительно, что я ни на минуту не усомнился в смысле его слов.

– Так Далилу играет прекрасная австралийка? – спросил я.

– В совершенно безвредной, невинной манере.

– Она разузнала подробности его миссии?

– Да, я заставил его использовать все возможные средства, а это был великолепный козырь, на что я и рассчитывал. Он даже показал Эми жемчужину.

– Эми, вот как! И она немедленно разболтала вам?

– Ничего подобного. С чего вы взяли? Я уж как только ни бился, стараясь вытянуть из нее эти сведения.

Его тон должен был предостеречь меня. Но у меня не хватило такта воспринять предостережение. Наконец-то мне стал ясен тайный смысл этого яростного флирта! Ослепленный собственным озарением, не замечая его хмурого взгляда, я покачал головой и погрозил ему пальцем.

– Ах вы хитрюга! – воскликнул я. – Теперь я все понимаю! Как я был недогадлив!

– Уверены, что исправились?

– Уверен! Теперь я понимаю, что не давало мне покоя всю неделю. Я просто не мог понять, что вы нашли в этой девчонке. Я и подумать не мог, что это тоже часть игры!

– Так вы думаете, это была часть игры и ничего больше?

– Конечно, старый вы жеребец!

– Вы не знали, что она дочь состоятельного фермера?

– Да есть дюжины состоятельных женщин, готовых выйти за вас хоть завтра.

– А вам не приходило в голову, что я могу завязать, начать все с чистого листа и жить долго и счастливо – где-нибудь на австралийских просторах?

– И вы говорите это таким тоном? Нет, точно не приходило!

– Банни! – крикнул он так резко, что я весь сжался в ожидании удара.

Но удара не последовало.

– Думаете, вы были бы счастливы? – осмелился я спросить.

– Бог его знает! – ответил он. И с этими словами ушел, оставив меня удивляться его словам, а более всего – тому, что послужило их причиной.

iii

Из всех краж со взломом, которые Раффлс провернул на моих глазах, самой изящной и самой сложной стала та, что свершилась между часом и двумя ночи во вторник, на борту северогерманского парохода “Улан”, стоявшего на якоре в генуэзском порту.

Нам не встретилось никаких помех. Все было предусмотрено и шло по плану. Внизу и на мостике никого не было – только юнги на палубе. В двадцать пять минут второго Раффлс, без единого лоскутка на теле, зажав в зубах склянку, закупоренную ватой, и засунув за ухо крохотную отвертку, просунул ноги сквозь вытяжку над своей койкой; без девятнадцати минут два он вернулся – первой появилась голова, и в зубах по-прежнему была склянка, набитая ватой, чтобы заглушить стук похожей на огромный серый боб жемчужины о стекло. Раффлс развинтил шурупы и завинтил их снова; он открыл вытяжку в каюту фон Хойманна, а потом снова ее закрыл; так же он поступил с вытяжкой и в своей каюте. Что касается фон Хойманна, достаточно было приложить смоченную ватку к его усикам и немного подержать ее между раскрытых губ. После этого взломщик перелез туда и обратно через его копыта, не вызвав даже стона.

И вот она, награда! Жемчужина величиной с орех – нежно-розоватого оттенка, как ноготок леди, – этот трофей флибустьерских времен, дар европейского императора владыке Южных морей. Мы устроились поудобнее и пожирали ее глазами. Мы пили за нее виски и содовую, припасенные на ночь в предвкушении великого момента. Но момент был еще более велик, еще более триумфален, чем в наших самых смелых мечтах. Все, что теперь от нас требовалось, – это спрятать жемчужину (Раффлс вынул ее из оправы), так чтобы мы смогли выдержать самый тщательный обыск и по прибытии в Неаполь пронести ее на берег. Раффлс все еще искал для нее хорошее местечко, когда я уже лег спать. Сам я высадился бы немедленно, в ту же ночь, в Генуе и удрал бы вместе с добычей, но по дюжине причин, которые вот-вот должны были проясниться, Раффлс об этом и слышать не желал.

В общем и целом, не думаю, чтобы какие-то догадки или подозрения возникли до того, как мы снялись с якоря, но с уверенностью сказать не могу. Трудно поверить, что человека можно одурманить во сне хлороформом, а наутро он не почувствует никаких последствий и не учует подозрительного запаха. Тем не менее фон Хойманн на следующий день выглядел так, будто с ним ничего не случилось: на голове лихо сидит немецкая фуражка, усики щекочут козырек. Около десяти мы покинули Геную; ушел с корабля последний тощий, с синим подбородком чиновник; вытолкали взашей последнего торговца фруктами, который, вымокнув до нитки, отплыл на своей лодчонке, осыпая нас проклятиями; едва успел на борт последний пассажир – суетливый старик, заставивший большой корабль дожидаться его, пока он препирался с лодочником из-за пол-лиры. Но наконец мы отчалили, буксир открепился, маяк остался позади – и мы с Раффлсом стояли, перегнувшись через поручни и глядя на наши тени, дрожавшие на бледно-зеленой мраморной морской глади, вновь омывавшей бока нашего судна.

Фон Хойманн опять перешел в атаку – это тоже было частью плана. За этим занятием он должен был провести весь день, тем самым отодвигая роковой час; и хотя леди, похоже, скучала и то и дело бросала взгляды в нашу сторону, фон Хойманн горел желанием воспользоваться представившейся возможностью. Но Раффлс был угрюм и встревожен. Он не выглядел как человек, добившийся успеха. Я не мог предположить ничего иного, кроме того, что предстоящая в Неаполе неминуемая разлука изрядно портила ему настроение.

Он и не разговаривал со мной, и не позволял мне уйти.

– Постойте, Банни. Мне нужно кое-что вам сказать. Вы умеете плавать?

– Немного.

– Десять миль?

– Десять? – Я расхохотался. – Да я и одной не проплыву! А почему вы спрашиваете?

– Большую часть дня мы находимся милях в десяти от берега.

– К чему вы, черт возьми, клоните, Раффлс?

– Ни к чему, но я поплыву, если случится худшее. Полагаю, под водой вы совсем не сможете плыть?

Я не ответил на этот вопрос. Я едва расслышал его – мурашки побежали у меня по коже.

– Но почему должно случиться худшее? – прошептал я. – Нас ведь не разоблачили, нет?

– Нет.

– Тогда зачем говорить так, будто разоблачили?

– Могут разоблачить – на борту наш старый враг.

– Старый враг?

– Маккензи.

– Быть того не может!

– Бородатый человек, который поднялся на борт последним.

– Вы уверены?

– Уверен! Меня только огорчило, что вы не узнали его, как я.

Я промокнул лицо носовым платком. Теперь я вспомнил, что походка старика действительно показалась мне знакомой – да и шел он для своих лет слишком бодро, да и борода, если подумать, была какая-то неубедительная. Я посмотрел в оба конца палубы, но старика нигде не было видно.

– А вот это хуже всего, – сказал Раффлс. – Я видел, как он входил в каюту капитана двадцать минут назад.

– Но что привело его сюда? – в отчаянии вскричал я. – А вдруг это совпадение – может быть, он по чью-то еще душу?

Раффлс покачал головой:

– В этот раз вряд ли.

– То есть вы думаете, что по вашу?

– Я уже несколько недель опасаюсь этого.

– И все же вы здесь!

– А что мне делать? Я не хочу совершать никаких заплывов до тех пор, пока меня не вынудят. Я начинаю жалеть, что не внял вашему совету, Банни, и не покинул корабль в Генуе. Но у меня нет ни малейшего сомнения, что Мак наблюдал и за кораблем, и за причалом до последнего момента. Именно поэтому он чуть не опоздал.

Раффлс достал сигарету и протянул мне портсигар, но я нетерпеливо покачал головой.

– Я все же не понимаю, – проговорил я. – Почему он гонится за вами? Он не мог догадаться о краже, ведь, насколько ему было известно, жемчужина находилась в полной безопасности. А у вас какие версии?

– Скорее всего, он просто шел по моему следу какое-то время, возможно, с тех пор, как наш приятель Крошей ускользнул из его рук в прошлом ноябре. Были и другие признаки. Не сказать чтобы я не был к этому готов. Но вполне возможно, что это всего лишь подозрение. Пусть попробует взять трофей, пусть попробует найти жемчужину! Какие у меня версии, мой дорогой Банни? Да я знаю, как он попал сюда, словно сам побывал в шкуре этого шотландца, и знаю, что он будет делать дальше. Он проведал, что я уехал за границу, и стал искать мотив; узнал о фон Хойманне и его миссии и сделал однозначный вывод. Прекрасная возможность поймать меня с поличным! Но ему это не удастся, Банни. Попомните мое слово, он обыщет весь корабль и всех пассажиров, как только обнаружится пропажа, но он будет искать напрасно. А вот и капитан зовет немчика в свою каюту. Через пять минут начнется!

Но ничего особенного не началось: ни суеты, ни обыска пассажиров, ни тревожного шепотка. Вместо переполоха на корабле царил зловещий покой, и мне было ясно, что Раффлса немало тревожит тот факт, что он ошибся в своих предсказаниях. Нечто грозное таилось в этом молчании – ведь произошла такая пропажа! Тянулись томительные часы, а Маккензи так ни разу и не показался. На обеде его не было – он ходил осматривать нашу каюту! Я оставил свою книгу на койке Раффлса и, забирая ее после обеда, дотронулся до одеяла. Оно еще хранило тепло чужого тела. Машинально я потянулся к вытяжке – как только я открыл ее, дверца на другом конце захлопнулась. Я дождался Раффлса.

– Хорошо! Пусть поищет жемчужину.

– Вы выкинули ее за борт?

– Считаю ниже своего достоинства отвечать на подобный вопрос.

Он развернулся на каблуках и большую часть дня провел при все той же мисс Вернер. Она была в простом платье из небеленого полотна, в котором выглядела одновременно скромно и нарядно: платье выгодно подчеркивало цвет ее лица, а алые прожилки на ткани оживляли простой крой. В тот день я действительно восхищался ею – ведь глаза у нее правда были красивые, да и зубы тоже, хотя я никогда не признавался себе в этом. Всякий раз я проходил мимо в надежде перемолвиться словечком с Раффлсом, сказать ему, что в воздухе веет опасностью, но он избегал даже смотреть на меня. Поэтому в конце концов я сдался. А потом увидел его в каюте капитана.

Его позвали первым. Он вошел улыбаясь и сидел с улыбкой, когда позвали меня. Каюта была просторная, что вполне соответствовало капитанскому званию. Маккензи сидел на диванчике, на полированном столике перед ним лежала борода; а вот перед капитаном лежал револьвер, и когда я вошел, старший помощник капитана, который позвал меня, захлопнул дверь и встал к ней спиной. Компанию дополнял фон Хойманн, нервно теребивший усики.

Раффлс поприветствовал меня.

– Замечательная шутка! – воскликнул он. – Помните жемчужину, которая вас так волновала, Банни, жемчужину императора, жемчужину, которую не купишь ни за какие деньги? Похоже, ее доверили нашему маленькому приятелю, чтобы он привез ее в Канудл-Дам[39], а бедолага возьми да и потеряй ее! И поскольку мы британцы, они возомнили, будто ее украли мы!

– Уж я-то знаю, что это вы, – вставил Маккензи, кивая на свою бороду.

– Вы, вероятно, узнаете этот верноподданнический, полный патриотизма голос, – сказал Раффлс. – Смотрите, это наш старый приятель Маккензи из Скотленд-Ярда, прибыл из самой Шотландии!

– Дофольно! – крикнул капитан. – Фы дадите сепя опыскать, или мне фас застафить?

– Как хотите, – ответил Раффлс. – Но вам не будет никакого вреда, если вы дадите нам играть по правилам. Вы обвиняете нас в том, что мы проникли в каюту капитана фон Хойманна сегодня ночью и стащили эту дурацкую жемчужину. Что ж, я могу доказать, что пробыл в своей комнате всю ночь, и не сомневаюсь, что мой друг сможет доказать то же самое.

– Еще как смогу! – негодующе отозвался я. – Юнги могут засвидетельствовать.

Маккензи засмеялся и покачал головой над собственным отражением в полированном красном дереве.

– Да уж, хитро придумано! – сказал он. – И скорей всего, сработало бы, если б меня не было на борту. Но я только глянул на ихнюю вытяжку и скумекал, что знаю, как они провернули это дельце. Так или иначе, капитан, разницы никакой. Я просто защелкну наручники на этих молодчиках, а потом…

– По какому праву? – оглушительно взревел Раффлс. Никогда еще я не видел, чтобы его лицо так пылало. – Обыщите нас, если хотите, обыщите каждую вещь, каждый закоулок – но как вы смеете хоть пальцем нас тронуть без ордера!

– А зачем мне сметь, – отозвался Маккензи, копаясь в нагрудном кармане. Раффлс тоже запустил руку в карман. – Держите его! – завопил шотландец.

Здоровый кольт, бывший при нас не одну ночь, но ни разу за это время не стрелявший, грохнулся на стол, и капитан тут же схватил его.

– Хорошо же, – прорычал Раффлс помощнику капитана. – Отпустите меня, я не буду вырываться. Теперь, Маккензи, показывайте ордер!

– А вы его не попортите?

– Какой мне от этого прок? Показывайте! – повелительно произнес Раффлс, и сыщик подчинился. Раффлс поднял брови, читая документ, поджал губы, но внезапно расслабился и вернул бумагу с улыбкой, пожав плечами.

– Этого вам хватит? – осведомился Маккензи.

– Возможно. Поздравляю, Маккензи, – во всяком случае, у вас недурные карты. Два ограбления и ожерелье Мелроузов, Банни! – Он повернулся ко мне с грустной улыбкой.

– И все это легче легкого доказать, – сказал шотландец, пряча ордер в карман. – Для вас у меня тоже есть, – добавил он, кивнув на меня, – разве что не такой длинный.

– Потумать только! – укоризненно воскликнул капитан. – Мой корабль чуть не стал логофом фороф! Это пыло пы так неприятно, пфф! Я опязан закофать фас опоих до самого Неаполя!

– Ну уж нет! – воскликнул Раффлс. – Маккензи, вступитесь за нас – не предадите же вы своих соотечественников вопреки всякому закону! Капитан, мы не сбежим. Вы же сможете сохранить произошедшее в тайне всего на одну ночь? Взгляните, вот все, что у меня в карманах. Банни, выверните и ваши, пусть нас хоть догола разденут, раз думают, что у нас в рукавах может быть запрятано оружие. Все, о чем я прошу, – чтобы нам позволили выйти отсюда без наручников!

– Орушия, мошет, у фас и нет, – сказал капитан, – но как насчет шемчушины, которую фы форофали?

– Вы получите ее! – крикнул Раффлс. – Получите сию же минуту, если пообещаете, что не будет никакого публичного унижения!

– По рукам, – отозвался Маккензи, – до тех пор, пока будете паиньками. Ну, где она?

– На столе у вас под носом.

Мой взгляд опустился вниз, как и все остальные, но никакой жемчужины не нашел, только содержимое наших карманов: часы, записные книжки, карандаши, перочинные ножи, портсигары лежали на блестящей поверхности стола рядом с уже упомянутыми револьверами.

– Нечего нас дурачить, – сказал Маккензи. – Какая от этого польза?

– И не думаю! – рассмеялся Раффлс. – Я проверяю вас. Какой от этого вред?

– Шутки в сторону – она тут?

– На столе, клянусь всеми святыми.

Маккензи открыл портсигары и перетряс каждую сигарету. После чего Раффлс взмолился, чтобы ему позволили закурить, и когда его мольба была услышана, заметил, что жемчужина пролежала на столе гораздо дольше, чем сигареты. Маккензи тут же схватил кольт и открыл барабан.

– Не там, не там, – сказал Раффлс, – но уже горячо. Попробуйте патроны.

Маккензи вытряхнул их на ладонь и потряс каждым около уха – безуспешно.

– Ай, дайте их мне!

И в мгновение ока Раффлс нашел нужный, зубами вытащил пулю и торжественно возложил императорскую жемчужину на середину стола.

– После этого вы, возможно, окажете мне то скромное уважение, которое в вашей власти. Капитан, я немного злодей, как видите, и потому согласен и готов лежать в кандалах всю ночь, если вы находите это необходимым для безопасности корабля. Все, чего я прошу, – окажите мне сначала одну услугу.

– Это пудет зафисеть от того, что за услука.

– Капитан, на борту вашего корабля я сотворил гораздо большее зло, чем то, что известно вам. Я помолвлен – и я хочу попрощаться!

Полагаю, мы все были в равной степени изумлены, но выразил свое изумление один только фон Хойманн – из его уст вырвалось немецкое проклятие, и это, пожалуй, было первое, что он тут произнес. Однако он не замедлил дополнить проклятие живейшими возражениями против какого бы то ни было прощания. Его заставили замолчать, и коварный арестант добился своего. Ему были обещаны пять минут наедине с девушкой, пока капитан и Маккензи будут стоять неподалеку (но так, чтобы им ничего не было слышно) с револьверами за спиной. Когда мы друг за дружкой выходили из каюты, Раффлс остановился и сжал мою руку.

– В конце концов я вас все-таки подвел, Банни, – и это после всех наших приключений! Если бы вы знали, как мне жаль… Но много вам не дадут – я вообще не вижу, за что вам-то давать срок. Сможете ли вы простить меня? Ведь мы прощаемся на годы, а может, и навсегда, вы же понимаете! Вы были хорошим товарищем, когда нам приходилось туго; быть может, когда-нибудь вам не стыдно будет вспомнить, что вы остались хорошим товарищем до самого конца!

Он смотрел так выразительно, что я все понял. Последний раз в жизни пожимая эту сильную и изящную руку, я стиснул зубы и собрал в кулак все свое мужество.

Последняя сцена стоит перед моими глазами и будет стоять до самой смерти! Я помню каждую мелочь, каждую тень на солнечной палубе! Мы плыли среди островков, усеивающих путь от Генуи к Неаполю; по правому борту от нас удалялась Эльба – багровое пятно, над которым горело закатное солнце. Каюта капитана выходила на правый борт, и правая прогулочная палуба, залитая солнцем и расчерченная тенями, была безлюдна, если не считать нашей компании и бледной, худой коричневой фигурки на корме рядом с Раффлсом. Помолвлен? Я не мог в это поверить, до сих пор не могу. И тем не менее они стояли рядом, а мы не слышали ни слова. Они стояли в лучах заката, над длинной слепящей солнечной дорожкой, сверкавшей от Эльбы до обшивки “Улана”, и тени их доставали почти до наших ног.

И вдруг – мгновение, и готово – он совершил поступок, который до сих пор вызывает у меня одновременно и восхищение, и отвращение. Он обнял ее, поцеловал на наших глазах – а затем оттолкнул так, что она чуть не упала. Всем стало ясно, что сейчас случится. Старпом рванулся к Раффлсу, а я рванулся за старпомом.

Раффлс вскочил на поручень.

– Держите его, Банни! – крикнул он. – Держите крепче!

И я выполнил его последнее приказание, приложив все силы, не думая о том, что делаю, а только о том, что он этого требует, – и увидел, как вскинулись его руки, а голова нырнула вниз и гибкое, стройное тело прорезало закат так легко и изящно, словно он прыгнул с мостика для собственного удовольствия!

Что дальше творилось на палубе, я вам сказать не могу, так как меня там не было. Мой приговор, длительное заключение и вечный позор вряд ли заинтересуют или взволнуют вас, разве только вы убедитесь в том, что я, по крайней мере, получил по заслугам. Но одну вещь я должен рассказать, хотите верьте, хотите нет – всего одну вещь, и я закончу.

Меня отвели в каюту второго класса по правому борту, немедленно надели наручники и заперли дверь, будто я был добычей не хуже Раффлса. Тем временем с корабля спустили шлюпку, которая в тщетных поисках плавала туда-сюда, что, несомненно, потом было зафиксировано в каком-нибудь протоколе. Но то ли заходящее солнце, сверкавшее в волнах, ослепило всех, то ли я стал жертвой странной иллюзии.

Шлюпка вернулась, снова заработал двигатель, а арестант глядел из иллюминатора на освещенные солнцем воды, которые, как он думал, навсегда сомкнулись над головой его товарища. Внезапно солнце село за остров Эльба, дорожка пляшущего света мгновенно потухла и исчезла без следа, и я увидел (если меня не обмануло зрение), как вдалеке, в нескольких милях за кормой, на сером фоне мелькает темная точка. Рожок сзывал пассажиров к ужину – может быть, поэтому все, кроме меня, перестали всматриваться в даль. Я потерял из виду свою находку, затем снова обнаружил ее; вот она скрылась под водой, затем вовсе пропала, но тут же появилась опять. Маленькая точка, пляшущая в сумрачно-серой дали, плыла к багровому острову под темнеющим закатным небом в золотых и вишневых прожилках. Тьма поглотила ее, прежде чем я сумел разобрать, была это человеческая голова или нет.

Из сборника

Раффлс: новые приключения взломщика-любителя, или Черная маска (1901)

Та еще синекура

i

До сих пор не могу сказать, что удивило меня больше – телеграмма, призывающая обратить внимание на объявление, или само объявление. Я пишу, а телеграмма лежит передо мной. Отправили ее, по-видимому, с Вир-стрит в восемь часов утра 11 мая 1897 года, а получили меньше чем через полчаса в Холлоуэе[40]. И в этом-то унылом районе она вовремя нашла меня, неумытого, но уже засевшего за работу, пока жара не разошлась и на моем чердаке не стало невыносимо душно.

“Посмотри объявление мистера Матьюрина Дейли мейл может подойти настоятельно советую попытаться поговорю если нужно…”

Я воспроизвожу послание как есть, на одном дыхании – а тогда у меня самого перехватило дыхание, но я не привожу инициалов в конце, которые довершили сюрприз. Вне всякого сомнения, они обозначали имя одного врача, получившего рыцарское звание, до приемной которого было рукой подать от Вир-стрит и который когда-то называл меня родичем, посланным ему за грехи. А как он только не титуловал меня впоследствии! Меня клеймили позором семьи, но мне всегда чудилось, что у почтенного родственника так и просятся с языка более сильные выражения. Что посеешь, то и пожнешь, сам стелил постель, сам в ней спи. Если я возымею наглость еще раз сунуться в этот дом, вылечу отсюда гораздо быстрее, чем вошел… Все это и даже больше самый близкий оставшийся у меня родственник мог сказать несчастному в лицо, мог дернуть шнур звонка и дать бесчеловечные указания слуге – и вдруг он смягчается до такой телеграммы! Нет слов, чтобы описать мое изумление. Я буквально не верил глазам своим. Тем не менее их свидетельство все больше убеждало меня, ибо послание было совершенно в духе отправителя. Краткое до скаредности, до смешного категоричное, экономящее полпенни за счет смысла, но не скупящееся на “мистера” Матьюрина – как есть мой выдающийся родственник, от плеши до мозолей. Да и все прочее, если подумать, вполне на него походило. Он славился склонностью к благотворительности – в конце концов, репутацию надо поддерживать. Может, поэтому, а может, из-за внезапного порыва, на который иногда способны даже самые расчетливые люди: утренние газеты за чашкой чаю, случайно увиденное объявление – и все остальное на почве угрызений совести.

Да, на это стоило поглядеть своими глазами, и чем скорее, тем лучше, хотя работа камнем висела на мне. Я писал серию статей о тюремной жизни, стараясь вонзить перо в самое сердце системы. Филантропический литературный ежедневник публиковал мои “разоблачения”, причем самые тяжкие – с наибольшим смаком, а условия сотрудничества если и не вполне подходили для творческой работы, вполне устраивали меня, обеспечивая безбедное существование. Случилось так, что мой первый чек пришел как раз с восьмичасовой почтой, и вы поймете мое положение, если я скажу, что мне пришлось обналичить его, дабы приобрести “Дейли мейл”.

Что можно сказать о самом объявлении мистера Матьюрина? Если бы я разыскал его, оно говорило бы само за себя, но у меня его нет, и я помню только что-то о “сиделке-мужчине и компаньоне”, который “нужен для ухода за пожилым джентльменом слабого здоровья”. Сиделка-мужчина! В конце стояла совсем уж нелепость: “щедрый оклад для выпускника университета или частной школы” – и внезапно я понял, что получу это местечко, если приду по объявлению. Какой еще “выпускник университета или частной школы” мечтает о такой работе? Да и найдется ли хоть один подобный кандидат в таком же стесненном положении? И потом, мой смягчившийся родственник – он не просто обещал поговорить обо мне, он был тем самым человеком, к которому естественно было бы обратиться в подобном случае! Разве могут чьи-нибудь рекомендации соперничать с его советом в таком вопросе, как выбор сиделки? И неужели подобные обязанности непременно отвратительны и тошнотворны? Обстановка уж точно будет получше, чем у меня, особенно на моем чердаке, к тому же еда и все прочие условия, о коих я мог лишь мечтать, возвращаясь в свое омерзительное пристанище. Поэтому я заглянул к старьевщику, где новичком был разве что в своей нынешней роли, и уже через час красовался на крыше конки в приличном, хотя и старомодном костюме, слегка траченном молью, и в новой соломенной шляпе.

В объявлении был указан адрес квартиры, находящейся в Эрлс-Корт. Чтобы добраться до нее, мне пришлось совершить путешествие по пересеченной местности, прокатиться на поезде Метрополитан-Дистрикт-лайн[41] и под конец пройти семь минут пешком. Было уже далеко за полдень, когда я наконец достиг Эрлс-Корта и шагал по деревянной мостовой[42], приятно пахнувшей свежей смолой. Это было восхитительно – снова очутиться в цивилизованном мире. Тут были мужчины в пальто и дамы в перчатках. Единственное, чего я боялся, – как бы не столкнуться с кем-нибудь из старых знакомых. Но сегодня мне везло, я нутром чувствовал. Я получу эту работу и смогу иногда вдыхать запах деревянных мостовых, бегая по поручениям. А может, мой подопечный захочет однажды прокатиться в кресле-каталке?

Добравшись до места, я забеспокоился. Это был маленький дом в переулке, и я пожалел доктора, чья табличка висела на ограде перед окнами первого этажа: ему, должно быть, приходится туго, подумалось мне. Но себя жалеть было приятнее. Я окунулся в воспоминания о квартирах получше этих. Здесь и балконов-то не было. Швейцар без ливреи. Нет лифта, а ведь мой инвалид живет на четвертом этаже! Карабкаясь наверх – эх, если б не довелось мне жить на Маунт-стрит! – я столкнулся с удрученным субъектом, спускавшимся вниз. Румяный молодец в сюртуке распахнул мне дверь.

– Здесь живет мистер Матьюрин? – осведомился я.

– Ага, – отозвался румяный молодец с развеселой ухмылкой на физиономии.

– Я… я пришел по поводу его объявления в “Дейли мейл”.

– Вы уже тридцать девятый! – воскликнул румяный. – На лестнице вы встретили тридцать восьмого, а ведь еще не вечер! Простите, что разглядываю вас. Да, предварительное испытание вы прошли и можете войти. Вы один из немногих. Большинство мы приняли после завтрака, но теперь швейцар сразу заворачивает самые безнадежные случаи, и последний парень был за двадцать минут первым. Проходите.

Меня провели в пустую комнату с большим эркером, благодаря которому мой румяный друг смог осмотреть меня еще придирчивее при хорошем освещении – это он проделал без тени ложной деликатности, а затем посыпались вопросы.

– Университет окончили?

– Нет.

– Частную школу?

– Да.

– Какую?

Я ответил, и он вздохнул с облегчением.

– Наконец-то! Вы первый, с кем мне не пришлось спорить по поводу того, что является, а что не является престижной частной школой. Вас выгнали?

– Нет, – ответил я, замешкавшись, – нет, не выгоняли. И вы, надеюсь, меня тоже не прогоните, если я, в свою очередь, задам вам вопрос?

– Конечно, задавайте.

– Вы сын мистера Матьюрина?

– Нет, меня зовут Теобальд. Вы могли видеть мое имя внизу.

– Врач? – догадался я.

– Его врач, – уточнил Теобальд с удовлетворенным видом. – Врач мистера Матьюрина. По моему совету он собирается нанять компаньона, который помогал бы ему, и он хочет, чтобы это был джентльмен, если удастся такого найти. Пожалуй, он с вами поговорит, хотя за весь день он побеседовал только с двоими или троими. Есть кое-какие вопросы, которые он предпочитает задавать сам, и не стоит попусту вертеться вокруг да около. Поэтому я, пожалуй, доложу ему о вас, прежде чем мы двинемся дальше.

И он скрылся в комнате, которая находилась ближе всего к выходу, насколько я мог слышать, так как квартирка была очень маленькая. Однако нас разделяли две запертые двери, и мне приходилось довольствоваться доносившимся сквозь стену бормотанием, пока доктор не вернулся за мной.

– Я убедил моего пациента поговорить с вами, – прошептал он, – но, должен сказать, за результат не ручаюсь. Ему очень трудно угодить. Приготовьтесь – он ворчливый инвалид, и не обольщайтесь – если и получите местечко, это та еще синекура.

– Можно узнать, что с ним?

– Конечно – когда получите место.

Доктор Теобальд вышагивал впереди с таким профессиональным достоинством, что я не мог не улыбнуться, следуя за фалдами его сюртука в комнату больного. Но эту улыбку я оставил за порогом темной комнаты, вонявшей лекарствами и мерцавшей склянками. В полутьме на постели лежал костлявый человек.

– Подведите его к окну, подведите к окну, – тявкнул писклявый голос, – и давайте посмотрим на него. Приподнимите штору. Да не настолько, черт возьми, не настолько!

Доктор воспринял ругательство как вознаграждение. Я уже не жалел его. Теперь мне стало совершенно ясно, что у него один-единственный пациент, который не сильно его обременяет. Я тут же решил, что не так-то много нужно умения, чтобы мы вдвоем удержали его в живых. У мистера Матьюрина, однако, было такое бледное лицо, какого я ни разу в жизни не видывал, а зубы блестели в полумраке так, словно иссохшие губы никогда не смыкались – даже когда он говорил, – и вам вряд ли удастся вообразить что-нибудь более жуткое, чем не сходящая с его лица спокойная ухмылка. С этой ухмылкой он и изучал меня, пока доктор придерживал штору.

– Так вы считаете, что сможете ухаживать за мной, а?

– Уверен, что смогу, сэр.

– В одиночку, подумайте! Я больше никого не держу. Вам придется готовить себе жратву, а мне мою бурду. Думаете, справитесь?

– Да, сэр, думаю, справлюсь.

– С чего это? У вас есть опыт такого рода?

– Нет, сэр, никакого.

– Тогда почему вы делаете вид, будто есть?

– Я всего лишь хотел сказать, что сделаю все, что в моих силах.

– Всего лишь, всего лишь! Надо думать, вы всегда делаете все, что в ваших силах?

Я понурился. Не в бровь, а в глаз. И что-то эдакое было в моем инвалиде, что заставило меня проглотить уже готовую вырваться ложь.

– Нет, сэр, не всегда, – просто ответил я.

– Хе-хе-хе! – захихикал старый мерзавец. – Хорошо, что вы это признаете! Да, хорошо, сэр, очень хорошо. Если бы вы не сознались, вас бы уже вышвырнули вон, с лестницы бы спустили! Но вы спасли свою шкуру. Вы можете больше. Так значит, вы окончили частную школу, и школа ваша очень хорошая, но вы не учились в университете. Верно?

– Совершенно верно.

– Что же вы делали по окончании школы?

– Я получил наследство.

– А потом?

– Растратил его.

– И с тех пор?

Я стоял как осел.

– И с тех пор, я спрашиваю?

– Один мой родственник расскажет вам, если спросите. Он выдающийся человек, и он обещал замолвить за меня словечко. Сам я, пожалуй, больше ничего не скажу.

– Но вы должны, сэр, должны! Не думаете же вы, что я верю, будто выпускник хорошей частной школы станет искать такого местечка, если только с ним не приключилось ничего эдакого? Я ищу первосортного джентльмена – впрочем, не так уж важно, какого он будет сорта, – но мне вы должны рассказать, что приключилось, даже если не рассказываете никому другому. Доктор Теобальд, сэр, катитесь к дьяволу, если не понимаете намеков. Этот человек может подойти, а может и не подойти. Вам больше нечего здесь делать до тех пор, пока я не пришлю его вниз с тем или иным ответом. Убирайтесь, сэр, убирайтесь; и если вы считаете, что можете на что-нибудь пожаловаться, запишите это в счет!

Возбудившись от нашей беседы, писклявый голосишко окреп, и последнее едкое оскорбление пациент выкрикнул вслед верному лекарю, когда тот уже удалился с таким видом, словно – я был уверен – намеревался поймать несносного больного на слове. Хлопнула дверь спальни, затем входная дверь, и каблуки доктора застучали вниз по общей лестнице. Я остался в квартире один на один с этим весьма необычным и довольно страшным стариком.

– К черту, скатертью дорога! – проворчал инвалид, немедленно приподнимаясь на одном локте. – Может, телом своим я и не могу похвастаться, зато по крайней мере у меня есть старая пропащая душа, моя собственная. Вот почему я хочу, чтобы рядом был первосортный джентльмен. Слишком уж я зависим от этого парня. Он даже не разрешает мне курить, сидит в квартире целыми днями и следит, чтобы я не курил. Сигареты вы найдете за “Мадонной на троне”.

Это была стальная гравюра великого Рафаэля, рама которой не прилегала к стене; стоило дотронуться до нее, как из-за рамы выпала пачка сигарет.

– Спасибо, а теперь огоньку.

Я чиркнул спичкой и держал ее, пока больной не затянулся, – и тут я вздохнул. Мне вдруг вспомнился мой бедный старина Раффлс. Колечко дыма, достойное великолепного А. Дж., поднималось от губ больного.

– А теперь возьмите и себе. Я курил и более ядовитые сигареты. Но даже этим далеко до “Салливан”!

Не могу повторить, что я сказал. Понятия не имею, что я сделал. Я только знаю… я только знал: это был А. Дж. Раффлс во плоти!

ii

– Да, Банни, это был дьявольский заплыв! Но утонуть в Средиземном море не так-то просто. Закат выручил меня. Море пылало. Я почти не плыл под водой, но изо всех сил старался спрятаться в солнечных бликах; когда солнце село, я, должно быть, уплыл уже на милю. Все это время я был невидим. На это я и рассчитывал и надеюсь только, что меня не сочли самоубийцей. Меня наверняка рано или поздно вычислят, Банни, но уж лучше пусть меня вздернет палач, чем я брошу собственную калитку.

– Раффлс, дружище, подумать только – вы снова рядом! Мне кажется, будто мы опять на борту немецкого лайнера, а все, что случилось после, – просто страшный сон. Я думал, тот раз был последний!

– Я тоже так думал, Банни. Я очень рисковал и бился как мог. Но игра удалась, и когда-нибудь я расскажу вам как.

– О, я потерплю. Для меня достаточно, что вы лежите передо мной. Не хочу знать, как вы здесь оказались и почему, хотя боюсь, что с вами все не очень-то ладно. Я должен хорошенечко посмотреть на вас, прежде чем дам вам сказать еще хоть слово!

Чтобы хорошенечко посмотреть на него, я приподнял штору и сел рядом с ним на кровать. Понять, каково же на самом деле состояние его здоровья, я так и не смог, но отметил про себя, что Раффлс уже не тот и никогда не будет прежним. Он состарился лет на двадцать; на вид ему можно было дать не меньше пятидесяти. Волосы поседели – тут не было никакой маскировки, – и лицо тоже побелело. От уголков глаз и рта разбегались глубокие морщинки. В то же время глаза остались светлыми и живыми, как раньше, по-прежнему внимательными, серыми и блестящими, словно хорошо закаленная сталь. Даже рот, особенно с сигаретой, был ртом Раффлса и ничьим иным: сильный и решительный, как его хозяин. Разве что физическая сила покинула Раффлса, но этого было более чем достаточно, чтобы мое сердце обливалось кровью по любезному моему плуту, стоившему мне всех связей, которыми я дорожил, кроме связи между нами двоими.

– Что, постарел? – спросил он после долгого молчания.

– Немного, – признался я. – Но это скорее из-за волос…

– С волосами долгая история, которую я расскажу, когда мы обо всем поговорим… хотя я часто думал, что все началось именно с этого заплыва. Но остров Эльба – чудное местечко, уверяю вас. А Неаполь еще чуднее!

– Вы туда все-таки попали?

– А то! Это европейский рай для таких благородных особ, как мы. Но ничто не сравнится с Лондоном в смысле низкой теплопроводности: здесь-то никогда не становится слишком жарко, а если становится – сами виноваты. Это такая калитка, от которой вы не отойдете, если сами себя не выгоните. Поэтому я снова здесь, вот уже шесть недель как вернулся. И собираюсь затеять что-нибудь.

– Но вы не в слишком-то хорошей форме, старина, не так ли?

– Не в форме? Дорогой мой Банни, я мертв – лежу на дне морском, – и не забывайте об этом ни на минуту!

– Но вы здоровы или нет?

– Нет, я наполовину отравлен предписаниями Теобальда и вонючими сигаретами и чертовски ослаб от лежания в постели.

– Тогда с какой стати вы в постели, Раффлс?

– Уж лучше в постели, чем в тюрьме, вам-то это, боюсь, известно, мой бедный приятель. Говорю вам – я мертв, и единственное, чего я страшусь, – как бы ненароком не воскреснуть. Неужели вы не понимаете? Я не смею и носу показать на улицу – днем. Вы даже не представляете себе, какое количество совершенно невинных вещей не смеет делать мертвец. Я даже не могу курить “Салливан”, потому что никто никогда не питал к ним такого пристрастия, как я, пока был жив, – а ведь никогда не знаешь, что может вызвать подозрение.

– Что же привело вас в этот дом?

– Я мечтал о квартире, и один человек на корабле порекомендовал мне эту. Такой славный парень, Банни, – он был моим поручителем, когда пришла пора подписывать договор аренды. Понимаете, я лежал на носилках – поистине душераздирающая картина: старый австралиец в сердце Старого Света, совершенно один, надеется добраться до Энгадина, терпит неудачу, из сентиментальных побуждений оседает в Лондоне, чтобы здесь умереть, – вот история мистера Матьюрина. Если она не трогает вас, Банни, то вы такой первый. Но старину Теобальда она тронула до глубины души. Я его доход. Подозреваю, что он хочет жениться на мои деньги.

– Разве он не чувствует подвоха?

– Да что вы – он отлично все чувствует! Просто он не знает, что я знаю, что он знает, и в справочнике нет такой болезни, от которой он не лечил бы меня с тех пор, как заполучил в свои руки. Надо отдать ему должное, похоже, он считает, что я ипохондрик чистейшей воды, но молодой человек далеко пойдет, если останется при этой калитке. Он половину ночей здесь проводит, по гинее за каждую.

– Много же должно быть гиней, старина!

– Немало, Банни. Большего я не могу сказать. Но не думаю, что в ближайшее время их убудет.

Я не собирался допытываться, откуда брались гинеи. Как будто меня это волновало! Но конечно, я спросил Раффлса, каким же немыслимым образом он напал на мой след. Мой вопрос вызвал на его лице улыбку, с какой пожилые джентльмены потирают руки, а пожилые леди кивают при встрече. Прежде чем ответить, Раффлс выпустил идеально круглое колечко синего дыма.

– Я ждал, что вы спросите об этом, Банни, и должен признаться, что давненько не имел такого повода для гордости. Конечно, для начала я мгновенно распознал вас через эти тюремные статейки – они не подписаны, но чувствовалась рука моего кролика, побывавшего в клетке!

– Но кто дал вам мой адрес?

– Я выпытал его у вашего замечательного редактора: наведался к нему среди ночи – по ночам я выхожу прогуляться вместе с другими привидениями – и слезно умолял целых пять минут. Я ваш единственный родственник, на самом деле у вас другое имя – если бы он стал настаивать, я бы назвал мое. Но он не настаивал, Банни, и я, пританцовывая, спустился по лестнице с вашим адресом в кармане.

– Вчера вечером?

– Нет, на прошлой неделе.

– Так и объявление, и телеграмма – ваших рук дело!

Я, конечно же, от волнения забыл и о том и о другом, но мне, похоже, вообще не стоило объявлять о своем запоздалом открытии столь торжественно. Потому что Раффлс посмотрел на меня, как смотрел раньше, и меня ужалил его прищуренный взгляд.

– К чему все эти хитрости? – обиженно воскликнул я. – Почему вы не могли просто приехать ко мне в кэбе?

Он не сообщил мне, что я, как всегда, безнадежен. Он не назвал меня своим милым кроликом.

Он помолчал немного, а затем заговорил – и его тон заставил меня устыдиться собственного.

– Видите ли, Банни, сейчас существует два или три меня: один покоится на средиземноморском дне, другой – старик австралиец, который мечтает умереть на старой родине, но которому не грозит большая опасность умереть где бы то ни было. Старик австралиец не знает в городе ни души, он должен быть последователен, иначе его разоблачат. Эта сиделка Теобальд – его единственный друг, и он и так видит многовато, пускать ему пыль в глаза нужно с умом. Улавливаете? Вся соль как раз в том, чтобы выбрать вас из толпы, да еще при помощи старины Теобальда – что может быть лучше! Поначалу он стеной стоял против того, чтобы тут вообще кто-то появлялся. Естественно, хотел владеть мной единолично, но он согласится на что угодно, лишь бы не убить курочку, несущую золотые яйца! Он получает по пять фунтов в неделю, пока поддерживает во мне жизнь, и собирается жениться в следующем месяце. В каком-то отношении это печально, но в каком-то – не так уж плохо: ему понадобится больше денег, чем он предполагает, и на крайний случай он всегда может нам пригодиться. А пока он ест у меня из рук.

Я похвалил Раффлсу текст телеграммы, в которой добрая половина особенностей моего выдающегося родственника была втиснута в дюжину странных слов, и разъяснил, как старый негодяй на самом деле со мной обращался. Раффлса это не удивило – в давние времена нам доводилось вместе у него обедать, и мы на всякий случай оценили обстановку его дома с профессиональной точки зрения. Теперь я узнал, что телеграмму с пометкой о вознаграждении за быструю отправку опустили в ближайший ящик на Вир-стрит вечером накануне того дня, когда объявление должно было появиться в “Дейли мейл”. Это тоже было заранее устроено, и Раффлс боялся только, как бы объявление не задержали, невзирая на его настоятельное требование, и я не явился к доктору за объяснениями по поводу телеграммы. Но обстоятельства складывались благоприятно, и риск свелся к минимуму.

Самая большая опасность, по мнению Раффлса, подстерегала совсем рядом: немощный инвалид, каковым он якобы являлся, каждую ночь боялся наткнуться на Теобальда где-нибудь поблизости от квартиры. Но у Раффлса имелись наготове средства снизить и этот риск – он подробно рассказал о целом ряде ночных приключений, на удивление, впрочем, невинных. А пока он говорил, я кое-что заметил. При входе в квартиру первая же дверь вела в его комнату. Длинная внутренняя стена отделяла ее не только от коридора, но также и от лестничной площадки. Таким образом, лежа в постели, Раффлс мог слышать каждый шаг по голым каменным ступенькам, и он всегда замолкал, если кто-то поднимался, до тех пор пока неизвестный не проходил мимо двери. В тот день явились еще несколько соискателей на должность, и моей обязанностью было сообщать им, что ее уже занял я. Однако между тремя и четырьмя Раффлс, внезапно взглянув на мои часы, спешно отправил меня на другой конец Лондона за вещами.

– Боюсь, вы умираете с голоду, Банни. Я, конечно, ем очень мало и нерегулярно, но я не должен забывать о вас. Перекусите где-нибудь по пути, но постарайтесь не объедаться, если сможете. Вечером мы должны отпраздновать нашу встречу!

– Сегодня?! – воскликнул я.

– В одиннадцать, у Келльнера. Можете таращиться на меня сколько угодно, но мы нечасто туда наведывались, если помните, да и персонал там, похоже, поменялся. Так или иначе, рискнем разок. Я зашел туда вчера вечером, говорил как балаганный американец и ровно на одиннадцать заказал ужин.

– Вы были настолько уверены, что я появлюсь!

– Заказать ужин – тут никакого вреда нет. Мы отужинаем в отдельной комнате, но вы можете приодеться, если у вас есть подходящие тряпки.

– Они у моего единственного снисходительного родственника.

– Сколько вам понадобится денег, чтобы забрать их, рассчитаться и привезти сюда все ваши пожитки?

Я посчитал.

– Десятки с лихвой хватит.

– У меня для вас как раз припасена. Держите, и на вашем месте я не терял бы времени. По дороге загляните к Теобальду, скажите ему, что вы приняты, но сейчас вынуждены отлучиться, и я не могу все это время быть один. О черт, чуть не забыл! Купите у ближайшего агента билет в театр “Лицей”, в партер, – агента найдете на Хай-стрит, их там два или три, – а когда вернетесь, скажете, что вам их подарили. Молодого человека надо устранить на вечер.

Я нашел нашего доктора в тесной приемной – и в одной рубашке. Возле его локтя стоял высокий бокал – по крайней мере, входя, я этот бокал видел. Потом доктор встал и попытался заслонить его собой, но так неловко, что я ему даже посочувствовал.

– Значит, вы получили место, – сказал доктор Теобальд. – Как я вам уже говорил и как вы, возможно, уже сами заметили, это та еще синекура. Мои обязанности отнюдь не сахар, другой, между прочим, мог бы и спасовать – вы же сами видели, как этот тип обращается с людьми. Но профессиональные соображения не единственные на свете, а в таком случае приходится проявлять особое снисхождение.

– Но что это за случай? – поинтересовался я. – Вы обещали рассказать, если у меня все получится.

Доктор Теобальд пожал плечами с достоинством, подобающим тому благородному делу, которому он служил; этот жест не противоречил ни одному истолкованию, какое вам вздумалось бы предложить. А затем он внезапно стал холоден. Думаю, я до сих пор говорил более или менее как джентльмен. Но, в конце концов, я был всего-навсего сиделкой. Казалось, доктор внезапно об этом вспомнил и не преминул напомнить и мне.

– А, – проговорил он, – это было до того, как я узнал, что у вас нет совсем никакого опыта, и должен сказать, я удивлен, что мистер Матьюрин тем не менее нанял вас, но только от вас зависит, как долго я позволю ему упорствовать в столь причудливом эксперименте. Что касается его недуга, мой добрый друг, нет никакого проку, если я дам вам ответ, который вам покажется китайской грамотой. Более того, я должен проверить, способны ли вы самостоятельно принимать решения. Могу, впрочем, сказать, что этот несчастный джентльмен являет собой сложнейший и мучительнейший случай, а это налагает на нас немалую ответственность и без тех черт, которые делают его невыносимым. В настоящий момент я вынужден отказаться далее обсуждать с вами моего пациента – впрочем, я сам поднимусь наверх, если найду время.

Он поднялся через пять минут. Я обнаружил его там, когда вернулся в темную комнату. Но он не отказался провести вечер в партере “Лицея”, когда Раффлс никуда меня не отпустил и отдал билеты ему, даже не поинтересовавшись моим мнением.

– И не беспокойтесь обо мне до завтра, – тявкнул высокий тонкий голос, когда врач уходил. – Я надеюсь в кои-то веки как следует выспаться, а за вами могу теперь послать, когда понадобитесь.

iii

Квартиру мы покинули в половине одиннадцатого, когда на гулких ступеньках на время воцарилась тишина. Тишину эту не нарушили наши осторожные шаги. Но на лестничной площадке меня поджидал сюрприз. Вместо того чтобы спускаться, Раффлс повел меня на два пролета наверх – и наружу, на замечательно плоскую крышу.

– У этого дома два входа, – объяснял он среди звезд и дымовых труб, – один ведет на нашу лестницу, другой находится за углом. Но швейцар здесь один, живет он на цокольном этаже под нами и следит только за центральным входом. Мы обойдем его по другой лестнице, к тому же так меньше вероятность столкнуться с Теобальдом. Я научился этому у почтальонов – приметил, что они поднимаются одним путем, а спускаются другим. А теперь – за мной, и смотрите в оба!

Осторожность тут действительно не помешала бы: каждая половина здания имела свой дворик в форме буквы L, а парапеты были такие низкие, что через них легко можно было перекувырнуться прямиком в вечность. Однако скоро мы оказались на второй лестнице, которая выходила на крышу так же, как первая. И двадцать минут из следующих двадцати пяти мы провели в восхитительном экипаже, мчась на восток.

– Немного же поменялось в родной дыре, Банни. Больше стало светящейся рекламы, и самая жуткая безвкусица в городе – эта статуя всадника с позолоченными стременами и сбруей[43]. Почему бы им в придачу не вычернить ботинки этого дурачка и копыта его лошади? Больше велосипедистов, конечно. А раньше их было совсем мало, помните? Это может нам пригодиться… А вот и старый клуб – эк его упаковывают к юбилею ее величества! Клянусь Юпитером, Банни, туда непременно нужно зайти. Не высовывайтесь из экипажа на Пиккадилли, старина. Кто увидит вас, тот сразу вспомнит обо мне, и у Келльнера нужно быть ого-го какими осторожными… А, вот мы и на месте! Я уже говорил, что у Келльнера я грубый балаганный янки? И вам лучше прикидываться таким же, пока официант крутится рядом.

Нас отвели в маленькую комнатку на втором этаже, и на самом пороге я, даже я, знавший Раффлса в прежние времена, испытал потрясение. Стол был накрыт на троих. Я шепотом обратил на это его внимание.

– Да, кстати! – прогнусавил он. – Эй, парень, дамочка не придет, но раз накрыли, что уж теперь. Комната наша, все равно мне раскошеливаться!

Я никогда не был в Америке и меньше всего на свете хочу оскорбить американский народ, но и стиль, и интонация поразили мое неискушенное ухо. Я посмотрел на Раффлса, желая убедиться, что говорил именно он, – с ним никогда не мешает присмотреться повнимательнее.

– Какая еще дамочка? – в ужасе осведомился я при первой же возможности.

– Никакая. Они не захотели бы отдавать эту комнату для двоих, вот и все. Банни, мой Банни, за нас!

И мы чокнулись бокалами, в которых плескался золотистый “Штайнберг” тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года. Но едва ли я посмею замахнуться на описание изысканных блюда нашего ужина. Это был не просто ужин, не грубое чревоугодие – это был маленький пир для капризных богов, способный, пожалуй, удовлетворить самые безумные капризы Лукулла. И я – хлебавший баланду в Уормвуд-Скрабз[44], затягивавший пояс на чердаке в Холлоуэе – я восседал за этой невероятной трапезой! Где блюд не так много, но каждое – шедевр, было бы несправедливо выделять какое-нибудь одно – хотя вестфальский окорок в шампанском мучительно соблазняет меня это сделать. А что за шампанское мы пили – я говорю не о количестве, а о качестве! Ну да, “Поль Роже” восемьдесят четвертого года, мне ли жаловаться, и все же оно было не суше и сверкало не ярче, чем веселый плут, который тащил меня в преисподнюю да бросил на полпути, – но уж теперь-то я допляшу под его дудку до конца! Я хотел объяснить ему это. С тех пор как я вернулся в этот мир, я честно старался вести себя как можно лучше, но жизнь обращалась со мной все хуже и хуже. Но дальнейшие противопоставления и декларация о намерениях застыли у меня на губах, когда вошел официант с “Шато Марго”, потому что он принес больше, нежели великолепное вино, – он принес еще и визитную карточку на серебряном подносе.

– Проводите его сюда, – коротко приказал Раффлс.

– А кто это? – воскликнул я, когда официант ушел. Раффлс дотянулся до меня через стол и словно тисками сжал мою руку. В его пристальном взгляде блеснула сталь.

– Банни, я рассчитываю на вас, – сказал он тем прежним голосом, которому невозможно было сопротивляться, – и суровым, и обаятельным. – Я рассчитываю на вас, если тут начнется заварушка!

Больше он ничего не успел добавить – дверь распахнулась, и с поклоном вошел щеголеватый человек: сюртук, золотое пенсне, сияющая шляпа в одной руке, черный мешок в другой.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал он со спокойной улыбкой.

– Присаживайтесь, – небрежно протянул Раффлс в ответ. – Что ж, позвольте мне представить вам мистера Эзру Б. Мартина из Чикаго. Мистер Мартин – мой будущий шурин. Это мистер Робинсон, Эзра, управляющий фирмой “Спаркс и Компания”, знаменитых ювелиров с Риджент-стрит.

Я навострил уши, но ограничился кивком. Я ни капли не верил, что могу хоть сколько-нибудь соответствовать моему новому имени и адресу.

– Я рассчитывал, что мисс Мартин тоже приедет, – продолжал Раффлс, – но она, к сожалению, неважно себя чувствует. Мы уезжаем в Париж на девятичасовом поезде завтра утром, и она побоялась, что чертовски измотается. Жаль разочаровывать вас, мистер Робинсон, – зато вы увидите, что я рекламирую ваши товары.

Раффлс поднес правую руку к электрической лампе, и на пальце блеснуло кольцо с бриллиантом. Я готов был поклясться, что пять минут назад его не было.

Лицо у торговца было разочарованное, но оно просветлело, когда он принялся рассуждать о стоимости кольца и о цене, за которую его продал. Мне предложили угадать цифру, но я благоразумно покачал головой. Редко в своей жизни я бывал столь молчалив.

– Сорок пять фунтов! – воскликнул ювелир. – И даже пятьдесят гиней было бы слишком дешево!

– Верно, – кивнул Раффлс. – Чертовски дешево, согласен. Но тогда, приятель, вы получили все сразу наличными, не забывайте об этом!

Меня в очередной раз дурачили, но не об этом речь. Я просто прерываюсь, чтобы отметить: все это действо доставляло мне живейшее удовольствие. Это так напоминало прежнего Раффлса, наше прошлое. Изменилось только мое отношение к происходящему.

Оказывается, эта мифическая леди, моя сестра, только что согласилась на помолвку с Раффлсом, который заваливал ее дорогими подарками, стараясь заманить под венец. Я не мог толком уразуметь, кто кому подарил кольцо с бриллиантом, но за него, очевидно, кто-то заплатил, и я погрузился в раздумья, гадая, когда и как. На землю меня вернули драгоценности из мешка ювелира. Они сияли в своих футлярах, словно электрические лампы. Мы трое склонились над ними, причем я понятия не имел, что произойдет дальше, но не исключал применения насилия. Полтора года в тюрьме не проходят даром.

– Сейчас, – говорил Раффлс, – мы выберем за нее, а вы поменяете все, что ей не понравится. Так я вас понимаю?

– Таково мое предложение, сэр.

– Ну, Эзра, давай. Уж ты-то, думается мне, знаешь, что Сэди нравится. Помоги мне выбрать.

И мы выбрали – бог мой! Чего только мы не выбрали! Кольцо с бриллиантом в пол-ободка. Оно стоило девяносто пять фунтов, и мы даже не попытались заполучить его за девяносто. Затем бриллиантовое колье – двести гиней, не торговались ни на фунт. Это должен был быть подарок жениха. Свадьба, очевидно, была неминуема. Мне надлежало играть роль заботливого брата. Я не мог не оправдать возложенных надежд: вычислил, что ей понравится бриллиантовая звезда (сто шестнадцать гиней), но подсчитал, что не могу себе такого позволить, за что тут же получил пинок под столом. Я боялся открыть рот, когда звезда в конце концов была приобретена за цену около сотни. А затем обстановка накалилась, потому что заплатить мы не могли, хотя денежный перевод (заявил Раффлс) был “на полпути из Нью-Йорка”.

– Но я вас не знаю, джентльмены! – вскричал ювелир. – Не знаю даже, в какой гостинице вы живете!

– Я говорил вам, что мы остановились у друзей, – сказал Раффлс без злости, хотя был сокрушен и подавлен. – Но вы правы, сэр! Да, вы чертовски правы, и я последний человек, который попросит вас пойти на такой неоправданный риск. Я пытаюсь найти выход. Да, сэр, именно это я и пытаюсь сделать.

– Хотелось бы, чтобы вы его нашли, – сказал ювелир с чувством. – Не то чтобы мы сомневались, что получим деньги. Но есть четкие правила, которые я поклялся соблюдать… не то чтобы я старался для себя… да и потом – вы же говорите, что отправляетесь в Париж утром!

– Девятичасовым поездом, – задумчиво проговорил Раффлс, – и я столько слышал о ювелирных магазинах в Париже! Но это нечестно – нет, конечно, не обращайте внимания. Я пытаюсь найти выход. Да, сэр!

Он курил сигареты из коробки на двадцать пять штук; у меня и у торговца были сигары. Раффлс сидел нахмурившись, и взгляд его выражал глубокую задумчивость. Мне было совершенно ясно, что его планы пошли наперекосяк. Но этого они и заслуживали, невольно думалось мне, если он рассчитывал накупить добра на четыреста гиней в кредит, один раз заплатив процентов десять. Это казалось недостойным Раффлса, и я, со своей стороны, по-прежнему сидел готовый в любой момент вцепиться в горло нашему гостю.

– Мы могли бы послать вам деньги по почте из Парижа, – протянул Раффлс. – Но как мы можем быть уверены, что от вас не будет никакого подвоха и вы вышлете нам те самые украшения, которые мы выбрали сегодня?

Гость выпрямился в кресле. Имя его фирмы должно служить достаточной гарантией!

– Думается, оно мне известно в той же мере, как вам – мое! – со смехом заметил Раффлс. – А впрочем, глядите! Я придумал. Вы пакуете украшения вот в это!

Он вытряхнул сигареты из жестяной коробки, в то время как мы с ювелиром обменялись любопытными взглядами.

– Пакуете украшения сюда, – повторил Раффлс, – три вещи, которые мы хотим, и плевать на футляры, можете обернуть их ватой. Затем мы пошлем за ниткой и сургучом, запечатаем эту штуковину прямо здесь, и вы можете забрать ее с собой. В течение трех дней мы получим перевод, вышлем вам деньги, а вы вышлете нам эту треклятую коробчонку с нетронутой печатью! И нечего так кисло смотреть, мистер ювелир, вы нам ни капли не доверяете, а мы собираемся вам как-никак довериться. Звони, Эзра, посмотрим, найдутся ли у них сургуч и нитка.

Сургуч и нитка нашлись, и дело было решено. Торговцу это не нравилось, мол, предосторожность совершенно излишняя, но поскольку он забирал все свое добро с собой, и проданное, и непроданное, то его чувствительные возражения были скоро исчерпаны. Он собственными руками обернул колье, кольцо и звезду ватой, и коробка вместила их так легко, что в последний миг, когда она уже была закрыта и нитка приготовлена, Раффлс едва не добавил бриллиантовую брошку-пчелку за пятьдесят один фунт десять пенсов. Однако это искушение он в конце концов переборол – к досаде торговца. Коробку перевязали ниткой, а нитку запечатали, как ни странно, бриллиантом с того самого кольца, которое было куплено и оплачено.

– Вряд ли у вас в магазине есть еще одно кольцо – точная копия моего, – смеялся Раффлс, выпуская коробку из рук. Она исчезла в мешке торговца. – А теперь, мистер Робинсон, я надеюсь, вы оцените мое истинное гостеприимство – ведь я не предлагал вам ничего выпить, пока дело не было закончено. Это “Шато Марго”, сэр, и должен заявить, что вы не оценили бы его меньше чем в восемнадцать карат.

В кэбе, на котором мы добирались до места, находящегося недалеко от квартиры, меня резко осадили, едва я начал задавать вопросы, которые кучер легко мог услышать, и я принял эту резкость чересчур близко к сердцу. Я не мог понять, что же затеял Раффлс с торговцем с Риджент-стрит, и, естественно, хотел узнать, что все это значит. Но мне пришлось прикусить язык до тех пор, пока мы не пробрались обратно в квартиру с теми же предосторожностями, с какими покинули ее, и даже там я молчал – до тех пор, пока Раффлс не похлопал меня по плечу с прежней улыбкой на лице.

– Что ж вы за кролик! – воскликнул он. – Не могли дождаться, когда мы доберемся до дома?

– Почему вы не могли сказать мне, что собираетесь делать? – спросил я обиженно, как в былые времена.

– Потому что ваша старая добрая физиономия все еще вполне невинна и потому что вы никогда не умели притворяться! Вы выглядели озадаченным, как и этот бедолага, – а разве вам удалось бы разыграть недоумение, если бы вы знали, какую игру я на самом деле веду?..

– Умоляю, какую же?

– А вот такую, – ответил Раффлс и шлепнул коробку из-под сигарет на каминную полку. Коробка не была перевязана. И запечатана не была. Она открылась от удара. И бриллиантовое кольцо стоимостью девяносто пять фунтов, и колье за двести, и моя пылающая звезда еще за сотню – все трое уютно и покойно лежали в вате ювелира!

– Коробки-близнецы! – вскричал я.

– Коробки-близнецы, мой мозговитый Банни. Одна была уже упакована и взвешена – и лежала у меня в кармане. Не знаю, заметили ли вы, как я взвешивал эти три вещицы в руке? Я знаю, что ни вы, ни он не видели, как я подменил коробки, ведь я сделал это, когда уже почти совсем собрался покупать брошку-пчелку, и вы были слишком озадачены, а наш простачок Джонни слишком увлечен. Это самый простой ход во всей партии. Куда сложнее было услать старину Теобальда в Саутгемптон по дурацкому делу вчера после обеда и лично явиться при свете дня на Риджент-стрит, пока он отсутствовал! Но кое за какие вещи стоит платить, а определенного риска никогда не избежать. Отличные коробки, не правда ли? Я только хотел бы, чтобы сигареты в них были получше, но скверная марка была очень важна – будь это “Салливан”, завтра же стало бы известно, что я жив.

– Но они не должны открыть коробку завтра.

– Да и не откроют, конечно. А на вас, Банни, мне, возможно, придется возложить сбыт этого добра.

– Готов на все что угодно!

Мой голос прозвучал искренне, ручаюсь, но Раффлс привык полагаться на все пять чувств. Я почувствовал, как холодная сталь его взгляда вонзается в мои глаза и в мой мозг. И увиденное, кажется, удовлетворило его не меньше, чем услышанное, так как его рука нашла мою и сжала с пылом, обычно ему несвойственным.

– Я знаю, что вы готовы, и знал, что вы так скажете. Только помните, Банни, – теперь моя очередь платить по счетам!

Вы услышите, как он заплатил, когда пришло время.

Поймать вора

i

Светское общество вряд ли забыло серию дерзких ограблений, от которых за последний сезон по очереди пострадали столь многие заметные персоны. Налеты на лучшие дома города совершались один за другим, и за пару недель не одна высокопоставленная голова лишилась своей бесценной диадемы. Герцог и герцогиня Дорчестер потеряли половину исторического фамильного серебра той самой ночью, когда их светлости устраивали не менее исторический костюмированный бал. Бриллианты Кенворти исчезли среди бела дня, пока гости благотворительного обеда развлекались на первом этаже среди подарков, полученных леди Мэй Полтон от ее титулованного жениха, и ни зги не было видно из-за дождя конфетти. Было ясно, что здесь поработал не обычный вор, поэтому довольно скоро из небытия всплыло имя Раффлса – с легкой руки тех, кто готов беззастенчиво нарушать покой мертвых и безрассудно защищать полицию. Эти умники не остановились перед воскрешением мертвеца, потому что знали: никто из ныне живущих не способен на такие свершения.

Настоящий рассказ призван, помимо прочего, опровергнуть их нелогичные и неразумные наветы. Правду сказать, в этом деле нашу общую невиновность превосходила лишь наша общая зависть, и в течение долгого времени ни один из нас не видел ни малейшей зацепки, которая помогла бы установить личность человека, следовавшего нашим путем, да еще с таким раздражающим успехом.

– Я бы меньше возражал, – говорил Раффлс, – если бы этот парень действительно вел мою игру. Но я никогда не нарушал законов гостеприимства – это не мой прием, а он, кажется, других способов даже не знает. Как вы помните, Банни, когда мы взяли ожерелье старой леди Мелроуз, мы останавливались не в ее доме.

Мы в сотый раз обсуждали ограбления, но в кои-то веки в условиях, более благоприятствующих оживленной беседе, чем весьма своеобразная обстановка нашей квартиры. Мы редко обедали вне дома. С одной стороны, этому препятствовал доктор Теобальд, с другой – опасность быть узнанными. Но исключения случались, когда доктор уезжал или пациент поднимал бунт, и в этих редких случаях мы посещали один скромный ресторанчик в Фулхэме, где готовили просто, но очень вкусно, а винный погребок был и вовсе превосходным. Бутылка шампанского восемьдесят девятого года уже наполовину опустела, когда Раффлс завел разговор об ограблениях – в своей задумчивой манере, описанной выше. Как сейчас вижу устремленный на меня ясный взгляд – проницательный, оценивающий. Но теперь меня это не тревожило. Тон у Раффлса был задумчивый, словно он что-то прикидывал или подготавливал меня к чему-то. Нет, в тот момент, когда в голове шумело от вина, я этого не заметил, но теперь, вспоминая, отчетливо сознаю.

– Замечательное филе! – облизываясь, воскликнул я. – Так вы думаете, этот тип так же вхож в высшее общество, как и мы прежде?

Сам я предпочитал так не считать. У нас и без того было достаточно поводов для ревности. Но Раффлс красноречиво приподнял брови на полдюйма.

– Так же, мой дорогой Банни? Он не только вхож в общество – он его часть, тут и сравнения с нами быть не может. Общество подобно мишени – оно расходится кругами, и мы с вами никогда не попадали в яблочко, как ни крути. Меня приглашали только ради крикета – я еще не забыл. Но этот тип – один из них, он вхож в такие дома, в которые мы могли “войти” только в профессиональном смысле. Это очевидно – если, разумеется, за кражами не стоят разные люди, что, столь же очевидно, не так. Вот почему я отдал бы пятьсот фунтов, только бы насыпать ему соли на хвост сегодня же вечером!

– Да ладно вам, – возразил я с усмешкой и залпом опустошил бокал.

– Но я это сделаю, мой дорогой Банни. Официант! Еще полбутылки. – И как только пустую бутылку унесли, Раффлс перегнулся через стол. – Я в жизни не говорил так серьезно, – продолжил он вполголоса. – Кем бы ни был наш последователь, он, в отличие от меня, не мертвый и, в отличие от вас, не меченый. Если в моей теории есть хоть крупица истины, он из тех людей, на которых подозрение падет в последнюю очередь. О, Банни, каким бы он мог стать партнером для нас с вами!

Если бы я не был настолько навеселе, сама мысль о третьем партнере оскорбила бы меня до глубины души, но Раффлс безошибочно выбрал момент, и его аргументы не потеряли силы под струящийся аккомпанемент следующей пинты. Они и сами по себе, впрочем, были довольно убедительны. Суть их сводилась к тому, что до сих пор нам представлялось мало возможностей исполнить то, что Раффлс именовал “нашим вторым иннингом”[45]. Этого даже я не мог отрицать. На нашем счету было несколько “длинных одиночных”, но наши “лучшие подачи” были “быстро пойманы”, и мы “вели чертовски медленную игру”. Поэтому нам требовался новый партнер – тут способность изыскивать метафоры изменила Раффлсу.

Это возымело эффект. Я почти согласился с ним. По правде говоря, я устал притворяться наемной сиделкой, мне давно уже казалось, что этот мошенник, доктор, подозревает неладное. Начать с чистого листа, сбросить оковы – разве не прекрасная идея! Даже несмотря на то, что третий – обычно лишний, а в нашем случае такой партнер мог оказаться хуже, чем никакой. Но я не понимал, как мы можем надеяться вопреки всем препятствиям решить загадку, которая приводила в отчаяние Скотленд-Ярд.

– Кажется, я ее решил, – сообщил Раффлс, раскалывая в ладони грецкий орех.

– Но как? – воскликнул я, ни на миг ему не поверив.

– Я уже какое-то время выписываю “Морнинг пост”.

– И?..

– А вы приносили мне экземпляры и более низкопробной прессы.

– Хоть убейте, не понимаю, к чему вы клоните.

Раффлс снисходительно улыбнулся, раскалывая следующий орех.

– Потому что у вас нет ни наблюдательности, ни воображения, Банни, а вы еще пытаетесь писать! Не поверите, но я составил почти полный список людей, присутствовавших на мероприятиях, на которых под шумок исполнялись эти маленькие фокусы.

Я невозмутимо заявил, что не понимаю, как это могло ему помочь. Как еще можно было откликнуться на его хоть и добродушный, но самодовольно-высокомерный тон? К тому же это соответствовало истине.

– Подумайте, – терпеливо призвал Раффлс.

– Когда воры взламывают дверь, – рассудил я, – и крадут что-то наверху, я не вижу особого смысла в том, чтобы выяснять, кто в это время находился внизу.

– Верно, – согласился Раффлс, – но только если они взламывают дверь.

– Но ведь именно это они каждый раз и проделывали! Дверь второго этажа взламывали, когда внизу все было в самом разгаре; вор исчезал вместе с драгоценностями, прежде чем поднималась тревога. Уловка такая старая, я и не думал, что вы снизойдете до нее.

– Не такая старая, как кажется, – откликнулся Раффлс, выбирая сигары и отдавая мне мои. – Коньяк или бенедиктин, Банни?

– Бренди, – без стеснения ответил я.

– Кроме того, – продолжал он, – комнаты никто не взламывал. Во всяком случае, в доме Дорчестеров дверь была попросту заперта, а ключ исчез – пробраться внутрь можно было с любой стороны.

– Но именно там он оставил веревочную лестницу! – торжествующе воскликнул я.

Но Раффлс покачал головой:

– Не верю я в веревочную лестницу, Банни. Это отвлекающий маневр.

– Да во что вы вообще верите?

– В то, что каждое из так называемых ограблений было совершено изнутри, одним из гостей. Более того, я покривлю душой, если скажу, что до сих пор не вычислил преступника.

Я начинал понимать, что и правда вычислил – такая мрачная серьезность светилась в устремленных на меня почти не мигающих глазах. Я торжественно провозгласил поздравительный тост – и до сих пор помню немного тревожный взгляд, которым Раффлс проводил мой бокал.

– Я нахожу только одно подходящее имя, – продолжил он, – фигурирующее во всех списках. С первого взгляда предположение кажется невероятным. Лорд Эрнест Белвилл присутствовал на всех этих приемах. Вы что-нибудь знаете о нем, Банни?

– Это не тот ли поборник умеренного потребления алкоголя?

– Он самый.

– Больше ничего и не хочу о нем знать.

– Согласен, – сказал Раффлс, – но подумайте, насколько это многообещающе! Человек, чьи взгляды так широки и умеренны и разделяются уже чуть ли не всеми подряд (не считая разве что вас, Банни), не навязывает их миру без скрытого мотива. Пока все хорошо. Но какие же у этого типа намерения? Неужели создать себе имя? Нет, он и так не пустое место. Богат ли он? Напротив, для его положения – сущий голодранец и, по всей видимости, не имеет ни малейшей цели нажиться; вряд ли можно нажиться, проповедуя то, что все разумные люди и так признают. И тут вдруг мне вспоминается моя собственная давняя идея – профессия-ширма! У меня это крикет, а у него – умеренность в потреблении алкоголя! Но нет нужды торопиться с выводами. Мне нужно узнать о нем больше, чем рассказывают газеты. Нашему благородному приятелю сорок, и он не женат. Что он делал все эти годы? Как, черт побери, я должен был это выяснить?

– Как же? – спросил я, не желая портить себе пищеварение головоломками, как бы явственно Раффлс этого ни добивался.

– Я взял у него интервью! – ответил Раффлс, и улыбка расплылась на его лице при виде моего изумления.

– Вы… взяли интервью? – повторил я. – Но когда… где?

– В прошлый четверг вечером, когда, как вы помните, мы рано пошли спать, потому что я страшно устал. Что пользы было раскрывать вам все карты? Затея могла кончиться провалом, да и сейчас еще может. Но лорд Эрнест Белвилл выступал на собрании в Эксетер-холле; я дождался его после выступления, проследил за ним до Кинг-Джонс-Мэншнс, и он дал мне интервью в собственной квартире перед отходом ко сну.

Моя журналистская ревность обострилась до предела. Изображая равнодушие, которого на самом деле не испытывал (ведь нахальство Раффлса происходило не от желания оскорбить), я сухо осведомился, какую газету он якобы представлял. Не стану приводить здесь его ответ, но без дальнейших разъяснений я отказывался ему верить.

– Мне-то казалось, – проговорил он, – что даже вы заметили прием, которым я в определенных случаях никогда не пренебрегаю. Я всегда заглядываю в гостиную и ссыпаю в жилетный карман карточки с подноса. Это отличное подспорье в случае, когда приходится временно выдавать себя за другое лицо. В четверг вечером я послал карточку известного писателя, сотрудничающего с влиятельной газетой. Если бы оказалось, что лорд Эрнест знает его лично, я вынужден был бы признаться в журналистской уловке, но бог миловал – а значит, редактор отправил меня взять интервью для утреннего выпуска. Профессия-ширма – лучше не придумаешь!

Я осведомился, какие же сведения принесло интервью.

– Всякие, – ответил Раффлс. – Все эти двадцать лет лорд Эрнест странствовал. Техас, Фиджи, Австралия. Подозреваю, у него повсюду жены и дети. Но его манеры выдают разностороннее образование. Он угостил меня прекрасным виски и ни разу не вспомнил о своем увлечении трезвостью. Он человек серьезный и проницательный, но я заговорил его до такой степени, что он потерял осторожность. Нынче вечером он будет у Кирклетэмов – я видел торчащую карточку. Я сунул немного воска в замочную скважину, когда он выключал свет.

И, поглядывая на официантов, Раффлс показал мне отмычку, недавно отлитую и отшлифованную, но еще одна пинта (причем, подозреваю, мне досталось куда больше, чем Раффлсу) не прибавила мне проницательности. Я перевел взгляд с отмычки на Раффлса, наморщив лоб – и мельком поймав свое отражение в зеркале за его спиной.

– У вдовствующей леди Кирклетэм, – прошептал он, – бриллианты величиной с фасолины, и она обожает их носить… и рано ложится спать… и сейчас она в городе!

И тут до меня дошло.

– Этот мерзавец хочет прибрать к рукам ее бриллианты!

– А я хочу забрать их у него, – отозвался Раффлс, – точнее, забрать вашу долю и мою.

– Да согласится ли он на такое сотрудничество?

– Мы загоним его в угол. Он не посмеет отказаться.

План Раффлса заключался в том, чтобы проникнуть в покои лорда Эрнеста до полуночи; там мы дождемся титулованного мошенника. Если я доверю все тонкости Раффлсу и просто буду стоять рядом на случай тревоги, то исполню свою роль и получу свою долю. Эту роль я уже не раз исполнял, не всегда охотно, но вопроса о доле, правда, никогда не возникало. Однако нынче вечером я ничуть не возражал. Я выпил как раз достаточно шампанского – как хорошо Раффлс знал мою меру! – и был готов с радостью сделать что угодно. Честно говоря, я даже не хотел дожидаться кофе, который заказал Раффлс, специально велев сделать его покрепче. Но он настоял на своем, и только между десятью и одиннадцатью мы наконец оказались в кэбе.

– Если явимся слишком рано, все пропало, – говорил он, пока мы ехали. – С другой стороны, опасно, если мы уйдем слишком поздно. Доля риска так или иначе остается. С каким наслаждением я прокатился бы по Пиккадилли и полюбовался огнями! Но ненужный риск – это уже совсем другая история.

ii

Кинг-Джонс-Мэншнс, как всем известно, – самый старый, уродливый и высокий доходный дом в Лондоне. Но построен он с гораздо большим размахом, чем принято, и без маниакального стремления сэкономить место. Мы как раз въезжали на просторный двор, когда привратник остановил нас, чтобы изнутри смог выехать хэнсом.

В хэнсоме сидел средних лет мужчина с военной выправкой, в вечернем костюме, как и мы. Вот и все, что я разглядел, когда хэнсом проехал мимо нас, потому что не мог этого не разглядеть, но я бы не придал встрече никого значения, если бы не замечательный эффект, который она произвела на Раффлса. В мгновение ока он выскочил на тротуар, заплатил извозчику и поволок меня через улицу, подальше от дома.

– Куда, черт возьми, вы несетесь? – воскликнул я.

– В парк, – отозвался он. – Слишком рано.

Голос его сказал мне больше, чем слова. Он был на удивление мрачен.

– Это был он – в хэнсоме?

– Да.

– Ну, значит, путь свободен, – удовлетворенно сказал я. И уже собрался повернуть назад, но Раффлс сжал мое предплечье, увлекая за собой.

– Мы чуть не столкнулись нос к носу, – сказал он. – Вот эта скамейка подойдет – нет, следующая, дальше от фонаря. Дадим ему полчаса, не меньше, и давайте помолчим.

Несколько минут мы сидели молча. Вот Биг-Бен издал ленивый звон, поплывший к звездам. Половина одиннадцатого. Ночь выдалась душная. Только после того, как пробило одиннадцать, Раффлс вынырнул из своей угрюмой задумчивости и вывел меня из моей, похлопав по спине. Через пару минут, пройдя через внутренний двор, мы оказались в освещенном вестибюле Кинг-Джонс-Мэншнс.

– Только что расстались с лордом Эрнестом у леди Кирклетэм, – говорил Раффлс. – Он дал нам ключ и попросил подождать у него дома. Поднимете нас на лифте?

Я ни разу не видел, чтобы прежний Раффлс действовал ловчее. Ни тени колебания. Апартаменты лорда Эрнеста Белвилла находились наверху здания, но мы оказались в них так быстро, как только мог везти лифт и вести мальчишка. И в итоге отмычка нам даже не понадобилась: наружную дверь мальчишка открыл своим ключом, да еще зажег свет, прежде чем уйти.

– Гм, становится все интереснее, – сказал Раффлс, как только мы остались одни. – Выходит, они могут входить и делать уборку, когда его нет дома. Что, если он хранит все награбленное в банке? Черт, вообще-то это было бы самое разумное с его стороны! Я не верю, что он сбывает добычу, вся она где-то спрятана, если я не ошибаюсь и если он не дурак.

Разглагольствуя, он расхаживал туда-сюда по гостиной, обставленной в очаровательном старинном стиле, и делал столько замечаний, словно был аукционным служащим, составляющим опись, а не взломщиком, которого в любой момент могут застукать.

– Великолепный Чиппендейл[46], а, Банни? Не подлинный, конечно, – но где сейчас достанешь подлинного Чиппендейла, да и кто может отличить? В самой старине никакой прелести нет. И все же как люди кичатся! Если вещица хорошенькая и полезная, да еще сделана добротно, мне довольно.

– Не лучше ли нам осмотреть всю квартиру? – нервно предложил я.

Он даже не запер наружную дверь. И отказался запереть, когда я обратил его внимание на это упущение.

– Если лорд Эрнест обнаружит, что его комнаты заперты, он поднимет шум, – объяснил Раффлс. – Пусть войдет и сам запрется, прежде чем мы загоним его в угол. Но он придет еще не скоро – иначе, конечно, может получиться неловко, ведь внизу ему передадут то, что я сказал. Смена заступает в полночь. Я заприметил это еще в прошлый раз.

– А если он придет раньше?

– Ну не может же он выставить нас, не поглядев, кто мы такие, а уж когда я шепну ему всего пару слов, и подавно не попытается. Конечно, если мои подозрения не безосновательны.

– Не пора ли их проверить?

– Мой милый Банни, а чем я, по-вашему, все это время занимался? Здесь он ничего не хранит. У Чиппендейла нет такого замка, который нельзя было бы вскрыть перочинным ножом, и в паркете ни одна доска не отходит – я на все понаступал еще до того, как мальчишка ушел. От дымохода никакого проку, в таких домах его чистят. Да, я уже готов обследовать его спальню.

Рядом оказалась еще и ванная. Ни кухни, ни комнаты для прислуги не было – ни то ни другое не нужно в Кинг-Джонс-Мэншнс. Я подумал, не заглянуть ли в ванную, пока Раффлс в спальне, ибо все это время меня терзала ужасная мысль, что хозяин прячется где-то в квартире. Но ванная сияла пустотой в электрическом свете. Когда я вернулся в спальню, Раффлс высовывался в усеянный звездами квадрат, которым казалось окно, так как комната по-прежнему тонула во тьме. Я нащупал выключатель возле двери.

– А ну выключите! – яростно приказал Раффлс. Он поднялся с подоконника, как следует закрыл ставни и задернул занавески и только после этого сам зажег свет. При свете обнаружилось, что лицо Раффлса искажено скорее сожалением, чем гневом, и он только покачал головой, увидев, как я повесил нос.

– Ничего страшного, старина, – сказал он. – Но в коридорах тоже есть окна, а у слуг есть глаза. Мы с вами должны находиться в другой комнате, никак не в этой. Да взбодритесь же, Банни! Это та комната: взгляните, на двери дополнительная задвижка, которую он закрыл, к окну подходит железная лестница на случай пожара! Можно сбежать, как только запахнет жареным. Оказывается, он умнее, чем я думал, Банни. Вы можете поспорить на последний доллар, что, если в этой квартире есть чем поживиться, оно лежит в этой комнате.

Тем не менее комната была весьма скудно обставлена – и никаких запоров. Мы искали всюду, но напрасно. Гардероб забит висящими пиджаками и сложенными брюками, ящики – мягчайшим шелком и тончайшим бельем. Походная кровать пришлась бы по нраву анахорету, спрятать сокровища там было решительно негде. Я заглянул в дымоход, но Раффлс велел мне не делать глупостей и поинтересовался, слушаю ли я хоть когда-нибудь, что он говорит. Сомнений насчет его настроения не оставалось. Я еще не видел его в более скверном расположении духа.

– Значит, он хранит их в банке! – прорычал он. – Готов поклясться, что не ошибся в этом типе!

У меня хватило такта не возражать. Но я не удержался от предложения: мол, сейчас самое время исправить все ошибки, которые мы могли допустить. Полночь все еще не пробило.

– Тогда мы выставим себя на посмешище внизу! – воскликнул Раффлс. – Да я лучше застрелюсь! Он может явиться с бриллиантами Кирклетэмов! Делайте что хотите, Банни, но я с места не сдвинусь!

– Я ни за что вас не оставлю, – ответил я, – чтоб вам тут досталось на орехи от того, кто умнее вас.

Я взял на вооружение его собственный тон, и ему это не понравилось. Никому это не нравится. На какой-то миг мне показалось, будто Раффлс сейчас ударит меня – первый и последний раз в жизни. Он мог бы, если б захотел. Кровь моя вскипела. Я готов был послать его к дьяволу. И, чтобы подчеркнуть свою обиду, я кивнул и пожал плечами, отвернувшись к паре очень больших индийских булав, стоявших у каминной решетки по обеим сторонам трубы, в которую я якобы заглядывал.

Внезапно Раффлс схватил булавы и принялся раскручивать их над своей седой головой с каким-то детским азартом, с ребяческой бравадой. А я-то думал, он выше таких вещей…

И вдруг, когда я посмотрел на него, лицо его изменилось, смягчилось, просветлело, и он осторожно положил булавы на кровать.

– Слишком легкие для своих размеров, – быстро проговорил он, – и я готов поклясться, что они разного веса!

Он взял по булаве в каждую руку и потряс у уха сначала одной, потом другой, затем обследовал их толстые концы при электрическом свете. Теперь я понял, к чему он клонит, и мне передалось его волнение. Оба мы не произнесли ни слова. Раффлс извлек карманный набор инструментов, который сам называл ножом и всегда носил при себе, и, открыв буравчик, передал мне булаву. Машинально я сунул узкий конец под мышку, а другой подставил Раффлсу.

– Держите крепче, – с улыбкой прошептал он. – Он не только умнее, чем я думал, Банни, он изобрел уловку куда более удачную, чем все мои. Нужно было лишь точно взвесить их обе.

Он вогнал буравчик почти целиком в круглую голову булавы, и мы принялись крутить в разные стороны. Некоторое время ничего не происходило. Затем внезапно что-то подалось, и Раффлс пробормотал проклятие – нежно, словно молитву. Еще минуту рука его крутила буравчик, словно он заводил механическое пианино, и буравчик медленно врезался в хорошее крепкое дерево.

Булавы были полые, словно рога для питья – обе, так как мы переходили от одной к другой, не останавливаясь, чтобы развязать пухлые свертки, которые валились на кровать. Они приятно тяжелили руку и были обернуты ватой так плотно, что слипались, сохраняя очертания булавы, словно были отлиты в форме. А когда мы распаковали их… однако предоставим слово Раффлсу.

Он поручил мне скрутить булавы обратно и вернуть к каминной решетке, где мы их нашли. Когда я закончил, стеганое покрывало сверкало бриллиантами всюду, где не мерцало жемчугом.

– Если это не та диадема, в которой леди Мэй выходила замуж, – говорил Раффлс, – и которая исчезла из комнаты, где она переодевалась, пока на ступени сыпалось конфетти, я подарю ей эту вместо пропавшей… Глупо было сохранять эти старые золотые ложки, как бы ценны они ни были, – как раз они и перевесили… Здесь, вероятно, бриллианты Кенуорти… Историю этих жемчугов я не знаю… Эти кольца смахивают на гарнитур – наверняка она оставила их в ванной… увы, несчастная леди! Ну вот и все.

Наши взгляды скрестились над кроватью.

– Сколько все это стоит? – хрипло спросил я.

– Невозможно подсчитать. Но больше, чем мы брали за целую жизнь. В этом я готов поклясться.

– Больше, чем… за целую жизнь?

У меня язык отнялся от одной только мысли.

– Но это еще придется обналичить, старина!

– А… а обязательно, чтобы это было партнерство? – мрачно спросил я, обретя наконец голос.

– К черту партнерство! – в сердцах воскликнул Раффлс. – Давайте убираться отсюда, и поскорее.

Мы распихали драгоценности по карманам вместе с ватой – не то чтобы она была нам нужна, просто необходимо было уничтожить все следы нашего деяния.

– Этот греховодник и пикнуть не посмеет, когда обнаружит пропажу, – сказал Раффлс о лорде Эрнесте. – Но зачем ему обнаруживать ее раньше, чем нужно? Думаю, все по-честному… Нет, окно пусть остается открытым, а шторы поднятыми, как было. Теперь выключаем свет. Ну-ка, заглянем и в другую комнату. Тоже все в порядке. Теперь выключите свет в коридоре, Банни, пока я открываю…

Его голос упал до шепота. В наружном замке повернули ключ.

– Выключайте! Выключайте! – отчаянно зашипел Раффлс, и когда я подчинился, он схватил меня и с силой, но тихо втолкнул в спальню. Как раз тут наружная дверь открылась и зазвучали уверенные шаги.

Следующие пять минут были ужасны. Мы слышали, как поборник умеренного потребления алкоголя отпер один из ящиков старинного буфета, и последующие звуки подозрительно напоминали плеск спиртного и мерную струю сифона. Ни до, ни после не испытывал я такой жажды, как та, что мучила меня тогда, да и немногим любителям путешествовать по тропикам, я думаю, приходилось испытывать нечто подобное. Но со мной был Раффлс, и рука его была уверенна и спокойна, словно рука опытной сиделки. Это мне известно наверняка, потому что он зачем-то поднял воротник моего пальто и застегнул его под горло. После я обнаружил, что он точно так же поступил и со своим пальто, но я не слышал, как он это делал. Единственный звук, который я разобрал, – тихий металлический щелчок в кармане его пальто, приглушенный, еле слышный, и этот щелчок не только не унял мою дрожь, но заставил разволноваться пуще прежнего. Однако я понятия не имел, какую игру задумал Раффлс и как мне придется подыгрывать ему через минуту.

Да, ровно столько лорд Эрнест провозился, прежде чем войти в спальню. Но силы небесные! Сердце мое не забыло, как биться. Мы стояли у самой двери, и я готов поклясться, что он коснулся меня; затем скрипнули его ботинки, загремела каминная решетка – и Раффлс включил свет.

Лорд Эрнест Белвилл сгорбился в его сиянии, держа в руке одну из булав, словно лакей – украденную бутылку. Красивый, ладно сложенный, со стальными глазами и стальной челюстью, в ту минуту он был глуп и слаб, хотя вообще-то ни глупостью, ни слабостью не отличался.

– Лорд Эрнест Белвилл, – сказал Раффлс, – все бесполезно. Вот заряженный револьвер, и если вы меня вынудите, я использую его против вас, как против любого другого отъявленного преступника. Я здесь, чтобы арестовать вас за ограбления герцога Дорчестера, сэра Джона Кенуорти и других титулованных и знатных особ, которые вы совершили в этом сезоне. Лучше бросьте то, что у вас в руке. Там все равно пусто.

Лорд Эрнест приподнял на пару дюймов булаву, а заодно и брови – и булава грохнулась на каминную решетку. А когда он выпрямился в полный рост, с любезной, но ироничной улыбкой под щеточкой усов, он выглядел вполне достойно, преступник он там или нет.

– Скотленд-Ярд? – осведомился он.

– Это наше дело, милорд.

– Вот уж от кого не ожидал, – сказал лорд Эрнест. – Теперь я вас узнаю. Вы брали у меня интервью. Да уж, не думал, что кто-то из вас, ребята, меня раскусит. Пойдемте в другую комнату, и я покажу вам еще кое-что. О, держите меня на прицеле, если угодно. Но взгляните вот на это!

На старинном буфете, отражаясь в полированном красном дереве, лежала сверкающая россыпь драгоценных камней. Украшения сияющим каскадом струились меж пальцев лорда Эрнеста, когда он, не поведя и бровью, протянул всю груду Раффлсу.

– Бриллианты Кирклетэмов, – пояснил он. – Прихватите заодно и их.

Раффлс, улыбаясь, так и сделал. В застегнутом до подбородка пальто, в надвинутой на глаза шляпе, с острыми чертами и внимательным, безжалостным взором, он выглядел как образцовый детектив, сошедший со сцены или со страниц книги. Как выглядел я – бог его знает, но я изо всех сил хмурился и скалился, стоя рядом с ним. Я с головой окунулся в игру, и мы, очевидно, выигрывали.

– Не возьмете свою долю? – мимоходом спросил лорд Эрнест.

Раффлс не снизошел до ответа. Я пожевал губами, как теленок.

– Ну тогда, может, выпьете?

У меня слюнки потекли, но Раффлс нетерпеливо покачал головой:

– Нам пора, милорд, и вам придется пойти с нами.

Мне было интересно, что, черт побери, мы будем с ним делать, если возьмем его с собой.

– Дадите мне время собрать кое-какие вещи? Хотя бы пижаму и зубную щетку?

– Много времени я вам дать не могу, милорд, но не хочу устраивать тут переполох, поэтому прикажу вызвать кэб, если желаете. Я вернусь через минуту, а вы должны быть готовы через пять. Возьмите, инспектор, лучше вам держать это при себе, пока я не вернусь.

И меня оставили наедине с этим опасным преступником! Передавая мне револьвер, Раффлс ущипнул меня за руку, но меня это мало утешило.

– Неподкупный сыщик? – осведомился лорд Эрнест, когда мы остались один на один.

– Вы не подкупите меня, – процедил я сквозь зубы.

– Тогда пойдемте в спальню. Я пойду впереди. Сумеете попасть в меня, если я вздумаю плохо себя вести?

Я тут же встал так, чтобы кровать оказалась между нами. Мой пленник бросил на нее чемодан и с удрученным видом стал кидать туда вещи. Казалось, он полностью погрузился в сборы, даже не поднимал головы (за которой я как раз и следил), но внезапно его правая рука рванулась вверх и сомкнулась на стволе, который я направлял на него.

– Лучше не стреляйте, – сказал он, упираясь коленом в свою сторону кровати. – Если выстрелите, это будет так же губительно для вас, как и для меня.

Я попытался вырвать револьвер.

– Если вы меня вынудите – выстрелю, – прошипел я.

– Лучше не надо, – повторил он, улыбаясь.

И тут до меня дошло, что если я выстрелю, то попаду разве что в кровать или в собственные ноги. Он давил своей рукой на мою, направляя ее вниз вместе с револьвером. Он был раз в десять сильнее меня – и вот уже оба его колена были на кровати, и внезапно я увидел другую его руку, сжатую в кулак и медленно поднимавшуюся над чемоданом.

– На помощь! – неуверенно позвал я.

– На помощь, да уж! Я уже готов поверить, что вы и впрямь из Скотленд-Ярда.

Апперкот пришелся на слово “Ярда”. Стальной кулак врезался мне в подбородок и сшиб меня с ног. Я смутно помню грохот, с которым падал.

iii

Когда я очнулся, надо мной стоял Раффлс. Я лежал на кровати, через которую этот мерзавец Белвилл нанес свой жульнический удар. Чемодан валялся на полу, а его подлый хозяин исчез.

– Его нет? – слабым голосом спросил я, едва придя в сознание.

– Слава богу, что вы есть! – ответил Раффлс весьма легкомысленным, как мне тогда показалось, тоном.

Я сумел приподняться на локте.

– Я имел в виду лорда Эрнеста Белвилла, – с достоинством проговорил я. – Уверены, что он смылся?

Раффлс повел рукой в сторону распахнутого окна, за которым сияли летние звезды.

– Естественно! – отозвался он. – И тем самым путем, которым, по моему замыслу, и должен был, – он удрал по пожарной лестнице, как я и надеялся. Подумайте только, что бы мы с ним делали? Мой бедный милый Банни, я думал, вы согласитесь на взятку! Но так еще убедительнее, а убедить лорда Эрнеста, хотя бы на какое-то время, – дело хорошее.

– А вы уверены, что мы его убедили? – осведомился я, пытаясь устоять на весьма нетвердых ногах.

– Естественно! – снова воскликнул Раффлс, таким тоном, что всякий должен был бы покраснеть, почувствовав малейшее сомнение. – Впрочем, это не имеет никакого значения, – беспечно добавил он. – Мы в любом случае достали его, и когда он поймет, что к чему, – а это может произойти в любой момент, – он не посмеет и рта раскрыть.

– Тогда чем быстрее мы уберемся, тем лучше, – сказал я, с подозрением поглядывая на открытое окно. Голова у меня все еще кружилась.

– Когда вы придете в себя, – отозвался Раффлс, – мы не торопясь уйдем, и я даже не откажу себе в удовольствии вызвать лифт. В вас слишком сильна привычка, Банни. Я закрою окно и оставлю все в точности как было. Когда до лорда Эрнеста дойдет, как сильно он ошибся, он вернется и задаст нам жару. Но даже если у него это получится, интересно, что он будет делать! Ну же, Банни, соберитесь – как только выйдете на свежий воздух, станете другим человеком.

И на какое-то время я действительно ощутил себя другим человеком – такое облегчение я испытал, когда выбрался наконец из этого ужасного дома без оков на запястьях. Это нам удалось без особого труда: Раффлс вновь разыграл маленькое представление, и вышло оно ничуть не хуже того солидного спектакля, который он дал наверху. Что-то вроде актерской эйфории овладело им, когда мы шли под руку по парку Сент-Джеймс. Давненько я не видел, чтобы он был так доволен собой, – правда, и повода тоже давно не было.

– Кажется, более блестящей идеи мне за всю жизнь не приходило в голову! – заявил Раффлс. – Я и не помышлял ни о чем подобном, пока он не вошел в соседнюю комнату, но даже тогда я не надеялся, что все пройдет так гладко. Хотя меня это не особо заботило – ведь мы загнали его в угол. Я сожалею лишь о том, что вы позволили себя нокаутировать. Я все время ждал за дверью, и мне было больно это слышать. Но однажды я разбил свою собственную голову, Банни, если помните, а причина-то и вполовину не дотягивала до этой!

Раффлс ощупал все свои карманы – карманы, в каждом из которых лежало по небольшому состоянию, – и улыбнулся мне, когда мы переходили освещенные аллеи Мэлла. В следующий миг он окликнул экипаж – думаю, причиной этому была в числе прочего моя бледность – и не позволил мне ни слова вымолвить, пока мы не высадились настолько близко к квартире, насколько позволяло благоразумие.

– Какой же я был скотиной, Банни! – прошептал он тогда. – Но вы ведь получите половину, дружище, и вы вполне это заслужили. Нет, мы войдем через другую дверь и по крыше – слишком поздно, чтобы старина Теобальд до сих пор торчал в клубе, но слишком рано, чтобы он уже набрался.

Поэтому мы кошачьей поступью поднялись по бесконечным ступеням и, подобно кошкам, вылезли на грязную от сажи крышу. Но сегодня крыша была не чернее небесного свода: ни одной трубы не было видно в эту беззвездную ночь, дорогу приходилось искать на ощупь, чтобы не перекувырнуться через низенькие оградки и не свалиться во дворы-колодцы, служившие для освещения внутренних комнат. Через один из этих колодцев перекидывался хлипкий мостик с железными перилами, которые оказались теплыми, когда мы с Раффлсом по нему переходили. На своем веку не припомню более жаркой и душной ночи.

– В квартире, наверное, настоящее пекло, – проворчал я, когда мы были уже на верху нашей лестницы.

– Тогда не будем сразу спускаться, – быстро откликнулся Раффлс. – Посидим немножко тут. Нет, Банни, стойте где стоите! Я принесу вам шезлонг и что-нибудь выпить, и не надо вам спускаться, пока вы не почувствуете себя лучше.

И я позволил ему уйти – не скажу “как водится”, ведь в эту ночь у меня осталось еще меньше способности к сопротивлению, чем обычно. Подлый апперкот! В голове по-прежнему звенело и гудело, когда я присел на одну из вышеописанных оградок и обхватил голову горячими руками. Да и ночь не способствовала тому, чтобы боль в голове утихла: издалека донесся глухой раскат грома. Так я и сидел, съежившись, и грустил о своих невзгодах и о том, что злодей оказался в прекрасной форме, пока не раздались шаги, которых я ждал. И меня не обожгла мысль, что послышались они не с той стороны.

– Быстро вы обернулись, – просто сказал я.

– Да уж, – прошипел знакомый голос, – а вам придется еще быстрее! Руки сюда – нет, по одной, и если вы хоть звук издадите, вы мертвец.

Это был лорд Эрнест Белвилл: серо-стальная щеточка его усов серебрилась в темноте, а под ней сверкали крепкие белые зубы. В руке его поблескивали наручники, и не успел я глазом моргнуть, как один уже защелкнулся на моем правом запястье.

– Теперь идите вон туда, – сказал лорд Эрнест, показывая мне револьвер, – и дожидайтесь своего приятеля. Да помните: один-единственный звук, чтобы его предупредить, – и вам конец!

С этими словами бандит повел меня к мостику, который я только что пересек по пятам за Раффлсом, и пристегнул к железным перилам на полпути через бездну. Перила уже казались мне не теплыми, а, наоборот, ледяными, как кровь в моих венах.

Выходит, высокородный лицемер побил нас в нашей собственной игре, а Раффлс наконец встретил равного себе! Особенно невыносима была мысль, что Раффлс там, внизу, в квартире – из-за меня, а я не могу предупредить его о нависшей опасности. Ведь как можно это сделать, не подняв такого шуму, который перебудит весь дом? Я трясся на этой паршивой перекладине, словно Андромеда, прикованная к скале, и две черные бездны давили на меня сверху и снизу, а перед моими глазами, уже привыкшими к кромешной тьме, маячил лорд Эрнест Белвилл, поджидая Раффлса, который должен был вот-вот появиться – не подозревая о засаде, с вещами в руках! Если Раффлса захватить настолько врасплох, даже он может оказаться легкой добычей для отчаянного головореза, который едва ли уступает ему в находчивости и отваге, но которого мы роковым образом недооценили с самого начала. Впрочем, я не стал углубляться в раздумья о том, как такое могло случиться, меня волновал лишь вопрос, что будет дальше.

Случившееся превзошло мои худшие ожидания. Сперва в отверстии люка на верху лестницы появился дрожащий огонек, а затем и Раффлс – в одной рубашке! Он не только нес свечку, которая окончательно превращала его в готовую мишень, он сбросил внизу пальто и жилет, и теперь руки у него были заняты, а сам он – безоружен!

– Дружище, где вы? – мягко позвал он. Свеча в руках слепила его. Он сделал пару шагов к Белвиллу. – Это ведь не вы?..

И Раффлс остановился – свечка поднята, под мышкой зажат складной стул.

– Нет, я не ваш друг, – легко откликнулся лорд Эрнест, – но не будете ли вы так любезны стоять там, где стоите, и ни на дюйм не опускать свечу, если не хотите, чтобы ваши мозги размазались по всей улице.

Раффлс не ответил ни слова, но на мгновение повиновался приказу – и ровное пламя свечки служило доказательством как тому, что ночь выдалась тихая, так и тому, что у Раффлса самые крепкие нервы во всей Европе.

Затем, к моему ужасу, он хладнокровно нагнулся, поставил свечку и стул на крышу и сунул руки в карманы, словно был на мушке всего-навсего пугача.

– Почему же вы не выстрелили? – надменно осведомился он, выпрямляясь. – Боитесь наделать шуму? С такой старомодной штуковиной я бы тоже побоялся… Для полевой службы сойдет – но посреди ночи на крыше!..

– И все-таки я выстрелю, – ответил лорд Эрнест так же тихо, но менее надменно, – и никакой шум меня не остановит, если вы не вернете сию же секунду мою собственность… – Он сделал маленькую паузу. – Я рад, что вы не возражаете против последнего слова. Нет более строгих понятий о чести, чем те, что существуют – или должны существовать – среди воров; я, само собой, быстро опознал вас как коллег по цеху. Но, между прочим, не сразу! На мгновение я и правда подумал, что вы эдакие смекалистые сыщики, спрыгнувшие со страниц какого-нибудь грошового журнальчика, но если вы хотели сохранить эту иллюзию, следовало озаботиться более подходящим помощником. Именно из-за него ваш спектакль и провалился. – Мерзавец захихикал, на миг оставив свой возвышенный стиль, призванный, по-видимому, усугубить наше унижение. – Смекалистые сыщики не берут в помощники таких невинных несмышленышей. Кстати, о нем вам нечего тревожиться, сталкивать его с крыши не было никакой нужды. Хоть его и нельзя услышать, зато можно увидеть, если посмотреть в правильном направлении. И не думайте, будто он во всем виноват, – не он, а вы так твердо решили, будто я сбежал через окно. Видите ли, я все это время был в ванной – с открытой дверью, да.

– В ванной, гм? – повторил Раффлс с профессиональным интересом. – И вы пешком шли за нами через парк?

– Естественно.

– И после, в кэбе?

– И потом снова пешком.

– С помощью простейшей отмычки вы вошли сюда…

В свете стоящей на крыше свечи я видел, как лорд Эрнест ухмыльнулся.

– Вы прослеживаете каждый шаг, – сказал он. – Нет сомнения, что мы коллеги. И я не удивлюсь, если мы оба позаимствовали стиль работы у одного и того же человека. Вы знали А. Дж. Раффлса?

От такого неожиданного вопроса у меня перехватило дыхание, но Раффлс ни на миг не замедлил с ответом.

– Весьма близко, – сказал он.

– Это объясняет вашу манеру, – рассмеялся лорд Эрнест, – равно как и мою, хотя я никогда не имел чести водить знакомство с великим мастером. Да и не мне судить, кто из нас лучший ученик. Впрочем, может быть, сейчас, когда ваш друг прикован над пропастью, а вы сами – в моей власти, вы признаете за мной небольшое временное преимущество?

И его лицо опять исказила усмешка – это я увидел благодаря уже не свечке, а вспышке молнии, которая рассекла небо надвое, прежде чем Раффлс ответил.

– Сейчас вы в выигрышном положении, – признал Раффлс, – но вам по-прежнему нужно завладеть вашим – или нашим – добром, добытым нечестным путем. Застрелить меня – это не выход, жестоко расправиться с одним из нас – значит только навлечь на себя еще более жестокую и неизмеримо более позорную расправу. Одни семейные соображения уже должны изгнать из вашей игры такой риск. Пару часов назад, когда расклад был иной…

Конец Раффлсовой речи потонул в запоздалом раскате грома, который предсказала вспышка молнии. Но когда гром загрохотал, он оказался таким оглушительным, что стало ясно – ливень приближается семимильными шагами. Тем не менее, когда вдали затихло последнее эхо, Раффлс продолжил говорить, словно и не останавливался.

– …вы предложили нам поделиться, – говорил он. – И если только вы не хотите хладнокровно убить нас, то лучше бы вы потрудились повторить это предложение. Мы будем опасными врагами, гораздо выгоднее превратить нас в друзей.

– Пойдемте в вашу квартиру, там и поговорим, – сказал лорд Эрнест, взмахнув служебным револьвером. – Полагаю, что условия все-таки ставлю я, и для начала мне не хотелось бы промокнуть здесь до нитки.

Пока он договаривал фразу, на крышу уже упали первые большие капли, и при второй вспышке молнии я увидел, что Раффлс указывает на меня.

– А как насчет моего друга? – спросил он.

Грянул новый раскат грома.

– Да ничего ему не сделается, – ответила эта бесчувственная скотина, – не беспокойтесь о нем! Не думаете же вы, что я попадусь на эту удочку и останусь один против двоих!

– Столь же трудно вам будет, – возразил Раффлс, – заставить меня покинуть моего друга в такую ночь. Он еще не оправился от удара, который вы нанесли ему у себя в квартире. Я не настолько глуп, чтобы стыдить вас за это, но если вы рассчитываете, что я брошу его здесь, то чести у вас поменьше, чем я думал. Останется он – останусь и я.

Судя по голосу Раффлса, под конец своей тирады он подошел ко мне, но в темноте, да еще сквозь стену дождя, я ничего не мог разобрать как следует. Дождь уже залил свечу. Я услышал проклятие Белвилла, смешок Раффлса, и через секунду все было кончено. Раффлс шел ко мне, а его противник не видел даже, куда стрелять, – вот все, что я понимал в черноте непроглядного дождя. До следующего грохота и следующей вспышки.

Как вдруг!

На этот раз они грянули одновременно, и я до конца своих дней не забуду, как вспыхнула молния и зарокотал гром. Раффлс стоял на парапете над бездной, через которую перекидывался мой мосток, и, воспользовавшись внезапной вспышкой, перешагнул через пропасть, словно через садовую дорожку. Ширина была почти такая же, но глубина!.. В свете молнии я увидел бетонное дно колодца, и оно показалось мне не больше кулака. Раффлс смеялся мне в ухо, крепко держась за железные перила – они были между нами, но его опора была так же надежна, как моя. Лорд Эрнест Белвилл, напротив, не поспел за молнией на одну пятую секунды и на полфута промахнулся в прыжке. Что-то ударилось в наш дощатый мостик с такой силой, что он задрожал, словно струна арфы, под нами раздалось что-то вроде судорожного вдоха или всхлипа, а издалека снизу донесся звук, который я предпочту не описывать. Я не уверен, что подобрал бы хорошее сравнение – для меня более чем достаточно, что он до сих пор звучит у меня в ушах. И с этим тошнотворным звуком снова грянул гром и небо озарилось яркой вспышкой, которая осветила тело нашего врага далеко внизу. Его белая рука напоминала морскую звезду, голова, слава богу, спряталась под ней.

– Он сам во всем виноват, Банни. Бедолага! Да простит его бог, и нас заодно. Но соберитесь, ради самого себя. Ладно, упасть-то все равно не упадете. Подождите немного.

Я помню, как гудела стихия, пока Раффлс отсутствовал. Ни один звук не примешивался к шуму дождя – не открылось ни одно окно, не раздался ни один голос. Затем пришел Раффлс с мылом и водой, и наручники удалось стянуть с запястья, как стягивают кольцо, слишком тесно сидящее на пальце. Дальше я помню только, что трясся до утра в темной квартире, чей немощный жилец внезапно стал сиделкой, а я – пациентом.

Таково правдивое завершение рассказа о том, как мы вдвоем взялись изловить своего собрата по профессии, – хотя кое-что я все же утаил. Неблагодарная это задача – показывать, что во всем виноват только Раффлс, хотя на самом деле так оно и было. И я не испытываю удовольствия ни от того, что рассказываю о своем двойном унижении, ни от того, что невольно способствовал смерти грешника, не столь уж отличного от меня самого. Однако правда, в конце концов, ценна сама по себе, и славные родственники бедного лорда Эрнеста не так уж много потеряют от ее разглашения. К тому же они, похоже, знали об истинном характере поборника умеренного потребления алкоголя гораздо больше, чем участники собраний в Эксетер-холле. Трагедию замяли, как принято в высших кругах. Но слухи о том, за каким занятием несчастный плут встретил свою смерть, все же поползли, и поскольку слухи эти порочат доброе имя нескольких респектабельных домов Кенсингтона, вряд ли они скоро рассеются.

Из сборника

Вор в ночи (1905)

Сундук серебра

Я почитал Раффлса старейшиной нашего племени; как и все прочие его представители, он питал живейшее презрение к любого рода заурядным кражам. Если предмет нельзя было спрятать на себе, он ему был и даром не нужен, будь это шеффилдское серебро[47] или даже серебряные или золотые слитки – не важно. Но почти во всем остальном Раффлс отличался от большинства из нас: например, он нередко позволял собственническому инстинкту коллекционера возобладать над профессиональной осторожностью. Поэтому старинные дубовые сундуки и даже охладитель вина из красного дерева, за который Раффлс честно заплатил, как всякий добропорядочный гражданин, невозможно было сдвинуть с места из-за хранившегося в них фамильного серебра, которое он не отваживался использовать, но и не мог заставить себя расплавить и продать. Все, что ему оставалось, – тайно торжествовать над сокровищами за закрытыми дверями, о чем я часто ему говорил и за чем однажды наконец застукал. Случилось это в первый год моего ученичества, безмятежный период жизни в Олбани, когда Раффлс не пропускал ни одной возможности взломать замок, а я оставался на вторых ролях. Он вызвал меня телеграммой, сообщив, что покидает город и хочет перед отъездом со мной попрощаться. Я мог только предполагать, что им руководило все то же влечение к бронзовым подносам и потускневшим чайникам (в окружении коих я его и застал), пока мои глаза не остановились на огромном сундуке, куда он одно за другим складывал свои сокровища.

– Позвольте-ка, Банни! Дайте-ка я запру обе двери и спрячу ключ в карман, – сказал Раффлс, впустив меня. – Не то чтобы я собирался взять вас в плен, дорогой друг, но есть среди нас и такие, кто умеет повернуть ключ с другой стороны, хотя у меня самого этот фокус никогда не получался.

– Неужели опять Крошей? – воскликнул я, забыв снять шляпу.

Раффлс смотрел на меня с дразнящей улыбкой, которая могла не означать ничего, но часто значила очень много, и я мгновенно утвердился в мысли, что наш самый завистливый враг и опасный соперник, поборник и глава старой школы, нанес ему еще один визит.

– Это еще предстоит выяснить, – последовал осторожный ответ. – Во всяком случае, я не видел нашего коллегу с тех пор, как он выбрался отсюда через это окно, посчитав меня мертвым и оставив на этом самом месте. Собственно говоря, я думал, что он благополучно вернулся за решетку.

– Только не старина Крошей! – возразил я. – Он слишком хорош, чтобы попасться дважды. Я бы назвал его настоящим королем профессиональных взломщиков.

– Вот как? – ледяным тоном отозвался Раффлс, сопровождая слова таким же ледяным взглядом. – Тогда вам лучше подготовиться к битве с королем, когда я уеду.

– Но куда? – спросил я и, наконец отыскав уголок для пальто и шляпы, самостоятельно добыл себе угощение в почтенного возраста буфете, одном из величайших сокровищ моего друга. – Куда это вы направляетесь и зачем тащите с собой эту кучу барахла?

Раффлс отметил мое определение его разномастных сокровищ неподражаемой улыбкой. Чтобы составить мне компанию, он закурил сигарету своей любимой марки, но от выпивки высокомерно отказался.

– По порядку, Банни, не все сразу, – сказал он. – Во-первых, я собираюсь обновить эту комнату: свежая краска, электричество и телефон, по поводу которого вы так давно на меня наседаете.

– Превосходно! – воскликнул я. – Тогда мы сможем разговаривать и днем и ночью!

– Чтобы нас подслушали и арестовали в награду за наши усилия? Я, пожалуй, подожду, пока арестуют вас, – безжалостно возразил Раффлс. – Но все остальное – необходимость: не то чтобы я так любил свежую краску или не мог жить без электрического освещения, но есть другие причины, которые я сейчас открою вам по большому секрету, Банни. Не хочу вас пугать, но пронесся слух, будто над моим убежищем в Олбани сгущаются тучи. Должно быть, это старый лис, сыщик Маккензи. Пока все еще не так плохо, но до меня уже дошли сплетни. Что ж, мне стало ясно, что я могу либо замести следы и исчезнуть, тем самым подтвердив их, либо под каким-нибудь предлогом уехать на время, что даст властям возможность обыскать каждый дюйм моей квартиры. А что бы сделали вы, Банни?

– Исчез бы, пока есть такая возможность! – искренне признался я.

– Так я и думал, – хмыкнул Раффлс. – Тем не менее вы должны оценить достоинства моего плана. Все, что можно, я оставлю незапертым.

– Кроме этого, – сказал я, пнув ногой огромный дубовый сундук, окованный железом; его покрытое сукном дно постепенно исчезало под тяжелыми свертками, имеющими формы ваз и канделябров.

– Это, – ответил Раффлс, – я с собой не возьму, но и здесь не оставлю.

– В таком случае что вы будете с ним делать?

– У вас есть счет в банке и есть банкир, – продолжал он. Это было истинной правдой, хотя именно Раффлс и подпитывал денежный ручеек, выручавший нас в тяжелые моменты.

– И что же?

– А то, что сегодня днем вы отвезете им эту пачку банкнот и скажете, что провели прекрасную неделю в Ливерпуле и Линкольне. Затем спросите, могут ли они позаботиться о вашем серебре, пока вы съездите на Пасху в Париж. Надо сказать, что сундук очень тяжелый – куча фамильного добра, которое вы хотели бы оставить им на сбережение, пока не женитесь и не остепенитесь.

На последней фразе я поморщился, но в целом после минутного размышления согласился. В конце концов, по ряду причин, которые нет нужды перечислять, это была вполне правдоподобная легенда. У Раффлса нет своего банкира – ему было бы крайне затруднительно объяснить происхождение крупных сумм наличных, которые время от времени оказывались у него в руках, и вполне возможно, что он заботился о моем скромном счете именно потому, что предвидел подобные затруднения. Так или иначе, я не мог ему отказать и до сих пор горжусь тем, что согласился почти без колебаний.

– А когда сундук будет готов? – только и спросил я, пряча купюры в портсигар. – И как мы собираемся вынести его отсюда средь бела дня, не привлекая ненужного внимания?

Раффлс одобрительно кивнул.

– Я рад, что вы сразу ухватили суть, Банни. Сначала я рассчитывал, что вы под покровом ночи отвезете его к себе, но даже в этом случае нас бы непременно заметили, и вообще днем все будет выглядеть не так подозрительно. Доехать отсюда до банка на гроулере[48] займет минут двенадцать – пятнадцать, так что, если вы наймете кэб и подъедете сюда завтра утром, без четверти десять, будет в самый раз. Но если вы хотите сегодня все подготовить, вам нужно сейчас же ловить экипаж и мчаться в банк!

В те дни Раффлс вел себя именно так – он был способен закончить разговор и избавиться от меня при помощи одной фразы, подкрепив ее быстрым кивком и коротким рукопожатием, для которого уже держал наготове руку. Меня так и подмывало вместо прощания взять у него еще сигарету, потому что оставались один или два пункта, которые он тщательно обходил. В частности, он так и не сообщил мне, куда едет, и я сделал все возможное, чтобы вытащить из него хотя бы это, пока застегивал пальто и натягивал перчатки.

– В Шотландию, – наконец снизошел он.

– На Пасху, – заметил я.

– Учить язык, – пояснил он. – Видите ли, я не владею никакими языками, кроме родного, но стараюсь компенсировать это, изучая все его оттенки. Кое-что оказалось весьма полезным, как вы могли убедиться сами, Банни: как насчет моего кокни той ночью в Сент-Джон-Вуд? Я могу достойно изобразить ирландский диалект, настоящий девонширский, очень приличный норфолкский и три разных йоркширских. Но мой шотландский, особенно в галловейском варианте, оставляет желать лучшего, и я собираюсь им заняться.

– Вы так и не сказали, куда вам писать.

– Я сам напишу вам, Банни.

– По крайней мере, позвольте вас проводить, – упрашивал я, уже стоя в дверях. – Обещаю не заглядывать в билет, если вы скажете, какой поезд!

– Поезд в одиннадцать пятьдесят с Юстона.

– В таком случае я буду у вас без четверти десять.

Прочитав на его лице нетерпение, я оставил его без дальнейших проволочек. Разумеется, все было ясно и без подробных обсуждений, которые так любил я и так ненавидел Раффлс. И все-таки мне казалось, что мы могли хотя бы вместе поужинать, поэтому в глубине души я чувствовал себя немного обиженным – до тех пор, пока мне не пришло в голову пересчитать банкноты в портсигаре. После этого ни о какой обиде и речи быть не могло. Сумма оказалась трехзначной, и было понятно: Раффлс хочет, чтобы в его отсутствие я ни в чем не нуждался. Итак, я старательно повторил его историю в своем банке и договорился, что привезу сундук завтра утром. Затем я отправился в клуб, надеясь, что там появится Раффлс и мы все-таки поужинаем вместе. Но там меня постигло разочарование, которое, однако, не шло ни в какое сравнение с ударом, ожидавшим меня следующим утром в Олбани, куда я прибыл в назначенный час в четырехколесном экипаже.

– Мистер Раффлс уже того… уехал, сэр, – вполголоса сообщил швейцар доверительным тоном, однако с оттенком упрека. Он питал к Раффлсу особое расположение, которым тот вовсю пользовался, с непревзойденным тактом одаривая швейцара чаевыми. Меня швейцар знал почти так же хорошо.

– Уехал! – в ужасе повторил я. – Куда это вдруг?

– В Шотландию, сэр.

– Уже?

– В одиннадцать пятьдесят, вчера вечером.

– Вчера вечером! Я был уверен, он имел в виду сегодняшнее утро!

– Он так и понял, сэр, когда вы не пришли, и велел мне сказать вам, что такого поезда нет.

Я готов был рвать на себе волосы от разочарования и досады. Я ругал и себя, и Раффлса – мы оба были одинаково виноваты. Если бы не его неприличное стремление поскорее от меня избавиться, не его характерная резкость в конце – не было бы никакого недоразумения или ошибки.

– Еще какие-нибудь сообщения? – угрюмо поинтересовался я.

– Только насчет ящика, сэр. Мистер Раффлс сказал, что вы заберете его на время, так у меня тут приятель, может помочь снести и запихнуть в кэб. Чертовски тяжелая штука, но мы с мистером Раффлсом его вдвоем подняли, значит, и с приятелем справимся.

Должен признаться, что, когда в десять часов утра мы проезжали мимо клуба и парка, меня волновал не вес проклятого ящика, а его гигантские размеры. Прячась в глубине экипажа, я тщетно пытался сделать вид, что не имею никакого отношения к огромному сундуку на крыше: в моем разгоряченном воображении дерево казалось прозрачным стеклом, сквозь которое весь свет мог видеть его добытое преступными путями содержимое.

Услужливый констебль при нашем приближении остановил движение, и на мгновение у меня заледенела кровь в жилах. Вслед за нашим кэбом с криком бежали мальчишки – точнее, мне казалось, что они бегут именно за нами и кричат “Держи вора!”. Достаточно сказать, что это была одна из самых неприятных поездок в моей жизни. Horresco referens[49].

В банке, однако, благодаря предусмотрительности и щедрости моего друга все прошло гладко. Хорошенько вознаградив кэбмена, я дал флорин бравому малому в ливрее, который помог внести сундук, и едва не осыпал золотом радушного клерка, который вежливо смеялся над моими шутками о ливерпульских победителях и последних ставках на Семейном кубке. Правда, я пришел в замешательство, когда услышал, что банк не выдает квитанций на подобного рода депозиты. Теперь-то я знаю, что почти нигде в лондонских банках их не выдают. Но сейчас приятно вспомнить, что в тот момент я и выглядел так же, как себя чувствовал – будто все, чем я дорожу на этом свете, находится под угрозой.

Свалив с себя ношу столь тяжкую как в умственном, так и в физическом смысле, остаток дня я мог бы провести в полном умиротворении, если бы меня не озадачило странное послание, пришедшее в тот вечер от Раффлса. Вообще-то он предпочитал телеграфировать и редко писал письма. Иногда тем не менее он мог черкнуть пару строк и отправить с посыльным; и прошлой ночью, судя по всему, он прямо в поезде нацарапал эту записку и ранним утром отправил ее из Кру[50]:

Остерегайтесь короля профессоров! Он вертелся неподалеку, когда я уезжал. Малейшее сомнение насчет банка – тут же все забирайте и храните у себя в комнате, как пай-мальчик.

А. Дж. Р.

P. S. Есть и другие причины – еще услышите.

Хорошенькое снотворное для моей бедной замороченной головы! Благодаря умножению капитала и уменьшению беспокойства я провел довольно приятный вечер, но это зашифрованное предостережение испортило мне остаток ночи. Оно прибыло с последней почтой – как жаль, что я не оставил его в ящике до утра! Что именно оно означает? И что я должен сделать? С утра эти вопросы начали будоражить меня с новой силой.

Новости о Крошее не очень меня удивили. Я был уверен: несмотря на то что Раффлс давно не видел злодея живьем, у него были серьезные основания не забывать о нем. Этот негодяй и путешествие Раффлса могли быть связаны теснее, чем я предполагал до сих пор. Раффлс никогда не открывал мне всего. Факт – причем неопровержимый – состоял в том, что я собственноручно поместил драгоценные трофеи Раффлса в свой банк. Сам Крошей не смог бы найти их. Я был уверен, что он не следил за моим кэбом – в том состоянии обострения всех чувств, в каком я находился во время этой ужасной поездки, я бы кожей почувствовал слежку. Я подумал о приятеле швейцара, который помогал перенести сундук. Нет, я помнил его так же хорошо, как Крошея; они были совсем не похожи друг на друга.

О том, чтобы забрать злополучный сундук из банка – и снова везти на крыше кэба – без весомых на то оснований и не получив инструкций, пока что и речи быть не могло. Тем не менее я несколько часов обдумывал такую возможность.

Я всегда старался как можно лучше выполнять работу, порученную Раффлсом, ведь он делал для меня больше, чем должен был, – не один и не два раза, не сегодня или вчера, а всегда, с самого начала. Нет нужды перечислять очевидные причины, по которым я должен был побороть неловкость от того, что единолично распоряжался проклятым сундуком. Раффлс куда больше рисковал ради меня, и я хотел, чтобы он знал: он в свою очередь может рассчитывать на преданность, достойную его собственной.

Мучаясь над своим безвыходным положением, я сделал то, к чему часто прибегал, когда терял путеводную звезду. Почти не притронувшись к еде, я вместо этого отправился на Нортумберленд-авеню в турецкие бани. Я не знаю ничего, что так очищало бы и разум, и тело, ничего, что лучше помогало бы до предела обострить умственные способности. Даже Раффлс – у которого не было ни лишних унций, чтобы их сбрасывать, ни нервов, чтобы их успокаивать – признавал, что восстанавливает здесь душевное равновесие, когда никакие другие способы уже не помогают. Я начинаю получать удовольствие еще до того, как сбрасываю ботинки: приглушенная поступь, легкое журчание фонтана, даже очертания закутанных тел на кушетках и вся чистая, теплая, умиротворяющая атмосфера – лучший бальзам для моей простой души. Полчаса в парной я всегда считал раскаленной ступенью к расслабленной неге тела и пробуждению ума. И тем не менее именно там, в самом жарком помещении, при взгляде на купленную у входа “Пэлл-Мэлл газетт” меня поразила молния.

Переворачивая горячие хрустящие страницы, я блаженствовал в раскаленном воздухе, когда этот заголовок и следующие за ним абзацы бросились мне в глаза:

Дерзкое и загадочное преступление: ограбление банка в Вест-Энде

Дерзкий грабеж и подлое нападение были совершены в помещении Городского и Пригородного банка[51] на Слоун-стрит. Судя по известным к настоящему времени деталям, грабеж был тщательно спланирован и искусно осуществлен.

Ночной сторож по имени Фосетт утверждает, что между часом и двумя ночи он услышал шум в районе нижнего хранилища, где держат серебро и другие ценности, принадлежащие клиентам банка. Когда сторож начал спускаться, чтобы выяснить, в чем дело, на него внезапно напал грабитель, которому удалось сбить сторожа с ног до того, как тот смог поднять тревогу.

Фосетт не в состоянии дать никакого описания нападавшего или нападавших, хотя считает, что преступников было несколько. Когда бедняга пришел в сознание, от грабителей не осталось и следа, если не считать догоравшей свечи. Однако хранилище было вскрыто, и есть основания опасаться, что налет был более чем успешным, учитывая массовый отъезд клиентов из города на время Пасхи, на что, по-видимому, и рассчитывали воры. Остальные помещения банка остались нетронутыми. Преступники пробрались внутрь через угольный погреб, который также находится в подвале.

Пока что полиция не произвела никаких арестов.

От этих шокирующих новостей меня едва не парализовало. Несмотря на невероятный жар, я, клянусь, с головы до пят покрылся холодным потом. Конечно же Крошей! Крошей снова вышел на охоту за Раффлсом и его неправедно нажитыми сокровищами! И вновь я винил Раффлса: его предостережение пришло слишком поздно, он должен был сразу же телеграфировать мне, чтобы я вообще не отвозил сундук в банк. Нужно быть сумасшедшим, чтобы выбрать для своих сокровищ такое банальное и бросающееся в глаза хранилище. Раффлсу послужит хорошим уроком, если окажется, что воры вскрыли только его сундук, а все остальное не тронули.

Но когда я вспомнил о происхождении его богатств, то содрогнулся вдвойне. Это была коллекция криминальных реликвий. Предположим, его сундук действительно вскрыли и украли оттуда все вещи, кроме одной – и этой одной, если ее обнаружат, будет достаточно, чтобы упечь Раффлса на каторгу! А с Крошея вполне сталось бы составить столь вероломный план мести и безжалостно, бессовестно осуществить его.

Мне оставалось только одно. Я должен строго следовать инструкциям и вывезти сундук во что бы то ни стало, рискуя при этом быть арестованным. Если бы Раффлс оставил мне адрес, чтобы послать предупреждение!

Но теперь было бесполезно об этом думать; мне следовало все успеть до четырех часов, а еще не было трех. Я решил не прерывать банные процедуры и насладиться ими сполна. Кто знает, когда еще представится такая возможность?

Но оказалось, что мне не до наслаждений – даже турецкой баней. У меня не хватило ни терпения, чтобы как следует намылиться, ни духа на то, чтобы нырнуть в бассейн. Я машинально взвесился – не мог упустить случая, но забыл дать служителю традиционный шестипенсовик, и лишь укоризненная интонация его “до свидания” привела меня в чувство. И моя скамья в галерее для охлаждения – любимая скамья в излюбленном уголке, которую я с таким рвением занял, как только пришел, – превратилась в ложе пыток: меня мучили жуткие видения тюремных нар!

Не могу не добавить, что я слушал, как на соседних скамейках обсуждали ограбление, но был разочарован, хотя не один раз мне пришлось затаить дыхание. Этот отвратительный час, который я не в силах забыть, прошел без постороннего вмешательства. Разве что по дороге на Слоун-стрит я заметил развешанные повсюду объявления, на одном из которых успел прочесть “ключ к разгадке”, что прозвучало для меня как приговор.

Что-то необычное витало в воздухе уже на улице возле банка. Когда мой кэб подъезжал, другой, нагруженный приличных размеров сундуком, удалялся. В самом банке какая-то леди билась в истерике. Что до радушного клерка, который накануне так хохотал над моими остротами, сегодня он явно был не в настроении шутить, наоборот, держался со мной довольно грубо.

– Целый день вас жду, – сказал он. – Ну-ну, напрасно вы так побледнели.

– Он цел?

– Этот ваш Ноев ковчег? Насколько мне известно, да. Они как раз к нему подобрались, когда их спугнули. И больше они уже не возвращались.

– Значит, его даже не взломали?

– Только собирались, как я понимаю.

– Слава тебе господи!

– Кому – слава, а кому – нет, – пробурчал клерк. – Управляющий говорит, из-за вашего сундука все и произошло.

– Почему это? – заволновался я.

– Потому что его заметили за милю отсюда и проследили, – ответил клерк.

– Управляющий хочет меня видеть? – храбро спросил я.

– Нет, разве что вы сами хотите его видеть, – отрезал клерк. – Он весь день был занят с другими клиентами, а они отделались совсем не так легко, как вы.

– В таком случае я больше не буду обременять вас своим имуществом, – важно произнес я. – Я собирался оставить его здесь, если все обошлось, но после всего, что вы сказали, я его, разумеется, заберу. Велите вашим людям сейчас же принести сундук. Осмелюсь предположить, что они тоже “весь день были заняты с другими клиентами”, но ручаюсь, они не пожалеют.

На сей раз я не имел ничего против того, чтобы проехаться по улицам с этой штуковиной на крыше. Мое облегчение было слишком велико, чтобы задумываться о будущих мучениях и страхах. Никогда еще солнце не светило мне так ярко, как в этот довольно пасмурный апрельский денек. Мы ехали вдоль парка, и я замечал на деревьях зелено-золотую пыль почек и побегов. В моем сердце зарождались возвышенные чувства. Кэб миновал школьников, приехавших домой на пасхальные каникулы, четырехколесные экипажи, готовые к путешествию, с привязанными к крыше велосипедами и детскими колясками, но никто вокруг не был и вполовину так счастлив, как я. Мой кэб был тяжело нагружен, но куда более тяжкий груз свалился с моего сердца.

На Маунт-стрит сундук едва поместился в лифт; это было счастье, и мы с лифтером внесли его в мою квартиру. Теперь он уже казался мне легким как пушинка. В момент эйфории я чувствовал себя Самсоном. Не буду говорить, что я предпринял первым делом после того, как остался наедине с “кучей барахла” посреди комнаты. Достаточно сказать, что сифон все еще делал свою работу, когда стакан выскользнул из моих пальцев и упал на пол.

– Банни!

Это был Раффлс. Несколько мгновений я напрасно озирался. Его не было в окне, он не стоял в дверях. И тем не менее это был Раффлс или, во всяком случае, его голос, захлебывающийся от радости и удовлетворения, где бы ни находилось его тело. В конце концов я опустил глаза, и – вот оно, его довольное лицо в середине крышки сундука, как голова святого на блюде.

Но Раффлс был жив, Раффлс буквально надрывался от хохота – в его явлении не было ничего трагического или мистического. Как черт из табакерки в натуральную величину, он просунул голову в дыру, вырезанную им в крышке между двумя стальными лентами, опоясывавшими сундук подобно ремням чемодана. По-видимому, когда я пришел к нему, именно этим он и занимался, хотя притворился, будто пакует вещи. Возможно, просидел за работой допоздна, уж больно искусно она была выполнена. И пока я, потеряв дар речи, таращился на него, он, продолжая смеяться, перешел в полусидячее положение и высунул руку, в которой были зажаты ключи; он поочередно открыл ими два больших замка, крышка поднялась, и Раффлс выступил из сундука, словно фокусник.

– Так вы и были грабителем! – наконец вскричал я. – Что ж, я почти рад, что не знал этого.

Он уже пожимал мне руку, но при этих словах едва не раздавил ее в своей.

– Ах вы славный малый, – воскликнул он, – это именно то, что мне больше всего хотелось от вас услышать! Разве могли бы вы так себя вести, если бы знали обо всем? Да и кто бы смог? Разве могли вы сыграть эту роль, когда на вашем месте не справилась бы никакая звезда всех сцен мира? Не забудьте, я почти все слышал и, можно сказать, видел. Банни, я даже не знаю, где вы были блистательнее: в Олбани, здесь или в банке!

– Я не знаю, где я был несчастнее, – возразил я, начиная видеть вещи в менее радужном свете. – Я знаю, что вы не очень высокого мнения о моей хитрости, но я смог бы сохранить тайну и вести себя точно так же, как вел, – с той только разницей, что тогда я бы не волновался, хотя это, конечно, не в счет.

Но Раффлс уже увильнул от темы со своей самой очаровательной и обезоруживающей улыбкой; он был в старой одежде, поношенной и порванной, к тому же весьма грязной, как и его лицо и руки, но, судя по всему, пострадал он гораздо меньше, чем можно было ожидать. И, как я уже сказал, перед его улыбкой невозможно было устоять.

– Вы бы из кожи вон вылезли, Банни! Вашему героизму нет предела, но вы забываете о человеческих слабостях, свойственных даже храбрейшим из храбрых. Я не мог себе позволить забыть о них, Банни; я не мог ничего сбрасывать со счетов. Не думайте, будто я вам не доверяю! Я доверил вам жизнь, положившись на вашу преданность и стойкость! Как вы полагаете, что произошло бы со мной, оставь вы меня в этом хранилище? Вы думаете, я бы выполз оттуда, чтобы сдаться? Может, однажды меня и поймают. Но правила существуют для того, чтобы их нарушать, даже если мы устанавливаем их сами.

У меня и “Салливан” для него нашлись, так что минуту спустя он уже лежал на моем диване с сигаретой в руке, с видимым удовольствием вытянув затекшие конечности и пристроив бокал рядом на сундуке – причине моих мучений и его триумфа.

– Совершенно не важно, когда это пришло мне в голову, Банни; собственно говоря, это случилось только на днях, когда я решил уехать по тем самым причинам, которые вам привел. Может быть, я несколько преувеличил их в своем изложении, но все они действительно имеют место. И мне действительно необходимы телефон и электрическое освещение.

– Но где вы спрятали серебро?

– Нигде, оно лежит у меня в багаже – в чемодане, сумке для крикета и саквояже, набитом всякой всячиной, и по тем же причинам я оставил их на Юстонском вокзале, и одному из нас сегодня же вечером надо будет все это забрать.

– Я могу это сделать, – сказал я. – Но вы действительно проделали весь путь до Кру?

– Вы же получили мое письмо? Я проделал весь путь до Кру, чтобы послать вам эти несколько строк, дорогой Банни! Если берешься за что-то, делай все до конца, иначе толку не будет. Я хотел, чтобы и в банке, и в других местах у вас было нужное выражение лица, и оно было. К тому же встречный поезд уходил через четыре минуты после прибытия моего. Отправив письмо, я просто пересел с одного поезда на другой.

– В два часа ночи!

– Ближе к трем, Банни. Было уже больше семи, когда я забрался в сундук с “Дейли мейл” под мышкой. Молоко лишь чуть-чуть опередило меня[52]. И у меня еще оставалось добрых два часа до вашего прихода.

– Чтобы порадоваться, – пробормотал я, – как ловко вы обвели меня вокруг пальца.

– Не без вашей помощи, – рассмеялся Раффлс. – Если бы вы проверили, то увидели бы, что утром нет такого поезда, а я и не говорил, что есть. Да, я хотел ввести вас в заблуждение, Банни, не буду отрицать, но все это только ради успеха предприятия! Правда, когда вы с такой похвальной быстротой увозили меня, я пережил довольно тягостные полчаса, но и только. У меня были свечи, спички и было что читать. В этом хранилище было довольно мило – до того, как произошел весьма досадный инцидент.

– Да-да, расскажите же мне, дорогой друг!

– Для этого мне нужна еще одна “Салливан” – благодарю вас – и спички. Итак, инцидент: шаги снаружи и ключ в замке! В этот момент я как раз был занят крышкой сундука. Мне едва хватило времени, чтобы погасить свет и спрятаться за этим самым сундуком. К счастью, это был вполне заурядный ящик, точнее, сундучок для драгоценностей – вам вскоре предстоит познакомиться с его содержимым. Всеобщий исход на Пасху дал мне даже больше, чем я смел надеяться.

Его слова напомнили мне о “Пэлл-Мэлл газетт”, которая все еще лежала у меня в кармане, помятая и разбухшая от пара турецкой бани. Выудив газету, я передал ее Раффлсу, указав нужный абзац.

– Восхитительно! – сказал он, закончив чтение. – Не один вор, а несколько, и угольный подвал в качестве точки проникновения! Именно такое впечатление я и старался создать. Я оставил там достаточно свечного сала, чтобы эти плиты как следует обуглились. Но угольный подвал выходит в наглухо закрытый задний двор, Банни, и даже восьмилетний мальчишка не пролезет через лаз! Что ж, пусть они там в Скотленд-Ярде подольше довольствуются этой теорией!

– А что насчет этого малого, которого вы нокаутировали? – спросил я. – Это на вас непохоже, Раффлс.

Раффлс меланхолично выпустил кольцо дыма. Он по-прежнему лежал на диване, темные волосы разметались на подушке, бледный профиль, чистый и четкий, как будто вырезанный ножницами, вырисовывался на фоне окна.

– Я знаю, Банни, – с сожалением признал он. – Но подобные происшествия, как сказал бы поэт, неотделимы от таких побед, как мои. Мне потребовалось около двух часов, чтобы выбраться из хранилища; третий час я посвятил безобидной симуляции взлома – и вот тогда я услышал крадущиеся шаги сторожа. Кто-то мог бы пойти до конца и убить его, большинство загнало бы себя в ловушку похуже той, в которой уже оказались. Я оставил свечу там, где она стояла, пополз навстречу бедняге, прижался к стене и нанес удар, когда он проходил мимо меня. Признаю, это был запрещенный прием, и все же я поступил милосердно. Ведь пострадавший был в состоянии изложить собственную версию.

Осушив свой бокал, Раффлс покачал головой, когда я предложил вновь его наполнить, и показал мне фляжку, которую держал в кармане, – она была почти полной. Я понял, что на всякий случай он сделал кое-какие припасы на время праздников. Если бы я подвел его, то на Пасху или на следующий выходной день он бы попытался сделать все возможное, чтобы сбежать. Но это был огромный, невероятный риск, и от мысли, что он не напрасно на меня положился, мои щеки запылали.

Что до урожая, собранного Раффлсом из всех этих шкатулок и сундуков с драгоценностями, которые проводили пасхальные каникулы в хранилище моего банка, то, не вдаваясь в детали и избегая высокопарных слов, скажу лишь, что благодаря ему я смог присоединиться к Раффлсу во время его путешествия в Шотландию, а также что тем летом мой друг играл в крикет чаще, чем во все предыдущие сезоны. Словом, это приключение вполне оправдало себя в моих глазах, несмотря на излишнюю (но неизменную) секретность, которую я в глубине души никогда не одобрял, а в этом случае – особенно. Единственный мой упрек касался призрачного Крошея.

– Вы позволили мне считать, что он вновь на сцене, – сказал я. – Но я не удивлюсь, если окажется, что вы ни разу не слышали о нем с того дня, когда он сбежал через ваше окно.

– Я даже ни разу не вспомнил о нем, Банни, пока позавчера вы не пришли ко мне и первыми же своими словами не навели меня на эту мысль. В том-то и состояла вся соль, чтобы заставить вас волноваться о ценностях искренне, как требовалось для спектакля.

– Разумеется, я понимаю вашу точку зрения, – возразил я, – но мне кажется, что вы перестарались. К чему было писать эту откровенную ложь о Крошее?

– Но я ничего подобного не делал, Банни.

– Не писали о “короле профессоров”, который “вертелся вокруг”, когда вы уезжали?

– Мой дорогой Банни, но это чистая правда! – воскликнул Раффлс. – Было время, когда я был не более чем любителем. Но после этого дела осмеливаюсь считать себя профессором среди профессоров. И покажите мне хоть одного молодца, способного успешнее возглавить их крикетную команду!

Клуб криминологов

– Но кто это такие, Раффлс, и где они находятся? Такого клуба нет в альманахе Уитакера[53].

– Клуб криминологов, мой дорогой Банни, – это слишком малочисленная и закрытая группа, чтобы упоминать о ней всуе, несколько человек, которые изучают современный преступный мир и время от времени собираются на обед в клубе или в гостях друг у друга.

– Но зачем же они пригласили нас? – спросил я и помахал приглашением, из-за которого стремглав примчался в Олбани: оно было от достопочтенного графа Торнаби, кавалера ордена Подвязки. Меня просили оказать честь и разделить общество членов клуба криминологов за обедом в Торнаби-хаусе на Парк-лейн. Приглашение сразу показалось мне сомнительной честью – представьте же мое смятение, когда я узнал, что Раффлс тоже приглашен!

– Они вбили себе в голову, – ответил он, – что гладиаторский элемент – бич современного спорта. Особенно они беспокоятся о профессиональных спортсменах. И поэтому хотят узнать, согласуется ли мой опыт с их теорией.

– Мало ли что они говорят!

– Они ссылаются на дело одного профессионального игрока, sus per coll[54], и на многочисленные случаи самоубийств. Вообще-то это действительно касается моей публичной деятельности.

– Вашей – возможно, но уж никак не моей, – сказал я. – Нет, Раффлс, они заприметили нас обоих и теперь будут нас в лупу рассматривать, иначе меня-то уж точно не стали бы звать.

Глядя на мое беспокойство, Раффлс улыбнулся:

– Хотел бы я, чтобы вы оказались правы, Банни! Так было бы даже забавнее. Но, может быть, вы немного утешитесь, узнав, что это я назвал им ваше имя. Я сказал, что вы гораздо лучше разбираетесь в криминологии, чем я. Рад слышать, что они поняли намек и мы с вами встретимся за их устрашающим обеденным столом.

– Если я еще приму приглашение, – заметил я с суровостью, которой он заслуживал.

– Если нет, – хмыкнул Раффлс, – по собственной вине рискуете пропустить отменное развлечение. Подумайте об этом, Банни! Эти ученые мужи встречаются, чтобы дотошно обсудить все недавние преступления; мы поучаствуем в беседе, делая вид, будто знаем об этом больше, чем они. А может, и не знаем, ведь лишь немногие криминологи интересуются чем-то, кроме убийств. Я же надеюсь перевести дискуссию на интересную нам тему и для разнообразия занять их высокие умы тонким искусством ограбления. Тогда, Банни, мы сможем узнать их мнение и о наших скромных персонах. Как творцы, как равные, мы будем сидеть в созвездии наших самых строгих критиков и выясним, какое место нам отводится в глазах экспертов. О, это будет пусть и не бесценный, но весьма необычный опыт! Если же мы заигрались с огнем, то непременно там об этом услышим и примем соответствующие меры. Вдобавок мы получим превосходный обед, иначе наш благородный хозяин не оправдает своей европейской репутации.

– Вы его знаете? – спросил я.

– Мы с ним знакомы по крикетным делам, когда милорду удобно считать меня знакомым, – ответил Раффлс, посмеиваясь. – Но я все о нем знаю. В течение года он был президентом MКК[55], причем лучшим из всех. Он знает правила, хотя сам, кажется, ни разу не играл в крикет. Впрочем, он осведомлен о множестве вещей, которыми никогда не занимался. Он никогда не был женат, ни разу рта не раскрыл в палате лордов. Тем не менее говорят, что это самый блестящий ум сей почтенной ассамблеи, а речь, которую он произнес, когда австралийцы приезжали с визитом, была поистине великолепной. Он прочитал все, что можно прочитать, – и не написал ни одной строчки, что в наше время делает ему честь. Словом, он гигант в теории и полный ноль на практике, но мастер и в том и в другом, если речь заходит о преступлениях.

Теперь я уже жаждал во плоти увидеть этого выдающегося пэра, причем любопытство мое еще сильнее подогревалось тем соображением, что к числу вещей, которые он, видимо, никогда не делал, относилась публикация собственной фотографии на потеху толпе. Я сказал Раффлсу, что буду вместе с ним обедать у лорда Торнаби, и он кивнул, как будто я ни минуты не колебался. Теперь я вижу, как ловко он развеял мои сомнения. Что и говорить, он заранее все продумал: у меня отменная память, и когда я вспоминаю некоторые его речи, становится понятно, что все они были хорошо подготовлены. Нужно, однако, учесть, что его живые выступления отличались от записанных. То есть говорил он то же самое, но не произносил свои тирады на одном дыхании. Он кружил по комнате, перемежая речь сигаретными затяжками, отчего она становилась похожей на пунктирную линию. И чем беззаботнее и непринужденнее звучали его слова, тем тщательнее продуманными они были на самом деле. В конце концов я понял это. Но в то время он еще внушал мне такое доверие, какое я не в силах описать.

Я тогда часто виделся с Раффлсом; фактически это был единственный период, который я могу припомнить, когда он приходил ко мне чаще, чем я к нему. Он мог явиться, когда ему вздумается, иногда некстати (например, когда я одевался с намерением выйти пообедать). Я даже помню, как однажды, вернувшись, застал его у себя – я давно уже дал ему ключи от своей квартиры. Стоял суровый февраль, и мы провели немало вечеров, уютно болтая обо всем и ни о чем, за исключением наших сомнительных дел, которых, собственно, в тот момент и не было. Наоборот, Раффлс тогда старался бывать в самом изысканном обществе, и по его совету я тоже посещал клуб чаще обычного.

– Что может быть лучше в это время года, – говорил он. – Летом у меня есть крикет, который в глазах публики обеспечивает мне достойное занятие. Держитесь на виду у людей с утра до ночи, и они никогда не будут интересоваться вами в оставшееся время.

Словом, наше поведение так долго было безупречным, что утром того дня, когда лорд Торнаби давал обед для клуба криминологов и других гостей, меня не тревожили никакие дурные предчувствия. Правда, мне непременно хотелось прибыть на место в сопровождении своего блистательного друга, я просто умолял его заехать за мной, но и за пять минут до назначенного часа не было ни Раффлса, ни его кэба. В приглашении было указано время от без четверти восемь до восьми, так что в итоге мне пришлось второпях ехать одному.

К счастью, Торнаби-хаус находился почти на углу моей улицы. Другим счастливым обстоятельством мне показалось то, что дом стоял – и сейчас стоит – в глубине собственного изысканного дворика. Когда я уже готов был позвонить, позади меня появился хэнсом, и я замешкался, надеясь, что это приехал Раффлс. Поняв, что это не он, я соскользнул с крыльца и отступил в тень, чтобы подождать еще минуту, раз уж и другие гости приехали так же поздно. Эти другие, выпрыгнув из кэба и расплатившись, заговорили громким шепотом:

– Торнаби заключил пари с Фредди Верекером, который, как я слышал, не может прийти. Конечно, сегодня еще ничего не решится. Но наш дорогой друг думает, что его пригласили как игрока в крикет!

– Я не верю, что он выдает себя за кого-то другого, – произнес голос настолько же резкий, насколько первый был мягким. – Я считаю, все это вранье. Хотел бы я ошибаться, но боюсь, что я прав.

– А я думаю, вы убедитесь, что все не так просто, – возразил первый, в то время как дверь отворилась и поглотила их обоих.

Я бессильно всплеснул руками. Очевидно, что Раффлса пригласили за этот, как он удачно выразился, “устрашающий стол” не как игрока в крикет, но как главного подозреваемого! Итак, Раффлс с самого начала ошибался, а я в кои-то веки был прав в своих опасениях! И до сих пор Раффлса не видно – нет Раффлса, чтобы его предупредить! Раффлса нет, а часы уже бьют восемь!

Что ж, позвольте мне не углубляться в психологию этого момента, ибо я убежден, что бой часов парализовал и мысли мои, и чувства и что я сыграл свою жалкую роль наилучшим образом именно благодаря этой благословенной остановке умственной деятельности. С другой стороны, никогда прежде я не воспринимал происходящее так ясно и объективно, и память об этих нескольких часах поразительным образом жива по сей день. Я слышу свой бешеный стук в двойные двери; они распахиваются так, словно совершается некий торжественный священный обряд. По обе стороны стоят долговязые лакеи в шелковых чулках, и сам прелат – дворецкий, почтительно склоняясь, посылает мне благословение со ступеней храма. Я дышу уже чуть свободнее, когда вхожу в библиотеку с длинными рядами книг и персидским ковром перед камином, у которого собралась небольшая группа гостей. Один из них – Раффлс – беседует с высоким мужчиной с челом полубога и глазами и подбородком выродившегося бульдога. Это и есть наш высокородный хозяин.

Пожимая мне руку, лорд Торнаби разглядывал меня с непроницаемо чопорной физиономией, а затем сразу же передал меня высокому нескладному человеку, которого он назвал Эрнестом – его фамилии я так никогда и не узнал. Тот, в свою очередь, с неуклюжей застенчивой вежливостью представил меня двум оставшимся гостям. Это была та самая пара, что приехала в кэбе: один оказался королевским адвокатом по фамилии Кингсмилл, в другом я с первого взгляда узнал Паррингтона, провинциального писателя, который был мне знаком по фотографиям. Они как нельзя лучше контрастировали друг с другом: толстенький и щеголеватый, похожий на Наполеона юрист и писатель – пудель в вечернем костюме, самый неотесанный из всех, кого я видел. Ни один из них не обратил на меня особого внимания, зато оба, пока я обменивался с ними парой слов, не сводили глаз с Раффлса. Тотчас же объявили обед, и мы вшестером вскоре заняли свои места вокруг небольшого сверкающего стола, стоявшего посреди огромной полутемной комнаты.

Я не был готов к тому, что компания окажется такой малочисленной, и вначале почувствовал облегчение. В самом худшем случае, безрассудно сказал я себе, их будет двое на одного. Но вскоре я уже вздыхал, вспоминая известную поговорку, которая гласит, что чем больше народу, тем безопаснее. Нас было слишком мало, чтобы можно было поддерживать разговор только со своим соседом и таким образом избежать опасности быть втянутым в общую беседу. А общая беседа вскоре превратилась в атаку, столь тонко организованную и мастерски разыгранную, что я не знал, догадается ли Раффлс о том, что атака направлена против него, и не понимал, как предупредить его об опасности. Я до сих пор не уверен, что сам был вне подозрений клуба; в любом случае мною пренебрегли ради более крупной дичи.

Лорд Торнаби, потягивая херес, самолично произвел первый выстрел. Раффлс сидел по правую руку от него, а провинциальный писака – по левую. Справа от Раффлса восседал служитель закона, в то время как меня поместили между Паррингтоном и Эрнестом, который сидел в конце стола и выглядел как бедный отпрыск благородного семейства. Милорд, помаргивая глазами, под которыми залегли мешки, обратился ко всему пестрому собранию.

– Мистер Раффлс, – произнес он, – рассказал мне о несчастном, которого казнили в марте прошлого года. Воистину великолепная кончина, джентльмены! Ему действительно не повезло – он убил человека, задев яремную вену, но его собственная смерть должна занять достойное место в истории повешений. Расскажите им, мистер Раффлс, мои друзья этого еще не слышали.

– Я расскажу историю в том виде, в каком слышал ее, когда последний раз играл на Трент-Бридже[56]. Насколько мне известно, она так никогда и не попала в газеты, – с мрачным видом начал Раффлс. – Вы, наверное, помните, какой ажиотаж в свое время поднялся вокруг международного матча по крикету в Австралии. Так вот, финальная игра пришлась на последний день приговоренного на бренной земле, и он не мог уйти с миром, пока не узнает итогов. Если помните, мы выиграли турнир, и бедняга сказал, что теперь умрет счастливым.

– Расскажите, что он еще сказал! – воскликнул лорд Торнаби, потирая пухлые руки.

– Священник упрекнул его за увлеченность игрой в такой момент, и говорят, что осужденный ответил: “Ну а как же, ведь это будет первое, о чем меня спросят с той стороны!”

Даже я услышал эту историю впервые, но мне некогда было оценивать ее достоинства. Я хотел узнать, какой эффект она произведет на остальных. Эрнест, сидевший слева от меня, скорчился от смеха, а потом еще некоторое время хихикал и тряс головой. Другой мой сосед, более впечатлительный, сначала поморщился, а затем, проникшись вдохновением, исчертил весь манжет строительным карандашом. И только на королевского адвоката Кингсмилла, который невозмутимо взирал на Раффлса, история не произвела никакого впечатления – по крайней мере, так казалось до тех пор, пока он не заговорил.

– Рад слышать, – заметил он ровным высоким голосом. – Я так и думал, что этот человек будет держаться до последнего.

– Стало быть, вы что-то о нем знаете? – поинтересовался лорд Торнаби.

– Я представлял корону, – ответил барристер, и в глазах его мелькнул огонек. – Так что в каком-то смысле можно сказать, что я снимал мерку с шеи этого несчастного.

Должно быть, выпад был непреднамеренным, но от этого он не стал менее эффектным. Лорд Торнаби с подозрением покосился на бессердечного адвоката. Прошло некоторое время, прежде чем Эрнест хихикнул, а Паррингтон потянулся за своим карандашом; в промежутке я одним глотком осушил свой бокал, хотя это был иоганнисбергер[57]. Что касается Раффлса, то нужно было видеть его ужас, чтобы понять, насколько его застали врасплох.

– Как я слышал, само по себе дело не вызывало особого сочувствия? – спросил он, нарушив этим замечанием общее молчание.

– Ни малейшего.

– Это должно было служить вам утешением, – сухо отозвался Раффлс.

– Так оно и было, – заверил наш писака, в то время как адвокат едва улыбнулся. – Мне было бы очень тяжело сознавать, например, что я приложил руку к недавнему повешению Пекхэма и Соломонса.

– Почему Пекхэма и Соломонса? – поинтересовался милорд.

– Потому что они вовсе не собирались убивать эту пожилую леди.

– Но они удушили ее подушкой в собственной постели!

– Не важно, – отмахнулся невоспитанный писатель. – Они же не для этого туда залезли. Они и не думали ее душить. Глупая старуха подняла шум, и один из них слишком сильно нажал. Им просто чертовски не повезло.

– Ну да, не повезло тихим, безобидным, благонравным ворам, – добавил лорд Торнаби, – которые всего лишь невинно предавались любимому занятию.

И по тому, как он с надменной улыбкой повернулся к Раффлсу, я понял, что мы достигли заранее отрепетированной части программы: она была идеально рассчитана по времени и приурочена к тому моменту, когда подадут шампанское; у меня даже хватило храбрости оценить эту скромную милость. Однако Раффлс так быстро рассмеялся над шуткой его светлости, да к тому же с такой естественной сдержанностью, что не оставалось сомнений: теперь он играет ту роль, которую обычно играл я, и неподражаемо изображает простодушную наивность, будучи действительно абсолютно невиновным.

Наслаждаясь столь поэтическим взглядом на старину Раффлса, я даже сумел оценить некоторые кулинарные изыски на столе нашего богача. Седло барашка вполне оправдало свое место в меню, однако оно не помешало мне воздать должное крылу фазана, и я даже с удовольствием предвкушал десерт, когда замечание светила литературы заставило меня вернуться от стола к застольной беседе.

– Но я полагаю, – сказал он Кингсмиллу, – многих грабителей вы, наоборот, вернули семье и друзьям?

– Скажем так, многих несчастных, которых обвиняли в грабежах, – жизнерадостно ответил адвокат. – Это не совсем одно и то же, как вы знаете, да и “многих” – не слишком точное слово. Я никогда не занимаюсь расследованиями грабежей в городе.

– Грабители – это единственный вид преступников, который меня интересует, – сказал писатель, зачерпывая ложечкой желе.

– Полностью с вами согласен, – вступил в разговор наш хозяин. – Из всех преступников, которых нужно защищать, дайте мне предприимчивого взломщика.

– Должно быть, эта отрасль самая бойкая, – заметил Раффлс, в то время как я затаил дыхание.

Его пробный выпад был тонким, как паутина, а простодушная манера – вершиной его несравненного искусства. Наконец-то Раффлс почуял опасность. Я заметил, что он отказался выпить еще шампанского, в то время как я повторно осушил бокал. Но опасность угрожала нам в разной степени. У Раффлса не было причин удивляться или тревожиться при подобном повороте беседы, посвященной криминологии, ему он должен был казаться таким же неизбежным, как мне – зловещим, учитывая, что я случайно услышал о подозрениях на его счет. И я мало что мог сделать, чтобы предостеречь его от выпадов противника, почти таких же тонких, как его собственные.

– Я не поклонник мистера Сайкса[58], – объявил барристер с видом человека, уловившего намек.

– Ну, это давняя история, – возразил милорд. – Со времен старины Уильяма много воды утекло. И много крови.

– Верно! У нас еще был Пис[59], – сказал Паррингтон и углубился в такие яркие детали последних минут преступника, что я начал надеяться, что разговор окончательно повернется в этом направлении. Однако лорд Торнаби был не из тех, кому можно противоречить.

– Уильям и Чарльз – мастера прошлого, – сказал он. – Сейчас преступным миром правит тот, кто ограбил беднягу Дэнби с Бонд-стрит.

Среди трех заговорщиков – я давно убедил себя, что Эрнест не посвящен в их тайну – воцарилось гнетущее молчание. А у меня кровь застыла в жилах.

– Я хорошо его знаю, – сказал Раффлс, подняв взгляд от тарелки.

Лорд Торнаби в оцепенении воззрился на него. Улыбка на наполеоновском лице адвоката впервые за вечер стала вымученной и неестественной. Писатель, который в этот момент ел сыр с ножа, порезался и уронил на бороду каплю крови. И только безобидный Эрнест откликнулся добродушным смешком.

– Что?! – вскричал милорд. – Вы знаете вора?

– Хотел бы я с ним познакомиться, – усмехнулся Раффлс. – Нет, лорд Торнаби, я всего лишь имел в виду этого ювелира, Дэнби. Обычно я хожу к нему за свадебными подарками.

Я услышал, как трое из сидящих за столом одновременно выдохнули, прежде чем выдохнул сам.

– Интересное совпадение, – сухо заметил хозяин. – Насколько мне известно, вы также знакомы с этим семейством из Милчестера, у которого несколько месяцев спустя украли ожерелье леди Мелроуз.

– Я как раз гостил там в это время, – с готовностью подтвердил Раффлс. Ни один сноб не угнался бы за ним в стремлении похвастаться расположением сильных мира сего.

– Мы уверены, что это один и тот же человек, – уже менее сурово сказал лорд Торнаби, по всей видимости, от лица членов клуба.

– Хотел бы я с ним встретиться, – с жаром продолжал Раффлс. – Как по мне, так он преступник в гораздо большей степени, чем ваши убийцы, которые понапрасну богохульствуют или толкуют о крикете в камере смертников!

– Он может быть в этом доме, – сказал лорд Торнаби, глядя прямо в лицо Раффлсу. Но говорил он уже неубедительно, как посредственный актер, неспособный доиграть свою роль до конца; более того, в его тоне сквозило раздражение, ибо даже богатый человек может сердиться, проигрывая пари.

– Вот был бы номер, если бы он оказался здесь! – воскликнул певец Дикого Запада.

– Absit omen![60] – пробормотал Раффлс, выразившись более изящно.

– Тем не менее, согласитесь, момент как нельзя более подходящий, – вступил Кингсмилл. – Судя по всему, было бы совершенно в его духе нанести визит президенту клуба криминологов именно в тот вечер, когда происходит собрание членов клуба.

Эта реплика прозвучала гораздо убедительнее, чем слова милорда, но как-никак в силу профессии адвокат был умелым и опытным лицемером. Однако лорд Торнаби не обрадовался такому развитию его собственной идеи и с некоторой резкостью обратился к дворецкому, который с торжественным видом следил за сменой скатерти.

– Леджет! Немедленно пошлите наверх, пусть проверят все двери и комнаты, все ли в порядке. Кингсмилл, что за ужасная идея пришла вам или мне к голову, – добавил милорд, с трудом, как я заметил, возвращаясь к вежливому тону. – Должно быть, мы выглядим дураками. Кстати, я не знаю, кто из нас заставил остальных свернуть с главной темы убийств в эту коварную заводь ограблений? Мистер Раффлс, знакомы ли вы с шедевром Де Квинси[61] “Убийство как искусство”?

– Кажется, когда-то читал, – с сомнением отозвался Раффлс.

– Непременно прочтите еще раз, – настаивал граф. – Это лучшее, что написано на эту великую тему, истина в последней инстанции. Единственное, что можно к ней добавить, – зловещие иллюстрации или кровавые комментарии, достойные текста Де Квинси. В чем дело, Леджет?

Почтенный дворецкий, пыхтя и задыхаясь, стоял возле его кресла. До сих пор я не замечал, что он страдает астмой.

– Прошу прощения, но боюсь, ваша светлость забыли…

Несмотря на хриплый задыхающийся голос, трудно было выразить упрек в более деликатной форме.

– Забыл, Леджет? Что забыл, могу ли я узнать?

– Запереть за вашей светлостью дверь гардеробной вашей светлости, милорд, – заикаясь, с трудом прохрипел несчастный Леджет. – Я сам поднимался наверх, милорд. И дверь спальни, и дверь гардеробной – обе заперты изнутри, милорд!

Но к этому моменту благородный хозяин был уже в худшем состоянии, чем слуга. Его прекрасный лоб превратился в клубок синевато-багровых жил; дряблые щеки надулись, как шары. В ту же секунду, пренебрегая долгом хозяина, он вскочил из-за стола и выбежал из комнаты; мы же, пренебрегая обязанностями гостей, тотчас бросились следом за ним.

Раффлс был возбужден не меньше прочих: он обогнал всех. Пухлый коротышка адвокат и я соревновались за предпоследнее место, которое в итоге досталось мне, а запыхавшийся дворецкий и его подчиненные уважительно трусили сзади. Однако первым вызвался помочь советом наш писатель.

– Нет никакого смысла толкать дверь, Торнаби! – крикнул он. – Тут наверняка поработали клином и буравчиком. Вы можете разнести дверь вдребезги, но вы ее не откроете. Есть в этом доме лестница?

– Где-то должна быть веревочная лестница на случай пожара, – неопределенно ответил хозяин, с подозрением оглядывая всех нас. – Где вы ее держите, Леджет?

– Уильям сейчас принесет, милорд.

Уильям тут же устремился вверх по лестнице, сверкнув лодыжками в тугих чулках.

– Что толку нести ее сюда! – выкрикнул Паррингтон, вновь приходя в необычайное возбуждение. – Пусть он спустит ее из окна над вашей комнатой, а я слезу по ней и все сделаю! Берусь в два счета открыть хотя бы одну из этих дверей!

Запертые двери, расположенные друг к другу под прямым углом, выходили на лестничную площадку, где мы столпились. Лорд Торнаби кивком отпустил писателя – будто гончую с поводка – и мрачно улыбнулся остальным.

– Хорошо, что мы знаем нашего друга Паррингтона, – сказал милорд. – Могу вам сказать, он гораздо легче относится ко всему этому, чем я.

– Что ж, ему это на руку, – великодушно заметил Раффлс.

– Вот именно! Он наверняка напишет об этом в следующей книге.

– Надеюсь, сначала дело попадет в Олд-Бейли[62], – заметил Кингсмилл.

– Приятно, когда у человека слово не расходится с делом!

Это произнес Раффлс – для него такое замечание могло показаться банальным, но что-то в его тоне привлекло мое внимание. И на этот раз я понял: назойливое вмешательство Паррингтона, само по себе не особенно подозрительное, было превосходно рассчитано, чтобы снять подозрения с другого человека. Литературный авантюрист вытеснил Раффлса из-под света рампы, вот почему я услышал в его голосе нотки благодарности. Нет нужды говорить, насколько благодарен был я сам. Но это чувство быстро прошло, вытесненное несвойственным мне озарением. Паррингтон был одним из тех, кто подозревал Раффлса, или, во всяком случае, одним из тех, кто знал об этих подозрениях. Что, если он сделал ставку на присутствие подозреваемого в доме? Что, если он сам – тайный преступник, причем и в нашей пьесе играет роль злодея? Итак, я разгадал этого человека – и потратил на это в десять раз меньше времени, чем обычно! Тут мы услышали, что предмет моих размышлений уже в гардеробной. Он приветствовал нас дерзкими возгласами; через несколько секунд дверь открылась, и на пороге возник Паррингтон, красный, растрепанный, с клином в одной руке и буравчиком в другой.

Внутри царил красноречивый беспорядок. Ящики были выдвинуты и перевернуты, их содержимое разбросано по ковру. Двери гардероба были распахнуты; на полу валялись пустые футляры; часы, завернутые в полотенце, видимо, в последний момент бросили в кресло. Из открытого ящика в углу торчала жестяная крышка. Достаточно было взглянуть на исказившееся лицо лорда Торнаби, склонившегося над ящиком, чтобы понять, что он пуст.

– Какой странный объект для кражи! – произнес он с усмешкой в краях хищного рта. – Моя мантия пэра и корона![63]

Мы стояли вокруг него, сохраняя подобающее случаю молчание. Я думал, что наш писатель не замедлит вставить словечко. Но либо он прикидывался, либо действительно испытывал положенный трепет.

– Вы можете сказать, что тут неподходящее место для мантии пэра, – продолжал лорд Торнаби. – Но где еще хранить это старое барахло? Ей-богу, в следующий раз возьму напрокат.

За минуту до этого мы и представить не могли, что он так легко отнесется к своим потерям, но истинная причина стала ясна несколько позже, когда мы дружно направились вниз, оставив место преступления полиции. Лорд Торнаби, возглавлявший процессию, взял Раффлса под руку. Поступь милорда стала легче, веселость потеряла оттенок язвительности; даже его внешний вид улучшился. И я догадывался, какой груз свалился с души нашего гостеприимного хозяина.

– Я хотел бы только, – сказал он, – чтобы это подвело нас ближе к разгадке личности того джентльмена, о котором мы беседовали за столом, поскольку шестое чувство уверенно подсказывает, что это был он.

– В самом деле? – отозвался Раффлс, дерзко бросив взгляд в мою сторону.

– Да я ничуть в этом не сомневаюсь! – воскликнул милорд. – Подобная наглость абсолютно в его духе! Хотя бы потому, что он ограбил меня ровно в тот вечер, когда я принимаю своих собратьев-криминологов. Это не совпадение, сэр, это сознательная издевка, которая не могла прийти в голову ни одному другому преступнику в Англии.

– Возможно, вы правы. – Раффлсу хватило здравого смысла согласиться, хотя я льстил себе мыслью, что на это его сподвигло выражение моего лица.

– И что еще важнее, – заключил наш хозяин, – никакой другой преступник в мире не увенчал бы такой изящный замысел таким безупречным исполнением. Думаю, инспектор с нами согласится?

Пока лорд Торнаби говорил, в библиотеку вошел, предварительно постучав, полицейский инспектор.

– Я не расслышал, что вы сказали, милорд?

– Лишь то, что виновник этого происшествия – тот самый грабитель, который украл ожерелье у леди Мелроуз, а год или два назад лишил Дэнби половины состояния.

– Думаю, ваша светлость попали в самую точку.

– Это он украл алмазы лорда Тимблби, а потом вернул их обратно, помните?

– Может быть, он так же поступит и с вашей светлостью?

– Только не он! Я не собираюсь горевать – потерянного не воротишь. Пусть радуется тому, что успел унести. Кстати, есть какие-нибудь новости?

– Да, милорд: ограбление произошло между четвертью и половиной девятого.

– Как вам удалось это установить?

– Часы, завернутые в полотенце, остановились в восемь двадцать.

– Вы допросили моего камердинера?

– Да, милорд. Он был в комнате вашей светлости почти до четверти девятого, и когда уходил, все было в порядке.

– В таком случае, вы полагаете, грабитель прятался в доме?

– Трудно сказать, милорд. Сейчас его точно здесь нет, потому что он мог находиться только в спальне или в гардеробной вашей светлости, а их мы обыскали до последнего дюйма.

Когда инспектор откланялся, лорд Торнаби повернулся к нам.

– Я просил его первым делом выяснить эти вопросы, – объяснил он, мотнув головой в сторону двери. – У меня были причины считать, что мой камердинер пренебрегает своими обязанностями. Рад, что я ошибся.

Я должен был не меньше его радоваться своей собственной ошибке. Мои подозрения в отношении назойливого писателя оказались такими же дикими, как и он сам. Я ничего не имел против него и тем не менее в глубине души чувствовал себя глубоко разочарованным. Моя теория буквально расцвела, когда он резко изменил манеру поведения, впустив нас в гардеробную: его фамильярность уступила место замкнутости. Но лишь теперь я осознал, что лорд Торнаби, который терпеливо сносил его панибратство в обмен на некоторые полезные услуги, перешел к открытому пренебрежению, как только в услугах отпала необходимость.

И если Паррингтон был оправдан в моих глазах, то Раффлс получил оправдание в глазах тех, кто рассматривал гораздо более серьезные и опасные гипотезы. Благодаря какому-то необычайному – действительно потрясающему – совпадению его репутация в их глазах была добела отмыта в тот самый момент, когда эти эксперты собрались разобрать его по косточкам. Но свершилось невероятное, и последствия были видны на каждом лице и слышны в каждом голосе. Я исключаю Эрнеста, который не мог участвовать в заговоре; более того, этот весельчак-криминолог явно был потрясен своим первым, пусть крошечным, столкновением с настоящим преступлением. Но трое остальных соревновались между собой, наперебой стремясь воздать хвалу тому, с кем они обошлись несправедливо. Я слышал, как королевский адвокат Кингсмилл объяснял Раффлсу, в какое время его проще всего застать в суде, и обещал место на любом судебном процессе, на котором Раффлс когда-либо захочет присутствовать. Паррингтон пообещал подарить ему собрание своих сочинений, заодно, посредством комплиментов Раффлсу, помирившись с нашим хозяином. Что касается самого лорда Торнаби, то я ненароком услышал, как он назвал клуб “Атенеум”, вспомнил о своих друзьях в правлении и даже, как мне показалось, упомянул о Правиле II[64].

Полиция все еще была в доме, когда мы вышли и отправились каждый в свою сторону. Я приложил все усилия, чтобы затащить Раффлса к себе в квартиру, которая, как я уже говорил, находилась совсем близко, за углом. Он в конце концов согласился, решив, что это меньшее зло, чем обсуждать ограбление посреди улицы. Дома я рассказал ему о миновавшей опасности, о своих терзаниях, о подслушанных словах и о том, как тонок был тот лед, на котором он выписывал сложные пируэты, не оставив ни одной трещинки. Для него все сложилось очень удачно. Он так и не осознал, какой опасности подвергался. Но пусть подумает обо мне – как я слушал, наблюдал и при этом не мог пошевелить пальцем, не мог произнести ни слова, чтобы как-то его предостеречь!

Раффлс терпеливо дослушал все до конца, но, последний раз пыхнув сигаретой и выбросив окурок в камин, устало вздохнул, прежде чем ответить:

– Нет, спасибо, я больше не буду курить. Я хочу поговорить с вами, Банни. Неужели вы вправду полагаете, что я с самого начала не видел этих умников насквозь?

Я решительно не желал верить, что такое возможно. Тогда почему он ни словом не упомянул об этом? Ведь все было наоборот, с возмущением напомнил я Раффлсу. Он хочет, чтобы я поверил, будто он для забавы сунул голову в пасть льву? И зачем надо было тащить на это развлечение меня?

– Вы могли мне понадобиться, Банни. До этого чуть не дошло.

– Из-за моей физиономии?

– До сих пор вы приносили мне удачу, Банни. И хотя вы вряд ли в это поверите, вы придаете мне уверенности и вдохновляете меня гораздо сильнее, чем можете себе представить.

– Как ваш зритель на галерке и суфлер в одном лице?

– Главный зритель, Банни! Но мне тоже было не до шуток, мой дорогой друг: мы шли по лезвию бритвы. В любой момент я мог призвать вас на помощь, и мне важно было сознавать, что вы бы не подвели.

– Но призвать для чего, Раффлс?

– Чтобы пробиться к выходу и быстро исчезнуть! – В серых глазах искрилось веселье, однако он явно не шутил.

Я выпрыгнул из кресла.

– Уж не хотите ли вы сказать, Раффлс, что приложили руку к этому делу?

– Только я один и приложил, мой дорогой Банни.

– Чепуха! Вы в это время сидели за столом. Правда, вы могли взять себе второго помощника! Так и знал, что вы рано или поздно это сделаете!

– Одного мне вполне достаточно, Банни, – сухо ответил Раффлс. Он откинулся на спинку кресла и взял еще одну сигарету.

Ну и я тоже угостился из его портсигара, ибо устраивать Раффлсу истерики бесполезно, а его поразительное заявление как-никак заслуживало внимания.

– Конечно, – продолжал я, – если вы действительно все провернули самостоятельно, я последний, кто станет критиковать ваши методы – учитывая результат. Вы мало того что обвели вокруг пальца противников, которые были не только сильнее вас, но и любым способом пытались вас одолеть, – вы сделали так, что теперь они же еще перед вами и виноваты и будут есть у вас из рук до конца своих дней. Но не просите, чтобы я поверил, будто вы устроили все это в одиночку! Клянусь святым Георгием, – воскликнул я в неожиданном приливе энтузиазма, – мне все равно, как и с чьей помощью вы это сделали. Это превосходит все, что вы когда-либо совершили!

Никогда еще я не видел Раффлса таким сияющим, таким довольным миром и самим собой, даже близким к тому наивному восторгу, какой обычно оставался на мою долю.

– Тогда вы узнаете обо всем в подробностях, Банни, только выполните прежде одну мою просьбу.

– Все, что угодно, старина!

– Выключите, пожалуйста, свет.

– Весь?

– Желательно весь.

– Пожалуйста.

– Теперь подойдите к заднему окну и поднимите шторы.

– И что?

– Я иду к вам. Прекрасно! Никогда не удавалось взглянуть в такое позднее время. Во всем доме светится только одно окно!

Прижавшись щекой к стеклу, он показал куда-то вниз и наискосок – на маленький квадратик света над длинным рядом конюшен, похожий на желтый изразец. Но мне пришлось открыть окно и высунуться, чтобы его рассмотреть.

– Уж не хотите ли вы сказать, что это Торнаби-хаус? – Я не был знаком с видом, открывающимся из моего заднего окна.

– Ну разумеется, простофиля! Посмотрите в бинокль. Очень полезная вещь.

Но прежде чем я успел навести резкость, другая пелена упала с моих глаз. Теперь я понял, почему так часто видел Раффлса последние несколько недель, почему он всегда приходил в семь-восемь вечера и стоял у этого самого окна с этим самым биноклем. Теперь и я видел все четко. Единственное освещенное окно, на которое показал Раффлс, стремительно увеличилось перед моими глазами. Я не мог разглядеть всю комнату, но тени тех, кто там находился, отчетливо выделялись сквозь опущенные занавески. Мне даже показалось, что черные нити веревочной лестницы до сих пор качаются на фоне освещенного квадрата. Это было то самое окно, в которое влез бесстрашный Паррингтон, спустившись с верхнего этажа.

– Вот именно! – подтвердил Раффлс в ответ на мое восклицание. – И за этим окном я наблюдал последние несколько недель. При дневном свете на этой стороне здания можно рассмотреть все помещения, расположенные выше первого этажа; к моему счастью, одним из них оказалась комната, в которой хозяин дома облачается во все свое ночное великолепие. Это было нетрудно обнаружить, наблюдая в нужное время. Однажды утром я следил, как он бреется, пока вы еще спали! По вечерам за его спиной стоит камердинер, чтобы разложить вещи по местам, – в нем-то все и дело. Мне осталось только разузнать кое-что об этом парне и послать ему любовную записку с приглашением на свидание у дома в восемь вечера. Разумеется, он сказал, что в это время был на своем месте; я это предвидел и выполнил работу бедного малого до того, как заняться своей собственной. Я сложил и убрал все вещи и только потом позволил себе устроить разгром.

– Удивляюсь, как вам хватило времени!

– Это заняло у меня одну лишнюю минуту, и соответственно я перевел часы ровно на пятнадцать минут вперед. Кстати, я действительно так и сделал – разумеется, в расчете на то, что они найдут часы. Это старый трюк – остановить часы и изменить время, но согласитесь, все выглядело так, будто часы завернули, чтобы унести. Таким образом, налицо было множество первосортных улик, указывающих на то, что ограбление произошло во время нашего застолья. На самом деле, стоило лорду Торнаби покинуть гардеробную, как ровно через минуту за ним последовал камердинер, а еще через минуту туда проник я.

– Через окно?

– Естественно. Я ждал внизу в саду. Знаете, за удовольствие иметь сад в городе надо платить – и не только в прямом смысле. Вы, конечно, видели стену и эту забавную старую заднюю дверь? Замок никуда не годился.

– Но как же окно? Оно ведь на втором этаже?

Раффлс взял в руки трость, которую положил рядом со своим пальто. Это была толстая бамбуковая палка с полированной ручкой. Открутив набалдашник, Раффлс вытряс из трости несколько отрезков бамбука, которые можно было последовательно соединять в шест наподобие складной удочки (из которой они и были сделаны). Вслед за этим он достал двурогий стальной крюк и быстро прикрутил его к верхнему концу шеста; затем расстегнул три пуговицы жилета, и я увидел, что вокруг его талии несколько раз обмотана веревка из манильской пеньки с расположенными на ней через равные промежутки петлями.

– Нужно ли продолжать дальше? – спросил Раффлс, размотав веревку. – К одному концу крюка крепится веревка, другим концом при помощи шеста вы цепляете его за какой-нибудь предмет, а затем оставляете шест свободно висеть, пока карабкаетесь по веревке. Конечно, вы должны знать, что у вас будет за что зацепиться, но если у хозяина дома в гардеробной стоит ванна – это то, что нужно. Все трубы находятся снаружи и крепятся к стене как раз там, где надо. Как видите, я провел и дневную разведку вдобавок к множеству ночных; не стоило полагаться на случай, создавая веревочную лестницу.

– То есть вы специально ее придумали?

– Мой дорогой Банни, – сказал Раффлс, наматывая веревку обратно, – я никогда не увлекался веревочными лестницами, но я всегда говорил, что если мне когда-нибудь придется ею воспользоваться, то это должна быть лучшая лестница из всех когда-либо созданных. А эта может еще пригодиться.

– Но сколько времени у вас занял подъем?

– От матери-земли и обратно? Сегодня вечером – около пяти минут, одну из которых я потратил, чтобы выполнить чужую работу.

– Что! – воскликнул я. – Вы хотите сказать, что поднялись по лестнице и спустились обратно, влезли и вылезли из окна, взломали ящик и жестяную коробку, вставили в двери клинья, убрались оттуда с мантией пэра и так далее – всего за пять минут?

– Я этого не говорил. Более того, я этого и не делал.

– Тогда что вы имели в виду и что же вы сделали?

– Я выполнил работу в два приема, Банни! Вчера под покровом ночи я провел генеральную репетицию и именно тогда унес мантию. Наш благородный друг все это время храпел за дверью, но мое предприятие тем не менее достойно занять высокое место среди моих скромных подвигов, поскольку я не только взял то, что хотел, но, как хороший мальчик, за собой прибрал и оставил комнату точно в таком же виде, как нашел. Это заняло намного больше времени. А сегодня мне оставалось только устроить небольшой беспорядок, устранить кое-какие огрехи и оставить очевидные свидетельства того, что это старье стащили сегодня. Если вы задумаетесь, именно это и нужно было сделать, или, как сказали бы ваши друзья-писатели, quod erat faciendum[65]. Я не только доказал нашим дорогим криминологам, что это не моих рук дело, но также убедил их в том, что существует другой человек, способный это сделать – и сделавший, которого они, как последние ослы, перепутали со мной.

Вы можете подумать, что я внимал Раффлсу в немом и восторженном изумлении. Но я давно уже ничему не удивлялся. Если бы сейчас он сказал мне, что ограбил Государственный банк Англии или Тауэр, я бы ни на секунду не усомнился. Я был готов отправиться с ним в Олбани и найти регалии пэра, спрятанные у Раффлса под кроватью. Я даже взялся за пальто, когда Раффлс надевал свое. Но он и слышать не хотел о том, чтобы я его сопровождал.

– Нет, дорогой Банни, я по горло сыт треволнениями и хочу спать. Можете мне не верить – допускаю, что кажусь вам дьяволом во плоти, – но эти пять минут, которыми вы так восхищаетесь, были чересчур напряженными даже для меня. Обед должен был начаться без четверти восемь – признаюсь, я отводил себе вдвое больше времени, чем получилось на самом деле. Но первый гость прибыл только без двенадцати восемь, поэтому наш хозяин не торопился. Мне не хотелось приходить последним, поэтому я появился в гостиной без пяти восемь. Но теперь, когда все позади, это уже не имеет значения.

И это было последнее, что он сказал, после чего кивнул и пошел своей дорогой. Что ж, и я больше ничего не добавлю, потому что не нужно быть ни криминологом, ни тем более членом клуба криминологов, чтобы помнить, что Раффлс сделал с мантией и короной достопочтенного графа Торнаби, кавалера ордена Подвязки. Он поступил именно так, как ожидали джентльмены, с которыми он встретился в тот день, и совершил это в той самой характерной для него манере, которая помогла наверняка избавить их от остатков подозрений, будто он – это и есть он. По очевидным причинам пришлось избегать каких-либо адресов и наклеек, а уж о “Картер Патерсон”[66] и речи быть не могло. Раффлс просто поместил “старое барахло” в камеру хранения на вокзале Черинг-Кросс и послал лорду Торнаби квитанцию.

Ловушка для взломщика

Я уже выключил свет, когда в соседней комнате яростным набатом зазвонил телефон. Я выпрыгнул из кровати – скорее полуспящий, чем полупроснувшийся; еще минута – и я бы не услышал звонка. Был час ночи, в тот вечер я ужинал со Свигги Моррисоном в его клубе.

– Алло!

– Это вы, Банни?

– Да… Раффлс, это вы?

– То, что от меня осталось! Банни, вы мне нужны – немедленно.

Даже по телефону было слышно, как у него от страха и волнения дрожит голос.

– Ради бога, что случилось?

– И не спрашивайте! Никогда не знаешь…

– Я сейчас приеду. Вы меня слышите, Раффлс?

– Что такое?

– Вы меня слышите?

– Да-а-а…

– Вы в Олбани?

– Н-нет, нет, у Магвайра.

– Вы мне не говорили. А где Магвайр?

– На Хафмун-стрит.

– Я знаю. Он там?

– Нет… еще не пришел… я в ловушке…

– В ловушке?!

– Которой он похвалялся. Поделом мне! Я ему не верил. Но теперь я все-таки попался… все-таки попался!

– Он же говорил нам, что ставит ее каждый вечер! Ох, Раффлс, что же это за ловушка? Что мне сделать? Что принести?

Но его голос становился все слабее и слабее с каждым словом, а теперь и вовсе пропал. Снова и снова я спрашивал Раффлса, там ли он и слышит ли меня, но единственным ответом был тихий металлический гул телефонной линии. И тут, пока я сидел, все еще прижимая к уху трубку и в смятении блуждая взглядом по своим надежным безопасным стенам, послышался одинокий стон, за которым последовал устрашающий грохот падающего тела.

Совершенно потеряв голову, я ринулся обратно в спальню, кое-как натянул на себя мятую рубашку и вечерний костюм, лежавшие там, где я их сбросил. Но я так же слабо отдавал себе отчет в том, что делаю, как и в том, что собираюсь делать дальше. Уже потом я обнаружил, что повязал свежий галстук, причем гораздо удачнее, чем обычно. Помню, что тогда я не мог думать ни о чем, кроме Раффлса, угодившего в некую дьявольскую ловушку; я представлял себе какого-то скалящегося монстра, который подкрадывается к бесчувственному телу, чтобы нанести смертельный удар. Должно быть, перед уходом я по привычке бросил взгляд в зеркало, но в тот момент внутреннее зрение победило внешнее, и вместо своего отражения я увидел устрашающую фигуру знаменитого боксера Барни Магвайра, за которым водилась как хорошая, так и дурная слава.

Всего неделю назад нас с Раффлсом представили ему в Королевском боксерском клубе. Чемпион Соединенных Штатов в тяжелом весе, опьяненный кровавым триумфом по ту сторону океана, теперь жаждал новых побед по нашу. Но репутация Магвайра пересекла Атлантику быстрее, чем он сам; все лучшие отели закрыли перед ним свои двери. Тогда он нанял и роскошно обставил дом на Хафмун-стрит, который до сих пор так и не удалось снова сдать. Раффлс быстро подружился с этим блистательным дикарем, в то время как я поглядывал на его бриллиантовые запонки, украшенную драгоценными камнями цепочку для часов, браслет в восемнадцать каратов и шестидюймовый подбородок. Когда Раффлс в свою очередь со свойственным ему снисходительным видом знатока, начал восхищаться побрякушками, я вздрогнул – для меня это имело двойной смысл. Что касается меня, то я охотнее бы заглянул тигру в пасть. И когда мы в конце концов отправились домой к Магвайру, чтобы осмотреть остальные его сокровища, для меня это было все равно что залезть в тигриное логово. Но логово, под завязку обставленное одной очень известной фирмой по последнему слову мебельной моды, действительно производило ошеломляющее впечатление.

Еще большим сюрпризом оказались трофеи. Они раскрыли передо мной более изящные стороны бокса, нежели те, о которых известно по эту сторону Атлантики. Среди прочего нам разрешили подержать украшенный драгоценными камнями пояс – подарок от штата Невада, золотой кирпич от жителей Сакраменто и статуэтку из чистого серебра, изображающую самого Магвайра, от нью-йоркского клуба кулачного боя. Я помню, как с замиранием сердца ждал, когда же Раффлс спросит боксера, не боится ли тот воров. Магвайр ответил, что у него есть ловушка для самого умного в мире взломщика, но наотрез отказался объяснить, что она из себя представляет. В тот момент я не мог вообразить более страшной ловушки, чем сам тяжеловес, притаившийся за портьерой. Нетрудно было заметить, что Раффлс воспринял хвастовство Магвайра как вызов. Он даже не особенно отпирался, когда я отчитывал его за безрассудную идею – просто отстранил меня от участия. Теперь же, когда Раффлс был вынужден обратиться ко мне за помощью, я испытывал поистине варварское удовлетворение. И если бы не ужасный звук, который я услышал по телефону, можно было бы лишь восхититься тем, с какой безошибочной проницательностью он выбрал ночь для осуществления своего замысла.

Как раз вчера Барни Магвайр провел свой первый большой бой на британской земле. Очевидно, после жестких подготовительных тренировок он наконец расслабился. Именно тогда, в первые часы отдыха и неизбежного кутежа, и представилась уникальная возможность застать этого головореза врасплох, когда он не способен защитить ни себя, ни свое имущество. Разумеется, Раффлс это предвидел. Кроме того, после одержанной победы, отнюдь не бескровной, Магвайр вряд ли был склонен к насилию. Но тогда что мог означать этот тошнотворный и наводящий на самые неприятные предположения глухой звук? Что, если это упал сам чемпион, получивший coup de grâce?[67] Раффлс вполне мог нанести такой удар, однако его голос по телефону звучал вовсе не победно.

И все же, все же – что там произошло? Я снова и снова задавал себе этот вопрос, пока одевался и ехал в хэнсоме на Хафмун-стрит. Это был единственный вопрос, крутившийся у меня в голове. Ведь чтобы справиться с неожиданно возникшей проблемой, нужно прежде выяснить, в чем она состоит. Я и по сей день иногда вздрагиваю, вспоминая, какой прямолинейный способ избрал для получения нужных сведений. Я подъехал к самой двери боксера. Не забывайте, что я ужинал со Свигги Моррисоном.

Правда, в последний момент у меня появилась смутная мысль: что же сказать, когда дверь откроется? Вполне возможно, что наш телефонный разговор был трагически прерван неожиданным прибытием и столь же неожиданным нападением Барни Магвайра. Я решил, что в этом случае скажу, будто мы с Раффлсом заключили пари на его ловушку для взломщиков и я пришел посмотреть, кто выиграл. При необходимости я мог признаться, что по этой причине Раффлс звонком выдернул меня из постели. Если же, однако, я ошибся в отношении Магвайра и он еще не вернулся домой, то мои действия будут зависеть от того, кто откроет дверь. Так или иначе, я должен любым способом спасти Раффлса.

У меня появилось больше времени для принятия решения, потому что я звонил и звонил, но без толку. В холле действительно было темно, но когда я заглянул в щель почтового ящика, то увидел слабый свет в дальней комнате. Это была та самая комната, где Магвайр держал свои сокровища и где установил ловушку. В доме царила тишина: неужели они успели отправить незваного гостя на Вайн-стрит[68] за те двадцать минут, что я одевался и ехал сюда? Это была страшная мысль; но пока я в надежде на чудо продолжал звонить в дверь, мои подозрения и расчеты были непредвиденным образом нарушены.

Вниз по улице со стороны Пиккадилли приближался брогам. К моему ужасу, он остановился у меня за спиной именно в тот момент, когда я вновь наклонился к почтовому ящику, и из экипажа вывалился изрядно помятый призер с двумя приятелями. Итак, я тоже оказался в ловушке… Вся троица разглядывала меня в свете фонаря, висевшего на столбе прямо напротив двери. Когда я встретил Магвайра перед боем, вид у него был бравый и даже вызывающий. Теперь же его физиономию украшали подбитый глаз и заплывшая губа; шляпа съехала куда-то на затылок, а галстук ручной работы оказался под ухом. Его сопровождали тщедушный секретарь-янки, которого я видел вместе ним в боксерском клубе, и еще какая-то очень величественная дама, покрытая сверкающими блестками, словно второй кожей.

Я не могу ни забыть, ни повторить те слова и выражения, в которых Барни Магвайр поинтересовался, кто я такой и что здесь делаю. Тем не менее – спасибо Свигги Моррисону за его щедрое гостеприимство! – я с готовностью напомнил боксеру о нашей прошлой встрече. Кое-что пришло мне в голову, уже когда слова начали вылетать изо рта.

– Вы же помните Раффлса, – сказал я, – если не помните меня. Как-то на днях вы показывали нам ваши трофеи и предложили после боя навестить вас в любое время.

Я собирался добавить, что надеялся застать Раффлса уже на месте, чтобы разрешить наше пари по поводу ловушки для вора. Но тут Магвайр прервал мои излияния и, разжав свой смертоносный кулак, с грубоватым дружелюбием обхватил мою руку, другой рукой одновременно похлопывая по спине.

– Ну надо же! – воскликнул он. – А я-то принял тебя за какого-то жалкого воришку, но теперь-то я вспомнил! Если б ты так гладко не запел, сынок, я бы расквасил тебе физиономию. Как пить дать! Заходи, заходи и выпей, не зря ведь… И-и-иосафат!..

Секретарь повернул ключ в замке, но его тут же оттащили назад за воротник – дверь осталась распахнутой, свет из задней комнаты падал через перила на подножие узкой лестницы.

– В этой берлоге горит свет, – громким шепотом произнес Магвайр, – и чертова дверь открыта, хотя ключ у меня в кармане и мы точно ее запирали! Что вы там говорили насчет воров, а? Господи, хоть бы один выжил! Вот что, леди и джентльмены, тихо стойте, где стоите, а я посмотрю.

И неуклюжая фигура двинулась вперед на цыпочках с грацией циркового слона – но как только Магвайр оказался в дверном проеме, на секунду мы увидели, как он занес для удара левую руку и резко откинул назад голову. Мгновение спустя он разжал кулаки и, потирая руки, затрясся от смеха.

– Заходите! – крикнул он, обращаясь к нам троим. – Заходите и полюбуйтесь на этого чертова британского вора, который валяется на этом проклятом ковре, будто гвоздями прибитый!

Представьте, что я почувствовал в этот момент! Тощий секретарь вошел первым; за ним, мерцая блестками, проследовала дама, а я, признаться, готов был сбежать через парадную дверь, которая так и осталась открытой. Однако в конце концов я вошел и сам же ее захлопнул. Все-таки то, что я остался по одну сторону двери с Раффлсом, кое-что говорит в мою пользу.

– Обыкновенный грязный бродяга из Уайтчепела![69] – донеслось до меня замечание Магвайра. – Будь я проклят, но наши парни из Бауэри[70] – просто ангелы по сравнению с такой падалью. Ах ты скотина, противно об тебя руки пачкать; но будь на мне тяжелые башмаки, уж я бы из тебя душу выбил!

После этого мне было уже не так страшно присоединиться к остальным; какое-то время даже я не мог опознать этого отталкивающего субъекта, над которым они столпились. На его лице не было фальшивой бороды, но оно было черным, как у трубочиста. В то же время одежда была мне незнакома и выглядела гораздо отвратительнее, чем та, которую Раффлс обычно использовал для работы. Вначале, как уже говорилось, я вовсе не был уверен, что это Раффлс, но я вспомнил грохот, который оборвал наш телефонный разговор, а эта неодушевленная куча тряпья лежала как раз под висевшим на стене телефоном с болтавшейся трубкой.

– Думаете, вы его знаете? – спросил меня секретарь, и душа моя ушла в пятки.

– Господи помилуй, нет! Я только хотел посмотреть, не умер ли он, – сказал я, убедившись в том, что это Раффлс и что он действительно без сознания. – Но объясните, что же здесь произошло? – в свою очередь спросил я.

– Мне тоже хотелось бы знать, – заныла особа в блестках, которая до сих пор произнесла лишь несколько незначительных фраз, а теперь пряталась за претенциозным веером.

– Должен заметить, – вставил секретарь, – что это право мистера Магвайра – объяснять или не объяснять, уж как ему будет угодно.

Но знаменитый Барни стоял на персидском коврике у камина, сияя и упиваясь своим триумфом – чересчур грандиозным, чтобы немедленно облечь его в слова. Комната была задумана как кабинет, причем обставлена весьма художественно – если вы считаете диковинные фигуры из мореного дуба произведениями искусства. Барни Магвайр совсем не соответствовал обычным представлениям о боксере, если не считать его манеры говорить и нижней челюсти. Весь дом, который мне уже довелось осматривать, был меблирован и украшен фирмой, известной приверженностью к высокому искусству. В том же стиле была обставлена и комната, где разыгрывалась наша маленькая трагедия. Особа в блестках, сверкая, как выброшенный на берег лосось, лежала в затейливом кресле, обитом массивными гвоздями и отделанном гобеленами. Помощник боксера прислонился к секретеру с огромными коваными петлями. За спиной самого спортсмена виднелись: сложная комбинация из плиток и дуба, камин с новыми панелями, а также буфет с цветными витражами. Подбитые глаза Магвайра с огромным удовольствием скользили от графина и стаканов на восьмиугольном столе к другому графину, стоявшему на причудливом круглом столике искусной работы.

– Ну, разве не высший сорт? – спросил боксер, улыбаясь по очереди каждому из нас потемневшими распухшими губами. – Только я изобрел ловушку для взломщика, как он тут же в нее и угодил! Вы, мистер Приятель, – тут он мотнул в мою сторону своей крупной головой, – помните, когда вы приходили с тем, другим парнем, я говорил, что поймаю вора? Жаль, что его тут нет: он славный малый, мне понравился, только слишком много хотел знать – надо думать, неспроста. Но я должен немедленно вам все рассказать, не то я просто лопну. Видите этот графин на столе?

– Я как раз на него смотрела, – заявила дама в блестках. – Вы не представляете, как я испугалась, а не то давно бы предложили мне чуть-чуть выпить.

– Еще минута – и вы получите свое чуть-чуть, – сказал Магвайр. – Но если выпьете чуть-чуть из этого графина, то свалитесь на пол, как наш грабитель.

– Бог ты мой! – вскричал я с невольным негодованием, ибо его жестокий план предстал передо мной как на ладони.

– Именно, сэр! – сказал Магвайр, останавливая на мне свои налитые кровью глаза. – Моя ловушка для воров и взломщиков – графин приправленного кое-чем виски. Вот он, на столе, с серебристым ярлыком вокруг горла. Теперь посмотрите на второй графин, без ярлыка; они похожи как две капли воды. Вот, ставлю их рядом, можете убедиться сами. Не только посудины, но и содержимое выглядит совершенно одинаково, и даже на вкус не отличается, так что понять разницу вы сможете, только когда придете в себя. Снадобье досталось мне от одного чертова индейца с дальнего запада, и это весьма опасная штука. Поэтому я пометил бутылку-ловушку ярлыком и решил выставлять ее на ночь. Вот и вся идея, только и всего, – закончил Магвайр, ставя графин с ярлыком обратно на столик. – Но я прикинул, что на нее поймаются девяносто девять жуликов из ста и девятнадцать из двадцати захотят промочить горло до того, как приступят к работе.

– Я бы на это не рассчитывал, – заметил секретарь, поглядев на распростертого Раффлса. – Вы уже проверили, все ли трофеи на месте?

– Еще нет, – признался Магвайр, кинув взгляд на псевдоантикварный шкаф, где он их хранил.

– Тогда можете не тратить время зря, – бросил секретарь, ныряя под восьмиугольный стол и вылезая из-под него с черной сумкой, которую я узнал с первого взгляда. Сколько я помню Раффлса, именно ее он всегда использовал для тяжелой добычи.

Сейчас сумка оказалась такой тяжелой, что секретарь с трудом взгромоздил ее на стол. Затем он последовательно извлек оттуда драгоценный пояс, подаренный Магвайру штатом Невада, скульптуру боксера из чистого серебра и золотой кирпич от жителей Сакраменто.

То ли вид сокровищ, которые он едва не потерял, то ли возмущение вором, осмелившимся на них посягнуть, внезапно привели Магвайра в такое бешенство, что он успел несколько раз яростно пнуть бесчувственного Раффлса, прежде чем мы с секретарем успели вмешаться.

– Полегче, полегче, мистер Магвайр! – закричал тщедушный секретарь. – Парень мало того что лежит, так он еще и отравлен.

– Ему очень повезет, если он вообще когда-нибудь встанет, убить его мало!

– По-моему, самое время позвонить в полицию.

– Нет, сначала я сам с ним разберусь! Подождем, пока он придет в себя! Я расквашу ему физиономию так, что родная мать не узнает! Он выплюнет все зубы вместе с кровью, раньше чем копы придут за тем, что от него останется!

– От ваших слов мне становится дурно, – пожаловалась величественная дама. – Лучше налейте мне чего-нибудь выпить и не будьте таким вульгарным.

– Налейте себе сами, – позабыв про галантность, рявкнул Магвайр, – и хватит нести чепуху. Эй, а что это с телефоном?

Секретарь поднял болтающуюся трубку.

– Мне кажется, – сказал он, – вор успел кому-то позвонить, прежде чем потерял сознание.

Повернувшись, я помог даме получить напиток, которого она так жаждала.

– Точно! – громыхнул Магвайр. – Но кому, черт возьми, он мог звонить?

– А это мы выясним, – сказал секретарь. – Спросим на центральной и все узнаем.

– Теперь это уже не важно, – отмахнулся Магвайр. – Давайте все выпьем, а потом приведем этого дьявола в чувство.

Но я уже места себе не находил от страха. Мне стало совершенно ясно, чем все это может кончиться. Даже если сейчас мне каким-то чудом удастся спасти Раффлса, полиция очень быстро установит, что грабитель звонил именно мне, а то, что я об этом промолчал, тут же приведет к моему разоблачению, если не станет основанием обвинить нас обоих. Я чуть не потерял сознание, когда вдруг увидел путь, который мог бы провести нас между Сциллой нынешнего положения и Харибдой косвенных улик. Но если я немедленно не прерву молчание, то и этот относительно безопасный путь будет закрыт. Словом, я заговорил с отчаянной и торопливой решимостью, совсем для меня не характерной. Но любая овечка осмелеет после ужина со Свигги Моррисоном в его клубе.

– А что, если он звонил мне? – воскликнул я, будто меня вдруг осенило.

– Тебе, сынок? – повторил Магвайр, держа в руке графин. – Что, черт побери, он может о тебе знать?

– И что вы можете знать о нем? – добавил секретарь, сверля меня глазами.

– Ничего, – согласился я, всем сердцем сожалея о своем безрассудстве. – Но около часа назад кто-то разбудил меня звонком. Я думал, это Раффлс. Если помните, я уже говорил вам, что ожидал его здесь увидеть.

– Но я не понимаю, какое отношение это имеет к вору, – настаивал секретарь, вглядываясь в меня все пристальнее.

– Я сам понимаю не больше вашего, – был мой жалкий ответ.

Но его слова меня чуть-чуть успокоили, равно как и то количество спиртного, которое в этот момент Магвайр плеснул в свой бокал.

– Вас что, внезапно разъединили? – спросил секретарь, потянувшись за графином. Мы втроем уже сидели вокруг восьмиугольного стола.

– Настолько внезапно, – ответил я, – что я так и не понял, кто звонил. Нет, спасибо, не нужно.

– Что! – вскричал Магвайр, резко поднимая голову. – Ты отказываешься выпить в моем доме? Поосторожнее, юноша! Хорошие парни так себя не ведут!

– Но я ужинал в клубе, – возразил я, – и выпил вполне достаточно. Более чем достаточно.

Барни Магвайр с силой стукнул по столу.

– Послушай, сынок, ты мне нравишься, – сказал он. – Но очень быстро разонравишься, если не будешь вести себя как полагается!

– Хорошо-хорошо, – торопливо сказал я. – Но только на один палец, не больше.

И секретарь налил мне не больше чем на два.

– С чего вы взяли, что это был ваш друг Раффлс? – поинтересовался он, неуклонно возвращаясь к допросу, в то время как Магвайр прорычал “Пейте до дна!” и снова уронил голову на грудь.

– Я уже почти спал, – ответил я, – и он был первым, о ком я подумал. Видите ли, у нас обоих телефоны. И мы заключили пари…

Я поднес бокал к губам, но ухитрился оставить виски нетронутым. Тяжелый подбородок Магвайра упирался в накрахмаленную манишку. Я заметил, что особа в блестках крепко спит в высокохудожественном кресле.

– Что за пари? – раздался странно прерывающийся голос. Секретарь зажмурился, осушив свой бокал.

– По поводу той самой штуки, про которую нам только что рассказали, – внимательно наблюдая за собеседником, ответил я. – Я был уверен, что это какой-то капкан на человека. Раффлс считал, что это нечто иное. Мы страшно повздорили. Раффлс говорил, что это не капкан. Я утверждал обратное. В конце концов мы заключили пари. Я ставил на капкан. Раффлс стоял на своем. И Раффлс оказался прав – это не обычная ловушка. Но она ничуть не хуже – совсем ничуть, – и все вы попались в нее, кроме меня!

На последнем предложении я понизил голос, но мог бы с таким же успехом кричать. Я повторил одно и то же несколько раз, чтобы проверить, не разбудит ли секретаря моя намеренная тавтология. Но эффект оказался противоположным. Его голова упала на стол, а он и не вздрогнул. Он не пошевелился, даже когда я подложил ему под голову его собственную руку. Рядом сидел Магвайр – ровно, но все так же уткнув подбородок в грудь. Блестки на теле дамы, возлежащей в причудливом кресле, размеренно поднимались и опускались, вспыхивая в такт ее дыханию. Все трое крепко спали – мне некогда было гадать, благодаря чуду или согласно чьему-то замыслу, достаточно было установить факт, исключив вероятность ошибки.

Наконец-то я мог заняться Раффлсом. Это была оборотная сторона медали: Раффлс все еще спал так же крепко, как его враги, – по крайней мере, так мне показалось, когда я в первый раз слегка пошевелил его и он никак не откликнулся. Я стал действовать более решительно: он что-то неразборчиво пробормотал. Тогда я схватил и вывернул его безвольное запястье – и он резко вскрикнул. Но прошло еще много томительных минут, прежде чем его затуманенные глаза встретились с моими.

– Банни! – зевнул он и ничего больше не сказал, пока сознание полностью не вернулось к нему. – Итак, вы пришли ко мне на выручку, – продолжал он с искренней теплотой и признательностью, вызвавшими во мне ответный восторг, – как я и предполагал! Они еще не вернулись? Слушайте, они вот-вот придут сюда, нельзя терять ни минуты.

– Не придут, старина! – прошептал я.

И тут он сел и своими глазами увидел коматозное трио.

Раффлса, казалось, не так сильно, как меня, поразил результат процесса, заинтригованным свидетелем которого я был. В то же время я никогда еще не видел у него более ликующей улыбки, чем та, что пробилась сквозь черноту и осветила его лицо. Похоже, для Раффлса все это не было ни особым сюрпризом, ни загадкой.

– Сколько они выпили, Банни? – было первое, что он прошептал.

– Магвайр – на добрых три пальца, остальные – по крайней мере на два.

– Тогда мы можем не понижать голос и не ходить на цыпочках. Ох! Мне снилось, что кто-то пинает меня по ребрам, и теперь я начинаю верить, что это был не сон.

Он поднялся на ноги, прижимая ладонь к боку, но хитро улыбаясь.

– Можете угадать, кто из них постарался, – заметил я. – Мерзавец получил по заслугам!

И я погрозил кулаком неподвижной физиономии самого жестокого боксера нашего времени.

– Он не придет в себя до утра, если только к нему не привезут доктора, – сказал Раффлс. – Не думаю, что мы смогли бы разбудить его, даже если бы постарались. Как по-вашему, сколько этой гадости я выпил? Не больше столовой ложки! Я догадывался, что может быть в графине, и не смог устоять – решил удостовериться. Удовлетворив свое любопытство, я в ту же минуту перенес ярлык и поменял графины местами, подумывая о том, что должен остаться, чтобы не пропустить самое забавное, но уже в следующую минуту у меня начали слипаться глаза. Я понял, что отравился каким-то очень хитрым веществом. Если бы я в таком состоянии попытался сбежать, мне пришлось бы бросить всю добычу, или меня нашли бы спящим в какой-нибудь канаве с трофеями под головой. Так или иначе, меня бы задержали, арестовали, и бог знает к чему это могло бы привести.

– И тогда вы позвонили мне!

– Это было мое последнее озарение – своего рода вспышка в голове перед тем, как все погасло, – и я мало что об этом помню. В тот момент я уже скорее спал, чем бодрствовал.

– Да, именно так и звучал ваш голос – теперь понятно почему.

– Не могу припомнить ни слова из нашего разговора, Банни, ни того, чем он кончился.

– Вы на полуслове свалились как подкошенный.

– Вы что, услышали это по телефону?

– Так ясно, как будто мы были в одной комнате: только я думал, что это Магвайр застал вас врасплох и отправил в нокаут.

Никогда мне не приходилось видеть Раффлса настолько заинтересованным и потрясенным; его улыбка изменилась, взгляд смягчился, и его рука обхватила мою.

– Вы так считали и тем не менее тут же, не раздумывая, примчались отбивать мое тело у Барни Магвайра! А ведь при вас не было Джека Победителя Великанов![71]

– Это не моя заслуга, тут совсем другое, – сказал я и, вспомнив свою поспешность и удачу, на одном дыхании признался во всем Раффлсу. – Вы же помните старину Свигги Моррисона? – добавил я под конец. – Я ужинал с ним в его клубе!

Раффлс задумчиво покачал головой. И добрый свет в его глазах по-прежнему был моей бесценной наградой.

– Меня не волнует, – сказал он, – насколько увлеченно вы ужинали: in vino veritas, Банни, и отвага вам не изменит! Я никогда в ней не сомневался и никогда не усомнюсь. Собственно говоря, я полагаюсь только на нее, чтобы вытащить нас из этой переделки.

Должно быть, я изменился в лице, потому что при этих словах у меня упало сердце. Я-то полагал, что мы уже выбрались из переделки – что нам осталось только потихоньку сбежать из этого дома, вот и все!

В то время как мы с Раффлсом молча смотрели друг на друга, стоя на пороге комнаты, где крепко, как убитые спали три человека, я осознал подстерегающую нас опасность. Она была обоюдоострой, и самое смешное, что, пока Раффлс был без сознания, я прекрасно видел обе ее стороны. Но стоило ему прийти в себя, как я оставил любые рассуждения, в том числе и о наших общих злоключениях. С моей стороны это был бессознательный жест, таким образом я инстинктивно отдавал дань уважения своему командиру; но сейчас, когда мы стояли лицом к лицу, читая вопрос в глазах друг друга, мне стало невыносимо стыдно.

– Если мы просто исчезнем, – продолжал Раффлс, – вас первого обвинят как моего сообщника, а как только вас схватят, у них появится компас со стрелкой, указывающей прямиком на меня. Они не должны взять никого из нас, Банни: поймают одного – поймают обоих. По мне, так и пусть!

Я эхом повторил признание, в устах Раффлса звучавшее как квинтэссенция благородства – в моих же превратившееся в простую банальность.

– Мне-то легче, – продолжал он. – Я – обычный воришка-взломщик, и я сбежал. Они меня не узнали. Но они знают вас – и почему же вы позволили мне сбежать? Что с вами случилось, Банни? Вот в чем загвоздка. Что могло случиться с вами, после того как все они заснули?

Минуту-другую Раффлс морщил лоб и улыбался, точно модный писатель, придумывающий сюжет очередной сенсационной книги. Затем его черное лицо просветлело.

– Придумал, Банни! – воскликнул он. – Вы сами тоже приняли некоторое количество отравы – но, конечно, отнюдь не так много, как они.

– Блестяще! – вскричал я. – Они действительно под конец заставляли меня выпить, и я сказал, чтобы мне налили самую малость.

– Вы тоже заснули, но, естественно, первым пришли в себя. Я к тому моменту исчез; вместе со мной исчезли золотой кирпич, драгоценный пояс и серебряная статуэтка. Вы пытались разбудить остальных. Ничего не вышло – и не могло бы выйти, если бы вы и вправду попробовали. И тогда что же вы сделали? Что единственное могли вы предпринять в таких обстоятельствах?

– Пойти в полицию? – неуверенно предположил я, не особенно радуясь такой перспективе.

– Для этого здесь есть телефон, – ответил Раффлс. – Будь я на вашем месте, я бы туда позвонил. Не вешайте нос, Банни. Это милейшие на свете люди, и то, что вы им расскажете, – просто капля по сравнению с морем лжи, которую я заставил их проглотить, не поморщившись. Это и вправду самая убедительная история, какую только можно придумать, но, к сожалению, есть еще один момент, который будет не так легко объяснить.

И даже Раффлс выглядел довольно мрачным, когда я кивнул.

– Вы имеете в виду, они могут выяснить, что вы мне звонили?

– Это вполне возможно, – сказал Раффлс. – Хотя я вижу, что ухитрился повесить трубку на место. Тем не менее – это возможно.

– Боюсь, что они это сделают, – с тревогой сказал я. – Но еще больше я боюсь, что сам невольно проговорился. Видите ли, беда в том, что вы не повесили трубку, она болталась над вами. Разумеется, возник этот самый вопрос, и эти канальи так быстро сообразили, в чем тут дело, что я решил брать быка за рога и признался, что ночью мне кто-то звонил. Чтобы быть до конца честным: я зашел так далеко, что сказал, я, мол, подумал, что это Раффлс.

– О нет, Банни!

– А что я мог сказать? Должен же я был что-то придумать, а я видел, что они вас не узнают. Поэтому я сочинил историю про пари, которое мы якобы заключили насчет пресловутой ловушки Магвайра. Понимаете, я так вам толком и не рассказал, как я сюда попал, а сейчас на это нет времени, но я сразу же сказал им, что не удивлюсь, если застану вас здесь. Это на случай, если бы они тотчас же на вас наткнулись. Но эта история хорошо объясняет и телефонный звонок.

– Пожалуй, вы правы, Банни, – пробормотал Раффлс тоном, который за все меня вознаградил. – Я сам бы не справился лучше, и уж не обижайтесь, но должен сказать, что еще ни разу в жизни вы не действовали и вполовину столь удачно. Взять хотя бы тот случай, когда вы разбили мне голову. Сегодня вы стократ искупили свою вину! Но меня беспокоит, что еще так много надо додумать и сделать и так мало драгоценного времени и на размышления, и на действия.

Я молча вынул часы и показал их Раффлсу. Было три часа ночи, а на дворе стояли последние дни марта. Еще чуть больше часа – и на улицах забрезжит тусклый свет. Раффлс внезапно очнулся от задумчивости.

– Есть только одно решение, Банни, – сказал он. – Мы должны довериться друг другу и поделить работу. Вы позвоните в полицию, а остальное предоставьте мне.

– Вы не придумали, зачем грабитель, за которого вас приняли, мог позвонить такому человеку, как я?

– Еще нет, Банни, но обязательно придумаю. Это может подождать еще день-два, и, в конце концов, вы не обязаны ничего объяснять. Напротив, любые объяснения покажутся подозрительными.

– Да, вы правы, – согласился я.

– Тогда поверьте мне, Банни, я что-нибудь придумаю – по возможности к утру, но в любом случае к тому времени, когда это понадобится. Я не подведу вас, Банни. Вы должны понимать, что после сегодняшней ночи я никогда, никогда вас не подведу!

Это решило все. Ни слова не говоря, я сжал его руку и остался сторожить трех спящих, в то время как Раффлс прокрался наверх. Позже я узнал, что на верхнем этаже спали трое слуг, а в подвале – еще один, который слышал кое-что из происходящего. Но, благодарение богу, он слишком привык к ночным оргиям, причем гораздо более шумным, чтобы появляться без вызова. Думаю, он слышал, как Раффлс уходил. Но из его ухода не делали тайны: он спокойно вышел и, как он сам потом мне рассказал, первым, кого он встретил, был патрульный констебль. Раффлс даже пожелал ему доброго утра, насколько был в состоянии это сделать. Поскольку он успел побывать наверху, где отмыл лицо и руки, то теперь в огромной шляпе и меховой шубе боксера мог бы маршировать вокруг Скотленд-Ярда, несмотря на то что в одном кармане у него лежал золотой кирпич из Сакраменто, в другом – серебряная статуэтка Магвайра, а вокруг талии был обернут драгоценный пояс от штата Невада.

Моя непосредственная роль после приятного волнения предрассветных часов оказалась довольно сложной. Скажу только, что мы договорились так: для меня разумнее всего будет тихо пролежать рядом с остальными еще с полчаса и только потом поднимать на ноги дом и полицию; причем за эти полчаса Барни Магвайр свалился на пол, умудрившись при этом не проснуться и никого не разбудить – разве что мое сердце запрыгало как сумасшедшее.

На рассвете я, вооружившись колокольчиком и телефоном, поднял тревогу. Через несколько минут дом кишмя кишел растрепанными слугами, сердитыми докторами и самоуверенными полицейскими. Рассказав мою историю однажды, я вынужден был повторить ее дюжину раз, и все на пустой желудок. Но это была, конечно, чрезвычайно правдоподобная и последовательная история, пусть даже пока не подтвержденная другими жертвами, которые еще не вполне пришли в себя. В конце концов мне было разрешено удалиться со сцены до тех пор, пока от меня не потребуются дополнительные сведения либо меня не вызовут для опознания преступника, которого наша доблестная полиция надеялась поймать еще до конца дня.

Я направился прямиком к себе домой. Швейцар выскочил, чтобы помочь мне выйти из хэнсома. Его физиономия встревожила меня куда сильнее, чем те, что остались на Хафмун-стрит. Достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что я погиб.

– Сегодня ночью взломали вашу квартиру, сэр! – закричал швейцар. – Воры унесли все, на что смогли наложить лапы.

– Воры в моей квартире! – в ужасе воскликнул я. У меня, как и в Олбани, хранилось кое-что компрометирующее.

– Дверь взломали ломиком, – пояснил швейцар. – Первым это обнаружил молочник. Сейчас там наверху констебль.

Мою квартиру обыскивает констебль – мою! Не дожидаясь лифта, я помчался наверх. Незваный гость, послюнив карандаш, усердно заносил заметки в толстый блокнот; пока что он не проник дальше передней. Я пронесся мимо него. Мои трофеи хранились в ящике гардероба, специально оборудованном брамовским[72] замком. Замок был сломан – а ящик пуст.

– Что-нибудь ценное, сэр? – поинтересовался следовавший за мной по пятам назойливый констебль.

– Да, действительно – кое-какое семейное серебро, – ответил я. Это было истинной правдой. Только вот семья была не моя.

И только тут у меня в голове мелькнула догадка. Никакие другие ценности не исчезли. Но во всех комнатах был устроен настоящий хаос. Я повернулся к швейцару, который вслед за мной поднялся наверх; его жена присматривала за квартирой.

– Постарайтесь как можно скорее избавиться от этого идиота, – прошептал я. – Я же отправлюсь в Скотленд-Ярд, прямо сейчас. Пусть ваша жена в мое отсутствие приведет комнаты в порядок. Да, и до того, как она уйдет, пусть починят замок. Я пошел!

И я отбыл в первом же хэнсоме, который смог найти, – но только не в Скотленд-Ярд. По дороге я остановился на Пиккадилли.

Старина Раффлс открыл мне дверь. Не помню, чтобы когда-нибудь он выглядел более опрятным, бодрым и во всех отношениях привлекательным. Если бы в моих силах было написать портрет Раффлса не только пером, то я изобразил бы его именно таким, каким он предстал передо мной в то ясное мартовское утро в Олбани на фоне открытой двери, – стройным, подтянутым, в утреннем сером костюме, спокойным, веселым и свежим, как сама весна.

– Объясните, зачем вы это сделали? – спросил я.

– Это было единственно возможное решение, – ответил он, предлагая мне сигареты. – Я понял это в тот момент, когда вышел на улицу.

– Я все еще не понимаю.

– Зачем грабителю звонить честному джентльмену и выманивать его из дому?

– Вот этого мы и не могли объяснить.

– Говорю вам, я понял это, едва расставшись с вами. Ну разумеется, он выманил вас из дому, чтобы ограбить и вас тоже!

Раффлс стоял, благосклонно улыбаясь мне во всем своем блеске и дерзости.

– Но почему меня? – спросил я. – Зачем ему понадобилось грабить именно меня?

– Мой дорогой Банни, должны же мы оставить полиции хоть какую-то загадку. Но в надлежащее время мы подкинем им пару фактов. Стояла глубокая ночь, когда Магвайр впервые привел нас к себе в дом. Познакомились мы с ним в Королевском боксерском клубе – там каких только эксцентриков не встретишь. Вы можете припомнить, как он звонил своему слуге, чтобы для нас приготовили ужин, а потом вы с ним обменивались телефонами и обсуждали его сокровища, пока мы шли по ночным улицам. Разумеется, он похвалялся своими трофеями, и вы, будьте так любезны, признайтесь, что ради поддержания разговора, вероятно, похвастались своими. Что же в итоге? Вас подслушивают, вас выслеживают – и вас грабят по одной и той же схеме в одну и ту же ночь.

– Вы действительно думаете, что этого будет достаточно, чтобы решить дело?

– Совершенно уверен, Банни, поскольку теперь это всецело зависит от нас.

– Тогда дайте мне еще одну сигарету, дорогой друг, и, с вашего позволения, я поспешу в Скотленд-Ярд.

Раффлс в наигранном ужасе поднял обе руки:

– В Скотленд-Ярд!

– Чтобы дать ложное описание вещей, якобы украденных из того ящика в моем гардеробе.

– Ложное описание! Банни, вам больше нечему у меня учиться. Было время, когда я не пустил бы вас туда одного, чтобы вернуть потерянный зонтик – не говоря уже о таком запутанном деле!

И в кои-то веки, спускаясь по лестнице, пока он весело махал мне вслед, я не жалел о том, что последнее слово осталось за Раффлсом.

Реликвии Раффлса

Эта журнальная статья, появившаяся в декабре 1899 года, немного отвлекла нас от волнений, охвативших тогда всех в связи с войной в Южной Африке. То были дни, когда волосы Раффлса действительно побелели и мы с ним приближались к завершению нашей тайной карьеры легендарных взломщиков. На Пиккадилли и в Олбани о нас уже забыли. Но мы, не в силах противостоять своей натуре, все еще работали, обосновавшись в нашем последнем идиллическом убежище на окраине Хэм-Коммон. Нашей главной целью было восстановление сил, и хотя мы оба уже пересели на скромные велосипеды, но зимними вечерами нам не оставалось ничего другого, как читать. Война пришлась очень кстати. Мало того что она вернула нам подлинный интерес к жизни, она также дала нам повод для бесчисленных велосипедных поездок вокруг Ричмондского парка до ближайшей газетной лавки. В этих поездках была особая изюминка – с одной такой прогулки я привез захватывающую новость, не связанную с войной. Это был обычный журнал – такие читаются (и продаются) миллионами, с примитивными иллюстрациями чуть ли не на каждой странице. Рассчитанная на дешевый успех статья была посвящена так называемому Черному музею Скотленд-Ярда[73]; из нее мы впервые узнали о том, что грозная выставка пополнилась новой, исключительной экспозицией под названием “Реликвии Раффлса”.

– Наконец-то, Банни, – сказал Раффлс. – Вот она – слава! Это уже не просто известность; из обычных жуликов мы перешли в разряд верховных богов, чьи скромные подвиги записывает на воде рука времени[74]. Мы знаем реликвии Наполеона, мы слышали о реликвиях Нельсона, а теперь есть и мои!

– И я бы дорого дал, чтобы их увидеть! – с жаром воскликнул я, но уже в следующее мгновение пожалел о своих словах. Раффлс смотрел на меня поверх журнала. На его губах играла улыбка, которую я знал слишком хорошо, а в глазах разгорался огонь, который я сам неосторожно зажег.

– Какая блестящая идея! – задумчиво, как будто мысленно уже пробуя ее на вкус, отозвался Раффлс.

– Я ничего такого не имел в виду! – ответил я. – А вы – тем более. Даже не думайте!

– А я думаю, – сказал Раффлс. – Причем серьезно, как никогда.

– Вы собираетесь средь бела дня явиться в Скотленд-Ярд?

– Под светом рампы, – отозвался он, вновь погружаясь в журнал. – Чтобы еще раз взглянуть на свои сокровища. О, вот они все! Банни, вы не сказали мне, что здесь есть рисунки. Вот сундук, в котором вы отвезли меня в свой банк, а это, должно быть, моя веревочная лестница и еще многое сверх того. В этих низкопробных журналах такая плохая печать, что ни в чем нельзя быть уверенным. Делать нечего, придется провести ревизию.

– Только вам придется проводить ее без меня, – угрюмо отозвался я. – Вы-то, может, и изменились, но меня они узнают с первого взгляда.

– Всенепременно, Банни, если вы достанете мне пропуск.

– Пропуск?! – торжествующе вскричал я. – Разумеется, мы должны раздобыть его, и, разумеется, на этом все и закончится. Кто в целом свете, скажите на милость, даст пропуск на эту выставку бывшему узнику вроде меня?

Раффлс вернулся к чтению, недовольно передернув плечами.

– Раздобыл же пропуск тот, кто написал эту статью, – отрезал он. – Получил его от своего редактора, и вы, если постараетесь, можете получить от своего. Но умоляю вас, Банни, даже не пытайтесь: было бы бессовестно подвергать вас даже минутному неудобству ради того, чтобы удовлетворить мою прихоть. А если я отправлюсь на выставку вместо вас и меня поймают – даром что я отрастил этакую шевелюру и что все считают меня погибшим, – страшно подумать, какие последствия вас ждут! Так что не думайте о них, мой дорогой друг. Лучше дайте мне спокойно дочитать журнал.

Нужно ли говорить, что я без дальнейших увещеваний приступил к осуществлению этого безрассудного плана? За последнее время я уже привык к подобным вспышкам нового, изменившегося Раффлса и хорошо в них разбирался. Все тяготы нашего нынешнего положения достались ему. В то время как я искупил свои проступки тюремным заключением, Раффлс избежал наказания только благодаря тому, что его считали погибшим. В результате я мог спокойно появляться там, куда он не смел и сунуться, и был его полномочным представителем во всех сношениях с внешним миром. Раффлса не могла не раздражать такая зависимость от меня, я же всеми силами старался сгладить унижение, тщательно избегая даже намека на злоупотребление властью, которую я приобрел над ним. Поэтому, поборов дурное предчувствие, я попробовал выполнить его щекотливое поручение на Флит-стрит, где, несмотря на свое прошлое, сумел завоевать некоторое положение. И хотя сам я ожидал провала, мои усилия увенчались успехом: как-то вечером я вернулся в Хэм-Коммон с пропуском из Управления по надзору за осужденными Нового Скотленд-Ярда, который я берегу по сей день. Как ни странно, на нем нет даты, а значит, по нему до сих пор могут “допустить подателя сего в музей”, не говоря уже о друзьях подателя, поскольку под надписью нацарапано имя моего редактора с пометкой “с сопровождающими”.

– Но сам он не хочет идти, – объяснил я Раффлсу. – Следовательно, мы можем пойти вдвоем, если, конечно, пожелаем.

Раффлс посмотрел на меня с лукавой усмешкой; его настроение значительно улучшилось.

– Это будет довольно опасно, Банни. Если узнают вас, то могут вспомнить и обо мне.

– Но вы утверждаете, что теперь вас невозможно узнать.

– Да, не думаю, что меня узнают. Риска нет ни малейшего – впрочем, скоро увидим. Банни, сам я твердо настроен идти, но вас мне впутывать не хотелось бы.

– Однако вы сделаете это, как только предъявите пропуск, – напомнил я ему. – Если что-то случится, я очень быстро об этом узнаю.

– Значит, вы вполне можете и пойти?

– Что ж, если произойдет худшее, разницы особой не будет.

– А пропуск выдан на группу, не так ли?

– Да.

– То есть если им воспользуется только один человек, это может даже показаться подозрительным?

– Возможно.

– Тогда мы идем вдвоем, Банни! И я даю вам слово, – воскликнул Раффлс, – что ничего плохого не случится! Но не просите сами, чтобы вам показали мои реликвии, и не проявляйте особого интереса, когда их увидите. Предоставьте мне задавать вопросы: это даст нам возможность выяснить, подозревает ли Скотленд-Ярд о воскрешении некоей персоны. Я все же надеюсь, старина, что могу пообещать вам и кое-какое развлечение – в качестве скромной компенсации за ваши муки и страхи.

Полдень был мягким и туманным, непохожим на зимний, если не считать неяркого солнца, пытавшегося пробиться сквозь туман. Мы с Раффлсом вынырнули из небытия у Вестминстерского моста и на мгновение замерли, чтобы полюбоваться размытыми серыми силуэтами аббатства и Парламента, выступавшими из золотистого тумана. Раффлс пробормотал что-то об Уистлере и Северне[75] и выкинул едва начатую “Салливан”, потому что ее дымок мешал ему любоваться видом. Пожалуй, из всех картин нашей преступной жизни сегодня именно эта наиболее ясно стоит у меня перед глазами. Но в тот момент я был переполнен мрачными сомнениями, удастся ли Раффлсу выполнить свое обещание и обеспечить мне безопасное развлечение в стенах Черного музея.

Мы зашли на охраняемую территорию; мы смотрели в суровые лица полицейских, а они в ответ только что не зевали, направляя нас через вращающиеся двери вверх по каменным ступеням. В этом небрежном приеме было даже что-то зловещее. В течение нескольких минут, когда мы были предоставлены сами себе на ледяной лестничной площадке, Раффлс по привычке обследовал помещение, а я переминался с ноги на ногу перед портретом покойного комиссара Скотленд-Ярда[76].

– Старый знакомый! – воскликнул присоединившийся ко мне Раффлс. – Было время, мы вместе обедали и даже обсуждали с ним мое собственное дело. Банни, не может быть, чтобы в Черном музее мы не узнали о себе чего-нибудь нового. Помню, много лет назад я ходил в их прежнее здание в Уайтхолле, там моим гидом был один из лучших сыщиков. Может быть, здесь будет еще один.

Но даже мне с первого взгляда стало ясно, что молодой человек, появившийся в конце концов на лестнице, напоминал скорее клерка, чем сыщика. Его бледное лицо практически сливалось по цвету с воротничком – самым высоким из всех, что я видел. В руке у нашего провожатого был ключ. Он открыл одну из дверей в начале коридора и впустил нас в мрачное хранилище, в котором явно бывало гораздо меньше посетителей, чем в других подобных местах. Внутри, как в склепе, царили холод и сумрак, так что клерку пришлось поднять жалюзи и снять покрывала с витрин, прежде чем мы увидели хоть что-нибудь, кроме посмертных масок, стоявших рядами на полках и изображавших убийц с бесстрастными лицами на раздутых шеях, которые посылали нам призрачные приветствия.

– Этот малый не опасен, – шепнул мне Раффлс, пока поднимались жалюзи. – Тем не менее не будем забывать об осторожности. Мой небольшой раздел за углом, в чем-то вроде ниши; не смотрите туда, пока мы не дойдем.

Итак, мы начали осмотр с самого начала, с ближайшей к двери витрины, и вскоре я обнаружил, что могу рассказать о ее содержимом гораздо больше, чем наш бледный гид. Энтузиазма у него было куда больше, чем знаний. Первого же убийцу он перепутал с совсем другим и тут же усугубил свою ошибку, возмутительным образом оклеветав эту истинную жемчужину нашего племени.

– Этот ривавлер, – начал он, – принадлежал знаменитому сломщику, Чарльзу Пису. Вот его очки, его ломик, а вот нож, которым Чарли убил полицейского.

Предпочитая во всем точность, я всегда стремлюсь к ней сам и иногда, каюсь, навязываю ее другим. Поэтому такого я уже не мог вынести и осторожно заметил:

– Это не совсем так. Он никогда не пользовался ножом.

Юный клерк повертел головой в крахмальной вазочке.

– Чарли Пис убил двух полицейских, – сказал он.

– Нет, не так: только один из них был полицейским. И он никогда никого не убивал ножом.

Клерк принял замечание кротко, как ягненок. А я не смог бы сдержаться, даже чтобы спасти свою шкуру. Однако Раффлс вознаградил меня таким сердитым пинком, какой только мог позволить себе, не привлекая внимания.

– Кто это – Чарльз Пис? – поинтересовался он с вкрадчивой бесцеремонностью, словно судья во время процесса.

Ответ клерка стал для нас приятной неожиданностью:

– Это был самый великий из наших взломщиков, – сказал он, – до того как старина Раффлс положил его на обе лопатки!

– Величайший из прераффлеитов[77], – пробормотал сам мастер, проходя к более безопасному разделу обычных убийств. Здесь были деформированные пули и запятнанные ножи, отнявшие человеческие жизни; тонкие плети, которыми наказывали “око за око” еще во времена Моисеевы; целая полка ощетинившихся дулами револьверов, как раз под рядом масок с закрытыми глазами и раздутыми шеями. Гирлянды веревочных лестниц – но ни одна из них не могла сравниться с нашей, – и, наконец, нашлась вещь, о которой клерк знал практически все. Это была небольшая жестяная коробка для сигарет, на яркой этикетке которой значилось не “Салливан”, а другое название. Тем не менее мы с Раффлсом знали об этом экспонате еще больше, чем наш провожатый.

– Вот, смотрите, – сказал гид. – Ни за что не отгадаете историю этой штуковины! Даю вам двадцать попыток, и двадцатая будет не ближе к истине, чем первая!

– Я не сомневаюсь в этом, приятель, – ответил Раффлс со сдержанным блеском в глазах. – Расскажите нам сразу, чтобы сберечь время.

И, продолжая говорить, он открыл свою собственную старую коробку с сигаретами известной марки; там все еще было несколько штук, но между ними лежали обернутые ватой кусочки сахара. Я увидел, как Раффлс с тайным удовлетворением взвешивает предмет в руке. Но клерк был слишком занят своей загадкой.

– Думаю, вам ни за что не угадать, сэр, – сказал он. – Это была американская хитрость. Парочка ловких янки заставила ювелира принести целую кучу сокровищ в отдельный кабинет в ресторане у Келльнера, где они обедали, – чтобы им было из чего выбрать. Когда дошло до оплаты, возникла какая-то заминка, но вскоре все уладилось, потому как они были слишком умны, чтобы предложить забрать с собой то, за что еще не заплатили. Нет, они хотели только, чтобы вещицы, которые они выбрали, положили в сейф и хранили, пока не придут деньги. Все, о чем они просили, – запечатать побрякушки в какой-нибудь коробке, с тем чтобы ювелир унес ее с собой и неделю-другую не открывал и не взламывал печати. Это казалось вполне честной сделкой, не так ли, сэр?

– Более чем, – чопорно кивнул Раффлс.

– Вот и ювелир так подумал! – обрадовался клерк. – Видите ли, это не выглядело так, будто они выбрали половину из того, что ювелир принес на пробу, – нет, они намеренно не торопились и действовали очень осмотрительно. Они тут же частично заплатили, сколько могли, просто для отвода глаз. Что ж, полагаю, теперь вы догадываетесь, чем все кончилось? Ювелир так никогда больше и не услышал о тех американцах, а эти несколько сигарет и кусков сахара было все, что он обнаружил.

– Одинаковые коробки! – воскликнул я, возможно, чересчур быстро.

– Одинаковые коробки! – задумчиво пробормотал Раффлс с удивлением, достойным мистера Пиквика.

– Одинаковые коробки! – торжествующе повторил клерк. – Ох и хитрые же эти американцы, сэр! Нужно пересечь чертов Пруд[78], чтобы научиться трюку вроде этого, не так ли?

– Полагаю, что так, – согласился серьезный джентльмен с серебряной шевелюрой. – Если только, – вдруг добавил он, как будто ему неожиданно пришла в голову эта мысль, – если только это не был тот парень, Раффлс.

– Это не мог быть он, – задергался клерк в своей башне-воротнике. – Он задолго до того отправился к морскому дьяволу.

– Вы уверены? – спросил Раффлс. – Тело было найдено?

– Найдено и похоронено, – заявил наш впечатлительный приятель. – Кажется, это случилось на Мальтере. Или в Гибельтаре. Не помню точно где.

– К тому же, – вставил я, раздосадованный всем этим вздором и в то же время стремясь внести свой скромный вклад, – к тому же Раффлс никогда бы не стал курить такие сигареты. Он признавал только одну марку. Это были… дайте-ка подумать…

– “Салливан”? – наконец-то правильно ответил клерк. – Это все дело привычки, – продолжал он, возвращая коробку с яркой этикеткой на место. – Я как-то их попробовал – мне не понравились. Дело вкуса. По мне, если ищете хорошее и недорогое курево, возьмите лучше “Золотой жемчуг” – вчетверо дешевле.

– Чего мы действительно хотим, – мягко заметил Раффлс, – так это увидеть что-нибудь такое же хитроумное, как эта последняя штука.

– Тогда идите сюда, – сказал клерк и провел нас в укромный уголок, почти всю площадь которого занимал столь памятный нам окованный железом сундук. Теперь его крышка служила подставкой для каких-то таинственных предметов, накрытых пыльным чехлом. – Это, – продолжал он, откидывая чехол, – и есть личные вещи Раффлса, изъятые из его квартиры в Олбани после его смерти и похорон. Все они достались нам. Вот его сверло, а вот масло, которым он смазывал это сверло, чтобы избежать шума. Вот ривавлер, из которого он пристрелил джентльмена на крыше дома по дороге в Хоршэм; его потом отобрали у Раффлса на пароходе, перед тем как он прыгнул за борт.

Я не смог удержаться и сказал, что Раффлс никогда ни в кого не стрелял. Я стоял, прислонившись спиной к ближайшему окну, с натянутой до бровей шляпой и поднятым до ушей воротником.

– Это единственный случай, о котором мы знаем, – признал клерк, – и доказать ничего толком не смогли, иначе его драгоценный приятель так легко не отделался бы. Вот в этом пустом патроне Раффлс прятал императорскую жемчужину. Эти буравчики и клинья он использовал для взломов. Вот веревочная лестница, которую он закреплял с помощью трости; говорят, все это было у него с собой в тот вечер, когда он обедал с лордом Торнаби, предварительно успев его ограбить. А это его дубинка, но только никто не может догадаться, зачем нужен вот этот небольшой плотный бархатный мешочек с двумя дырками с резинками вокруг каждой. Может быть, у вас есть предположения?

Раффлс взял в руки мешочек, который он изобрел для бесшумного подпиливания ключей. Сейчас он держал его как кисет – двумя пальцами, большим и указательным – и пожимал плечами с непередаваемым выражением лица. Тем не менее он показал мне результат своих изысканий – несколько стальных опилок – и прошептал на ухо: “Что за прелесть эта полиция!” Мне ничего не оставалось, как осмотреть дубинку, которой я когда-то сбил Раффлса с ног: собственно говоря, на ней до сих пор была его кровь; видя мой ужас, клерк поспешил изложить характерно искаженную версию этого происшествия. История эта, среди прочих, стала известна в Олд-Бейли и, вероятно, сыграла роль в том, что по отношению ко мне было проявлено определенное милосердие. Однако выслушивать ее снова, к тому же в таком пересказе, было слишком мучительно, поэтому Раффлс благородно отвлек внимание на собственную давнюю фотографию, которая висела на стене над историческим сундуком и которую я предпочитал до этого момента не замечать. Во фланелевом костюме, с зажатой между губами “Салливан”, Раффлс с видом победителя позировал на крикетном поле. В полузакрытых глазах – выражение ленивой наглости. У меня тоже была такая фотография, и должен сказать, это не самый удачный портрет Раффлса. Впрочем, черты лица правильные, резко очерченные. Иногда мне хотелось одолжить снимок скульпторам, чтобы показать им, как должна выглядеть хорошая статуя.

– Вы бы никогда на него не подумали, верно? – сказал клерк. – Теперь вы понимаете, почему в свое время никто его даже не подозревал.

Юноша смотрел прямо в лицо Раффлсу водянистыми доверчивыми глазами. Меня так и подмывало превзойти друга в его тонкой браваде.

– Вы сказали, у Раффлса был приятель, – начал я, поглубже зарывшись в воротник. – У вас есть его фотография?

Бледный клерк ответил такой вымученной улыбкой, что мне захотелось отхлестать его по одутловатым щекам, чтобы влить в них немного крови.

– Вы говорите о Банни? – сказал этот фамильярный тип. – Нет, сэр, ему здесь не место; у нас тут только настоящие преступники. А Банни – он ни то ни се. Он только таскался всюду за Раффлсом и больше был ни на что не способен. В одиночку он ничего из себя не представлял. Даже когда он затеял постыдное ограбление своего бывшего дома, говорят, ему не хватило смелости забрать добычу и Раффлсу пришлось за ней возвращаться. Нет, сэр, нам нет дела до Банни, мы никогда о нем больше не услышим. Если хотите знать мое мнение, это был вполне безобидный пройдоха.

Я совершенно не собирался спрашивать его мнения – я и так задыхался от ярости под своим поднятым воротником. Мне оставалось лишь надеяться, что Раффлс что-нибудь скажет, – и он сказал.

– Единственное дело, о котором я хоть что-то помню, – заметил он, постукивая зонтиком по окованному сундуку, – вот это, и в тот раз человек снаружи сделал ничуть не меньше, чем человек внутри. Могу я спросить, что вы держите в этом сундуке?

– Ничего, сэр.

– Я думал, там внутри другие вещи. У него ведь было какое-то приспособление, чтобы влезать и вылезать, не открывая крышку?

– Вы имеете в виду, высовывать голову, – возразил клерк, демонстрируя свою осведомленность. Он сдвинул кое-какие мелкие экспонаты и перочинным ножом открыл люк в крышке.

– Только световой люк, – с восхитительным разочарованием отметил Раффлс.

– А вы чего ожидали? – спросил утомившийся клерк, с несчастным видом опуская крышку люка.

– Ну хотя бы боковой дверцы! – ответил Раффлс, поглядев на меня с таким лукавством, что мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку. Это была моя последняя улыбка за день.

Открылась дверь, и в помещении появился человек, в котором можно было безошибочно узнать детектива. Его сопровождали еще двое посетителей вроде нас. Детектив был в жесткой круглой шляпе и тяжелом темном пальто – общепризнанной униформе своего племени, и на одно ужасное мгновение его стальные глаза остановились на нас с холодно-пытливым выражением. Но тут из уголка, отведенного коллекции Раффлса, вынырнул клерк, и опасный незнакомец отвел своих спутников к противоположному от двери окну.

– Инспектор Дрюс, – почтительным шепотом объяснил нам клерк, – тот, что раскрыл дело в Чок-фарм[79]. Вот это был бы противник для Раффлса, будь он жив!

– Не сомневаюсь, – последовал угрюмый ответ. – Лично я бы совсем не хотел, чтобы за мной охотился такой человек. Однако ваш музей пользуется популярностью!

– Вообще-то нет, сэр, – прошептал клерк. – Иногда у нас по целым неделям не бывает обычных посетителей вроде вас, джентльмены. Думаю, это знакомые инспектора, пришли взглянуть на фотографии из Чок-фарм, благодаря которым повесили того типа. У нас очень много любопытных снимков, сэр, если интересуетесь.

– Если это не займет много времени, – ответил Раффлс, вынимая часы. Как только клерк отошел, он схватил меня за руку.

– Э-э, да тут становится жарковато, – прошептал он, – но сразу же удирать нельзя. Это может иметь необратимые последствия. Отвернитесь к фотографиям, а остальное предоставьте мне. Как только наступит подходящий момент, я уйду, якобы опаздывая на поезд.

Я молча повиновался, но, обдумав ситуацию, немного успокоился. Меня даже удивило, что Раффлс против обыкновения склонен преувеличивать несомненный риск пребывания в одной комнате с офицером, чье имя и репутация нам слишком хорошо известны. В конце концов, Раффлс, безусловно, постарел и изменился так, что его невозможно узнать, но отнюдь не потерял дерзкого хладнокровия, позволявшего ему выпутываться из куда более опасных переделок, чем та, которая нам могла угрожать сейчас. С другой стороны, казалось маловероятным, чтобы выдающийся детектив помнил в лицо такого мелкого преступника, как я; к тому же он начал свою карьеру уже после моего ухода со сцены. Но все же риск оставался, поэтому я, без улыбки, склонился вместе с клерком над альбомом со всякими ужасами. Несмотря ни на что, меня заинтересовали фотографии преступников и жертв, они взывали к темным сторонам моей натуры, и это же извращенное любопытство заставило меня окликнуть Раффлса, чтобы привлечь его внимание к какой-то картинке печально знаменитого убийства. Ответа не последовало. Я осмотрелся по сторонам. Раффлса не было. Только что мы втроем рассматривали фотографии возле одного из окон; трое вновь прибывших занимались тем же возле другого окна. Воспользовавшись тем, что мы отвернулись, Раффлс бесшумно исчез.

К счастью, клерк сам был всецело поглощен кошмарным альбомом; прежде чем он оглянулся, я успел справиться с изумлением, но инстинктивно не стал скрывать свое недовольство.

– Мой друг – самый нетерпеливый человек на свете! – воскликнул я. – Он сказал, что боится опоздать на поезд, и вот теперь ушел, не попрощавшись.

– А я ничего и не слышал, – признался озадаченный клерк.

– Да я тоже, но он потянул меня за рукав и что-то сказал, – сочинял я. – Я был слишком занят этой гнусной книгой, чтобы отвлекаться. Наверное, он сказал, что уходит. Что ж, ну и пусть! Лично я намерен посмотреть все, что тут у вас есть.

Я так старался развеять все подозрения, которые могли возникнуть в связи со странным поведением моего компаньона, что задержался в музее даже дольше, чем знаменитый детектив со своими спутниками. Я наблюдал, как они рассматривали реликвии Раффлса, обсуждали меня самого у меня под носом, и наконец остался наедине с анемичным клерком. Опустив руку в карман, я незаметно смерил его оценивающим взглядом.

Система чаевых всегда была кошмаром моей жизни – пусть и не худшим из них. Не потому, что мне жаль денег, а просто потому, что иногда трудно разобраться, кому и сколько надо давать. По себе знаю, каково быть замешкавшимся клиентом, который не спешит доставать кошелек, но это не от скупости, а из желания правильно угадать. Тем не менее я не ошибся в случае с клерком, который охотно принял серебряную монету и выразил надежду, что скоро увидит обещанную мной статью. Ему предстояло ждать ее несколько лет, но я льщу себя надеждой, что эти запоздалые страницы вызовут скорее интерес, чем обиду, если когда-нибудь будут прочитаны его водянистыми глазами.

Когда я вышел на улицу, уже смеркалось; небо на церковью Св. Стефана[80] вспыхивало и чернело, как разгневанное лицо; уже зажглись фонари, и под каждым из них я в глупой надежде тщетно высматривал Раффлса. Потом я вбил себе в голову, что найду его на станции, и болтался там до тех пор, пока поезд на Ричмонд не ушел без меня. В конце концов я перешел по мосту к вокзалу Ватерлоо и сел на первый же поезд до Теддингтона. Это сократило дорогу, но от реки до Хэм-Коммона мне пришлось пробираться сквозь густой туман, поэтому в наше убежище я добрался лишь к тому часу, когда мы обычно уютно ужинали. На жалюзи вспыхивали только блики от камина: я вернулся первым. Прошло уже около четырех часов, с тех пор как я потерял Раффлса в зловещих стенах Скотленд-Ярда. Где он может быть? Наша хозяйка, узнав, что его нет, всплеснула руками: она приготовила блюда, которые были по сердцу ее любимцу, и они совсем остыли к тому времени, когда я уселся за одну из самых унылых трапез в своей жизни.

Наступила полночь, а он все не показывался. Но мне удалось заранее успокоить нашу хозяйку; надеюсь, ни лицо, ни голос меня не выдали. Я сказал ей, что мистер Ральф (как она его называла) говорил, будто собирается в театр. Я-то думал, что он отказался от этой идеи, но, видимо, ошибся, однако я обязательно его дождусь. Перед уходом добрая хозяйка принесла мне тарелку сэндвичей, и я приготовился коротать с ними ночь, устроившись в гостиной в кресле у камина. Моя тревога была так велика, что я и подумать не мог о том, чтобы лечь спать. Мне даже казалось, что долг и преданность призывают меня отправиться зимней ночью на его поиски. Но куда идти, где искать Раффлса? У меня на уме было только одно место, однако искать его там значило погубить себя и все равно ничем не помочь ему. Во мне крепло убеждение, что при выходе из Скотленд-Ярда его узнали и либо схватили, либо вынудили искать убежища в каком-то другом месте. Все это наверняка будет опубликовано в утренних газетах, но он сам во всем виноват. Он сунул голову в пасть льву, и пасть захлопнулась. Успел ли он вовремя вытащить голову?

У меня под рукой стояла бутылка, и в ту ночь, не стану скрывать, она была мне другом, а не врагом. В конце концов она подарила мне передышку от тревожного ожидания. Я заснул в кресле у камина. Когда я проснулся, лампа еще горела, камин пылал; одеревеневший, я сидел в железных объятиях зимнего утра. Вдруг что-то заставило меня обернуться. Дверь была открыта, а в кресле позади меня сидел Раффлс и тихонько стаскивал ботинки.

– Извините, что разбудил вас, Банни, – сказал он. – Мне казалось, я веду себя тихо как мышь. Но, протопав пешком три часа, я стер себе все ноги.

Я не встал, чтобы броситься ему на шею. Откинувшись на спинку кресла, я постарался закрыть глаза на его эгоистичное бессердечие. Ему незачем знать, каково мне пришлось по его милости.

– Шли пешком из города? – спросил я как можно равнодушнее, будто такие прогулки были обычным делом.

– Из Скотленд-Ярда, – ответил он, вытягивая ноги к очагу.

– Из Скотленд-Ярда? – повторил я. – Стало быть, я не ошибся: все это время вы были там. И тем не менее вам удалось вырваться!

И тут уже я, воодушевившись, вскочил на ноги.

– Конечно удалось, – ответил Раффлс. – Я и не думал, что это будет трудно, но оказалось даже проще, чем я предполагал. В какой-то момент я оказался у стола, за которым дремал полицейский. Я решил, что безопаснее всего будет разбудить его и навести справки о мифическом бумажнике, который я якобы забыл в хэнсоме где-то в Карлтоне. А то, как этот тип выставил меня, будем считать еще одним очком в пользу лондонской полиции. Это же только в какой-нибудь дикой стране у меня позаботились бы спросить, а как я туда попал.

– А действительно, как? – спросил я. – И ради всего святого, Раффлс, когда и зачем?

Раффлс, стоявший спиной к затухающему камину, посмотрел на меня сверху вниз, подняв бровь.

– Как и когда, Банни, вы знаете не хуже меня, – загадочно ответил он. – Пришло время узнать, почему и зачем. Честно говоря, мой дорогой друг, у меня было больше причин отправиться в Скотленд-Ярд, чем я осмелился вам открыть.

– Меня не интересует, почему вы туда пошли! – вскричал я. – Я хочу знать, зачем вы остались – или вернулись, или что там еще вы сделали. Я думал, вас пытались схватить, но вам удалось ускользнуть!

Раффлс, улыбаясь, покачал головой:

– Нет-нет, Банни, я продлил визит по собственной воле. Что касается причин, то их слишком много, чтобы все перечислять; они висели на мне тяжким грузом, когда я оттуда уходил. Но вы увидите их собственными глазами, если повернетесь.

Я стоял, опершись на то кресло, в котором заснул; позади кресла располагался принадлежащий хозяйке круглый столик, накрытый скатертью, и на нем, рядом с виски и сэндвичами, лежала вся коллекция Раффлса – все то, что прежде покоилось на крышке сундука в Черном музее Скотленд-Ярда! Не было только самого сундука. Револьвер, который при мне стрелял лишь однажды, дубинка с пятнами крови, коловорот, бутылка минерального масла, бархатный мешочек, веревочная лестница, складная трость, буравчики, шурупы, клинья и даже пустой патрон, в котором когда-то хранился подарок просвещенного монарха некоему цветному владыке.

– Ну, чем я не Санта-Клаус? – сказал Раффлс. – Жаль, вы спали и не могли оценить сцену моего появления. Она была куда поучительнее, чем та, которую я здесь увидел. Вы никогда не заставали меня спящим в кресле, Банни!

Он решил, что я просто уснул, сидя в кресле! Он не понял, что я всю ночь его ждал! Скрытый упрек в невоздержанности после всего, что мне пришлось вынести, – и от кого! из всех смертных – от Раффлса! – почти переполнил чашу моего терпения, но вспышка запоздалого прозрения помогла мне сдержаться.

– Где вы прятались? – мрачно спросил я.

– В самом Ярде.

– Это я понял. Но где именно в Ярде?

– И вы еще спрашиваете, Банни?

– Спрашиваю.

– Там, где я уже однажды прятался.

– Вы же не хотите сказать – в сундуке?

– Именно это я и хочу сказать.

Наши глаза встретились.

– Может быть, потом вы там и оказались, – уступил я, – но куда вы делись вначале, когда выскользнули наружу у меня за спиной, и откуда, черт возьми, вы знали, куда идти?

– Я не выскальзывал наружу, – сказал Раффлс. – Я скользнул внутрь.

– В сундук?

– Именно.

Я рассмеялся ему в лицо.

– Дорогой друг, я же потом видел все эти вещи на крышке. Ни одна из них не была сдвинута с места. Я видел, как детектив показывал их своим друзьям.

– А я это слышал.

– Но не изнутри же сундука?

– Изнутри сундука, Банни. Не смотрите на меня так – это глупо. Постарайтесь припомнить несколько слов, которыми перед этим я обменялся с идиотом в воротничке. Помните, я спросил его, есть ли что-нибудь в сундуке?

– Да.

– Чтобы быть уверенным, что там пусто, вы понимаете. Потом я спросил, есть ли там, кроме светового люка, боковая дверца.

– Я помню.

– И вы решили, что все это ничего не означало?

– Я не искал никакого смысла.

– Да, не искали. Вам не пришло в голову, что я хотел узнать, не обнаружил ли кто-нибудь в Ярде секрет боковой дверцы – именно боковой, а не задней. Да, она там имеется, появилась в добрые старые времена, вскоре после того, как я перевез сундук из вашей квартиры обратно к себе. Вы нажимаете на одну из ручек – чего никто никогда не делает, – и вся стенка открывается, как фасад кукольного домика. Я тогда понял, что должен это сделать: это куда проще, чем люк в крышке. Нужно во всем стремиться к совершенству – хотя бы из любви к искусству. К тому же, раз в банке не разгадали наш трюк, я решил, что смогу когда-нибудь его повторить. Тем временем сундук может стоять в спальне и служить подставкой для множества вещей – и какое превосходное убежище на непредвиденный случай!

Я спросил, почему я до сих пор не слышал об этом техническом новшестве, причем не только в старые времена, но и сейчас, когда между нами осталось гораздо меньше секретов и этим последним он все равно уже не мог воспользоваться. Я задал вопрос не со злости, а исключительно из упрямства. Раффлс молча смотрел на меня, пока я не прочел ответ в его глазах.

– Понимаю, – сказал я. – Вы прятались в нем от меня!

– Дорогой Банни, я не всегда бываю общительным, – ответил он. – Но когда вы доверили мне ключ от вашей квартиры, я не мог не дать вам свой, хотя впоследствии и вытащил его у вас из кармана. Скажу только, Банни, что если я не хотел вас видеть, значит, в тот момент я вообще не годился для человеческого общества, так что с моей стороны это было дружеской услугой. Думаю, это случалось не более одного-двух раз. Но вы же можете позволить себе простить друга после стольких лет?

– То, давнее, – да, – с горечью ответил я. – Но не вчерашнее, Раффлс.

– Почему же нет? Я действительно до последнего момента не был уверен, что решусь. Я всего лишь подумывал об этом. Только появление этого ушлого детектива заставило меня решиться без лишних колебаний.

– И мы даже ничего не слышали! – пробормотал я с невольным восхищением, за которое сам на себя разозлился. – Но все равно… – спохватившись, добавил я уже прежним тоном.

– Что такое, Банни?

– Нас очень быстро вычислят по нашим пропускам.

– Они их забрали?

– Нет, но вы же слышали, как мало их выписывают.

– В том-то и дело! Иногда у них неделями не бывает посетителей. Заметьте, Банни, именно это я выяснил, а до того не стал ничего предпринимать. Неужели вы не понимаете, что в любом случае пройдет две, а то и три недели, прежде чем они обнаружат пропажу?

Я начал понимать.

– И даже тогда, подумайте сами, как это приведет их к нам? Почему они вообще должны нас заподозрить? Я рано ушел – вот и все. Вы превосходно восприняли мой уход: вы не могли бы сказать ни больше, ни меньше, если бы я сам вас заранее готовил. Я полагался на вас, Банни, и вы оправдали мое доверие с таким блеском, как никогда раньше. Печально лишь то, что вы перестали доверять мне. Неужели вы думаете, что я оставил сундук в таком виде, что первый же служитель, который придет вытирать пыль, увидит, что произошло ограбление?

Я со всей возможной энергией отрицал эту мысль, хотя мне не так легко было с ней расстаться.

– Вы ведь не забыли о чехле, которым были укрыты все эти вещи, Банни? Не забыли обо всех остальных револьверах и дубинках, из которых можно было выбрать? Я выбирал весьма тщательно и заменил свои вещи другими, очень похожими. Веревочная лестница, которая заменила мою, конечно, не идет с ней ни в какое сравнение, но я свернул ее так, что на вид она ничем не отличается от оригинала. Разумеется, там не нашлось второго бархатного мешочка, но свою трость я заменил почти такой же и даже нашел пустой патрон, чтобы заменить оправу полинезийской жемчужины. Вы сами видели, что за гид там водит посетителей: думаете, он в следующий раз заметит разницу – а даже если и заметит, то заподозрит нас? Все лежит почти как было, как он сам оставил, под чехлом, который снимают только для особо любопытных – а таких часто не бывает неделями.

Я признал, что три-четыре недели мы будем в безопасности. Раффлс протянул мне руку:

– Тогда давайте не будем из-за этого ссориться, Банни, и мирно выкурим по сигарете! За три-четыре недели многое может случиться, и что вы скажете, если это окажется последним моим преступлением – и по счету, и по значимости? Должен признать, такое завершение кажется мне подходящим и естественным, хотя, конечно, я мог бы выбрать что-нибудь более эффектное и менее сентиментальное. Нет, я не даю никаких обещаний, Банни; теперь, когда я вернул все эти вещи, я могу и не устоять перед искушением вновь ими воспользоваться. В конце концов, война дает вполне достаточно поводов для волнения – даже больше, чем обычно случается за три или четыре недели.

Думал ли он уже тогда о том, чтобы пойти добровольцем на фронт? Стремился ли уже всем сердцем к единственной возможности искупления – нет, к той смерти, которой ему суждено было умереть? Я никогда не знал и уже не узнаю. Тем не менее его слова оказались удивительно пророческими: в эти три или четыре недели произошли события, которые поставили под угрозу самую суть нашей империи и заставили ее сыновей со всех сторон света собраться под ее знаменем, чтобы сражаться в вельдах[81]. Сейчас все это уже кажется древней историей. Но ничего не помнится мне так ярко и живо, как слова Раффлса о его последнем преступлении, пожатие его руки, когда он их произносил, и печальный блеск в его усталых глазах.

Фредерик Ирвинг Андерсон

Приключения несравненного Годаля

I. Несравненный Годаль

Ни рыбалкой, ни охотой Оливер Армистон не увлекался, разве что время от времени блистал на стрельбище. Гораздо большее удовольствие ему приносила забава иного сорта. Отправляясь в дорогу, что случалось нередко, он почитал делом принципа едва, как говорится, ухватить поезд за хвост – и в последнюю секунду вскочить на подножку. Другими словами, Оливер Армистон не любил долго ждать. По его теории, если пересчитать на доллары и центы время, которое тратится на протирание штанов в привокзальных залах ожидания, и не забыть при этом стоимость вышеупомянутых протертых штанов, опаздывать было очень даже выгодно. Наивысшую радость его системному уму доставляло остановить величественным жестом изготовившуюся захлопнуться дверь вагона и с нарочитым спокойствием прошествовать внутрь мимо скрежещущих зубами и клянущихся поквитаться с контролером, который пустил его на перрон, кондукторами. До сих пор мистер Армистон ни разу не разминулся со своим поездом. Многие из них, правда, норовили разминуться с ним сами, но ни один пока не преуспел. Так точно ему удавалось рассчитывать свое время в пути и расстояние до вокзала, что казалось, у поездов вовсе и не было других дел, кроме как дожидаться, пока мистер Оливер Армистон сядет в свой вагон.

На этот раз он собирался прибыть в Нью-Хейвен в два. Ничто не мешало ему прибыть и к трем. Однако, раз уж в часе ровно шестьдесят минут, в минуте – шестьдесят секунд, а мистер Армистон решил, что будет в два, значит, так тому и быть.

На этот раз, когда Армистон наконец-то добрался до Центрального вокзала, казалось, судьба благоволила поезду. Во-первых, в тот час, когда менее опытный путешественник уже сидел бы в зале ожидания, уставившись на часы, он все еще нежился в постели. Во-вторых, поцеловав жену в рассеянной манере, столь свойственной всем влюбленным, он за первым же поворотом увяз в бродвейской дорожной толчее. Стоило ей рассосаться, как улицу перекрыл людный социалистический митинг на Юнион-сквер. Лишь благодаря сноровке шофера его таксомотор выбрался из затора с минимальными потерями для бушевавших вокруг людских масс. Но наш герой не дрогнул. Он предпочел уткнуться в книгу – монографию о связи причины и следствия, – баюкавшую его таким обнадеживающим пассажем: “Случайностей не существует. Так называемые случайности каждодневной жизни являются следствием связанных между собой причин – неизбежных и неподконтрольных человеку”.

Когда автомобиль вдруг затормозил на Двадцать третьей улице и Оливер Армистон поднял глаза, эти слова, хоть и вселявшие надежду, помогли мало. У огромного двадцатиметрового грузовика, груженного шестидесятитонной стальной балкой, вдруг обнаружился изъян в заднем колесе, и он осел поперек правой полосы, как усталый слон. Это, разумеется, произошло не случайно. Изъян в конструкции, заложенный в колесо еще при его создании, был специально предназначен для того, чтобы в этом самом месте в этот самый час перекрыть дорогу трамваям и таксомоторам.

Мистер Армистон покинул автомобиль и прошел до следующего перекрестка пешком. Здесь он поймал другой таксомотор, на котором вскоре и помчался дальше на север на вполне приличной скорости, хотя стройка на Четвертой авеню затруднила движение до почти полной непроходимости.

На грубой брусчатке мистера Армистона изрядно растрясло. Но это лишь возбудило в нем здоровый аппетит, и он решил, что неплохо бы повторить завтрак, как только он сядет в поезд. Ближе к Центральному вокзалу его новый шофер трижды терялся в лабиринте дорожной толчеи, однако это было вполне простительно, учитывая, что из-за строительства вокзала[82] железнодорожное начальство меняло карту Сорок второй улицы каждые двадцать четыре часа.

Наконец мистер Армистон вышел из таксомотора, вручил саквояж станционному служащему и отсчитал плату шоферу из увесистой пачки банкнот. Не успел он ее убрать, как она тут же перекочевала в карман ловкого воришки. Это тоже не было случайностью. Карманник поджидал здесь эту пачку денег вот уже битый час. Кража была предопределена и неизбежна. На то, чтобы поймать поезд за хвост и взобраться на подножку, у Оливера Армистона осталось ровно тридцать секунд. Он блаженно улыбнулся.

Пропажа обнаружилась лишь тогда, когда он попытался купить билет. Целую секунду он потерял, глядя на собственную ладонь, вернувшуюся из кармана ни с чем.

– Видимо, я оставил кошелек дома, – сказал он наконец величественным тоном, которым при необходимости прекрасно умел пользоваться. – Меня зовут мистер Оливер Армистон.

Надо сказать, имя Оливера Армистона всегда творило чудеса.

– Ничуть не сомневаюсь, – сухо ответил билетер. – Вчера тут побирался мистер Эндрю Карнеги, которому не хватало на билет до Сто двадцать пятой улицы, да и мистер Джон Рокфеллер то и дело оставляет мне в залог свои долларовые часы. Следующий!

С этими словами билетер сурово посмотрел на нашего героя, заслонявшего кассу от нетерпеливой толпы, и велел ему проваливать.

Лицо Армистона залилось краской. Он бросил взгляд на часы. Казалось, на этот раз ему все-таки предстояло испытать все ужасы опоздания. Впервые в жизни он лишится волшебной возможности загипнотизировать контролера взглядом и горделивым шагом прошествовать на платформу, которая протянулась далеко на север, чуть ли не на полпути к Йонкерсу. Двадцать секунд! Армистон развернулся на месте и со злостью посмотрел на мужчину, стоявшего за ним в очереди. Тот явно торопился. В руках у него была пачка купюр. На мгновение в Армистоне даже пробудился преступный инстинкт, который, так или иначе, присущ нам всем. Прямо у него перед носом были столь необходимые ему деньги – драгоценные доллары, презренные доллары, вставшие между ним и отправляющимся поездом. С ужасом Армистон осознал, что он – честный, уважаемый гражданин – чуть не схватил их, как последний воришка.

Но тут случилась удивительная вещь. Незнакомец сам протянул ему деньги.

– Я вижу, иначе как взяткой мне эту блокаду не прорвать, – заявил он, неприязненно глядя на Армистона. – Вот, держите, сколько хотите, и проваливайте наконец.

С проворством уличного слепца, чудесным образом прозревшего при виде денег, Армистон схватил целую горсть, отсчитал стоимость билета и сунул сдачу в руки своего благодетеля. К воротам он успел в последнюю секунду, как и его новый друг. Вместе они прошествовали по платформе, причем каждый старался идти беспечнее и непринужденнее другого. Поезда они достигли с неторопливостью, достойной двух монархов. Армистону очень хотелось поблагодарить незнакомца, но тот принял такой неприступный вид, что было непонятно, как к нему подступиться. По привычке, забыв, что денег на кресло нет, Армистон прошествовал в салон[83]. Незнакомец последовал за ним и протянул проводнику купюру.

– Два кресла, пожалуйста, – заявил он. – Второе для этого джентльмена.

Заняв свое кресло, Армистон снова попытался поблагодарить странного незнакомца. Но тот лишь протянул ему свою карточку.

– Не воображайте, будто я оказал вам услугу по собственной воле, – цинично заявил он. – Если бы я не убрал вас с дороги деньгами, то опоздал бы на свой поезд. Ничего более, сэр. Можете выслать мне чек за этот пустяк, когда вам будет угодно.

“Какой удивительный человек!” – сказал себе Армистон.

– Позвольте, я дам вам свою карточку, – предложил он незнакомцу. – Что до оказанной мне услуги, вы вольны думать о ней, что вам угодно. Так или иначе, я вам премного благодарен.

Взяв карточку, незнакомец не глядя сунул ее в карман жилетки, с недобрососедским видом развернулся к Армистону спиной и достал журнал. Армистона, привыкшего, что его карточка действует на всех как “Сезам, откройся!”, это немало покоробило.

“Какое нахальство! – сказал он себе. – Принять меня за побирушку! Ничего, я о нем напишу!”

Надо сказать, для Армистона это был излюбленный способ сводить счеты с теми, кто оскорбил его нежную писательскую душу.

Сейчас его интересовали только две вещи: во‑первых, ланч, а вернее, его отсутствие, а во‑вторых – сосед. Армистон наконец-то смог его разглядеть: тот оказался молодым человеком крепкого телосложения с красивым загорелым лицом, гораздо более приветливым, чем его манеры. Незнакомец настолько погрузился в чтение, что ничего не видел и не слышал, даже не заметил проводника, объявившего, что в вагоне-ресторане накрыли к ланчу.

“Интересно, что он читает?” – подумал Армистон. Он заглянул своему нелюбезному благодетелю через плечо – и любопытство его распалилось до предела. Тот читал журнал, прозванный среди широкой публики “Гробом повапленным”[84]. Не родился еще человек, который мог бы читать его без толкового словаря, что было для журнала предметом особой гордости. Тем не менее незнакомец над ним совершенно забылся, и, что особенно радовало, забылся он над его, Армистона, творением. Это был один из тех детективных рассказов, что принесли ему всеобщее признание и баснословные деньги, – рассказ о несравненном Годале.

Годаль подходил к воровскому ремеслу с научной точки зрения. Замысел преступления всегда оказывался таким логичным, что выглядел продуктом не человеческого ума, а каких-то машинных вычислений. Разумеется, претворить в жизнь сюжеты Армистона было невозможно – для этого потребовался бы преступник столь же гениальный, как и его герой. Тем не менее чтение выходило крайне захватывающее.

Однако этот малый прочитал рассказ и глазом не моргнув, будто это не требовало никаких мысленных усилий. Затем, к восторгу Армистона, открыл его сначала и прочитал снова. Именитый писатель выпятил грудь и поправил запонки. Ему нечасто доводилось наблюдать столь явное признание собственного таланта. Он вынул карточку своего незнакомого благодетеля. Карточка гласила: “Мистер Дж. Борден Бенсон. Тауэрс. Нью-Йорк”.

Писатель хмыкнул. “Аристократ, да еще и сноб в придачу!”

Аристократ тем временем развернулся в кресле и протянул журнал Армистону – его дурное расположение духа растаяло без следа.

– Читали когда-нибудь этого Армистона? – спросил он. – Он пишет о ловком воре, не гнущающемся наукой, и где только сейчас не издается.

– Д… да. Да-да, – затараторил Армистон, торопливо пряча карточку. – Я… честно говоря, я балуюсь этим каждое утро перед завтраком.

В каком-то смысле он даже не солгал, потому что имел обыкновение начинать день с работы.

На лице мистера Бенсона появилась удивительная улыбка, одновременно умудренная и мальчишеская.

– Тяжеловатая пища для раннего утра, – сказал он. – Значит, и этот последний вы уже читали?

– Конечно, – с энтузиазмом ответил писатель.

– И как он вам?

Армистон поджал губы.

– Не хуже других, – ответил он.

– Да, – задумчиво согласился Бенсон. – Совершенно согласен. Ни прибавить, ни отнять. Эти рассказы поистине удивительны. Единственные в своем роде. Полагаю, – заключил он, нахмурившись, – этого Армистона можно по праву считать одним из самых опасных наших современников.

– Ну что вы… – начал Армистон, но, вовремя опомнившись, прикусил язык и рассмеялся. Теперь он был очень рад, что мистер Бенсон не посмотрел на его карточку.

– Я вовсе не шучу, – решительно заявил его собеседник. – И уверен, вы со мной согласны. С этим не станет спорить ни один мыслящий человек.

– В каком смысле? Должен признать, я всегда считал его рассказы чистейшей выдумкой.

Армистон от души наслаждался происходящим. Роль в одном из следующих рассказов Бенсону была обеспечена.

– Допустим, – продолжал тот, – еще не родился вор, достаточно искусный… достаточно умный, чтобы воспользоваться идеями, заложенными в этих рассказах. Но рано или поздно появится такой человек, который прочитает их как четкую, подробную инструкцию, как руководство к действию – и не преминет воспользоваться ими ради собственной выгоды. А журнал, печатая эти рассказы, снабжает вора инструментами. Хуже всего то…

– Минуточку, – перебил писатель. – Пусть когда-нибудь эти рассказы используют во зло, но как же пресса? На один рассказ Армистона печатают десяток историй из жизни.

– Эх, друг мой, – вздохнул Бенсон, – вы забыли одну вещь: пресса имеет дело с обычной жизнью, с миром возможного и привычного. Она защищает публику от мошенников, раскрывая методы их работы. Что до Армистона – нет. Как бы ни любил я его интеллектуальные загадки, боюсь…

Тут Бенсон замолчал и лишь покачал головой, будто поражаясь дьявольской гениальности обсуждаемого автора.

“Все-таки я страшно рад, – думал тем временем этот автор, – что мой неприветливый благодетель не потрудился взглянуть на мою карточку. Все это чрезвычайно интересно!” Вслух он рискнул произнести:

– Я с удовольствием расскажу о нашем разговоре Оливеру, посмотрим, что он сам на это скажет.

Лицо его собеседника осветилось улыбкой.

– Вы с ним знакомы? Ну и ну, вот так удача! Расскажите, непременно расскажите.

– Хотите, я вас представлю? Все-таки я вам обязан. Можем устроить небольшой ужин в узком кругу.

– Нет, – покачал головой Бенсон. – Лучше я останусь просто читателем. В жизни писатели вечно разочаровывают. Вдруг он окажется жалким анемичным коротышкой с грязью под ногтями и прочими атрибутами истинного гения? Впрочем, я ничуть не хочу его обидеть. Однако, боюсь, мы можем серьезно поругаться.

– Накрыто к ланчу в вагоне-рестора-ане, – пропел проводник.

Пока тот шел мимо, Армистон разглядывал свои ногти. Маникюр он делал каждый день.

– Идемте, я угощу вас ланчем, – сердечно предложил Бенсон. – Будете моим гостем. Простите уж, что у кассы я повел себя как грубиян, – очень не хотелось опоздать на поезд.

Армистон рассмеялся:

– Что ж, за мой проезд вы уже заплатили. Не буду отрицать, я так голоден, что даже рельсы вызывают у меня аппетит. Но я сегодня без гроша, так что и поесть за ваш счет не откажусь.

Бенсон поднялся и достал платок. С ним из кармана выпала карточка Армистона – прямо на колени владельцу. Армистон накрыл ее рукой и усмехнулся. Судьба подарила ему шанс оставаться инкогнито столько, сколько он пожелает. Послушать чужие разглагольствования о писателе Армистоне – когда еще выпадет такая удача!

Но больше в адрес любимого автора Бенсон не произнес ни одного обидного слова. Как выяснилось, аристократ так благоговел перед писательским гением, что те же качества, что, по его мнению, представляли опасность для общества, лишь добавляли работе Армистона блеску. Бенсон так и сыпал вопросами о характере своего кумира, и Армистон бесстыдно изобразил себя как поистине удивительную личность. Собеседник лишь слушал и дивился.

– Нет-нет, не хочу с ним знакомиться, – заключил он. – Во-первых, у меня нет времени, а во‑вторых, это непременно закончится скандалом. И вот еще что: если он действительно таков, как я понял с ваших слов, то не выносит, когда перед ним рассыпаются мелким бесом и объясняют, какой он гений. А я боюсь, что именно это и произойдет.

– Почему же, – возразил Армистон, – он не настолько строг. Он… вполне разумный малый с чистыми ногтями, волосы стрижет каждые три недели – такой же, как и все мы.

– Рад слышать, мистер… э-э… – Бенсон рассмеялся. – Ну и ну! Мы с вами беседуем вот уже больше часа, а я даже не взглянул на вашу карточку и не знаю, кто вы!

Он порылся в кармане.

– Зовите меня Браун, – блистательно вышел из положения Армистон с чувством нерушимой своей правоты. – Как сказала бы полиция: Мартин Браун, не женат, грамотен, белый, ботинки на шнуровке, котелок.

– Ну что ж, мистер Браун, приятно познакомиться. Закурим по сигаре. Вы даже не представляете, как вы меня заинтересовали, мистер Браун. Сколько Армистон зарабатывает своими рассказами?

– Каждое слово приносит ему цену хорошей сигары. Полагаю, сорок тысяч в год набегает.

– Ха! Надо думать, даже Годалю, его главному творению, столько не награбить – я уж молчу о риске поймать пулю в таком предприятии.

Писатель выпятил грудь и снова принял важную позу.

– Откуда он берет сюжеты?

Армистон задумчиво нахмурил брови.

– Вот в чем загвоздка, – сказал он. – Разглагольствовать-то можно, пока не охрипнешь и не оглохнешь. Но главное для рассказа – не сколько в нем слов и не как они сплетены; главное все-таки идеи. А идеи на дороге не валяются.

– Есть у меня одна идея, которую хотелось бы подарить Армистону, просто чтобы посмотреть, что он с ней сделает. Вы уж простите, но, на мой взгляд, важна не идея, а ее детальное воплощение.

– Какая идея? – поспешно спросил Армистон. Он не считал зазорным черпать вдохновение в реальной жизни, перекраивая ее на свой вкус. – Если хотите, я расскажу о ней Армистону.

– Правда? Отлично! Для начала… – Мистер Бенсон задумчиво покрутил бокал бренди в своих тонких, длинных, ловких пальцах – Армистону вдруг подумалось, что он не хотел бы вызвать гнев владельца этой руки. – Для начала этот вор, этот Годаль – не обычный преступник. Он аристократ. Наворовал, надо думать, уже немало. Сейчас он уже достаточно богат, да?.. Видите ли, для меня он вполне реальная личность. Полагаю, Годаль уже сколотил состояние и воровство ради денег его больше не интересует. Но что ему делать? Уйти на покой и жить на доход? Нет. Он эстет, у него утонченный вкус. Его интересуют объекты искусства, редкий фарфор, камни уникальной огранки или цвета в оправе от Бенвенуто Челлини, Леонардо да Винчи – кстати, не он ли украл Мону Лизу?[85] Никто другой мне и в голову не приходит… Или вот, скажем, Библия Гутенберга. Сокровища, эталоны красоты, которыми можно наслаждаться втайне от всех, никому не показывая. Вполне естественный путь для такого человека, как Годаль, не находите?

– Замечательно! – воскликнул Армистон, слегка забывшись в энтузиазме.

– Слыхали ли вы о миссис Билли Уэнтуорт? – спросил Бенсон.

– Да, мы неплохо знакомы, – простодушно признался Армистон.

– Тогда вы, наверное, видели ее белый рубин?

– Белый рубин! И слыхом не слыхивал! Разве такие существуют?

– Вот именно. В этом-то все и дело. Я тоже не слышал. Но если бы Годаль пронюхал о белом рубине, то ему, несомненно, захотелось бы им завладеть – особенно если это уникальный камень, единственный в своем роде.

– Ну и ну! Полагаю, вы правы.

– Особенно если учесть все обстоятельства, – продолжал Бентон. – Как вы знаете, Уэнтуорты немало путешествовали. И не слишком церемонились, когда хотели что-нибудь заполучить. Итак, миссис Уэнтуорт… Но прежде чем я продолжу свой немыслимый рассказ, мне надо объясниться. Все это выдумка – идея для Армистона и его Годаля. Уэнтуорты в моей истории не имеют ничего общего с действительностью.

– Понимаю, – ответил Армистон.

– Итак, белый рубин находится во владении миссис Уэнтуорт. Допустим, она воспользовалась официальным положением мужа и украла его у какого-нибудь царька в Британской Малайе. Обвинить в воровстве женщину ее положения нельзя. Единственный способ вернуть камень – снова его украсть. Это священный камень царской семьи – в литературе иначе и не бывает. И вот за миссис Уэнтуорт в Америку следует пестрое племя жонглеров, торговцев коврами и так далее – все это маскировка, разумеется. Они ждут своего шанса – но не чтобы покуситься на ее жизнь, насилия у них и в мыслях нет. Они хотят украсть камень.

– Носить его она не может, – продолжал Бенсон. – Остается прятать в надежном месте. Где надежнее всего? Не в банке. Годаль вскроет любой банковский сейф одним мизинцем. Вполне возможно, что и малайцы не так просты, все-таки их ведет религиозный порыв. Не в сейфе. Это было бы просто глупо.

– Где же тогда? – с нетерпением спросил Армистон.

– Вот именно: где? Это Годалю и предстоит выяснить. Допустим, он знает, что малайцы уже обшарили покои миссис Уэнтуорт и ничего не нашли. Он знает, что рубин хранится в доме. Но где? Спросите Годаля. Понимаете? Сталкивался ли Годаль ранее с таким крепким орешком? Нет. Для этого ему надо быть не только самым ловким вором на свете, но в то же время и самым хитрым сыщиком. Прежде чем взяться за дело, придется пойти на разведку. Вот какие мысли мне приходят в голову, когда я читаю Армистона, – продолжал Бенсон. – Я пытаюсь завязать такой узел, чтобы этому удивительному вору пришлось пустить на его распутывание все свои таланты. Придумываю загадки вроде этой. Иногда говорю себе: “Отлично! Я сам это напишу. Стану знаменитым, как Армистон. Создам нового Годаля”. Но, – тут он всплеснул руками, – что в итоге? Я завязываю узел, который сам не могу развязать. Беда в том, что я не Годаль. Но Армистон… Стоит открыть любой из его рассказов, и отпадают малейшие сомнения: он – Годаль. Иначе и быть не может. Иначе Годаль был бы не способен на все те удивительные фокусы, что он вытворяет. Но что это? Уже Нью-Хейвен? Очень жаль, что вам уже пора, старина. Страшно рад был познакомиться. Будете в наших краях – дайте знать. Может быть, я даже соглашусь познакомиться с Армистоном.

Вернувшись в Нью-Йорк, Армистон первым делом вспомнил судьбоносную встречу, благодаря которой он в очередной раз так и не опоздал на поезд. Отсчитав купюры, он написал вежливую записку за подписью “Мартин Браун” и отправил посыльного в Тауэрс, к Дж. Бордену Бенсону. Тауэрс, указанный на карточке мистера Бенсона, был модным доходным домом в начале Пятой авеню. В нем царили шик и помпезность староанглийского герцогского замка. Однажды, довольно давно, Армистон ужинал там с другом, но от воспоминаний у него всегда пробегал холодок по коже. С ними будто обедали призраки былых королей, до того торжественная и похоронная там царила атмосфера.

Сдавшись на милость любопытства, Армистон поискал своего чудака-благодетеля в Синей книге[86] и в Клубном альманахе и выяснил, что Дж. Борден Бенсон – личность известная, удостоенная нескольких строк в обоих изданиях. Это было чрезвычайно приятно. Армистон никак не мог выкинуть из головы историю о белом рубине. Она импонировала ему как любителю интриг. Он закрутит сюжет в лучшем виде, а затем изрядно повеселится за счет Бенсона: пошлет ему журнал с автографом, тем самым давая понять, что случай свел его в поезде не с кем иным, как с самим великим Армистоном. “Какая отменная выйдет шутка!” – не без тщеславия думал писатель. Ведь даже гений его масштаба неравнодушен к лести, а Бенсон, сам того не зная, польстил Армистону чрезвычайно.

“И ей-богу, я сделаю Уэнтуортов главными героями, жертвами Годаля! Они идеальные персонажи для такого сюжета. Бенсон и понятия не имеет, что подарил мне выигрышный билет! Как хорошо, что он не знает, на что популярные авторы готовы ради подходящего сюжета!”

Сказано – сделано. Армистон с супругой приняли следующее же приглашение от Уэнтуортов.

Тут надо иметь в виду, что миссис Уэнтуорт была охотницей до именитых гостей. Она вечно пыталась собрать за одним столом знаменитостей, к примеру, писателя Армистона, художника Брейкенса, путешественника Йоханссена и прочих, и прочих. До сих пор Армистону удавалось устоять перед ее уловками и не оказаться очередным трофеем за ее пышным столом, где она имела обыкновение демонстрировать свои победы самодовольным друзьям. У него всегда была в запасе отговорка.

Тем вечером у стола собралось немало неприятных типажей: юных богатых бездельников, барышень с акульими повадками и прочих подобных индивидов; все они пожали великому писателю руку и сообщили, какая он удивительная личность. Миссис Уэнтуорт новая добыча привела в такой ажиотаж, что она лишилась способности произносить внятные речи и лишь порхала вокруг, словно восторженная подружка невесты. С облегчением Армистон узнал среди приглашенных одного из своих друзей – Йоханссена. За сигарами и коньяком ему наконец удалось остаться с путешественником наедине.

– Йоханссен, – сказал он со значением, – где вы только не были.

– Как же, как же! – ответил тот. – Например, в Нью-Йорке севернее Пятой авеню – никогда там не был.

– Да, зато вы побывали на Яве, на Цейлоне и в колониях. А скажите, не слыхали ли вы о белом рубине?

Путешественник прищурился и посмотрел на Армистона странно.

– Как интересно, – ответил он вполголоса, – что вы задаете такой вопрос в этом доме.

У Армистона участился пульс.

– А что такое? – с видом изумленной невинности поинтересовался он.

– Если вы не знаете, то не мне вас просвещать, – отрезал Йоханссен.

– Что ж, как вам угодно. Но вы не ответили на мой вопрос. Слыхали ли вы о белом рубине?

– Что ж, не буду скрывать, я слышал, что некий белый рубин существует. На самом деле он не белый, а очень светлого сиреневого оттенка. Но старый язычник, которому он принадлежит по праву, предпочитает звать его белым, как он зовет белыми своих серых слонов.

– Кто он? – спросил Армистон, из последних сил сохраняя видимое спокойствие. Его сверхтонкое чутье на интриги подсказывало, сколь заманчиво это внезапное сходство с загадочным белым рубином, который описал ему Бенсон. Он чувствовал себя гончей, напавшей на след.

Йоханссен забарабанил пальцами по скатерти, ухмыльнулся себе под нос. Наконец, со странным блеском в глазах, он резко повернулся к Армистону.

– Полагаю, вам все равно, откуда черпать вдохновение. Если вы хотите написать рассказ о белом рубине, я не знаю темы занимательнее. Но, Армистон, – он вдруг понизил голос почти до шепота, – если вы ищете тот самый белый рубин, советую поберечь свою шкуру и отозвать гончих псов, пока не поздно. Я считаю себя храбрецом. Когда я хожу на тигра, то стреляю с десяти шагов. Специально подпускаю зверя поближе, чтобы проверить, бережет ли меня судьба. На меня нападали обезумевшие носороги и раненые бегемоты. Бывало, вокруг летало столько пуль, что больше только дыр в москитной сетке. Но, – добавил он, опустив руку Армистону на плечо, – даже мне никогда не хватало духу замахнуться на белый рубин.

– Чудесно! – воскликнул писатель.

– Чудесно, да, для человека, который зарабатывает на хлеб, фантазируя над пишущей машинкой. Но поверьте, в реальности чудесного тут мало. Бросьте эту затею, друг мой!

– Значит, он и в самом деле существует?

Йоханссен поджал губы:

– Говорят, что да.

– И сколько он стоит?

– Стоит? Что значит “стоит”? В долларах и центах? Сколько вы дадите за своего ребенка? Миллион, миллиард – сколько? Можете сказать? Не можете. Вот именно столько этот белый камень и стоит для его законного хозяина. А теперь хватит болтать чепуху. Вон Билли Уэнтуорт сгоняет мужчин в гостиную. Полагаю, сегодня нас опять будут развлекать какие-нибудь певички за сто долларов в минуту. Удивительно, сколько денег уходит на вульгарную демонстрацию роскоши, когда в радиусе одной мили от этого самого места сотни семей умирают от голода!

Тем вечером пели две знаменитые певицы. Возможности как следует осмотреться Армистону так и не представилось. Впрочем, он утвердился в решении, что место действия рассказа будет в этом доме. Когда пришла пора прощаться, миссис Билли Уэнтуорт отвела Армистона в сторону и сказала сахарным голосом:

– Вы уж простите, что вам пришлось провести целый вечер с этими людьми. Позвольте мне загладить свою вину – приходите к нам, когда мы одни. Любите ли вы редкие диковинки? Да-да, конечно, мы все их любим. У меня есть чудесные вещицы, я все их вам покажу. Приходите в следующий вторник, поужинаем в узком кругу, только мы с вами.

Армистон немедленно осчастливил светскую коллекционершу, приняв приглашение воссесть за ее столом не как трофей, а как друг семьи.

Усадив жену в автомобиль, он оглянулся и посмотрел на дом, расположенный напротив Центрального парка. Это была точная копия какого-то французского шато из серого песчаника, в комплекте с подъемным мостом и нависающими башенками. Узенькие бойницы, выходившие на улицу, были окованы чугунными решетками.

“Годалю тут нелегко пришлось бы”, – мысленно хмыкнул Армистон.

Той ночью в постели жена спросила, почему он так ворочается.

– Белый рубин не дает мне покоя, – уклончиво ответил писатель.

Решив, что ему снится сон, она успокоилась и погрузилась в дремоту.

Иногда великим авторам приходится проживать жизнь своих персонажей, так сказать, во плоти. Иначе эти персонажи не были бы такими достоверными. В образе вора Годаля Армистон создал поистине сверхчеловека. Вот уже десять лет он посвящал ему все свои рассказы. Годаль был для него как открытая книга: Армистон думал его мысли, видел его сны, решал его проблемы, ввязывался вместе с ним в немыслимые приключения. Годаль же, в свою очередь, платил ему сторицей. Благодаря этому великому мошеннику некогда бедствовавший начинающий писатель превратился в самого высокооплачиваемого автора в США. Годаль подарил Армистону достаток и роскошь. В деньгах Армистон давно уже не нуждался. Одни только журнальные издания приносили ему немалые суммы. Книги же окупались и того лучше, обеспечивая неизменный ежегодный доход, совсем как правительственные облигации, только с гораздо большим процентом. Хотя все свои невероятные преступления Годаль совершал на бумаге, для автора он был живым существом. Более того, он и был Армистоном, так же как Армистон был Годалем.

Неудивительно, что следующего вторника Армистон дожидался с огромным волнением. Ведь благодаря простодушному рассказу его нового знакомца у великого Годаля появилась возможность превзойти самого себя и не только совершить очередную сенсационную кражу, но и заявить о себе как о величайшем в мире детективе.

Так что не Армистон, а Годаль открыл тем вечером жене дверь автомобиля и препроводил ее к роскошному крыльцу дома Уэнтуортов. Он поднял глаза и внимательно осмотрел фасад. “Нет, – сказал он себе, – с улицы внутрь не проникнуть. Надо будет осмотреть дом со всех сторон”. Его взгляд остановился на железных решетках, защищающих глубоко посаженные окна фасада. На поверку решетки оказались из закаленной стали, утопленной в армированный бетон. Все удаленные уголки дома были защищены так же надежно, как государственный монетный двор.

“Значит, ему должны открыть изнутри”, – отметил Армистон.

Дворецкий оказался глух как пень, что было крайне странно. Зачем нанимать глухого для руководства всем штатом прислуги, особенно когда речь идет о семье со статусом Уэнтуортов? Армистон с любопытством оглядел дворецкого. Тот был еще не стар, так что о милости за выслугу лет не могло быть и речи. Нет, благотворительность тут ни при чем. Протянув дворецкому трость и шляпу, Армистон дважды попытался перекинуться с ним парой слов. В первый раз он стоял к нему спиной и ответа не получил. Тогда он повернулся к нему лицом и так же негромко повторил сказанное. В ярко освещенном зале были хорошо видны его губы.

“Ну и ну, он умеет читать по губам! – мысленно восхитился Армистон: дворецкий понял все, до единого слова. – Это факт номер два!” – отметил для себя создатель великого мошенника Годаля.

Знакомясь таким образом с самыми интимными деталями окружения Уэнтуортов, он не испытывал никаких угрызений совести. Случай подарил ему на редкость хороший сюжет, к тому же все это было понарошку. Более того, в рассказе он изменит детали так, что никто никогда и не догадается, что речь об Уэнтуортах. А если их жизнь устроена так, что сам бог велел сделать их жертвами вымышленного ограбления, то почему бы этим не воспользоваться?

Великий вор – Армистон отдавал себе отчет, что явился сюда, только чтобы помочь Годалю – выслушал любезные приветствия хозяйки, напустив на себя величественный вид, который так хорошо ему удавался. Армистон был высок и худ, с длинными тонкими пальцами; в его волнистых волосах, несмотря на сравнительно молодой возраст, проглядывала едва заметная седина; кроме того, он знал толк в хороших костюмах. Миссис Уэнтуорт гордилась бы таким пополнением своего круга гостей, даже если бы он не был знаменитым писателем. К тому же миссис Армистон происходила из хорошей семьи, так что в их визите к самой высокопоставленной светской семье города не было ничего удивительного.

Ужин выдался поистине замечательным. Армистон, кажется, начал догадываться, зачем нужен глухой дворецкий. Миссис Уэнтуорт так его вымуштровала, что могла в любой момент поймать его взгляд и отдать любое, самое незначительное распоряжение, едва шевельнув губами. В этих незаметных для гостей переговорах хозяйки с глухим слугой было что-то почти зловещее.

“Ну и ну, какая деталь! Годаль, дружище, запиши себе куда-нибудь о глухом дворецком и пару раз подчеркни. Такое забыть нельзя! Настоящий туз в рукаве!”

Убедившись, что Уэнтуорт увлекся беседой с миссис Армистон и что компания подобающим образом разделилась поровну, Армистон посвятил все свое внимание миссис Уэнтуорт. Направляя разговор искусными вопросами, большую часть времени он помалкивал и изучал свою собеседницу.

“Скоро-скоро, моя милая, мы украдем ваш драгоценный белый рубин, – посмеивался он про себя, – но пока мы строим планы, вы достойны единолично владеть нашим вниманием”.

Неужели у нее и в самом деле был белый рубин? И Бенсон по какой-то причине о нем знал? И что означали странные речи Йоханссена? Хозяйка дома стала для Армистона объектом пристальнейшего интереса. Это прелестное создание легко представлялось ему одержимым страстью к редким драгоценностям, настолько, что вообразить себе, как она проникает в поместье какого-нибудь языческого малайского монарха с единственной целью – украсть драгоценную святыню, – не составляло никакого труда.

– А не доводилось ли вам бывать в Британской Малайе? – поинтересовался он безразличным тоном.

– Погодите! – рассмеялась миссис Уэнтуорт, легонько прикоснувшись к его руке. – У меня есть несколько малайских диковинок, каких, ручаюсь, вы никогда еще не видели!

Полчаса спустя все собрались за кофе и сигаретами в отдельной гостиной миссис Уэнтуорт. Это была удивительная комната. Не было такого места на земле, откуда здесь не нашлось бы сувенира. Резьба по тику и слоновой кости; настенные панно из сладко пахнущих экзотических волокон; жадеитовые лампы; причудливые нефритовые и агатовые божки, все, как один, сидящие в позе Будды; шали, расшитые барочными жемчугами; индийская бирюза… Армистон никогда прежде не видел такого богатого собрания. У каждого экспоната была своя история. Теперь он смотрел на хозяйку дома новыми глазами. Ее путешествия, ее приключения, вся история ее жизни – жизни, которую она прожила в реальности, – затмевали даже судьбу блистательного проходимца Годаля… чей дух сейчас стоял рядом и задавал бессчетные наводящие вопросы.

– А нет ли у вас в коллекции рубинов?

Миссис Уэнтуорт потянулась к сейфу в стене. Ее ловкие пальцы быстро прокрутили кодовый диск. Жадным взглядом, точно кот за клубком, Армистон следил за ее движениями.

“Факт номер три! – отметил Годаль, пока Армистон старательно запоминал цифры. – Пять, восемь, семь, четыре, шесть. Мы знаем комбинацию”.

Миссис Уэнтуорт достала шесть рубинов цвета голубиной крови.

– Этот, кажется, бледноват, – безразлично отметил Армистон, посмотрев один, особенно крупный, на свет. – А правда ли, что иногда рубины бывают белыми?

Прежде чем ответить, хозяйка бросила на него быстрый взгляд. Он стоял, задумчиво глядя на темно-красный камень у себя в ладони. Внутри, казалось, открывалась бездна в тысячу миль глубиной.

– Что за невероятная идея! – сказала она и перевела взгляд на мужа.

Уэнтуорт нежно взял ее за руку.

“Факт номер четыре!” – отметил про себя Армистон и добавил вслух:

– Как вы не боитесь воров, когда у вас в доме такие богатства?

– Поэтому мы и живем в крепости! – легкомысленно рассмеялась миссис Уэнтуорт.

– Неужели вас ни разу не пытались обокрасть? – рискнул Армистон.

– Ни разу!

“Явная ложь, – подумал он. – Факт номер пять! Наше дело продвигается”.

– Сомневаюсь, что даже ваш несравненный Годаль смог бы сюда проникнуть, – заявила миссис Уэнтуорт. – В эту комнату и слугам-то не разрешено заходить. Дверь запирается – но не на ключ. Уборщица из меня никудышная, – лениво призналась она, – но здесь наводят порядок только мои бедные ручки.

– Да что вы! Поразительно! А можно ли осмотреть дверь?

– Конечно, мистер Годаль, – сказала женщина, прожившая больше жизней, чем сам Годаль.

Армистон осмотрел дверь и хитроумное устройство, позволявшее ей запираться без ключа и, судя по всему, даже без замка, – и вернулся к хозяевам разочарованный.

– Ну что, мистер Годаль? – насмешливо поинтересовалась миссис Уэнтуорт.

Он лишь озадаченно покачал головой.

– Все это чрезвычайно хитроумно, – ответил он, но затем вдруг добавил: – А знаете что? Готов поспорить, что если Годаль задастся целью раскусить эту задачку, то он с ней справится.

– Какая прелесть! – вскричала она и захлопала в ладоши.

– Вы бросаете ему вызов? – поинтересовался Армистон.

– Какой вздор! – воскликнул Уэнтуорт.

– Почему сразу вздор? – возразила его супруга. – Мистер Армистон всего лишь сказал, что его Годаль смог бы меня обворовать. Пусть попробует. Если он… если кому-то под силу найти способ проникнуть в эту комнату, я хочу знать! Но я не верю, что это возможно.

Армистон заметил странный блеск в ее глазах.

“Ну и ну! Она просто рождена для этой роли! Какая женщина!” – подумал он. И добавил вслух:

– Я поручу ему эту задачу. Действие перенесем, скажем, в Венгрию, в какой-нибудь феодальный замок, там такой комнате самое место. Сколько человек побывало здесь с тех пор, как это помещение стало хранилищем ваших богатств?

– Включая вас, всего шестеро, – ответила миссис Уэнтуорт.

– Значит, даже по подробному описанию никто комнату не узнает. Впрочем, важные детали я все-таки изменю. Допустим, он хочет украсть не ваши драгоценности, а…

Миссис Уэнтуорт коснулась его руки ледяными пальцами.

– Белый рубин, – сказала она.

“Боже! Что за женщина!” – мысленно повторил он себе – или Годалю. А вслух произнес:

– Вот и прекрасно! Я пришлю вам опубликованный рассказ с автографом.

На следующий день он пришел в Тауэрс и отправил свою карточку в квартиру мистера Бенсона. Кому-кому, а уж человеку его положения можно доверить такой секрет. Более того, Бенсон, несомненно, был одним из шести гостей, лично побывавших в хранилище Уэнтуортов. Армистону очень хотелось все это с ним обсудить. Он даже отказался от первоначального замысла подшутить над Бенсоном, послав ему журнал с автографом. Как обычно, когда он готовился отправить Годаля в очередное приключение, сюжет захватил все его мысли.

– Если этот рубин и в самом деле существует, – рассуждал Армистон, – то я даже не знаю, чего хочу больше: написать о нем рассказ или украсть его. Бенсон прав. Годалю уже не пристало красть ради денег. Теперь его интересуют редкости и диковинки. А я – я и есть Годаль. И чувствую то же самое.

Появился камердинер, одетый в роскошную ливрею. Армистон подивился: пусть это и гербовая ливрея знаменитой семьи Бенсонов, но какой уважающий себя американец мог согласиться на такое облачение?

– Мистер Армистон, сэр, – сказал лакей, глядя на карточку у себя в руке, – вчера утром мистер Бенсон отплыл в Европу. Он собирается провести лето в Норвегии. Я отправляюсь за ним на следующем пароходе. Не хотите ли что-нибудь ему передать? Я слышал, как он упоминал вас, сэр.

Армистон взял свою карточку и начертал карандашом: “Я должен перед вами извиниться. Мартин Браун – это я. Не мог упустить такой шанс. Надеюсь, вы меня простите”.

В следующие две недели Армистон с Годалем пустились во все тяжкие. Задача им предстояла не из легких. Потайную комнату, как и обещал, писатель разместил в средневековом венгерском замке. Героиней стала прекрасная графиня, много путешествовавшая, чаще в мужском обличье. Ее приключения будоражили умы читающей публики на двух континентах. Никто бы и не подумал, что речь идет о миссис Билли Уэнтуорт. Пока все было легко. Но как Годалю проникнуть в ту чудесную комнату, где графиня прятала свой бесценный белый рубин? Стены комнаты были укреплены панцирем из закаленной стали. Даже дверь – на это он обратил внимание еще при осмотре – была окована сталью и неуязвима для любого известного науке инструмента.

Но Армистон не был бы Армистоном, а Годаль Годалем, если бы они не разрешили загадку. Годаль все-таки проник в хранилище и завладел белым рубином!

Рукопись отправилась в печать, и издатель даже признался, что это лучший рассказ, вышедший из-под пера Армистона с тех пор, как началась удивительная преступная карьера Годаля.

Армистон получил гонорар, но про себя отметил: “Эх! Белому рубину я бы обрадовался в сто раз больше, чтоб ему провалиться! Почему-то мне кажется, будто эта история еще не закончилась”.

На лето Армистон с женой отправились в Мэн, не оставив адреса для корреспонденции. Ранней осенью он получил заказное отправление от доверенного слуги в Нью-Йорке. Там было послание для Дж. Бордена Бенсона, которое он оставил в Тауэрсе. Тут же были приложены деньги, которые он отправил ранее, подписавшись Мартином Брауном. Жирным синим карандашом на карточке было начертано в самой оскорбительной манере: “Неслыханная наглость! Попадетесь мне на глаза – поколочу тростью”.

И только. Впрочем, этого было более чем достаточно.

Той же почтой пришло известие от издателя, что рассказ “Белый рубин” выйдет в октябрьском номере, который поступит в продажу двадцать пятого сентября. Это писателя обрадовало. Ему не терпелось увидеть свою работу в печати. Во второй половине сентября Армистон с женой выехали домой.

– Ага! – воскликнул он, раскрыв газету уже в вагоне-салоне. На вокзал он, как всегда, явился в последнюю секунду, задержав отправление поезда. – Вижу, мой добрый друг Дж. Борден Бенсон вернулся в Нью-Йорк, вопреки обыкновению, осенью. Должно быть, этот великий сноб ужасно пресытился жизнью.

Спустя несколько дней после возвращения Армистон получил пачку авторских экземпляров с рассказом и прочитал “Белый рубин” как первый раз в жизни. На обложке журнала, предназначенного для его неласкового благодетеля Дж. Бордена Бенсона, он начертал:

Почту побои за честь. Вы всегда желанный гость. Читайте внутри.

Оливер Армистон

Другой он подписал:

Милая миссис Уэнтуорт,

Вот как просто проникнуть в вашу мудреную сокровищницу!

Оба журнала он отослал с чувством глубокого удовлетворения. Однако вскоре до него дошла весть, что Уэнтуорты еще не вернулись из Ньюпорта. Впрочем, журнал им наверняка перешлют. А их отсутствие было даже на руку: в рассказе Годаль решил загадку двери без ключа, пользуясь тем, что хозяева были в отъезде и замок стоял пустой, соединенный с gendarmerie в соседней деревне хитрой сетью сигнальных растяжек.

Это было двадцать пятого сентября. Наутро журнал поступил в продажу.

Двадцать шестого сентября Армистон купил на улице свежую дневную газету у мальчишки, который во всю глотку горланил: “Экстренный выпуск!” Заголовок на первой странице бросался в глаза:

Ограбление и убийство в доме Уэнтуортов!

Личный сторож семьи Уэнтуортов, встревоженный сегодня в 10 утра сработавшей сигнализацией, нашел на полу загадочной комнаты со стальной дверью слугу с размозженным черепом. Карманы убитого были набиты дорогими украшениями. Полиция полагает, что он погиб от руки сообщника, которому удалось скрыться.

Глухой дворецкий Уэнтуортов недавно из Ньюпорта обнаружил тело убитого

В десять вечера к дому Армистона подъехал автомобиль, и из него вышел высокий мужчина с квадратной челюстью, квадратными усами и квадратными носками ботинок. Это был заместитель комиссара полиции Бирнс, профессиональный детектив, которого нынешнее правительство города переманило из службы внешней разведки. Бирнса впустили; он прошествовал в центр гостиной, даже не кивнув белому как мел Армистону, и достал из кармана стопку бумаг.

– Полагаю, вы уже видели вечерние газеты, – процедил он сквозь зубы с такой неприязнью к дрожавшему перед ним писателю (несмотря на все похождения Годаля, его создатель был довольно робкого нрава), что тот съежился.

Поначалу Армистон лишь покачал головой, но наконец выдавил:

– Нет, еще нет.

Заместитель комиссара демонстративно достал последний “экстренный выпуск” и без слов протянул Армистону.

Это была “Ивнинг ньюс”. На первой странице был напечатан ужатый в четыре столбца “Белый рубин” – целиком, без сокращений, он занял половину страницы.

На другой половине, отделенной вертикальной черной полосой, в чудовищной параллели излагались факты – детальное описание кражи со взломом и убийства в доме Билли Уэнтуорта. Сходство бросалось в глаза настолько, что в прямых обвинениях не было нужды. С одной стороны вымышленный Годаль шаг за шагом разрабатывал свое преступление, с другой явный плагиатор с ученической дотошностью повторял работу мастера.

Редактор – очевидно, тоже гений в своем деле – обвинениями не бросался. Он просто поставил рядом вымысел и факты и позволил читателю судить самому. Блестящий ход. Ведь если, согласно букве закона, в злодеянии виноват разум, породивший преступный замысел и направивший преступную руку, то, получается, Армистон – вор и убийца. Вор, потому что рубин и в самом деле украли. Кражу уже подтвердила миссис Билли Уэнтуорт, примчавшаяся в Нью-Йорк специальным поездом со свитой врачей и сиделок. Убийца, потому что именно в этом рассказе Годаль впервые в своей криминальной карьере прибегнул к этой крайней мере и ликовал, заполучив драгоценный белый рубин, над бездыханным телом своего сообщника, набившего карманы жалкими алмазами, жемчугами и простыми красными рубинами.

Армистон схватил заместителя комиссара за лацканы.

– Дворецкий! – вскричал он. – Дворецкий! Да, дворецкий! Быстрее, пока он не скрылся!

Бирнс мягко снял с себя его руки.

– Поздно, – объяснил он. – Дворецкий уже сбежал. Сядьте и успокойтесь. Нам нужна ваша помощь. На этом этапе нам никто больше не сможет помочь.

Когда Армистон пришел в себя, он рассказал всю историю с самого начала, начиная со странной встречи с Дж. Борденом Бенсоном в поезде и заканчивая пари с миссис Уэнтуорт о том, что Годаль все-таки сможет проникнуть в ее хранилище и украсть белый рубин. Тут Бирнс кивнул. Эту часть истории он уже знал от миссис Уэнтуорт; подтверждал ее и журнал с автографом.

– То есть вы впервые услышали о белом рубине от Дж. Бордена Бенсона.

Армистон снова в подробностях пересказал все обстоятельства встречи с Бенсоном – тогда столь забавные. А теперь обернувшиеся настоящей бедой.

– Как странно, – заметил бывший разведчик. – Вы действительно оставили кошелек дома, или вас обокрали?

– Сначала я думал, что забыл его. Но потом вспомнил, что расплатился с таксистом из пачки банкнот, – значит, меня обокрали.

– Как выглядел этот Бенсон?

– Вы наверняка с ним знакомы.

– Да, знаком, но я хочу, чтобы вы его описали. Хочу понять, как вышло, что вам так повезло его повстречать именно тогда, когда вам понадобились деньги.

Армистон описал его в подробностях.

Заместитель комиссара вскочил:

– Идемте.

С этими словами они спешно сели в автомобиль и вскоре подъехали к Тауэрсу.

Пять минут спустя их препроводили в роскошные апартаменты Дж. Бордена Бенсона. Хозяин готовился ко сну в ванной комнате.

– Не расслышал, кто это? – крикнул он камердинеру через дверь.

– Мистер Оливер Армистон, сэр.

– А, явился за побоями, полагаю. Сейчас выйду.

Ему так хотелось встретиться с Армистоном, что он прервал свое омовение. Бенсон решительно вышел из ванной в шикарном халате и с альпенштоком в руке. Его глаза сияли гневом. Впрочем, неожиданное присутствие Бирнса так его ошарашило, что он замер на месте.

– Вы хотите сказать, что это Дж. Борден Бенсон? – спросил Армистон, вскочив и в удивлении указав на незнакомца.

– Он самый, – подтвердил заместитель комиссара. – Я вам ручаюсь. Мы хорошо знакомы! Полагаю, это не он любезно оплатил ваш проезд до Нью-Хейвена.

– Конечно нет! – воскликнул Армистон, не сводя глаз с грозной фигуры своего отнюдь не благодетеля.

Осознание, что незнакомец, которого он прежде почитал за оного, был вовсе не Дж. Борденом Бенсоном, а самозванцем, который провел зазнавшегося писателя как ребенка, утишило нервы Армистона лучше, чем все успокоительные микстуры, какие прописал ему доктор. Час спустя, крайне угрюмый, он сидел с заместителем комиссара у себя в библиотеке. Армистон с радостью предал бы Годаля забвению где-нибудь на дне морском, но было поздно. Годаль его обыграл.

– Ну, что вы думаете? – спросил он Бирнса.

– Как все началось – довольно ясно. Меня больше волнует финал, – ответил тот. – Самозваный Дж. Борден Бенсон, разумеется, стоит за всей операцией. Благодаря вашему дьяволу Годалю мы точно знаем, как преступление было совершено. Теперь пусть этот ваш дьявол приведет виновных к наказанию.

Без сомнений, заместитель комиссара от всей души ненавидел и боялся Годаля.

– Может быть, нам поискать его в картотеке преступников?

Полицейский только рассмеялся:

– Да бог с вами, Армистон, неужели вы думаете, что мошенники, способные так вас обставить, попадают в картотеку?! Окститесь!

– Но вы говорите, он обчистил мои карманы – не могу поверить!

– Не хотите – не верьте. Но либо он, либо кто-нибудь из его подельников вас обокрал. Все сходится, подумайте сами! Для начала он хотел с вами познакомиться. Лучший способ втереться вам в доверие – сделать так, чтобы вы чувствовали себя перед ним в долгу. Насколько я могу судить по нескольким часам нашего знакомства, это было проще, чем отнять конфетку у младенца. Итак, он крадет ваши деньги. Затем встает за вами в очередь. Притворяется, что вы для него – жалкий комар, дает вам денег, чтобы от вас избавиться, потому что боится опоздать на поезд. На свой поезд! На ваш поезд, разумеется. Он ставит вас в такое положение, что вы вынуждены перед ним заискивать. Наконец, посмеиваясь про себя над вашей наивной доверчивостью, он принимается играть на вашем самолюбии. Подумать только, создатель великого Годаля – и попался на такой фокус!

Последние слова Бирнса были пронизаны сарказмом.

– Вы сами только что признались, что он слишком хитер даже для полиции.

– Наконец, – продолжал Бирнс, не обращая внимания на шпильку, – мошенник приглашает вас на ланч и объясняет, что вы должны сделать. И вы слушаетесь его, как овечка! Боже мой, Армистон! За возможность хотя бы поговорить с этим человеком я бы отдал свой годовой заработок!

Армистон начал постепенно понимать, какую роль сыграл в этой истории герой его рассказов; но он находился в полуистерическом состоянии и, точно как женщина в подобной ситуации, хотел, чтобы кто-нибудь спокойно и без лишних слов подтвердил ему его страхи.

– Что вы хотите сказать? Не понимаю. Что значит “объясняет, что я должен сделать”?

Бирнс неприязненно дернул плечом. Наконец, будто смирившись с поставленной перед ним задачей, принялся рассказывать:

– Давайте я нарисую вам схему. Вот ваш знакомый мошенник, назовем его для удобства Джон Смит, хочет украсть белый рубин. Он знает, что рубин находится у миссис Билли Уэнтуорт. Он знает, что вы с ней знакомы и вхожи в ее дом. Он также знает, что камень она украла и бережет его как зеницу ока. Итак, наш Джон Смит не дурак и может даже великого Армистона заставить плясать под свою дудку. Но тут он встает в тупик. Ему нужна помощь. Что же он делает? Он читает рассказы о Годале. Между нами говоря, мистер Армистон, по мне, так этот ваш Годаль – полная чепуха. Ну да не важно. Продается он, как я понимаю, на вес золота. И вот мистер Джон Смит поражается его изобретательности. И говорит себе: “Ага! Пусть Годаль мне расскажет, как украсть этот камень!”

И вот он добирается до вас, сэр, и внушает, будто вам удалось сыграть с ним шутку, заставив его рассыпаться в похвалах Годалю. Наконец, Джон Смит проявляет коварство. Говорит: “А вот задачка, которая Годалю не по зубам. Держу пари, он с ней не справится”. И рассказывает вам про камень, само существование которого – факт настолько невероятный, что будоражит воображение великого писателя Армистона. Путем хитрых манипуляций он убеждает вас сделать местом действия рассказа дом миссис Уэнтуорт. Все это время вы посмеиваетесь про себя, думая, как знатно вы разыграете Дж. Бордена Бенсона, когда отправите ему журнал с автографом и он обнаружит, что, сам того не зная, разговаривал с выдающимся гением. Вот и вся история. А теперь очнитесь!

Бирнс откинулся в кресле и посмотрел на Армистона с улыбкой педагога, которую тот дарит строптивому ученику после крепкой порки.

– Объясню еще, – продолжал он. – В доме Уэнтуортов вы пока не были. И не стоит. Пусть миссис Уэнтуорт и лежит в постелях, обложившись четырьмя десятками грелок, но если вы только осмелитесь туда сунуться, она порвет вас на части. С нее станется, не сомневайтесь. Бестия, а не женщина.

Армистон сокрушенно кивнул. От одной мысли о ней его прошиб холодный пот.

– Для начала мистер Годаль любезно замечает, – продолжал заместитель комиссара, – что в дом невозможно проникнуть снаружи. Значит, нужно действовать изнутри. Но как? Например, глухой дворецкий. “Почему он глухой?” – думает Годаль. Ага! Вот оно что! Без слуг Уэнтуорты не могут обходиться ни мгновения. Дворецкий постоянно при них. Но белый рубин не дает им спать спокойно. Больше десятка раз их дом перерывали снизу доверху. При этом, заметьте, ничего не пропало. Работали воры явно изнутри, и Уэнтуорты подозревают слуг. От этой побрякушки одни неприятности, но глупая женщина не хочет с ней расстаться. Она наняла дворецким человека, который понимает, что ему говорят, только если говорящего хорошо видно. Он умеет только читать по губам. Удобно, не правда ли? В приглушенном свете или просто повернувшись к нему спиной, можно беседовать о чем угодно. Сокровище, а не дворецкий.

Но однажды случается непредвиденное. Некий поверенный сообщает дворецкому, что он унаследовал немалое состояние, пятьдесят тысяч долларов, а чтобы его получить, нужно ехать в Ирландию. Ваш попутчик – разумеется, это он изображал поверенного – отправляет дворецкого за тридевять земель. Так драгоценный слуга для семьи потерян. Нужен новый. Но только обязательно глухой. И такой находится – совершенно случайно, как вы понимаете. Разумеется, это Годаль с поддельными рекомендательными письмами из лучших домов. Вуаля! Годаль занимает место дворецкого. Притвориться глухим несложно. Вы скажете, все это лишь на бумаге? Вот вам малоизвестный факт: шесть недель назад Уэнтуорты сменили дворецкого. Об этом газеты еще не пронюхали.

Армистон, до сих пор безжизненно слушавший заместителя комиссара, вдруг резко выпрямился.

– Но мой рассказ поступил в продажу всего два дня назад!

– Да-да, но вы забываете, что до этого он три месяца пролежал у издателя. Мошенника, которому хватило ловкости провести великого Армистона, вряд ли затруднит выкрасть рукопись из издательства.

Армистон снова обмяк.

– Когда Годаль проник в дом, остальное уже было парой пустяков. Он сбил с пути истинного одного из слуг. Стальную дверь они вскрыли смесью ацетилена и кислорода. Как вы сами пишете, для такого огня сталь все равно что воск. Так что о замке он и не задумывался, а просто вырезал дверь. Затем, дабы усыпить бдительность сообщника, он любезно открыл ему сейф, разрешив набить карманы бриллиантами и прочей хранившейся там ерундой. Одного я не могу понять, Армистон. Как вы узнали про дьявольское устройство, которое стоило сообщнику жизни?

Армистон закрыл лицо руками. Бирнс грубо встряхнул его.

– Ну же. Вы ни в чем не виноваты, но все-таки убили его. Расскажите как.

– Выходит, убийство третьей степени?[87] – спросил писатель.

– Похоже на то, – угрюмо подтвердил заместитель комиссара, пожевывая ус.

Армистон глубоко вздохнул, окончательно осознав, в какую безнадежную ситуацию попал. Он заговорил приглушенным голосом, и все это время полицейский не сводил с него тяжелого взгляда.

– Когда мы с женой и Уэнтуортами сели в хранилище играть в бридж, от загадки стальной двери я сразу отмахнулся – ее слишком просто решить при помощи струи пламени. Проблема была не в том, как проникнуть в комнату или в дом, а в том, как найти рубин. Его хранили не в сейфе.

– Разумеется. Полагаю, ваш друг-мошенник был настолько любезен, что сообщил вам это еще в поезде. Сейф он наверняка уже проверил.

– Ах ты господи! И в самом деле, он об этом говорил. В общем, я осмотрел всю комнату. Я был уверен, что если белый рубин вообще существует, то меня от него отделяет не больше десяти футов. Я осмотрел пол, потолок, стены – все безрезультатно. Но, – тут он поежился, как от сквозняка, – в комнате стоял сундук из ломбардского дуба. – Несчастный писатель закрыл лицо руками. – Какой ужас! – простонал он.

– Продолжайте, – бесстрастно приказал Бирнс.

– Не могу! Все это есть в рассказе! Господи, за что мне это!

– Я знаю, – хрипло ответил Бирнс, – но вы должны рассказать все своими словами, понимаете? Как Армистон, тот, чья прихоть убила человека, а не как ваш проклятый Годаль.

– Этот сундук дубовый только снаружи. На самом деле он стальной и обшит дубом для отвода глаз.

– Откуда вы знаете?

– Я видел его раньше.

– Где?

– В Италии, пятнадцать лет назад, в полуразрушенном замке у перевала Сольдини, ведущего к Лугано. Он принадлежал одному старому аристократу, другу моих друзей.

Полицейский лишь хмыкнул, но потом спросил:

– Откуда же вы знаете, что это тот самый сундук?

– Я узнал его по резной надписи на крышке. Там было… но я уже все описал в рассказе, зачем повторяться?

– Я хочу все это услышать от вас лично. Может быть, в рассказе вы опустили какие-нибудь детали. Продолжайте!

– Там было написано Sanctus Dominus[88].

– Очень подходяще, – хмуро ухмыльнулся заместитель комиссара. – Самое богопротивное орудие убийства, какое я видел в своей жизни, восхваляет Господа.

– А еще там было вырезано имя владельца – Арно Петронии. Странное имя.

– Да, – сухо согласился полицейский. – Как вы догадались, что белый рубин в нем?

– Если это был тот же сундук, что я видел в Лугано – а в этом я был уверен, – то попытаться его открыть, не зная секрета, равносильно самоубийству. В Средние века такие устройства были довольно популярны. На вид он открывается довольно легко. Так и задумано. Но открыть сундук очевидным способом означает неминуемую смерть – это запускает пружинный механизм, уничтожающий все в радиусе пяти футов. Но вы и сами видели, да?

– Видел, – подтвердил Бирнс, содрогнувшись. И гневно навис над съежившимся Армистоном. – Вы знали, что при помощи потайной пружины сундук открывается не сложнее коробки из-под обуви?

Армистон кивнул:

– Да, но Годаль не знал. Увидев этот ужасный сундук, я пришел к выводу, что белый рубин спрятан именно там. Вот почему: во‑первых, миссис Уэнтуорт не стала нам его показывать. Упомянула мимоходом, просто как занятный предмет мебели. Во-вторых, он был слишком велик, шире двери и любого из окон в комнате. Очевидно, ради него пришлось разобрать стену. Да и просто доставить его на место было задачей не из легких, учитывая, что весит он около двух тонн.

– Об этом вы в рассказе не написали.

– Правда? А ведь точно собирался.

– Возможно, это произвело такое впечатление на некоего друга, оплатившего вам билет до Нью-Хейвена, что он подсократил рукопись, когда брал ее почитать?

– Простите, но тут нет ничего смешного, – сказал Армистон.

– Согласен. Продолжайте.

– Остальное вы знаете. Годаль в моем рассказе, как и вор в реальности, пожертвовал чужой жизнью, чтобы открыть сундук. Годаль соблазнил легкой наживой поваренка. Позволил ему набить карманы драгоценностями и велел открыть сундук.

– Вы хладнокровно его убили. – Заместитель комиссара вскочил и принялся расхаживать по комнате туда-сюда. – Судя по тому, что я видел, несчастный и пикнуть не успел, даже не понял, что происходит. Выпейте-ка еще бренди, а то у вас нервы сдают.

– Вот чего я не понимаю, – сказал Армистон спустя некоторое время. – Там хранилось ценностей на миллионы долларов, и все они уместились бы в одной кварте[89]. Почему вор, готовый на столько ухищрений ради белого рубина, не взял других драгоценностей? Насколько мне известно, кроме него ничего не пропало. Это так?

– Так, – подтвердил Бирнс. – Только белый рубин. Смотрите, к нам посыльный. К мистеру Армистону? Пустите, – велел он показавшейся в дверях горничной.

Мальчик отдал сверток, и заместитель комиссара за него расписался.

– Адресовано вам, – сказал он Армистону, закрывая дверь. – Откройте.

Когда они развернули сверток, первым делом в глаза бросилась пачка банкнот.

– Это становится интересным, – отметил Бирнс и пересчитал деньги. – Тридцать девять долларов. Судя по всему, ваш друг решил вернуть то, что украл у вас на станции. Ну-ка, что он пишет? Тут какая-то записка.

Он выхватил у Армистона из рук лист бумаги – обыкновенный, без каких-либо водяных или иных опознавательных знаков. Письмо было написано бронзовыми чернилами аккуратным каллиграфическим почерком, очень мелким и выверенным. Оно гласило:

Любезнейший сэр,

прилагаю ваши деньги в полном объеме. Чрезвычайно сожалею, что пролитой крови не удалось избежать. Примите эту безделицу в залог моих дружеских чувств.

И все.

– Тут еще шкатулка, – заметил Бирнс. – Откройте.

Внутри оказался ромбовидный бриллиант размером с ноготь мизинца. Он был подвешен на крошечной серебряной пластинке – гладко отполированной, безо всякого орнамента. На обратной стороне, под булавкой, было нацарапано несколько микроскопических символов.

У следствия было несколько очевидных зацепок – мальчик-посыльный, адвокаты, сманившие глухого дворецкого в Ирландию за наследством, которого, как вскоре выяснилось, не существовало, агентство, порекомендовавшее Уэнтуортам нового дворецкого, и так далее. Но все эти ниточки ни к чему злокозненному не привели. Опыт работы в разведке позволил заместителю комиссара полиции Бирнсу разобраться с ними очень быстро, но, чтобы притушить общественное возмущение, он был вынужден и дальше продолжать безуспешные поиски преступника.

Армистон же на этом этапе, естественно, вспомнил о своем друге Йоханссене. Тот славился удивительной восточной отрешенностью, которую мы, западные люди, так часто принимаем за безразличие или недостаток любопытства.

– Благодарю покорно, – сказал ему Йоханссен. – Я бы предпочел в это не вмешиваться.

Тщетно писатель уговаривал друга. Йоханссен остался глух к его мольбам.

– Если вы не хотите пальцем о палец ударить ради нашей дружбы, – с горечью увещевал Армистон, – подумайте хотя бы о законе. Ведь и кража, и пролитая кровь требуют справедливого возмездия!

– Справедливого! – презрительно бросил Йоханссен. – Справедливость, говорите?! Друг мой, если вы у меня что-нибудь украдете, а я силой верну себе украденное, на чьей стороне будет справедливость? Если вы сами не понимаете, я не знаю, как вам объяснить.

– Ответьте мне только на один вопрос, – сказал Армистон. – Знаете ли вы человека, с которым я встретился в поезде?

– Только чтобы вас успокоить: да. Что до так называемой справедливости – и не надейтесь. Если это тот, о ком я думаю, вам проще будет поймать сегодняшний закат. Учтите, Армистон, я ничего не знаю наверняка. Только подозреваю. А подозреваю я вот что: множество восточных правителей и мелких царьков содержат при дворе европейцев в роли так называемых фискальных советников. Обычно это американцы или англичане, иногда немцы. А теперь позвольте задать вам вопрос. Допустим, вы состоите при дворе какого-нибудь языческого правителя и против него совершила тягчайшее преступление бестолковая женщина, не имеющая ни малейшего представления о красоте идеи, которую она оскорбила. Желание потешить свое тщеславие и завладеть никчемной для нее безделушкой позволило ей растоптать веру, такую же священную для этого правителя, как для вас ваша вера в Христа. Что бы вы сделали на его месте?

Не дожидаясь ответа, Йоханссен продолжал:

– Я знал одного человека… Говорите, у вашего знакомого из поезда были удивительно ловкие руки? Так я и думал. Армистон, я знаю человека, который не стал бы безучастно глядеть на глупый переполох, вызванный пропажей посредственного камня – негодного цвета, плохой огранки и так далее. И над предрассудком, почитавшим его за святыню, он тоже смеяться бы не стал. Он сказал бы себе: “Этот предрассудок на несколько тысяч лет старше культуры моего народа”. И он достаточно отважен, чтобы самому взяться исправлять причиненное зло, если его посланники не справились.

– Понимаю, – негромко ответил Армистон.

– Но, – продолжал Йоханссен, наклонившись поближе и похлопав писателя по колену, – задача все-таки оказалась ему не по зубам. Что же он сделал? Он обратился за помощью к самому хитрому преступнику на свете. И Годаль не отказал ему в помощи. Вот какова, – сказал Йоханссен и поднял палец, требуя его не перебивать, – история белого рубина. Как видите, она гораздо более сложна и серьезна, чем банальные кража и убийство, какими представлял их создатель несравненного Годаля.

Йоханссен говорил еще много. В конце концов он взял булавку с ромбовидным алмазом и положил ее под увеличительное стекло, так чтобы и его друг мог видеть символы на обороте. Путешественник объяснил, что надпись означает “брат короля” и что обладателей такого отличительного знака можно пересчитать по пальцам.

Уже собираясь уходить, Армистон заметил:

– Думаю, я съезжу этой зимой в Малайю.

– В таком случае, – посоветовал Йоханссен, – настоятельно вам рекомендую оставить дома и вашего Годаля, и его награду.

II. Игра в жмурки

“Годаль, внимание! – сказал себе виртуоз интеллектуального мошенничества и замедлил шаг. – Ты считаешь себя хитрецом, но вот идет истинный мастер, у которого есть чему поучиться!”

Ему пришлось отступить на улицу, потому что на тротуар как раз хлынула первая вечерняя толпа: мужчины, женщины, мальчишки-газетчики… все они толкались, лишь бы оказаться поближе к проходившей мимо сенсации. Даже уличные лицедеи попрыгали со своих постаментов. В центре толпы, аккуратно постукивая перед собой тонкой тростью, шагал высокий худой мужчина в черном. Толпу, впрочем, прежде всего привлекало то, что глаза мужчины закрывала маска. Маска эта была непроницаема. Поговаривали, что у него вообще нет глаз. Это был маг Мальвино, рожденный в вечной тьме. Как гласила легенда, с самого детства его подвергали той же жестокой муштре, что и русских балерин, пока наконец его пальцы не научились видеть.

Высоко поднятая голова, квадратные плечи, осанка танцора – красивые черты лица жутковато контрастировали с черной шелковой лентой, закрывавшей слепые глазницы. Вокруг него не смыкался просвет в толпе. Маг продвигался маршевым шагом, то и дело стремительно, словно рапиру, выбрасывая свою тонкую трость, выбивая дробь по мостовой. Чтобы стать свидетелем его искусства, незачем было платить за места в первом ряду. Ни шелковые цилиндры, полные кроликов, ни даже бочка с кипящей водой, внезапно вынутая из кармана ничего не подозревающего зрителя, не могли сравниться с его театрализованным шествием по Бродвею в людный субботний день. Маг Мальвино будто и не замечал ничего, кроме неуловимых сигналов своей волшебной трости.

Вдруг он замер, будто почувствовав чье-то присутствие. Резкие черты лица смягчились, сверкнула улыбка.

– А! Годаль, друг мой! – вскричал он. Развернувшись, Мальвино устремился сквозь толпу, которая, впрочем, немедленно перед ним расступилась. Уверенно протянув руку в нужном направлении, он схватил Годаля за рукав своими всевидящими пальцами.

Годаль не сдержал улыбки. Благодаря таким фокусам “Виктория”[90] и собирала с публики по тысяче долларов в неделю. Никто так не знал цену рекламе, как великий Мальвино. Именно поэтому он дважды в день прогуливался по Бродвею без сопровождения.

– Как они мне все надоели, – пожаловался он по-французски, ткнув тростью в толпу, которая, разинув рты, тщилась разобрать его слова. – Но что это перед нами! Частный таксомотор, которому нечем заняться, кроме как следовать по пятам великого Мальвино. Годаль, друг мой, вы ведь никуда не спешите? Тогда садимся.

Итак, Годаль с восторгом вступил в игру и позволил слепцу открыть перед собой дверь таксомотора и помочь – ему, зрячему! – сесть в салон, с нежностью отметив про себя, что за эту мимолетную секунду маг успел прикарманить его бумажник.

– В парк! – скомандовал Мальвино и, напоследок сверкнув зубами в сторону толпы, захлопнул дверцу.

Годаль познакомился с Мальвино еще в Риме. Великих мира сего всегда тянет друг к другу. Никто не знал, как велик Годаль, кроме него самого. Он ни разу не терпел поражения. Никто не знал, как велик Мальвино, кроме Годаля. Однажды он попытался повторить технику Мальвино и чуть не опозорился. По сравнению с великим магом ему катастрофически не хватало ловкости в среднем пальце левой руки. Мальвино считал Годаля занятным космополитом, каких на этом свете редко встретишь.

– Буду упражнять свой английский, – донеслось из-под маски, – если вы не против. Скажите, вам знаком берег озера в городе Чикаго?

– Он для меня как открытая книга, – ответил Годаль. – Собираетесь там покрасоваться?

– Собираюсь там покрасоваться, – ответил Мальвино, старательно подражая интонациям своего собеседника. – Поэтому мне надо его знать… как открытую книгу. Прочитайте мне ее… медленно… по странице. Скоро я там буду.

Годаль обладал удивительной зрительной памятью. При его роде деятельности она была чрезвычайно необходима, почти так же, как безглазому Мальвино. Спокойно и деловито, как моряк, расчерчивающий какой-нибудь опасный пролив, он детально обрисовал прибрежный бульвар[91] от начала и до Аудиториума[92]. Мальвино внимательно слушал, запоминая каждое слово. Он уже не раз обращался к Годалю за помощью подобного рода и знал, до чего ценны бывают его наблюдения. Но вдруг нетерпеливо перебил:

– Минутку, еще одно дело не терпит отлагательств. Клуб “Пегас”. Мы его проезжаем, да? Вы один из – как правильно?.. Ах да, пятьдесят маленьких миллионеров, ха-ха! Да?

Годаль посмотрел в окно. Они и в самом деле проезжали клуб. Таксомотор шел медленно, то съезжая на параллельные улицы, то останавливаясь, то разгоняясь под окрик полицейского, пока наконец не влился в бестолково бурлящий поток Пятой авеню; было пять вечера, и весь центр Нью-Йорка куда-то спешил, пешком и на авто.

По слухам, в арсенале Мальвино значился такой фокус: в любом незнакомом городе он позволял отвезти себя куда глаза глядят и раскрутить на месте, а затем при помощи своей верной трости с уверенностью почтового голубя находил дорогу в гостиницу. Но даже эта его удивительная способность не объясняла, как он узнал, что в определенный момент они проезжали конкретное здание – клуб “Пегас”. “Если только, – думал Годаль, предпочитавший наблюдать за Мальвино со стороны, не задавая вопросов, – у этого хитреца не записано на какой-нибудь мысленной карте, что сто ярдов тому назад такси громыхнуло на трамвайных рельсах”. Годаль улыбнулся: все оказалось просто.

– Я выступаю в вашем клубе во вторник вечером. Они мне заплатят тысячу долларов – обезьяне, которая видит без глаз! Друг мой, хорошо быть ученой обезьяной, даже для таких… но… – Вдруг замолчав, он положил руку на плечо Годалю. – Если бы я мог хоть раз увидеть цвет… синий, его называют “синий”. Говорят, он прохладный. Говорят, но не могут сделать так, чтобы я почувствовал… Поедемте следующим летом на море, друг мой, и вы мне его опишете, хорошо? Хорошо, друг мой? Трое из ваших… Что значит “пятьдесят маленьких миллионеров”? Вы мне расскажите, почему так. Трое из них пришли ко мне в гостиницу и подали мне руку. Почему нет? Я бы пожал руку самому дьяволу, если бы он предложил. Они удивились! Они завязали мне глаза – Годаль, бедные мои глаза! – завязали мне их снова, и снова протянули мне руки – они думают, Мальвино шарлатан. Ха-ха! И снова мне пришлось пожать им руки! Один носит кольцо со скользким-скользким камнем. Смотрите! Вот оно. Стекляшка. Но этот варвар не стыдился его носить, пока я над ним не сжалился.

Годаль расхохотался. Так вот кто это был! Колуэлл, первая скрипка “Пегаса”, один из так называемых пятидесяти маленьких миллионеров, каждое воскресенье демонстрировавших последние моды на шелковые цилиндры и длинноносые ботинки в зеркальных витринах клуба, действительно страдал из-за утраты кольца – чудовищной побрякушки с кричащим зеленым камнем, за которую он отдал за границей огромные деньги.

– Не правда ли, Годаль, мне нет равных?

– Согласен! – все еще улыбаясь, ответил тот.

– Сегодня днем маг Мальвино искал своего друга Годаля. Петрофф – мой администратор – всегда идет в десяти шагах позади, в толпе. Он три раза стучит тростью. Три шага вправо. Ха! Вот он, Годаль! Канальи аплодируют, и сам Годаль, наверное, улыбается. Друг мой, Петрофф слишком неуклюж для “Пегаса”. Будьте моим администратором… И будьте во вторник в другом месте.

– Ну уж нет! – азартно воскликнул Годаль, а сам подумал: “Что это он замышляет?”

– Ну уж да! – возразил слепец, снова опустив руку ему на плечо. – Я вас прошу. Вы будьте где-нибудь еще. Скажите “да” – и мы поедем на море в июне, и вы объясните мне синий цвет. Но слушайте! Сначала Мальвино будет ученой обезьяной. Потом меня запрут в комнате на пять минут. Через пять минут, если меня там не окажется, все, что я унесу с собой, мое, даже их кошельки, толстые-толстые, совсем как ваш, который я вам возвращаю нетронутый.

Годаль рассеянно принял кошелек обратно.

– Мистер Колуэлл сказал, что так будет “спортивно”. Вот смотрите! Они подписали расписку! И в придачу тысяча долларов авансу. Ее я уже получил. Годаль, друг, скажите, эти пятьдесят маленьких миллионеров – они все как те трое, что пришли ко мне в гостиницу? У того, который носил мое кольцо со скользким камнем, – у него было восемь тысяч долларов – это сорок тысяч франков! Кошелек с восемью банкнотами по тысяче. Американская нация печатает специальные банкноты для таких, как он? Новые, все еще хрустящие, следы от пресса четкие, как циферблат моих часов. Сорок тысяч франков в одном кошельке! Я точно знаю, я снял с него кошелек, пока мы говорили. Нет-нет, друг мой. Я положил его обратно. Ха-ха! Что? Все пятьдесят такие же? И мне можно забрать все, что сумею! Годаль, я слышал, что даже прислуга в этом клубе сдает дома улицами и покупает облигации только по наводке! Но пятьдесят маленьких миллионеров! И Мальвино, запертый в комнате – один! Я заставил их расписаться!

В салон таксомотора заглянул свет проплывавшего мимо фонаря, Годаль моргнул.

– Годаль, друг мой, расскажите, что я должен знать… а я научу вас, чему вы хотите. Вы хотите знать многое, да? Я знаю, я всегда чувствую ваш испытующий взгляд, когда вы рядом. Расскажите мне, не забудьте ни одной детали, пусть это будет как берег в Чикаго.

Годаль рассмеялся. Никакой любви к пятидесяти маленьким миллионерам он не испытывал. А эти удивительные ловкие пальцы! Мальвино рассеянно поигрывал ими в воздухе. С такими пальцами можно обокрасть хоть ящичек для сбора пожертвований! С мрачной ухмылкой Годаль на словах расчертил для своего друга карту клуба. Три ступеньки вверх с улицы, первая дверь стеклянная. Внутри два вестибюля, один за другим. Далее по правую руку будут курительная и салон, в обеих комнатах камин напротив входа. По левую – главный зал с окнами на улицу, большим столом и тяжелыми мягкими креслами у стен. Слева, на перегородке между комнатами, электрический щиток. Не поиграть ли со светом и тьмой? Было бы очень кстати разведать тайну этого выключателя. На полу толстые ковры…

– Толстые ковры! – повторил маг. – Хорошо знать. Не люблю толстые ковры. А та комната, где меня запрут совсем одного…

– Гардеробная, слева от главного входа, – ответил Годаль.

Да, это был единственный вариант. Остальные комнаты, выходящие в главный зал, были без дверей. А в гардеробную вели две двери, одна из главного коридора, вторая – из первого вестибюля. И окошко – но для человека комплекции Мальвино оно слишком мало.

Двери тяжелые, дубовые, а замки… Годаль хорошо помнил эти замки, так как недавно ему довелось изучить их в подробностях. Это были сувальдные замки. Будет поистине удивительно, если кто-то, пусть даже настоящий маг, справится с ними без посторонней помощи. И это тоже значилось в “спортивной” расписке.

– В замках по пять сувальд, – рассмеялся Годаль, которому все больше нравилась эта затея.

– Да хоть пятьдесят! – пренебрежительно прошептал Мальвино. – А скажите, мой наблюдательный друг, подсчитывающий сувальды в замках, – открываются эти двери внутрь или наружу?

– Внутрь, – ответил Годаль.

Длинные пальцы Мальвино сжали его запястье.

– Внутрь, говорите?

– Внутрь! – повторил Годаль и пообещал себе изучить двери, открывающиеся внутрь: что в них такого особенного?

Мальвино поднял воротник. Таксомотор мчался по извилистым аллеям Центрального парка, и Годаль машинально принялся отсчитывать пролетающие мимо вспышки газовых фонарей.

– Вот единственное место в вашем огромном городе, которое приносит мне радость, – сказал слепец некоторое время спустя. – Здесь не собираются толпы, я могу всласть предаваться своим мыслям, и мостовые гладкие, как стекло. Но стоит покинуть эти места, и ваш город – вновь инструмент для пыток. Скажите, почему синий цвет прохладный? Июнь – слишком поздно для Средиземноморья. Поедем раньше. Если бы вы только рассказали так, чтобы я почувствовал, друг Годаль, я бы отдал вам половину… нет! Не отдал бы. Зачем вам деньги? Двери открываются внутрь, вы уверены? Да? Это хорошо. Если бы я мог видеть, Годаль, я был бы как вы – я бы посматривал и посмеивался. Но вот что я вам скажу про двери, которые открываются внутрь… Что?! Мы превышаем скорость! Мистер офицер!.. Да-да, великий Мальвино! Сжальтесь над его слепотой! Смотрите, у вас из головы сыплются деньги! Какой вы неэкономный, ай-ай!

Полицейский, остановивший их таксомотор, чтобы пожурить водителя за нарушение правил, так и остался стоять с разинутым ртом, глядя на новенькую банкноту, которую слепец вынул откуда-то из его шевелюры. Авто рвануло вперед. Мальвино схватил переговорную трубку и велел водителю поворачивать к гостинице. Через пару минут они приехали. Годаль отклонил приглашение на ужин.

– И снова у меня ваш кошелек, друг Годаль! – рассмеялся слепой маг. – Пятьдесят маленьких миллионеров! Ха-ха! Обещайте! Обещайте, что вас там не будет!

– У вас моя булавка для галстука, – сказал Годаль. – Вижу, вы коллекционируете фальшивые камни. Это действительно фальшивка, но мой ныне покойный друг когда-то думал, что делает мне дорогой подарок.

С явной неохотой Мальвино вернул украденную булавку.

– Обещайте! Вас там не будет, когда там буду я, друг мой?

Годаль пожал на прощание бледную руку с просвечивающими венами.

– Да, обещаю, – сказал он и проводил своего странного друга взглядом. Тот держался прямо, шел твердым шагом и улыбался, прекрасно осознавая, какой бешеный интерес вызывает его персона. Мерно выверяя путь изящной тростью, маг прошел мимо лифта и устремился вверх по широкой мраморной лестнице.

Годаль отужинал в клубе, посматривая и посмеиваясь, в точности как выразился слепец Мальвино. Прямота мага словно пробудила обленившегося афериста ото сна. Мастерство Годаля не терпело недомолвок, он был преступником не от искусства, но от науки. Он был непогрешимый, несравненный. Но несколько раз за этот вечер в торжественном сумраке автомобильного салона он со странным волнением чувствовал, словно черная маска смотрела на него и пустые глазницы озарялись каким-то внутренним взором.

Как правило, Годаль не связывался в работе с калеками, и не из-за угрызений совести, которые его вовсе не терзали, но потому, что человек, лишенный одного из пяти чувств, нередко почти сверхъестественным образом развивает какое-нибудь иное из оставшихся. Годаль же был материалистом на все сто, в игре полагался исключительно на крапленые карты и никогда – на случай. Интуицию он почитал выдумкой дураков, за единственным исключением: когда ее можно было объяснить инстинктом. Но все же и он признавал, что калеки временами выказывают необычайную и порой необъяснимую прозорливость.

Мальвино тоже был приверженцем крапленых карт. В конце концов, магия – это лишь хитроумный порядок действий. Но зачем ему понадобился Годаль? С какой целью он изливал ему душу? Дюжина других членов “Пегаса” с радостью помогли бы слепому мошеннику подготовиться к “выступлению”, посчитав все это за прекрасный розыгрыш. Обчистить пятьдесят маленьких миллионеров прямо в сердце их обители – такое весь город поставит на уши. Что-то подобное давно следовало предпринять, чтобы сдернуть наконец этих зазнавшихся мужланов с небес на землю. Но, думал Годаль, все же он предпочел бы провернуть это дело сам, не разыгрывая партию третьего лишнего.

Мальвино все-таки был вором. Он не следовал своему прямому призванию только потому, что изображать ученую обезьяну было гораздо выгоднее. Опять же вору свои таланты приходится скрывать, а ведь нет ничего столь милого сердцу латинянина, как бурные аплодисменты. Мальвино никогда не умел держать себя в руках. Обчистить себя во время поездки Годаль позволил лишь затем, чтобы в свое удовольствие понаблюдать за процессом, ибо нет такой мелочи, которая не достойна детальнейшего изучения. И все же фамильярность мага его раздражала. Тот как будто считал себя ровней ему. Но Годалю не было равных!

Однако, обведя взглядом роскошную столовую, он не сдержал довольного смешка. Это стало бы фокусом года. Все члены клуба принадлежали к одному типу людей, и тип этот был Годалю чрезвычайно противен. Когда-то, на заре своего существования, “Пегас” объединял родственные души – это было место встречи интеллектуалов, нескольких простых, скромных, приятных людей, находивших наивысшее удовольствие в обмене идеями. Так клуб и заработал свою репутацию, выделявшую его из множества схожих заведений.

Годаль почитал клуб как дом, и, как он сам повторял с изрядным цинизмом, в отечестве своем он, может, и без чести, но никогда – в доме своем[93]. Ему нравилось думать, что, ступая на порог клуба, он оставляет позади все нежелательное вместе с пылью ботинок на входном коврике; впрочем, его никогда не покидали азарт и та особенная гордость за собственную непогрешимость, которая делала его принцем даже для тех, у кого прочие ходили в нищих. Но всему свое место и время. А здесь был дом.

Был – пока постепенно его не захватило это новое племя и не подменило вульгарной медью франтовства драгоценное золото общности, которую они не пытались даже понять, не то что исповедовать. Как-то раз один газетный писака обозвал их “пятьюдесятью маленькими миллионерами” – и прозвище закрепилось. Некоторые из них были выходцами из-под крыла одного медного барона-филантропа, когда-то начинавшего на шлаковых отвалах. Банда выскочек постепенно набирала силу, и старые друзья в конце концов оставили былой приют. Это место стало для них слишком модным.

Мальвино не соврал и о слугах – а ведь ничто так не портит аппетит, как презрение тех, кто подносит тебе еду и напитки. Посматривая и посмеиваясь, Годаль все-таки остался верен привычке ужинать в клубе, пусть это и претило его чувству хорошего тона. Впрочем, в последнее время он все реже вытирал ноги на пороге. Но иногда он присоединялся к игре и за игрой прислушивался к важным сплетням.

Сегодня за выбранным им столом для роббера говорили только о Мальвино. Дело было поистине редкостное. Заплатить магу, конечно, придется немало, к тому же “из спортивного интереса” все подписали бумагу, где передавали в его законную собственность все, что ему удастся украсть… но к спорту пятьдесят маленьких миллионеров вообще относились по-своему. Всего каких-то два века назад в развеселой Англии привязывали бойцового петуха к пню и кидались в него обломками кирпичей – тоже ради спортивного интереса. Игра эта проводилась по тщательно разработанным правилам и была любима всеми ее участниками за исключением петуха. Наконец, наслушавшись, Годаль с отвращением встал и вышел на улицу. Фонарь на углу подмигнул ему со знающим видом, и, позабыв о бурлившем в нем возмущении, Годаль с улыбкой подмигнул в ответ.

Колуэлл, глава клубной “приветственной комиссии”, как раз рассказывал отдельным избранным, что некоему шарлатану теперь заказан керосиновый маршрут[94] Арканзаса, когда слуга, приставленный к телефону, принес ему сообщение из “Виктории”. Мальвино уже выехал – на автомобиле, чтобы избежать назойливой толпы.

Приветственная комиссия наводила последние штрихи (они прятали за ширмой автоматическую камеру со вспышкой), когда раздалось знакомое постукивание трости по мраморным ступеням. Если судить по походке, человек в маске был в отменном настроении.

– Итак, – бормотал он себе под нос, – три шага с улицы, два вестибюля… и толстые ковры. Толстые ковры – плохо!

Проходя первый вестибюль, эта странная невозмутимая фигура в черном флегматично провела пальцами по стене. И в самом деле, вот и дверь – путь к отступлению.

– Маг Мальвино! – объявил лакей в золоченой ливрее, и внутренняя дверь открылась. За ней с протянутой навстречу рукой стоял Колуэлл. Вошедший уверенно пожал ему руку и мгновение ее не отпускал.

– Вы не говорите на французском? Нет? Это… очень жаль. Я говорю… я плохо говорю на английском. Здесь есть синий цвет? Перед игрой я хочу прикоснуться к синему. И коридор? – Он указал тростью на выход. – Он пуст, да? Так у нас в расписке! И, – он одарил собравшихся белозубой улыбкой, – все, что я унесу, мое – да?

Колуэлл многозначительно изогнул бровь. Не зря он в юности подвизался помощником сантехника. Он залил замочные скважины плавленым свинцом. Стоит захлопнуть двери, и мастеру по замкам, будь он хоть трижды волшебник, их уже не открыть, разве что плотник с ними бы справился. Колуэлл, может, и не жалел мелочи на проигрыши в аукционный бридж, но чтобы она вся перекочевала в карман этого слепого побирушки – тут уж увольте.

Магу помогли снять пальто.

– Возьмите и трость! – сказал он и протянул ее Колуэллу. Трость была из черного дерева, тонкая, как палочка дирижера, гладкая, с платиновой ручкой. – Это… это мой верный Ахат[95]. Он… младший брат моих увечных чувств. Чудесный… – Маг пошатнулся, и оперся на Колуэлла, чтобы не упасть. – Но сегодня, господа, в вашу честь Мальвино себя обезоружит, ибо… Как правильно сказать? Пятьдесят маленьких миллионеров – ха-ха! – оказались так любезны меня принять. Удостоюсь ли я чести пожать руку господам? – продолжал он. – Я никогда не знаю.

Будто смутившись, он замолчал и неловко передернул плечами, но наконец улыбнулся:

– Если вам так угодно, здесь не человек, а набор талантов, который вы купили и оплатили. Ах, ваш язык так труден, господа. Иногда я гость, иногда – ученая обезьяна и ее фокусы. Понимаете? Благодарю, сэр. Сондерс Тексас Юнион? Из аристократии этой великой страны? Очень приятно.

Все улыбнулись. Сондерс Тексас Юнион, одной рукой производивший рукопожатие, а другой тайком прощупывавший мускулатуру под черным рукавом, был когда-то рабочим-пудлеровщиком в Хоумстеде, пока недюжинный талант к регтайму не спас его от безвестности и не преподнес ему “Тексас Юнион” в качестве сувенира. За ним подошел Джоунс Пасифик Каскейд, Уэлтон Тонопа Мэгнет, Смитерс Эксельсиор Коммон, Джемисон Аллегани Уэстерн – и далее по списку. Судя по всему, гость наивно полагал, что за именами следуют названия фамильных владений. Впрочем, пятьдесят маленьких миллионеров и их манипуляции на бирже так часто попадали в газеты, что они давно привыкли к подобным прозвищам и воспринимали их как нечто само собой разумеющееся, как, скажем, англичанин назовет себя себя Китчнером Хартумским или Мальборо Бленгеймским[96].

Человек в маске обошел комнату. Тут было на что посмотреть. Он уверенно пожимал каждую протянутую руку, неизменно обращал черноту своей маски в сторону подошедшего, говорил быстро, но запинаясь. Отказавшись от трости, маг будто бы потерял стать великого Мальвино, каким он представлялся прохожим на улице и зрителям на сцене. То тут, то там он тяжело опирался на чье-либо плечо, хватался за руку – будто переходил от одной опоры к другой. В комнате царил восторг предвкушения. Всем пообещали диверсию, но что это будет, не знал никто, кроме достопочтенных членов приветственной комиссии и их ближайших друзей. Колуэлл, Сондерс и Мэйсон (Индепендент Гуано) секунду пошептались и, когда круг почета был наконец завершен, вывели гостя в центр комнаты. Он занял место во главе большого стола, ожидая, пока все рассядутся; его пальцы нервно исследовали столешницу.

Последовавшее представление вышло несколько скучноватым, о чем собравшиеся усердно перешептывались. Все это они уже видели; за исключением пары трюков, которые маг приберегал для частных выступлений, это были все те же фокусы, в любой день доступные последнему уличному гуляке в “Виктории” за два доллара, а их чуть более простые варианты – за несколько пенни в любом тематическом заведении на Шестой авеню. Все это была лишь ловкость рук против зоркости глаз. Говорят, зоркость отказывает, когда счет идет на сотые доли секунды. Пальцам мага этого времени более чем хватало. Но все же собравшиеся смотрели на него уныло, с видом публики, явившейся на бой чемпионов и вынужденной терпеть отборочный турнир.

Фокусник попросил новую нераспечатанную колоду карт и принялся сам с собой, в открытую, играть в вист – этот знаменитый фокус Мальвино, кстати, так никто никогда и не разгадал. Вдруг бароны Тонопы, Аллегани и так далее заерзали в предвкушении. Всем, кроме, пожалуй, самого выступавшего, было ясно: вот-вот свершится то, ради чего и затевался этот вечер. Мэйсон неслышно открыл электрический щиток, Колуэлл и Сондерс тихонько подошли к столу, встав по обе стороны от фокусника, будто бы чтобы лучше видеть карты.

Обрушилась непроглядная, оглушительная темнота. Раздался топот ног, затем удар тела о тело, резкий вздох, сдавленный крик боли и, наконец:

– Проклятье! – Это был голос изрядно запыхавшегося Колуэлла. – Он силен как бык! Чтоб тебя!.. Держи…

В ответ раздался второй голос, Сондерса:

– Спокойно… Держу! Готов?

Невидимая драка вдруг прекратилась. Некоторые из присутствовавших скривились. Было совершенно очевидно, что затеяли господа члены приветственной комиссии: они схватили мага и теперь собирались сорвать с него маску, разоблачить как шарлатана, который слишком долго обманывал город. Раздался треск рвущейся ткани, и Колуэлл издал резкий смешок – маска была у него в руках.

– Давай! Мэйсон, пора!

Но тут раздался рев ярости и боли, а также хруст костей, выходящих из суставов. В то же мгновение – взрыв магния и слепящая вспышка фотокамеры. За сотую долю секунды собравшаяся публика успела разглядеть следующее: маг держал двух напавших на него членов приветственной комиссии на расстоянии вытянутых рук, вывернув обоим запястья, – их лица исказились от боли. Комната снова укрылась пеленой тьмы – но только что представшая перед всеми сцена будто оставила на ней фосфоресцентный след.

Кто-то догадался включить свет. Это был сам маг. Но пока на это примечательное обстоятельство никто не обратил внимания. По щелчку выключателя люстры снова вернулись к жизни. Колуэлл так и стоял с порванной маской в руках. Все глаза, больные после вспышки, устремились на лицо фокусника. Без шелковой маски оно казалось еще более слепым, чем прежде. Глазницы закрывали большие, больше серебряного доллара черные диски, будто бы слепленные из гипса. Маг сделал несколько шагов и чуть не упал, споткнувшись о стол. Неуверенной рукой ухватился за Колуэлла, на ощупь пробежался пальцами по его рукаву – и вернул надорванную маску на место. Распорядитель церемоний как завороженный смотрел на его мертвенно-бледное лицо. Воцарилась гробовая тишина. Маг сверкнул зубами, но улыбка получилась не очень уверенная. Когда он заговорил, его голос звучал хрипло, как шелест сухой листвы:

– Ах, мои несчастные глаза! Я не продаюсь, господа. Не знаю, как сказать… Пусть не обидятся мои друзья среди вас, когда я говорю – я не продаю себя, продается только ученая обезьяна.

Колуэлл и Сондерс пытались вправить себе немилосердно ноющие руки. Несколько устыдившихся бросились вперед, чтобы загладить неловкость извинениями, но лицо мага под маской осталось непроницаемым. Постепенно все успокоились, кроме уважаемой приветственной комиссии, которая воспользовалась первой же возможностью, чтобы удалиться со своими увечьями. Маг в маске был силен, будто сделан не из плоти и крови, но из стали, и руки он им выкрутил на совесть.

– Продолжаем, – сказал он, пренебрежительно взмахнув рукой. – Ведите! Я буду вашим пленником! Как в расписке!

Те немногие, кто знал, что Колуэлл залил замочные скважины свинцом, ничуть теперь этому ни радовались. Если так будет продолжаться, клуб “Пегас” станет посмешищем для всего города!

– Забудем об этом, – предложил Уэлтон Тонопа Мэгнет, первый из тех, кто бросился приносить извинения, и усмехнулся: – Ведь мы даже не дали вам возможности нас обчистить. Не с пустыми же руками вам совершать побег!

– Позвольте! – возразил фокусник с церемонным поклоном. – Возможность вы мне уже предоставили, и я ею воспользовался.

С этими словами он продемонстрировал содержимое своих вместительных карманов. Там обнаружилось десятка два бумажников и несколько пачек банкнот. Комната взорвалась изумленными возгласами. Но вскоре все поняли, что произошло: пока они с ним здоровались, маг ловко подменял их бумажники пачками резаной бумаги.

– Час уже поздний, – продолжал он, достав часы и ощупав стрелки. – Через пять минут мне придется вас покинуть. Идемте, прошу вас.

Ничуть не сдерживая хохот, Уэлтон Тонопа Мэгнет взял мага под руку (хотя бы в том, что он маг, теперь уже никто не сомневался) и проводил его к двери гардеробной.

– Одно одолжение, прошу вас! – сказал маг на пороге. – Мои пальто, шляпа… моя верная трость. А! Благодарю. Доброй ночи!

Его слова были преисполнены необычайной наивности. Уэлтон Тонопа Мэгнет захлопнул дверь, замок щелкнул. Обернувшись к остальным, он со смехом вывернул карманы брюк. Перспектива лишиться денег его не пугала. Впрочем, к ловкости мага он проникся уважением.

– Что ж, хоть без часов меня не оставили, – сказал он и выложил их на стол. До полуночи оставалось пять минут. – Что меня больше всего волнует, – добавил он, глядя на закрытую дверь, – так это как мы теперь достанем оттуда бедолагу, не сломав ее. Колуэлл сегодняшними увеселениями заработал вечную славу, с этим не поспоришь.

Замок за пленником защелкнулся, и от ключей теперь не было никакого толку. Кто-то предложил вызвать слесаря, но все согласились, что вежливость требует выждать обещанные пять минут. Все удалились в салон и предоставили слепому воришке самостоятельно догадаться, какую шутку с ним сыграли.

По истечении положенного времени послали за слесарем. Явилась чумазая личность с кучей инструментов и выразила свое квалифицированное мнение: этой прекрасной двери теперь одна дорога – на дрова. Разве что попробовать выжечь свинец из замочной скважины бензиновой горелкой… Но нет, расплавленный металл лишь прочнее запечатал сложный механизм. Оставалось одно – выпилить лобзиком весь замок.

– Выше нос, Мальвино! – крикнул Уэлтон сквозь дверь. – Через минуту мы вас вытащим!

Тут с улицы вбежал Годаль и бросил слуге пальто и шляпу.

– Ха! Как вам такая чертовщина?! – взволнованно вскричал он. – Я только что узнал – и тут же примчался сюда.

– Что, что? – раздалось сразу несколько голосов.

– Мальвино! – воскликнул он, будто бы потрясенный их недоумением. – Неужели вы станете утверждать, будто не знаете, отчего он сегодня не явился?

– Не явился? О чем это вы?

– Вы и правда не знаете?! – изумленно вскричал Годаль.

– Нет! Но что? Что случилось? – со смехом отозвался кто-то.

– Полиция нашла его, связанного и с кляпом во рту, в брошенном таксомоторе в Центральном парке. Сейчас Мальвино в больнице Бельвью – разумеется, в бешенстве. Ну и ну! Если бы я…

Все рассмеялись. Даже чумазый слесарь, сверливший в двери дырку под лобзик, обернулся к Годалю и усмехнулся.

– Не суетитесь, Годаль, – сказал Уэлтон Тонопа Мэгнет. – Кто-то над вами подшутил. Мальвино здесь, с нами. И очень жаль, должен вам сказать! Вы как раз вовремя, поможете нам покончить с этим безобразием. Шутник Колуэлл заклинил замки; теперь, чтобы достать оттуда этого несчастного слепца, приходится выпиливать дверь. Он там, наверное, в обмороке.

– Он там?! – воскликнул Годаль, проталкиваясь поближе к двери.

– Там! – подтвердил Уэлтон. – Этот клептоман снял с меня десять тысяч!

– Нет!

– Да! – ответил Уэлтон, передразнивая тон Годаля. – Вы небось и не знали, что на свете столько денег бывает, а?

– Давайте уточним, – сказал Годаль, положив руку на плечо слесарю, давая ему знак остановиться, – вы думаете, что в гардеробной заперт Мальвино с вашими бумажниками? Клянусь вам, Мальвино сегодня и носа сюда не показывал!

– Спорю на тысячу! – вскричал Уэлтон.

– Можете мне поверить, – с блеском в глазах ответил Годаль, – вы ставите не на ту карту.

– Спорю на тысячу! – уперся тонопский магнат. Годаль лишь прицокнул языком. – Но моя ставка сейчас у Мальвино, придется нам подождать, пока сломают дверь. Ну и обчистил он меня – чуть без носков не оставил!

– Вы действительно готовы держать пари?

– Это все равно что отнять конфетку у младенца.

– По рукам! – вскричал Годаль и сверкнул глазами. – Кому еще конфетку? Я вас предупредил!

Нашлось еще несколько желающих. Все-таки не каждый день Годаль позволял выставить себя простаком.

– Повторяю еще раз, – говорил Годаль, принимая пари, – Мальвино здесь нет. Если там кто и есть, он самозванец. Это легко можно проверить, достаточно позвонить в больницу Бельвью.

Но лобзик уже завершил полукруг вокруг замка, и дверь распахнулась. В гардеробной было пусто!

Несколько добровольцев бросилось ко второму выходу. На хор их изумленных возгласов в комнату ввалилась вся толпа. Вторая дверь была снята с петель! Она стояла просто прислоненная к проему. И младенцу было ясно, что произошло. Набив карманы добром пятидесяти маленьких миллионеров, пленник вынул цилиндры из петель и снял дверь с косяка! На полу валялась пачка афишек, точно такая же, как те, которыми мошенник подменил бумажники в карманах своих жертв. На них было написано: “Мальвино! Великий слепец! Не своди глаз с его рук!”

Пятьдесят маленьких миллионеров в потрясении переглядывались, ощупывая карманы. Несравненный Годаль с хохотом упал в кресло. Откинув голову, вытянув ноги, он зарылся руками в деньги, которыми были набиты его карманы, – наличные деньги! В общем и целом, столько денег за один вечер он еще не зарабатывал.

Что до мага Мальвино, то этому шарлатану очень повезло, что не над ним измывалась почтенная приветственная комиссия. Итальянец был зорок как орел. Годаль убедился в этом сам, когда под личиной кровожадного таксиста бесцеремонно запихивал ему в рот кляп.

III. Ночь тысячи воров

На южной окраине острова, в Бэттери, есть несколько извилистых улочек, будто бы укрытых под сенью Сна, прижавшего палец к губам; когда стихает дневная суета, покой там сродни кладбищенскому.

На запад бежит Бродвей, беспокойный даже в неурочные часы – скудный ручеек автомобилей и редкий гул подземки поддерживают тонкую нить, связующую вчерашний день с завтрашним. На севере горят бессонные огни Газетного ряда[97]. Его станки грохочут даже в предрассветные часы, когда не спать прилично разве что петухам. На востоке – река, одетая в гирлянды мостов вперемешку с черными пятнами неподвижных кораблей и барж, неловко колыхающихся в волнах прилива. Река лишь дремлет, но не спит.

Скрипит лебедка, тьма нехотя отступает перед пускающим пар тягачом, голубой электрический свет гонит тени от склада, демонстрируя, что и в самое неурочное время рабочий класс весь в трудах. Пусть и притихшее, сердце все же бьется. Город не спит… за исключением, пожалуй, этого крошечного треугольничка земли.

В этом перевернутом треугольнике с основанием на улице, где обосновались величайшие ювелиры мира, и вершиной в финансовом сердце страны[98], где каждую минуту переходят из рук в руки целые состояния, – здесь, где днем кипит жизнь, сейчас царит гробовая тишина, а гранитные и мраморные фасады домов тихи, как древние руины. Шаги разносятся в этом царстве теней гулким эхом, а упавшая дубинка, оброненная дремлющим у какой-нибудь ограды постовым, производит шум, подобный грому артиллерийской канонады. Ни одного автомобиля, ни одного человека нет на улице, если не считать пары сутулых сторожей, перешептывающихся в темной подворотне. Здесь на каждом углу таятся хранилища с немыслимыми сокровищами, какие не в силах воссоздать ни один монетный двор. Тут и подвалы, набитые золотом, и тайники с драгоценными камнями, такими редкими, что хозяева поменяли охрану из плоти и крови на сложные, непогрешимые механизмы. Потайные провода, чувствительные, как оголенные нервы, протянулись в каждый укромный уголок, в каждую ячейку, защищенную бетоном, сталью, горячим паром.

i

Патрульный Ноль-Ноль-Четыре горестно топал по мощенной плиткой подворотне “Интернешенел лайф”, тихонько пощелкивая пальцами и напевая синкопу, крутившуюся у него в голове. Совершенно бесчеловечно это – заставлять молодого полицейского мыкаться в этих пустынных простенках. Служить должны все, но некоторым приходится просто стоять и ждать. Причем одно дело – бить баклуши где-нибудь в вихре событий, на углу Тридцать четвертой улицы и Пятой авеню, но патрулировать каменное кладбище, где даже заяц не проскочит, – дело совсем другое, ничуть не сочетающееся с тем достоинством, которое он впитал из книжечки правил, врученной ему вместе с жетоном под пламенную речь шефа полиции. Изредка мимо проходил частный охранник в возмутительно серой униформе, но проще выжать кровь из камня, чем добиться от этих беспородных гражданских человеческого общения. Час был такой, что даже ночные полотерши уже обулись и разошлись по домам.

Единственное человеческое существо, с которым патрульный Ноль-Ноль-Четыре мог перекинуться словом на протяжении всей своей шестичасовой смены, обитало на дальнем конце маршрута, у реки. Это был Длинный Джон, уличный торговец, чей дымящийся котел с сосисками жалобно побулькивал всю ночь, приманивая прохожих моряков и дразня ночных грузчиков. Притопывая под щелканье собственных пальцев, полицейский продолжал маршрут по мощеным переулкам и размышлял о горестях жизни и безотрадности смерти.

Вдруг в безмолвных кладбищенских стенах раздался оглушительный рев автомотора. Тут надо отметить, что автомобиль для патрульного – сам по себе явление столь же отрадное, сколь игривый кит для корабля в штиле, но автомобиль, затормозивший с жалобным скрипом, – это не просто событие, а настоящее приключение! Из сумрака подворотни толковый патрульный также заметил, что машина остановилась на левой стороне улицы, у самого тротуара.

Правило номер двадцать шесть из маленькой синей книжечки, которую он носил в нагрудном кармане, застегнутом на пуговицу, гласило, что подобное нарушение правил движения “карается штрафом и/или тюремным заключением”. Однако, судя по всему, а особенно по звукам, которые издавали двое незадачливых мотористов, им еще крупно повезло, что они смогли остановиться хотя бы так, в нарушение всех правил. Когда раздался выстрел выхлопа, автомобиль ехал по уклону, означавшему, что Нассау-стрит вот-вот выплеснется в низину, до сих пор известную под именем Мэйден-лейн, где в стародавние времена гоняли на выпас скот вдоль романтичного извилистого ручья.

Наш патрульный замер на месте и задумался, как поступить. Да тут можно не только скуку развеять, но и заслужить доброе имя в участке – подумать только, произвести арест в таком сонном царстве! С другой стороны, правонарушение происходит за углом, то есть под юрисдикцией его коллеги Маллигана. Впрочем, Маллигана было не видать. К тому же завтра у Ноль-Ноль-Четыре был выходной. Приходилось выбирать, причем быстро: день в суде или рыбалка. Он все-таки решил в пользу последней: сезон уже стоял поздний, конец октября – самая пора для миграции горбыля. Свой выбор он обосновал также тем, что правила дорожного движения созданы для случаев, когда дорожное движение имеется, а поскольку сейчас его явно не наблюдалось, то правило номер двадцать шесть и не заметит, если его в данном случае не применить.

То, что произошло дальше, подтвердило верность его решения. Бедолаги явно застряли надолго и были вынуждены развлекать патрульного как минимум до тех пор, пока не придет смена. Даже теперь, когда мотор уже заглушили, из автомобиля все еще доносились странные звуки. Один из автомобилистов вышел на воздух – с некоторым трудом, потому что его движения сковывало тяжелое пальто. Он потянулся, зевнул, снял пальто – и почему-то решил, что удобнее всего будет изучать созвездия на дне машины, лежа на проржавевшей крышке канализационного люка. Почему он вообще выбрал для этих целей крышку люка, да еще и ржавую, было за пределами понимания патрульного. То, что он специально зажег спичку, видимо чтобы не перепутать эту крышку с какой-нибудь чуть менее ржавой, казалось еще большей дикостью. Похоже, незнакомец остался доволен, потому что в конце концов он перевернулся на спину и с трудом – поскольку был весьма толст – залез под автомобиль.

Наш патрульный, истосковавшийся по человеческому общению, затопал в сторону сломанного автомобиля и распластавшегося под ним водителя. Пассажир, сидевший внутри, закутался в медвежьи шкуры; лицо его украшали поистине бисмарковы усы, а то, что оставалось между усами и козырьком кепки, закрывали старомодные защитные очки. Он выглядел совсем как карикатурный моторист тех времен, когда еще не изобрели лобовое стекло[99].

Завидев подоспевшего патрульного, пассажир в мехах принялся рассеянно рыться в карманах. В конце концов он достал две сигары и без слов протянул одну патрульному. Вторую засунул куда-то в глубь усов и зажег карманной зажигалкой, очевидно припасенной в перчатке специально для такого случая. Приветственно кивнув, он с любопытством приметил, что патрульный Ноль-Ноль-Четыре ловко заткнул сигару за ремешок на шлеме.

– Держите еще, для брата, – сказал человек в мехах и достал еще одну сигару. Патрульный, ничуть не смутившись, отправил ее вслед за предыдущей.

– Сломались? – поинтересовался он, решив начать с понимания и сочувствия.

Его слова будто бы пробудили к жизни закопавшегося под машину моториста, и тот высунул голову – тоже в защитных очках.

– Да нет! – сказал он с чувством. – Что вы! Мы канализационные инспекторы, люки тут проверяем!

Полицейский быстро проследил эту остро́ту к вафельной крышке люка, на котором распростерся водитель, и снисходительно улыбнулся. Последние пять минут смены можно потратить и на добрые советы. В век надежных моторов, игольчатых клапанов, дроссельных заслонок, передних двигателей внутреннего сгорания, к которым можно подобраться спереди, а не только снизу, зрелище распростертого на земле моториста уже стало редкостью даже в парикмахерских газетах[100].

“Херкимер” девятьсот седьмого года!” – хмыкнул полицейский про себя, отметив ступицы колес. Однажды, еще до начала службы в полиции, он подписался на курс автомобилестроения по переписке и доучился до того, что мог опознать автомобиль даже по таким непонятным деталям, как ступицы. Это было довольно давно. Чтобы кто-то до сих пор разъезжал на “херкимере” девятьсот седьмого года выпуска – как же ему, должно быть, не везет в жизни!

– Не обижайтесь, офицер, – сказал пассажир в мехах, с удовольствием потягивая сигару. – Он весь вечер ремонтировал этот проклятущий автомобиль и уже истрепал себе все нервы. Кстати, не подскажете ли точное время?

Было без пяти два. Этот, казалось бы, совершенно невинный факт вызвал среди автомобилистов некоторый переполох, и они довольно долго его оживленно обсуждали. Сошлись на том, что их собственные часы не совпадают с правильным временем, которое им сообщил полицейский, на три минуты и десять секунд. Точное время было для этой парочки – явно застрявшей здесь до конца ночи – делом настолько важным, что любезный патрульный даже сбегал к зарешеченной витрине ювелира и сверил свои часы с тикающим там хронометром. Когда он вернулся, пассажир в мехах зарылся в воротник по самые уши, и только вяло мерцавшая из глубины медвежьих шкур сигара подавала признаки жизни.

Патрульный опустился на корточки и посветил спичками рядом с бензиновым насосом, пока механик поневоле потел и ругался под капотом, так и не сняв защитных очков. Вскоре раздался милый сердцу стук дубинки по тротуару, резкий, как барабанная дробь; патрульный Ноль-Ноль-Четыре любезно простился и бодрой поступью направился к реке. Явился сменщик, а значит, начался выходной. Мысли его были только о рыбалке. Патрульный даже не оглянулся. А посмотри патрульный Ноль-Ноль-Четыре назад, то увидел бы, что автомобилист высунул голову из мехов и осторожно огляделся. Он достал тяжелый инструмент, похожий на гидравлические ножницы, – на самом деле наверняка домкрат – и опустил его на тротуар рядом с автомобилем. Затем выждал тридцать секунд.

Спустя тридцать секунд, будто позабыв о своем собрате-мотористе, он нажал на кнопку вполне современного стартера. Мотор мягко заурчал, и автомобиль заскользил вперед легко, будто с горы, а не в гору. Он повернул на верхнюю Мэйден-лейн, с нее на Бродвей – и на север. На перекрестке снова воцарилась тишина. Снова стало безлюдно. Лишь крышка люка отмечала то место, где всего пять минут назад провидение подарило патрульному Ноль-Ноль-Четыре две сигары в придачу к выходному на берегу с удочкой.

Сомкнуть глаза на пару часов на койке в общежитии – и довольно будет для бывалого рыбака! Так он думал, стянув ботинки и ремень, убаюкивая себя раздумьями, к какой наживке располагает погода – к креветке или к мотылю. Но не тут-то было!

Много позже в своей карьере патрульный Ноль-Ноль-Четыре не раз приводил новичкам этот ночной инцидент в пример: мол, никогда и ни при каких обстоятельствах начинающий патрульный не должен действовать по собственному усмотрению! Это допустимо для капитанов и даже иногда для лейтенантов, но что касается патрульных – для них действия при любых обстоятельствах расписаны в маленькой синей книжечке. В нашем примере следовало применить правило дорожного движения номер двадцать шесть. Если бы патрульный выполнил свой долг и арестовал этих ночных пташек, то на рассвете ему пришлось бы явиться в суд, чтобы засвидетельствовать их правонарушение. Судья выслушал бы три первых слова, объявил бы: “Десять долларов!” – и патрульный Ноль-Ноль-Четыре, пустившись со всех ног, поспел бы сначала на восьмичасовой паром, а затем и на девятичасовой поезд в Хьюгенетс и всласть нарыбачился бы, несмотря ни на что. Правила дорожного движения не просто так писаны, даже в два часа ночи на Нассау-стрит!

Так или иначе, когда, невзирая на дороговизну, мотыль поборол креветку, патрульного Ноль-Ноль-Четыре вдруг разбудил такой ужасный шум, что казалось, вот-вот посыплется штукатурка. Об пол бухнуло множество ног в одних носках, так что двухэтажные койки содрогнулись; из общей комнаты через дверь доносились отрывистые выкрики и приглушенные команды.

Оружейный залп, донесшийся откуда-то с улицы, подсказал сквозь сон, что у тротуара их с шумным нетерпением ждет полицейский фургон. Наш патрульный упал в свои ботинки, нацепил пояс с дубинкой, подхватил револьвер и шлем и присоединился к толчее в холле. Когда до него дошел черед в перекличке, он крикнул “Здесь!”, защелкивая пряжку пояса; по пути на улицу, спотыкаясь о ноги товарища спереди, он застегивал рубашку; и только залезая в зеленый фургон – который при большой необходимости может вместить сорок человек и доставить их куда потребуется со скоростью сорок миль в час, – обнаружил, что драгоценные сигары выпали из-за ремешка шлема.

– Сидер-стрит! Оцепление! От Уильям до Бродвея! Плотными рядами! Чтобы никто не проскочил!

Кто-то прокричал это лейтенанту, повисшему на подножке, – и они сорвались с места и сделали первый поворот на такой скорости, что все чуть не попадали. На Уильям-стрит фургон начал выщелкивать полицейских, как горошины из стручка. Патрульный Ноль-Ноль-Четыре вывалился на Нассау и замер на месте – таков был приказ! Никого не пропускать. На расстоянии двадцати футов стоял следующий полицейский, затем следующий – и так далее. Ни один из них не понимал, что происходит.

Ни гари, ни дыма, обычно сопутствующих такому ночному переполоху, в воздухе не наблюдалось. Не было и воя пожарных сирен – этого жуткого звука, во мраке ночи похожего разве что на вой пантеры, засунувшей голову в какую-нибудь расщелину, – который к этому моменту уже был бы должен смешаться с ревом полицейских фургонов. Но трезвон, какой стоял трезвон! Звенело отовсюду! Быстро, медленно, тихо, гулко – утренний воздух сотрясался от возмущенных сигналов тревоги!

– Резерв первого участка! Сомкнутым строем – вперед! Беглый шаг! – раздался рев рупора со стороны Бродвея.

Патрульные сомкнули ряды и побежали. У Бродвея их перенаправили на север. На Мэйден-лейн их снова расставили цепью на расстоянии двадцати футов друг от друга, от Бродвея до Уильям-стрит.

– Чтоб ни одна душа! – ревел рупор. Но не успело утихнуть эхо, как к оцеплению подъехал маленький полицейский автомобиль. Вышли двое: окружной инспектор и с ним некто в штатском. Этот второй орал во всю глотку:

– Нет! Вот черти! Кто вас послал на Мэйден-лейн? Третий кабель перерезан! Перебросьте оцепление на Фултон-стрит!

Не успели запыхавшиеся резервисты передохнуть, как им устроили пробежку в двести ярдов вверх по Бродвею. Уже на Фултон-стрит их поджидал авангард разведчиков с Парк-роу – журналисты тоже тяжело дышали, а некоторые так торопились, что забыли пальто и шляпы.

– Дальше дороги нет! – объявил лейтенант, выбежав навстречу.

Тут же засверкали серебряные звезды и полицейские карточки[101], посредством которых журналисты и проникают первыми на места захватывающих происшествий, что случаются в нашем пятимиллионном городе ежечасно, невзирая на время суток.

– Да будь вы хоть архангел Гавриил во плоти! Дальше никому нельзя! У нас приказ! – взревел лейтенант, поймав одного ретивого малого за шкирку и отшвырнув его в подворотню.

– Но вот же кто-то с той стороны идет! – возмутился один из журналистов. Все обернулись. К оцеплению бежал молодой человек, хлопая на ветру пелериной своего ольстера.

– Дальше нельзя! – рявкнул лейтенант, преградив ему путь.

– С чего вдруг? Меня пропустил инспектор Уигенд на Джон-стрит. Уберите руки! Что тут у вас творится?! Согнали всех резервистов вплоть до Сорок второй улицы, оцепили двадцать кварталов! И все сплошь недоумки, никто не знает, что происходит! Боже! Вы только посмотрите!

Его последнее восклицание относилось к внезапно зажегшимся огням на здании “Интернешенел лайф”. Этажи загорались один за другим, как по команде – будто кто-то поочередно щелкал выключателями. Затем замигало огнями соседнее здание, потом – следующее и так далее. И Уолл-стрит, и весь квартал Мэйден-лейн проснулись посреди ночи!

Огни отражались в мозаике мостовой. Серое небо осветилось, будто напитавшись сиянием домов.

На электрической подстанции на Перл-стрит раздался предупреждающий звонок тревоги. Дежурный инженер вскочил с дивана, бросился к распределительному щиту и уставился на шкалу, стрелка которой ежесекундно прыгала вперед на тысячу ампер.

Немногочисленные предохранители, ответственные за ночное освещение Манхэттена южнее Канал-стрит, от такой силы тока уже раскалились как утюг. Инженер подключал все новые и новые, но игла уже дошла до конца шкалы – на бо́льшую силу тока эта подстанция была не рассчитана.

– Что за черт устроил вечеринку в такой час! – воскликнул инженер, глянув на часы.

Было без пяти три. Он взбежал по железным ступеням на галерею у южной стены и посмотрел в окно. Череда небоскребов на самом юге острова переливалась, как гора желтых бриллиантов, – светилось каждое окно вплоть до самых крыш.

ii

Дежурный инженер так всю жизнь и вспоминал тот день как “когда в три часа ночи жахнуло четыре тысячи ампер!”, а патрульный Ноль-Ноль-Четыре – как “день, когда я не пошел на рыбалку”. Когда время подошло к семи утра, полицейские кордоны все еще перекрывали всю Фултон-стрит до Уильям-стрит, Уильям-стрит до Перл-стрит, практически всю Перл-стрит до того места, где это скрюченное недоразумение во второй раз пересекается с Бродвеем, – и вниз по Бродвею до начала оцепления на перекрестке с Фултон-стрит.

В конце концов чехарда сосредоточилась вокруг одной точки на Датч-стрит, где располагается новое здание “Ювелирных мануфактур” – в двух шагах от Мэйден-лейн. Здание это начинено новейшими достижениями из мира противовзломных и противопожарных устройств и считается абсолютно несгораемым.

Простодушные авторы воскресных изданий не раз пытались подсчитать, сколько золота и драгоценных камней проходит за год через этого гиганта – ведь он полностью принадлежит ювелирам. Но для такой сложной математики необходимо знание логарифмов. Рыцари больших дорог также время от времени замирали напротив ювелирного небоскреба и с тоской вглядывались в окна, каждое из которых, казалось, заговорщически подмигивало. Впрочем, если они надолго забывались на одном месте, какой-нибудь незнакомец похлопывал их по плечу и предлагал… нет, не зайти внутрь – проваливать.

Такой старый добрый пережиток времен великих сыщиков, как полицейский периметр в районе Мэйден-лейн, давно канул в Лету. Публика была не в восторге, когда наряды полиции в штатском указывали гражданам, куда ходить по улицам города, даже если эти граждане обладали богатым уголовным прошлым. Но между собой союз ювелиров всегда признавал достоинства этого метода, поэтому они поддерживали наблюдение за улицами за свой счет.

В семь утра два наряда – один полицейский, второй в серых униформах, – не дождавшись ответа на долгий стук в огромные бронзовые ворота, запертые на ночь, взялись за кувалды и отбойные молотки. Вскоре ворота были открыты. К этому времени всеобщее волнение только усилилось, потому что на грохот молотков не явилось ни души, хотя “Ювелирные мануфактуры” находились под охраной и днем и ночью. Все окна в здании светились, как и в соседних домах, демонстрируя, что чья-то рука уже успела после первой тревоги пройтись по выключателям. Наконец остались лишь внутренние двери. Открыть их оказалось гораздо проще.

На полу перед клеткой лифта лежал капитан ночной стражи – связанный и с кляпом во рту. С головы его, пятная волосы и лоб, тянулась струйка крови, впрочем уже подсохшей. Капитана развязали, но он оказался в таком тяжелом состоянии, что пришлось немедленно отправить его в больницу Гавернор.

В лифте спасатели обнаружили еще двоих ночных сторожей, связанных спина к спине и в придачу придушенных веревками до бессознательного состояния. Их усыпили хлороформом, и они до сих пор почти ничего не соображали, так что толку от них не было никакого. Да и позже они рассказали лишь, что на них набросились, повалили на землю и связали. Оба ничего не видели.

Капитаны обоих нарядов немедленно позвонили начальству. Они нашли глаз бури!

Заместитель комиссара полиции Бирнс когда-то служил в разведке, но правительство города сманило его из-за отличного знания преступного мира. Капитан Данстен, руководитель частной охранной корпорации – той самой, чья система сигнализации как раз переживала свою минуту славы, – был правой рукой заместителя комиссара по правительственным делам и обладал не только отличным знанием преступного мира, но и достаточными техническими навыками, чтобы разработать охранную систему, которую все знатоки посчитали абсолютно неуязвимой. И вот его противовзломное устройство оказалось клубком бесполезных проводов!

Было перерезано три главных кабеля; когда патрульный Ноль-Ноль-Четыре вытряхнулся из койки по тревоге, сигнальные лампы на щите управления на Джон-стрит показывали удивительное: в одно и то же время кто-то взламывал тысячу семьсот с лишним сейфов! О помощи взывали более тысячи семисот хранилищ, ломящихся от несметных богатств.

Справедливости ради отметим, воззвали они не совсем одновременно: хитрый вор перерезал кабели с задержкой в минуту. Сначала пала связка из почти пятисот пар проводов в свинцовом кожухе – нервные окончания всех сейфохранилищ под Сидар-стрит. В шоке от масштабов катастрофы, власти оцепили эту крошечную улочку, да так плотно, что казалось, проскочить невозможно.

Затем загорелся щит управления второго района, а еще через шестьдесят секунд и третий присоединился к светопреставлению. Именно тогда полицейское оцепление и растянули к северу до самой Фултон-стрит, на что были брошены все резервы вплоть до Сто двадцать пятой улицы[102].

Бирнс и Данстен, призванные к зданию “Мануфактур” с разных концов города, прибыли одновременно. Ситуация сложилась чрезвычайная, однако, едва их глаза встретились, они пожали друг другу руки и расхохотались. С таким вавилонским столпотворением ни один из них еще не сталкивался.

– Взяли кого-нибудь? – поинтересовался Данстен. – Готов спорить на что угодно: человек, которому хватило ума разом сломать семнадцать с половиной сотен сигнальных устройств, вам не дался!

– Сколько-то народу арестовали, как обычно, – ответил Бирнс. – Бродяги, пара поломоек, несколько истопников из небоскребов и так далее. Жаль их, конечно, но ничего не поделаешь. Из интересного был только один тип с репортерской карточкой, но он задурил голову лейтенанту и проскочил через оцепление. Ну что, капитан? – продолжал заместитель комиссара, повернувшись к одному из своих подчиненных. – Что скажете? Где они порезвились?

Капитан полиции отдал честь и препроводил их на второй этаж здания. Весь этаж принадлежал Людвигу Тельфену.

Если вам посчастливилось иметь во владении украшение с камнем необычайно чистой воды, то, скорее всего, взяв лупу, вы обнаружите на обратной стороне значок, составленный из каллиграфических “Л” и “Т”. И можете даже не сомневаться: если над золотой оправой потрудился Людвиг Тельфен, то обрамленные в нее камни превосходят ее в цене стократ, какой бы сложной и тонкой ни была работа, хоть по образцу самого Бенвенуто. Согласно одной нашумевшей истории, Людвиг Тельфен однажды отказался работать над некоей знаменитой жемчужной брошью, которая обошлась в сто тысяч одних только налоговых пошлин. Отказался, потому что жемчуга были поддельные. Из десятка ювелиров и знатоков определить подделку смог только он.

– Ох! Старина Тельфен! Плохо дело! – воскликнул Бирнс.

Двери в чертоги Тельфена стояли нараспашку. Картину дополняла уродливая дыра в стене. Тут Бирнс осознал всю дерзость преступного замысла – а ведь он чего только не повидал на своем веку.

– Какая беспардонная работа! – сказал он, повернувшись к Данстену. – В котором часу началась тревога?

– Ровно в два сорок пять! И что началось! Я тогда спал наверху. Думал, крыша обвалилась! Потом вторая тревога, третья – тысяча семьсот пятьдесят шесть сейфов разом! Надеюсь, никогда больше не услышу такой трескотни.

– Тысяча семьсот пятьдесят шесть сейфов разом! – повторил Бирнс.

Они вошли внутрь, внимательно осматриваясь. Вот выбитая дверь – по полу рассыпано битое стекло. Пока почти тысяча восемьсот сирен надрывались: “Помогите! Воры!” – преступник направился прямиком к своей цели.

В том, что эта цель находилась здесь, сомневаться не приходилось. Знаменитый сейф Людвига Тельфена стоял прямо посреди комнаты. Ограждавшая его стальная решетка была смята, будто ветошь. Этот сейф так часто и подробно описывали в газетах, что скажем о нем только пару слов. Не удовлетворившись гарвеевской сталью[103], строители со всех сторон залили его армированным бетоном толщиной в восемнадцать дюймов[104].

Сейф стоял в центре комнаты, как квадратный склеп в подземной усыпальнице. Мало было открыть сложнейшие замки. Чтобы добраться до сейфа, нужно было опустить подъемный участок пола из сплошного бетона. И он был опущен! Бетонный блок находился на шесть дюймов ниже пола. Бирнс вскрикнул в изумлении и ринулся вперед. Он повернул колесо – огромная дверь открылась! Как живой, сейф разинул рот перед собравшимися, демонстрируя свое темное нутро. С неописуемым жестом Бирнс отвернулся. Все было кончено.

Когда дверь сейфа открылась под достаточным углом, внутри вдруг засияло множество ярких ламп. На дне лежало грубоватое с виду устройство из двух необычно длинных, изолированных друг от друга графитных стержней, присоединенных к электрическому трансформатору вроде тех, какими пользуются сварщики.

Там же валялась куча мятых конвертов – все пустые. Стальные внутренние дверки едва держались на покосившихся петлях, все ячейки были пусты. Даже Бирнс – приземленный прагматик Бирнс, которого куда больше трогали дела, чем поэтические намеки, – поймал себя на том, что пытается разобрать подписи на пустых конвертах. За каждой буквой здесь таилась история сокровищ, мужской жадности, женского тщеславия и слез. Сколько пропало? Сколько осталось? Это знал старик Тельфен – только Тельфен и знал.

Но вор – ах, что это был за вор! На дне сейфа, в сторонке, лежала добыча, достойная короля. Редкие узоры, выполненные на дорогих металлах, тончайшие корзинки, сотканные из золотых нитей, не толще шелковых, завитки из неподатливой платины, с огромным терпением превращенные в крошечные оправы, готовые принять свои драгоценные камни; почти средневековое убранство, заказанное для жены мультимиллионера по случаю ее публичного выступления, – все эти вещи, сами по себе внушающие благоговение, были отброшены, как сор, не достойный тех шедевров, с какими он хранился в одном сейфе.

Пока в ужасе надрывались семнадцать с половиной сотен тревожных звонков, пока полицейские кордоны перебрасывали с одного места на другое, пока хранители немыслимых сокровищ метались в поисках тысячи воров – или одного на тысячу, – этот виртуоз твердой рукой вскрыл самый драгоценный сейф в городе и с хладнокровием истинного ценителя осмотрел, взвесил, отбраковал и унес столько, сколько его душе было угодно!

Наконец-то явился и сам Людвиг Тельфен, бледный как мел. У него было умное, строгое лицо-маска, длинный нос и губы тонкие, как трещина в слоновой кости. Сейчас смотреть на него было страшно. Бирнс уже успел развернуть полевой штаб, и к нему то и дело являлись лейтенанты за очередной порцией кратких команд. Он усилил оцепление вокруг квартала, в результате чего, выражаясь полицейским языком, четыре улицы, взятые в кольцо кордонов, превратились в сплошной забор. Но Бирнс лучше всех понимал тщетность принятых мер. Он стягивал оцепление лишь потому, что подобное решение было очевидным и оставался один шанс на тысячу, что пташка из гнезда еще не улетела. Газетчики осаждали кордоны со всех сторон – но с тем же успехом они могли бы пытаться подоить быка. Улицы пестрели экстренными выпусками, к непроницаемому полицейскому кордону стекались толпы, пока в конце концов не образовалась давка. Но никаких новостей, кроме той, что в ночи сработало почти две тысячи тревожных звонков и в результате богатейшая в мире коллекция золота и драгоценных камней, мечта любого взломщика, осталась без защиты, не было.

То, что полицейские резервы всего острова согнали в оцепление, взбудоражило умы так, что невозможно вообразить. Дьявольский в своей простоте и гениальности механизм, практически неуязвимый за многократной защитой, выведен из строя одним ударом: так ураган опустошает прерии или наводнение поглощает долину.

Банкиры, брокеры, торговцы, ювелиры по камням и по металлам – вся аристократия торговли, все цветы капитала, пышным цветом разросшиеся в этом квартале, – все они с чрезвычайной назойливостью ринулись к оцеплению, пытаясь прорвать блокаду; но кордоны подчинялись лишь человеку с квадратной челюстью, квадратными усами и квадратными же носками ботинок, который заседал в конторе Людвига Тельфена, изучая мощные гидравлические ножницы, найденные в техническом люке на Нассау-стрит. Лезвия этих ножниц обладали необычайной мощью – с таким инструментом и дитя перекусило бы двойной стальной прут, как сосиску. Аварийная служба охранной сигнализации уже обнаружила, где были перерезаны кабели, когда начался ночной переполох. Со схемой, где была прорисована каждая магистраль гигантской противовзломной нервной системы, они прошлись по главным кабелям, от люка к люку, пока не нашли один особенно ржавый – тот самый, на крышке которого недавно устроился толстый автомобилист в очках, пытаясь рассмотреть астрономические неполадки в своей машине.

Под люком прятался весьма просторный колодец – достаточно вместительный, чтобы в нем помещались кабельщики, то и дело проверявшие сохранность сети с новейшими инструментами, известными науке.

Хитрец, перерезавший провода, явно провел там некоторое время. Дюжина окурков, разбросанных по бетонному полу, подтверждала, что он ждал назначенного мига без всякого нетерпения. Завершив злодеяние, он оставил на месте преступления гидравлические ножницы – что бы это ни значило – и потрудился аккуратно закрыть люк крышкой. Вероятнее всего, он скрылся по Бродвею, то есть успел пробежать около сотни ярдов, пока не явились первые наряды полиции. Лезвия ножниц, будто масляной пленкой, были покрыты медью и свинцом. От всего этого веяло таким оскорбительным хладнокровием, что Бирнс рвал и метал.

К восьми утра для возмущенной толпы банкиров и ювелиров была собрана опознавательная комиссия. Каждый должен был доказать свою личность, после чего его запускали внутрь и разрешали в сопровождении охраны проинспектировать сейфы. Сокровищницы открывались одна за другой, но все оказывались нетронутыми. Их передавали в распоряжение владельцев, а охрана переходила к следующим – и так далее. Опись всего квартала закончилась лишь к полудню.

Из всего квартала пострадал только сейф – знаменитый сейф! – Людвига Тельфена. Итак, криминальный гений сломал систему охраны всего квартала, чтобы добраться до единственной добычи. Бледный как мел Тельфен, сохранивший непроницаемое лицо даже в такой час, по одной расшифровал надписи на пустых конвертах. В десять утра ноги у него подкосились, и знаменитого ювелира унесли. Пропало распятие Бентори с его уникальным, ни с чем не сравнимым сапфиром, пропала жемчужина Долгоды, пропал печально знаменитый желтый алмаз – алмаз Саффаранов! – индийский рубин, известный под названием Колодец, нежно-голубой гиацинт с начертанным на нем символом, который не могли объяснить величайшие археологи, и чертова дюжина бриллиантов без оправы, тщательно отобранных по цвету и размеру. Этот сейф обокрал не простой вор, а настоящий художник!

Как мы уже говорили, одетый в бетон сейф Людвига Тельфена стоял в центре комнаты, словно склеп в усыпальнице. Это был истинный монолит, в десять раз больше любого слона. Поставь перед таким сейфом рабочего с холоднотянутым отбойником и предложи ему проникнуть внутрь за восьмичасовой рабочий день – он лишь рассмеется. И все же толщу бетона пронзала дыра толщиной в две руки, ведущая прямо к сокрытому механизму. Кстати, он и сам по себе считался неразрушимым. Но нет! Тот же ум, что вычислил, в каком месте продолбить бетон, и придумал, как это сделать, играл с сейфом, точно с игрушкой. Ну и что, что сотни людей сделали его неприступность целью своей жизни? Маленький заряд взрывчатки в нужном месте разом убил сложное устройство сейфа, и каким бы безупречным ни был его часовой механизм, сломанный, он оказался набором бесполезных шестеренок.

– Понимаете, что это такое? – спросил Бирнс, заглянув в дыру в бетоне. – Честно говоря, вся эта техника выше моего разумения.

– Пока нет, – ответил Данстен, – но сейчас разберусь. – Через трансформатор он присоединил графитовые стержни к электрическому распределителю в коридоре. – Если я не ошибаюсь, то, когда включено электричество, через эти стержни идет разряд в тысячу ампер. И это при том, что одной десятой ампера хватит, чтобы убить человека. Вы только посмотрите!

Он пнул ногой выключатель – все озарилось голубоватым сиянием, – и между концами двух стержней с чудовищным шипением прострелила яркая молния. Стержни он держал голыми руками.

– Совершенно безопасно! – воскликнул он в ответ на смятенный окрик Бирнса.

Данстен поднес шипящую молнию к сейфовой стене. Бетон сначала будто бы съежился, оплавился и, наконец, испарился – осталась лишь мельчайшая пыль в воздухе.

– А нам говорят, будто бетону не страшен никакой пожар. В Сан-Франциско, может, так и вышло. Но вы только посмотрите! Бетон выдерживает жар в две тысячи градусов, но такого накала не выдерживает и он. Бирнс, – вскричал он, вдруг посерьезнев, – когда они настолько хороши, нам их не побороть! Нам просто мозгов не хватит – вот и весь разговор!

iii

Капитан Полпенни, голубоглазый сын Йоркшира, патрулировавший по ночам берега Рэритан-Бей, чтобы днем водить своих клиентов по самым рыбным местам, долго дожидался тем памятным утром патрульного Ноль-Ноль-Четыре у затхлой верфи Хьюгенотс. В конце концов он плюнул и отправился проверять, не попалось ли в его верши омаров.

А патрульный Ноль-Ноль-Четыре все утро продремал на своем посту на Фултон-стрит, смутно догадываясь: разразившаяся по соседству катастрофа столь грандиозна, что даже это сонное царство для разнообразия пробудилось ото сна. В целом его скорее радовало, что на этом кладбище все-таки нашелся хоть какой захудалый, да кролик. Такой суеты за свой краткий пока срок службы он еще ни разу не видел. Вскоре после полудня поступил приказ разойтись – и оцепление, будоражившее умы толпы, будто растворилось в воздухе. Наш патрульный купил “Пресс”, и его худшие страхи подтвердились: в одиннадцать тридцать три у Хука[105] начался отлив. Теперь оставалось только раздеться, лечь в кровать и как следует выспаться. Медленным шагом он двинулся к участку Олд-Слип. Улицы приобретали привычный вид. Грохот грузовиков и запах рыбы с базара Фултон заглушали все вокруг.

Но какой удар его ждал! Он поднялся по ступеням, протопал через общий холл, чтобы доложить о своем прибытии… и тут его ноздри заполнил аромат сигарного дыма. Сонный капитан с видимой усталостью откинулся в кресле с ногами на столе, наполняя комнату завитками, – как будто впервые нашел покой, о каком до сих пор читал только в книгах.

Патрульного Ноль-Ноль-Четыре встревожил даже не легкомысленный вид капитана, задравшего ноги выше головы. Но обертка сигары! Яркий красно-синий ободок! Патрульный почесал затылок и напряг память…

Он с трудом вытягивал натертую ногу из ботинка, когда до него наконец дошло, в чем дело. Не было никаких сомнений. Его сигара! Ноль-Ноль-Четыре запомнил ободок. Эту сигару подарил ему любезный, хоть и не слишком общительный джентльмен в сломанной машине… даже две сигары, одну для брата! Но подлец капитан вытащил их из шлема, пока…

Патрульный Ноль-Ноль-Четыре глупо уставился на паука, трудившегося в углу оконной рамы над архитектурным сооружением невообразимой, недоступной человеку сложности.

Он медленно засунул многострадальную ногу обратно в ботинок – голова у него кружилась, как карусель на Кони-Айленде, – наклонился и в полубеспамятстве принялся завязывать шнурки. Затем содрогнулся, как будто от холода, и отгрыз себе краешек ногтя.

– Маллиган, – сказал он коллеге-патрульному, который собирал вещи в другой стороне комнаты, – что это я такое слышал, будто тебя переводят?

– Да чтоб они все провалились! – процедил тот сквозь зубы. – И все потому, что кто-то влез в канализационный люк, пока я обходил другой конец маршрута! Вот я тебя спрашиваю: до чего мы докатились? Я на этом переводе потеряю жалованье за десять дней, попомни мое слово!

Будто в полусне, патрульный Ноль-Ноль-Четыре вышел на улицу. На углу Нассау и Мэйден-лейн возле того самого ржавого люка, лежа на котором его ночной знакомый совсем недавно заползал под машину, как раз собиралась толпа. Тут же, на бензиновой горелке, стояла холодная на вид банка с оловянным припоем. Люк стоял открытый, колодец был полон людей – видимо, сантехников. Их было столько, что колодец походил на ловушку с осами. Патрульный Ноль-Ноль-Четыре, разинув рот, точно чукучан, вынырнувший подышать из илистых вод, слушал рассказ дежурного постового о том, что произошло. Затем, в нарушение всех правил и уставов, он засунул руки в карманы и зашагал на север. На Датч-стрит он повернул к зданию “Ювелирных мануфактур”, где на втором этаже после весьма неловких объяснений нашел заместителя комиссара Бирнса. Патрульный Ноль-Ноль-Четыре красиво изъясняться не умел, а сейчас, в процессе получения выволочки от начальства, которое к тому же смотрело на него как-то странно, – тем более.

– “Херкимер” 1907 года, – повторил заместитель комиссара. – Очень хорошо. Доложитесь в штабе у Фарли. Увидимся там.

Надо иметь в виду, что в Нью-Йорке и окрестностях около сотни тысяч автомобилей. Модель, количество лошадиных сил и владелец каждой – все тщательно задокументировано. Такой учет требует бесконечного терпения… или бесконечного количества клерков, чтобы разделить это терпение на всех. “Херкимер” 1907 года был выпущен небольшим тиражом, и производство очень быстро остановили. Несколько этих дряхлых старичков еще ползали по городу – от ремонта до ремонта, – уставшие от жизни.

В три часа дня к штабу на Малберри-стрит подъехал автомобиль. Это был “херкимер” 1907 года. Из него вышли двое гладко выбритых и лощеных малых – явно детективы. За ними показался мужчина средних лет – седоватый, бледный и напуганный. Он нервно пожевывал сигару с красно-синим ободком.

Вдруг у обочины резко затормозил посыльный на велосипеде; смерив глазами арестанта – а это, несомненно, был арестант, – он поймал его за рукав и сунул ему конверт.

– Мистер Мервин! – выдохнул мальчик. – Я всю дорогу за вами ехал!

Не будь мистер Мервин и без того в чрезвычайном потрясении, он бы поразился. Но он лишь поднял бессмысленный взгляд с конверта на мальчика, а затем на толпу журналистов, которых теснили патрульные. Его быстро препроводили к заместителю комиссара. Бирнс подкатился к нему навстречу, не вставая со стула.

– Мервин! Ай-ай! – воскликнул обычно сдержанный Бирнс. – Вы-то как во все это вляпались?

Судя по лицу Мервина, он и сам не понимал, зачем двое детективов мягко, но решительно настояли, чтобы он отвез их в штаб следствия, только потому, что у него есть восстановленный “херкимер” 1907 года. Бирнс отпустил остальных кивком. Затем он повернулся к Мервину. В голове не укладывалось, что этот чудак, этот зануда, эта головная боль всей полиции мог быть каким-то образом виноват в катастрофе, случившейся нынче утром. Что ж – он сжал зубы и, грозно сверкнув глазами на стоявшего перед ним человечка (дрожащего, но не сломленного), прорычал:

– Ну! Быстро! Выкладывайте!

Было в Бирнсе что-то такое, что несчастный, оказавшийся у него на пути в неподходящее время, готов был вывернуться наизнанку от ужаса. Но чудак Мервин повел себя неожиданно. Он вдруг выпрямился. Он сжал в кулаке конверт и потряс им в воздухе. Он засверкал глазами.

– Я доказал! – Его голос был полон ликования. – Весь город над вами смеется! Система охраны! Ха! Раз, два, три! Я перерезал ваши кабели – да! Да тут бы и младенец справился! Я сломал вашу систему! Ха-ха!

Бирнс бросился на него с ревом, схватил за грудки и грохнул о стену.

– Вы с вашими проклятыми патентами десять лет нас изводили! – зарычал он. – Чтобы ни слова о них! Возьмите себя в руки! Кто велел вам это сделать? Кто вскрыл сейф Людвига Тельфена и набил карманы всем, что его душа пожелала, пока вы резали кабели вашими адскими ножницами? Говорите! Кто? Быстро!

Заместитель комиссара в бешенстве отшвырнул незадачливого изобретателя в сторону и отступил назад.

– Что? Сейф Тельфена? Набил карманы? Что вы, что за странные шутки! Я… я гений! Я хотел доказать, что моя система… Тельфен, говорите? Он… он…

– Он! Он! Да, он! Кто он?

Изобретатель, вот уже много лет с неуемной назойливостью пытавшийся навязать городу свою бестолковую электрическую сигнализацию, постепенно пришел в себя.

Бирнс по одной собирал детали мошенничества. Итак, в прошлые выходные во время визита в Атлантик-Сити Мервин познакомился с обаятельным юным денди. Тот с большим интересом, хотя и с сомнением, выслушал любимую теорию Мервина об уязвимости нынешней системы безопасности, принятой в больших городах. Молодой человек, впрочем, выказал такое сомнение, что беседа перетекла в довольно разгоряченный спор и закончилась пари на тысячу долларов, что Мервин в любой день, в любой назначенный час при помощи простейшего инструмента сможет оставить закрома Нью-Йорка беззащитными. Тогда же они условились про день и час. Закончив рассказ, изобретатель улыбался, как ребенок.

– Я им всем показал! Я всем показал! – вскричал он, снова сдавшись на милость своей безумной гордости. – Одним махом! Теперь весь город знает, что его хваленая “система безопасности” хрупка, как…

– Прекратите! У нас проблемы посерьезнее, чем ваши глупые амбиции. Вы признаете, что перерезали кабели?

– Да-да, конечно! Это мои гидравлические ножницы у вас на столе. Этот молодой человек – гений. Иначе вы бы не поверили. Брат подвез меня на Нассау-стрит, и там мы дождались смены патрульных. Господи, да я знаю схему этих кабелей как свои пять пальцев! Проще не бывает! Наконец-то все поняли, какая вопиющая глупость… – В волнении он разорвал конверт, который до сих пор сжимал в руках. – Пари! Пари! Он все видел! Он расплатился! – кричал Мервин.

– Это от вора! – воскликнул Бирнс.

Вместе с чеком в конверте была записка, напечатанная на печатной машинке: “Поздравляю! Вы меня убедили!”

В поисках обаятельного молодого человека, который не только взломал сейф Людвига Тельфена, но и запудрил мозги уважаемому, хоть и фанатичному изобретателю, Бирнс посетил адрес, указанный на конверте. Разумеется, открывшая дверь хозяйка не узнала ни имени, ни описания, предоставленных Мервином полиции.

Так и закончилась ночь тысячи воров, занявшая свое место в анналах нераскрытых преступлений. Улики были, но слишком очевидные – вопиюще очевидные, – чтобы хоть к чему-нибудь привести. Незадачливый изобретатель лишился свободы до конца своих дней, оставшись, впрочем, счастливым, как ребенок, что достиг цели всей своей жизни.

Что интересно: одна из драгоценностей, столь тщательно отобранных вором из сейфа Тельфена, нашлась. Впрочем, ничто никогда не было доказано – остались лишь легенды. В самом начале судоходного участка реки Сагеней есть небольшая часовня, когда-то построенная рыбаками. В скалах над нею стоит статуя Девы Марии – дар спасшихся из пучины морской. Говорят, утраченное распятие Бентори висит в этой часовне. Также говорят – это, конечно, всего лишь совпадение, – что когда-то на этом самом месте чуть не утонул, но был спасен никому не известный до публикации его мемуаров магистр преступлений, несравненный Годаль.

IV. Контрапункт

За исключением известия о некоем мистере Джексоне из Кливленда, который ловким ударом в клубе “Поло Граундс” улучшил свой гандикап, в утренних газетах не сообщили ничего, что оправдало бы расходы на чернила и бумагу.

Все были за городом, и новости, как всегда, следовали за толпой. Серийные картинки и прочие регулярные развлечения безупречно заполняли свои колонки, в Эсбери актриса варьете загремела под арест за цельнокроеный купальный костюм, в Джерси суд присяжных зашел в тупик, потому что один из них не верил в смертную казнь, а хитроумные японцы – это уже совершенно точно – продолбили шлюзы Панамского канала риолитом, кордитом, максимитом et cetera, чтобы в психологически верный момент (в качестве вежливого объявления войны) один-единственный самурай под личиной цирюльника мог нажать кнопку и оставить большую часть наших супердредноутов по колено в грязи.

Годаль – несравненный Годаль! – лениво отодвинул свой завтрак и пролистал утренние газеты. Он с удовольствием отметил: только самые предприимчивые из них обнародовали, что Панамские шлюзы построены не из бетона, а из довольно взрывоопасных материалов. Большая часть изданий обошла эту щекотливую тему стороной. Годаль бросил газету на соседний столик, за которым завтракал его друг-космополит Адичи Якасава – или Якасава Адичи, смотря как посмотреть.

– Адичи, я вижу, вы опять за старое, – добродушно сказал Годаль.

Маленький японец несколько раз перевел неуверенный взгляд с газеты на Годаля и обратно. Он никогда не мог понять с этими западными людьми, искренни они или нет. Большинство из них не принимали его всерьез. И очень зря. Он медленно путешествовал вокруг света – так медленно, что домой собирался вернуться очень старым и мудрым. В Германии он вырезал деревянные игрушки, во Франции служил банкиром, в Англии торговал шелками, в Америке – писал в газеты. Дома Адичи занимался чем-то, чего нам никогда не понять. Здесь он изо всех сил пытался стать американцем… вот только мы ему этого не позволяли.

– Ха-ха! – ответил Адичи, все еще не зная, как реагировать. Годаль, с которым он был знаком еще в Берлине, Париже и Лондоне, никогда не говорил с ним свысока, зато имел привычку смотреть на него так сосредоточенно, что приводил в крайнее замешательство.

У Адичи был звонкий голос. Но во всем его лице лишь квадратные блестящие зубы вторили той веселости, которую предполагало его восклицание. Он несколько раз посмотрел на Годаля, дабы убедиться, что тот действительно желает начать беседу, но Годаль снова погрузился в чтение. На сей раз это был ранний экстренный выпуск дневной газеты, которую только что принес официант. Адичи вернулся к своему занятию – он покрывал лист бумаги узором, похожим на вышивальный мотив. Это были письмена его отцов, скоропись, ведущая начало из тех времен, когда даже о предках Бенна Питмана[106] никто и слыхом не слыхивал. Адичи владел печатной машинкой не хуже любого репортера, но думалось ему легче над родными закорючками. Сейчас он был занят тем, что переводил музыкальные ноты из общеизвестной нотной азбуки в свои фантастические идеограммы.

Годаль, следивший за ним в зеркало собственных очков, был страшно заинтересован – как, впрочем, и всегда, когда дело касалось Адичи.

Однако вскоре Годаль переключил свое внимание на газету. Немедленно вернувшись на землю, он вспомнил, ради чего вообще находится в городе в такую отвратительную жару. Биржевые сводки на первой странице!

В десять утра, на самом открытии торгов, на “Литтл Стил” налетели “медведи”[107], совершенно взбаламутив этот неугомонный ручей, питающий всю круговерть Уолл-стрит, – и это тогда, когда совет директоров думал, что наконец-то все схвачено и под контролем.

Это были отличные новости! Не потому, что вокруг “Литтл Стил” разворачивался очередной цирк, а потому, что биржа наконец взбудоражилась настолько, что попала на первые страницы газет. Годаль с нетерпением ждал этого момента вот уже несколько месяцев.

Через пять минут он уже сидел в своем автомобиле – маленькой мощной машинке, дышавшей легче, чем паровоз под гору. Через десять минут он уже был на Сидер-стрит и поворачивал ключ магнето, чтобы, когда он вернется, машина была наготове. Вполне возможно, что возвращаться придется в спешке. Наконец он бросил шелковый плащ и автомобильные перчатки в защищенную от пыли камеру сзади и натянул блестящий шелковый цилиндр. Цилиндр был ключом ко всему мероприятию. К перекрестку он двинулся легкой походкой, которую освоил в ранней юности, в ходе долгих и мучительных тренировок с известным фехтовальщиком.

Толпа брокеров, занявшая всю улицу перед фондовой биржей[108], бурлила, как вода на раскаленной сковородке. Кто никуда не спешил, тот пытался перекричать остальных.

Единственными островками спокойствия в этом безумии были выстроенные в ряд посреди улицы дряхлые клячи, запряженные в старомодные хэнсомы, да изредка проходящие мимо сытые господа, явно преуспевающие и солидные, в сюртуках и шелковых цилиндрах.

Оба исключения – лошади, жующие овес из торб, и шелковые цилиндры – представляли интерес для Годаля. Лошади – из-за их безграничного безделья. Эти создания являлись на Уолл-стрит ранним утром и выстаивали на месте до закрытия биржи. Ни одна из них не видела пассажиров с появления автомобилей. Буколический образ биржевого брокера неотделим от хэнсома: возможно, кляч держали для поддержания атмосферы. Некоторые из них стояли скрестив ноги, как декорации в летнем водевиле, другие взбрыкивали, третьи спали днями напролет, свесив морды почти к самой земле. Все кэбби до единого выглядели так, будто сошли с рисунков Фила Мэя[109] много-много лет назад.

Уличных кляч Годаль ценил как зрелище, но его интерес к господам в цилиндрах был совсем иной, и происходил он из страсти к воровству и приключениям. Зажиточные охотники за легкими деньгами, они и носа не совали на Уолл-стрит, если газеты не пестрели заголовками, что брокерам очень уж неймется что-нибудь купить или продать. Это были не игроки на бирже, а инвесторы. Они лишь пользовались очередной эпидемией близорукости, периодически заражавшей азартных игроков рынка, и довольствовались всего ста процентами на доллар в год.

Годаль ступил в обшитую красным деревом контору с золотой вывеской “Стерджес, Уилок и Ко, акции и облигации” и, кивая по пути знакомым, уселся в кресло в дальнем углу, поглядывая то на котировочное табло, то на рой брокеров, вившихся как мухи у несмолкавшего телеграфа. Годаль всю эту толчею не любил. Он пришел сюда не играть, пусть карты и лежали на столе раскрытые. Впрочем, “Литтл Стил” продолжала падать, и он не без удовольствия отметил, что вслед за ней устремились акции родственных предприятий, как стая мелких пичуг на хвосте у ястреба.

Тем временем на улице прогремел второй экстренный выпуск. На первой странице – шумиха на бирже; денежные мешки мчатся в Нью-Йорк на спецпоезде, заокеанские магнаты, в борьбе за каждую минуту, наперебой требуют монополии на радиосвязь. Рубрика “Последние известия” – свежайшие новости красными чернилами, доставленные в типографию в последнюю секунду, пока греется пресс, – отражала последние сводки всех обычных индустрий и железных дорог. Кого-то уже вышвырнули за борт. Кого – это Годаля не интересовало. Завидев сводки, он лишь пробормотал:

– Этого он ни за что не пропустит!

Был уже полдень, когда в холл вошел Уэллингтон Мэйпс. Он тоже был в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, и цилиндре, невзирая на отвратительную жару и влажность.

Его сморщенное лицо и шаткая походка ничем не выдавали, что в свое время, каких-то десять лет назад, правительства всего мира считали нужным посылать шпионов, дабы быть в курсе мельчайших подробностей его жизни. В те времена сеть его агентов дотягивалась до любого уголка земли, и он содержал полный комплект президентов, министров и наследников трона, готовых при необходимости немедленно занять соответствующие посты.

Но это было до того, как старость взяла свое и он скрылся даже от ближайших друзей в полнейшем безвестии и уединении. Он все еще содержал официальную резиденцию, но где Мэйпс жил на самом деле, оставалось тайной почище загадки Сфинкса. Убежище он покидал, только когда на Уолл-стрит начинался кавардак и можно было поиграть с деньгами, которые носит ветер.

Именно этого человека, настолько пережившего свое время, что большинство напрочь о нем позабыло, и ждал Годаль. Сегодня он проследит старого лиса до самого логова.

И сейчас, разменяв девятый десяток, Мэйпс оставался удивительным зрелищем: высокий и костлявый, с орлиным носом и кустистыми бровями; один глаз стеклянный – настоящий когда-то вырезал малайский крис. В своем похоронном наряде он казался дряхлым и беспомощным, как траченный молью дьякон, но для своих преклонных лет был все еще очень силен. Руки у него были огромные; большой палец на правой руке на добрых полдюйма длиннее большого пальца левой, но при этом не толще сигары. Палец охватывал рубец, ровный, как кольцо, – напоминание о том, как один монгольский бандит однажды подвесил за этот палец все двести фунтов костей и мускулов Уэллингтона Мэйпса.

Мэйпс быстро покончил со своими делами. Как всякий игрок, следующий верной системе, все расчеты он подготовил загодя. Он расписался в бумагах – двумя пальцами правой руки, большой палец его не слушался. Огненным взглядом Мэйпс прошелся по лицам собравшихся у телеграфа. Лишь пара человек обращали внимание на то, что не касалось непосредственно телеграфа; они заметили старика и переглянулись, когда тот прошел мимо. Старик прошествовал к двери и, опираясь на внушительные медные перила, спустился к тротуару по мраморным ступеням. Годаль украдкой проследил за ним сквозь медную решетку окна, тонкую, как муаровый шелк. На последней ступени Мэйпс остановился и оглядел улицу.

Затем случилось чудо. Старик подозвал хэнсом!

Парадоксально: либо он пытался привлечь внимание, либо избежать его. Вполне возможно, он пытался достичь одного при помощи другого.

Кэбби во главе недвижимой очереди протер глаза, шмыгнул носом и сообразил, что происходит, только когда мальчишка-посыльный подтолкнул его в сторону старика, угрожающе потрясавшего тростью. Извозчик дернул за цепь, сложив подпорку под подножкой, гикнул – и зверюга, вздрогнув, вернулась к жизни. Хэнсом подъехал к обочине. При помощи привратника старик погрузился в кэб и без слов укатил прочь. Несомненно, инструкции кэбмен получит по дороге.

Годаль быстро отдал свои распоряжения, расплатился и промокнул чек той же промокашкой, на которой отпечаталась подпись Уэллингтона Мэйпса. Он перевернул промокашку. Можно было разобрать: “Сорок четыре тысячи трист…” Остальное терялось в путанице цифр.

Лишь через сорок пять минут глава спящих хэнсомов подкатил к дому на Седьмой авеню, достойному стать декорацией для “мелодрамы за 10, 20, 30 центов”[110]. Это был старый деревянный доходный дом, постепенно превращающийся в развалины. В одном пыльном окне висело объявление портного, а за углом болталась вывеска, сообщавшая прохожим, что когда-то, в век процветания, в развалине находилась контора плотника по имени Джоунс.

На углу здания – дом был треугольный, с двух сторон очерченный пересекающимися улицей и авеню – непрестанно крутился аляповатый парикмахерский столб, рекламировавший расположившуюся внутри парикмахерскую. Перед входом, заползая на тротуар, рос старый айлант, на глазах терявший свои нежные цветки. Под деревом играло несколько чумазых детишек. К стволу прислонился молодой человек, судя по набору инструментов и пятнам графитной смазки на лице – сантехник. Эта засаленная маска прятала самые острые глаза в Нью-Йорке – глаза несравненного Годаля.

Годаль быстро переоблачился из своего безупречного прогулочного костюма и был готов встретить Уэллингтона Мэйпса в этом обшарпанном районе во второй раз за три месяца. В прошлый раз, когда новости Уолл-стрит выплеснулись на первые страницы и выманили Мэйпса на биржу, Годаль проследил его обратный путь до этой парикмахерской, но у человека, за которым он последовал полчаса спустя, оказались в наличии оба глаза и рабочий большой палец правой руки, хотя во всем прочем он был точной копией Уэллингтона Мэйпса. Судя по всему, в тот раз старый лис прибегнул к услугам двойника.

Мэйпс вышел из хэнсома и нетвердым шагом подошел к двери, которая открылась перед ним изнутри. Все произошло как в прошлый раз. Когда дверь снова открылась, цирюльник – весь в белом – препроводил старика к ожидавшему хэнсому. И снова он был копией Уэллингтона Мэйпса, вот только дремлющий сантехник все-таки заметил сквозь ресницы, что старик внимательно осматривает окрестности – обоими глазами. Одного взгляда на его правую руку было достаточно, чтобы окончательно убедиться – это не Мэйпс. Годаль улыбнулся про себя. Все так просто – стоит только поработать головой.

Кэб двинулся прочь. Когда он поравнялся с поворотом, с ним разминулся второй кэб – еще один хэнсом с Уолл-стрит – этот поворачивал с Гринвич-авеню на Седьмую авеню. Вскоре завелся и лениво отчалил прочь стоявший напротив автомобиль. Не один Годаль интересовался перемещениями Уэллингтона Мэйпса. Лишь час спустя из парикмахерской показалась шаткая фигура, закутанная по самые уши; как по волшебству, тут же подъехал таксомотор – и старик исчез с глаз долой.

– На этот раз, дорогой друг, вы от меня не спрячетесь! – сказал Годаль себе.

Когда на Двадцать третьей улице таксомотор встрял в затор, в очереди за ним стоял маленький, прекрасно снаряженный мощный автомобильчик с чрезвычайно чумазым сантехником за рулем.

ii

Дом был стар, но и в своем преклонном возрасте оставался образцом архитектурного величия. Парк при нем занимал примерно три акра с видом на реку. Под высоким обрывом берега пряталась железнодорожная ветка, протянувшаяся у тихих вод Гудзона. С трех сторон участок освещался окнами подступавших все ближе новых доходных домов. Повсюду, район за районом, вырастали восхитительные новостройки из терракоты и кирпича. Но от этого огороженного участка с заросшим газоном, запущенной живой изгородью и облезлыми заборами веяло Вашингтон-хайтс времен великой революции, когда город еще не двинулся на север. За гребнем, с другой стороны холма, росли тринадцать деревьев, посаженных собственноручно Александром Гамильтоном как символ первых штатов зарождающейся нации. В десяти минутах ходьбы к северу стоял исторический особняк с видом на реку Гарлем, где сначала британцы, а затем и американцы собирались за столом красного дерева, планируя предстоящие битвы.

Дом стоял в центре небольшого квадратного парка. В нем было три этажа и мансардная крыша. На реку смотрела покосившаяся веранда – с одной стороны подгнила балка, уложенная более века назад.

С предельным тщанием оценив обстановку, Годаль выбрал французское окно первого этажа, глядящее на реку. Кровь бурлила в жилах. Он крайне редко опускался до краж со взломом, только ради чего-нибудь уникального. Но сегодняшнее предприятие было поистине особенным. В свое время Мэйпс был аки лев рыкающий, и покушение на него или его имущество было чревато неминуемой карой. Но с годами все изменилось, и, беззаботно принявшись за дело, Годаль не ожидал, что ступает в сеть паука. Однако за вымыслом просто так не гоняются разнообразные транспортные средства. Трудясь над окном, Годаль размышлял, не выследил ли кто-нибудь Мэйпса, кроме него. Сам факт, что этот хитрый старик как минимум дважды виртуозно замел следы после своих появлений на Уолл-стрит, давал богатейшую пищу для воображения.

Для человека со способностями Годаля задача была предельно простой. Французское окно отворилось легко и бесшумно. Годаль очутился в просторной и, казалось, давно заброшенной комнате. За приоткрытой дверью позвякивало серебро. Мэйпс ужинал. Если информация Годаля была верна, при старике состоял единственный слуга. Слуга этот сейчас наверняка прислуживал хозяину за столом. Легким шагом вор прокрался в глубину комнаты и отодвинул пыльный гобелен, за которым скрывался проход в библиотеку.

Там были задернуты шторы и горела тусклая лампа. Эта комната была жилой, здесь приятно пахло. В углу стояло закрытое бюро. Рядом – небольшой сейф, утопленный в стену. Посреди комнаты, под абажуром газовой лампы – стол с грудой книг и всяких безделушек. В самом центре стола, на подносе, стоял графин виски с недопитым бокалом. У подноса было разложено несколько листов бумаги, перо, чернила еще не просохли. Слухи не обманули. Этот человек, иссушенный алчностью за более чем пятьдесят лет активной политической жизни, в старости заимел странную причуду. Он увлекся музыкой.

Мэйпс приохотился перекладывать на западные ноты затейливые песнопения некоторых восточных племен, которые он слышал в своих путешествиях. Когда-то не было такого места на земле, куда он не сунул бы нос, невзирая на любую опасность. Все, что у него осталось с тех давних времен, – память об удивительных песнопениях, значение которых затерялось во тьме веков. Говорили, что старик перекладывает их на ноты без устали. Судя по всему, он только что протрудился над ними несколько часов – немыслимые такты, начертанные дрожащей рукой, досыхали на бюваре. Годаль взял один лист и проиграл мотив в голове. Впрочем, его привел сюда не интерес к экзотическим мелодиям. Он искал нечто другое, но был готов воспользоваться и безобидным с виду увлечением старика, если увлечение это могло послужить его целям.

Скрип отодвигаемого стула вернул Годаля в настоящее. Он скользнул за бархатную штору и притаился. Ожидание обещало быть долгим, но оно того стоило.

Вошел Уэллингтон Мэйпс, за ним слуга, на ходу зажигая свет. Окна библиотеки были так плотно завешены шторами, что даже яркий свет люстры не пробивался наружу. Слуга немедленно ретировался. Старик вынул из кармана ключ и запер дверь. Он хотел побыть один. Годаль заволновался. Весь успех его предприятия зависел от следующего поступка Мэйпса. Если он просто уснет чутким сном восьмидесятилетнего богатыря, этого будет мало. Старика необходимо как следует одурманить.

Мэйпс уселся в кресло и некоторое время бесстрастно смотрел прямо перед собой. Наконец он поднял со стола медный поднос и осторожно поставил его на пол рядом с креслом. Затем взял лежавшую рядом связку ключей, положил руку с ключами так, чтобы они висели над подносом, и откинул голову.

Так значит, все правда! Уэллингтон Мэйпс и сейчас не бросил своей привычки. Еще в юности он разложил науку сна на составляющие. Забыться настолько, чтобы уронить ключи на поднос, и тут же проснуться от их грохота – вот и весь сон, которого ему хватало на долгие часы трудов. Этому фокусу он научился у одного знаменитого врача и практиковал его так же ревностно, как и великий доктор.

Старик дышал все ровнее и ровнее. Неслышными шагами Годаль прокрался в центр комнаты, не сводя глаз с ключей. Внезапно пальцы старика обмякли, и связка упала, но грохота не последовало – ключи перехватила мягкая рука вора. Годаль с улыбкой выпрямился и посмотрел на связку у себя в руках. Старик был его пленником – по крайней мере на время.

Годаль тихонько опустился перед спящим на колени и осторожно прикоснулся к его пергаментной шее большим и указательным пальцем. Мягко, как струей воды, он пережал пульсирующую сонную артерию. Теперь сознание не вернется, пока кровь не восстановит свой нормальный ход. Такому приему Годаль научился на Яве, где им пользуются очень многие. Но этим изобретением древних яванцев он не удовольствовался. Свободной рукой Годаль достал из кармана жгут мягкой резины и спокойно, будто оперируя пациента под эфиром, надел его Мэйпсу на шею, подтянул, подсунул на место своих пальцев две мягкие резиновые палочки – и отступил, любуясь работой. Теперь – за дело.

Во-первых, бюро. Шанс был невелик, но не проходить же мимо! Замок открылся с громким щелчком – Годаль замер и прислушался. К счастью, Уэллингтон Мэйпс проводил вечера за запертыми дверьми, вдали от глаз даже самых доверенных слуг. Внутри в беспорядке лежали письма и заметки, в основном о делах, ведущихся за наличные, поступающие со всех концов света. Но Годаль искал не деньги. Его внимание привлекло одно письмо. Он поднес конверт к свету и заметил, что письмо уже кто-то вскрыл и снова запечатал. Но кто? Точно не Уэллингтон Мэйпс – тот просто надорвал конверт сверху. Годаль осмотрел второй конверт, третий – каждое письмо, полученное этим вековечным стариком, кто-то вскрывал. Заинтересовавшись, Годаль вытащил содержимое из конверта. Оборванный лист бумаги, почти целый. Какой-то никчемный график с очередными акциями – азартные биржевые игроки составляют графики, совсем как синоптики в погодных бюро. Ничего такого, что оправдало бы хлопоты по перехвату почты.

Годаль – мастер шифров – изучил слова, порядок букв… Удостоверившись, что никакого тайного послания в них не содержится, он оторвался от этого занятия и перевернул письмо. Сверху виднелось тиснение – “Уэллингтон Мэйпс”. И эту бумагу старик использовал для своей диковинной музыки. С дюжину нотных строчек было покрыто закорючками нот. Годаль пробежался по ним глазами – какофония, ни ритма, ни мелодии. Второе письмо было на таком же листе, только целом и без музыкальных отрывков. Третье и четвертое тоже. На некоторых листах попадались отрывки странных мелодий, вроде тех, что сохли на столе, прямо перед тяжело дышащим хозяином дома. Каждое из посланий начиналось с R. Судя по всему, бережливый корреспондент использовал для писем черновики Уэллингтона Мэйпса.

Засунув несколько писем в карман, чтобы хорошенько исследовать на досуге, Годаль отложил остальные и продолжил обыск.

На сейфе был сложный замок, но ловкие пальцы взломщика слышали щелчки механизма и легко справились с комбинацией. Было что-то фантастическое в той неустрашимости, с которой работал Годаль всего в двух шагах от спящего хозяина дома. Время от времени он замирал и прислушивался, но ничто не предрекало опасности. В сейфе обнаружилась всякая ерунда: деньги, бумаги, шкатулка иностранных монет, несколько резных безделушек грубой работы и украшений из золота, серебра и драгоценных камней – каждое, несомненно, со своей долгой кровавой историей. Годаль на них и не посмотрел. Он продолжал обыскивать комнату – каждый закуток, каждую щелочку, – но напрасно.

Наконец он с чрезвычайной осторожностью пробежался беглыми пальцами по карманам беспамятной жертвы. Пояса на Мэйпсе не было. Может, на шее? Да! Под рубашкой на шнурке висел кошелек. Дрогнувшей рукой Годаль развязал шнурок и запустил пальцы внутрь. Нашел!

Это было кольцо, целиком вырезанное из циркона, рассчитанное на мужской большой палец. На камне было вырезано несколько крошечных символов на языке, мертвом вот уже две тысячи лет. Из кармана Годаль достал другой камень такого же цвета и размера. На ощупь они были абсолютно одинаковые, но даже мастерство Годаля не позволяло в точности повторить символы оригинала. Положив подделку в кошелек, он вернул шнурок на место. Если повезет, Мэйпс обнаружит подмену только через несколько месяцев, а может, и никогда. Но все же копия ничего не стоила, тогда как оригинал, который перекочевал в просторный футляр от часов, был талисманом, знаком королевской власти, ключом от всех дверей; само обладание им в незапамятные времена даровало владельцу неограниченный доступ в самые заветные тайники древней империи. Сегодня это был всего лишь сувенир, безделица, но для Годаля он стоил всех опасностей этой ночи – еще отнюдь не миновавших. Мэйпс прикарманил его в сокровищнице одного языческого принца, которого ему однажды довелось убить. Пожалуй, лучше будет, если наследники и назначенцы этого принца не узнают, что чудесный камень сменил владельца.

Несмотря на все сложности, дело того стоило – по крайней мере для того, кто крал во имя искусства. “Когда-нибудь, – думал Годаль, – надо будет передать его в Британский музей, пусть он там затеряется среди прочих невиданных камней и символов”. Лишь Годаль и Британский музей знали цену этому камню – ну и Уэллингтон Мэйпс, который носил его в кошеле на шее, не снимая ни днем ни ночью.

Годаль осторожно поправил голову старика на подушках, а также костюм и позу. Пока все шло хорошо. Оставалось только ускользнуть – и одновременно пробудить жертву к жизни.

– В обмен на побрякушку я дарю вам полчаса времени, – кивнул он спящей фигуре. – В вашем возрасте стоило бы ценить время превыше рубинов.

Блаженно улыбаясь, он подошел к часам и перевел их на полчаса назад. Затем повторил операцию с карманными часами Мэйпса. Встав рядом с креслом, Годаль измерил расстояние до шторы, за которой недавно прятался. Потребуется известная ловкость – именно это Годаль больше всего и любил в своей работе. Прижав пальцы к сонной артерии, он удалил резиновый жгут. Одним движением он швырнул ключи на поднос и прыгнул за штору. Мэйпс вздрогнул, проснулся и по привычке потянулся к подносу за ключами. Некоторое время он сидел неподвижно, приходя в себя, затем придвинул кресло к столу и вернулся к своим вечным трудам.

iii

Была полночь, когда путь для отступления освободился и Годаль выбрался из дома. Он прижался к решетке забора в тени разросшегося кустарника. Человеку в его наряде, да еще и с таким чумазым лицом, в это время суток лучше не попадаться никому на глаза. Он терпеливо прождал у ворот целых полчаса, затем наконец выпрямился и поспешил прочь по заброшенной улице.

Вдруг из тени дерева появился человек и со смехом преградил ему путь.

– Попался, уголовничек! – добродушно, но с пугающей деловитостью сказал он.

Годаль вгляделся в хитрое лицо. Даже он, готовый ко всему, не ожидал такого сюрприза. Однако же мгновенно опустил одну бровь и искривил уголок губ, сделавшись совершенно неузнаваемым. Его быстрый ум тем временем работал на всех парах. Приключение внезапно приобрело удивительный оборот.

– Скотт! – презрительно воскликнул он. – Вы бестолковый неуч! Я думал, вы, дилетанты, застряли сегодня на Седьмой авеню.

Великий вор знал Марвина Скотта как юного оболтуса, который по мере сил подражал Годалю во всех клубах, где они сталкивались. Скотт был из хорошей семьи, благодаря чему несколько лет продвигался по дипломатической части, пока не загремел в отставку за склонность к нелепым выходкам. По крайней мере, такие ходили слухи.

Услышав от засаленной личности в джинсах свое имя, да еще в насмешливом тоне, Скотт поначалу опешил, но быстро пришел в себя. Схватив Годаля за плечи – большая ошибка, так как уже через мгновение его запястья были стиснуты железной хваткой, – он рванулся к свету фонаря.

– Кто вы такой? – вскричал Скотт, отбиваясь изо всех сил. – Я вас не знаю!

– Так узнаете! – яростно ответил Годаль. Он начал рискованную игру. Даже сейчас, когда все было под контролем, он остро осознавал, что, если этот недоумок его узнает, несравненному Годалю настанет конец. Наблюдение, установленное за домом Уэллингтона Мэйпса, могло означать только одно: старый лис опять взялся за старое. Что до Скотта, Годаль давно подозревал, что его разъезды по земному шару вряд ли носили развлекательный характер. Все было ясно как день. Этот искатель приключений мог здесь находиться только в одном качестве – спецагента госдепартамента.

– От вас одни проблемы! – рявкнул Годаль. Хватку он ослабил, но зато так выпятил подбородок, что Скотт, и без того пребывавший в шоке, отпрянул. – Думаете, мне больше нечего делать, кроме как исправлять ваши ошибки? Скажите лучше, кому все-таки хватило ума выследить Мэйпса, после того как он сбросил вас с хвоста? Я слушаю! И уберите уже руку с пистолета!

Годаль набирал обороты, так как, несмотря на все замешательство, Скотт потянулся к карману. Но в голосе незнакомца звучал нерушимый авторитет. Впрочем, при таком роде занятий коллеги часто не знают друг друга в лицо.

– За мной! – скомандовал Годаль и двинулся прочь. – И помните, – сказал он, дожидаясь, пока Скотт его догонит, – я Браун. Если в ближайшие полчаса вы назовете меня каким-нибудь другим именем, вы у меня пешком в Шанхай отправитесь!

Они шли вперед, и под покровом тьмы Годаль не сдержал улыбки. Так значит, юному Марвину Скотту поручили под видом дипломата обхитрить старика Мэйпса. Крайне неловкая ситуация обернулась весьма забавной. Спецагент, который, совершенно очевидно, безоговорочно принял его в роли сердитого начальника, следовал за Годалем так покорно, будто всю жизнь только и делал, что слушался приказов засаленного сантехника. Они вышли на Бродвей и пересекли Амстердам-авеню. Годаль выбрал ночной бар и вошел через черный ход. Зал в глубине был пуст, и вскоре Годаль и Скотт уже сидели друг напротив друга, испытывая при этом очень непохожие чувства.

– Полагаю, – устало сказал Годаль, – что, если бы я вас не остановил, вы окончательно отличились бы, сдав меня полиции, как какого-нибудь воришку?

Его собеседник промолчал. Он все пытался вспомнить, где же раньше видел это лицо. Если бы не пятна графитной смазки, черной как сажа, задача, возможно, была бы проще.

Годаль покачал головой. На его губах поигрывала странная улыбка.

– Самое прекрасное, – продолжал он тоном, полным отвращения, – что теперь, когда я исправил очередное ваше фиаско, все заслуги опять достанутся вам. Как всегда.

Годаль вынул из кармана конверт, один из тех трех дважды вскрытых, что он позаимствовал из бюро Уэллингтона Мэйпса.

– Дорогой мой, обратите внимание на этот образчик чистого искусства, – произнес он, от души наслаждаясь ситуацией. – Или, читая корреспонденцию Уэллингтона Мэйпса, вы полагали, будто имеете дело с младенцем? Да пятилетний ребенок с чайником лучше бы справился!

При виде письма Скотт выпучил глаза – этот конверт действительно прошел через его руки. Он был окончательно сломлен и лишь тихо смотрел на оскорбительно высокомерного чумазого субъекта, который, в свою очередь, сосредоточил все свое внимание на содержимом конверта. В конце концов, кража со взломом была для Годаля пустяком. Теперь же происходило кое-что куда более интересное. Он перечитал письмо. В тексте не было ничего, кроме прибылей, дивидендов и решений Верховного суда касательно Большого бизнеса. Он перевернул лист бумаги, и его наконец осенило. Два и два внезапно превратились в четыре.

В комнате стоял потрепанный рояль. Годаль встал из-за стола и, держа перед собой лист, одной рукой сыграл ноты.

– Полагаю, вам это ничего не говорит, мистер Марвин Скотт? – произнес он.

Скотт покачал головой, его щеки налились багрянцем. Через его руки прошло не меньше дюжины подобных писем, но до сих пор ему и в голову не приходило обращать внимание на безумные нотные партии.

– Вижу, нет, – рассеянно продолжал чумазый сантехник. – Дайте-ка мне ваше перо.

Была половина первого ночи. В час тридцать Годаль протянул Скотту лист бумаги с расшифровкой. Все-таки это был код. Старик Мэйпс закопал его в нотах.

– Грубовато, конечно, – сказал Годаль, – но зато не нужен ключ, да и изменять его можно, как душа пожелает.

Вот что там было написано:

а – до-до

б – до-ре

в ‑ до-ми

г – до-фа

д – до-соль

е – до-ля

ж – до-си

з – ре-до

и – ре-ре

к – ре-ми

л – ре-фа

м – ре-соль

н – ре-ля

о – ре-си

п – ми-до

р – ми-ре

с – ми-ми

т – ми-фа

у – ми-соль

ф – ми-ля

х – ми-си

ц – фа-до

ч – фа-ре

ш – фа-ми

щ – фа-фа

э – фа-соль

ю – фа-ля

я – фа-си

Ошеломленный молодой человек взял лист в руки. Его лицо горело – от восторга и досады. Годаль, сама снисходительность, лучился благодушием.

– Запишите ноты буквами, до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до, – объяснил он. – Диезы и бемоли глухие. В аккорде читайте только доминанту. Вижу, вас всему учить надо.

Скотт лихорадочно схватился за письмо и перо. Вскоре все было сделано.

– Боже мой! Удивительно! – вскричал он и прочитал расшифровку: – Фламенко и Наос готовы, Перико не позже пятнадцатого.

Фламенко, Наос и Перико? Годаль напряг память. Если он не ошибается, это острова в Тихом океане недалеко от Панамского канала, где правительство в строжайшей секретности сооружает укрепления.

– С ума сойти! – вскричал юнец. – Кроме Гутельса[111], Сенатского комитета по военным делам и, может быть, Военного колледжа, об этом ни одна душа не должна знать! И вот старик Мэйпс, которого все давно похоронили и забыли, по крайней мере в отношении его способностей вмешиваться в государственные дела, влезает со своей проклятущей организацией прямо в гущу событий и похищает планы прямо у нас из-под носа!

– Полагаю, – ответил Годаль, чей мозг, отмотав назад события дня, вдруг испытал новое озарение, – вы уже настолько отличились на этой стороне аферы, что не имеете ни малейшего представления, кто работает с другой стороны?

Энтузиазм его собеседника вдруг приутих, и он, запинаясь, признал свое полное поражение.

– Не знаком ли вам, по случаю, кроткий маленький японец по имени Адичи Якасава? – спросил Годаль. – Он путешествует – вокруг света за сто лет.

– Ну и ну! – удивленно вскричал Скотт. – Самый тихий человек, какого я…

– Знаю-знаю, тишайший! – резко перебил его Годаль. – Это ваше дело. О моей роли в нем не должен знать никто, даже ваш шеф! Учтите это, если дорожите своей головой! Скотт! – зашептал он, наклонившись поближе. – Якасава интересуется музыкой – очень сильно интересуется. Переписывает ноты в свои японские крючочки. Не пытайтесь их расшифровывать, выше головы все равно не прыгнете. Обыщите его комнаты после одиннадцати утра, и вы узнаете, что именно Япония думает о Фламенко, Наосе и Перико… Кстати, Скотт, – добавил он с торжественным видом, – когда мы встретимся снова, вы меня не знаете. Поздравляю с успешным завершением задания. Позвольте пожелать вам доброго утра.

V. Пятая трубка

i

“Как известно, размер капель различных жидкостей не находится в корреляции с их плотностью. Дюран пишет, что из драхмы серной кислоты можно получить девяносто капель, вода дает сорок пять, а анисовое масло, согласно профессору Проктеру, – восемьдесят пять. Следовательно, вес капли будет разным для разных жидкостей, однако лишь очень немногие из проведенных на эту тему экспериментов были описаны. Самое старое упоминание можно найти в Pharmacopoeia Universalis Мора 1845 года, но более доступны для американского и английского читателя будут результаты Бернулли…” – гласила фармакопея[112]. И так далее, и так далее.

Несравненный Годаль не держал перед собой текста, но всего час назад он запечатлел эту страницу у себя в памяти и пока еще помнил ее до буквы. В зависимости от состава размер капли бывает от одной трети до полутора минимов[113]. Усреднив эти данные, Годаль решил считать каплю равной одному миниму. При необходимости позже можно будет произвести точные измерения, сверившись с атомным весом.

Пока в уме он совершал молниеносные вычисления, его рука рассеянно помешивала пльзеньское пиво крошечным термометром, который владелец этого заведения на Гановер-сквер выдавал к каждой кружке пива.

– Должно быть пятьдесят два градуса по Фаренгейту[114], – сообщил хозяин, завидев, что Годаль внимательно вглядывается в свою кружку. Годаль, впрочем, смотрел вовсе не на ртутную полоску, а на капли золотистой жидкости, стекавшие с термометра. Так или иначе, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на споры о правильной температуре пива, и Годаль с детской покорностью объяснил, что с нетерпением дожидается, пока температура поднимется на полградуса, прежде чем утолить свою жажду.

“Именно такого цвета оно и будет, – размышлял он, – может, чуть в рыжину и чуть липкое, если заморозить”. Откинув голову и закрыв глаза, он завершил свой расчет: шестьдесят одна тысяча четыреста сорок капель в галлоне – десять центов за каплю!

Годаль прицокнул языком, чувствуя себя необычайно глупо; все это было так же просто, так же возмутительно очевидно, как и любое самое великое изобретение – после того, как его изобрели.

Он нашел решение одной из трех задач, о которых прежде лишь мечтал; каждая была достойна стать делом жизни. Он мечтал о них, как поэт мечтает о сонете, который когда-нибудь выйдет из-под его пера, как писатель мечтает о шедевре, нерассказанной истории, как художник мечтает о картине с душой, которую невозможно разложить на одни лишь краски.

Такой задачей была для него башня Юлия[115], где на дне колодца прятались тридцать миллионов в золотых орлах, оставленные там императором скорее средневековым, чем современным, на будущую осаду Парижа. Вторая задача – знаменитая, посиневшая от возраста цепь инков, сто морских саженей желтого золота, выкованных в цепь, которая покоится в глубинах бездонного озера, затерявшегося высоко в Перуанских Андах. И третья задача – нектар богов! – редчайшее из драгоценнейших вин. Башня Юлия и цепь инков были далеко, одну сторожила вражеская армия, другую – сила предрассудка. Но вот он сидел, наблюдая за капельками, капающими с термометра и под воздействием тех же сил, что движут звездами, превращающимися в идеальные сферы, а драгоценное вино тем временем пряталось от него в двух шагах.

Позади раздалось свирепое “Ага!” – и герр Шмальц бесцеремонно выхватил кружку с драгоценным пивом у Годаля из-под носа. В своей задумчивости великий вор нарушил правило заведения – позволил температуре подняться до шестидесяти градусов[116]. С рассеянной улыбкой Годаль наблюдал, как старый брюзга цедит новую кружку правильной температуры. Хозяин поставил кружку перед ним и велел пить.

“У каждого своя религия, – думал Годаль, подчинившись приказу бесцеремонного немца. – У него – пятьдесят два градуса, у меня – золото”.

Весело помахивая тростью, Годаль шагал по кривому переулку под железнодорожной эстакадой в сторону Уолл-стрит. С востока улица была застроена угрюмыми складами, с запада – одета в мрамор. Годаль повернул на запад – на западе пряталось золотое сердце. За каждым окном скрывалось сборище аристократических пиратов, измышляющих новые способы раздобыть еще золота. Плебс носился по улицам, выполняя их прихоти и втайне завидуя сияющим шелковым котелкам и лимузинам. На золото можно было купить все, что сердце пожелает, его невидимая сила притяжения пронизывала все на свете.

К обочине подъехал почтовый экспресс, и толпа зевак принялась заглядывать друг другу через плечо, глазея всего-навсего на выстроенную на тротуаре пирамиду ящиков из необработанной сосны, каждый не больше обувной коробки. В коробках было золото в слитках. Если бы не грозный вид охранников, несущих вахту по обе стороны от пирамиды, пока потные грузчики таскали ящики по одному, вполне вероятно, многие в толпе вспомнили бы, что тысячи лет назад все мы родились ворами, и затеяли бы ради этих желтых кирпичей ужасное побоище.

“Оно должно подчиняться силе тяготения и подвергаться воздействию вакуума, – размышлял Годаль, все еще в восторге от очевидного решения, пришедшего ему в голову на Гановер-сквер над кружкой пива. – Пожалуй, – решил он, – пожалуй, я сделаю из него фризы на стенах моего кабинета. Шестьдесят одна тысяча капель в галлоне! Фризы получатся минимум в четыре дюйма толщиной. Но почему бы и нет?” – вдруг заключил он, как будто какой-то демон в нем расхохотался от этой гротескной мысли. Именно так мертвые расы древних Анд поклонялись этому желтому металлу: не как вульгарному посреднику для торговцев, но как символу власти, достойному одних лишь королей. Стены дворцов они украшали листами чистого золота. Должно быть, это приносило несказанную радость… королям!

Он задержался на мгновение; его эстетский взгляд пал не на ящики с золотом на тротуаре, но на стройные линии небольшого домика, чья зарешеченная дверь была гостеприимно открыта навстречу сокровищам. Здание было не больше пентхауса на крыше какого-нибудь из окружавших его небоскребов, но все же оно выделялось, как бесценный камень в посредственной оправе, хоть его простые черты и были омыты водами времени. Как хрупкая квакерша, робко кутающая плечи в шаль, оно пыталось отгородиться от шума и гама, доносящегося отовсюду. С одной стороны возвышалась глухая стена высотой более двадцати этажей, с другой, точно великая пирамида, флегматично нависала серая глыба хранилища Государственной казны.

Окна были зарешечены, так что внутрь и птица бы не проникла. Двери были обшиты сталью, сами камни фундамента, казалось, жались друг к другу, чтобы скрыть швы от посторонних взглядов. Карнизы когда-то рассчитали так, чтобы они выдержали даже потоп, черепица на крыше была широкая, как блюдца. В те времена, когда электролизная химия еще не пришла на помощь необработанному сырью – земле, воздуху, огню и воде, – даже копоть, поднимавшаяся из этих труб, обратилась бы в золотые пуговицы, стоило лишь ее собрать и оплавить в тигеле. Это здание было великолепной сокровищницей прошлого века.

“Пожалуй, – жизнерадостно думал Годаль, любуясь, – будь этот пейзаж нарисован на фарфоре, я бы не мог спать спокойно, пока не заполучил бы его”.

Внезапно и безжалостно, подгоняемый пулеметной очередью пневматических молотков, наступил час дня. Крошечные человечки-обезьянки далеко в небе устанавливали последние балки ультрасовременного, похожего на каминную трубу небоскреба, который уже через несколько месяцев примет на себя все функции, до сих пор безупречно выполнявшиеся этим крошечным зданием – старым добрым зданием Пробирной палаты.

Годаль прошел мимо и скоро был уже дома. Здесь царил тихий покой, который он ценил превыше всего; он вздохнул, понимая, что в следующий раз испытает это чувство лишь через несколько недель. В тот же день, под видом опытного электрика по имени Догаль (изъясняющегося с сильным датским акцентом), он предъявил свой профсоюзный билет и устроился на работу с жалованьем шестьдесят центов в час. Годаль считал, что все нужно делать хорошо, и пусть он и ненавидел мозоли и грязь под ногтями, принципы – это святое.

ii

Новенькое здание Пробирной палаты США иногда называют “домом без парадных дверей”. Что ж, парадной двери у него, может, и нет, зато имеется два черных хода, которых ему вполне хватает. Оно выходит на два задних двора, аккуратно балансируя на самой границе между Уолл-стрит и Пайн-стрит. Вход со стороны Уолл-стрит ведет через угрюмые коридоры ныне пустующей старой Пробирной палаты; вход с Пайн-стрит перегорожен высокой железной решеткой, как бы намекающей на то, что за ней сокрыто нечто куда более ценное, чем кирпичи и известка. В решетке прячется узорчатая калитка, достаточно широкая, чтобы пропустить двух человек плечом к плечу или одну тележку, нагруженную ящиками с золотыми и серебряными слитками. Длинный деревянный пандус – шаткая конструкция – идет с улицы в окно второго этажа, временно исполняя функцию двери.

Когда-нибудь драгоценный клочок земли между унылым лицом нового здания и улицей будет занимать вычурный фасад, и удивительный завод, денно и нощно производящий чистое золото со скоростью сорок миллионов долларов в год, будет полностью сокрыт от глаз. Впрочем, обычному прохожему это здание никак не выдавало своего назначения, оно было даже менее примечательным, чем простые сосновые ящики, нагруженные слитками, на которые каждый день собираются, затаив дыхание, поглазеть зеваки.

Стены ровные и без каких-либо архитектурных излишеств; по сути, это всего лишь задняя часть небоскреба, ожидающего, когда у строителей дойдут руки доделать фасад.

Был июньский день, четыре часа. Верхние окна Пробирной палаты стояли нараспашку, и через проемы тихонько доносилась высокая нота, будто кто-то тянул ее на скрипке. Это значило, что внутри моторы-генераторы безостановочно трудились, очищая золото от примесей. Только что через выход на Пайн-стрит здание покинули четверо. Среди них были директор производства и главный химик – два человека, ответственные за скрытые внутри богатства, два человека, чьи бухгалтерские книги ежегодно сводятся с таким тщанием, что идут в учет и тонны сырья, и малейшие карандашные заметки.

Третий был представителем канадского правительства, он приехал из Оттавы, чтобы познакомиться с последними достижениями электролизной химии. Как хранилище ценностей Пробирная палата его не интересовала – по давней традиции казна США и все ее дочерние предприятия считались неприкосновенными, и спрашивать, насколько хорошо защищено их новое здание, было бы просто смешно.

Четвертым был шеф отдела секретной службы США, проездом в Нью-Йорке. Он хотел узнать, откуда у гвинейского золота такой необычный цвет – из-за примеси серебра или из-за уникальной атомной структуры. От ответа зависела судьба парочки проходимцев, которых он недавно арестовал.

– Нет-нет, вы не поняли, – объяснял главный химик канадскому дипломату. – Мы боремся с пузырьками воздуха путем наложения слабого переменного тока на постоянный ток, иначе от них потом не избавишься.

– Все дело в примеси серебра, – втолковывал директор тайному агенту.

Тот раздраженно пожевывал ус. Это означало, что он опростоволосился.

В этот момент случилось происшествие, в общем, банальное, но буквально несколько часов спустя всех четверых как молнией поразило, до чего серьезные у него оказались последствия. А дело было в том, что доктор запретил тайному агенту курить – в приказном порядке ограничил количество его сигар до трех в день. Теперь, когда на него накатили первые муки воздержания, он чувствовал себя как медведь с занозой в лапе. На выходе из калитки его настиг аромат табака из катти одного ирландца, курившего неподалеку.

Есть что-то в экзотическом аромате хорошо раскуренной трубки-катти. От этого аромата всех находящихся рядом охватывает почти сверхъестественное желание покурить. И не важно, в чем дело: в качестве табака, безупречно раскуренной глиняной трубке или необычайной тяге, свойственной всем катти благодаря короткому мундштуку, – что бы это ни было, психологический эффект один.

Тайный агент рассеянно уставился перед собой. Один из водяных крыс – так по традиции звали уличных трудяг в коричневых штанах, которые специализировались на выгребании грязи из ливневых коллекторов, – стоял перед своей водоупорной стальной тележкой и разжигал трубку. Несчастный страдалец вытащил из кармана сигару и посмотрел на нее с кислой миной.

– Этот малый коптит, как камин! – виновато объяснил он, откусывая кончик сигары. – Последняя на сегодня. Ну, была не была!

Он поискал в карманах спички, забыв, что во избежание соблазна взял за правило их при себе не держать. У его спутников спичек тоже не оказалось.

– Да вы что! – вскричал он, не веря своим ушам. – Хотите сказать, трое здоровых мужчин – и все воротят нос от табака! Я слышал, конечно, – продолжал он с бесконечным сарказмом, – об отдельных случаях, как наш общий друг доктор Пиз, но чтобы трое сразу… я потрясен!

Тем не менее так и было.

– Не будет ли у вас огоньку? – поинтересовался тайный агент, похлопав по плечу трудягу, как раз загружавшего ковш грязи в свою вместительную тележку. – Вы, похоже, здесь единственный человек с толикой вкуса, – пошутил он. – У нас с вами пара общих пороков. Мои друзья… ангелы бледные.

Курильщик с вялым любопытством посмотрел на всех четверых. Он порылся в карманах, но ничего не нашел, поэтому с фамильярностью, допустимой среди своих, предложил агенту прикурить прямо от трубки, чем тот с благодарностью и воспользовался.

– Какой необыкновенный субъект! – отметил тайный агент. – Вы заметили, что он в резиновых перчатках? Не удивлюсь, если по праздникам он даже делает маникюр!

По правде сказать, этот субъект не ограничивался праздниками. У него был лучший маникюр во всем штате.

– Также, – машинально заметил профессиональный охотник за ворами, – у его лошади небольшая припухлость на левой задней ноге, а на копытах выжжено “246”.

– У вас, наверное, очень интересная жизнь, – вежливо отметил канадец, которому в первый раз в жизни повезло повстречать настоящего тайного агента.

– У нее есть свои недостатки, – ответил тот, ухмыльнувшись с сигарой в зубах. – Стоит обзавестись дурацкой привычкой подмечать детали, и в итоге под вечер голова так забита всякой ерундой, что невозможно уснуть.

Прошел час, но ни Пайн-стрит, ни окно, служившее входом, и виду не подавали, что скоро войдут в историю криминального мира. Когда пробило пять, высотки исторгли весь свой муравейник сотрудников. В это время года, когда не темнеет до ужина и у всей армии клерков есть несколько часов на развлечения, Уолл-стрит пустеет быстро. Уже пятнадцать минут спустя от водоворота людей, захлестнувшего тротуары, остался тонкий ручеек.

Уличный торговец, обслуживающий в основном мальчишек-посыльных и уличных брокеров, сидел на своей тележке и пересчитывал товар; водяная крыса, действительно не снимавший резиновых перчаток, все еще трудился над канализационным люком; сын солнечной Италии с иммиграционными бумагами в кармане подметал улицы, напевая Miserere с чрезмерными аподжатурами на предпредпоследней ноте.

Мимо прошел полицейский, затем еще один. По улице, точно колесница Джаггернаута, прокатилась запряженная десятью парами лошадей подвода с колесами огромными, как карусели; она тащила шестидесятитонную балку к новостройке “Эквитабл” за углом.

Можно было сфотографировать этот момент – да хоть бы это и сделал тот самый наблюдательный тайный агент, – и все равно очевидное объяснение происходящему не бросилось бы в глаза. Действо было в разгаре. Когда все подошло к концу, наступили шесть часов, как всегда отмеченные далеким перезвоном колоколен.

Услышав звонок, сотрудник на седьмом этаже Пробирной палаты внезапно прекратил работу и повернулся к распределительному щиту у западной стены. Он поспешно бросился через комнату и замер, потирая глаза, у смотрового окна.

Минуту спустя в двух милях от Пробирной палаты облаченный в ливрею мальчик-слуга с серебряным подносом в руках шествовал по коридорам гостиницы “Холланд-Хаус”, уныло завывая:

– Мистер Гамильтон! Мистер Гамильтон!

– Это вас разыскивают, – сказал бдительный тайный агент главному химику. – Мы здесь!

– Телефон, сэр, – шестнадцатый номер!

Он проводил молодого химика к телефонной кабине.

– Да, это Гамильтон. Кто говорит? Джексон? Что у вас с голосом? Говорите поближе к трубке, совсем не слышу – что вы говорите, что пустое?

Молодой ученый оцепенело уставился на узкую стенку телефонной кабины. В его голосе появились властные нотки:

– Кто это? Откуда вы говорите? Что за глупые шутки?

Он прижал трубку к уху, его сердце пыталось вырваться из груди.

– Пуст?! Резервуар пуст?! Вы… вы с ума сошли!

Судя по всему, его собеседник окончательно утратил связность речи.

– Джексон! – резко вскричал Гамильтон. – Вы врете! У вас галлюцинации! Понимаете?

Он подождал ответа, но из трубки донесся только сдавленный всхлип.

– Джексон! – вскричал он. – Слушайте меня! Идите к резервуару! Потом вернитесь и скажите, что вы там видите!.. Мальчик! – рявкнул он через приоткрытую дверь кабины. К ней немедленно бросилась дюжина посыльных. – Немедленно позовите ко мне мистера Уитакера. Он сидит на оттоманке в курительном салоне, у него рыжие усы.

Когда тайный агент Уитакер сунул голову в дверь, они с Гамильтоном чуть не столкнулись. По лицу Гамильтона агент понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее, и, когда тот бросился прочь, Уитакер последовал за ним. По пути они перехватили Бэнкса, директора.

Канадца бросили – он так и остался сидеть один, разинув рот. Чудесный ужин на четверых, который они уже заказали, отменился. Трое чиновников проехали на такси полдюжины кварталов, пока почетный гость из Канады окончательно переварил последние слова, брошенные ему побледневшим химиком: происходит что-то важное, и это что-то его не касается.

Когда они подъехали к Пайн-стрит, их взору предстала в общем та же картина, что и несколько часов назад. Выбравшись из такси, они бросились вверх по пандусу к окну, которое ничуть не изменилось на вид с тех пор, когда они отсюда уезжали, – все те же актеры в новых декорациях, не более. Слухи поползли только через три дня – тогда-то улицы и наполнили толпы зевак, глазевших на Пробирную палату точно так же, как прежде на сосновые ящики, полные золота.

Пока извозчики ассенизаторской службы и подводы со сталью на углу Нассау-стрит разбирались, чья дорога, небольшая и ничего не понимающая группа мужчин стояла у огромного фарфорового резервуара на седьмом этаже. Они были в таком потрясении, что с тем же успехом перед ними мог лежать гроб. Резервуар был пуст!

Сорок галлонов растворенного в кислоте золота плотностью совсем как хорошее пиво при нужной температуре, будто испарилось – сорок галлонов, шестьдесят одна тысяча капель в галлоне, десять центов за каплю! От всего этого богатства осталось лишь несколько мелких лужиц в неровностях дна.

Сверху, точно белье на сушке, висело два параллельных ряда тоненьких электродов. Один ряд был черен с виду – электроды обросли шлаками и примесями, второй был еще мокрый, но на нем уже проступали причудливые драгоценные кристаллы. Но нектар – нектар богов! – в котором трудился мощный электрический ток, очищая, отбирая, отторгая лишнее, – весь нектар богов исчез!

iii

Три чиновника глупо переглянулись. Все они в меру умственных способностей и образования напрягали мозги, пытаясь до конца осознать очевидное.

Судя по показаниям распределительного щита, в этот июньский день тысяча девятьсот тринадцатого года, между четырьмя и шестью часами пополудни, сорок галлонов обжигающе горячего золотого раствора – десять центов за каплю, шесть тысяч за галлон, четверть миллиона долларов за все – были похищены (хоть это было очевидно!) из неприкосновенных стен Нью-Йоркской Пробирной палаты, принадлежащей Монетному двору США. Когда раздался первый звонок тревоги, означавший перебой между электродами, на посту в вечернюю смену дежурил инженер Джексон.

На первый взгляд казалось, что проще похитить тонну соломы в одном тюке. Из расчета два грана на каплю вес похищенного составлял около десяти тысяч тройских унций, то есть больше восьми тысяч фунтов; если исходить из того, что в кубическом футе семь галлонов, то объему там было почти шесть кубических футов – размер внушительной глыбы гранита. И все же восемь тысяч фунтов, шесть кубических футов, четверть миллиона долларов – все они испарились, не оставив следа.

Как мы уже знаем, у Пробирной палаты было два отличных входа, пусть и черных. Плюс к тому в здании насчитывалось около пятидесяти окон. Уитакер поднял одно из них и выглянул наружу. Стены были гладкие, как полированные бока фортепиано. Думать, что вор проник через окно, было бы просто глупостью, и эту идею быстро отбросили.

Двери охранялись денно и нощно при помощи сложных механических приспособлений, и не было на свете такого человека, который знал бы все их секреты. К тому же у дверей стояла стража с шестизарядными армейскими револьверами такого серьезного вида, что язык не поворачивался назвать их иначе как пушками.

Три чиновника попытались заговорить одновременно, но все это настолько не укладывалось в голове, что ни у кого не нашлось слов. Тайный агент, у которого хотя бы имелась соответствующая выучка, первым пришел в себя и принялся осматривать обчищенный резервуар. Вскоре он начал тихо поругиваться. Резервуар был сделан из фарфора в стальном водоупорном футляре. Уитакер указал на два прута, протянутых параллельно над резервуаром. По всей длине они были покрыты слоем желтого металла.

На прутах висели крючья из того же металла. С каждого из прутов свисало полсотни холщовых мешочков размером с мужской носок. В каждом было по слитку, из которых электролит извлекал чистое золото. На другом пруте на таких же крюках висели желтые пластины в десять – двенадцать дюймов длиной и толщиной от одной восьмой до целого дюйма. Они были изукрашены мелкими желтыми кристаллами, будто присыпаны сахаром.

– Что это такое? – спросил он и повернулся к своим спутникам, которые немедленно бросились к нему. – Это золото?

Они кивнули. Это было чистое золото – вплоть до кривых крючьев. Даже электроды были из золота.

– Сколько это может стоить? – спросил Уитакер.

– Я могу посмотреть у себя в бумагах… – начал директор.

– Да что мне ваши бумаги! Миллион?

Директор покачал головой. Он все еще не понимал, что происходит.

– Полмиллиона?

– Вполне возможно! – ответил главный химик. – Да, я бы сказал, примерно так.

Уитакер снял с прута одну из изукрашенных кристаллами пластин, еще липкую от раствора, в котором она совсем недавно плавала, и прокрутил ее на пальце.

– Не странно ли, – сказал он, – что вор, которому хватило ума стащить шестьсот фунтов вашего драгоценного раствора, не позарился на полмиллиона долларов чистым золотом, которое лежало на самом виду?

Ответа на этот вопрос они пока не знали. Тайный агент хмыкнул и пошарил в пустом кармане в поисках запретной сигары.

– Сейчас крайний случай, – сказал он решительно, – и с этим никто не поспорит. – Повернувшись к Бэнксу, Уитакер добавил: – Проследите, чтобы никто не входил и не выходил, пока я не вернусь. Ваша первая задача – собрать всех сотрудников. Глупо, но ничего не поделаешь. Полагаю, они все прошли через душевые?

Да, по окончании рабочего дня все сотрудники шли в раздевалки и покидали здание только после душа и в свежем костюме. На выходе их всех осматривали. Таковы были правила Пробирной палаты.

Уитакер задумчиво спустился по пандусу на улицу и нашел магазинчик, где раздобыл длинные, крепкие черные сигары – пищу для мозгов. Ему тут же полегчало. На повороте с Нассау на Пайн-стрит он заметил маленького грязного уличного мальчишку, с криками боли прыгающего на одной ноге.

Методический ум Уитакера отметил, что больная нога покрыта пятнами, словно бы от ожогов; но, взвесив все за и против, он решил, что сейчас у него проблемы поважнее оборванца с обожженной ногой. Наконец он вернулся в Пробирную палату, и официально началось следствие. Сотрудников собрали вместе, и лишь в десять часов вечера суровое начальство допросило последнего протестующего грузчика. Допросы ни к чему не привели.

– Какое счастье, что вы с нами, – сказал Бэнкс, с самого начала этих ужасных событий безудержно кусавший ногти. – Что бы мы без вас делали!

Бэнкс был чрезвычайно благодарен Уитакеру за то, что тот взвалил на себя это бремя.

Уитакер лишь хмыкнул, разглядывая носки своих ботинок, будто в них крылась разгадка.

– Очевидно, – начал он, – что шестьсот фунтов золота, тем более в растворе, без посторонней помощи сбежать не могли. Но, кажется, – сказал он и встал, – прежде чем мы двинемся дальше, мне потребуется урок электролизной химии. След преступника пока еще свеж. Давайте потратим несколько минут, чтобы ознакомиться с основами.

Они поднялись на седьмой этаж, где зиял пустотой фарфоровый резервуар. Через некоторое время Уитакер ознакомился с фактами. В конечном счете это была простая система для очистки золота от примесей, придуманная лучшими умами времени. Тайному агенту в деталях объяснили, как при помощи электрического тока из сплавов получается чистейшее золото.

– Очень, очень умно, – сказал Уитакер. – Могу также отметить, что не менее умно запирать слитки внизу в хитроумнейших дорогостоящих сейфах, а раствор хранить открытым в незащищенной комнате.

– Но кто может забраться на седьмой этаж и похитить жидкость?! – непонимающе перебил его Гамильтон. – Все это немыслимо!

– Немыслимое произошло прямо у вас под носом, – протянул Уитакер. – Судя по всему, преступнику не помешало даже то, что раствор был кипящий! А это что за трубы?

Он указал на несколько черных железных труб, протянувшихся вдоль резервуара снаружи.

– Это изоляция для электрических проводов, – объяснил главный химик.

Не успел он договорить, как с возгласом крайнего изумления бросился к резервуару, пробежался пальцами по выпускным отверстиям.

– Боже! Наконец-то я понял! – вскричал он срывающимся фальцетом. – Дайте мне лампу, скорее!

С электрической лампой на длинном шнуре он изучил каждый уголок резервуара, в особенности выпускные отверстия для электрических проводов. Для поддержания электрического напряжения нужны были четыре провода.

Но трубок было пять. Пятая была пустой. Ее так искусно спрятали под угловой шарнир, что заметить ее мог лишь взгляд, обостренный суровой необходимостью. С триумфальным вскриком химик бросился прочь, вниз по каменной лестнице. Наконец он проверил распределительный щит в рубке, откуда поступал ток. Сверху к щиту вело только четыре провода – пятая трубка затерялась где-то в слоях бетона и стали.

Уитакер наконец понял, что свежеосвоенных азов химии ему все-таки не хватает и уследить за ходом мысли Гамильтона он не может. Тайный агент остановил химика и потребовал объяснений.

– Ну что?

– Это очевиднее, чем нос у вас на лице! – воскликнул Гамильтон. – Пятая трубка! Господи святый! Неужели не понимаете? Через пятую трубку весь резервуар можно опустошить до капли! – Наконец он со смехом вырвался. – Может, они и слили золото из резервуара, но никуда оно не делось! Найдите, куда ведет трубка, – золото будет там!

Итак, драгоценные сорок галлонов золота были откачаны простейшим сифоном через отверстие немногим больше булавочной головки. Тем временем занимался рассвет. Разум Уитакера, до этого затуманенный обилием технических деталей, наконец прояснился.

– Стойте! – скомандовал он. – Главный тут я. Сначала ответьте на мои вопросы. Во-первых, – он схватил химика за руку и заставил поднять ее в воздух, – что у вас с руками?

Руки у Гамильтона, который совсем недавно в панике обшаривал ими резервуар, были в коричневых пятнах, как будто обожженные. Выглядели они очень скверно, хотя в суматохе химик не замечал боли.

– Цианистый калий!

– Откуда он взялся? Отвечайте, быстро!

– Какой глупый вопрос! Из резервуара, конечно! Золото очищается… я все это вам уже объяснил. В танке был хлорид золота, растворенный в цианистом калии!

– Это больно? – поинтересовался Уитакер с раздражающей медлительностью.

– Больно?! Попробуйте опустить руку в кипящую кислоту!.. Лучше помогите найти, куда ведет пятая трубка. От какого дьявола она вообще взялась?

Уитакер пожевал запретную сигару и вдруг воодушевился – ему вспомнилась маленькая обожженная нога, которую он видел совсем недавно. Он снова схватил сопротивляющегося Гамильтона – крепко, как в тисках зажал.

– Если вы три минуты посидите спокойно, – сказал он, грозно сверкнув глазами, – я приведу вас к вашему драгоценному золоту – или как минимум туда, куда его слили, большего не гарантирую. Впрочем, идемте – идемте со мной! – добавил он, и вдвоем с Гамильтоном они поспешили на улицу.

Уитакер замер на углу, где недавно видел босого мальчишку с обожженной ногой.

– Что это? – спросил он, указав на мокрое место на тротуаре, рядом с решеткой водостока. Гамильтон зарылся руками в грязь – и с криком вскочил. В грязи блестели крошечные желтые иголки.

– Это оно! Наше золото! – вскричал он восторженно. И затем, в отчаянии: – Оно в канализации!

Воспользовавшись тем, что химик впал в меланхолию, Уитакер расспросил заинтересовавшегося ими полицейского. Да, в самом деле, примерно в шесть часов вечера на этом самом месте чуть не столкнулись стальная телега с грязью и грузовая подвода, и в процессе из телеги выплеснулось около ведра грязи.

Записал ли полицейский имена извозчиков? Записал, потому что они подняли страшный шум, но нет, никого не арестовал. Подвода принадлежала “Деррик Компани”, а телега – “Дженерал Лайт энд Пауэр”. Уитакер рассмеялся.

Полчаса спустя управляющий конюшней “Дженерал” дрожал перед его свирепой сигарой. А не мог бы он показать им телегу номер тридцать шесть – тут Уитакер пустил несколько колец дыма, – в которую была запряжена лошадь с припухшей левой задней? Эта лошадь – номер 246 – сегодня была в распоряжении у малого в резиновых перчатках. Профессиональный охотник за ворами наконец напал на след. “Проще не бывает”, – будто говорил Уитакер всем своим видом.

– Все это лишний раз доказывает, – сказал он вслух, – что в конечном счете обыкновенный вор проигрывает в битве умов, потому что всегда оставляет какую-нибудь незначительную улику – какую-нибудь мелочь, которая для тренированного ума все равно что широкое шоссе. К примеру, – продолжал он, забыв на мгновение, что стоявший перед ним конюх в испуге теребит шляпу, – если бы тот курильщик не сыграл на моей слабости и не раскурил свою дьявольскую катти, вполне возможно, что мне пришлось бы как следует за ним погоняться.

– Курильщик! – изумленно воскликнули двое чиновников.

Опытный разведчик принял их невысказанные восторги любезным кивком и снова повернулся к главному конюшему.

– Вот что, мой милый, – сказал он, – через пятнадцать минут здесь, у ворот, должны быть телега номер тридцать шесть, человек, который ею управлял, и лошадь. Я пришлю к вам своего человека.

– Вы бы мне сказали, где они, сар, – ответил управляющий конюшней, все еще теребя шляпу, – я был бы очень благодарен, сар. Сегодня днем телегу номер тридцать шесть угнали, мы только что из полиции – объявили ее в розыск.

На этом блистательное расследование похищения из Пробирной палаты ее жидкого сокровища, которое вел опытный тайный агент, столкнулось с непробиваемой стеной. Дальше оно практически не продвинулось. Пропавшая телега нашлась – ее бросили в Ньюарке, и перед уходом добрый вор даже насыпал лошади вдоволь зерна и сена.

Как оказалось, изнутри вор пропитал телегу кислотоупорной смазкой. На дне от холода кристаллизовалось несколько золотых иголок – все, что осталось от сорока галлонов ценой по десять центов за каплю.

Было совсем не трудно проследить пятую трубку от золотого резервуара через коммутационные коробки, набитые электропроводкой, к колодцу на улице. Множество улик указывало, что дальновидный вор установил дополнительную трубку, когда здание еще только строилось. На дне колодца нашли несколько пинт драгоценного раствора, совершившего необычайное путешествие – семь этажей вниз и на улицу, – когда ловкий вор выдернул потайную пробку.

– Признаюсь, ученый из меня никакой, – сказал Уитакер неделю спустя, – но, прежде чем забыть это дело, я хочу понять одно. Допустим, наш друг украл на четверть миллиона долларов золотой грязи – но что ему от нее толку? Как он достанет из нее золото?

Гамильтон снисходительно улыбнулся:

– Процесс извлечения золота из грязи – это простейшая химия. И самое смешное, – продолжал он, скривившись, – что когда этот хитрый малый превратит золото обратно в слитки, ему, скорее всего, достанет наглости принести его нам сюда на продажу. И нам, черт возьми, придется его купить!

По сей день представители Пробирной палаты так и не знают, не продали ли им обратно их краденое золото. Стоит отметить, что страховые компании, ответственные за людей, ответственных за золото, до сих пор судятся друг с другом – и с другими ответственными лицами, принимавшими участие в отделке и досмотре интерьера нового здания.

Несомненно, кража золота была запланирована загодя и у вора было несколько месяцев на подготовку. Также бесследно исчез электрик по имени Догаль, говоривший с сильным датским акцентом, который работал на стройке в неурочные часы, – на этом следствие и застряло окончательно. Что до судебной тяжбы, в будущем это дело обещало стать таким же знаменитым, как древняя тяжба Джарндисов против Джарндисов[117].

Уитакер редко признавал свои неудачи, но несколько месяцев спустя, за сигарами у своего благородного друга Годаля, он рассказал всю историю в деталях – историю самой немыслимой кражи в его жизни. Он втайне надеялся на острый ум этого знаменитого детектива-любителя, который не раз наводил его на верный след своим удивительным аналитическим подходом. Годаль рассмеялся.

– Вникнем в суть вещей, – предложил он. – Стоит избавиться от соблазна золота – и мир переродится. Ваш курильщик – просто эталон карманного воришки. Насколько все было проще каких-то десять тысяч лет назад! Для отдаленных племен в Андах золото не было вульгарным средством торговли. Это был символ верховной власти, достойный лишь королей. Я, как умел, – скромно добавил он, – превратил эту комнату в памятник инкам. Мои фризы – вы обратили внимание? Жалкая подделка! Где я использовал золочение, они тратили фунты и фунты весового золота. Но для меня это – символ все той же поэтической идеи. Не хотите ли еще сигару? Ах да, простите! Доктор мой – тиран мой!

VI. В ролях все звезды

i

Однажды вечером, когда Моберли Гримси ехал домой с работы, рядом с ним села нормальная с виду молодая женщина и спросила, не считает ли он, что молча разглядывающая друг друга публика в общественном транспорте выглядит донельзя глупо. Это замечание показалось юному Гримси самым разумным, что он слышал за полгода жизни на Манхэттене, но едва он приготовился к интересной – пусть и немного необычной – беседе с понимающим человеком, кондуктор привел полисмена, потому что, как выяснилось, его собеседница сбежала из сумасшедшего дома.

Это событие несказанно удручило юного Гримси, поскольку вот уже полгода он тщетно пытался найти друзей – таких же общительных, как и он сам. Гримси работал в банке, где управлял ручной счетной машиной, установленной в клетке, стены и потолок которой были сделаны из прочной латунной сетки, пол – из армированного бетона, а дверь запиралась снаружи.

По обе стороны от него находились такие же клетушки, где были заперты такие же молодые люди, как он. Стоило хоть немного сблизиться с соседом, чтобы начать здороваться по утрам – если без другой причины, то хотя бы по причине соседства, – как его вдруг пересаживали куда-нибудь подальше, и снова на все попытки Гримси пообщаться из ближайшей клетки недоуменно смотрел совершеннейший незнакомец.

Однажды Гримси все-таки заговорил с соседом справа, но тот отпрянул на противоположную сторону клетки, будто его искушали совершить немыслимое преступление.

У себя в пансионе за ужином юный Гримси бесплодно пытался вовлечь соседей в светскую беседу, но те лишь порыкивали в тарелку, как собаки над костью.

Примитивным существам, пожалуй, и впрямь всего интереснее за обедом еда, но никакой первобытный инстинкт не извиняет цивилизованных людей, привыкших собираться за одним столом. В конце концов юный Гримси начал заводить друзей в прессе, среди персон, имевших привычку или талант оказываться на слуху. Он читал о свете, и о светском обществе, и о событиях в Верхнем Вест-Сайде; в конце концов он и в самом деле начал находить удовольствие в их проделках, совсем как оборванец, прижавшись носом к окну магазина игрушек, пускает слюнки и дает волю воображению.

Он был запанибрата с августейшим Вильгельмом и мистером Карнеги, он знал, который из Уотербери забил решающий гол в турнире по поло и какого цвета был его пони; он разбирался в родственных связях множества первых семей и в бесконечном количестве браков и разводов; а совсем недавно он целых три дня с величайшим волнением следил, как палата представителей выбирала подарок на свадьбу в Белом доме[118]. Он был в курсе, что мистер Гэри из “Стил-Траста” отбыл из Экс-ле-Бена двадцатого и семь дней спустя отплывет из Саутгемптона; что первый муж миссис Биксби был из Стрэнджей и что ее сын от первого брака переехал в Париж по велению души; что Мемсахиб – лучшая кобыла на конноспортивной выставке в клубе “Пайпин-Рок”, что Кальвер-Стоуны заказали за границей новое жемчужное ожерелье для дочери, которая собралась замуж за графа де Шальвре; что Бак Стрингер из гарвардской футбольной команды бил левой и что Уинстоны после шумихи вокруг их развода на Манхэттене решили восстановить свою репутацию в Вашингтоне.

Одни были в море, другие – на берегу, в Леноксе, Дареме, на Палм-бич… Моберли Гримси все было едино; он скакал по земному шару как кузнечик (не выходя, впрочем, из гостиной), стоило ему открыть экстренный выпуск дневной газеты или взяться за колонку сплетен под кофе с булочкой. Все это он сдабривал самыми смачными абзацами из еженедельников светских новостей, совершенно бесстыжим образом делившихся с ним самыми пикантными сплетнями из кулуаров.

Со временем он узнал массу всяческой информации, которая была бы бесценной для старой верной нянюшки в каком-нибудь трехэтажном романе или для редактора столичной газеты. Но все это было лишь шагом в его акклиматизации, превращении из чрезмерно общительного провинциала в истинного сдержанного ньюйоркца. В печати он обрел сотни шапочных знакомств, в жизни – ни единого. Трудно это – сломать лед, когда приехал из провинции.

Так что вряд ли можно было винить юного Гримси, когда он принялся выискивать странные и незнакомые заведения для обедов и ужинов. В конце концов, это было неизбежно. Ведь если в своем кругу его считали подозрительной личностью, то, может, кто-нибудь на задворках общества удостоит его улыбки или кивка. Начал он, разумеется, со светящихся электричеством ресторанов Шестой авеню, где стены обиты сандалом, счета выписывают красными чернилами, а поят и кормят такой дрянью, что потом на улице Гримси шатало от малейшего ветра.

Однажды он набрел на ломбардский пансион на Девятой улице, где наконец-то его общительность нашла отклик в лице датского дога, который положил голову на стол и взирал на него с обожанием – всего лишь за то, что получил половину мяса с тарелки.

Другим вечером он ужинал в уставленной винными бочонками комнате, когда вошли двадцать человек – все как один крайне упитанные и с вощеными усами – с загадочными продуктами в руках. Как он позже узнал, о таких яствах можно прочитать лишь в модном рассказе или в carte du jour в “Дельмоникос” или “Шеррис”: трюфели, фуа-гра, нежные тушки голубей, ароматные соусы, причудливые артишоки, початые бутылки – здесь собрались дары многих кладовых. Все эти люди были шеф-поварами, собравшимися готовить для себя. Прежде Гримси и в голову не приходило, что кухонных дел мастерам тоже время от времени необходимо есть, однако у него на глазах они столпились вокруг раскаленной плиты в углу и наглядно опровергли поговорку про семь поваров, наполнив комнату волнующими запахами.

Под пиршественный стол они приспособили стол бильярдный, за который с огромным удовольствием и уселись со множеством оживленных жестов и возгласов. Лишь иногда они с неодобрением косились на Гримси с его холодной ветчиной и тушеной капустой.

Повар-испанец на Перл-стрит принес ему такое блюдо, что с тех пор он точно знал, как чувствует себя пожар третьей категории; на Вашингтон-стрит ему попалось армянское преступление против рода человеческого, главным ингредиентом в котором, судя по всему, была сера. Впрочем, Гримси был бы не против, если бы не кислые мины на лицах ужинавших, когда он подставил свой стул к их столу. Во всех его странствиях только лишь дог с Девятой улицы и ответил ему взаимностью, но и тот оказался предателем, когда на другой стол подали жаркое.

Вечером четвертого декабря в поисках какого-нибудь нового необычного заведения юный Гримси впервые за полгода жизни в городе… заблудился.

Свою клетку он покинул в четыре часа дня и, пользуясь тем, что в его распоряжении было еще несколько часов, решил исследовать район вокруг Генсвурт-маркета. На каждом углу ему попадалось что-нибудь интересное, и в конце концов он окончательно потерял ориентацию в пространстве. К примеру, все торговцы – преуспевающие господа, по крайней мере с лица – были укутаны в грубые белые хлопковые халаты, которые закрывали их с головы до пят, совсем как сутаны священников. Тротуары были полностью закрыты деревянными тентами, с балок которых свисали четвертины говяжьих туш, ягнята, подстриженные под пуделей, фазаны, черепахи и прочая. Гримси мягко отодвинула с дороги грузовая телега, которую что-то невидимое влекло за угол, затем его вытолкала на обочину повозка, полная накрытой мешковиной провизии.

Через некоторое время его внимание привлекли двое в белых халатах, очевидно пытавшиеся обучить кур не высовывать головы из клеток, когда сверху, с высоты шести футов[119], на них падает другая клетка с живыми курами. Куры, похоже, были совершенно не против такого времяпрепровождения. Двое в халатах были предельно серьезны, так что это была не игра; атмосфера немножко разряжалась, лишь когда один из них находил теплое яйцо, что случалось нередко. Нашедший прятал яйцо в карман и на пальцах показывал счет.

Юный Гримси так заинтересовался – сначала курами, каждый раз умудрявшимися избежать неминуемой гибели, а потом подсчетом яиц, – что нашел, куда удобно прислониться, и закурил сигарету. Близилось шесть часов, когда он снова огляделся и обнаружил, что говяжьи туши и прочая снедь, совсем недавно украшавшая тенты магазинов, загадочным образом пропала, как, впрочем, и сами тенты; оттуда, где только что были людные магазины, на него отовсюду смотрели глухие ставни закрытых окон.

Решив двигаться дальше, он с немалым удивлением обнаружил, что находится в настоящем заколоченном городе с крепостной стеной, колоннами, бастионами и сторожевыми вышками.

Читая названия улиц, он понял, что не знает ни одной: Грейс, Лов, Грант, Стронг-стрит… За воротами блеснула река, и, решив, что это Гудзон, а значит, восток, юный Гримси повернулся к реке спиной и прошествовал по опустевшему рынку к воротам на противоположной стороне. Он вышел на улицу, застроенную складами и облезлыми доходными домами, которая, как казалось, шла в сторону знакомого Нью-Йорка. Но, перейдя небольшую площадь, Гримси увидел в пыльном окне траченную мухами вывеску “Столовая Гриттина” и вспомнил об изначальной цели своей прогулки.

Снаружи заведение походило на дешевую кофейню. Сквозь грязное стекло он разглядел два стола, не обремененные скатертями и заставленные посудой бронебойной разновидности, какую нередко можно видеть в заведениях низшего класса. Вполне возможно, Гримси прошел бы мимо, если бы не картина в окне. Это был портрет пастелью в тяжелой золоченой раме, изрядно припорошенный пылью. Он был подписан: “Эдвард Эскью Сотерн[120], 1858”.

И все равно вряд ли бы он остался удостовериться в правдивости вывески – насколько вероятно, что знаменитый комик снизойдет до увековечивания себя пастелью в такой дыре? – если бы не афиша, небрежно свисавшая с угла рамы, отвлекая внимание от ее довольно облезлого вида.

“Сегодня, – гласил плакат в три фута длиной, – впервые на американской сцене после сотни представлений на Друри-лейн развернется знаменитая драма “Тайные богатства, или Все против нее” с мистером Уэйнбеджем Могемом в главной роли. Мистер Могем предстанет в своей прославленной роли Уиллоуби Сатерли – джентльмена и детектива; вместе с ним на сцену выйдет первый состав исполнителей, в том числе Дженис Мэйбон в роли томящейся, но побеждающей Истебы; мистер Джек Гэллант в роли змея-искусителя сэра Эверли Тернкота; мистер Хэлси Джеймс в роли Честного Джона Уэксфорда, связанного затруднительными обязательствами; мистер Хорас в роли Исаака – истинного друга; мисс Вурхес в роли бестии служанки и многие-многие другие, а также все элементы атмосферы, декорации, костюмы и прочая. Билеты на входе или в кассе, Американский театр, Бауэри”.

Гримси тихонько отрыл дверь и ступил внутрь. Как следовало ожидать, там пахло плесенью. Два стола (больше и не было) оказались покрыты неаппетитными пятнами, а у боковой стены были расставлены облезлые рамы с резьбой, пастелями, гравировками и даже карандашными рисунками, каких ныне и не увидишь, да так много, что от края до стены было, по самым скромным прикидкам, четыре фута. Все это, как хрупкий фарфор древесной стружкой, было щедро проложено множеством звездных афиш.

Одна пачка афиш – там было штук пятьдесят – провозглашала возвращение на сцену Форреста в роли Джека Кейда, вторая восхваляла Матильду Хьюрон в роли Камиллы (впрочем, судя по дате – 1854 – La Dame aux Camelias начала страдать до начала гражданской войны). На других афишах значились премьеры у Хвастуна Херна, а возвращение на сцену Тедди Кровельщика в “Ледяной руке морозной ведьмы” занимало почетное место по центру. Историческое значение также представляла драма по картинкам Уилкса “Конфискация в счет ренты” под бойким названием “Рента” с мистером Хейвудом и мистером Хемлином в главных ролях.

Наконец Гримси уверился, что глаза его не обманывают, и сел за стол, предварительно протерев его газетой, которая прикрывала дыру в сиденье плетеного стула. Хозяев – или хоть какого-то признака жизни – он прождал несколько минут и, не дождавшись, взял ложку из стеклянной посудины с приборами и решительно постучал ею по глазированной сахарнице; впрочем, звук раздался какой-то надтреснутый. В нетерпении Гримси встал и открыл боковую дверь. Она вела в длинный кирпичный тоннель, который одним концом выходил на грубую мостовую улицы, а другим тонул в непроницаемой тьме.

В прежние времена, когда от Манхэттена до Гринвич-Виллиджа было две мили, здешние рестораторы имели обыкновение бросать телеги у входа и через тоннели между домами препровождать усталых лошадей в конюшни на заднем дворе. Этот факт Гримси давным-давно почерпнул из книжки. Если книга не обманывала, то в конце темного тоннеля находилась конюшня, которую, наверное, “Столовая Гриттина” использует под кухню. Он решил проверить, так ли это, и по скользким, сырым камням побрел в темноту.

В самое сердце тьмы тоннель тянулся, наверное, еще футов сорок, но затем вдруг резко повернул и через шесть футов уперся в захватанную дверь, из-за которой пробивался тусклый свет. В своих ресторанных приключениях Гримси развил в себе подобающее избранному хобби любопытство. Если, к примеру, группа молодых турок открыла где-нибудь в тихом переулке небольшую забегаловку, чтобы спокойно ужинать среди своих, это означало, что юный Гримси был вправе решительно занять стул за их столом и вынудить остальных либо перешептываться, либо обнародовать свои семейные тайны. То, что у этого странного мистера Гриттина, заставляющего посетителей самих искать еду, в окне висела вывеска “Столовая”, было для нашего отважного путешественника по Нью-Йорку достаточным поводом, чтобы, не задумываясь, открыть дверь и ступить внутрь. Так он и сделал.

Гримси очутился в каменном дворе, освещенном лишь бледным отблеском вечернего зимнего неба; со всех сторон было темно, кроме одного дальнего угла, где два окна излучали теплый свет. Приглушенные голоса и позвякивание столовых приборов направили его шаги прямо вперед. Наконец-то Гримси нашел себе оригинальное заведение, где он сможет как минимум отужинать, а если повезет – то и обсудить с родственной душой какую-нибудь злободневную тему, например театр.

В двери было полукруглое окошко, такое грязное, что Гримси не замечал его до тех самых пор, пока не очутился прямо перед ним с рукой на дверной ручке. Он заглянул внутрь и замер.

У него перед глазами была огромная комната, судя по всему, занимавшая весь первый этаж доходного дома, спрятанного в окружении дворов – окна с противоположной стороны выходили на такие же темные задворки.

Внутри было человек двадцать, в основном мужчин. Но не успел Гримси как следует оглядеться, как где-то поблизости, вне его поля зрения, раздался шум отодвигаемых стульев, и через секунду в дальний угол, где сидел весьма представительный старик, прошествовали три женщины.

Гримси больше заинтересовали дамы. Точнее, главная – старушка, очевидно знатная, судя по ее одежде и манерам. Ее поддерживали две хорошенькие ирландские девушки – явно служанки. Не полагаясь на одних только помощниц, пожилая дама сжимала в толстых пальцах трость, которую с каждым немощным шагом переставляла вперед. Наконечник на трости сидел не совсем плотно и, проскальзывая по деревянному полу, издавал странный скрип.

Вдруг, без какой-либо видимой причины, путь пожилой дамы прервал мужчина в углу. Сначала он поднял руку, затем нетерпеливо постучал ногой. По этому сигналу служанки с нежностью посмотрели на свою госпожу, помогли ей развернуться обратно и вновь отступили за пределы видимости, но лишь на секунду.

Снова послышался скрип трости, и троица снова отправилась вперед. На этот раз старик в углу встал навстречу даме, бережно принял ее из рук служанок и поблагодарил их вежливым жестом. Он усадил пожилую даму в кресло, опустился сам и начал речь, сопровождая ее жестами, которые сами по себе были произведением искусства, вплоть до малейших движений пальцев.

Гримси ничуть не стыдился подглядывать. Слов он разобрать не мог, но, застывший у стекла, завороженный странным зрелищем, он подумал, что такого удивительного голоса он не слышал ни разу в жизни. Практически идеальный ритм, живой, звучный тембр, как струна виолончели, брали за душу, словно далекая песня, едва достигающая слуха во сне.

Наконец пожилая дама повернулась к говорящему. Впервые на ее черты упал свет – и Гримси вздрогнул. Это лицо ему было знакомо, но, видя его обладательницу здесь, в этом богом забытом месте, он так поразился, что имя вспомнить никак не мог, хоть убей. Знал только, что то и дело видит это лицо в газетах и что память связывает его с чем-то очень хорошим. Впрочем, представшее перед ним лицо и так располагало к уважению – в нем воплотилось безупречное достоинство старости.

Но тут от ближнего к двери столика, который он прежде не замечал, потому что все его внимание было сосредоточено на старухе, раздался резкий хохот. Переведя взор, он протер глаза. К такому сюрпризу юный Гримси был не готов. За столом сидел не кто иной, как мистер Эндрю Карнеги – если Гримси хоть что-нибудь знал о Карнеги, а этого великого сталепромышленника он не спутал бы ни с кем. Мистер Карнеги был погружен в любезную, хоть и довольно сдержанную беседу с мистером Джоном Рокфеллером!

Не будь юный Гримси таким знатоком текущих событий вообще и знаменитостей в частности, он бы ущипнул себя и ретировался куда подальше, но не тут-то было. Он с удвоенным любопытством протер грязное стекло перчаткой, чтобы лучше видеть удивительную картину, от которой у него волосы буквально встали дыбом. Два мультимиллионера ужинали. Сталепромышленник подлил себе в бокал. Совсем недавно Гримси прочитал интервью с мистером Карнеги, где тот признавался, что у него общая с императором Вильгельмом привычка – полрюмки крепкого за ужином. Гримси и не думал, что рюмки у этого шутника размером со стакан.

Мистер Карнеги уселся на стул верхом – его короткие ножки не доставали до пола – и выпил содержимое бокала, даже не разбавляя. Удивительнейшим образом вращая хитрыми глазами, он, очевидно, вел речь о парике мистера Рокфеллера. У мистера Рокфеллера на голове и в самом деле был чуть съехавший на сторону парик, и с одной стороны виднелась лысина, блестящая, как бильярдный шар. Мистер Карнеги, ничуть не смущаясь, показывал на нее глазами.

Но тут произошло прискорбное событие, положившее конец удивительному зрелищу, которое посчастливилось наблюдать мистеру Моберли Гримси. В волнении он привстал на цыпочки и потерял равновесие. Дверь легко подалась, и он, не удержавшись, рухнул прямо в дверной проем.

За этим последовал многоголосый вскрик, а потом – мертвая тишина и внезапная темнота, наполненная топотом ног. Его схватили чьи-то сильные руки, так что он не мог пошевелиться. Голос, звучный, будто колокол, произнес:

– Где Бэннон? На входе?

В ответ другой, бесстрастный голос:

– Нет, час назад я отправил его к Мюррею.

Вот и все! Несколько слов, казалось бы, ни о чем и совсем ничего – об извивающемся у них в руках юном Моберли Гримси.

– Пустите меня! – вскричал он, попытавшись пинаться и обнаружив, что ноги его тоже обездвижены. – Я пришел… я искал, где… Хватит! Уберите…

Чей-то палец пытался своротить его адамово яблоко; рука, зажавшая рот мистеру Моберли Гримси, пресекла его дальнейшие протесты. Четверо мужчин – по одному на каждую конечность – аккуратно подняли его с полу. Свою ношу они несли в торжественном молчании, словно гроб. Рот Гримси зажимала уже не рука, а импровизированный кляп из платка. Они повернули раз, другой. По тихому эху их шагов и по скученности носильщиков юный Гримси догадался, что его несут по какому-то тоннелю, хоть и не по тому же самому, где ему выпал случай незамеченным подобраться к ничего не подозревающему почтенному собранию.

Едва он задумался, куда его тащат, как вдруг шум города, доносившийся до сих пор откуда-то издалека, стал оглушительным, как театральный гром. Гримси обдало холодным воздухом – значит, они уже на улице. Но его голову накрыли чьим-то пальто, так что видеть он не мог. Его мягко опустили на тротуар, а через долю секунды и пальто, и кляп, и похитители исчезли без следа.

Он поднялся на ноги, потер лоб и обнаружил, что находится в тускло освещенной незнакомой аллее. Все произошло так быстро, что сейчас, в полумраке и одиночестве, было совсем нетрудно убедить себя, будто все это – просто жуткая фантазия. Гримси подошел к перекрестку и посмотрел на указатель. На одной стрелке значилось “Джейн-стрит”. Во второй какой-то сорванец разбил лампочку, и с чем пересекалась Джейн-стрит, разобрать было невозможно.

Он вернулся обратно, пытаясь разобраться, откуда его только что так нелюбезно вынесли, но все дома на улице – старомодные кирпичные фасады с коваными решетками на дверях и окнах – выглядели безжизненно и совершенно безлико.

Вдруг Моберли Гримси бросился бежать. Он должен кого-то найти! Ведь ему в голову пришла удивительнейшая мысль, и пока он пытался сообразить, где находится, его подсознание думало о совсем других вещах. Через два квартала ему повстречался молодой человек, который, помахивая тростью, поворачивал с боковой улочки. Гримси церемониться не стал.

– Не правда ли, – вскричал он, остановив молодого человека простейшим способом – встав у него на дороге, – не правда ли, что сегодня утром Джон Д. Рокфеллер играл в гольф у себя дома в Кливленде, Огайо, и сыграл ниже пара?!

Прежде чем ответить, молодой человек помедлил. Наконец сказал:

– Мое знакомство с мистером Рокфеллером ограничено лишь газетными сплетнями. И, – тут он улыбнулся, – полагаясь на сей авторитетный источник, я, пожалуй, могу вас заверить, что да, сегодня утром мистер Рокфеллер был в Кливленде. Об этом как раз упоминалось в дневной газете, которую я читал всего час назад.

– В таком случае каким образом, – продолжал Моберли Гримси, подняв палец, чтобы придать вес своему заявлению, – каким, черт подери, образом я мог видеть его меньше чем полчаса назад запанибратствующим с мистером Карнеги всего в ста ярдах отсюда?

– Удивительное явление, – успокаивающим тоном согласился молодой человек. – Идемте! Вам в ту же сторону, что и мне, надеюсь? Попробуем на ходу разобраться, что происходит.

Гримси вдруг пришел в себя. Рассмеявшись, он принялся рассыпаться в извинениях за столь бесцеремонное нападение – причем на истинного джентльмена, судя по его реакции на неожиданные обстоятельства.

– Прошу вас, объясните мне, как выбраться из этой дыры, – сказал Гримси. – Я, кажется, схожу с ума. Только что со мной произошло нечто совершенно невероятное, и, сказать по правде, я даже не уверен… Я заблудился! – прервал он вдруг свои бессвязные речи. – Если вы укажете мне путь, обещаю больше не злоупотреблять вашим великодушием.

– Я сделаю кое-что получше, – ответил незнакомец, подхватывая Гримси под руку. – До Нью-Йорка тут всего пара шагов. Я вас провожу.

И в самом деле, там была всего пара шагов. Под взглядом опытного проводника лабиринт улиц расступился, и перед ними вдруг раскинулась Шестая авеню, да так внезапно, как в лесах Мэна иногда натыкаешься на небольшое озерцо. Гримси оглянулся и посмотрел на вход в знакомый ему Нью-Йорк.

– Я просто искал какое-нибудь необычное место, чтобы там поужинать, – объяснил он и неловко добавил: – Благодарю вас. Не стану больше злоупотреблять вашей добротой. Вы, несомненно, считаете меня безумцем, но поверьте…

Его проводник поднял сухощавую руку в перчатке и улыбнулся.

– Если вы еще не ужинали, – предложил он, – давайте сделаем это вместе. У меня есть и время, и аппетит. Возможно даже, что я смогу вам помочь.

Проницательные серые глаза незнакомца изучали юного Гримси. Его беспокойный дух истосковался по приключениям, и, судя по всему, случай привел к нему этого малого не зря. Он повел вяло протестующего Гримси на Пятую авеню и там, пройдя еще квартал к северу, повернул в решетчатую дверь особняка. Их немедленно приветствовала изысканно одетая личность – истинный maitre d’hotel, со всеми атрибутами своей профессии. В изумлении Гримси проследовал по коридору с пышным ковром в небольшую комнату, укутанную бархатными шторами и согретую пламенем каменного камина. Похоже, его провожатый оказался персоной весьма значительной.

– Могу ли я посоветовать filet de sole, мсье Годаль? – сказал maître d’hôtel по-французски.

– Годаль! – восторженно вскричал юный Гримси. – Неужели вы Годаль?!

Да, судьба привела на помощь незадачливому Гримси, чьи лучшие друзья были знакомы ему лишь по газетам, не кого иного, как Годаля. В приступе восторга юный счетовод даже схватил великого вора за руку. Не его ли имя давно стало нарицательным? Надо сказать, его колоритная личина молодого прожигателя жизни не исчезает со страниц газет, и даже вне круга личных знакомых его знают просто как Годаля – как мы знаем Мэтти, Коро, Наполеона или Фатиму. Имя Годаль объяснений не требовало[121].

Не успели со стола исчезнуть вонголе – крошечные, не больше монетки в десять центов, – как Моберли Гримси, который до того был польщен происходящим, что просто лучился, ни с того ни с сего пустился в пространный рассказ. Он не умел молчать о том, что было у него на уме.

Годаль слушал причудливую историю Гримси и внимательно его разглядывал. Ему были симпатичны люди подобного типа – рыжий, короткая стрижка, веснушки, светло-карие глаза, непринужденная манера носить костюм, пусть даже пошитый не на заказ.

– Женщина! – сказал Годаль. – Эта старушка – расскажите о ней. Ведь вы ее узнали? Кто она?

– Как зовут женщину, – попытался припомнить Гримси, – которая купила остров в Мексиканском заливе, чтобы спасти пути миграции прибрежных птиц?

– Миссис Джеремайя Тригг, – ответил Годаль, и его тонкие пальцы вдруг перестали поглаживать ножку бокала.

– А! Да! Миссис Джеремайя Тригг! – воскликнул юный Гримси и уставился на своего собеседника, решив, что раз тот замер, то потерял интерес. На самом деле все было совсем наоборот.

Джеремайя Тригг дожил до семидесяти с лишним лет в роли, которую на Уолл-стрит принято называть “акулой”. Главной его специальностью были кредиты – онкольные кредиты. Тем не менее его гений – в быту проявлявшийся лишь в раздражительности и чрезмерной любви к чужому золоту – твердо рулил несколькими великими наследными состояниями, которые, стоило ему умереть, начали нести убытки. В миру его считали бессердечным скупцом – впрочем, в кулуары публика никогда не допускалась. Но на смертном одре он оставил все свои семьдесят миллионов долларов на благотворительность, причем не от себя, не чтобы очистить свое имя, а по усмотрению жены, весьма уважаемой в свете дамы. В завещании было сказано, что распоряжаться распределением благотворительных денег его супруга должна по велению своего доброго сердца.

Однако не успела она вступить в права распорядителя фондом, как ее осадила целая армия назойливых охотников до благотворительности; они умоляли, врали, угрожали во имя жалости, справедливости, патриотизма и прочих слов, которые в ходу у подлой породы профессиональных паразитов.

Вскоре добросердечная женщина, которая больше всего на свете любила простой домашний уклад и открытость всему миру, была вынуждена отгородиться от всех, подобно узнику, которого стражники берегут от бушующей толпы; ей пришлось соорудить массу бюрократических преград для докучливых мира сего, притом что с куда большей радостью она помогала бы всему миру.

– А что мужчина? – спросил заинтересованный Годаль. – Он постучал ногой, послал ее обратно и велел идти заново?

– Да.

– Опишите его.

– Лицо как… как у Дэниела Уэбстера! Удивительное лицо! Широченные плечи, длинные руки… даже не знаю, как их описать, – они будто парили в воздухе, когда он жестикулировал.

– И божественный голос? – перебил Годаль, вдруг наклонившись к нему через стол. – Божественный голос, да?

– Да! Да-да! – вскричал Гримси. – Такого голоса я никогда…

Гримси пустился в витиеватую гиперболу – впрочем, Годаль его уже не слушал. Он встал и принялся мерить шагами комнату.

– Пожалуй, я вам поверю, – сказал он, подойдя к Моберли Гримси и положив руку ему на плечо. – Пусть я вас никогда прежде и не встречал и ваш интерес к успехам Джона Д. Рокфеллера на поле для гольфа – не самая благоприятная почва для продолжительной дружбы. Послушайте! Вы клерк в банке “Челтнем”. Ничего страшного. Вице-президент Марстон даст мне вас взаймы. Вот что, Гримси, – сказал Годаль, усевшись в углу стола, – знайте: величайший актер на свете никогда не выходил на сцену! Его зовут Дэвид Хартманн. Ум точно алмаз, голос как у бога – и внешность чудовищной гориллы! Вот каков Хартманн. Озлобленный и беспринципный. Подумайте сами! Сегодня весь мир рукоплещет в Метрополитен-опере полнейшему олуху – лишь потому, что у него в придачу к голосу вполне обычное телосложение. Отсутствие привычного человеческого облика, который и вы, и я – все мы считаем нашим непреложным правом, – вот все, что мешает величайшему артисту нашей эпохи обрести заслуженную славу! Скажите, мог бы гибкий Гамлет вышагивать по сцене в личине обезьяны? Представьте себе короля Лира – “Король, король, от головы до ног!” – которого играет карлик на тонких ножках! Но довольно! – внезапно прервал он поток своих рассуждений. – Забудьте пока о вашей драгоценной клетке в банке. Теперь вы мой! Нас ждут дела.

ii

Былой Пятой авеню больше нет, она исчезла навсегда. Остался лишь отголосок той горделивой аристократической солидарности, что царила тут поколение назад, – лишь участок у Вашингтон-сквер и еще несколько кварталов к северу до сих пор упрямо сопротивляются натиску торгового сословия. Теперь же часть улицы отдана на откуп потогонным мастерским, а с Двадцать третьей на север протянулось продолжение рю де ла Пэ по эту сторону Атлантики, каждый год захватывающее своими сверкающими окнами еще полмили. Говорят, севернее парка оно не расползется – ложь, оно уже там, в возмущении, что ему преградили путь.

Как, впрочем, и в южной части улицы, в этом образцовом царстве торговли тут и там попадаются упрямые пережитки старых времен – особняки из бурого песчаника, некогда создававшие здесь атмосферу минувшей эпохи. Именно такой дом и стоит чуть к северу от того места, где Сорок вторая улица натыкается на поток пешеходов и машин, мчащихся кто на юг, кто на север. В наши дни гости Нью-Йорка знают это место лучше местных жителей благодаря так называемым ежедневным туристическим автомобилям, хозяева которых на этом месте традиционно начинают впадать в неистовство. Крикливые, точно торговки рыбой у водокачки, эти профессиональные распространители сплетен о великих и почти великих мира сего ревут в свой рупор, так что их слышно с любого тротуара:

– По правую руку, дамы и господа, вы видите старосветский особняк покойного Джеремайи Тригга!

Это имя достаточно лишь упомянуть. Зеваки немедленно начинают хихикать и пересказывать друг другу причуды знаменитой биржевой акулы. Многие годы эти сплетни заполняли газеты всей страны, а читающая публика, совсем как наш друг Моберли Гримси, давно заводит друзей и врагов посредством газет. В этом старом доме человек, существовавший ради принципа и умерший, зная, что передал свои принципы в верные руки, прожил пятьдесят лет. За этими окнами, сокрытыми роскошными гобеленами, он с женой проводил вечера, играя с котом клубком шерсти. Когда ему приходило в голову что-нибудь хорошее, что его жена может сделать для других людей, ему не хватало духу сказать прямо, и он поверял свои мысли коту – достаточно громко, чтобы их слышала жена, сидящая тут же за вязанием.

Из прочей публики присутствовала лишь небольшая тряпичная кукла, набитая оружейной дробью. Она сидела на полу и смотрела, распахнув глаза, как кот бесцеремонно гоняет клубок, пока строятся грандиозные планы кого-нибудь осчастливить, да так, чтобы он (или они – множество людей!) и не знал, откуда ему привалило счастье. У куклы была своя важная работа – подпирать дверь, чтобы та не нарушила уют, захлопнувшись и закрыв чудесный вид на библиотеку.

Дядюшка Джерри, как его шутя звали в городе, рассуждал о страхах и надеждах своих фермеров (чета Триггов могла бы насчитать немало селян, к которым они были гораздо благосклоннее, чем суровая природа), точно они сидели у камина в каком-нибудь покосившемся сельском доме и готовились помочь соседям – по-простому, без всяких там сложных бюрократических машин, которые надо неусыпно беречь от лжи и лихоимства.

Вечерами здесь царила идиллическая атмосфера – домашний уют, ныне постепенно изгоняемый почти отовсюду, одарявший покоем и счастьем не только хозяев, но многие другие дома.

В тот вечер – прошел день с тех пор, как Моберли Гримси наконец нашел себе общительного собеседника – все было как прежде, и лишь дядюшка Джерри давно отправился в свой дальний путь. В камине горел открытый огонь, снаружи начинались сумерки и тихо сыпал снег. Пожилая дама сидела за вязанием, большеглазая кукла на своем посту у двери думала о самых серьезных вещах, а кот – тот же кот – лениво косился на клубок шерсти, размышляя, не слишком ли он стар, чтобы гонять эту глупую штуковину.

Слуги ходили на цыпочках по мягким, рыхлым коврам и переговаривались шепотом – с многозначительными улыбками, намекавшими, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Дворецкий, состоявший при семье с тех пор, как она обосновалась в Нью-Йорке, так поднаторел в своем деле, что руководил маневрами из уединенного уголка зала, лишний раз не попадаясь хозяйке на глаза. Он как раз шептал второму дворецкому, что тому пора принимать командование – это не раз обсуждалось в последние, полные трудов дни; труды, впрочем, держались в строжайшем секрете.

Часы на камине пробили четыре. Старушка очнулась, вздохнула и улыбнулась двум упитанным ирландским девушкам, которые помогли ей подняться и укутаться в теплейшие, нежнейшие ткани. Она взяла свою трость и при помощи служанок направилась к выходу, где тут же, как по мановению волшебной палочки или по воле невидимого режиссера, появились четверо секретарей. На самом деле – телохранителей. Без них было не обойтись. Не успела открыться дверь, как какой-то коротышка с засаленной черной бородой попытался прорваться внутрь. В руках у него были бумаги. Когда секретарь его перехватил, он закричал:

– Очень достойное дело, мэм! Вы сами согласитесь, если только уделите мне всего одну минуту!

– Миссис Тригг не принимает незнакомцев в силу ее почтенного возраста, – вежливо объяснил секретарь, удерживая охотника до благотворительности на расстоянии все время, пока остальные спускались по ступеням.

Слуги взяли старушку в кольцо. У дома поджидали и другие просители, но челядь стояла так плотно, что возможности высказать бедняжке свои претензии на ее состояние им не представилось. Так было всегда. За укладом этого дома следила целая армия стервятников, кружившая вокруг и днем и ночью.

– Хорошо ее рассмотрели? – спросил Годаль.

– Да, – ответил юный Гримси. – Прекрасно. Это она, никаких сомнений.

Они подошли как раз вовремя, чтобы стать свидетелями позорному зрелищу, которое в последнее время случалось практически каждый день.

– Вы обратили внимание на ее трость?

Годаль покачал головой.

– Наконечник трости неплотно сидит и издает странный скрип при ходьбе. Вчера у нее была та же трость.

– Чудесно, – ответил Годаль. – А теперь давайте убедимся, что все пройдет как по нотам.

Час спустя они все еще прогуливались по авеню, когда повозка миссис Джеремайя Тригг вернулась к особняку из бурого песчаника. Та же повозка – но особняк был другой.

Те же на вид шторы висели в окнах, настольная лампа и камин источали тот же покой и освещали те же гобелены, тот же дворецкий ждал на пороге, тот же кот, та же кукла, тот же кортеж челяди – слуг и служанок – закрыл собой миссис Джеремайя Тригг пока она заходила в дом.

Особняк занимал то же место на плане квартала – но это был другой квартал, на полмили севернее. Это был новый дом миссис Джеремайя Тригг. Старый давно попал в окружение мира торговли, и совет семейных юристов решил перевезти старушку – комната за комнатой, так, чтобы она этого и не заметила.

Когда-нибудь, если она сама не раскроет подмену, слуги, любящие ее как родную, расскажут о своем хитром плане. Сегодня же она села за вязание рядом с фотографией дядюшки Джерри в серебряной рамке, оставаясь в блаженном неведении, что даже чуть покосившуюся дверь покосили специально, для пущей достоверности, да так, что обманулся бы куда более острый взор, чем у нее.

Наутро ровно в десять главный клерк при вице-президенте банка “Челтнем” Марстоне передал ему телефон и сообщил, что с ним желает поговорить кто-то из дома Триггов. В свое время весь контроль над банком находился в руках у дядюшки Джерри – теперь им через поверенных управляла его вдова.

– Говорит Мартин, – раздался голос в трубке. Мартин был одним из многочисленных секретарей старушки.

– Привет, Чарли! Как дела? Что-то ты похрипываешь – простыл? – добродушно спросил банкир.

– До того ли мне сейчас, – ответили в телефоне, закашлявшись. – Хозяйка требует принести бронзовые медальоны, которые у вас в сейфе, – придется теперь, видимо, всю ячейку в дом тащить.

– Гм! В таком случае рекомендую обратиться в Семьдесят первый полк и попросить охрану, – шутливо сказал банкир.

– Спасибо! Ты с этим отлично справишься. Хозяйка хочет, чтобы ты их сам принес. Ха-ха!

Таким образом, полчаса спустя банкир сидел в крытом автомобиле вместе с двумя здоровяками – банковскими охранниками – и большим стальным ящиком на пути в “дом дядюшки Джерри Тригга”, как он сказал водителю. Впрочем, настроение у него было отличное, и опасности города ничуть его не страшили. Когда автомобиль затормозил на обочине, он взлетел к двери, уже открытой вторым дворецким, и дождался, пока охранники внесут свою драгоценную ношу.

– Мистер Мартин, сэр, – сказал дворецкий, – просил передать, что его вызвали на встречу по делу “Саннисайд” и он не сможет с вами встретиться.

Протягивая дворецкому пальто и шляпу, Марстон небрежно кивнул двум молодым людям, направлявшимся через холл в глубину дома. За поворотом лестницы мелькнул белый фартук, свидетельствовавший о том, что ирландские служанки тоже где-то неподалеку.

– Как хорошо здесь пахнет! – отметил банкир, обнаружив новую причину радоваться своему визиту. Он заглянул в гостиную, но тут же ретировался и, прижав палец к губам, попросил охранников не шуметь. Миссис Тригг дремала в кресле, уронив вязание на пол. Кот мурлыкал, неподвижно застыв перед камином, и одна лишь тряпичная кукла казалась в этой комнате живой – ее большие глаза смотрели на него с укоризной.

Эта сцена тронула Марстона до глубины души. Воспоминание о такой же сцене из далекого детства внезапно захлестнуло его волной тепла и нежности. Он прокрался в комнату на цыпочках и тихо опустился в кресло, жестом приказав охранникам поставить свою ношу у двери и как можно тише ретироваться.

Старушка тревожно содрогнулась, вздохнула и открыла глаза. Она заметила его не сразу – сначала ее взгляд упал на старого кота, томно потягивавшегося в теплом сиянии камина. Все вокруг будто бы пробудилось вместе с ней. Вздрогнув от неожиданности, миссис Тригг наконец обратила взгляд к Марстону. Он встал и подошел к ней.

– Сидите, сидите! – вскричал банкир, с улыбкой протянув к ней руки, но она все-таки поднялась, опираясь на трость. Марстон убедил ее сесть обратно. Сжав его руку, миссис Тригг повернулась к окну. Наступило неловкое молчание, которое он не решался нарушить. Наконец явился второй дворецкий с чайными принадлежностями. Каждый день в одиннадцать утра миссис Джеремайя Тригг пила чай, а кот получал кусочек сыра. Рассуждая о кошках, миссис Тригг нередко заявляла, что верность ее питомцев объясняется ежедневным утренним лакомством.

Марстон ожидал оживленной беседы, но на деле визит получился весьма утомительным. Она тихо плакала над чашкой чаю – как плачет старая женщина, когда ее захватили самые дорогие сердцу воспоминания. Пару раз он попытался что-нибудь сказать, но попытки эти ни к чему не привели, так что Марстон смирился. Когда раздались шаги приближавшегося слуги, он испытал изрядное облегчение.

– Госпожа… госпожа сегодня в печали, размышляет. Вы понимаете, сэр, – шепнул второй дворецкий Марстону.

Марстон поднял на него взгляд, но слуга быстро отвел глаза. Марстон кивнул и, встав, отвел его в сторону.

– Я все понимаю, – сказал он. – Если бы только мир знал дядюшку Джерри, как знали его мы!

Слуга энергично закивал, едва сдерживая слезы.

– Она сама распишется или мне подождать кого-нибудь из секретарей? – спросил банкир, указав на стальной ящик.

– Думаю, она, ведь это те медальоны, что она просила. Она хочет сама их достать. Я спрошу, сэр.

Он подошел к старушке и зашептал ей на ухо. Та подняла голову и энергично кивнула, улыбнувшись сквозь слезы.

– Ах, Томас, вы все понимаете, не правда ли? – сказала она. – Я буду так счастлива, когда мы снова будем вместе! Ну-ну! Вечно мы, старики, мучаем молодежь!

Оторвав взгляд от огня, она дрожащей рукой поставила свою подпись.

Марстон распрощался так быстро, как только позволяли приличия. Слуга, открывший ему дверь, увидел, что с банковскими охранниками беседуют двое мужчин, и торопливо отступил в дом.

– Это ваши друзья, сэр? Мы должны быть очень осторожны – столько людей пытаются втереться госпоже в доверие!

– Об этих двоих можете не беспокоиться, – рассмеялся Марстон. В незнакомцах он узнал Уордена, управляющего Ассоциацией защиты банков, и юного Моберли Гримси. Когда он спустился на тротуар, дворецкий все еще разглядывал их в решетчатое окошко в двери.

– Что вас сюда принесло? Гримси, я думал, вы в отпуске, развлекаетесь с этим вашим бедокуром Годалем.

– Дом окружен, – ответил Уорден и со смехом направился вверх по ступеням, по пути подцепив банкира под руку и развернув его за собой. – Я специально вас дождался, хотел посмотреть, какое у вас будет лицо, когда небо упадет на землю. – С этими словами он позвонил в звонок и беззастенчиво заглянул внутрь. – Беги-беги, собака ты такая! – хмыкнул он и разбил дверное окошко тростью. – Скажите капитану Маккарти, что ему стоило бы пригнать сюда людей и оцепить улицу. Через пять минут тут весь город соберется! – крикнул он человеку на улице, который тут же бросился исполнять.

На глазах у потрясенного Марстона подъехал полицейский фургон, и из него посыпались патрульные. Перед домом уже начали собираться первые зеваки, привлеченные шумом битого стекла и внезапным скоплением полицейских сил.

Уорден сунул руку в проем окна и открыл дверь. Марстон, поежившись, последовал за ним, юный Гримси не отставал. В гостиной были лишь кот и тряпичная кукла. Старушка исчезла, стальной банковский ящик вместе с ней. Второго дворецкого тоже не было видно.

Банкир озирался в полнейшем изумлении.

Секунду Уорден и Гримси смотрели серьезно, но в конце концов не выдержали и расхохотались. Наконец колени у Марстона прекратили предательски подгибаться, и краска вернулась на лицо. Что бы тут ни произошло… Нет, если бы ящик со всем содержимым банковской ячейки пропал безвозвратно, управляющий Ассоциации защиты банков сейчас не хохотал бы так беззаботно.

– Проклятье! Хватит потешаться надо мной, как будто я сумасшедший! Объясните, что все это значит! – воскликнул потрясенный банкир.

– Идемте, – ответил Уорден, явно не желая ни торопиться, ни заниматься более важными делами, например поиском похищенного. Он взял Марстона за локоть, и вся троица поднялась на второй этаж. Спальня, находившаяся над гостиной, была абсолютно пуста. Та же картина открылась перед ними и на втором этаже, и на третьем, где располагались комнаты слуг. Даже в подвале. За исключением гостиной на первом этаже дом был совершенно пуст.

– Но как же миссис Тригг? Куда она делась? – воскликнул Марстон, когда наконец поверил своим глазам.

– Этого мы не знаем, – ответил Уорден. – Насколько мне известно, миссис Тригг не была в этом доме вот уже двадцать часов.

– Что значит “не была”, болван! С кем, позвольте, я тогда пил чай в этой самой комнате меньше десяти минут назад?

– Марстон, – сказал Уорден, – последние полчаса вас развлекала лучшая труппа, составленная из самых блестящих актеров, каких только видела обратная сторона решетки. Миссис Тригг покинула дом вчера, и пока она была на прогулке, всю мебель из этой комнаты перевезли в ее новое жилье – чуть севернее Пятьдесят второй улицы. Но при участии нечистого на руку второго дворецкого хитрейшая банда мошенников по сю сторону реки Иордан воссоздала эту комнату специально для вас. Полагаю, – добавил он, хитро поглядев на юного клерка, – что, если бы не Гримси и его приятель Годаль, вы обеднели бы на несколько сотен тысяч в ценных бумагах. Идемте! – воскликнул он со смехом и щелкнул пальцами прямо у Марстона над ухом – тот стоял будто зачарованный. – Если вам интересно, я покажу, что творится за кулисами.

Через черный ход они вышли в небольшой сад за домом. В углу вызывающе ругался и рычал в наручниках второй дворецкий – ключ ко всей махинации. В другом углу находились три женщины: две молоденькие девушки, изображавшие ирландских служанок, и старушка, которая так ловко провела Марстона чаем и слезами. Девушки были в шоке. Старушка же, удивительным образом загримированная в точную копию миссис Тригг, даже сейчас, потеряв лицо, гордо и бесстрашно смотрела им в глаза. В подвале скрутили двух молодых людей, выдававших себя за ее секретарей.

– Примите мои поздравления, мэм, – сказал Марстон, окончательно придя в себя. – Ваши таланты достойны лучшего применения – можете мне поверить!

– О талантах можете ей не рассказывать, – сказал Уорден. – Перед вами Мэри Мэннерли. Когда-то, в семидесятых, она была величайшей актрисой эмоционального плана. И боже мой! Пока не узнал, что она играет в этой комедии, я думал, она давно умерла. Эти прохвосты ради роли вытащили ее из дома престарелых.

Марстон покачал головой, не веря своим ушам.

– Видели бы вы, какую компанию мы только что взяли в забегаловке в Гринвич-Виллидже! – воскликнул Уорден. – Там были и Джон Д., и Эндрю Карнеги, и… господи! Когда час назад я их всех увидел, то поначалу не понимал, где нахожусь, на собрании директоров “Стил-Траста” или в паноптикуме миссис Джарли![122]

– Удивитесь ли вы, – сказал Годаль человеку в толпе, взяв его под руку и потянув прочь от полицейского оцепления, – удивитесь ли вы, если я попрошу вас пройтись со мной?

В человеке, к которому он обращался, было меньше пяти футов роста, впрочем, его короткие ноги носили голову и плечи настоящего гиганта. Он медленно повернул свою огромную голову и посмотрел на Годаля. Годаль выглядел вполне дружелюбно. Он был расслаблен и улыбался, так что в суматохе, на которую столь падка толпа, на них никто не обращал внимания.

Коротышка задумчиво смерил Годаля тяжелым взглядом.

“Какой изумительный старый волшебник!” – подумал Годаль.

– Нет, не удивлюсь, – ответил наконец коротышка чистейшим, певучим голосом. – Ведите, я с удовольствием последую за вами. Или вы позволите мне пойти впереди?

Годаль развернулся и протиснулся прочь из толпы. Вскоре к нему присоединился человек с величественной головой на нелепейшем теле. Они зашагали рядом. Дэвид Хартманн, очевидно, считал, что он под арестом. Его не было с остальными, которых повязали еще час назад в Гринвич-Виллидже. Он был здесь – наблюдал фиаско своего великого плана, смешавшись с толпой перед домом, меблированным его декорациями и населенным его актерами. Но и здесь его не арестовали.

– Простите, что я смешал ваши карты, – говорил тем временем Годаль. – Я три года наблюдаю за вашими успехами, Хартманн. Ха-ха, ужин сенатора Ньюстеда с хористкой в Чикаго – это было просто великолепно.

Год назад вся страна содрогнулась от подробного описания развеселого ужина в ресторане Аудиториума, устроенного, со всей очевидностью, сенатором Ньюстедом. Напрасно старый святоша отрицал клевету – множество свидетелей клялись, что это был он… и на выборах он с треском провалился.

– Это я могу понять и даже поддержать, Хартманн, – продолжал Годаль, – как и дело Блэкберна, и эпизод с Гамильтоном, но посягать на покой и счастье женщины, которую собственная доброта и благие дела превратили в мученицу, – тут уж извольте. Нет. Кстати, я и не знал, что вы в Нью-Йорке, пока вчера мой рыжий друг не наткнулся случайно на вашу репетицию.

– Тот рыжий мальчик… понимаю, – негромко, задумчиво произнес Дэвид Хартманн с отточенной интонацией сценического гения, не имеющего равных. – Да, я так и понял. Вот что, – обратился он к Годалю, не соизволив, впрочем, даже бросить на него взгляд, – я совершенно не желаю это с вами обсуждать. Впрочем, полагаю, вы имеете право просить меня сопровождать вас.

– Ни малейшего, – с горечью признался Годаль. – Мы идем на Центральный вокзал, где я посажу вас на любой международный поезд по вашему усмотрению. Вот мы и пришли. О деньгах не волнуйтесь, у меня есть для вас деньги. Полиция, наверное, уже объявила вас в розыск. Ваши сообщники все им расскажут, никаких сомнений. Я готов помочь вам всем, чем смогу, – не потому что…

Запнувшись, Годаль нетерпеливо взмахнул руками.

– Значит, вы не из полиции и не вправе меня задерживать?

Прохожие оборачивались на его неповторимый голос, несмотря даже на то, что он говорил очень тихо. Годаль покачал головой.

– Нет? – переспросил голос.

– Нет, – подтвердил Годаль.

Дэвид Хартманн резко остановился и поднял руку в воздух. Как сказал бы Гримси, его рука воспарила. Жестом он поманил полицейского, стоявшего на углу. Тот подошел поближе и наклонился.

– Вы меня не знаете. Меня зовут Дэвид Хартманн. Это вам тоже ничего не говорит. Меня разыскивает полиция. Я объявлен в розыск за мошенничество. Я могу безуспешно пуститься в бега – но что толку? Я меченый. Посмотрите на мои жалкие ноги. Друг мой, – сказал он, повернувшись вдруг к Годалю и взяв его за руку, – не знаю, кто вы, но спасибо вам. Если бы я не любил так отчаянно эту проклятую жизнь, может быть, мне хватило бы отваги умереть – но я не смею.

Годаль спешил прочь, но этот голос, как похоронный колокол, все еще звенел в его ушах.

– Ну потеряла бы старушка несколько сотен тысяч, и ничего бы с ней не случилось! – вдруг с досадой вскричал он, подозвав хэнсом. – Ничегошеньки!

Сноски

1

В первый раз это происходит в рассказе “Холмс прибыл слишком поздно” (Sherlock Holmes Arrives Too Late, 1906).

2

Джордж Оруэлл. “Раффлс и мисс Блэндиш”, эссе 1944 г.

3

Джильмил – шторы, названные так по месту своего производства (г. Джильмил). (Здесь и далее – прим. перев.)

4

Каусская неделя – парусная регата в курортном городе Каусе на острове Уайт; считается крупным событием светской жизни.

5

Дерби – ежегодные скачки в Эпсоме близ Лондона, проводящиеся с 1780 г.; названы по имени 12-го графа Дерби, учредителя состязаний.

6

Бабу (бабуджи) – пренебрежительное название жителя Индии, который говорит на ломаном английском.

7

“Джон компани” – разговорное название Ост-Индской компании.

8

Сахиб (сагиб) – хинд. “господин, хозяин” (вежливое обращение к иностранцу); мэм-сахиб – обращение к европейской женщине.

9

Хиндустани – разговорный язык Северной Индии; лег в основу литературных языков хинди и урду.

10

Петтикоут-лейн (дословно “улочка юбок”) – обиходное название улицы Мидлсекс-стрит и прилегающих переулков, где устраивались базары по продаже дешевой, бывшей в употреблении одежды.

11

Жокей-клуб – ведущий устроитель скачек в Британской империи и современной Великобритании. Клуб лишился своих функций только в 2006 г.

12

Королевский яхт-клуб графства Корк – один из престижнейших яхт-клубов мира, старейший яхт-клуб на планете (основан в 1720 г.). В 1890-е в регатах клуба участвовали члены британской королевской семьи.

13

В парадном экипаже английские монархи выезжают на праздничный парад по случаю своего дня рождения.

14

Здесь (и далее в беседах со слугами) Саймон, по замыслу автора, говорит на хиндустани. В оригинале их беседа передана нарочито архаизированным языком. Этот прием был распространен у англоязычных писателей викторианского времени.

15

Тайный совет – со времен Средневековья высший орган государственной власти, руководимый лично королем; существует до сих пор, однако уже к XIX в. потерял реальный политический вес. В совет входят особы королевской крови, аристократия, министры, высшее духовенство и т. д.; все члены назначаются монархом пожизненно.

16

Образ действия (лат.).

17

“Брэдшо” – известный справочник расписания движения на всех железных дорогах Великобритании (назван по фамилии первого издателя).

18

Скачка “Две тысячи” (или “Две тысячи гиней”) – одна из классических английских скачек, наряду с Дерби, на приз в две тысячи гиней. Проводится в Ньюмаркете с 1809 г. Двухлетние скачки – соревнования, в которых принимают участия лошади не старше двух лет.

19

Ольстерское пальто – длинное просторное пальто из твида или верблюжьей шерсти, с поясом, иногда с капюшоном (от названия ирландской провинции Ольстер, где оно впервые вошло в обиход в XVIII в.). Хэнсом – двухколесный кэб для двух пассажиров и кучера, сидевшего на особом сиденье сзади. Был назван так в честь человека, первым предложившего конструкцию подобного экипажа.

20

Брогам – четырехколесный экипаж с закрытым кузовом на двух человек и козлами для кучера впереди, построенный в 1854 г. по эскизам лорда Брума (Брогама).

21

Олмэк – известный в Лондоне “зал общественных собраний”, где давались фешенебельные балы, устраивались лекции и концерты; также играл роль клуба. Назван по имени основателя – Уильяма Олмэка.

22

Каблограмма – телеграмма, передаваемая по подводному кабелю.

23

Фении – члены тайного ирландского общества, основанного в Нью-Йорке в 1858 г.; боролись за освобождение Ирландии от английского владычества и создание независимой республики. Организованные фениями в 1867 г. восстания были подавлены.

24

Апостольские ложечки – серебряные ложечки с ручкой в виде фигуры апостола, распространенный в викторианской Англии подарок на крестины.

25

Медина – река на острове Уайт, который находится на юге Англии.

26

Мартовские иды – 15 марта. Древние римляне отмечали в этот день начало нового года на празднике Анна Перенна, посвященному одноименной богине наступающего нового года. Также в иды марта был убит Цезарь, что ознаменовало превращение Римской республики в Римскую империю.

27

Выше Раффлс цитирует поэму Джона Китса “Канун святой Агнесы”, которая долгое время вдалбливалась мальчикам в частных английских школах как образец классической романтической поэзии. “Канун святой Ангесы. Холод злой! / Иззябший заяц прячется, хромая; / Взъерошил перья филин под ветлой…” Перевод с англ. С. Сухарева.

28

Уильям Гилберт, или У. Ш. Гилберт, – знаменитый либреттист XIX – начала XX в., более всего известный как соавтор композитора Артура Салливана. Вместе они написали 14 знаменитых комических опер, среди которых “Микадо”, “Пейшенс”, “Пираты Пензанса” и другие.

29

Викет – термин игры в крикет. Это “воротца” из трех столбиков и двух перекладин. Игрок, подающей команды, боулер, бросает мяч, стараясь попасть в викет и сбить его (“взять викет”). Игрок бьющей команды, бетсмен, старается защитить викет, отбив мяч битой.

30

“Лордс крикет граунд” – знаменитый лондонский стадион для игры в крикет.

31

Джентльмен и игрок – термины в крикете. “Крикет явился первым видом спорта, где деление на любителей и профессионалов было официально зафиксировано в правилах. Причем предпочтение первой из этих категорий выражено в них совершенно недвусмысленно… Существуют еще и параллельные термины: джентльмены и игроки. Это второе противопоставление помогает понять, почему любительское отношение к делу стало отождествляться с принадлежностью к избранному классу. Статус джентльмена… был вершиной человеческих амбиций” (В. Овчинников, “Корни дуба”).

32

См. Деяния Святых Апостолов (5:1–11): “Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение, утаил из цены, с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам Апостолов. Но Петр сказал: Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли?” И далее: “Ты солгал не человекам, а Богу”.

33

“Савой” – знаменитый лондонский театр, где ставились комические оперы У. Гилберта и А. Салливана, в том числе “Микадо” (Micado), “Фрегат “Передник” (H.M.S. Pinafore), “Пейшенс” (Patience), “Гондольеры” (Gondoliers), “Пираты Пензанса” (Pirates of Penzance).

34

Я сам! (лат.)

35

Так викторианцы называли Фиджи.

36

Поедатели лотоса, лотофаги – в гомеровской “Одиссее” беззаботный народ, который употребляет одурманивающие семена лотоса, чтобы удалиться от бед окружающего мира.

37

Аверн – озеро в Италии, рядом с которым по легенде располагался один из входов в Аид. В “Энеиде” Вергилия Эней именно там спускается в царство мертвых, и сивилла предупреждает его, что сойти в Аид просто, а вот вернуться назад почти невозможно:

Сын Анхиза, поверь: в Аверн спуститься нетрудно, День и ночь распахнута дверь в обиталище Дита. Вспять шаги обратить и к небесному свету пробиться – Вот что труднее всего!

Перевод с лат. С. Шервинского.

38

В немецких университетах – в том числе Гейдельбергском – были популярны дуэли.

39

Канудл-Дам – выдуманное царство в Карибском море, описанное в сатирической балладе Уильяма Швенка Гилберта. Жители Канудл-Дама во главе с королем изо всех туземных сил старались уподобиться англичанам, взяв за образец грубоватого английского моряка, выдававшего себя за короля-изгнанника Вильгельма IV.

40

Холлоуэй – не самый престижный район Лондона. В нем жил Оскар Уайльд, когда ожидал суда за “аморальное поведение”.

41

Участок железной дороги, проходивший над землей, но считавшийся частью Лондонского метрополитена.

42

В некоторых районах Лондона были (и кое-где до сих пор сохранились) участки мостовой, выложенные деревянными блоками. По ним экипажи ехали гораздо тише и плавнее.

43

В 1895 г. на пересечении Найтсбридж и Бромптон-роуд была возведена статуя фельдмаршала лорда Стратнэрна работы скульптора Онслоу Форда, которая была щедро позолочена и вызывала много насмешек. В 1931 г. ее убрали.

44

Уормвуд-Скрабз – лондонская тюрьма, где содержат преступников, впервые отбывающих срок.

45

Иннинг – период крикетного матча. Обычно у каждой команды по два иннинга.

46

Томас Чиппендейл (1718–1779) – знаменитый английский мастер, изготовитель мебели.

47

Шеффилдское серебро – вид изделий из меди, с одной или с обеих сторон покрытых слоем серебра. Технология была изобретена в начале 1740-х гг. шеффилдским мастером Томасом Бульсовером для производства дешевых изделий “под серебро”.

48

Гроулер – вид четырехколесного экипажа, увеличенный брогам.

49

И рассказывать страшно об этом. Вергилий, “Энеида”, II, 204–206. Перевод с лат. С. Ошерова.

50

Кру – город в графстве Чешир.

51

Вымышленный банк, который упоминается также у Конан Дойла в рассказе “Союз рыжих”.

52

Молоко и газеты доставлялись рано утром.

53

Альманах Уитакера – политический, финансовый и статистический ежегодник, издаваемый в Англии с 1868 г. по настоящее время. Альманах состоит из статей, справочников и таблиц по широкому кругу вопросов, включая экономику, образование, политику, медицину, общественную жизнь, культуру и искусство.

54

Сокращенное латинское изречение suspendatur per collum – “повешен за шею” – применялось в английском правосудии. То есть они ссылались на игрока, которого повесили.

55

МКК (M.C.C.) – старейший “Крикетный клуб Мари ле Бон”, создан в 1787 г. Неоднократно упоминается Раффлсом.

56

Трент-Бридж – площадка для особых, однодневных, крикетных матчей в Ноттингемшире, на реке Трент.

57

Иоганнисбергер – сухое белое рейнское вино.

58

Билл (Уильям) Сайкс – жестокий грабитель и убийца, персонаж романа Чарльза Диккенса “Оливер Твист”. В конце романа погибает – то ли случайно, то ли покончив с собой.

59

Чарльз Фредерик Пис (1832–1879) – известный английский преступник и скрипач-любитель, повешенный за убийство. Его биография позже легла в основу многих романов и фильмов. Пис упомянут в рассказах А. Конан Дойла “Знатный клиент” и М. Твена “Посещение капитана Стормфилда”. Согласно рассказу Конан Дойла, Шерлок Холмс либо был лично знаком с Писом, либо приложил руку к его разоблачению. Так, расследуя дело барона Грюнера, которого все считали творческой личностью, Холмс заявляет: “Разносторонняя натура. Как, впрочем, в большинство преступников. Мой старинный приятель Чарли Пис, к примеру, был виртуозным скрипачом”.

60

Не дай бог, чур меня (лат.).

61

Томас Де Квинси (1785–1859) – английский писатель, автор знаменитой книги “Исповедь англичанина, употребляющего опиум”, в которую входит эссе “Убийство как одно из изящных искусств”.

62

Олд-Бейли – традиционное название центрального уголовного суда Лондона.

63

Пэры носят мантии, которые бывают двух видов: церемониальные (коронационные) и парламентские. Кроме того, в торжественных случаях (обычно во время коронации) пэры надевают специальные головные уборы – пэрские короны, представляющие собой шапочки малинового бархата на шелковой подкладке с золотой кистью в центре, отделанные мехом горностая. Короны различаются в зависимости от титула пэра.

64

“Атенеум” – клуб для джентльменов в Лондоне, основанный в 1824 г. Большинство членов клуба составляли люди, получившие титул и состояние по наследству, однако согласно Правилу II в клуб принимали и тех, за кем числились выдающиеся достижения в науке, литературе, искусстве или общественной деятельности.

65

Что и нужно было сделать (лат.).

66

“Картер Патерсон” (основана в 1860 г.) – британская фирма транспортных перевозок.

67

Смертельный удар, прекращающий страдания и нанесенный из милосердия (фр.).

68

Вайн-стрит – улица в лондонском районе Вестминстер, где в то время располагалось отделение полиции.

69

Уайтчепел – квартал в восточной части Лондона, населенный преимущественно беднотой.

70

Бауэри – название улицы и прилегающего к ней района в Нью-Йорке. В конце XIX в. это был квартал низкопробных кабаков и бродяг.

71

Джек Победитель Великанов – сказочный герой-корнуоллец эпохи короля Артура, убил братьев-великанов Корморана и Бландер-бора.

72

Джозеф Брама (1748–1814) – английский изобретатель, изобрел гидравлический пресс, смывной туалет, замок с подвижными вырезами и многое другое. Профессиональный столяр-краснодеревщик увлекся задачей создания замка, который невозможно вскрыть отмычками, и в 1784 г. выставил в витрине своего магазина сконструированный им замок с обещанием выплатить награду в 200 гиней тому, кто сумеет его открыть. В течение 67 лет никому не удавалось этого добиться. Только на Всемирной выставке 1851 г. американский слесарь Альфред Чарльз Хоббс смог открыть замок, и после некоторых споров ему было выплачено вознаграждение.

73

Черный музей существует на самом деле, он содержит всевозможные орудия преступлений и другие криминальные трофеи и предназначен для обучения полицейских. Как правило, музей закрыт для публики, но в 1892 году Хорнунгу довелось побывать там вместе с Конан Дойлом и Джеромом К. Джеромом.

74

Идея записывать подвиги на воде встречается у Шекспира в “Генрихе VIII”: “Дела дурные мы чеканим в бронзе, / А добрые мы пишем на воде”. Перевод с англ. В. Томашевского.

75

Джеймс Эббот Макнил Уистлер и Артур Северн – английские художники второй половины XIX в. Оба рисовали городской пейзаж в тумане, что, видимо, и заставило Раффлса о них вспомнить.

76

Глава Скотленд-Ярда носит звание комиссара.

77

Игра слов. Прерафаэлиты (англ. Pre-Raphaelites) – направление в английской поэзии и живописи во второй половине XIX в., образовавшееся в начале 1850-х гг. Название “прерафаэлиты” должно было обозначать духовное родство с художниками эпохи раннего Возрождения, то есть художниками “до Рафаэля”. Здесь же, очевидно, речь идет о взломщиках до Раффлса.

78

Англичане (и иногда американцы) в шутку называют Атлантический океан Прудом.

79

Чок-фарм – район Лондона.

80

Церковь Св. Стефана на Уолбрук – одно из сооружений Кристофера Рена. Была построена в 1672–1680 гг.; позднее, в 1713–1717 гг., к церкви была пристроена колокольня.

81

Вельд – травянисто-кустарниковая саванна в Южной Африке.

82

1912–1913 гг. – финальная стадия реконструкции Гранд-Централа. До 1903 г. он был оборудован под паровозы, затем его полностью снесли и в процессе перестройки переоборудовали под электрические поезда. Вокзал перестраивался небольшими блоками с востока на запад: таким образом, все улицы вокруг никогда не были полностью перекрыты.

83

Салон – вагон высшего класса, место в котором оплачивалось отдельно, в дополнение к стоимости билета в первом классе.

84

Гроб повапленный – то есть раскрашенный – от евангельского сравнения лицемеров с “гробами повапленными, которые красивы снаружи, а внутри полны мертвых костей и всякой мерзости”.

85

Мона Лиза была украдена из Лувра 21 августа 1911 г., и до 10 декабря 1913 г. никто не знал, где она находится. Вором оказался Леонардо Винченцо, настоящее имя Винченцо Перуджа, итальянец, бывший сотрудник Лувра, мечтавший вернуть национальное достояние на родину. Когда рассказ был впервые напечатан, местонахождение Моны Лизы оставалось неизвестным.

86

Если в Великобритании Синими книгами называли правительственные альманахи, то в США это было обиходное название для светского справочника.

87

Убийство первой степени – предумышленное убийство. Убийство второй степени – непредумышленное убийство, ставшее результатом совершения другого преступления. Убийство третьей степени – все прочие виды убийства, часто используется как синоним непредумышленного убийства.

88

Пресвятой Господь (лат.).

89

Чуть больше одного литра.

90

“Виктория” – построенный в 1899 г. неподалеку от Бродвея театр водевиля, в начале XX в. самая популярная площадка для гастролирующих актерских трупп, фокусников, путешественников в дальние страны – всех, кто представлял для широкой публики достаточный интерес, чтобы собрать аншлаг. Несмотря на феноменальный успех, многочисленные оперные начинания владельца неизменно терпели разорительные неудачи, и в конце концов здание было продано под офисы.

91

Бульвар Мичиган-авеню. Во времена Годаля озеро Мичиган отделял от Чикаго огромный железнодорожный вокзал, поэтому набережной там не было.

92

Аудиториум – дом оперы, построенный в 1889 г. По замыслу создателей он должен был затмить Метрополитен-оперу в Нью-Йорке.

93

Марк 6:4.

94

Керосиновый маршрут обозначает провинциальные города, где еще не проведено электричество. По керосиновым маршрутам путешествовали представители практически любых профессий, и хотя первыми в голову приходят странствующие цирки и разнообразнейшие торговцы-шарлатаны, но керосиновыми маршрутами не гнушались ни приличные гастролирующие театры, ни лекторы, ни проповедники.

95

Ахат в “Энеиде” Вергилия – ближайший друг и соратник Энея, известный в основном своей бессловесностью. За всю поэму он произносит одну фразу.

96

“Тексас Юнион”, “Аллегани Уэстерн” и др. – названия предприятий, сделавших “пятьдесят маленьких миллионеров”, собственно, миллионерами. Горацио Герберт Китчнер (1850–1917) – британский полководец, военный министр на момент Второй мировой войны. За военные заслуги в Египте удостоился звания барона (1889), а позже и графа (1914) Хартумского. Мальборо Бленгеймский – имеется в виду предок Уинстона Черчилля Джон Черчилль (1650–1722), первый герцог Мальборо, разбивший французов и баварцев при Бленгейме в 1704 г.

97

Разговорное название Парк-роу, где на рубеже XIX–XX вв. находились редакции нескольких газет.

98

Теперь уже ничем не примечательная Мэйден-лейн и ничуть не изменившаяся Уолл-стрит.

99

Первые автомобили действительно не славились комфортом, но индустрия моды быстро отреагировала на потенциальный спрос: для автомобилей создавались целые отдельные наряды, специальные пальто, муфты и даже сетки для волос для дам, шубы для любителей особо быстрой езды и, конечно, автомобильные очки, необходимые владельцам автомобилей без лобового стекла.

100

Парикмахерские газеты – развлекательная иллюстрированная пресса, распространявшаяся в основном через цирюльни, куда средний класс захаживал каждое утро. Упор в этой предтече желтых газет делался не на свежие новости, а на карикатуры, в том числе рисковые, с голыми дамскими лодыжками.

101

Полицейская карточка – особое журналистское удостоверение, служившее пропуском через оцепление на пожарах, местах несчастных случаев и т. д.

102

То есть три четверти полиции острова Манхэттен.

103

Цементированная сталь, которую первое время после изобретения в 1890 г. называли по имени изобретателя Хэйуорда Харви (Гарвея).

104

Около 45 см.

105

Мыс в Рэд-Хук, районе Бруклина, выступающий в залив Аппер-Нью-Йорк-Бей.

106

Бенн Питман – англичанин, популяризатор стенографии в США, хотя изобрел ее вовсе не он, а его старший брат Айзек.

107

Налет медведей – биржевой сленг, обозначающий активную и внезапную игру на понижение акций компании – жертвы налета.

108

До конца 1930-х рынок ценных бумаг в США мало отличался от рынка, скажем, овощей. Помимо всеми уважаемой биржи, существовала вековая традиция уличных брокеров, в любую непогоду толпившихся у здания фондовой биржи и торговавших всем – от настоящих золотых шахт до поддельных золотых шахт и фьючерсов в щенке спаниеля. Называлось все это “черным рынком”.

109

Фил Мэй (1864–1903) – английский карикатурист.

110

Мелодрама за 10, 20, 30 центов – разновидность театрального представления для низшего и среднего класса, достигшая пика популярности в 1907 г. и сгинувшая буквально за два года, с распространением кино. Кино, впрочем, позаимствовало из этих мелодрам большую часть сюжетов. Несмотря на название, уже к рубежу веков вход на эти мелодрамы стоил в среднем 20–50 центов, а порой доходил и до доллара.

111

Джордж Вашингтон Гутельс – инженер, руководитель строительства Панамского канала.

112

Фармакопея – свод официальных правил и предписаний, которыми необходимо руководствоваться при изготовлении, хранении и прописке больным лекарств.

113

Миним – единица объема, которая использовалась в аптечной системе измерений в США и Великобритании в XIX и начале XX в. Равен 1/60 жидкой драхмы или 0,06 мл.

114

11 градусов Цельсия.

115

Цитадель Шпандау в Берлине.

116

То есть до 15,5 градуса Цельсия.

117

Пятидесятилетняя тяжба Джарндисов против Джарндисов – ставший притчей во языцех пример крючкотворства, на фоне которого разворачивается действие романа Диккенса “Холодный дом”.

118

Дочь Томаса Вудро Вильсона, Джесси Вудро Вильсон (Сэйр), вышла замуж в ноябре 1913 г. в Белом доме – это была первая свадьба в Белом доме с 1906 г., когда замуж вышла Элис Ли Рузвельт (Лонгуорт).

119

Около двух метров.

120

Эдвард Эскью Сотерн – английский комический актер.

121

На всякий случай объясним прочие имена: Мэтти – Кристофер Мэтьюсон, один из лучших бейсбольных питчеров в истории, Коро – французский художник, “Фатима” – марка сигарет.

122

Миссис Джарли – героиня романа Диккенса “Лавка древностей”. Содержала передвижной музей восковых фигур: “…разодетая в костюмы всех времен и народов, пестрая компания знаменитых исторических личностей с чрезвычайно развитой мускулатурой рук и ног, с вытаращенными глазами и широко раздутыми ноздрями, что придавало им крайне изумленный вид. У всех джентльменов были иссиня-черные бороды и куриная грудь, все леди блистали идеальным телосложением, и все леди и все джентльмены устремляли напряженный взгляд в никуда и с потрясающей сосредоточенностью смотрели неизвестно на что”. Перевод с англ. Г. Кудрявцева.

Content

Хорнунг Эрнест Уильям и др Джентльмены-мошенники

Как украсть миллион и остаться джентльменом

Гай Бутби Друг вице-короля, или Король мошенников

Предисловие, написанное достопочтенным графом Эмберли, многие годы губернатором Нового Южного Уэльса, а также бывшим вице-королем Индии

Вступление

I. Бриллианты герцогини Уилтширской

II. Как Саймон Карн выиграл Дерби

III. Заслуга перед отечеством

IV. Свадебный гость

V. Приступ филантропии

VI. Королевский финал

Эрнест Уильям Хорнунг Избранные рассказы

Из сборника Взломщик-любитель (1899)

Мартовские иды

Владелец всегда прав

Дар императора

Из сборника Раффлс: новые приключения взломщика-любителя, или Черная маска (1901)

Та еще синекура

Поймать вора

Из сборника Вор в ночи (1905)

Сундук серебра

Клуб криминологов

Ловушка для взломщика

Реликвии Раффлса

Фредерик Ирвинг Андерсон Приключения несравненного Годаля

I. Несравненный Годаль

II. Игра в жмурки

III. Ночь тысячи воров

IV. Контрапункт

V. Пятая трубка

VI. В ролях все звезды

Сноски