В.Е. Ларионов

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ И ДАНИИЛ ГАЛИЦКИЙ.

Рождение Третьего Рима

Автор выражает сердечную благодарность Городову Кириллу Александровичу за создание оригинального образа князей Александра Невского и Даниила Галицкого, легшего в основу обложки данной книги

ВСТУПЛЕНИЕ

Принципиальная новизна книги заключается в том, что впервые личность и деяния князя Александра Невского рассматриваются одновременно с позиций светской историософии и православной традиции в их синтезе. Несмотря на богатство специальных исследований, многообразие публицистической литературы, посвященной князю, подобного рода синтез никогда не ставился современными авторами как задача. Отчасти подобный подход был свойствен историкам в дореволюционное время, но, как правило, замысел не находил должного воплощения в век торжествующего рационализма и забвения духовных традиций всеми европейскими нациями, не исключая и русский народ в лице его образованного класса. Безусловно, работы, вышедшие до революции, не игнорируют того факта, что князь прославлен в лике святых Православной церковью, но сам этот исторически значимый факт зачастую выступает лишь фоном исторического исследования и приносится в жертву прямолинейному позитивистскому прочтению истории. Подобная трактовка делала и делает главные стратегические решения князя ускользающими от действительно объективного анализа и в несколько преломленном свете «исключительно научного прочтения» передает нам последовательность и осознанность выбранной им стратегии и исторического пути для Руси, ставшего нашей судьбой.

Современное понимание историософских проблем приближается к давно и верно высказанной мысли о том, что игнорирование «чудесной» составляющей исторического процесса грешит чудовищным искажением всей исторической картины.

Необходимо понимать, что именно это игнорирование и подготовило почву для пересмотра роли князя в русской истории и породило чудовищный феномен очернительства национального героя.

Нужно признать, что образ князя, нарисованный отечественной исторической наукой, остался лишь эскизом, далеким от завершенности исторически достоверного полотна.

В нашей литературе преобладает образ князя-полководца и князя-политика. Этим, собственно, и исчерпывается сам образ, ставя в некоторое замешательство современного православного человека, который не может найти достоверный ответ на вопрос: в чем состояла святость князя для его современников и потомков?

Говоря о князе-политике, мы должны признать неудовлетворенность раскрытия отечественной историей и этого образа. Даже ратные подвиги князя до сих пор не получили должной оценки, хотя именно в этом направлении отечественными историками сделано многое.

В целом и ратные подвиги князя описаны в нашей литературе крайне схематично, что дало повод современным ниспровергателям авторитетов поставить под сомнение ценность воинских подвигов Александра и их масштабность. Следует признать, что общий низкий уровень нашей осведомленности о национальных святынях, уровень исторических знаний о наших героях с вопиющей остротой проявился в момент, когда страна выбирала в рамках телевизионного проекта «Имя России» своего героя.

В данной книге читатель найдет совершенно новую информацию, связанную с новыми исследованиями современных историков, посвященную двум самым главным победам князя Александра: на Неве над шведами и на льду Чудского озера над немцами.

Необходимо отметить, что при обилии литературы апологетического характера и при угрожающе растущем количестве лживых и очерняющих князя отечественных и зарубежных публикаций в отечественной историографии и агиографии не дан истинный портрет князя и современники имеют весьма смутное представление, в чем же истинное величие и, главное, святость князя. В силу этого основное внимание в данной книге уделено вопросу политической тактики Александра, его осведомленности о мировых исторических процессах того времени и, наконец, о его прозорливости как в вопросах выстраивания отношения с Золотой Ордой и агрессивными западными соседями Руси, так и в вопросах духовного свойства, выходящих за границы рационально постижимых вещей, о чем как-то смущенно пишут не только светские, но и церковные историки.

Учитывая необходимость всестороннего анализа облика и деяний князя, в том числе и с точки зрения религиозной, мы не имеем права пройти мимо посмертных чудес, связанных с именем святого князя Александра Невского. Руководствуемся мы здесь отмеченным выше положением, что, повернувшись спиной к фантастическому, историк рискует сам наделать фантастических ошибок. Автор надеется развеять заблуждение, связанное с тем, что история создается и переписывается под влиянием разных взглядов, в зависимости от культурных элементов и национальных идей. История, будучи погружена в священные глубины Божественного замысла о роде человеческом, сама есть источник формирования культуры и национальных идей, в ней они обретают свои главные составляющие элементы. История, как наука прочитанная, прочувствованная как часть Священной истории, не подвластна модным течениям времени и не боится попыток ревизии, оставаясь в своих основах незыблемой именно по причине сопряженности со священным измерением человеческого бытия, имеющего свою высшую цель от сотворения мира до его конца.

Без понимания наличия такой цели история делается совершенно непознаваемой и необъяснимой чередой бессвязного и бесполезного бытования, жестокой драмой бесцельного безумия человеческого рода, лишенного фундаментального, осмысленного и освященного Свыше бытия.

Выявить эти священные основы национальной истории мы можем, только будучи сопричастными духовной традиции народа, участниками его духовной жизни. Тем более данное утверждение верно, когда речь идет об истории духовных вождей народов, прославленных в лике святых, чьи деяния немыслимо изучать вне оценок, соборно данных им церковным сознанием многих поколений православного русского народа. Понять отечественную историю можно только находясь в Церковной ограде. По верной мысли отечественного мыслителя С.Н. Дурылина, в Церкви земной, воинствующей, человеческие элементы неразрывно слиты с Божественным. Пытаясь расчленить человеческое и Божественное в Церкви, с намерением очистить человеческое в Церкви от присущего всему человеческому недугов, мы неминуемо покушаемся и на «ревизию» того, что не есть человеческое в Церкви, что принадлежит не нам и границы чего в Церкви нам неведомы. В этой связи нам необходимо помнить, что святой Александр Невский всецело принадлежит прежде всего Церкви и только потом отечественной истории. Именно в силу этого рассмотрение истории его жизни вне точки зрения Церкви на подвиг святого князя неминуемо будет искажением действительности и попранием правды, искажением его облика, который не познаваем вне его лика.

По этой причине особый разговор пойдет о святости князя не только как о феномене морально-этического характера, но в разрезе поистине судьбоносного выбора веры, совершенного им от лица русского народа. Такая оценка делается впервые. Речь должна идти ни много ни мало как о более важном выборе, чем даже тот, который был сделан русским народом в лице князя Владимира в 988 г.

Автор не устает подчеркивать, и это принципиальный факт для понимания роли князя в нашей истории и национальном самосознании, что выбор Александра Невского был сделан в условиях, когда его мог сделать только человек, обладающий действительно сверхчеловеческими способностями предвидеть будущее.

Однако самым интересным и совершенно парадоксальным разделом книги является исследование вопроса, связанного с зарождением воззрения на государство Русь как на последний оплот истинного православия и переноса священной христианской империи из Царьграда в северные пределы. Эта идея зародилась в Юго-западной Руси при галицко-волынских князьях. В книге исследованы линии наследования этой идеологии Александром Невским от Галицкого княжеского дома. Автор доказывает, что без идейных натяжек князь Александр должен быть признан сознательным продолжателем той духовно-политической парадигмы русского самосознания, которая впервые нашла отражение в «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона, и стала программным манифестом русской идеологии на века, предопределив его духовно-политический идеал, окончательно выговоренный русским народом в период Московского царства, отчеканенный в формулу «Москва — Третий Рим». Удержав в критический момент истории, не отдав священную хоругвь русской идеи внешним и внутренним врагам, князь Александр, наряду с его родственником и современником князем Даниилом Галицким, должен по праву считаться основоположником идеи «Третьего Рима» на Руси.

В данной книге мы уделим особое внимание и фигуре князя Даниила Галицкого, и его отцу, князю Роману. Сделаем мы это в главах, отдельно посвященных теме становления особого монархического политического самосознания галицко-волынских князей. Но в силу причин, которые будут раскрыты в данной работе, не Даниил Галицкий стал той ключевой фигурой Русской истории, которая или, вернее, через которую была предрешена Свыше наша историческая судьба. Такой ключевой фигурой нашей истории, ее смысловым стержнем стал Александр Невский. Именно об этом наша книга.

Данные исследования носят актуальный характер ввиду обострившихся русско-украинских отношений и начавшейся в информационно-культурной сфере идейной борьбы, от исхода которой зависит не только политический облик Восточной Европы на ближайшие десятилетия, но и судьба России. Этот факт не может не накладывать на общество особых задач. Одна из главных задач современности — это отвоевание священной территории отечественной истории у хулителей и ниспровергателей. И вопрос этот становится не просто вопросом научной добросовестности. От правильных ответов на самые главные исторические вызовы эпохи зависела судьба нашего Отечества, и зависит теперь. На протяжении тысячелетия в России всегда были национальные вожди, которые брали на себя ответственность и давали свой ответ таким вызовам. Один из главных, поистине судьбоносных ответов на вызов эпохи был дан святым Александром Невским. И нам, современникам, поставлена простая и одновременно трудная историческая задача — быть верными заветам великого князя, укрепившего расшатанный фундамент русской государственности и создавший предпосылки для Руси стать Великой Россией.

В свое время митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев) в одной из своих проповедей в день празднования перенесения честных мощей благоверного великого князя Александра Невского отмечал: «У каждого народа есть заветные имена, которые никогда не забываются. Напротив, чем дальше развивается историческая жизнь народа, тем ярче и светлее становится в благодарной памяти потомков религиозно-нравственный облик тех деятелей, которые, отдав все свои силы на служение Святой Руси, самой жизнью своею исполнили евангельскую заповедь, гласящую: “Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих” (Ин. 15:13).

Такие деятели становятся излюбленными народными героями, они составляют его национальную славу, их подвиги прославляются в позднейших сказаниях и песнях. Но еще выше значение тех подвижников, житие которых озаряется ореолом святости, имена которых блещут в великом сонме угодников Божиих, в земле Российской просиявших. Тогда они становятся ангелами-хранителями своего народа, ходатаями и предстателями за него перед светозарным Престолом Божиим. К ним в тяжелые годины обращается народ с молитвою о помощи, на их небесную защиту уповает во время скорбей и бедствий.

К числу таковых избранников Божиих и принадлежит святой благоверный великий князь Александр Ярославич Невский. Имя его — одно из самых славных в истории нашего Отечества, одно из самых светлых и любимых русским народом имен. Сугубый подвиг выпал на долю святого Александра: для спасения России он должен был одновременно явить доблесть воителя и смирение инока. При этом подвиг ратной славы предстоял князю на берегах Невы и на льду Чудского озера: агрессоры-иноверцы (псы-рыцари военизированных католических орденов) стремились поработить Русь, осквернить святыни русского Православия. Всей душой чувствуя в Церкви “столп и утверждение Истины”, понимая судьбоносное значение этой Истины Христовой в русской жизни, святой князь Александр принял на себя тяжкий крест державного защитника чистоты веры, хранителя и сберегателя духовной полноты русской православной государственности. Подвиг смирения ожидал его в отношениях с надменной и пресыщенной победами монгольской Ордой. Хан Батый послал сказать князю: “Мне Бог покорил многие народы: ты ли один не хочешь покориться власти моей?” Видя в случившемся попущение Божие и наказание за грехи междоусобной княжеской вражды, святой Александр решил признать старшинство хана, не желая терзать Отчизну ужасами еще одной войны. Не бойтесь убивающих тело, — провозглашает Слово Божие. — <…> Бойтесь более того, кто может и тело и душу погубить в геенне (Мф. 10:28). Душа России всегда жила и дышала благодатью церковной. Монгольское рабство не грозило ей, неся смерть лишь государственному телу раздробленной удельной Руси. Зато смертельным повреждением угрожало русской жизни еретичествующее латинство. Благоверный князь знал это, и потому делом всей его жизни стала забота о сохранении мира на Востоке, под прикрытием которого он мог бы все силы бросить на отражение агрессии коварного Запада. Сделав опору на истины Закона Божия и Заповеди Христовы главным принципом своей деятельности, святой Александр первым вывел Русь на тот путь, следуя по которому она росла и крепла год от года, превратившись в результате из сообщества маленьких враждующих княжеств в великую и грозную Православную Империю, защитницу и хранительницу Вселенского Православия. Все наши нынешние беды и смуты, весь позор сегодняшней разоренной, разворованной и оболганной России есть страшный результат того, что в XX столетии мы отвергли святыни веры и в безумии своей гордыни свернули с того единственно спасительного пути, который был заповедан нам благоверным великим князем Александром Невским. Еще в начале века грозно предупреждал русских людей о страшных последствиях вероотступничества великий молитвенник земли Русской, святой праведный отец Иоанн Кронштадтский. “У нас в России, — говорил он, — на пространстве веков какие великие чудеса были сотворены, какие знамения с неба посланы; каких воздвигал Господь деятелей, строителей России, ее склада и благочестия народного! Каких великих чудотворцев: Сергия Радонежского, Александра Невского, Кирилла Белозерского, Петра, Алексия — митрополитов земли Русской — воздвиг и прославил Господь! Разве все это напрасно, а не для утверждения в нас спасительной веры и христианского благочестия? Как попечительно, всеблагостно, премудро созидает Господь наше спасение! И при всем том Россия, в лице интеллигенции, да и части народа, сделалась неверной Господу, забыла все Его благодеяния, отпала от Него… Да подумайте же вы, русский народ, трезво, здраво — к чему вы стремитесь? Вы забыли Бога и оставили Его, и Он вас оставил Своим отеческим промыслом и отдал вас в руки собственного необузданного дикого произвола! Опомнитесь, одумайтесь, покайтесь, исправьтесь! Начните жить мирно, со страхом Божиим свое спасение устрояйте (Флп. 3:12). Да будет слава в вышних Богу и на земли и в России мир, к человекам благоволение! Сегодня нам, как никогда, важно понять, что спасение наше — как личное, так и всенародное, общероссийское — прямо зависит от того, сумеем ли мы свергнуть отвратительное умственное иго безбожия, терзающее Русь уже почти восемьдесят лет кряду! Я твердо верую, что по великой милости Божией на этом пути нам будут помогать молитвы державного защитника земли Русской, благоверного князя Александра Ярославича Невского. Сие и буди, буди! Аминь».

Слова нашего великого духовного пастыря продолжают исконную традицию особого отношения к князю Александру в лоне Русской православной церкви. Наиболее ярко, выпукло этот традиционный взгляд был передан в исключительной по силе и ясности мысли работе дореволюционного духовного писателя Евгения Поселянина «Святые вожди земли Русской».

Вот какими вдохновенными строками начинается глава, посвященная святому князю, князю-вождю народа святорусского в черный век русской истории и вплоть до сего дня.«…Лучезарным светилом взошел над русской землей в бедственнейшие дни благоверный святой великий князь Александр Ярославич Невский… Как видно из деятельности св. Александра, он чудным сочетанием соединил в себе лучшие качества своих предков с отцовской и материнской стороны. Со стороны отца он является потомком того колена Владимира Мономаха, которого ярким представителем был св. Андрей Боголюбский. Отличительные семейные черты с этой стороны: мудрая расчетливость, последовательность, умение пользоваться обстоятельствами и стремление к неуклонному собиранию земли вокруг одного престола. Князь-хозяин, князьстроитель, с оттенком непреклонной суровости, — таков характер отца Александра, Ярослава и дедов его — родного Всеволода и двоюродного Андрея Боголюбского. Со стороны матери, родной внук св. Мстислава Храброго, — Александр унаследовал черты витязя киевского времени: беззаветное мужество, трогательное мягкосердечие, высокое доверие к людям, бесконечное сострадание ко всему страдающему, голубиную кротость при орлином полете, не знающее удержу стремление к славе родной земли». И сочетание этих редко в одном человеке удерживающихся качеств составило явление чрезвычайное, необыкновенное, которое произвело сильнейшее впечатление на современников и оказало счастливое влияние на ход русской истории. В этом яснее всего и видна направляющая Русь рука Божия, что в нужные времена Бог посылает своих избранников, точно созданных по обстоятельствам и требованию времени».

Нельзя не отметить и еще одну фундаментальную мысль Поселянина о родовой святости той ветви семьи Мономаха, из которой происходил Александр. «Св. Александр вырос среди благочестивой семьи; и среди первых, на всю жизнь остающихся впечатлений главными были впечатления святой веры. Каким искренним благочестием был он окружен с детства, видно из того, что мать его считалась современниками святою; дед по матери, Мстислав Удалой, и восходящие предки — Мстислав Храбрый, Ростислав, Мстислав Великий — окружены сиянием святости; дяди со стороны отца — Константин и Георгий — также; старший брат Феодор — святой. И вот в этом незаменимом для ребенка благодатном воздухе, среди таких преданий подрастал Александр». Евгений Поселянин считал, что между всех исторических русских лиц сияние святости князя Александра уступает только «неизглаголанному игумену Сергию». Мы же убеждены в равновеликой святости и исторической значимости для судеб отечества двух наших святых вождей — воина и монаха, князя и игумена, воплощающих собой священный идеал симфонии властей, не всегда дарованный христианам в реальном политическом пространстве и историческом времени. И если Сергий жил в эпоху, когда Византия переживала свой Палеологовский ренессанс и никто не мог предвидеть ее скорого исторического конца, если игумен Радонежский видел Русь крепнущей, а Орду слабеющей в политических дрязгах, то Александр жил и делал свой судьбоносный выбор беспримерной верности служения православию в эпоху падения и пленения латинянами Царьграда, в эпоху максимального могущества Орды и критического, предсмертного состояния русской государственности и народности. Он один несгибаемо стоял под священной православной хоругвей, спасая народ и Россию для будущего. «Велика прозорливая мудрость Ольги, бесценное одушевление равноапостольного Владимира, горячая правда Мстислава… Но это вольное и безропотное мученичество богатыря, это истекшее святою кровью сердце, вместившее и пригревшее Русь в самые безотрадные ее дни… Эта неустанная работа всей жизни; эта ничем не загасимая вера в свой народ, в священное призвание той Руси, которая некогда из рабства, пепла и крови встанет необоримой и славной!.. Есть чувства, для которых в языке нет слов. Есть образы непонятной силы, от которых трепещет в восторге, удивляясь им, душа. Есть события, память о которых точно расширяет эту душу умилением, — что Бог помог человеку достичь в жизни таких нравственных высот. Таков этот богатырь русского народа и такова его смерть». Таким видел и знал наш народ святого князя. Этой памяти недавно была объявлена бесчестная война. Наша задача — восстановить в памяти народа тот святой образ, который был воспет верующим сердцем народа в лице его лучших сынов и творцов его истории и культуры.

«Правление Александра Ярославича, — писал как-то профессор А.Г. Кузьмин, — надолго вошло в историческую память русского народа. Он не знал поражений на поле боя, побеждая с меньшими силами. У него трудно усмотреть и дипломатические ошибки. А судить его потомкам следует не только по достигнутым результатам, сколько по препятствиям, которые пришлось преодолевать». Главное, чтобы русские люди хорошо понимали и помнили, за что отдали свои жизни наши предки, за что шел на жертву святой князь Александр Невский. А врагам России достаточно не забывать его пророческих слов: «Кто на Русь с мечом придет — от меча погибнет».

В данной работе автор привлек широкий научный материал, отечественного и зарубежного происхождения, ранее не привлекавшийся историками и исследователями, писавшими биографические книги, посвященные Александру Невскому. Это связано с тем, что многие данные недавно включены в научный оборот. Привлечение новых материалов позволило автору на широком историческом фоне Северной Европы периода XIII века, опираясь как на предыдущую историографию, так и на собственные исследования и обобщения, основанные на новых данных, привести немало подробностей, которые в совокупности позволяют нам по-новому оценить исторические события того периода, по-иному увидеть и прочитать многие хорошо известные факты из биографии князя, признать несостоятельными попытки «критического» переосмысления уникальной роли Александра Невского в Русской истории. Автор уверен, что фигура князя и его время есть осевое время всей русской истории, есть тот «исходный геном», что предопределил парадигму развития русской цивилизации.

Принципиальным моментом автор считает, что данные исследования необходимо предварить некоторыми замечаниями об особенностях постижения истории как научной дисциплины через призму православного восприятия исторических процессов.

В основе каждой самобытной традиционной цивилизации лежит определенная религиозная система, под которой необходимо понимать сложный комплекс догматических, священнодейственных и культурнобытовых аспектов проявления религиозного чувства этносоциального коллектива. Данный комплекс накладывает неизгладимый отпечаток на всю жизнедеятельность этнической общности, обуславливая и сами границы данной общности в политическом и этнобиологическом смысле. Вера есть высшая функция духовной жизни человеческих коллективов. Это есть высшая ценность любой исторической общности. Все ценное, связанное с вопросами духа, подвергаясь даже малейшему искажению, может дать отрицательные явления. Искажение наивысших проявлений духа дает наиболее тяжелые формы зла, как писал об этом отечественный философ Н.О. Лосский.

В силу этого сохранение чистоты православного вероучения нашими предками стало основным фактором становления русской цивилизации в совокупности составляющих ее институтов: Церкви, государства, общества.

В традиционном социуме нет деления сферы жизнедеятельности человека на сакральное и профанное. Все бытие в разной степени интенсивности для представителя традиционного общества буквально «пропитано» сакральными энергиями, освящено и структурировано Благодатью. Именно в силу этих причин вера народов накладывает неизгладимый отпечаток на их национально-государственное, культурное и социально-экономическое бытие, формируя его через заданную шкалу ценностей, являясь жизнеопределяющим, генетическим кодом цивилизаций, государств, этносов и племенных групп. Вера рассматривает историю как процесс разворачивания во времени и пространстве политической и культурной потенции этноса и помогает верно трактовать смыслы исторических событий потомкам и наследникам древних культур при условии сохранения духовной преемственности. «История есть species aeternitatis, подвижный и несовершенный “образ вечности”. Память и история есть первое преодоление смерти и времени, пусть несовершенное, но такое, которое может бесконечно приближаться к полноте “вечной” или абсолютной памяти. При этом нужно помнить, что история идет в обе стороны, к началу и к концу, что она всегда “архаична” и телеологична, что смысл изучения истории состоит не в созерцании прошлого, а в предвидении будущего, т.е. в делании истории, отсюда эсхатологический момент Священной истории».

Именно по этой причине представляется столь необходимым истинное знание о прошлом, для ясных целевых установок на будущее. Но истинное знание человеку может дать только соборный опыт родной национальной истории, наследуемый исключительно через духовную преемственность. И наша духовная включенность в ткань этого национально-исторического бытия позволяет нам усваивать символы священного текста истории. Вне этой ткани нет языка, нет информационного поля, нет системы ключей к ясному пониманию священной символики событий. В этом принципиальное отличие православного подхода к исторической науке от подхода светских историков, для которых основным инструментом изучения исторической дисциплины является метод аналитического разложения цельной, живой ткани процессов, на достаточно субъективно подобранные элементы, лишенные внутренней органической связи, с тем чтобы эту связь произвольно восстанавливать, используя заранее изготовленные схемы, структурированные из изолированных фактов. Два разных подхода дают зачастую диаметрально противоположные результаты в подходах к историческим реалиям, событиям прошлого и историческим деятелям. Нет надобности останавливаться на том непреложном факте, что для светской исторической науки вообще нехарактерно уделять внимание духовной составляющей исторических реалий прошлого, равно как и заниматься поиском цели и смысла самого исторического процесса.

Однако «если мы не допускаем существование Бога или возможность быть с Ним в связи (религия), то мы должны, безусловно, отказаться от всякой философии истории. Предметное знание указывает лишь внешнюю связь явлений. Цели же можно познавать вообще лишь в воле и сознании. Поэтому цели истории и ее философии мы не можем узнавать иным способом, как введя в решение вопроса показания религиозного знания…познание целей мы можем искать только в области познаний религиозных. Оно всегда и уясняло людям смысл их личной и мировой жизни». Необходимо отметить, что до эпохи Петра Великого у нас не было светской истории вообще. Абсолютно все исторические письменные источники носят церковный характер. Кроме агиографической литературы это касается и летописания, которое велось в монастырях. Даже учитывая определенный интерес летописцев к политическим событиям, происходившим на Руси, тем не менее история, донесенная до нас летописанием, воспринималась как история нового народа Божия — христианского русского народа — и являлась частью его единой истории, воспринимаемой летописцами как история священная, вернее, как определенное продолжение священной истории народа Божия, начатой Книгой Бытия. Такой взгляд на отечественную историю характерен уже «Слову о Законе и Благодати» митрополита Киевского Илариона. Таким образом, авторы, отвергавшие авторитет церковных источников для изучения русской истории, остаются для нашего древнего допетровского периода вообще без источников и вынуждены строить свои концепции на домыслах, зачастую носящих совершенно произвольный характер. Выйдя из «церковной ограды», отечественная история утеряла свою неразрывную связь с духовным смыслом мирового исторического процесса и стала полем случайных спекуляций цеха позитивистски настроенных ученых.

Для уточнения изначальной фундаментальной основы в подходе к историческим фактам необходимо отметить, что наше бытие, будучи включенным во всечеловеческий космос, есть, прежде всего, бытие национальное. И исторический опыт поколений доносится до нас именно национальной стихией, народным потоком этнического и конфессионального единства. Но сам по себе этот опыт и знание не есть стихия, которую мы автоматически способны усвоить через биологическое преемство. История — это таинство всеобъемлющей мистерии, не вечно повторяющейся в круговом движении, но векторно раскрывающей свою сакральную полноту во времени. И чтобы быть участниками этого таинства и достойными восприемниками ее духовных даров, надо быть в это таинство посвященным, что невозможно вне рамок Традиции, вне рамок религиозного единства поколений. Вера определяет судьбу народов, возводя одних на вершину славы и низвергая других в пучину исторического небытия и забвения. Историческое исследование, насильно оторванное от духовных корней данной культурной общности, вброшенное в массы, трансформируется в этой массовой среде таким образом, что неизбежно порождает искаженное восприятие нашего национального и государственного бытия. Это происходит в силу оторванности современной исторической науки от источника истинного знания, заключенного в христианском понимании истории.

Глубокое понимание религии в исторической судьбе народов дало толчок к развитию общественной мысли в императорский период в России, которая, по наблюдению В.В. Зеньковского, была «сплошь историософична». Это наблюдение подтверждал и Н.А. Бердяев, который считал, что отечественная самобытная мысль пробудилась на проблеме историософической, глубоко задумавшись вместе с В.С Соловьевым над тем, что замыслил Творец о Руси, что есть Русь в отражении вод потока священного времени и какова ее судьба.

Совершенно определенно, такой взгляд на историю может быть присущ исключительно и только христианской цивилизации, в которой история народа и его государственных институтов неотделима от истории Церкви. И в этой связи необходимо привести высказывание гениального отечественного мыслителя Н.Я. Данилевского, который был убежден, что «неправославный взгляд на Церковь лишает само Откровение его достоверности и незыблемости в глазах придерживающихся его и тем разрушает в умах медленным, но неизбежным ходом логического развития самую сущность христианства, а без христианства нет и истинной цивилизации, т.е. нет спасения и в мирском смысле этого слова», нет и верного понимания смысла истории, что становится особенно заметным, когда историческая наука окончательно порвала свою связь с христианской верой.

В христианском постижении исторических процессов и феноменов кроется удивительная возможность для человека открыть неведомую, таинственную сферу бытия, где события сакральной важности, разделенные временем, с виду будто бы стынущие в океане прошлого, происходят в душе человека одновременно, в огненно обжигающем вихре соединенные мгновением истинного постижения их священной и вечной значимости. Человек оказывается как бы вне пространства, там, где сакральное время сомкнулось в круг: «здесь и сейчас». Это священное пространство отличается от нашего обычного, профанического тем, что в нем действуют не последствия, а сами причины. В этой сфере, где время и пространство слиты воедино, события Голгофской жертвы и последующего Воскресения раскрываются как непрерывно длящееся жертвоприношение. И Церковь дарует человеку возможность вступить в эту таинственную область, из которой человек способен рассмотреть события Истории не как калейдоскоп картинок и несвязанных в логическую цепь событий, но как осмысленный и познаваемый процесс становления и свершения.

В этом свете становится ясно, какое огромное значение для исторических судеб восточнославянского мира было принятие христианства из Византии, выбор православной веры Киевской Русью при князе Аскольде, крещение в Царьграде княгини Ольги и, наконец, общегосударственное крещение Руси при князе Владимире, когда в «Днепровскую купель» вошел не только правящий род и дружинная аристократия, но вся Русская земля. В купель Русь вошла всем своим молодым государственным организмом и с этого момента Церковь и государство у нас стали частями одного целого, нераздельного цивилизационного единства, нашедшего себе наиболее полное выражение в мировоззренческой парадигме древнерусского сознания — Святая Русь. В этой формуле выражен высший национальный идеал, ставший центральным нервом всей православной русской цивилизации.

Необходимо помнить, что «…высшие идеалы не сочиняются, не составляются искусственно, а коренятся в этнографической сущности народа. Они зарождаются и вырабатываются в бессознательно творческий период их жизни, вместе с языком, народной поэзией и прочими племенными особенностями. Впоследствии, в исторический сознательный период их жизни, эти идеалы только развиваются и укрепляются, или же разрушаются, но не восстанавливаются и не изменяются иными органическими идеями. Как невозможно при помощи таланта и искусства сочинить вторую “Илиаду”, так же точно невозможно выработать народу при помощи науки новый политический идеал, ибо это значило бы заменить живое и органическое, всегда и во всем бессознательно родящееся, мертвым и механическим, сознательно составляемым. За потерей первого и является необходимо это механическое и мертвое заместительное органического и живого».

В своей известной работе «Святые Древней Руси» Г.П. Федотов высказал глубоко верное суждение о том, что «…каждый народ имеет собственное религиозное призвание и, конечно, всего полнее оно осуществляется его религиозными гениями». Следует отметить, что живым сосредоточением животворной органической национальной идеи, национально-государственного идеала на Руси всегда являлась фигура человека, наделенного верховной властью. «Нравственная особенность русского государственного строя заключается в том, что русский народ есть цельный организм, естественным образом, не посредством более или менее искусственного государственного механизма только, а по глубоко вкорененному народному пониманию, сосредоточенный в его государе, который вследствие этого есть живое осуществление политического самосознания и воли народной, так что мысль, чувство и воля его сообщаются всему народу процессом, подобно тому, как это совершается в личном самосознательном существе».

Таким сосредоточением национального идеала, центральной фигурой нашего духовного и государственного бытия стал святой благоверный князь Александр Невский.

Солнце русской поэзии А.С. Пушкин в стихотворении «Моя родословная» писал: «Мой предок Рача мышцей бранной святому Невскому служил…» Примечательно, что Пушкин, имея в роду по материнской линии славных предков из княжеского рода Рюриковичей, возводит свой род, в полном соответствии с древней традицией, к первопредку по мужской линии — Ратше, известного по фамильным родословцам как Пушкиных, так и многих других дворянских фамилий, ведущих свой род от него, Ратшы, которого поэт в стихотворении именует Рачей. И все это только в силу того, что Ратша, по родовым записям семьи поэта, был на службе у князя Александра Невского. Сколь велик авторитет князя, что служба непосредственно ему больше значила, чем дальнее родство. Необходимо отметить, что, по замечаниям современных историков, мнение Пушкиных было ошибочным. В действительности князю Александру Невскому служил правнук Ратши — Гаврила Олексич, упомянутый в числе храбрейших участников Невской битвы 1240 г. со шведами, и упомянутый в Житии святого князя Александра Невского. Ратша же жил, вероятнее всего, в середине XII века. Но для исследователя роли и места образа святого князя в дальнейшей истории России важным остается иное. А.С. Пушкин гордится далеким предком, чьим главным достоинство была ратная служба святому Александру Невскому. Факт этот действительно удивительный, учитывая особую щепетильность галантного века к своим предкам, особенно знатным, происходящих из княжеских домов.

Велика святость Невского героя в глазах современников и в глазах потомков! В истории России, в истории Русского православия никого нельзя сравнить с ним. Святой Александр в одном лице предстает перед нами — великим князем, храбрым витязем в бранях, опытным, не по летам, полководцем, искуснейшим дипломатом и дальновидным политиком, миссионером и молитвенником, заступником и спасителем всего народа русского и главное — исповедником! Именно этот факт, недвусмысленно донесенный до нас историческими источниками, оказался укрытым от взора светских историков на протяжении более чем двухсотлетнего периода. Этот же факт до сих пор не нашел и должной оценки у историков церковных.

«Уже зашло солнце земли Суздальской», — горестно воскликнул митрополит Кирилл над гробом святого князя.

Наверное, современнику кажется, что здесь нужно видеть лишь красивую фигуру речи, приличествующую случаю. Это в корне неверно.

Средневековый человек воспринимал своих державных вождей как субъектов, наделенных особой благодатью, определенной божественной энергией, чьим зримым выражением зачастую даже бывал определенный световой феномен, который исходил от царствующих особ, чему имеется немало исторических свидетельств.

Мы не будем вдаваться в подробный разбор данного удивительного феномена, зафиксированного в разных культурах и традициях мира. Для нас важно понять, что действительно чувствовали современники, их отношение к святости умершего князя, которого они провожали в последний путь. Для них буквально померк свет, зашло солнце. И это не преувеличение, не метафора. Современники Александра действительно погребали свет, солнце, неиссякаемый источник благодатной энергии! Все это прямо свидетельствует о почитании князя в качестве святого уже при его жизни, что не может не заставить историка совершенно по-особому рассматривать деяния князя, в том числе на политическом поприще, и осознать, как оценивали эти деяния современники.

Спустя 700 лет солнцу земли Суздальской отдает дань солнце русской поэзии. И речь здесь не может идти о простом символизме, случайном совпадении эпитетов двоих знаменитых русских людей, двух гениев нашего народа, гениев и в смысле их исключительного дарования, и в древнейшем смысле — гениев как хранителей-предков нашего рода, хранителей его национальной идентичности, исторической исключительности, нашедшим свое каноническое оформление в теории Москвы как Третьего Рима. В этом обращении поэта, чьему гению мы во многом обязаны нашим чудесным языком, к своим предкам, которые были на службе у святого князя, которому мы обязаны нашей верой и государственностью, есть акт духовной спайки тех звеньев цепи нашей исторической преемственности, которые чуть было окончательно не были порваны в результате петровских преобразований в императорский период российской государственности.

Наше время требует от нас сознательного духовного акта по восстановлению прерванной связи духовной преемственности, утраченной в силу трагических событий XX столетия, когда под вопросом было само наше историческое бытие. Настала наша очередь скреплять порванные звенья преемства поколений. В этом главная задача нового исследования о святом благоверном князе Александре Невском, призванном восполнить некоторые пробелы в нашем историческом знании о князе и его эпохе, пробелы, существующие и ныне, несмотря на огромную литературу, посвященную Невскому герою и трагическому для Руси XIII столетию.

Не секрет, что подавляющее большинство наших современников знает об Александре Невском только по знаменитому фильму предвоенных времен, снятому по прямому указанию Сталина.

Исторический портрет отечественного национального символа нашел свое воплощение и в замечательных книгах известных авторов, как в имперское, так и в советское время, где подробно и достоверно предстает перед нами образ государственного деятеля редкого, по меркам всеобщей человеческой истории, масштаба.

Удивительно, но даже в советское время образ святого Александра привлекает не только духовно чутких и творческих русских людей, но и саму власть. На фоне программного осквернения всего русского, всего святого и дорогого русскому сердцу в нашей национальной истории образ князя, его дела удивительным образом избежали поругания.

В советское время гениальный живописец Павел Корин создает свои удивительные картины. Одна из его известных работ — образ Александра Невского на мозаичном панно в картуше на потолке станции метро «Комсомольская»-кольцевая, где в конной фигуре князя художественный гений воплотил поистине божественный облик, действительно вдохновляющий на победы над врагом под знаменем Всевидящего Спаса.

Однако, в сущности, образ князя при всем богатстве литературы о нем, при информативном по содержанию Житии святого Александра Невского, созданного сразу после его смерти, до конца не раскрывается перед нами, порождая споры. Феномен князя Александра Ярославича Невского научная литература последнего времени не делает для современника более понятным, известным и близким.

Святость князя, удивительные благодатные дары, которыми он был наделен, уникальность его как явления не раскрываются до конца, да и не могут быть раскрыты никаким литературным или кинематографическим произведением. И задача данного исследования, в свете новых научных изысканий, дать по возможности полный портрет святого князя, который раскроет перед нами не только гения политики, гения полководческого искусства, храброго воина, строителя крепостей и городов, православного миссионера, но и исповедника, духовного отца великорусского племени, чей «выбор веры» в условиях национально-государственной катастрофы и утраты суверенитета предопределил дальнейшее мировоззрение русского народа о себе как о Новом Израиле и Третьем Риме.

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ КНЯЗЬ И ЧЕРНЫЙ ВЕК РУССКОЙ ИСТОРИИ. ВЕХИ ЖИЗНИ

Исторический обзор времени жизни великого князя Александра Невского нам необходим для того, чтобы сфокусировать внимание читателя на отдельных исторических эпизодах, которые будут дополнительно исследованы нами в данной книге с опорой на новые исторические исследования современных историков и на анализ ряда известных исторических текстов, не нашедших, на наш взгляд, должного отражения в работах историков и агиографов князя.

В определенном смысле мы должны признать, что жизнь и деятельность Александра Невского для нас известны только в общих чертах. В самых важных вопросах истории, связанных с этим святым для нас именем, мы пребываем в состоянии неведении в связи с полным отсутствием письменных источников. Наше незнание об Александре Невском парадоксально и удивительно. С одной стороны, существует масса книг, научных и популярных. Есть видеопродукция разного качества и свойства. Естественно, что и школьные учебники истории никак не могут обойти вниманием князя. Его имя, как говорится, у всех на устах. Сравнительно недавно был сделан крайне неудачный новый фильм про князя Александра. Неудача с выходом данного фильма тем более обидна, что на главную роль подобрали артиста с очень хорошими внешними данными. Но сам фильм снят таким образом, что для человека вовсе не знакомого с именем Невского эта картина принципиально не может предоставить никакой полезной и верной информации. В фильме нет связного повествования и его соотнесенность с подлинной историей князя Александра, мягко говоря, очень относительна.

Нельзя сказать, чтобы наши современники совершенно не знали князя. Но, если говорить серьезно, взвешенно, то вынуждены будем признать очевидное: мы его действительно не знаем. И виной тому многолетнее неумение проанализировать летописный и агиографический материал с точки зрения мировоззрения писавших его людей, то есть с точки зрения православных свидетелей и летописцев. Удивительным представляется невнимание к самым существенным фактам и деяниям жизни князя современными исследователями. И это касается уже не развлекательного кино, а вполне серьезной литературы, посвященной Александру Ярославичу. Наши суждения о князе носят очень поверхностный характер. И те почести, которые мы ему часто отдаем — почести потомков, которые не удосужились отделить главного от второстепенного. Еще вернее сказать — не увидели в подвиге его жизни самого главного, того, что превратило его жизнь в Житие.

Победы в битвах с немцами, шведами, чудью, литвой сами по себе замечательны и крайне важны для понимания нашей истории. Но не эти военные успехи были главной победой, определившей всю нашу последующую национальную жизнь как великого народа.

Прошло уже определенное время после окончания известного проекта телеканала «Россия», на котором всеобщим голосованием зрителей Александр Невский был избран символом нашей государственности и истории — «Именем России». Казалось бы, это случилось закономерно, в силу всеобщей любви и народного признания заслуг князя.

Наверное, по поводу всеобщей любви мы, может быть, и не ошибаемся. Она, вероятно, есть в нашем народе. Но вот знание и понимание значения его судьбоносного исторического выбора, за которым и должно прийти истинное признание, в действительности отсутствует не только в широких массах, но и в кругу людей, считающих себя специалистами истории этого периода.

В программе «Имя России» Александра Невского представлял наш Святейшей Патриарх Кирилл, и, вероятно, только благодаря его потрясающей способности доносить до сердца всех и каждого самые сложные вопросы церковной истории и догматики, благодаря его дару красноречия, соотечественники смогли сердцем почувствовать, что именно Александр Невский действительно являет собой ту особую символическую фигуру, олицетворяющую все самое лучше и светлое, что было в нашей истории, что мы подразумеваем, когда с душевным трепетом и восторгом произносим священное для нас имя — Россия.

Об Александре Невском действительно написано много, очень много. Его биография, по доступным письменным источникам, достаточно правдоподобно реконструирована и достаточно объективно изучена исторической наукой. И хотя вспыхивают еще научные споры о деталях его рождения, о его матери, о браке его отца, в целом удалось значительным образом восстановить общую картину краткой, но судьбоносной для Отечества жизни святого князя. Но дает ли нам реконструированная биография достоверный портрет князя, позволяет ли нам увидеть его подлинный лик?

Именно в наше время возникла острая необходимость по-новому взглянуть на общепринятую биографию князя, чтобы понять самое главное о нем — понять и удивиться величию его жизни и святости. Речь должна идти о познании нами его истинно христианской подвижнической жизни, а не только его политических и военных заслуг перед Россией.

Вообще, необходимость появления еще одной работы, посвященной Александру Невскому, продиктована определенной тенденцией, которая стала проявляться в современной литературе о князе. В наше время появляются книги, в которых авторы изо всех сил стараются в теме, посвященной политической деятельности Александра Ярославича, поставить все с ног на голову и даже очернить образ святого князя.

Симптоматично, что во многих работах по данному историческому периоду мы находим нетерпимое отношение к памяти Александра за его четкую «антизападную» позицию в трудах авторов либерального политического лагеря. Напротив, в дипломатических переговорах с Ордой, тяжелых, но жизненно необходимых Руси, усматривают чуть ли не реализацию «евразийского проекта» приверженцы иной политической ориентации. При этом сторонники рассматривать эти переговоры под углом вышеупомянутого «проекта» делятся на два лагеря. Одни видят в этих переговорах торжество евразийской теории естественного симбиоза Орды и Руси, другие люто проклинают князя за его политическое «евразийство». Среди последних значительная роль принадлежит не только либеральной, но и «неоконсервативной» общественности. Важно отметить, что стороны совершенно не учитывают того факта, что «евразийство» князя, впрочем, как и «евразийство» Орды, — фантом, созданный усилиями не столько ученого мира, сколько литераторами и публицистами, не принимающих в расчет ни условий того исторического времени, ни мотивов поведения князя, ни действительных основ и целей его долгосрочной политики с ордынцами.

Во всех этих вопросах предстоит разобраться. Необходимо отметить, что абсолютно все известные на сегодняшний день исторические источники свидетельствуют о том, что в величии подвига князя, в верности его православной Руси и заветам великих предков оборонять землю Русскую от «поганых» никогда не сомневались его современники, которые несравненно больше знали о сути политики как самого Александра Ярославича, так и брата Александра Андрея Ярославича и имели возможность правильно оценить действия самого Александра Ярославича по подавлению антиордынского мятежа в Новгороде и его «ордынскую» политику. Для того чтобы поднять на должный уровень трудные вопросы истории, вопросы, связанные с деяниями князя Александра, мы должны еще раз взглянуть на его биографию, как известную по скупым строкам летописей, так и полноценно восполненную и реконструированную трудами многих поколений историков прошлого и настоящего.

Александр Ярославич родился в семье Ярослава Всеволодовича, князя Переяславского. Автор Жития князя называет имя его матери — Феодосия. Годом рождения князя большинством историков принято считать 1220-й, местом рождения — Переяславль-Залесский — в вотчинном владении отца, городе, ставшем колыбелью царской династии Рюриковичей. Долгое время мать Александра считали дочерью князя Мстислава Удалого. Однако после выхода в 1908 г. статьи Н.А. Баумгартена часть ученых стала считать, что настоящей матерью Александра была рязанская княжна Феодосия Игоревна, внучка рязанского князя Глеба Владимировича.

Глеб Владимирович печально прославился тем, что в 1218 г. вероломно убил на совете семерых рязанских князей с боярами ради упрочения своей единоличной власти. Брат Феодосии Ингвар Игоревич занимал рязанский стол. Не за это ли преступление против братьев и родственников поплатится род рязанских Рюриковичей, получивших беспощадный урок от диких орд хана Батыя в 1237 г.? По крайней мере, из летописных источников того страшного века мы доподлинно знаем, что народ русский воспринимал это нашествие именно как кару за тяжкие грехи, которые, как мы видим, были отнюдь не мнимыми.

Баумгартен в своей теории исходил из того, что разрыв Ярослава Всеволодовича со своей супругой Феодосией после трагического поражения, понесенного им от Мстиславовых дружин в Липецкой битве 1216 г., был полным и окончательным и вскоре последовал второй брак Ярослава. Однако в наши дни В.А. Кучкин аргументированно опроверг данную конструкцию Баумгартена. «Он заметил, что дочери Игоря в 1218 г., когда она могла якобы выйти за Ярослава, не могло быть менее 23 лет от роду, что по тому времени считалось слишком поздним возрастом для замужества, тем более девушки, принадлежавшей к княжескому роду. Помимо этого источники не упоминают детей женского пола у Игоря Рязанского, кроме того, Феодосия была равнодушна к своей мнимой родине — Рязани и постриглась в монахини в конце жизни в новгородском Юрьевском монастыре».

Необходимо помнить, что и Ярослав Всеволодович и его сын Александр уделяли особое внимание городу Торопцу, который принадлежал Мстиславу Удалому. Князья энергично защищали этот город. Именно в нем состоялась и свадьба Александра Невского с полоцкой княжной. Все это заставляет нас считать верной точку зрения Жития и видеть в матери Александра Невского Феодосию — дочь Мстислава Удалого.

Теперь мы еще раз обратимся к дате рождения князя. Как мы указали выше, в научной и публицистической литературе устоялась дата рождения — 1220 г. Однако исследования В.А. Кучкина и здесь внесли свои необходимые коррективы. «Дело в том, что старший брат Александра Федор родился в 6727 г. от сотворения мира по мартовскому стилю. События, произошедшие с марта по декабрь того года, соответствуют 1219 г. от Рождества Христова, а январь и февраль относятся уже к следующему, 1220 г. Сопоставив имена святых, ученый пришел к выводу, что свое имя первый Ярославич мог получить либо от св. Федора Стратилата, либо от св. Федора Тирона, а память обоих — в феврале. Итак, старший брат Александра родился в феврале 6727 г., т.е. в 1220 г. по современному летоисчислению. Это делает мысль о рождении еще одного сына у Ярослава в том же году весьма маловероятной. Продолжив изучение святцев, В. А. Кучкин предположил, что сам Александр мог получить свое имя в честь св. Александра Римского, чья память празднуется 13 мая по старому стилю. К такому же заключению пришел и В.К. Зиборов».

Итак, ряд авторов считает, что у нас есть основания перенести дату рождения Александра на 13 мая 1221 г. Но делать столь однозначные выводы еще рано. Необходимо учитывать, что имена новорожденным могли давать и в день крещения. Поэтому большинство исследователей считают возможным не принимать 1221 г. как год рождения и считать таковым традиционный — 1220 г.

В Переяславле-Залесском прошли первые счастливые годы детства князя. Обряд пострига над князем совершил владыка Симон, игумен Рождественского монастыря во Владимире, где неисповедимой волею Всевышнего князь Александр обретет свой первый вечный покой в 1263 г. Именно «Симон должен был совершить над вторым сыном Переяславского князя Ярослава Всеволодовича — Александром — крещение и обряд пострига… Прямых данных об этом нет, однако на правильность догадки указывает то, что подобный обряд выполняли, как правило, архиереи». В 1226 г. епископ Симон скончался. Вместо него в 1227 г. был поставлен епископом Митрофан, как и его предшественник, выходец из Рождественского монастыря Владимира. «Очень любопытны обстоятельства его хиротонии. В ней принял непосредственное участие прибывший из Киева митрополит Кирилл, вместе с ним в таинстве участвовали еще четыре епископа». После 1229 г. Митрофан ставит на Ростовскую кафедру архимандрита Рождественского монастыря Кирилла.

С достаточной долей вероятности можно предположить, что обряд пострига был совершен в Спасо-Преображенском соборе Переяславля, в соборе, строительство которого начал еще Юрий Долгорукий в 1152 г. и который наполнил его «книгами и мощами святых дивно». В этом соборе в дальнейшем нашли свое последнее пристанище сын князя Александра — Дмитрий Александрович и его внук, удельный переяславский князь Иван Дмитриевич. В этом же соборе возводили позднее в сан иерея «игумена земли Русской» преподобного Сергия Радонежского. Таким образом, этот собор связал воедино двух духовных вождей русского народа, которые стали отцами великорусской его ветви, той плодовитой ветви, которой суждено было по промыслу Всевышнего стать национальным воплощением для сверхнациональной миссии — быть Третьим Римом в общечеловеческой истории и народом Божиим — «Новым Израилем», хранителем Истинной веры. Отметим, что вышеупомянутая священная миссия — не выдумка средневековых московских книжников, а историческая реальность, раскрываемая в истории Отечества постепенно и не вдруг нашедшая свое законченное каноническое воплощение в формуле «Москва — Третий Рим». Этой теме и отношению к ней святого князя Александра будет посвящена особая глава. Действительно, в XV веке в силу объективных причин и процессов исторического и метафизического свойства именно великорусская Московия осталась последним на земле государством во главе с православным царем, населенным державным православным народом. В этом смысле Московия была и законной наследницей политической идеи Рима как подлинной христианской вселенской государственности, основанной на фундаменте мировой языческой империи Константином Великим и истинным «Новым Израилем» как народом — «ковчегом» Истинной веры!

Вероятнее всего, именно в Переяславле Александр получил духовное воспитание. Среди его наставников уже упомянутый нами выше епископ Симон, один из авторов Киево-Печерского патерика, прекрасно образованный в церковной истории человек. Военному дел князь мог обучаться у боярина Федора Даниловича. Политику и историю княжичу вполне мог преподавать сам Даниил Заточник — автор знаменитого «Моления». Конечно, здесь мы стоим на зыбкой почве допущений.

Говоря о граде Переяславле, отметим, что наивысшего расцвета родной город Александра достигнет в XIII веке, как раз перед самым татарским нашествием, при отце его князе Ярославе.

Татарское нашествие трагическим образом разрывает ткань русской истории на до и после нашествия. Важно сознавать, что этот трагический разлом стал незаживающим рубцом в судьбе самого Александра.

Александру было 18 лет, когда он сел на Новгородский стол в тот страшный год, когда его родину буквально испепелили кочевники азиатских степей зимой 1238 г. Град Переяславль был разорен. Многие жители погибли или уведены в плен. Надо полагать, что весть об этом быстро дошла до Новгорода. Можно себе представить состояние юного князя. Такие трагедии не могут не оставить глубочайшего следа в душе человека.

«После разорения Северо-восточной Руси в 1237–1238 гг. монголо-татарские орды, ведомые жаждой наживы и новых завоеваний, устремились к богатым южнорусским землям… Огненный вихрь нашествия снова прошелся по Руси, оставляя за собой дымящиеся развалины некогда богатых и процветающих городов. Католический архиепископ Плано Карпини, проезжавший там, позднее записал: “Когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мертвых людей, лежавшие на поле”… В декабре 1240 г. пал Киев — крупнейший город средневековой Европы, древняя столица Руси. Летопись отмечает: “Подошел Батый к Киеву в силе тяжкой, окружил град, и подступила сила татарская”. Битва шла днями и ночами, за одной волной штурмующих накатывала новая волна. На защиту города, охваченного пламенем, вышли все его жители, и стар и млад…Татары использовали осадные орудия, и через провалы в стенах бесчисленные орды хлынули на улицы, неся с собой разграбление и разрушение. “И взят был град безбожными на Николин день”, — написал летописец. Вслед за столицей Батый “иных градов много русских взял, им же и числа несть”. Археологи обнаружили пепелища тысяч городов, о которых сегодня мы не знаем ничего, даже былых названий. Монголо-татарское разорение нанесло чудовищный удар по культурному и государственному развитию русского народа. Киевская Русь погибла, но ее смерть была столь же героической, как и славное существование». Для понимания трагического надлома для всей последующей русской истории необходимо помнить, что «после чудовищного монголо-татарского опустошения, огромная территория Поднепровья, называемая прежде “Русской землей”, в буквальном смысле превратилась в “дикое поле”. Русская цивилизация, издревле наступавшая на юг, вновь откатилась к родному северу, а южные земли, некогда Русские земли, превратились в Дикое поле — “окраину”.

По ней кочевали разбойничьи орды, окончательно истребляя и вытесняя уцелевшие остатки прежнего населения Не случайно былины о Киевской Руси, князе Владимире и богатырях записаны на русском Севере, преимущественно в Архангельской и Олонецкой губерниях, а украинский фольклор не помнит древнего Киева и вообще событий до XVI века». Некому в Южной Руси было донести до потомков священную память об истории предков. Малороссия в своих исторических песнях помнит себя только с XVI века.

Татарский погром выжег и Северо-восточную Русь. Для того чтобы представить определенные «бытовые» условия, в которых начиналась активная политическая жизнь Александра Невского, сделаем небольшое историко-географическое отступление. Здесь необходимо особенно отметить, что во времена Александра продолжал существовать так называемый в научной литературе «Переяславль древний» — городище Клещин над озером Плещеевым, основанный еще в IX веке, если не раньше. Вероятнее всего, предание, по которому терем Александра Невского в Переяславле, в период после татарского погрома, располагался на Ярилиной горе, рядом с Клещином, имеет под собой веские основания. Не случайно в дальнейшем здесь возник деревянный монастырь, окруженный стеной и шестью башнями, который назывался «Александровым». Мы можем предполагать, что Переяславль был частично разрушен Батыевой и Неврюевой ратями татар. Может быть, далеко не все погибшие от татар защитники города были преданы земле. Даже сейчас археологи находят в Переяславле не погребенные должным образом останки людей, ставших жертвами татарских погромов. Такая находка была сделана в 2013 г. Тела были погребены под развалинами дома прямо в центре древнего Переяславля-Залесского. По этой причине Александр и мог избрать своей резиденцией загородную Ярилину гору, с высоты которой открывался печальный вид на разрушенный Переяславль — город его детства, гнездо его рода.

Не будем долго задерживаться на описаниях того страшного урона, который был нанесен русской государственности и культуре татарским нашествием. Для нас в данном случае принципиальным является понимание того факта, что следствием нашествия стало буквально обрушение мира Древней Руси. Учитывая этот трагический факт нашей истории, мы можем обратиться к рассмотрению первых годов самостоятельной жизни княжича Александра.

С 1228 г. Александр — княжич, наместник в Новгороде. Восьмилетний князь, конечно, не правил в своевольном Великом Новгороде, где с 1136 г. реальная политическая власть находилась в руках боярских группировок города, законных наследников его вековой славы, древнейшей отечественной аристократии, давшей не только мятежников и противников единодержавия Рюриковичей в русской истории, но и целую когорту славных подвижников, ратоборцев и святых, которые вместе с потомками Александра Невского строили царство Московское.

Например, потомки уже упомянутого выше знаменитого витязя князя Александра, Гаврилы Алексича, происходившего из новгородского боярства, бывшего предком рода Пушкиных и еще по меньшей мере 52 дворянских родов России, верно служили сыновьям Невского, его внукам и правнукам, покинув Новгород и обосновавшись сначала в Городце у сына Александра князя Андрея, затем перебравшись ненадолго к тверским князьям, а при Иване Калите осели в Московском княжестве, где их древнейшие поместья носят и до сих пор имя предка Пушкиных, правнука Гаврилы Алексича — Григория Пушки. Достаточно вспомнить Пушкино на реке Уче в тридцати километрах от Москвы на северо-восток по Ярославской дороге.

И здесь мы, по необходимости забегая вперед, должны сказать о начале того сложного и многогранного процесса созидания московской служилой аристократии, ставшей в итоге опорой царского трона Москвы, процесса, начавшегося или, скорее, начатого при Александре Невском, процесса окончательного собирания лучших русских родов вокруг одного княжеского дома, вокруг одного стольного града, вокруг будущего Третьего Рима. Необходимо сразу сказать о дружинном слое князя, который, несомненно, неуловимо для исторических документов не мог не оказывать своего влияния на Александра в вопросах войны и мира, внешней политики. Основным источником для данного предположения может быть и фактически таковым является Житие князя. Отмеченная в Житии Александра Невского «дружина» была сложным организмом, симптоматично определяя своей новизной и сложностью переломную эпоху русской государственной истории. «Ни о каких “Старшей” и “младшей” ее частях здесь не упоминается. Принципиальные разграничительные линии среди этих людей здесь собственно две: с одной стороны, между новгородцами и людьми князя, пришедшими с ним в Новгород, а с другой — между знатью (боярами) и остальными людьми. Впрочем, различие между новгородцами и неновгородцами имеет более или менее относительное значение. Оно было подчеркнуто только в данном случае, и то непоследовательно — в списке героев (Жития. — Авт.) новгородцы не отделены совершенно от княжеских людей (Яков, ловчий князя, “вклинился” между Сбыславом Якуновичем и Мишей). Между тем мы знаем, например, что потомки Гаврилы Олексича (а может быть, и Миши — в зависимости от того, с какими лицами, известными из других источников, отождествлять его и род Мишиничей) состояли не только в числе новгородской знати, но и дали ветвь, которая закрепилась при дворе московских князей. И естественно, такое различие между “туземцами” и “чужаками” не было исключительной особенностью Новгорода. Ведь большинство князей домонгольской Руси никогда не сидели на одном “столе”, а переходили из одной земли и “волости” в другую, и наличие у них на службе людей “местных” и “пришлых” было нормальным явлением. О том, что происхождение княжеских людей могло быть самым разным, говорит в данном случае замечание Жития, что ловчий Александра происходил из Полоцка». Разбор данных Жития о социальном составе окружавших князя людей позволяет нам сделать заключение, что под словом «дружина» в данном памятнике имеется в виду не просто войсковая единица, более или менее устойчивая по своему составу в прежние века, но именно специфическое окружение князя, которое, раз сложившись, переходит по наследству к потомкам Невского. Не случайно и потомки Гаврилы и Миши становятся самой знатной московской аристократией раннего периода возвышения Москвы и верно служат потомкам князя Александра. Мы можем уверенно говорить, что феномен служилого аристократического сословия, ставшего крепким основанием для построения централизованного государства, был положен именно «социальной» политикой по отношению к знатным родам князя Александра и его потомков, нашедшей отражение в его дружине, внутренне довольно сложно структурированной, но с явной тенденцией перерастания в самое ближайшее время в новую социокультурную формацию, которую весьма условно, но не совсем необоснованно можно уже назвать «дворянством».

К новгородской и полоцкой аристократии в составе дружины необходимо прибавить и митрополита Кирилла, пришедшего к Александру от Даниила Галицкого из Галицкой Руси. У ближайших потомков Александра мы увидим на службе знатных бояр Киевской и Черниговской земель. А святой митрополит Петр приходит в Москву к потомку Александра Невского с Волыни. Так, со всей разгромленной татарами Руси потянулись к княжескому роду, духовной главой и небесным заступником которого стал князь Александр, лучшие представители домонгольской Руси, знаменуя собой нерушимую связь Руси Киевской, Владимирской и Московской.

В 1233 г. Александр пережил страшное испытание, которое для молодости не проходит бесследно. В самый канун своей свадьбы его старший брат Федор скоропостижно скончался. Александр участвовал в погребении брата в Георгиевском соборе Юрьева монастыря.

Невеста брата Александра Феодора — Евфросиня, дочь святого князя Михаила Всеволодовича Черниговского. Ей предстоит еще одно страшное потрясение — смерть отца в Орде. После смерти жениха, постригшись в монастырь, Евфросиния стала его игуменьей. Под впечатлением смерти князя Федора она начала врачевать в монастыре больных. Евфросиния прославлена в лике святых нашей Церкви. Житие княжны дает интересные подробности ее жизни. Оказывается, она была поклонницей античной культуры. Читала книги Вергилия, Аристотеля, Гомера и Платона. Доступность этой литературы в то время на Руси позволяет нам говорить о том, что труды классиков античной древности были, вероятно, известны и князю Александру.

В Новгороде в это же время на Владычном дворе Александр участвует в закладке храма святого Федора вместе с архиепископом Новгородским.

В 1234 г., спустя год после смерти брата, зимой Александр участвует в кампании своего отца Ярослава против немцев в Прибалтике, захвативших русский город Юрьев, переименовав его в Дерпт. Ярослав отправил войско к Юрьеву-Дерпту. Русские окружили город и стали разорять предместья. Это вынудило немцев выйти из укреплений и принять открытый бой. Здесь впервые произошло сражение с рыцарями, в котором принял участие Александр. Немцы были разбиты у реки Эмайыги и бежали под защиту стен замков в Дерпт и Оденпе.

Итак, в свои 14 лет Александр Ярославич получил первый опыт ведения военной кампании с западным соседом. Нет никаких сомнений в том, что агрессия католической Европы напрямую связана с татарским нашествием, поставивший Русь на грань жизни и смерти. Но даже в таком не просто ослабленном, а в полуживом состоянии новгородские дружины, защищая Русь с Запада, успешно противостояли набегам немцев, шведов, датчан, литовцев, эстов и финских племен сумь и емь.

Это ли не чудо русской истории, это ли не загадка русского духа! И достаточно сказать, что все эти победы совершены в основном под руководством Александра, чтобы изумиться перед воинским гением святого князя.

Не успели отзвенеть мечи в земле чуди, как литовцы неожиданно ворвались на посад города Русы (Старой Руссы) и увели полон. Александр с отцом нагнали «литву поганую» в 120 километрах от города и наголову разбили. В качестве трофея новгородцам досталось триста груженных русским добром коней.

Ярослав Всеволодович пробыл в Новгороде до 1236 г. Уходя в Русь, как тогда говорили, то есть в Киев, он оставляет Александра в Новгороде князем-наместником. Вероятно, Александру торжественно на вече вручается меч — символ княжеской власти. Началась его самостоятельная политическая жизнь в древнем городе славянской вольницы!

Еще раз отметим, что это был последний мирный год уходящей за исторический горизонт Руси князя Владимира.

1237 год для России — начало страшнейших, невиданных испытаний. Татары врываются в рязанские земли. Разорена Рязань и грады рязанские, люди побиты, татары идут к стольному Владимиру.

Александр Ярославич в свои 18 лет стал свидетелем распада привычного мира Руси домонгольского периода. Рухнула вся система отношений между княжествами и династическими линиями Рюриковичей. Фактически рухнула вся государственная система, которая в глазах русских людей и того и последующих веков была неделимым конфессионально-политическим и национальным целым — Русской землей.

Нам невероятно трудно представить то психологическое состояние русского человека того страшного века, пережившего нашествие. Археологи, раскапывая русские города, разрушенные татарами, поражаются разгрому. В Киеве многие жертвы нашествия были даже не захоронены впоследствии. Целые семьи лежали непогребенными в своих домах. На улицах города — трупы павших в уличных схватках. Во Владимире многие жертвы, в том числе дети, свалены в одну яму. Черепа русских воинов находят без тел, с явными следами сабельных ударов на шейных позвонках, что является свидетельством казни израненных русских ратников. Такая же жуткая картина открывается археологам в Рязани. Даже более чем 700 лет спустя после нашествия эта трагедия не может болью не отзываться в сердцах потомков. Что творилось в душе юного князя в тот черный год, нам остается только гадать. Но безусловно, психологическая травма нашествия, оставившая шрам в русской душе на все последующие столетия нашего национального бытия, не могла не оставить такого же глубокого следа и в душе Александра.

Под 1239 г. летопись сообщает о женитьбе князя Александра Ярославича на дочери полоцкого князя Брячислава. Свадьба состоялась в Торопце.

В отношении жен князя Александра существует ряд вопросов.

Двух жен Александра Невского упоминает Степенная книга — памятник середины XVI века (завершен в 1563 г.). В ней при упоминании основанного женой Всеволода III Марией Шварновной владимирского Успенского Княгинина монастыря приведено описание древних гробниц, находящихся в Успенском соборе монастыря: «В манастыри же ся в пределе Христова Рожества от юга на правой стране положена быша великая княгини Александра да Великаа княжна Евдокиа. А на левой стране велика княгини Василиса. А в приделе Благовещениа от севера на правой стране велика княгини инока Марфа Шварновна да велика княгини Анна. А на левой стране мученик Аврамий». Данная статья Степенной книги нуждается в комментарии. «Великие княгини Александра и Василиса (иногда ее называли Вассой) — это и есть две жены Александра Невского, о чем сообщают краеведческие труды XIX в. Из профессиональных историков первым о двух женах Александра Невского, Александре и Вассе, писал Карамзин. Он считал первой женой Александру, а второй — Вассу. Эту информацию историк почерпнул из надгробных надписей Княгинина монастыря, как они читались в его время». Вот как об этом сообщает сам Карамзин: «Там стоят три гроба: первый (как означено в надписях) великия княгини Александры, супруги благоверного князя Александра Невского; вторый дщери его княжны Евдокеи; а третий (на левой стороне) благоверныя княгини Вассы, вторыя супруги Александра Невского». Сведения о двух женах Александра Невского стали популярны в научной и художественной литературе. Впрочем, споры об этом не умолкают. Одни считают, что Васса — это монашеское имя Александры. Другие склонны видеть в нем монашеское же имя дочери рязанского князя Изяслава Владимировича Дарьи, на которой якобы Александр Ярославич женился в 1252 г. Еще одно имя жены Александра Невского находим в «Истории Российской» В.Н. Татищева: «Того же лета в Новеграде женися князь Александр Ярославич, внук Всеволож, у полоцкого князя у Брячислава поят княжну Прасковию». Татищев дает известную по другим летописям информацию, однако переносит место действия из Торопца в Новгород и дает нам имя княжны. Многие современные историки относятся с недоверием к этой информации «Истории» Татищева. Наиболее ранним источником, в котором встречается имя жены Александра Невского, являются описи древних гробниц города Владимира. Первые из них были составлены еще в XVI веке, хотя и дошли в списках более поздних, XVII века. Из них мы узнаем только одно имя жены Александра — Василисы. «Только Василису называет Царский синодик, составленный в 1556–1557 гг…. По-видимому, в середине XVI в. о второй жене Александра Невского известно не было. Об этом свидетельствует и выписка из документа времен Ивана Грозного, предписывающая петь панихиды владимирским князьям, княгиням и епископам. Ее текст встречается в рукописных сборниках XVII–XVIII вв. и может быть датирован 50-ми годами XVI в. Как известно, в 1550 г. Иван Грозный посетил Владимир и был свидетелем чуда у гроба Александра Невского». О чуде при гробе Невского мы знаем из Степенной же книги. Анализ всех имеющихся у современных исследователей материалов позволяет прийти к следующему заключению: «…По всей видимости, правы те исследователи, которые считают Василису супругой не Александра Невского, а его сына Андрея Городецкого, который в конце книги был владимирским князем и имел жену по имени Василиса. Таким образом, в Рождественском приделе соборного храма Княгинина монастыря на одной стороне похоронена жена сына Александра Невского, а на другой его дочь и неизвестное лицо, которое вполне может быть женой Александра Невского. Однако ее имени мы не знаем и, может быть, не узнаем никогда. Здесь же важно отметить, что по имеющимся источникам у Александра Невского, скорее всего, была одна жена — дочь полоцкого князя Брячислава».

Возвращаясь к событийной канве, продолжим наше повествование, следуя летописной хронологии там, где это необходимо, останавливаясь на ключевых событиях.

В 1240 и 1242 гг. Александр блестяще выигрывает две важнейшие битвы в истории нашего Отечества. В 1240 г. на Неве разгромлены шведы, в 1242 г. на льду Чудского озера — немцы. Значение этих побед столь велико для дальнейшей истории России, что мы уделим им значительное внимание ниже.

В 1243 г., после не совсем удачного похода «к последнему морю», хан Батый стал обустраиваться на Нижней Волге. Отец Александра решается ехать в ставку Батыя, фактически на поклон к новому повелителю. Ярослав надеялся на более-менее хороший прием. В битве на реке Сить, в которой пал его брат Георгий, он участия не принимал. Своего сына Константина князь посылает в далекий Каракорум, столицу монголов. Ярославу и его сыновьям уже тогда стала понятна та огромная организованная сила всей Азии, что нагрянула на Русь. Это были уже не хазары, печенеги или привычные половцы. Это была именно вся Азия с ее невиданными для Европы того времени людскими ресурсами. Азия далеко не дикая, но вооруженная китайским гением в области военного снаряжения и осадной техники. Сил у Руси, чтобы противостоять этому людскому океану, тогда действительно не было. И удивляет вера князя Александра и его ближайших потомков, что такие силы у русского народа найдутся в будущем. В XIII столетии в это было невозможно поверить. Пребывание князя Ярослава в Орде второй раз в 1246 г. закончится не только его таинственной смертью. Его нахождение в ставке Батыя станет причиной в дальнейшем главного искушения молодого Александра, искушения, из которого он вышел в конечном счете уже действительно святым князем. Речь идет о выборе веры молодым князем, ни больше ни меньше! Но об это ниже.

В 1243 г. Ярослав получает от татар ярлык на великое княжение. Кроме того, князь получает в управление и разоренный Киев, где воеводой становится, по мнению ряда авторитетных историков, главный защитник Киева от татар и ими помилованный за невиданную храбрость Дмитр Ейкович. Вопрос этот до конца не может быть решенным, хотя его нельзя назвать маловажным. Если это действительно тот самый мужественный воевода Димитрий, возглавивший оборону Киева в 1240 г., то его вторичное назначение на эту должность есть деяние знаковое. Сам Ярослав едет во Владимир, куда к нему приезжает и Александр, чтобы услышать из уст отца рассказ о том, что представляет собой этот главный и самый опасный для Руси враг.

Через два года из Каракорума приезжает князь Константин Ярославич. Его рассказ вообще потряс весь княжеский дом. Оказывается, масштабы подвластных татарам территорий просто безграничны. Подчиненные им народы и племена бесчисленны. В общем и целом оснований у княжеского дома для исторического оптимизма не было вообще. Но самым страшным явился приказ ханши Туракини прибыть в Каракорум самому князю Ярославу. В 1245 г. Ярослав вместе с братьями уехал в Сарай. Александр видел отца последний раз. Ярослав, вероятно, был отравлен татарами и скончался в 1246 г. Но, как мы уже отметили, его пребывание в ставке монголов еще принесет Руси нежданное искушение.

В 1243 г. папский престол занял генуэзец Синибальдо Фиески под именем Иннокентий IV. В 1245 г., в Лионе папа собирает церковный собор. Речь на соборе пошла о продолжении Крестовых походов, в том числе и в направлении русских и подвластных Руси земель. Свою программу папа выразил просто: «Нужно спарить голубя со змеей» — и пошел на контакт с ордынцами. Перед прелатами выступил русский митрополит Петр, посланный будущим мучеником за веру князем Михаилом Черниговским. Петр сообщил собору о планах татар напасть на Сирию. Католиками было решено попробовать найти с азиатскими варварами общие интересы для союза в борьбе с арабским миром и по возможности с Никейской империей греков. В Орду посылается знаменитый монах францисканец Плано Карпини, который затем подробно опишет свое путешествие.

Судьбе угодно было свести с этим посланцем католического мира в Орде главных героев Русской истории XIII века. Плано Карпини видел в Орде Даниила Галицкого, Василька, его брата, и, нельзя этого исключить, Ярослава Всеволодовича. Наши сомнения на этот счет мы проясним ниже. В Орду в этот же момент отправился Михаил Черниговский, имея союзнические отношения с венграми и виды на Киев. Сын Михаила Ростислав стал зятем венгерского короля Белы IV, заклятого врага Батыя. Это означает, что князь Михаил ехал в Орду далеко не безусловным сторонником татар, которому они могли доверять.

В 1245 г. князь Даниил успешно разгромил силы венгров, поляков и черниговцев, что позволяло ему выступать перед татарами в качестве потенциального союзника и одновременно сильно усложняло позиции Михаила Черниговского, который уже мог восприниматься как явный враг монголов, в силу участия его войск в побитой Даниилом коалиции. Любопытно, что за восемь лет до принятия короны в Дорогичине князь Даниил скрестил мечи с теми, кого полагал своими союзниками в борьбе с Ордой.

Итак, в 1246 г. в Сарае на Волге собираются все главные политические фигуры Руси, за исключением князя Александра Невского. В Сарай прибыл Плано Карпини, папский посланник. Эта встреча в Орде русских князей и католического посла стала моментом истины всей Русской истории.

Даром не прошло общение с папским посланником для Даниила Галицкого. Оно закончилось принятием им папской короны в 1253 г., в расчете на помощь со стороны Запада, и эта же корона стала началом конца всей Галицкой Руси. Не дождавшись реальной военной помощи против татар, Даниил всю свою жизнь вынужден был вести сложную дипломатическую игру с целью не допустить вторичного разгрома своей земли Ордой. Ему удавалось сдерживать монгольского полководца Куремсу и даже наносит войскам последнего чувствительные удары, но при его же жизни католические соседи, поляки и венгры, недвусмысленно стали предъявлять свои претензии на земли некогда могучего Галицко-Волынского княжества. Разгром 1245 г. не подорвал их сил, не умерил их аппетиты.

На внуках Даниила династия Галицких Мономашичей прекратилась. Русь Карпатская пала жертвой алчности католических соседей, пала, чтобы утратить само русское имя, саму память о своих корнях, пала, чтобы на пепелище этой части некогда прекрасной и единой Русской земли выросло зловещее недоразумение украинства, с «любовью» взращенное в антирусских целях своими хозяевами и повелителями — поляками и австрийскими немцами. За вероисповедную «гибкость» князя Даниила весь Галицкий край заплатил слишком дорогую цену. Край утратил свое подлинное историческое будущее, свою национально-культурную идентичность, и все это, несмотря на долгую и героическую борьбу за русскость и верность православию простого народа, насмерть стоявшего за святую веру.

Вернемся в Орду 1246 г. Позволим себе увидеть в выборе своей политической линии по отношению к ордынцам главными действующими лицами русской истории того черного столетия определенный мистический акт, предопределивший судьбы разных частей некогда единой Руси.

Князь Черниговский Михаил за свою политическую неблагонадежность в глазах ордынцев принял в Орде мученическую смерть со своим боярином Федором. Нам сейчас трудно оценить, был ли князь спровоцирован татарами на нечто такое, что дало бы им повод немедленно с ним расправиться. Но как бы там ни было, ситуация развивалась таким образом, что князь был вынужден выбирать между верностью вере предков и жизнью. Князь выбрал верность. За верность православию он и был фактически казнен и прославлен в лике святых, предопределив мистически судьбу всей юго-восточной русской окраины, страдавшей под игом иноплеменных, но боровшейся и оставшейся верной вере православной и русскости вплоть до трагических дней злополучного 1917 г. Именно из святого подвига Михаила Черниговского берет свое начало верное православию Запорожское и Донское казачество. Папская корона Даниила Галицкого породила в итоге Унию с Римом и антирусскую Галицию. Это уже иной выбор, прямо отличный от выбора Михаила Черниговского.

И наконец, Ярослав и Суздальская Русь. Его отравление, если это было действительно оно, в Орде могло быть вызвано только одной причиной — этот человек в глазах татар был опасным соперником, за внешним смирением которого смутно угадывалось решение готовить себя и своих потомков к титанической борьбе за истинную Русь и народ русский.

Посланник римского папы Плано Карпини, более чем вероятно, виделся с Ярославом Всеволодовичем в Орде.

Папский престол уверял впоследствии князя Александра и, вероятно, влиятельных европейских государей, что князь Ярослав дал положительный ответ на предложение начать переговоры с папской курией о переходе в католичество посланнику-францисканцу. Но после анализа имеющихся в нашем распоряжении источников этот вопрос не может решаться однозначно. Мы, по справедливости говоря, также не можем с полной определенностью сказать, что явилось причиной смерти Ярослава в Орде. Современники считали, что князя опоили зельем. Но ведь это могла быть и просто инфекционная болезнь.

Как бы там ни было, после смерти Ярослава великим князем по русской традиции стал брат погибшего в Орде Святослав Всеволодович, также прославленный в лике святых Русской православной церковью и чьи мощи почивают в соборе Юрьева-Польского.

Святослав утвердил сыновей Ярослава на тех же столах: Александр получил Новгород, Переяславль, Нерехту. Тверь он утратил. Там сел Ярослав Ярославич. Дмитров тоже отошел к Галицко-Дмитровскому княжеству. Александр сохранил отцовскую вотчину — Переяславль. По преданию, именно в это время Александр Невский и возводит для себя терем на вершине Ярилиной горы над Плещеевым озером, о чем мы уже упоминали выше в связи с рассказом об Александрове монастыре. Сам город еще не оправился после монгольского разгрома, и Александр выбрал местом для своей резиденции старое капище Ярилы.

Вскоре Александра затребуют в столицу монголов — Каракорум. В это время князь потерял мать.

Именно в этот период происходит важнейшее событие в истории и самого Александра, и Русского государства в целом.

В Новгород прибывают папские легаты от Иннокентия IV. Они прибыли в Новгород из Лиона через Прагу и Краков и привезли папское послание, датированное 22 января 1248 г. Легаты добрались до Новгорода только к лету. Скупые данные Новгородской летописи доносят до нас интересные сведения, которые необходимо отметить. Летописец пишет, что мотивом прибытия послов из Рима стало их желание посмотреть «возраст» Александра, то есть его рост. Видимо, и для самого летописца эта характерная особенность князя казалась достойной удивления.

Суть папского послания князю и ответ, данный на него Александром, — тема особая, требующая самого внимательного рассмотрения. К ней мы вернемся ниже. Сейчас мы дальше проследим жизненный путь Александра.

В 1252 г. Северо-Восточная Русь переживает нашествие Неврюевой рати в отместку за антиордынское выступление князя Андрея Ярославича. Этот исторический отрезок жизни князя Александра самый дискутируемый в литературе, и мы в отдельной главе рассмотрим тот сложный клубок проблем, связанный с нашествием ордынцев и восхождением на владимирский стол Александра.

В 1253 г. Александр отражает вероломное нападение немцев на Псков. Поистине нет ни одного года, когда бы князю или его дружине не приходилось обнажать меч. И не одного военного поражения! Или это не чудо? Или это происходит не в истерзанной татарами Руси?

В 1254 г. к князю Александру приходят норвежские послы. В этом же году была подписана «Разграничительная грамота» с Норвежским королевством. Обговаривалась и возможность свадьбы сына Александра Василия и дочери норвежского короля Хакона. Свадьба эта по ряду причин не состоялась. В «Разграничительной грамоте» граница сбора дани у саамов норвежцами, с одной стороны, и подвластными русским карелами — с другой, определена была до реки Ивгей и Люнгенфьорда, то есть до границ современной Норвегии на севере. В этом еще одна несомненная дипломатическая заслуга Александра. Это соглашение легло в основу договора Новгорода с Норвегией 1327 г. и закрепило северные рубежи Руси фактически до сего дня!

В 1256 г. Александр совершает беспримерный для Средних веков поход. Новгородцы и переяславские полки переходят финский залив по льду на лыжах и с марша начинают боевые действия против шведов в Финляндии. Русским помогали данники-карелы. Поход проходил в крайне тяжелых условиях. Летопись говорит об этом следующее: «И бысть золъ путь, акыже не видали ни дни, ни ночи и многим шестником бысть пагуба, а новгородцев Богъ соблюде. И приде в землю Емьскую, овых избиша, а других изъмаша; и придоша новгородци с княземъ Олександромъ вси здорови». Результаты похода были значительными. Даже те исследователи, которые негативно относятся к политике князя, вынуждены признать, что данный поход был важнейшим событием русско-шведского противостояния на Севере, нанесшим шведам тяжелый военный и политический урон. «Даже если этот поход не достиг тех целей, ради которых он был предпринят, то, по крайней мере, он отбил у шведов охоту совершать набеги на русскую территорию еще на четверть столетия».

В Финляндии восстали племена сумь и емь. Над шведским владычеством в Финляндии нависла серьезная опасность. Конечно, русских сил не хватало, чтобы удержать за собой Финляндию. Но удар по шведам был нанесен столь сильный, что об экспансии на коренные земли Новгорода на долгие годы им пришлось забыть. Шведская военная активность в этом регионе проявится более чем через тридцать лет и кончится очередным военным поражением.

В 1257 г. Александр, помирившись с вернувшимся из Швеции Андреем и другим братом — Ярославом Ярославичем, едет в Орду к хану Улагчи. Примирившись с ханом, князья были вынуждены дать согласие на содействие переписи населения в Северо-Восточной Руси. Но важно отметить, что в результате этой встречи удалось освободить духовенство, черное и белое, от татарских даней. Долгое время историками этот факт объяснялся и продолжает объясняться тем, что татарам якобы было выгодно перетянуть на свою сторону Церковь из стратегических соображений. В это трудно поверить. Располагая огромными людскими ресурсами, татары способны были в кратчайший срок решать любые задачи по приведению населения в полное повиновение. Конечно, Церковь теоретически могла быть союзником в этом деле, имея гарантии собственной неприкосновенности. Но ее можно было принудить к политическому союзничеству и в то же время обложить поборами, может быть, не очень обременительными, но поборами. Здесь речь должна идти о принципиальной веротерпимости татар, имевшей в том числе и серьезную мистическую подоплеку. Мы можем полагать, что, будучи язычниками, татары считали, что каждым народом, каждой землей обладают определенные духи. Служителей этих духов татары считали необходимым всячески оберегать и склонять на свою сторону. В этом наивном языческом представлении кроется главная причина особого отношения татар к русскому духовенству. Вероятнее всего, именно специфические языческие воззрения, не донесенные до нас историческими источниками, лежали в основе их религиозной политики на захваченных территориях.

Как бы то ни было, Церковь наша стала волей-неволей сосредоточением национальной стихии, фокусом собирания не только духовных, но и материальных, физических сил для свержения ига, будучи освобожденной стараниями Александра и его братьев от ордынских поборов. И Александр, может быть, единственный из русских князей, кто увидел тогда перспективу освобождения Руси именно на пути усиления Церкви, ее духовной, политической и экономической самостоятельности. В этом тоже его личная величайшая заслуга перед Россией. А то, что Андрей и Ярослав свободно ходили с ним в Орду и вернулись оттуда живыми, заставляет нас снять всякие подозрения, которые многие современные авторы выдвигают против Невского героя, в какой-либо причастности Александра к Неврюеву нашествию и к проискам против своих братьев Орде, в чем нам еще предстоит разобраться.

В том же 1257 г. Орда опять затребовала к себе Александра с братом Андреем, Ярослава и князя Бориса. Улагчи потребовал провести перепись Новгорода и Пскова. Над священным ядром русской народности, государственности и культуры, до сих пор свободным, избежавшим татарщины, нависла серьезная угроза. На сторону восставших новгородцев встал и сын Александра Василий. Новгородцев пришлось принуждать силой. И помогал в этом Александру брат Андрей, еще раз доказывая нам, что за его антитатарскими демаршами не было глубоко продуманной политической линии. Впрочем, Андрей вполне мог убедиться в иллюзорности надежд на помощь Запада, пробыв некоторое время в Швеции.

В 1260 г. князь Александр возвращается из Новгорода в Суздальскую землю. После событий, связанных с проблематичной переписью Новгорода татарскими численниками, как свидетельствует Лаврентьевская летопись, «Александра же задержали новгородцы и чтили его много. Александр же дал им ряд и поехал с честью в свою отчину… Приехал из Новгорода Александр к Святой Богородице в Ростов в среду Страстной недели (31 марта 1260 г.), и кланялся Святой Богородице, и целовал крест честной, и кланялся епископу Кириллу: “Отче святый, твоею молитвою и приехав в Новгород был здоров, и сюда приехал здоров твоею молитвою”. Блаженный же епископ Кирилл, Борис и Глеб и мать их княгиня Мария почтили Александра с великой любовью, и поехал “он” во Владимир». Данную цитату мы приводим из замечательной книги Алексаея Карпова «Александр Невский». Здесь нас может заинтересовать один момент, который, возможно, способен пролить свет на одну до сей поры не разрешенную историческую загадку. Речь идет о Корсунском кресте, который ныне находится в Никольском соборе Никольского монастыря Переславля-Залесского. Крест этот удивителен тем, что, несмотря на очевидно позднее декоративное убранство, несет на себе ряд элементов, которые выдают его древнее происхождение. Например, крест украшают каменные кресты-корсунчики домонгольской формы. Крест представляет собой мощевик, в котором наряду с частичками мощей вселенских святых вставлены ковчежцы древней формы с мощами ростовских святых, что уже косвенно указывает на происхождение этой реликвии из Ростова. Но самое главное — это древняя форма креста с расширяющимися концами и с пятью дисками: четыре на концах лопастей и один в средокрестии. Не случайно в дореволюционное время священник Александр Свирелин писал о кресте как о древней святыни, имеющей отношение к крещению Руси князем Владимиром. По преданию, зафиксированному летописью, князь из Корсуня на Русь вывез кресты. Одним из них считался крест из Успенского собора Московского Кремля. Крест из Переяславля идентичен ему по своей древневизантийской форме. На Руси известно еще три таких креста из Новгорода. Все они домонгольского времени. Загадка в том, что по поводу Переяславского креста не осталось никаких подлинных исторических свидетельств. Этот факт не может удивлять, если иметь в виду то, что данный крест выделяется из всех пяти сохранившихся именно наличием мощей и тем самым представляет собой уникальную реликвию, которая по достоинству могла принадлежать в Московской Руси только царской сокровищнице. И вот перед нами летописное свидетельство, которое может относиться к данному кресту. Александр в Успенском соборе, в благодарность за счастливое возвращение из почти мятежного Новгорода, вероятно, служит молебен и, по свидетельству летописца, целовал Крест Честной. Идет ли речь о конкретном кресте? На такой вывод нас может натолкнуть то же свидетельство из Московско-Академической летописи: «Князь Александр… приехал в Ростов в средокрестье, крест честной целовал в Святой Богородице и гробу Леонтьеву челом ударил». Здесь речь, очевидно, должна идти о конкретном, особо почитаемом кресте. Таковым вполне мог быть крест, который ныне стоит в Никольском монастыре Переяславля-Залесского.

В это время крайне напряженно развиваются у Александра отношения с двумя главными действующими лицами исторической драмы того периода, действовавшими на территории Юго-западной и Западной Руси. Речь идет о литовском князе Миндовге и Данииле Романовиче Галицком. Александр знал о том, что его политические то союзники, то соперники, а на данном этапе соперники, Даниил Галицкий и Миндовг, князь. Литовский, получили от папы королевские короны. Историки связывают именно с этим фактом появление новой печати Александра — всадник с короной на голове и мечом в руке, а на обороте святой Федор, поражающий змея. Подобного всадника впервые на своей печати изобразил дед Александра — Всеволод Большое Гнездо. Статус этой новой печати стал столь высок, что именно ее присвоили себе литовские князья и впервые — князь Гедимин. Эта же печать возродилась на великокняжеских печатях московских при Дмитрии Донском и его сыне Василии. Самой этой печатью Александр хотел подчеркнуть как независимый характер своей наследственной власти, так и ее равночестность по отношению к королевскому титулу.

Говоря о политике Даниила Галицкого на данном этапе, несколько предваряя наш обстоятельный о нем рассказ, скажем, что Даниил, понимая, что после коронации его борьба с Ордой принимает необратимый характер, начал спешно заключать союзы с Литвой, Польшей, Венгрией и Орденом. К сожалению, упорство Даниила в его антиордынской политике, определенная последовательность его борьбы, лютая, вполне понятная и объяснимая ненависть к захватчикам застили ему глаза на очевидный факт. Его католические союзники вовсе не стремились к жесткой конфронтации с Ордой, зато аппетиты по отношению к землям Галицко-Волынского княжества у них были и постоянно росли. Миндовг с севера, венгры и поляки с запада только и ждали своего часа. И ведь в итоге дождались!

При Александре Невском случилось еще одно чудо Русской истории. Ростовский епископ Кирилл П вылечил в Орде сына хана Берке и получил в дар годовые оброки, которые были взысканы с ярославских князей. Позднее, при нем же, из Орды на Русь приезжает крещеный Чингизид, который будет вскоре прославлен Церковью как святой царевич Петр. Царевич поселился в Ростове.

В 1262 г. князь Александр, сын его Дмитрий и посадник Михаил с тысяцким Жирославом и новгородцами заключили мир с немецким послом Шивордом, послом от Любека Тидриком, послом с Готланда Олостеном. Это договорное «Докончание» определило мирные и торговые отношения с немецким Западом на века. В 1420 г. новгородцы заключают мир с магистром Тевтонского ордена «по старине», как было при князе Александре! Успешный договор с немцами был следствием мудрого дипломатического хода Александра и очередным воинским успехом. Пойдя на союз с Литвою, Александр предпринимает вместе с литовцами поход на Дерпт. Орден разбит и идет на мир на новгородских условиях.

В этом же, 1262 г. во всех крупных городах Северо-Восточной Руси вспыхивают восстания против татарских сборщиков дани. Восстания начались спонтанно, но затем, вероятно, были кем-то управляемы и организованы. Трудно избежать мысли, что, возможно, опосредованно восставшими должна была руководить верховная власть в лице князей и Церкви. Таким образом, мы можем быть уверены, что так или иначе, но определенную роль в данном восстании играл и Александр Ярославич. К этому вопросу мы вернемся ниже.

В 1263 г. состоялась последняя поездка князя в Орду.

Последняя поездка в Орду Александра была самой трудной. Александр ехал по вызову хана Берке. Хан в этот момент готовился к борьбе с ханом Хулагу, прочно обосновавшимся в Иране. Берке собирался истребовать у Александра непосредственного участия русских дружин в этой войне. Нам нужно понимать, а Александр это понимал особенно остро, что в случае, если бы не удалось отговорить хана от этой затеи, будущее русского народа висело бы на волоске или его вообще не было. Ведь что такое участие войск. Это, прежде всего, уход дружин, то есть лучших, здоровых мужчин далеко на юг в совершенно чужие земли. После таких походов мало кто мог рассчитывать вернуться на родину. В худшем случае человека ждала смерть, в лучшем — дальнейшая военная служба у татар по принуждению. Русь, ослабленная демографически после нашествия, обладала огромным дефицитом мужского работоспособного и пригодного к воинской службе населения. Малочисленные дружины остались у князей. Именно из этого скудного человеческого ресурса и пришлось бы формировать отряды для татар. И князья остались бы без воинов, и Русь окончательно лишилась бы воинского сословия, да и вообще возможности восстановления численности населения. В городах и весях остались бы старики и старухи. Нельзя не учитывать, что молодое население нещадно уводилось в Орду, и особенно из среды ремесленников. Последним ресурсом населения оставались княжеские люди и их семьи. Война на стороне татар подорвала бы последние иссякшие силы этого сословия. И тогда мечты о возрождении Руси стали бы действительно призрачными.

Между тем политическая обстановка того времени все более усложнялась. Еще когда великим монгольским ханом стал союзник Батыя Мункэ, папа и французский король Людовик IX направили монголам посольство во главе с Вильгельмом Рубруквисом. Король французов предлагал монголам союз против теснивших крестоносцев арабов и набиравшей силу Никейской империи ромеев (византийцев). Это была явная попытка толкнуть Орду на борьбу против мусульман и православного мира одновременно. Рубруквис имел четкую задачу, казавшуюся для Запада вполне реализуемой, а именно — сманить татар в католицизм. Союз против арабов вполне устраивал стороны. Хан Мункэ велел своему брату Хулагу начать наступление в Азии. Так татарами были завоеваны и подчинены окончательно земли Ирана и Сирии. Татары захватили священные города Востока: Багдад, Алеппо и Дамаск. Но случилось непредвиденное. Войска славного полководца мусульман Бейбарса остановили монголов в сражении 1260 г.

В это же время татары начинают активное военное наступление в Галиции и на Волыни. В земли Даниила был послан полководец Бурундай. Татары вторглись в Галицко-Волынское княжество, Литву и Польшу.

Таким образом, ставка Даниила Галицкого на католический мир окончательно провалилась. Этот мир в своей сложной геополитической игре вовсе не собирался учитывать интересы галицкого князя.

В своем стремлении прикончить православную Никейскую империю как потенциально опасного соперника, который спит и видит, как бы отвоевать свою законную и священную столицу Константинополь, папа и король Франции «разменяли» православных Галиции на помощь татар в борьбе со своими главными врагами на Востоке.

Как было уже сказано выше, 1262 г. ознаменовался массовыми восстаниями в русских городах против баскаков. После этого восстания Александр снова едет к хану. Но речь в ставке должна была пойти, видимо, не о восстании, о которым мы еще будем упоминать..

В своей последней поездке в орду Александр предстал перед нами как выдающийся и прозорливый дипломат. Вне всякого сомнения, князь пожинал во время ее и плоды своих прежних дипломатических усилий и политического чутья, столь недостающего Даниилу Галицкому. Православная Никейская империя под стягом династии Палеологов, золотым двуглавым орлом на красном поле, вернула в 1261 г. себе Царьград. Дипломатические усилия Александра привели к тому, что в Орде была основана христианская епархия, но не католическая, как о том мечталось папе и его посланнику Рубруквису, а православная, с русским митрополитом Митрофаном, который стал выполнять роль дипломатического посланника Руси в Орде. Это была действительно серьезная победа. Речь шла не только о возможности окормлять томившихся в плену русичей, из которых впоследствии, вполне возможно, хотя бы и отчасти, сложится славное русское казачество. Важно и другое. Удалось отбить реальную угрозу со стороны католицизма. Эта угроза была двоякого характера, как духовного порядка, так и политического. Католики не останавливались перед тем, чтобы Русь, руками религиозно индифферентных татар, обратить в католичество. Возьмись за это дело ордынцы, ревностно, как они брались за вопросы политического подчинения народов, и нового нашествия было бы не избежать. И такое «крещение» Руси в католическую веру стоило бы нашему народу очень дорого. Вероятнее всего, это был бы конец нашего народа как определенной национальной индивидуальности, этноисторической единицы. Именно такую базу «духовного окормления» Восточной Европы готовили римские посланники в Сарае.

В 1261 г. умер сподвижник Александра Ярославича ростовский епископ Кирилл 11, который «вылечил в Орде сына хана Берке и получил от него в дар годовые оброки. Именно он сумел свершить, казалось бы, невозможное — обратить в православие племянника князя Берке». Так царевич Петр — Чингизид стал святым Русской православной церкви.

Переход Чингизида в православие знаменовал духовную победу Руси над захватчиками, преобразовав этим переходом в веру побежденных наши будущие военные победы над ордынцами.

Итак, подводя итог, отметим, что во время этой последней поездки Александра в Орду политическая ситуация сложилась следующим образом. Ромейская империя вернула себя священную столицу Царьград. Арабы отбили натиск католической Европы и остановили татар. Впрочем, Египет вынужден был установить дипломатические отношения с Ордой, признав от нее зависимость.

Александр в этой поездке выговорил и сбор дани для татар непосредственно русскими князьями, видимо, этим мотивируя необходимость иметь русским князьям вооруженную силу, которой на Руси было мало, и этим доказав хану невозможность отсылать воинов в его войско для участия в походах в Азии.

Хан Берке долго не отпускал князя из Орды домой, где он в итоге разболелся и только тогда был отпущен на родину. Совершенно больным князь добрался до Городца на Волге. Почувствовав, что умирает, Александр первым из суздальских князей постригся в схиму с именем Алексей!

Князь скончался 14 ноября 1263 г. в Федоровском монастыре. Он прожил всего 43 года. Символично, что именно из этого монастыря происходит икона Федоровской Богоматери, ставшая благословением первых царей из рода бояр Романовых.

Но самое удивительное в этом — именно место его кончины. С этим городом на Волге древняя легенда связывает построение священного и до сей поры, со времен татарского погрома, невидимого града Китежа. Дело в том, что Городец — это, по преданию, город-предшественник потаенного Китежа — Малый Китеж, срубленный «одним топором» с Большим Китежем, стоящим и ныне незримо на озере Светлояр. И именно от Городца уходили татарские отряды в глубь лесов в поисках святого Большого Китежа, который, став невидимым, чтобы не быть поруганным варварами, превратился в таинственно недоступный внешним человеческим чувствам, духовный центр Святой Руси, в ее сосредоточение, стал ее недостижимой для врагов столицей и оплотом святости и истинной веры.

И вот у врат невидимого града, в видимом и осязаемом Малом Китеже, оставленном нам в воспоминание о граде невидимом и неосязаемом, но не менее реальном — Большом Китеже, князь Александр отходит в Вечность, чтобы навеки же стать жителем Китежа Сокровенного и Града Небесного. В этом уходе из жизни временной в городе, ставшем преддверием священного и непоруганного врагами Священного града, есть удивительный символизм, в котором верно отображается вся жизнь и подвиг святого Александра Ярославича. Его духовное подвижничество, его политическая борьба позволили Святой Руси как духовно-политическому феномену человеческой истории не быть стертой с лица земли нашествием с Востока, уйти, скрыться в глубину Святыни отеческой Веры, стать прикровенной возможностью к возрождению, сохранив свой жизненный нерв и духовный потенциал, который актуализировался в свой срок в обновленном Русском государстве.

Из Городца через Старо дуб тело князя привезли во Владимир. Весь народ, бояре, митрополит с церковным чином встречали тело князя в 10 верстах от города в Боголюбове. Князя Александра погребли 23 ноября 1263 г. в соборе Рождественского монастыря города Владимира. В своем слове над гробом Невского героя митрополит Кирилл сказал печальное слово к пастве: «Чада моя разумейте, яко уже зайде солнце земли Суждальской. Уже больше не обрящется таковы князь ни един в земли Суждальской». Собравшиеся в горести воскликнули «Уже погибаем!». Современники доподлинно осознавали его личную заслугу в том, что в годину смертельной опасности для русского народа они и их близкие остались живы именно и только благодаря ему, его воле, прозорливости, его святой жертвенности. Соратник князя, знавший его близко, автор его Жития писал: «О, горе тобе, бедный человече! Како можеши написать кончину господина своего! Как не упадета ти зеници вкупе со злезами! Како же не урвется сердце твое от корения… Аще бы лзе, и во гроб бы лезл с ним!» Новгородский летописец с горестью пишет: «Иже потрудися за Новгород и за всю Русьскую землю».

Такова основная канва его святой и подвижнической жизни, в которой он, раз прижав крест к груди и подняв меч на врагов, ни разу не опустил своих дланей. Александр Ярославич Невский так и остался до смерти подвижником и воином Святой Руси, став воистину ангелом великорусского племени!

В 50-х гг. XIII века Александр унаследовал от отцов и дедов не только новгородский, но и киевский, и владимирский княжеские столы, что было бы выше всяких мечтаний для любого князя эпохи до нашествия монголов. Но теперь это наследие не предполагало ничего, кроме огромной, поистине сверхчеловеческой ответственности за судьбы Русской земли, чье политическое, конфессиональное и национальное единство в итоге возродилось после исторической катастрофы страшного нашествия только благодаря ему — Александру Ярославичу. Только его святой гений мог провидеть в этом предсмертном состоянии родной земли будущее величие, только его светлый ум мог нащупать интуитивно тот единственно верный политический путь из государственно-политической катастрофы.

Говоря о состоянии частей единой Русской земли, необходимо подчеркнуть, что Владимирская Русь, будучи разгромленной, подчинилась Орде. Киевская Русь была не просто разгромленной, но фактически утратила на долгое время всякие признаки политической жизни. Полностью обезлюдел не только Киев, но и вся киевская земля. Часть спасшегося населения ринулась на Север, часть — в Галицию. Но и там, конечно, было не укрыться от татар. Русь Галицкая под руководством военного гения Данила Романовича Галицкого, принявшего королевскую корону из рук папских легатов, вынашивает нереалистичные планы военного противостояния Орде с опорой на западных соседей и Рим. Эта утопическая мечта стоила Галицкой земле утраты национальной и государственной независимости. Оставалась Русь Северная, Новгородская, недостижимая для татарских набегов, балансирующая между подчинением Орде, в определенном смысле опосредованно, через владимирских князей и независимой политикой на Западе. Этой Руси в конечном итоге мы обязаны нашей русскостью, не растворившейся в «евразийском проекте» Орды. Эта Русь, раздираемая противоречиями противостояний боярских группировок, конфликтами между интересами Новгорода и Пскова, постоянно воюющая на Западе и торгующая там же, эта Русь оказалась династически, через призываемых князей, привязана к подчинившейся Орде Суздалыцине. И в этом политическом сопряжении, родившемся в тяжелейшие годы русской истории, родилась Великая Россия.

Настроение, царившее в то время на Руси, верно передают строчки из книги Владимира Пашуто «Александр Невский»: «Среди князей — современников Калки и Сити — царил разброд: распространилось “недоумение в людях”: одни, готовые было на отчаянный риск, теперь смирились, другие и вовсе не хотели рисковать — жили сегодняшним днем, грабили ближних, пировали, топя горе в чаре. Все — и князья, и бояре, и люди духовные — вдруг стали ссылаться на давно известное на Руси в переводах “Откровение”, приписываемое епископу из Ликии Мефодию Патарскому (умер в 311 году), который-де предвидел “конец света”, пророча гибель Византии под острием меча “семени Измайлова”, некогда загнанного библейским Гедеоном в пустыню Ефривскую. Византия пала от меча других — латинских рыцарей, а вот Руси так было уготовано пасть под саблей татар — новых измаильтян. Мрачной рисовал Мефодий судьбу поверженных. “И не потому отдаст Бог всю землю измаильтянам, что любит их, но за беззаконие христиан. И никогда не было и не будет такой скорби, как во время их господства. И вознесется сердце губителем; будут под ярмом их люди, и скот, и птицы; спросят они дани себе и у мертвых, как у живы; не помилуют они нищего и убогого, обесчестят всякого старика и оскорбят, посмеются они сияющим в премудрости… И будет путь их от моря до моря, от востока до запада и от севера до пустыни Ефривской; и пойдут по тому пути в оковах старцы и старицы, богатые и убогие, алча и жаждая, мертвых называя счастливыми. Запустеют тогда города, истребится красота гор, земля наполнится кровью и удержит свой плод”. Неужели нет надежды на конечную победу над Ордой? Ведь не могли христиане не одолеть варваров. Но как? На кого надеяться?»

Кто мог узреть в будущем столь славное величие, кто приложил все свои таланты для государственного единения Владимира и Новгорода? Ответ один. Только Александр Ярославич. Его трудами и подвигом Верхняя Русь и Русь Низовских земель объединились в Великороссию. И отцом этой Великороссии, отцом великорусской ветви русского народа был именно он — Александр Невский. Но мы будем далеки от истины, если представим Александра как основоположника модернистского государственного проекта под названием «Великороссия». Не может быть никаких сомнений в том, что князь прозревал чрез столетия восстановление единой исконной Руси от Карпат до Урала, может быть, со столицей в Киеве, может быть, и во Владимире, но восстановление Руси единой, не разделенной на Великороссию, Малороссию и Белоруссию. И верным залогом такого видения становится инициатива князя Александра по официальной канонизации его славного предка, крестителя Руси Владимира. Известно, что культ князя Владимира сложился далеко не сразу. Об этом, в частности, свидетельствует «Память и похвала князю Владимиру и бабке его Ольге», написанная в конце XI века монахом Иаковом и представляющая собой «первый опыт церковного сочинения о святом Владимире… Всячески прославляя Крестителя Руси, автор “Памяти” вместе с тем сетует на то, что народ русский “по странной случайности” не воздает Владимиру, этому “Второму Моисею” и “Новому Константину”, должной чести, каковую непременно следовало бы воздать по его “великим заслугам”. Упрек, брошенный Иаковом, был услышан. По-видимому, в конце того же XI — начале XII столетия появляется древнейшая Служба Владимиру; составление канона ее приписывается киево-печерскому иноку “Григорию, творцу канонов”. Однако широкое почитание святого началось только с 1240 года, когда день памяти его смерти (15 июля) стал днем славной победы в Невской битве. Вскоре после этого знаменательного события, вероятно, по прямой инициативе новгородского князя Александра Ярославича происходит канонизация Владимира, создается новая Служба ему».

Так протянулась сакральная нить преемственности от крестителя всей Русской государственности Владимира, до спасителя главной духовной ценности этого государственного обрамления — православия — князя Александра, символизирующая собой неразрывность и преемственность Руси Киевской, Владимирской и Московской. И это главное политическое наследие святого князя Александра, завещанное нам, его потомкам.

РАТОБОРЕЦ

СВЯТОЙ ПОЛКОВОДЕЦ

Одним из главных объектов для необоснованных атак на память князя Александра стали его воинские подвиги. Отчасти причиной тому была малая разработанность темы его сражений со шведами, немцами и литвой, скупость традиционных источников. Историки обходились общими фразами, почти не выходя за рамки скупого летописного текста. И именно в этом направлении современные историки совершили определенный информационный прорыв. Битвы князя Александра подверглись тщательному исследованию и анализу.

НЕВСКАЯ БИТВА

9 декабря 1237 г. римский папа Григорий IX направил в Швецию свою буллу с призывом к населению подняться в крестовый поход против племени емь в Финляндии. Шведы стали тщательно готовиться. Подготовка заняла около двух лет. В этот момент в Европу пришли страшные известия о нашествии Орды и разгроме русских княжеств. Это в корне переменило международную обстановку в Европе и спровоцировало агрессию наших соседей на ослабленную, как они справедливо полагали, Русь. Еще раз подчеркнем, насколько несостоятельно звучат заявления ряда современных историков о том, что между нашествием Орды и натиском на Русские земли крестоносцев на Западе не было никакой связи. Связь была, связь — прямая. И это важно понимать.

В западной историографии и ныне существует тенденция говорить о том, что приход шведов на Русь в 1240 г. был случайным разведывательным рейдом. Мы увидим, что это не соответствует действительности. Военная акция готовилась два года и была тактически перенаправлена в сторону Руси. Шведский флот и войско были готовы не к набегу, а к закреплению на завоеванной территории. В этот момент, забыв политические разногласия, в походе на Восток объединились шведы, датчане и немцы. Зная о чрезвычайно благоприятных для них обстоятельствах совершенно невозможно утверждать, что и этот союз был случайным. Это первый зафиксированный случай, когда объединился для совместного похода цвет рыцарства северогерманских государств, что заставляет нас считать битву на Неве далеко не рядовым пограничным столкновение. Поход на Русь был тщательно скоординирован и направлялся из Рима, в чем невозможно сомневаться, исходя из анализа имеющихся документов и исторических фактов. В случае успеха шведы рассчитывали захватить Неву и перекрыть для Новгорода выход в Балтику, полностью поставив западную торговлю Руси под свой контроль. В случае развития успеха шведы предполагали захватить и сам Новгород. Собственно, захват невских земель обеспечивал тыл шведам и позволял беспрепятственно начать полноценную экспансию и колонизацию в Финляндии.

В соответствии со шведскими государственными порядками XIII столетия морской поход в дальние земли, тем более поход крестовый, мог быть возглавлен только руководителем государственной администрации, то есть ярлом. В 1240 г. известный нам по многочисленным научно-популярным книгам и учебникам истории противник юного Александра Ярославича Биргер еще не был ярлом. Эту должность он получит только в 1248 г. Этот факт заставил многих исследователей считать, что поход на Неву возглавлял его родственник ярл Улоф Фаси. Однако мы убедимся ниже, что самыми надежными историческими источниками по данному периоду были и остаются русские летописи. Поход возглавлял именно Биргер, действительно раненный в битве на Неве в лицо!

В 1240 г. происходит знаменитая битва со шведами, приведшими с собой на Неву норвежцев и финнов. Более чем вероятно, что шведы были лучше подготовлены, чем наспех собравшаяся дружина Александра. Шведы и их союзники, скорее всего, и численно превосходили русских. Но успех сопутствовал молодому князю. Внезапность нападения, верно рассчитанная тактика смены направления ударов поставила шведов в тупик. Вероятно, это не был полный разгром. Части шведского войска удалось уплыть восвояси. Но поражение шведов было весьма для них чувствительным. Фактически провалилась не только экспедиция, которая готовилась два года. Провалились и все стратегические планы шведов относительно невских земель и надежды на безраздельное господство в Финляндии и русской Карелии. Это был мощный удар по всей крестоносной коалиции, предрешивший дальнейший разгром немцев в Ливонской войне. Северогерманское рыцарство получило тяжелый удар.

Не будем забывать, что рыцарская агрессия была сознательно организована нашими западными соседями в момент наибольшего ослабления Русского государства, в трагический, тягчайший момент нашей истории. И только полководческий и политический гений Александра смог остановить наступление германского рыцарства, поддержанного Римом, на земли Новгорода и Пскова, на земли, волею Господа ставшие последним оплотом свободной Руси и вольного житья северного славянства. Именно за эту блистательную победу над совокупностью народов, породивших в свое время феномен викингов, Александр и заслужил прозвище Невский. Это первый случай, когда князь получил прозвище в честь своей победы. Так оценили современники эту битву. И у нас нет никаких новых исторических данных, чтобы умалять значение этой битвы, исходя из сомнительных процедур умозрительного подсчитывания количественного состава участников сражения с двух сторон. Но и нам придется отдать дань этому веянию эпохи. Мы тоже дадим свою «калькуляцию» по участникам сражения.

Крайне важно проанализировать исторические источники противоположной стороны, о которых не любят вспоминать западные исследователи. Придворные шведские хроникеры довольно неохотно пишут о неудачах шведских военных кампаний. В этом отношении необходимо отметить принципиально большую объективность наших летописцев, донесших до нас без умаления и прикрас самые трагические страницы нашей истории. Но в шведских хрониках тем не менее есть скупая информация, которая позволяет более полно воссоздать картину политического противостояния на Балтике в XIII веке разных народов. Определенный интерес представляет «Шведская хроника» Олауса Петри, известная по рукописи XVI столетия, но опиравшаяся на более ранние источники. «Шведская хроника» особое внимание уделяет личности королей, много и подробно описывает внутриполитические коллизии, но весьма скупа на исторические данные, касающиеся внешнеполитических аспектов шведской истории древнего периода. И все же в ней есть ряд важнейших для нашего исследования данных. Например, мы себе не совсем четко представляем, что борьба на Балтике за доминирование между этносами и политическими образованиями, начатая еще до эпохи викингов, не затихала до времени Александра Невского и носила сложный, неоднозначный характер. Мы привыкли говорить об экспансии шведов на Восток. Но у нас существуют совершенно неверные представления о новгородской политике на Балтике. Она была далека от приписываемой ей пассивности. В 1146–1147 гг. состоялся поход «руси и корелы», закончившийся разрушением шведской древней столицы Сигтуны, после чего, в качестве трофея, в Софии Новгородской появились Сигтунские врата. Это событие традиционно считается неким случайным эпизодом. Однако у нас есть данные, позволяющие поместить этот эпизод в более сложный исторический контекст, который поможет нам правильно понять и оценить значение Невской битвы со шведами, что, впрочем, уже сделали наши предки, и нам остается только подтвердить их отношение к этому событию, имея возможность взглянуть на это сражение через толщу веков, оценивая его последствия с высоты нашего времени, вооруженного инструментарием современной научной гуманитарной мысли и источниковедческой базой, формально превышающей по информативности осведомленность наших предков. Впрочем, данный тезис может быть оспорен. Итак, Олаус Петри свидетельствует: «И следует знать, что в старину язычники, эсты и карелы, а также, вероятно, пруссы и венды часто наносили Швеции немалый урон. Балтийское море кишело разбойниками: венды и, конечно, многие другие язычники, жившие на побережье, считали, что с полным правом могут грабить другие народы. Потому они хозяйничали на море, нападая то на Швецию, то на Данию. И пока не был основан Стокгольм, они беспрепятственно входили на своих шняках в Меларен и грабили побережье… эсты убили епископа Иоханнеса; убили они и некоего герцога в местечке Асканэс на острове Экере; местные жители звали его герцогом Хансом. Девять лет он пробыл в походе, сражаясь с русскими и ингерманландцами; а когда он вернулся, эсты лишили его жизни». И в другом месте: «Между тем эсты, русские, ингры и многие другие чужеземцы то и дело проникали на своих кораблях и шняках в Меларен и чинили немалый ущерб жителям прибрежных местностей. Поэтому Биргер-ярл построил Стокгольмский замок и город Стокгольм, чтобы они, подобно замку, запирали вход в Меларен; для этого они служат и поныне». Эти данные в ином свете рисуют не только картину истинных взаимоотношений народов на Балтике, но и позволяют совершенно по-иному посмотреть и на «норманнскую теорию» происхождения Русского государства. Как писали многие историки, не согласные с ней, именно западные славяне играли самую активную роль на Балтике в период призвания восточными славянами князей от варягов. Это же самое подтверждает и «Шведская хроника». Возвращаясь к интересующему нас времени, отметим ряд существенных фактов, в корне изменивших ситуацию в Восточной Прибалтике накануне вокняжения Александра Невского в Новгороде. «В год Господень 1223 король Вальдемар, второй из королей, носивших это имя, основал Ревель, покорив эстов и обратив их в веру Христову».

После этого важного сообщения автор шведской хроники переходит от истории датской к истории Швеции. «Затем королем стал Эрик Шепелявый. Родителями его был король Эрик — сын короля Кнута и королева Рикица — дочь датского короля Вальдемара. Он был коронован в тысяча двести двадцать третьем году от Рождества Христова. Был он хром и шепеляв (отчего и получил такое прозвище), но добродетелен и справедлив, с каждым поступал, как требует закон… Когда же король Эрик, одолев всех своих врагов, обрел наконец покой и выдал замуж свою третью сестру Ингеборг за человека по имени Биргер из Бьельбу, того самого, которого называют Биргером-ярлом, поскольку со временем он стал герцогом Швеции… Этот Биргер из Бьельбу был правой рукой короля Эрика, карал непокорных, да, по большей части, сам и правил страной: король был простоват и не силен в красноречии. Биргер же был скор на ум и спор на язык — потому король и ценил его услуги. В правление этого короля Эрика, в год тысяча двести сороковой от Рождества Христова, в Швецию прибыл папский посланник Гильхельм Сабинский и ввел значительные новшества для духовенства страны». Отметим этот важнейший факт. Поход на Русь шведского войска и прибытие папского посланника с важной миссией упорядочивания церковной жизни, и, надо полагать, не только с этой, совпали по времени.

Здесь важно отметь еще один немаловажный факт, который до настоящего времени ускользал от внимания историков. Дело в том, что после Невской битвы, где князь Александр ранил копьем шведского военачальника в лицо, личное противостояние этих главных деятелей той эпохи в Балтийском регионе не закончилось. Еще раз отметим, что современные историки спорят о том, кто возглавлял шведское войско на Неве. Русские хроники традиционно называли предводителя шведов — Биргера. Мы уже говорили выше, что склоняемся к точки зрения, что у нас нет особенно серьезных оснований пересматривать это традиционное мнение о предводителе шведов в их походе на Восток. Доказательством тому могут служить и дальнейшие действия Биргера и ответ на них князя Александра. К вопросу о героическом походе в Финляндию Александра Невского в 1256 г. мы вернемся ниже.

А сейчас посмотрим, какими действиями шведов он был вызван и кто был главным действующим лицом с шведской стороны в этом продолжающемся споре за земли финнов из племен сумь и емь между Русью и Швецией. «Король же Эрик, обретя покой, задался целью обратить в христианство жителей Тавастланда, чтобы они перестали чинить ущерб христианам. Он собрал огромное войско, поставил над ним своего зятя — Биргера-ярла и, как следует снарядив, отправил в Финляндию. Там Биргер-ярл сразился с тавастами, одолел их и обратил в бегство. И приказал своим войнам преследовать врагов, но с условием: тех, кто хочет принять христианство, — не убивать и не грабить, остальных — не щадить… Чтобы держать строптивых тавастов в узде, он построил в их краях крепость, назвав ее Тавастоборг… Тем временем, покуда Биргер-ярл находился в Финляндии, в год от Рождества Христова тысяча двести пятидесятый, на Мессу свечей умер король Эрик… В то время в Гренеборге, недалеко от Энчепинга, жил прославленный человек, которого ценил и уважал народ во всей Швеции. Звали его Йоар Синий. Посовещавшись с кем следовало, он провозгласил королем сына Биргера-ярла — юнкера Вальдемара: ведь он приходился племянником покойному королю Эрику». Необходимо особенно подчеркнуть тот факт, что даже для похода в землю тавастов шведы снарядили большое войско, о чем недвусмысленно говорит «Шведская хроника». Тем более у нас нет законных оснований сомневаться в том, что на Неву шведский король снарядил еще более серьезные воинские силы. Любопытно, что, несмотря на упорное и долговременное политическое противостояние ярла Биргера и Александра Невского, начавшись в 1240 г. и окончившись походом новгородцев в Финляндию в 1256 г., это не стало препятствием для брата Александра Андрея скрыться в Швеции после неудачного противостояния Неврюевой рати в 1252 г. Факт крайне примечательный. Вероятно, определенные традиции благородного отношения к своим противникам среди средневекового рыцарства были действенным фактором внешнеполитических отношений.

Теперь пришло время внимательно изучить все аспекты сражения Александра со шведами на Неве.

Может сложиться впечатление, что история Невской битвы хорошо изучена, ход сражения подробно отображен в исторической литературе и возвращаться к этому вопросу не имеет смысла. Но это далеко не так. «Для одних историков здесь все действительно ясно и понятно, они описывают ход боя во всех подробностях, но при сопоставлении их сочинений с текстами древних рукописей выявляется масса неувязок, неточностей и пустот. Другие, стараясь максимально следовать в русле документов, приходят к выводу, что в свете имеющихся источников осуществить научную реконструкцию Невской битвы фактически невозможно. Думается, что не правы ни те ни другие. С одной стороны, нельзя подменять научные данные произвольными выкладками. С другой — внимательный анализ документальных материалов позволяет прийти к выводу, что их потенциал раскрыт еще далеко не полностью. В сообщении Новгородской I летописи, и в тексте Жития Александра Невского содержится информация, позволяющая уточнить некоторые детали и приблизиться к видению реальной картины сражения, происшедшего на реке Неве 15 июля 1240 г.».

В последнее время приходится читать много «научных критических» статей, авторы которых стремятся доказать случайность эпизода столкновения шведов и русских на Неве. Кратко останавливаясь на этой позиции, сообщаем, что все эти авторы полагают, будто со стороны шведов в Неву вошел маленький разведывательный отряд и реакция русских была неадекватной. Якобы угрозы эти «разведчики» не представляли, и их прибытие было прямо-таки случайностью, никем и никогда не планируемым предприятием кучки энтузиастов.

Исторические факты и документы говорят прямо об обратном.

Как мы сообщали выше, «9 декабря 1237 г. в своем послании архиепископу Упсалы Ярлеру папа Григорий IX призвал “католических мужей” Швеции взять на себя “знак креста” и “мужественно и мощно” обрушиться на тех варваров, что разрушили “посев Церкви Божией в Тавастии”…»

Через три года «… 14 декабря 1240 г. Папа Григорий IX направляет буллу лундскому архиепископу Уффону — главе католической церкви в Дании и его суффраганам. Папа предложил развернуть в Дании проповедь “крестового похода” против “неверных”, якобы угрожающих христианам Эстонии. Под “неверными” курия снова имела в виду русских. Как считает Рамм, эта булла была, по-видимому, вызвана сообщением о тяжелом поражении, которое понесли шведские рыцари на Неве в июле этого года. Далее, папа направил 6 июля 1241 г. буллу королю норвежскому с предложением содействовать крестовому походу… против язычников в “землях соседних”, что в то время означало, конечно, Прибалтику, районы Финского залива, где развернулась большая война против Руси. Неудачное для папства начало ее тем более активизировало деятельность курии. Подстрекая норвежского короля к походу “во славу матери нашей, святой римско-католической церкви”, папа изъявляет в этой булле согласие на замену крестового похода по обету в “Святую землю” — походом против “соседних язычников”.

Характерно, что поход против православных русских, которых папа считает за язычников, он вменяет в освобождение Гроба Господня!»

Мы можем допустить, что в булле папа под язычниками имел в виду народы Прибалтики. Но то, что новый крестовый поход нацелен на Русь, — в этом сомневаться не приходится. Эта булла раскрывает перед нами несколько немаловажных подробностей. Во-первых, поход шведов на Неву не только санкционирован папским престолом, но и контролируются его итоги. Поражение шведов заставляет папу активизировать дипломатическую активность и втянуть в противостояние с русскими и других государей Северной Европы. Никакой случайности в появлении шведов на Неве не было. И силы шведов были именно таковыми, которые вполне позволяли вдохновителям похода надеяться на положительный исход похода на Русь.

«Речь, как явствует из папского послания,, шла о крестовом походе, который действительно состоялся и, как мы теперь знаем, завершился 15 июля 1240 г. несчастным для крестоносцев сражением на Неве. Долгое время историки вслед за новгородским летописцем считали, что шведская экспедиция преследовала далекоидущие цели (“хотяче вспритя Ладогу, просто же реку и Новъгород и всю область Новгородскую”), в соответствии с чем к участию в ней были привлечены крупные силы (до 5 тыс. воинов на 100 судах), которые, дойдя до устья Ижоры, совершили временную остановку, которая, как оказалась, привела все начинание к полному краху.

В последнее время наметился полный отход от подобного толкования событий лета 1240 г. Высказаны обоснованные сомнения относительно оценок численности армии вторжения и масштабности стоявших перед ней задач. Сегодня историки все больше сходятся на том, что устье Ижоры было для крестоносцев конечной точкой маршрута, а не местом временной остановки. Планы по захвату Ладоги и “всей области Новгородской” если и выдвигались, то в самой отдаленной перспективе. В тот момент все должно было закончится возведением на невском берегу укрепленного замка».

Думается, что для подобного осторожного пересмотра летописного текста тоже нет оснований. Если в 1237 г. цели крестового похода были одни, то к 1240 г., в связи с известием о том, что Русь подверглась небывалому нашествию из Азии, цели эти значительно изменились. Летописец, вероятно, предельно точно обозначил стратегические цели похода. И то, что в тактическом плане шведы решили создать опорный пункт на берегах Невы для наращивания воинского потенциала и дальнейшей экспансии, является вполне логичным. Впрочем, согласившись с рядом исследователей, что в устье Ижоры шведы планировали создать крепость, мы можем осторожно предположить, что заранее запланировав длительную остановку, шведы просто создали укрепленный временный лагерь.

«В качестве доказательств для подобного заключения обычно используют два основных довода: указание раннего списка Жития Александра Невского на уже готовые к моменту боя шведские “станы и обрытия” и те очевидные достоинства, которыми обладало то место, где, по всей видимости, действительно были начаты строительные работы». Исходя из скупых данных, мы можем вести речь об укрепленном лагере, который, конечно, при определенных обстоятельствах мог перерасти и в замок.

«Судя по всему, вторжение шведов оказалось для Новгорода полной и, возможно, спланированной самими шведами неожиданностью. Однако незамеченным оно не осталось. Уже на подходе к устью Невы флотилия крестоносцев была обнаружена новгородской морской стражей, которая была поручена Пелгусию — одному из старейшин племени ижора. Ход дальнейших событий хорошо известен: в Новгороде незамедлительно узнали о вражеском нашествии, быстро собрали войско, которое, совершив стремительный марш, атаковало и разгромило противника».

«По данным Жития Александра Невского, новгородцы, не желая терять время (“ни… бысть послати когда вести”) не стали обращаться за помощью ни во Владимир, к великому князю Ярославу Всеволодовичу, ни в свои “пригороды” — Псков или Руссу. Единственным исключением явилась Ладога, куда был направлен гонец с предписанием срочно двигаться по направлению к Ижоре — на соединение с готовившимся к выходу князем Александром. Напрямую об этом источники не сообщают, но ладожане, как известно, приняли участие в бою со шведами. Вместе с тем в документах ничего не говорится о пребывании Александра с войском в Ладоге. Поэтому есть все основания утверждать, что туда князь и не собирался идти, а присоединение ладожан к главным силам произошло на каком-то (вероятно, заранее оговоренном) участке маршрута».

Шведы тоже не сидели на берегах Невы в бездействии. По свидетельству В.Н. Татищева, они «начат ижору и воты пленити». Иными словами, шведы начали активные боевые действия в регионе, очевидно не рассчитывая на быструю реакцию Новгорода. Трудно в данных условиях говорить лишь о желании построить укрепленный замок на берегу Невы. Кампания заранее приобретала известный размах.

Сколько же времени понадобилось новгородцам, чтобы собраться с силами? «Мы можем сделать вывод, что с момента обнаружения шведской флотилии в устье Невы и до прибытия русских войск в район устья Ижоры могло пройти порядка 10 дней». Мы не имеем информации о том, знали ли шведы, что они были обнаружены, с самого начала своего прибытия на Русь. Вероятно, они могли это предполагать, догадываясь о наличие морской стражи на берегах Финского залива.

«О численности войска крестоносцев источники говорят неопределенно: “Придоша Свей в силе велице, и Мурмане, и Сумь, и Емь в кораблих множество много зело”. Никаких цифр, как видим, нет и, вероятно, уже не будет». Пытаться высчитать число воинов у шведов, количество возможных вспомогательных инженерных сил, сопоставление с другими военными операциями не кажется нам очень продуктивным методом, хотя такие попытки предпринимаются. Например, в 1292 г. в набеге на корелу и ижору участвовало 800 шведских воинов. Но то был набег, а не крестовый поход. У нас нет оснований ставить под сомнение слова летописца о «силе велице». Логично предположить, что именно разгром значительных сил противника и принес князю Александру прозвание Невский, а не, скажем, Чудский — в честь победы над немцами, обладавшими тоже значительным военным потенциалом на льду Чудского озера. Трудно предположить, что народ прозвал князя Невским за разгром незначительной шайки, не представлявшей угрозы самому бытию новгородской государственности. Исследователь СМ. Титов считает, что численность шведов могла достигать до 1500 человек, способных к бою. Думается, что эта цифра занижена. Летописец, очевидно, имел в виду значительно большую опасность, которую представляли шведы, и численность их войска была явно больше указанных С.М. Титовым цифр. Но необходимо оговориться, что даже если мы согласимся с цифрой в 1500 профессиональных воинов, то следует признать, что для того периода феодальных войн это был весьма значительный воинский контингент, способный ставить перед собой серьезные тактические и стратегические задачи.

«Какие по численности силы смог выставить для отражения крестоносцев Новгород? Согласно источникам, князь Александр выступил в поход “в мале дружине” — с войском, в состав которого вошли люди его двора (именно двора, а не дружины), ограниченное количество новгородцев (прочие “не совокупилися беша”) и присоединившиеся на походе к Ижоре ладожане. На указание о малочисленности русского войска обращают внимание все. Однако никто не пытался объяснить причины случившегося. Между тем можно предположить, что “виновниками” всего были шведы… К сожалению, мы не располагаем точными данными о времени всех шведских походов на Русь, но и из того, что есть, следует, что наиболее удобными могли считаться дни мая и июня. Возможно, новгородцы об этом знали, а потому с началом июля (месяца в хозяйственном отношении весьма ответственного) они, сочтя все угрозы несостоявшимися, разъехались по своим вотчинам и имениям, многие из которых могли находиться далеко от Новгорода. Сбор войска в таких условиях оказался затрудненным, на что, возможно, и рассчитывали шведы. Если это так, то расчеты оказались верными. Всех возможных сил Великий Новгород действительно не смог собрать. Другой разговор, что ответные действия новгородцев и их князя Александра для шведов оказались еще большей неожиданностью… Исходя из этого, можно допустить, что общая численность русского войска в битве на реке Неве составляла 600–700 человек».

Реконструкция хода Невской битвы с учетом современных данных представляет для нас несомненный интерес. Необходимо отметить, что даже в специальной военной литературе эта битва представлена крайне схематично, без всякого учета особенностей ведения боя в период войн интересующего нас периода.

Современные историки следующим образом локализуют место баталии. «Наиболее вероятным местом сражения следует признать левый берег Ижоры при впадении ее в Неву. Именно здесь и был воздвигнут спустя столетия храм, посвященный Александру Невскому. Признание этого факта влечет за собой серьезные коррективы, которые придется внеси в гипотетическую реконструкцию финишного участка пути новгородского войска к месту сражения. Для скрытого подхода к шведскому лагерю после высадки на берегу Тосны Александру необходимо было форсировать Ижору в ее среднем течении и совершить обходной маневр с тем, чтобы выйти к шведскому лагерю на левый берег реки из глубины леса. Противник, таким образом, был атакован с того направления, которое он считал относительно безопасным, так как спокойный подъем вверх по Неве, возможные высадки и разведки в предыдущие дни не давали оснований для особых тревог. Главным направлением, с которого мог появиться противник, шведы должны были считать восток и юго-восток, то есть ладожское и новгородское направления. Основное внимание, видимо, им и уделялось, что и было блестяще учтено и воспользовано Александром Ярославичем».

«Как свидетельствуют источники, сражение началось “месяца июля в 15”, “в неделю (т.е. в воскресенье) в 6 час дне в лето 6748”». По современному часосчислению это, как считает В.А. Кучкин, соответствовало примерно половине девятого утра (а не 11 часам, как это ошибочно принято с давних пор). Следует помнить, что 15 июля (26 по новому стилю) — это время, когда белые ночи в полосе Невы уже заканчиваются, однако темное время суток еще совсем непродолжительно и солнце встает очень рано. Поэтому в распоряжении русских воинов было несколько часов, чтобы, покинув (еще фактически ночью) свой временный лагерь, дойти до места расположения противника. В этом можно видеть определенный резон, так как бдительность утренней стражи шведов могла быть притуплённой. Так или иначе, но русская атака для крестоносцев явилась полной неожиданностью, что и предопределило весь ход боя. Один из возможных вариантов сражения реконструируется рядом современных историков именно так. Хотя эта реконструкция и противоречат традиционно определяемому месту сражения на левом берегу реки Ижоры при впадении ее в Неву, но по своей аргументации она безусловно имеет и свои достоинства.

Говоря о боевых порядках русского войска, историки давно уже указывают на его трехзвенный состав. Правда, каких-либо обоснований этому обычно не дается. Между тем они имеются и являются, на наш взгляд, весьма убедительными. Прежде всего, историки указывают на изначальное деление войска на три части: двор князя, отряд новгородцев и отряд ладожан. Иногда эти подразделения называют “полками”, но правильнее называть их “стягами”. Каждый из них имел свой источник формирования, своих воевод, свое знамя (стяг) и свое место на марше, и каждому из этих стягов была отведена соответствующая позиция в бою. Какая — ответ на этот вопрос находим в Житии Александра Невского. Ключ к пониманию этой проблемы таится в хорошо известном фрагменте текста Жития, где описаны подвиги князя Александра и “6 муж храбрых… ис полку его”. Мимо этого фрагмента не прошел ни один историк, писавший о Невской битве. Но, кажется, никто не обратил внимания на тот порядок, в котором перечислены главные герои этого сражения. Его нельзя назвать случайным, так как в основу его автор заложил принцип феодальной иерархии: сначала назван князь, потом — бояре, следом за ними — младшие княжеские слуги. В таком виде никакой особой информации, помимо описания подвигов, этот список не дает. Вместе с тем к нему можно подойти по-другому: не с точки зрения знатности и ранга перечисленных персон, а с точки зрения принадлежности их к тому или иному боевому подразделению. Это в корне меняет дело и позволяет четко представить всю картину боя. Первым в списке героев Невской битвы значится князь Александр, чье имя источник связывает с именем предводителя шведов — “королем”, которому… князь “взложи печать на лице острым своим копьем”. И имя шведского военачальника (Ульф Фасе или Биргер Магнуссон), и сам факт его ранения вызывают сейчас дискуссии, однако для нас важен тот факт, что князь Александр бился там, где находился предводитель крестоносцев, а с ним и их главные силы». Необходимо сделать небольшое пояснение касательно участия «короля» в битве.

«Король Эрик Леспе в походе участия не принимал. Считается, что предводителем крестоносцев был ярл, коим поначалу называли Биргера Магнуссона, а сейчас — Ульфа Фаси (Фасе). Последний в 1240 г. действительно являлся ярлом Швеции… Вместе с тем высказывается мнение, что Биргер, будучи очень влиятельной фигурой королевского двора, вполне мог возглавить поход на Неву. В этой связи заслуживает внимания работа, проделанная шведскими антропологами. В 2002 г. они представили миру выполненную по черепу реконструкцию внешнего облика человека, которого с большой долей уверенности назвали ярлом Биргером (http//ru.wikipedia.org/wiki/). Главное, что бросается в глаза при виде этого портрета, — большой шрам, идущий через правую бровь к середине лба. Мы не станем настаивать, что это — след ранения, полученного в битве на Неве. Однако другие версии нам пока неизвестны».

В действительности мы не обладаем иной информацией о ранении в лицо ярла Биргера по шведским источникам. Таким образом, нам остается еще раз констатировать об удивительной осведомленности и достоверности русской летописи.

Рядом с князем Александром сражались его дворяне: ловчий Яков Полочанин, названный по счету третьим в списке храбрецов по Житию князя, и один «от молодых его именем Сава — пятый в вышеуказанном списке. Именно Савва «въеха в шатер велик королев златоверхи и подсече столп шатерный». С большой долей вероятности можно говорить о том, что и шатер, и его хозяин находились в центре шведского лагеря. В этой связи мы можем утверждать, что в общем строю двор Александра действовал в центре русского войска во время атакующих действий.

«Вторую группу участников Невской битвы составляют новгородцы, сражавшиеся на фланге боевого строя. О Сбыславе Якуновиче (втором в списке героев, будущем новгородском посаднике) сказано неопределенно, однако и Гаврила Олексич (первый в списке после князя), и Миша (четвертый) бились на речном берегу — там, где стояли корабли шведского ледунга. Из этой группы наибольший интерес представляет информация о боярине Мише. “Сей пеш натече на корабли, и погуби 3 корабли з дружиною своей”. Выше уже отмечалось, что все русское войско было конным. Однако в том, что и сам боярин Миша, и дружина его сражались пешими, нет никакого противоречия. Воины XIII в. могли сражаться в любых условия: и в конном, и в пешем строю. Что касается данного случая, то можно предположить, что спешивание части новгородцев было вызвано невозможностью преодолеть на конях какой-то участок местности (например, заросший лесом овраг) либо необходимостью прорываться сквозь какие-то шведские засеки. Заметим, что прием этот был для новгородцев не в диковинку. В 1216 г. они с успехом применили его в Липецкой битве, где им пришлось прорываться через “оплот” суздальского лагеря».

Необходимо отметить ряд характерных обычаев ведения боевых действий на Руси в XII–XIII веках. Существовала иерархия полковых мест, в соответствии с которой главным и наиболее почетным считалось место в центре. Хотя летописные данные позволяют нам судить, что не всегда предводитель войска со своей дружиной непременно занимал центр, который считался и самым опасным местом сражения, где затруднен был любой маневр в случае непредсказуемого хода сражения. Вторым по значимости считался правый фланг, далее шли левый и вспомогательные отряды. Уже в битве с немцами на льду Чудского озера Александр ушел от этой традиционной для того периода схемы построения полков. В Невской битве центр русского войска был отдан Александру и его дружинникам. Правый фланг занимали новгородцы во главе с Гаврилой Олексичем и Сбыславом Якуновичем, чья атака разворачивалась вдоль побережья Невы. Ладожанам достался левый фланг атаки по берегу Ижоры. Из текста Жития мы знаем, что бой шел «об он пол рекы Ижоры», то есть ладожане продвигались вперед и по левому и по правому берегам реки. Отметим, что определяющей при распределении мест на поле битвы являлась степень знатности командира подразделения. Эта система продолжала существовать вплоть до XV века, повлияв на систему местничества на Руси. Итак, ладожане продвигались преимущественно по правому берегу Ижоры, левее княжеских мужей, причем, исходя из особенностей сильно пересеченной местности, действовали они в пешем строю, так же как и новгородцы боярина Миши на правом фланге, чьему продвижению вперед, вероятнее всего, предшествовал удар конницы Гаврилы Олексича, отбросивший шведов к кораблям.

«Таким образом, сражение развернулось по всей площади лагеря крестоносцев. Застигнутые врасплох, шведы и финны терпели поражение, однако дальнейший ход сражения и его финал почему-то выпали из поля зрения и летописца, и автора Жития Александра Невского.

Ко всему сказанному они добавляют лишь несколько второстепенных по значимости фактов… Так, летопись сообщает о гибели шведского воеводы “именем Спиридон”».

Добавляется еще и информация о гибели епископа, в чем не уверен сам русский информатор летописца, «а инии творяху, яко и пискуп убьен бысть ту же». По наблюдению ряда историков все семеро шведских епископов той поры пережили 1240 г. Однако этот факт еще не говорит о том, что свидетельство русского источника неверно. В отношении ярла Биргера мы уже видели, как скептицизм историков по поводу его личного участия в битве оказался ошибочной позицией в связи с антропологической реконструкцией шведских ученых, «восстановивших» в облике ярла и «печать» от копья Александра Невского.

Финал битвы, вне зависимости от точного места ее локализации на том или ином берегу реки Ижоры, может быть реконструирован следующим образом. В силу того что шведам дали возможность похоронить погибших и загрузить два-три корабля телами павших «вятших» мужей, которые затем пустили «преже себе» по течению реки к морю, учитывая также, что шведы собрали все свое имущество и, не дождавшись понедельника, «посрамлении отъидоша», мы можем предположить, что после кратковременной и ожесточенной схватки русские полки отошли на исходные позиции. Это могло быть вызвано многими причинами, в том числе и теми, что шведы сумели организовать оборону у судов, и обладали определенным численным перевесом. Однако, скорее всего, мы имеем дело с традиционным финалом средневековой баталии, в которой победитель, как на турнире, благородно давал возможность побежденному противнику собрать тела павших и покинуть территорию боевого соприкосновения, что шведы и сделали. Ныне тот факт, что шведы не были поголовно уничтожены, служит поводом для спекуляций и попыток пересмотра итогов битвы. Для этого у нас нет никаких причин. Сами шведы признали факт тяжелого поражения уже тем, что следующую попытку утвердиться на берегах Невы они предприняли только 60 лет спустя! Этот срок самое красноречивое свидетельство того, что на берегах Невы была одержана важная и блистательная победа. Согласно летописи новгородцы и ладожане потеряли в сражении 20 человек. Но это не все потери русского войска. К ним следует добавить потери, понесенные дворянами князя Александра, которые не были ни «новгородцами», ни «ладожанами».

Какими же аргументами пользуются те историки, которые всячески стараются принизить масштабность Невской битвы и ее историческое значение для России.

Например, И.Н. Данилевский, исходя из малых потерь русских в Невской битве, считает, что это была рядовая пограничная стычка. Чтобы прийти к подобным выводам, надо старательно игнорировать и русские и зарубежные письменные источники, а доверяться только собственной интуиции, которая в данном случае подводит недобросовестных исследователей.

Победа на Неве стоила новгродцам и ладожанам жизни двадцати мужей. Так писал летописец. В те времена «муж» — это прежде всего дружинник, часто стоявший во главе небольшого подразделения — «копья». Таким образом, реальные потери русских конечно же превышали два десятка человек. Не стоит забывать и потери «римлян»: «Много ихъ паде; и накладше корабля два вятшихъ мужъ, преже себя пустиша и к морю; а прок их (прочих), ископавши яму, вметаша в ню бещисла; а ини мнози язвъни (ранены) быша; и в ту нощь, не дождавше света понедельника, посрамлении отъидоша». Павших с обеих сторон было достаточно, чтобы признать масштаб битвы как очень серьезный для Средневековья. С такой точкой зрения солидаризируются многие серьезные исследователи.

«Один из погибших княжеских слуг был уже упомянутый Ратмир, но на деле погибших было больше. Доказательством тому служит упоминание о погибших в бою на Неве “княжьих воеводах” в синодике новгородской церкви святых Бориса и Глеба в Плотниках. Учитывая, что двор князя действовал на главном направлении боя, можно предположить, что и потери его были не меньше, чем у новгородцев и ладожан. Иными словами, общее количество погибших в битве русских воинов могло составлять 30–40, а то и 50 человек». Определенные заключения можно сделать и по шведским потерям. «О потерях крестоносцев источники сообщают неопределенно: “множество много их паде”. Однако можно отыскать и другие данные. Из документов явствует, что 15 июля 1240 г. шведская флотилия уменьшилась на 5 или 6 кораблей: 3 были потоплены новгородцами, еще 2 или 3 были использованы для погребения знатных воинов». На одном корабле помещалось до 50 человек, а может быть, и несколько больше. Учитывая, что шведы использовали до 4 кораблей для погребения воинов, можно предположить, что, расставаясь с кораблями, которые были значительной материальной ценностью того периода, шведы отдавали себе отчет, что их некому вести обратно, нет команды и буксировать их не было возможности. Вероятно, и погребение в кораблях диктовалось не только пережитком языческого обряда погребения в ладье, но и желанием не оставлять трофеи победителям. Мы можем осторожно предположить, учитывая количество потерянных кораблей, что шведские потери были не меньше 300 человек. Цифра для того периода и для специфических особенностей ведения боевых действий в Средневековье значительная! Вероятно, такие потери можно объяснить как внезапностью нападения русских, так и тем, что пешим шведам, которые, вероятно, даже не успели экипироваться, пришлось сражаться с конными отрядами новгородцев и княжеской дружины. Ограниченный участок боя не позволял шведам отступить или вообще бежать с поля боя. Большие потери для шведского войска в такой ситуации стали неизбежностью. Необходимо отметить, что соотношение 40–50 погибших русских и около 300 погибших шведов и их союзников (соотношение примерно 1 к 6) не является чем-то фантастичным. В 1200 г. литовцы, разбитые новгородцами в бою у Чернян, потеряли 80 человек, тогда как новгородцы только 15. Баланс потерь — такой же. При этом крайне важно отметить, что литовцы в боевом отношении были не хуже шведских крестоносцев, их отряд был готов к бою, стоял «в клине», и действовал в конном строю. Кроме этого, у литовцев была возможность отступить, чем они и воспользовались — «избыток у бежа».

Здесь мы только начинаем разговор о воинском таланте князя Александра. Князь Александр Ярославич не проиграл ни одного сражения, о чем с гордостью свидетельствует и автор церковного Жития князя! Уже в битве на Неве князь продемонстрировал воинское мастерство и мудрость военачальника, сумевшего незаметно подойти к шведскому лагерю и, уступая шведам в численности, наголову их разгромит у их же лагеря. Для нас двадцатилетний князь — почти мальчик. Это ли не чудо, что в столь раннем возрасте перед нами предстает мудрый военачальник, стратег и храбрый ратоборец в одном лице! Князь Александр в личном поединке ранил в лицо опытного в военном деле предводителя шведов. Вероятно, автор Жития далеко не случайно называет рану на челе предводителя шведов «печатью». Намек автора довольно прозрачен. Печать в древности хозяева ставили на лицо своим рабам. Шведский предводитель не только разбит, но и посрамлен.

Современность как-то стесняется говорить о существовании средневековых законов, негласно регулирующих взаимоотношения между элитами народов. Печать на лице шведского ярла осталась в глазах и современников, и потомков князя, его дружины явным свидетельством не просто Божиего благоволения к русским, но и определенным символом того, что шведский полководец «заклеймен» русским князем, как клеймили в древности рабов. «Да не похваляются посрамить язык словенский», — писал тогда русский летописец по поводу этой славной победы. Мы можем догадываться, что так понимал противостояние с западным соседом и сам Александр. Значит, именно в категориях противостояния ключевых народов данного региона: шведов и словен новгородских — наши предки уже тогда рассматривали битву за Балтику, задолго до времени Петра Великого.

Нельзя еще раз обойти вниманием очень важный эпизод битвы, отраженный Житием князя. И не просто эпизод, но его главного участника. В битве на Неве среди шести главных героев битвы, автор Жития, очевидно, со слов самого Невского, выделяет новгородского боярина Гаврилу Олексича, который погнался на коне за шведским воеводой, вскочив по мосткам прямо на корабль, был сброшен оттуда, выбрался из воды, напал вновь на того же воеводу и убил его посреди полка шведского. И как говорили очевидцы, может, сам Гаврила или его дружинники, но пал в той битве и некий латинский епископ.

Гаврила Олексич не случайно занимает важное место в нашем исследовании. Насколько Александр Невский стал знаковой фигурой, знаменующей собой переход от Киевской Руси к Великой России, настолько Гаврила Олексич символизирует в своем лице и в лице своих многочисленных потомков, верно служивших потомкам князя Александра, нарождение нового слоя русской аристократии, имеющей глубокие исторические корни в древних боярских родах эпохи раздробленности, но ставшей мощным фундаментом для построения централизованного Русского единодержавного государства.

Наш современник академик Янин считает Гаврилу Олексича боярином прусской группировки новгородского боярства, который, без сомнения, вышел на Невскую баталию со своей малой дружиной. Но если проследить родословие Гаврилы, то нам придется признать в нем скорее представителя боярства Славенского конца Великого Новгорода, боярства, имевшего давние связи с Суздальским княжеским домом. Именно на это боярство опирался отец Александра Ярослав Всеволодович. Гаврила Олексич является предком не только поэта А.С. Пушкина и его рода, но и родоначальником пятидесяти двух, в совокупности, дворянских фамилий России. И хотя А.С. Пушкин в «Своей родословной» назвал своим предком Ратшу, служившего Александру Невскому, но затем, видимо, проведя более тщательные исторические изыскания, поэт пришел к справедливому выводу о том, что далекого предка Ратшу и его деяния нужно отнести к середине XII века. В письме к своей супруге он предлагает назвать родившегося сына Гавриилом, в честь предка, который, по его мнению, был псковским воеводой. Здесь мы должны видеть явное знакомство Пушкина с русским летописанием.

В летописи имя Гаврилы Алексина и его подвигов в битве на Неве соседствует с рассказом о гибели под стенами Изборска псковского воеводы Гаврилы Гориславича. Пушкин первым отождествил двух Гавриилов, хотя для этого иных данных у него не было. Нет их и теперь. Предком Пушкиных, мышцей бранной служившим Невскому, был именно Гаврила Олексич, а не Гаврила Гориславич, к которому возводили свой род Голенищевы-Кутузовы. В летописи после рассказа о Невской битве сразу же следует рассказ о начале Ливонской войны и неудачной попытке псковичей отбить захваченный немцами Изборск. В этом набеге в 1241 г. пал псковский воевода Гаврила, которого летописец называет Гориславичем. Новгородская летопись свидетельствует: «В лето 6748. Невское побоище. Некто от западныя страны, иже нарицаются слуги Божия, и от тех приде в Новгород, хотя видети возраст Александровъ дивный. Виде Андрияшъ князя Александра, и ко своим возвратися, и рече: “Прошед страны и языки, не видех таковаго ни в царех царя, ни в князех князя”. Се же слышав король Бергель части Римския, полнощныя страны, таково же мужество князя Александра Ярославича, и помыслив собе: “Пойду и пленю землю Александрову”… О шести мужех. Зде же явишася в полку великого князя Александра Ярославича шесть муж храбрых, и мужествоваше с нимъ крепко. Гаврил Олексич… Того же лета взяша немцы, медвежане, вельадцы и юрьевцы со княземъ Ярославом Володимировичем Изборескъ. И выидоша псковичи и бишася с ними, и победиша немцы. Ту же убиша Гаврилу Гориславича воеводу и плесковичи много биша…»

Этого Гаврилу считали своим предком кроме уже упомянутых Кутузовых и иные дворянские роды, не родственные Пушкиным. По их родословцам, Гаврила, после гибели под стенами Изборска, был привезен в Новгород и погребен у церкви Спаса на Нередице. Однако достоверная история потомков Гаврилы Олексича не дает нам оснований считать, что Гаврила Олексич пал в 1241 г. Судя по датам жизни его потомков, он должен был пережить Александра Ярославича. В родословцах сказано, что он умер не старым. Вероятно, его смерть наступила в 60-х гг. XIII века.

Мы не случайно отвлеклись на важное историческое лицо — витязя Гаврилу. Судьба этого человека неразрывно связана с главными угрозами, с которыми столкнулась Северная Русь. Невская битва стала первым сражение нового военного фронта на северо-западе Руси, но битва стала лишь звеном в глубоко продуманной и заранее спланированной полномасштабной военной кампании против новгородских земель католического Запада.

Важно отметить, что в сражении у стен Изборска, в котором погиб Гаврила Гориславич, принимали непосредственное участие главы государственных образований, окружавших новгородские и псковские земли. Иными словами, сама война за Псков, как и нашествие шведов на Неве, носила далеко не рядовой характер. Участие в Ливонской войне приняли «с немецкой стороны архиепископ Дерпта Герман, с русской стороны “воевода” Гаврила Гориславич. Поскольку в XIV–XV вв. функции воеводы в Пскове выполняли князья или посадники, то правомерно предположение, что Гаврила был именно псковским посадником».

Более чем вероятно, что Гаврила был посажен посадником во Пскове лично Александром Невским как его доверенное и лично близкое лицо. То, что он был новгородцем, доказывается тем фактом, что по родословным записям потомков Гаврилы — дворянской фамилии Кутузовых — Гаврила был погребен в Новгороде у стен храма Спаса на Нередице. Интересно, что после ссоры новгородцев с Александром и его ухода в Переяславль Гаврила остается во Пскове. Это еще один довод в пользу его новгородских корней. Таким образом, уйдя в Переяславль, Александр оставляет на «боевом посту» во Пскове своего человека, который с честью и оправдал его доверие.

После несомненного успеха на Неве начало Ливонской войны было для русской стороны крайне трагичным.

Поражение псковского войска у Изборска было безусловным, что отмечают как русские летописи, так и Рифмованная хроника. «Остальные тогда обратились в бегство, их беспорядочно преследовали по пятам по направлению к дому». Псковские летописи говорят о потерях — «600 муж», под которыми нужно понимать не только убитых, но и плененных псковичей.

Таким образом, шведская битва стала лишь прологом к долгой и изнурительной борьбе новгородцев с западными соседями. Нашествие шведов на Неве было отбито. Но давление немцев шло по нарастающей. Борьба переходила в решающую стадию. И если со шведами русские земли разделяло Балтийской море, то с немецким орденом псковские и новгородские земли соприкасались напрямую.

ЛИВОНСКИЙ ОРДЕН

Для нашего исследования о времени и политических условиях, в которых жил и действовал Александр Невский, крайне важной представляется информация о том, что являл собой один из главных соперников Новгорода на его западных границах. «В результате освоения немцами Восточной Прибалтики были созданы несколько духовно-рыцарских орденов, в том числе и Орден меченосцев (1202–1204), сыгравший важную роль в истории Ливонии. В 1237 г. Орден меченосцев был инкорпорирован Немецким орденом и преобразован в Ливонскую ветвь Немецкого ордена (в литературе принято название Ливонский орден)». В действительности для понимания той угрозы, которая нависала над западными границами Руси с XIII по XVI столетие, мы должны представлять себе сущность того образования, которое являло собой орденское государство в Ливонии. Для этого мы воспользуемся западными источниками.

«…Следует отметить, что именно в Ливонии мы имеем дело с проявлением специфического исторического сознания орденской корпорации, которое нашло выражение в таких произведениях, как хроники… Первая из известных орденских хроник — Ливонская “Старшая” рифмованная хроника конца XIII века… В Рифмованной хронике нашли отражение представление рыцарства Ливонского ордена, касающиеся его самоидентификации, и взгляды руководства Ордена на его место и роль в политической жизни региона». Александру Ярославичу в Прибалтике противостоял Тевтонский орден, уже поглотивший орден меченосцев.

«До 1236 г. Орден меченосцев самостоятельно определял свою внешнюю политику, но после поражения от литовцев при Шавлях (Шяуляе) в 1236 г. фактически стал частью Тевтонского ордена, получив наименование 'Тевтонский орден в Ливонии” или “Ливонский орден”. Автор Рифмованной хроники называл орден “Домом Тевтонским в Ливонии”. В отечественных исторических источниках можно встретить разные обозначения одного и того же исторического явления, например: “Ливонский орден”, “Ливонская ветвь Тевтонского ордена”, “Орден”. Все эти эпитеты обозначают образованное в 1237 г. в исторической провинции Ливония ландмейстерство Тевтонского ордена, управляемое не выбранным рыцарями, а назначенным ландмейстером (употребляются для этой должности термины: магистр и мастер). Существовало оно до 1561 г. В 1237–1239 гг. магистром Ливонского ордена был Герман Балке, в 1240–1241 гг. — Андреас фон Вельвен, которого русские летописцы называли “Андрияш”. С весны 1241 г. он стал вице-магистром, а в начале 1242 г. магистром стал Дитрих фон Гронинген. Автор Рифмованной хроники ошибочно считал, что в 1240–1242 гг. магистром оставался Герман Балке. Епископами Рижским и Дерптским были братья фон Бекесховедены — Альберт и Герман».

Описывая братьев рыцарей Ливонского ордена, автор Рифмованной хроники отмечал военный характер организации, не уставая подчеркивать, что «война была для них обычной жизнью». Орден воевал с прибалтийскими язычниками с целью наказать их за набеги на христианские территории или для предотвращения таковых. Часто причиной к войне могла стать просто жажда добычи, трофеев, которые не стоит воспринимать только в современном чисто материальном ключе. Воинская добыча — ритуальный, магический аспект реализации особого стиля жизнедеятельности воинского сословия с языческих времен. По этой причине невозможно не согласиться с теми исследователями, которые считают, что в деле христианизации Прибалтийского края Орден приносил больше вреда, чем пользы. «Инструменты» христианизации: применение насилия, длительное нежелание признавать за новообращенными социально-политического равноправия с немцами — все это мало способствовало успешности христианской миссии среди балтийских и финских языческих племен.

Весьма примечателен и еще один политический аспект бытия ливонских рыцарей. «Рифмованная хроника, в которой нашла отражение официальная позиция орденских властей… изображает магистра Ордена представителем высшей политической власти в Ливонии. Он проводил самостоятельную политику, решал вопросы войны и мира, собирал войско из всех населявших Лифляндию христиан для борьбы с язычниками. На этом фоне деятельность ливонских епископов, главных политических конкурентов Ордена, практически незаметна. По сути, роль духовенства сведена к призванию Ордена, и в описании этого сюжета Рижский епископ показан исполнителем инициативы папы римского, патрона и главного защитника Ордена… Все успехи завоевания, христианизации Ливонии хронист связал исключительно с деятельностью Ордена, представлявшего единственную реальную политическую и военную силу… Кроме того, Ливонский орден был отделением Немецкого ордена. Хотя он обладал достаточной долей самостоятельности, власть великого магистра распространялась и на ливонские орденские земли. Но в хронике о великом магистре упоминается только в случаях смены магистров Ливонии, когда гроссмейстер назначал одного из братьев ордена ливонским ландмейстером. После этого гроссмейстер вновь уходит с политической арены, а ливонский ландмейстер продолжает играть решающую, по мнению хрониста, роль в политической жизни региона».

Итак, воинство Немецкого ордена, духовно-рыцарской организации, идентифицировало себя прежде всего как военное сословие. Это проявилось в жизненных ценностях, декларируемых автором Рифмованной хроники, рыцарском образе жизни, восхищении доблестью, спокойном восприятии войны во всей ее неприглядности, то есть в том, что имело значение для воина-мирянина. Такое мировоззрение имеет своим истоком древний, дохристианский дружинный этос времен военной демократии со всей присущей той эпохе системой ценностей, которая зачастую шла вразрез с целями христианской миссии в Прибалтике. Таким образом, ситуация на западной границе существенным образом изменилась для русских князей. Теперь им противостояли не разрозненные роды финских и балтийских племен, но строго организованная военная машина, имеющая в тылу серьезный ресурс в виде европейских государств и Римского престола.

НАЧАЛО РУССКО-ЛИВОНСКОЙ ВОЙНЫ И ВЗЯТИЕ НЕМЦАМИ ПСКОВА

Перед тем как мы перейдем к военным действиям на западном фронте Новгородской республики, хотелось бы затронуть одну действительно мало разработанную в отечественной историографии тему. Несколько уточнений нужно сделать по вопросу о вооружении противников в данном противостоянии.

Необходимо сделать ряд важных замечаний в отношении военной техники крестоносцев в Прибалтике и русской военной техники. Например, «Генрих Латвийский, рассказывая об осаде Гольма полоцкой ратью в 1206 году, пишет: “Устроили русские и небольшую метательную машину, по образцу тевтонских, но, не зная искусства метать камни, ранили многих у себя, попадая в тыл…”

Естественно, что хронист критически настроен по отношению к противнику. Тем не менее данные эпизоды говорят о том, что русские также использовали метательные машины. Сведений о применении подобной техники русскими войсками в Ливонии до прихода крестоносцев у нас нет».

Мы не случайно затронули тему осадной техники.

«Подобная техника существовала на Руси, по-видимому, и раньше, но широкое ее распространение зафиксировано с середины XIII столетия. По-русски метательные машины именовались “пороками”. Первое упоминание об этой технике в русских летописях относится к 1204 году, когда западные крестоносцы напали на Константинополь». Раньше существовало мнение о подавляющем техническом превосходстве немцев в осадной технике в этот период времени.

«О том, что арбалеты обеспечивали военное преимущество крестоносцев, свидетельствует… Хроника Генриха Латвийского и Ливонская рифмованная хроника». Но такое положение просуществовало не долго.

«Преимущество крестоносцев в технике балтийские народы довольно быстро преодолели. Противники немцев скоро научились пользоваться метательными орудиями, привезенными завоевателями. Русские, по-видимому, уже были знакомы с метательной техникой». Одним из самых мощных и современных на тот период времени видов стрелкового вооружения были самострелы.

«Самострелы на Руси появляются и получают распространение во второй половине XII века, как, собственно, и в Европе. Первые упоминания самострелов содержаться в русских летописях при описании княжеских междоусобиц под 1159 и 1179 годами. Но упомянуто не в качестве оружия позиционной войны, каким мы видим его в немецких хрониках, а в качестве средства преследования и завязки боя. До середины следующего столетия самострельный лук или арбалет не получает на Руси достаточной популярности. Причина кроется в тактике русского войска, основой которой было конное сражение, в котором боевые качества арбалета уступают классическому луку, прежде всего по скорости стрельбы».

Небезынтересно сравнить и защитное вооружение воинов противостоящих сторон. Тем более что на данную тему существует ряд необоснованных мнений, закрепившихся в популярной литературе. Речь идет о том, что немецкая конница была значительно тяжелее русской.

«На Западе век кольчуги закончился около 1250 года и дальнейшее развитие шло по линии изобретения все более неуязвимой защиты… “Век кольчуги” примерно в то же время завершился и на Руси. В последней четверти XII века в русских летописях для обозначения боевой одежды появляется слово “доспех”, который в течение первой половины следующего столетия постепенно вытесняет прежнее “броня”, применимое к кольчуге… Как свидетельствуют и письменные и археологические источники, военное дело на Руси второй половины XII — первой половины XIII века не уступало тому, что мы видим в Европе и с чем пришлось столкнуться русским дружинам после появления немцев в Прибалтике». В целом мы можем утверждать, что вооружение русских дружинников и немецких рыцарей было сопоставимо как по своим боевым качествам, так и по весу в целом.

В этой связи историки давно задаются вопросом: каким образом при равном вооружении немцы смогли взять столь хорошо укрепленную крепость, каковой был Псков? Именно сдача Пскова сделала ситуацию на западной окраине Новгородской земли не просто критической, но поистине катастрофической. Инициатива ведения боевых действий полностью перешла к немцам. Над всей Новгородской землей нависла серьезнейшая угроза, каковой в истории этих земель до этого момента никогда не было.

«Обстоятельства сдачи Пскова допускают возможность двух толкований. Традиционным является представление о том, что город был сдан “посадником Твердилом”, которого А.И. Никитский и Е.В. Чешихин считали потомком или родственником новгородских посадников Иванка Дмитровича или Мирошки Нездиловича». В силу того что имя Твердила стало синонимом подлого предательства, необходимо остановиться на этом историческом персонаже подробнее. Был ли Твердило посадником псковским?

«…Нигде в источниках Твердило не назван посадником. Из недатированного акта — грамоты великого князя Александра и посадника Твердила смердам-рожитчанам — следует лишь то, что период правления этих государственных деятелей совпадал. Однако этот акт мог быть составлен и в 1327–1337 гг., когда псковским князем был бывший великий князь Александр Михайлович Тверской. Разгадка содержится в тексте Рифмованной хроники: “Мир был заключен тогда с русскими на таких условиях, что Герпольт, который был их князем, по своей доброй воле оставил замки и хорошие земли в руках братьев тевтонцев”. По вопросу о том, кто такой Герпольт, в науке были высказаны две точки зрения. В.Т. Пашуто вслед за некоторыми немецкими историками считал его наместником новгородского князя в Пскове Ярополком, позднее участвовавшим в битве под Раквере в 1269 г. Однако более предпочтительно видеть в Герпольте князя Ярослава Владимировича, участвовавшего в битве под Изборском на стороне немцев. Дело в том, что незадолго до своей кончины в 1245 г. Ярослав перешел в католическую веру и составил завещание о передаче своей “вотчины”, Псковской земли, дерптскому епископу. Велика была его роль в захвате Пскова в 1240 г. Использовав свои связи в среде псковского боярства, которое активно взаимодействовало с Дерптом и Ригой в ходе совместных походов против Литвы, Ярослав убедил псковичей в целесообразности сдачи города немцам. Псков, сданный 16 сентября 1240 г., попал под управление немецких фогтов. В Рифмованной хронике говорится, что Псков “оставил двух братьев рыцарей, которым поручили охранять землю, и небольшой отряд немцев”».

По мнению историка Ф.Г. Бунге, фогт руководил администрацией и контролировал правопорядок во вверенной ему округе, а также осуществлял «сбор властительских доходов с подданных». Естественно, что самоуправление в присоединенном Пскове осуществляли сами псковичи.

Вопрос о том, почему князь Александр не попытался отбить Псков у немцев уже осенью 1240 г., до сих пор остается нерешенным. Крупнейший специалист по данному периоду В. А. Кучкин считает, что дружина князя понесла большие потери в Невской битве, по этой причине князь и не мог организовать немедленного похода на Псков, на чем настаивали новгородцы. Однако нам известно, что потери в Невской битве у князя Александра были незначительными. В. А. Кучкин уверен, что конфликт князя Александра и новгородцев произошел как раз из-за нежелания князя идти на Псков немедленно. В действительности ссора князя Александра с Новгородом имела для последнего катастрофические последствия.

«Отъезд князя из Новгорода “на зиму” (в конце ноября — начале декабря 1240 г.) привел к началу крупномасштабного наступления немецких рыцарей на новгородские земли. 'Той же зимы приидоша Немце на Водь с Чюдью, и повоеваша и дань на них возложиша, а город учиниша в Копорьи в погосте”. Захват западных новгородских волостей был осуществлен до 13 апреля 1241 г. Именно этим днем датируется послание епископа Вин-Эзельского Генриха, где он пишет: “Земли Ватланд, Нуова, Ингрия и Карела…как ожидается, примут веру Христову и… уже заняты братьями, и ими построен замок с согласия многих в этих землях”».

Новгородцам не оставалось ничего иного, как идти на поклон к князю Александру. «Предложение новгородцев о возвращении князя Александра на княжение было благосклонно принято им, и в 1241 г. русские войска под его командованием берут штурмом возведенный в Водской волости замок Копорье. Наступление на Псков зимой 1241–1242 гг. осуществлялось силами суздальских дружин князей Александра и его брата Андрея и новгородского ополчения. Псков был освобожден “изгоном”, т.е. без штурма, после чего армия князя Александра вторглась в пределы Ливонии».

Чтобы понять масштаб и смысл многих действий Александра по отношению к Псковской земле, нам необходимо оценить то политическое окружение, в котором пребывала эта часть Русской земли во времена татарского нашествия. Ближайшим соседом Пскова на Западе было Тартуское епископство. «Рижский епископ Альберт назначил на должность здешнего епископа своего брата Германа. Вначале он был миссионерский епископ, без владений, резиденции и кафедрального собора. Он назывался, во-первых, епископ Эстонский (Estoniensis), тогда Лихулаский (Lealensis) (Лихула — местность на западе Эстонии)… Разрешение носить имя episcopatum Tarbatensis, Тартуское епископство, дал епископу только в 1235 г. папский легат Вильгельм Моденский, чтобы отклонить тартуские претензии на те земли, которые уже вошли в состав владений Ордена и Сааре-Ляэпеского (Эзельского) епископства. Семья Германа была тесно связана с псковским князем Владимиром Мстиславичем. Брат Германа, Теодорих, женился на дочери Владимира. Эти связи действовали и в 30-х гг., когда ключевой фигурой в Тартуско-Псковских отношениях был сын Владимира Ярослав».

Таким образом, «создавалась удобная база для идеологического давления католической церкви на семью князя и на его сторонников среди псковского боярства».

Здесь необходимо отметить, что «начиная с XIII века стремление Пскова к полной политической независимости от Новгорода отчетливо отразилось в двух моментах: утверждение собственного княжения (шаги в этом направлении предпринимались и в ХII веке) и проведении самостоятельной политики с Ливонией. Оба этих проявления зафиксированы в источниках с рубежа I и II десятилетий XIII века, когда в Пскове обосновался (видимо, с 1209 г.) князь Владимир Мстиславич. Принятая им линия на самостоятельную политику Пскова с Ливонией проводилась в целом с поддержки псковичей. Хотя установленные им слишком тесные связи с ливонцами вызывали порой недовольство не только у горожан, но, очевидно, и у православной церкви. Во второй период своего правления (с 1215 г.) Владимир вместе с новгородцами участвовал в походах в Ливонию. Но при этом он по мере возможности старался не допустить вторжений в псковские пределы, заключая перемирия с ливонцами отдельно от Новгорода». Непростая политическая ситуация на русском пограничье не укрылась от взоров Рима.

В 1228 г. папа Григорий IX адресовал псковичам буллу с призывом перейти в католичество.

Данное предложение тогда не нашло поддержки у псковичей. Но угроза повтора таких предложений сохранялась. И это происходило накануне татарского нашествия, которое поставило на грань гибели русскую православную культуру и государственность. В этих условиях, как показывает история Галицкого княжества и галицкой аристократической верхушки, соблазн опоры на папский престол мог реализоваться в реальный политический выбор. Папская булла 1228 г. тоже не прошла бесследно для общего политического климата Псковского региона. Боясь осложнений за то, что не пустили в город большое войско княжившего в Новгороде Ярослава Всеволодовича, псковичи поспешили заключить договор о взаимопомощи с Ливонией. «Конфликт случился вскоре после смерти Владимира Мстиславича (между 1226 и 1228 гг.). Хотя летописец об этом не говорит, вполне очевидно, что события напрямую связаны с возможным вокняжением в Пскове сына Владимира — Ярослава.

В дальнейшем псковичи продолжают укреплять свои связи с западными соседями.

«Псковское войско участвовало и в битве в Сауле в 1236 г., когда литовцы разбили силы ордена и псковичей».

Западные соседи псковичей также проявляют небывалую политическую и военную активность. В 1230–1240-х гг. новгородские летописи неоднократно называют «медвежан», жителей Оденпе, участниками политических событий региона. Ленные владения в Оденпе были у Теодориха, брата епископа Германа и епископа Алберта, зятя псковского князя Владимира. Оденпе было тесно связано с этим князем, который некоторое время сам там жил. Вероятно, в 1230-х гг. сын князя Ярослава именно в Оденпе убивает свою приемную мать, как сообщает о том Новгородская летопись под 1243 г., похороненную в Пскове «у святого Иоанна в монастыри» «Это подтверждает предположение о том, что первая жена Ярослава была немкой. Если же их сын после смерти матери жил в Ливонии, то ясно, что он получил католическое воспитание в антирусском духе. Причина убийства им мачехи — православной и русской, скорее всего, из псковского боярского рода, — возможно, заключалась в том, что он не хотел иметь конкурентов на отцовское наследство в лице вероятных единокровных братьев».

Именно ленники Оденпе были ближайшими соратниками князя Владимира Ярославича в его стремлении овладеть Псковом и изгнать оттуда суздальскую партию. Укрепление в Пскове князя Владимира с помощью западного соседа вело к единственному политическому следствию данного союза. Земли Пскова были бы отторгнуты от общерусского тела при временном сохранении автономии под управлением потомков князя Владимира, но в течение очень короткого времени и эта автономия перестала бы существовать. Ярким примером отторжения от Руси земель является история падения Галицко-Волынского княжества под управлением сына и внука князя Даниила Галицкого. В случае с Псковом события могли разворачиваться еще более стремительно, и эта земля навсегда была бы утрачена не только для русского государственного тела, но и для русского этноса в том числе.

В 1238 г. Псков, защищаясь от претензий отца Александра Ярослава Всеволодовича, заключил мирный договор с рижским епископом. Для гарантии союзных отношений в Ригу были посланы сорок псковичей в залог. В это же время князь Ярослав Всеволодович теряет власть над Новгородом. Новый тысяцкий в Новгороде Борис Негочевиц был связан с черниговскими князьями Ольговичами. Закономерно, что в этой непростой политической ситуации часть псковской элиты искала союза с Тартуским епископством.

Ливония в 123 3–1234 гг. была фактически в состоянии гражданской войны. «Одним из противников Ордена Меченосцев был тогда именно Тарту, а также цистерцианские монахи…»

В это же время в Новгороде события принимают следующий оборот. Бывший, уже теперь, тысяцкий Борис Негочевич укрепился в Пскове. Войдя в союз с князем Ярославом Владимировичем, который находился в то время в Оденпе (по-древнерусски — в Медвежьей Голове), они сделали совместную вылазку в сторону Изборска. Но псковичи из суздальской партии схватили Ярослава и передали его в руки Ярослава Всеволодовича. Ярослав Владимирович был выкуплен в 1235 г. и вернулся к немецким родственникам в Оденпе, не отказавшись от претензий на Псков. «Князь Ярослав Владимирович считал Псковскую землю своей “отчиной”, боролся за Псков в союзе с немцами и одной из новгородских боярских группировок (“Борисова чадь”)».

Таким образом, Ливонская война 1240 г. была инициирована непосредственно князем Ярославом Владимировичем, который решил повторно захватить Изборск, а также его союзниками, магистром Ливонского ордена и дерптским архиепископом Германом. В Новгородской I летописи инициатива похода на Изборск приписана именно князю Ярославу: «Того же лета взяша немцы медвежане, юргевцы, вельядцы с князем Ярославом Володимеровичем Изборьско». Мы уже упоминали выше, что состав ливонского войска был представительным.

Судя по летописи, войско неприятеля состояло из трех ополчений: медвежане — жители замка Медвежья Голова (Оденпе), подвластные князю; вельядцы — жители замка Феллин, резиденции магистра; и юрьевцы — жители Дерпта, подвластные архиепископу. Участие вельядцев и юрьевцев в походе возможно только после санкции их сеньоров — магистра и архиепископа. Помимо немцев, в нападении на Изборск приняли участие и подданные датского короля, о чем говорится в Рифмованной хронике: «Мужи короля прибыли туда со значительным отрядом».

Таким образом, поход на Изборск 1240 г. был крупномасштабной военной операцией, цели которой не должны были ограничиваться захватом этой порубежной крепости. Численность вражеской армии должна была превышать тысячу человек, поскольку в дальнейшем немцам удалось разгромить псковское ополчение, включавшее в свой состав все боеспособное население города: «выидоша плесковицы вси и до души». Изборск был взят после короткого штурма, а судьба его защитников оказалась трагичной: «Кто защищался, тот был взят в плен и убит». Псковичи, как мы уже писали, немедленно двинулись в поход под Изборск для отражения агрессии немцев. Дата битвы под Изборском известна только из псковских летописей, хотя их тексты называют две даты: ошибочную, 16 октября 1239 г. (Псковская II летопись) и верную, 16 сентября 1240 г. (Псковские I и III летописи). Автор Рифмованной хроники высоко оценивал боевые качества псковского войска, отмечая их боевой дух («люди очень крутого нрава») и металлические доспехи («многие были в блестящей броне, их шлемы сияли»).

Военные действия, которые разворачивались на западных рубежах Руси, по своим катастрофическим последствиям могли нанести русской государственности смертельный удар. В этом нет преувеличения. Независимое существование Пскова и Новгорода стали залогом возрождения Руси и единодержавной великорусской государственности. При утрате этих земель находившаяся под ордынским игом Суздальская Русь не обладала бы таким мощным военным и политическим дополнительным ресурсом, которым являлся Новгородский Север, и, вероятно, уже не смогла бы собрать силы для решительной борьбы с Ордой.

«…События 1228–1241 года чрезвычайно отчетливо показали, насколько тесно общерусские интересы были связаны с удовлетворением интересов отдельных земель и княжеств. Следует отчетливо представлять, что в том случае, если бы в Пскове стал править князь Ярослав, обладающий правом иммунитета, если бы не было прямого давления иноземцев на разные социальные слои населения Псковской земли, не было бы постоянных разорительных набегов рыцарей, то резкого противостояния ливонцам могло бы и не быть. К тому же примеры истории свидетельствуют о том, что установление вассальных отношений с католическим правителем не требовал обязательного перекрещивания вассала и подвластно ему населения. Процесс католизации мог происходить в течение длительного времени и ненасильственно. В результате Псковская земля оказалась бы оторванной от Руси на значительно более долгий срок, чем полтора года».

Можно добавить, что угроза отторжения Пскова от Руси была реальна на протяжении всего княжения Александра Невского в Новгороде, сохранялась данная угроза и гораздо позднее. «Упомянем грамоту 1299 г., в которой епископ Дорпата Бернхард подтверждает братьям Ливонского Ордена их право на пожалованную им во владение в 1248 г. часть земель, принадлежавших Дорпатскому епископству… в грамоте помещен текст документа 1248 г., где сказано, что епископ Герман жалует братьям Ордена “половину королевства, называемого Плесков, переданного королем Гериславом, наследником этого королевства, дорпатской церкви”. Мы должны согласиться с исследователями, которые полагали, что Ярослав совершил акт дарения Псковской земли как своего наследственного владения Дорпатскому епископу еще до оккупации Пскова… Если верно наше предположение относительно сути договора 1234 г., то тогда помощь от Дорпата, на которую рассчитывал Ярослав, была бы прямым нарушением данного пакта. Епископ мог использовать ситуацию, чтобы побудить князя вступить с ним в вассальные отношения. Как сеньор Ярослава епископ ввел бы свои войска в Псковскую землю на правах ее собственника, а не в помощь князю. Ярослав же в случае успеха акции становился псковским князем-вассалом Дорпатского епископа. Неудачное нападение на Изборск в 1233 г. показало, что взять и удержать такую крепость силами вассалов Дорпатского епископа и небольшого русского отряда фактически невозможно. Добиться этого можно было, обратившись за помощью к рыцарям Ордена, получившего пополнение после преобразования в 1236 г. Рыцари потребовали от епископа соответствующей компенсации, что отразилось в цитированном выше документе».

Эти данные еще более усугубляют картину той грозовой тучи, которая стараниями князя Ярослава Владимировича нависла над Псковом.

Нет никаких сомнений, что только благодаря решительным политическим и военным действиям Александра Невского по отношению к Пскову и его боярской аристократии удалось сохранить не только русскую государственность на данной территории, но и православную веру. После смерти Александра Ярославича при святом князе Довмонте псковичи оставались верными православию, династии и русской государственности. Эту верность они пронесли сквозь века. События XIII века, связанные с балансированием на гране национального и конфессионального предательства со стороны псковичей, больше в истории этого города никогда не повторились. И это — заслуга святого Александра Невского, следствие его побед и удивительной прозорливости. Псковичи оказались верными в веках той клятве, которую они дали своему освободителю святому Александру.

Мы видим, что «с конца 1232 по 1240 г. Псков находился под безусловным контролем князя Ярослава Всеволодовича и ставшего с 1236 г. новгородским князем Александра Ярославича. Лишь в 1240–1242 гг. Изборск и Псков были захвачены войском Ливонского ордена совместно с князем-изгоем Ярославом Владимировичем, племянником Мстислава Удалого и сыном бывшего псковского князя из рода Ростиславичей. Однако в начале 1242 г. Александр и Андрей Ярославичи выбили немецкий гарнизон из Пскова и вновь укрепили его за своим родом. И здесь мы должны внимательно рассмотреть, в чем была суть той клятвы, которую дали полноправные жители Пскова. В летописях приведено обращение Александра Невского к псковичам, которое без смысловых искажений читается только в Синодальном списке Псковской II летописи: «Аще кто и напоследи моих племенник прибежит кто в печали, или так приедет к вам пожити, а не примете, не почстете его акы князя, то будете окаянни и наречетося вторая Жидова, распеншеи Христа». Ю.Г. Алексеев установил, что «клятву» Александра следует понимать как особый политический акт, направленный «на укрепление связей Пскова со всей Русской землей в частности, с политической властью Руси — властью великого князя». Исследователь также полагает, что с событиями 1242 г. могла быть связана и выдача Пскову грамоты об основах княжеского суда и управления.

Попытаемся конкретизировать содержание летописной речи Александра Невского. Буквальный перевод его обращения на современный русский язык звучит так: «Если же в будущем кто-либо из моих родственников или потомков прибудет к вам в Псков вынужденно или добровольно, и вы его не примете или не окажите ему почестей, приличествующих князю, то уподобитесь окаянным евреям, распявшим Христа». В данном обращении важнейшее место занимает упоминание «племенник», то есть членов племени, рода, к которому могли относиться все потомки Ярослава, отца князя Александра — Ярославичи в широком смысле слова.

Необходимо отметить, что Псков выполнял завещание князя Александра безукоризненно, невзирая на опасности, угрожавшие городу со стороны многочисленных неприятелей. Со времен князя Александра сложилось незыблемое положение князя во псковских институтах власти. «Весьма важным для человека эпохи Средневековья было поведение князя в критических ситуациях, даже тогда, когда от его личных усилий мало что зависело, и отсюда рос его авторитет как сакральной фигуры. Однако представители разных династий обладали различной совокупностью прав на властные полномочия. Так князья Ярославичи пользовались в Пскове особыми правами, утвержденными еще при Александре Невском».

В эпоху Средневековья идея династической легитимности была развита сильнее идеи личной легитимности. Но нельзя также не отметить, что столь особый пиетет перед Ярославичами был заложен личными заслугами Александра Невского, который при жизни стал гарантом неотъемлемости псковских земель от единого православного русского пространства и продолжал им быть и впоследствии.

Картина начала противостояния католическому Западу будет неполной, если мы не вспомним первый эпизод, самое начало этой великой и драматической вехи в истории нашего Отечества.

В марте 1237 г. рыцари-меченосцы во главе с магистром Бруно заняли древний русский град Дорогичин на границе с землей подвластных Руси ятвягов. Будущий друг и союзник Александра, величайший и одновременно парадоксальный деятель русской истории князь Даниил Галицкий решил, что «не лепо ести держати наше отчины крижевником (крестоносцем)», и разгромил рыцарей под Дорогичином. В плен попал сам магистр Бруно. В этом городе своего воинского подвига спустя десять с небольшим лет Даниил совершит роковой шаг для судеб южной части единого русского народа. Он примет здесь корону от папы римского и, не изменяя формально православию, все же самим этим актом подаст повод подданным поколебаться в вере. Сделав этот шаг, который имел все признаки хоть и невольного, но духовного отступничества, Даниил подписал поистине смертный приговор всей своей земле и своему роду. И никакие личные политические и военные заслуги князя, которые действительно велики, не смогли изменить суда Божиего над ним и его потомством после этого рокового шага.

Мы уже писали выше, что после объединения рыцарей Тевтонского ордена с орденом меченосцев политическая ситуация на западном рубеже Руси резко усложняется. Римский престол, рыцарские ордена и соседи Руси, венгры и ляхи, — все бросились на нашу землю, полагая, что, ослабленная варварами с Востока, она станет для них легким трофеем.

В 1228 г. Орден подписывает соглашение с датским королем. Датчанам отходит северная часть Чудской земли с городом Колыванью, который они назовут Ревелем. Датчане, и это хорошо понимали в Новгороде, стали активными и сознательными участниками «дранг нах остен». В XIII веке стараниями отца Александра Ярослава Всеволодовича новгородцы проводят активную миссионерскую политику в Карелии и на Ижорском плато. Ярослав массово крестит карелов в 1227 г. Активно христианизируется и Ижора. Этот процесс идет параллельно с начавшейся миссионерской активностью католического Рима и его орденов в Прибалтике в деле христианизации язычников региона. Папа Григорий IX писал, что финский народ «стараниями врагов креста, своих близких соседей, возвращен к заблуждению старой веры (православию) вместе с некоторыми варварами, и с помощью дьявола совершенно уничтожает молодое насаждение католической Церкви божией» в Финляндии. В действительности в православие удалось тогда обратить не только финноязычных корелу и ижору, но и водь, обращенную ко Христу немцами. Часть латгалов, селов, а возможно, и ливов с эстами были обращены в православие. К сожалению, веру эту в чудских и ливонских землях удалось сохранить лишь чудскому племени сету, и доныне живущему в Псковской области и Юго-восточной Эстонии и исповедующему православие до сегодняшнего дня.

Крайне важно понимать, что на западных рубежах Руси при Александре Невском и Данииле Галицком началась затяжная война, не утихавшая много столетий! И кончилась она только после ливонской кампании при Иване Грозном, когда сила немцев в Ливонии и Эстляндии была сломлена.

Но не будем забывать, что главная опасность того времени для будущности православного Русского государства и нашего народа — татары. У ряда современных исследователей появляется тенденция считать главной опасностью католическую экспансию на земли православных народов. Мы видели, что эта угроза действительно реальная, не мнимая. Однако у Северной Руси хватило сил справиться с врагом на Западе. Историки евразийского направления считают Орду не столь опасным для восточнохристианских народов Европы врагом в силу их религиозной толерантности. Такой взгляд иначе, как поверхностным, назвать невозможно. История показала, что католическая агрессия не несла в себе тотального уничтожения культурных ценностей, разгрома городов и увода в плен огромного количества трудоспособного населения. На землях православных народов, на которых долгое время господствовали католики, самым негативным плодом их доминирования становилась церковная уния, влияние которой на православное население было поначалу достаточно ограниченным, хотя и духовно разрушительным, что сказывалось по истечении определенного времени.

Другой негативной тенденцией, которая была следствием унии, стала денационализация местной аристократической верхушки и низведение русского православного населения до категории людей второго сорта. История Российской империи, ее религиозной политики на территории Галиции и Черной Руси показала, что негативные процессы, вызванные унией, не являлись необратимыми.

Совершенно иные исторические примеры мы видим на востоке от Древнерусского государства. Поход, начатый Чингисханом из Забайкальских степей на запад, стер с лица земли многие этносы с их самобытной культурой. Численность многих уничтоженных народов вполне сопоставима с численностью восточнославянского населения Руси того периода. В качестве примера можно привести венгров, часть которых продолжала жить на своей прародине в Приуралье. Здесь в начале XIII века их застает ученый монах из Венгерского королевства. После прихода ордынцев, буквально в течение нескольких лет, от восточноевропейских венгров не осталось и следа.

В 1238 г. уже в руинах вся Суздальская Русь. Татары чудом не дошли ста верст до Новгорода. Новгород и Псков на ближайшие триста лет становятся последним не завоеванным чужеземцами оплотом всего русского народа. Современная наука утверждает, что даже антропологический облик древнерусского населения значительно изменился после нашествия. Это связано не с пресловутой «татарской кровью», которая является мифом нашей истории, а с тем фактом, что высшие слои древнерусского общества были в значительной степени уничтожены нашествием. Дружинный слой сложил свои головы, защищая города и земли, ремесленники и трудоспособное население массово угонялось не только в поволжские степи, но и в Монголию. Только Великая Отечественная война сопоставима с теми потерями, которые понесли русское население, русская государственность и русская культура после нашествия монголов.

В 1239 г. в судьбе Александра происходит важное событие. Будучи в Полоцке, князь просватал дочку полоцкого князя Брячеслава Александру. Александру Ярославичу в этот год исполнилось девятнадцать. По тем временам возраст более чем зрелый для женитьбы. Свадьба состоялась в том же году в Торопце. Венчались Александр и Александра в храме Святого Георгия, покровителя воинов. Сейчас на этом месте остались только оплывшие валы Торопецкого городища.

В этом же году Александр с новгородцами начинает укреплять рубежи Новгородского княжества от нашествий литовцев. Он строит по реке Шелони городки, крупнейшими из которых были Порхов и Опоки. Опоки, как город, видимо, прекратил свое существование после нашествия литовского князя Ольгерда в XIV веке. А вот Порхов стоит и доныне. В 1387 г. новгородцы перенесли крепость города вниз по течению реки Шелони и сделали ее белокаменной. Но валы от града Александра стоят в городе и ныне! Таким образом, Порхов — это единственный город на карте России, основанный самим святым Александром Невским, и заслуживает только этим особого отношения со стороны русского народа.

Мы уже упоминали выше, что после победы над шведами в 1240 г. Александр «роспревся с новгородцам» с семьей и двором уехал к отцу в Переяславль. В результате этого отъезда произошла катастрофическая сдача немцам Пскова, что было не просто результатом сговора боярской антиновгородской группировки, но явилась следствие того, что союзные новгородцам и князю Александру воинские силы пали под Изборском. «Кроме того, ливонцы под Псковом “дети поимаша у добрых муж в тали”. Приход под Псков рыцарей не был неожиданностью, все желающие имели время, чтобы укрыться в городе. Следовательно, речь идет о молодых воинах из знатных псковских родов, пытающихся оборонять город. Их не убили, а взяли в заложники, чтобы заставить их отцов сдать Псков».

Именно в Переяславле Александр мог узнать ошеломляющую для русского человека Средних веков новость. Татары в сентябре 1240 г. начали осаду Киева, и через 10 недель город пал.

Не предать этому факту особого значения просто невозможно. Помнить его нам необходимо, чтобы верно понять психологическое состояние Александра, представить его систему ценностей, его мировоззрение, отразившееся на его политических шагах.

Киев для Руси был священным градом. Падение его и уничтожение почти всех его жителей — это поистине апокалипсис для русского человека XIII века. Уже в руинах соперник Киева Владимир. Давно сгорела Рязань, пал Суздаль. Русь лишилась всех своих священных центров веры и культуры. Остались только Смоленск, Полоцк и Господин Великий Новгород, своевольный и непокорный. Александр, безусловно, отдавал себе отчет в том, что судьба Руси, судьба всего русского народа и Православия теперь зависит только от того, сможет ли Русь Новгородская остаться последним оплотом веры и народности, не подвластным немцам и шведам, оплотом ослабевшей русской государственности, чудом не разоренным Ордою. При всей любви Александра к родной Суздальщине Новгород и Псков стали для него и всего русского племени той поры последними оплотами свободы и национального самосознания.

И Новгород с честью вынес это бремя хранения русскости, чуть было не перечеркнув своей исторической заслуги перед всей Россией по воле своей олигархии в XV веке, усмотревшей для себя особый гешефт в признании власти над собой Литвы и уже маячившей за спиной литовцев католической Польши — главной ненавистницы Православной Руси!

Зимой 1241 г. Батый перешел Дунай и занял всю Венгрию. Однако силы монголов были уже на исходе. Узнав о смерти великого хана Угедея 11 декабря 1241 г., Батый начал отвод орд татар за Волгу, готовясь к внутриордынской борьбе. Император Священной Римской империи Фридрих II, папа римский и многие владыки Европы облегченно вздохнули. Пора было вернуться от словопрений о едином антитатарском фронте к делам обычной европейской политики. Император Фридрих начал наступление на папу. Немецкий орден в союзе с датским королем начал свое наступление в Прибалтике.

Как уже неоднократно нами отмечалось, прекрасно осведомленные о бедственном положении Руси, немцы решились покончить с новгородской независимостью. Именно так. Иначе нельзя расценить тот размах, который приобрело их предприятие. Немцы захватили Изборск — древнейший славянский центр Севера. Попытка отбить город воеводой Гавриилом с псковичами не увенчалась успехом. Гавриил погиб под стенами седого Изборска, прямо рядом с могилой князя Трувора, брата основателя русской государственности Рюрика. В силу определенных политических обстоятельств часть псковской олигархии во главе с Твердилом Иванковичем, псковским посадником, в отсутствие новгородского наместника-воеводы, открывает город немцам.

Мы уже отмечали, что определенная часть псковского боярства с давних пор ориентировалась на дружбу с немцами, что расценивалось Александром не только как измена лично ему, законному князю, но и как измена русскому делу. Многие псковичи в глазах князя — изменники ему и его роду. Не случайно после освобождения Пскова от немцев в 1242 г. Александр возглашает: «Аще кто и напоследи моих племенникъ прибежит кто в печали или так придет к вам пожити, а не примете, ни почьстете его акы князя, то будете окаянни, и наречетася вторая Жидова, распеншеи Христа». Мы уже указывали выше, что это увещевание возымело свое действие. Предостережение святого князя буквально преобразило псковичей, превратившихся из фрондирующего младшего брата Господина Великого Новгорода, готового пойти на любые союзы с западными соседями за свои экономические выгоды и вольности, в твердых поборников Православной веры, ни за какие посулы не идущих на духовный компромисс с Западом, поборников, ставших важным оплотом Православия против католической экспансии и с честью отстоявших русские рубежи от посягательств немцев, литовцев, поляков и шведов.

После головокружительных успехов в Псковской земле Орден, продолжая наступление на коренные новгородские земли, ставит замок на месте Копорского погоста новгородцев. Немецкие отряды доходят до древнего Сабельского погоста на Луге. Отсюда до Новгорода дневной конный переход!

Это ли не явная разведка боем, на прицеле у которой последний оплот русскости и русского Православия.

Интересно, что в XV–XVI веках в Сабельском погосте поместьями будут владеть потомки Гаврилы Олексича, точнее, самая старшая ветвь потомков его сына Ивана Морхини, Александра Ивановича Морхинина, его внука Григория Александровича Пушки и его правнука Александра Григорьевича.

Итак, международное положение Руси было таково, что к концу 1241 г. татары полностью разрушили все древние и великие города Русского Юга. Взят Киев, Галич, Владимир Волынский, Переяслав. Галицкий князь Даниил чудом сохранил сильное войско. У него под рукой современные историки насчитывают до 60 тысяч человек. Очевидно, эти силы были заблаговременно отведены из городов. Сохранив войско, князь Даниил принимает решение продолжать с татарами войну, опираясь на католический Запад, на папу римского. Политическая близорукость такого выбора станет ясна не сразу. Может быть, современники вообще считали политику Даниила на юге единственно верной. Но вряд ли так считал Александр Ярославич Невский. Безусловно, на политический выбор Даниила, такого же потомка Владимира Мономаха, как и Александр Невский, повлияло его участие в злосчастной битве с татарами на реке Калке в 1223 г., где Даниил Романович, проявив чудеса личного мужества, в итоге едва спасся от гибели. Эта битва и горькое поражение не могли не оставить особого отпечатка в душе князя-рыцаря. Отныне татары — главный и смертельный враг. Но ставка на папский престол и на его помощь — близорукий ход. Папа завяз в борьбе с императором Священной Римской империи. На стороне императора — Никейская империя греков, ждущая своего часа отвоевать у латинян священный Константинополь. Никейская империя не безуспешно по дипломатическим каналам находит общий язык с татарами, начавшими укрепляться на берегах Волги. У Руси в борьбе с Западом и Востоком просто не осталось союзников и быть их не могло. Александр и Даниил на время выбирают последним возможным союзником на внешнеполитической арене литовцев с их князем Миндовгом, но все трое понимают — этот союз вынужденный и временный. Для русских князей этот союз был призван сдерживать захватнические хищнические амбиции самих литовцев, чьи аппетиты вынуждены были уменьшиться ввиду немецкой угрозы. Это заставляло литовцев искать в полуживой после нашествия Руси себе союзника, в которой для литовского князя Миндовга таковым могли быть только два князя, две надежды русского народа, два его ангела хранителя в тот страшный для Руси век — Даниил и Александр.

Повторимся, ставка Даниила на союз с Венгрией, разбитой татарами, и с Польшей, только и ждущей своего часа, чтобы оторвать от Южной Руси самые лакомые кусочки земли, — это чудовищная, роковая ошибка. У латинского мира наличных воинских сил для помощи Галицкой Руси против татар на тот момент фактически не было. Даниил питал себя иллюзиями. Дождаться реальной поддержки со стороны латинского Запада было невозможно. Западные соседи, расточая обещания, оставили его один на один с ордынцами.

В целом ситуация на юге Руси и востоке — катастрофическая. Не затронутыми нашествием татар остались Полоцкая и Смоленская земли. Но Полоцк стремительно теряет независимость и становится вотчиной литовских князей. На севере оставались Новгород и Псков. И вот Псков и псковские земли неожиданно становятся легкой добычей немцев. Будущее Руси и русского народа находится под очень большим вопросом.

После немецкой агрессии в самое сердце новгородских владений новгородцы идут в Переяславль на поклон к Александру. И князь не дает себя очень долго упрашивать. Да и промедление смерти подобно. Потеря независимости Новгородом — это конец русской истории. Александр Ярославич понимал это ясно.

Тогда на Руси многие это понимали не хуже нас. Александр предпринимает важные военные шаги. С ходу берет Псков, разрушает оплот немецкого Ордена в новгородских землях — крепость Копорье. В Копорье немцы, как уважаемый противник, берутся в плен для последующего выкупа, изменники из племен водь и ижора безжалостно казнятся.

Справедливости ради отметим, что так же поступала и немецкая сторона, уважавшая русских и рассматривавшая финское население Севера лишь как объект борьбы за клиентов между субъектами права на политическое доминирование в регионе: немецкого Ордена и русских князей. Но рыцарское отношение к уважаемым пленникам не отменяет главного. Борьба в Ливонской войне вступает в решающую фазу.

ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ

В настоящее время одним из основных объектов нападок историков-хулителей в их стремлении к переоценке роли Александра Невского и его значения для русской истории стало Ледовое побоище. Целым рядом историков ставится под сомнение значение победы в этом сражении князя Александра. В отличие от историков старой школы, которые помпезно славословили битву, нынешние пытаются навязать точку зрения на нее как на банальную приграничную стычку. Ряд современных историков считает, что причиной тому явилось то, что, несмотря на уникальность и достаточное количество источников, посвященных данному сражению, толкование их имеет свою специфику как объективного, так и субъективного характера.

Но даже этот спор историков между собой лишний раз высвечивает несомненный факт, что «в истории нашей страны имеется немало судьбоносных поворотов, которые носят характер знаковых, узловых. Их исход каждый раз определял будущее, давал ответ на вопрос: быть или не быть нашему народу, нашей культуре, нашему государству. Одним из них, вне всяких сомнений, стала Ледовая битва 1242 г. Это сражение положило предел военной экспансии Запада на земли Северо-Западной Руси и в конечном счете сохранило русскую национальную и культурную идентичность».

Локализация точного места Ледового побоища долгое время не имела принципиального значения для историков. Однако нужно представлять, что со временем оказались забытыми те ориентиры, которые были знакомы летописцу. Летописец определял место достаточно точно для современников: «на Чудском озере, на Узмени, у Воронея камени». Сама битва произошла на льду и не оставила вещественных следов. Н.М. Карамзин уклонился от точного определения места и указывал только в качестве такового гладь Чудского озера. Также без конкретизации указывал место битвы и Костомаров. Другие ученые привязывали локализацию сражения к острову Вороньему в северной части пролива, соединяющего Чудское озеро с Псковским.

«Впервые в конце XIX в., на X Археологическом конгрессе в Риге, используя точные карты, А.И. Бунин восстановил предшествующие побоищу действия новгородского войска и определил место, где находится Вороний Камень: “Вороний же Камень существует и в настоящее время под названием Воронея острова и находится в южной части собственно Чудского озера, в 400 сажень к северу от Гдовского берега, в 5,5 верстах к северо-западу от погоста Кобыльего городища и в семи верстах от западного (Суболицкого) берега Чудского озера. Остров этот, пространством в 2 десятины 1920 кв. сажень, лет сто тому назад (при генеральном межевании) был покрыт дровяным лесом, по коему производились сенные покосы”. В конце 1930-х — начале 1940-х годов свои описания битвы предложили Н.Е. Подорожный, С. Глязер, А.Я. Лурье, Е.А. Разин, М.Н. Тихомиров, В.В. Мавродин и В.И. Пичета».

В 50-х гг. XX века Тихомиров, Паклар и Беляев выработали совместно точку зрения, по которой битва проходила в северной части Теплого озера, примерно между деревнями Подборовье и Пнево, сузив район поиска предполагаемого места битвы. Особая роль в выработке данной позиции принадлежала Э.К. Паклару. «Важность наблюдений и выводов, научное новаторство Э.К. Паклара заключалось в том, что место побоища он определял не на западном — эстонском берегу, — а на восточном, русском, псковском. Он дает довольно точные координаты битвы 5 апреля 1242 г.: «Это было у Вороньего камня, находящегося в 12–14 км от эстонского берега, в 9 км от острова Пийрисаар, в 2,2 км от нынешней деревни Подборовье и в 3,3 от Кобыльего городища».

Для дальнейших работ по точному определению места сражения необходима была полноценная экспедиция. А для полноценной экспедиции нужен был серьезный повод, который сделал бы поиски места сражения актом государственной важности, что обеспечило бы и соответствующие ресурсы. И такой повод был найден энтузиастами и подвижниками священной памяти подвига предков.

«В начале второй половины XX в. в Советском Союзе были весьма сильны антигерманские настроения, связанные с событиями Великой Отечественной войны и реваншистскими настроениями в руководстве Западной Германии (ФРГ). В известной мере этим воспользовался Г.Н. Караев, обнаруживший статью германского публициста Пауля Рорбаха, автор которой утверждал, что Ледовое побоище — миф, придуманный летописцем в угоду Александру Невскому, на том основании, что сами русские историки не знают, где оно произошло. АН СССР дала “зеленый свет” организации исследования вопроса. Экспедиция АН СССР (1957–1962 гг.) по уточнению места Ледового побоища 1242 г. впервые сделала серьезный научный прорыв в определении места сражения, который позволил проследить его ход от момента соприкосновения противоборствующих сил до разгрома противника и преследования его до западного берега Чудского озера. Экспедиция, которую возглавил Г.Н. Караев, явилась пока единственным комплексным исследованием. В 1967 г. вышли “Труды экспедиции”, которые были приняты научным сообществом, а уточненное место Ледового побоища у нынешнего западного берега мыса Сиговец в юго-востоном углу Чудского озера стало официально установленной точкой, вошедшей в учебники истории».

В целом значение экспедиции Караева для нашей исторической науки трудно переоценить. В определенном смысле, по комплексному охвату целого ряда смежных научных дисциплин, данное исследование намного определило свое время. «Экспедиции Г.Н. Караева отыскали под водой легендарный Вороний камень — колоссальных размеров скалу, верх которой был взорван уже в XX веке в интересах судоходства. Под водой были найдены укрепления XIII века, в систему которых входила скала. И самое главное, с помощью подводных гидрогеологических изысканий была создана карта конфигурации берегов XIII века. Это впервые обеспечило историкам возможность получить подлинное представление о характере и особенностях местности, на которой произошла битва. Эти объективные данные имеют неоценимое значение для науки».

Поиск места битвы на начальном этапе был обусловлен тем, что под сомнение европейскими историками ставился сам факт битвы.

До 1980-х гг. место битвы не подвергалось ревизии. Попытки уточнения места битвы были предприняты в последнее двадцатилетие XX века. Для этого были две веские причины. Во-первых, историки пришли к выводу, что наши реконструкции битвы будут страдать крайней приблизительностью, пока мы не сможем точно локализовать сражение. Во-вторых, необходимо было дать ответ на вызов со стороны ревизионистов, полагающих, что надо вернуться на позиции полного отрицания не только значения битвы, но и ее самой. Однако результаты ревизионистских сомнений и возникших по этому поводу споров в ученой среде оказались в пользу версии, подтвержденной ранее экспедицией Н.Г. Караева.

Битва на льду Чудского озера стала кульминацией войны Новгорода и Немецкого ордена в Ливонии. Война началась в конце лета 1240 г. Ливонцы вторглись в новгородские земли. События развивались стремительно и трагически. Были захвачены Изборск и Псков. «Расчет агрессоров, обобщивших большой практический опыт, был связан с созданием военных баз для взятия Новгорода, в качестве которых были выбраны Псков с Изборском как действующие крепости на южном направлении, а также Копорье на северном направлении, имевшее природные предпосылки для создания здесь укрепленной военной базы. Эти пункты были равноудалены от Новгорода, то есть движение войск Ордена к Новгороду двумя эшелонами и подход к точке назначения могли совпасть по времени. Захват указанных пунктов решал вопрос снабжения рыцарских армий за счет обложения местного населения данью: «На волость Новгородскую наидоша Литва, Немцы, Чудь, и поимаща по Луге вси кони и скот».

Таким образом, со стороны Ордена цели предельно ясны. Необходимо сказать, что речь не может идти о пограничном конфликте. Новгороду был брошен серьезный вызов — быть или не быть. Исходя из этих данных, мы можем быть уверены, что Орден скопил достаточно сил, чтобы этот вызов бросить. Что могли противопоставить новгородцы. Псков исчерпал свои воинские ресурсы, пытаясь самостоятельно отбить Изборск во главе с воеводой Гаврилой Гориславичем. Не имея сил сопротивляться немцам и имея в тылу сильную пронемецкую партию, псковичи сдают немцам Псков. «В Ливонской рифмованной хронике (2151–2154) о взятии Пскова сообщается: “Русские изнемогли от боя/ под Изборском/они сдались Ордену… (2137–2138). Псковичи тогда/ не были рады гостям”».

Современный историк И.Н. Данилевский считал, что псковичи сами пригласили немцев и были крайне раздражены желанием Александра и новгородцев отбить город у немцев. Из каких источников почерпнул историк сии вдохновленные ненавистью к Александру и Русской истории строки, для истории остается неизвестным. Ему отвечает В.А. Потресов: «…Напрашивается следующий вопрос: почему же тогда псковичи в 1242 г. не встали грудью на защиту “приглашенных” ими немцев от “посягнувшего на их суверенитет” Александра, когда тот освобождал их город? Что касается “выводов”, сделанных И.Н. Данилевским, то здесь я вижу… подмену образа, что не делает чести ученому. “Остается лишь добавить, — пишет Данилевский, — что “оккупационная немецкая власть была представлена двумя рыцарями-фогтами, исполнявшими, прежде всего, судебные функции”. Я не думаю, что большинство псковичей размышляло о суверенитете — скорее, к ней стремилась городская знать во главе с Твердилой Иванковичем, который и открыл ворота захватчикам, надеясь получить свой кусок пирога. Предатели есть всюду и во все времена. Правда, воспевают их редкие историки. Читаем, однако, в той же Ливонской Рифмованной хронике (2139–2144), за что боролись ливонцы под Псковом: “Братья рыцари разбили свои палатки/перед Псковом на красивом поле/…/Многие рыцари и слуги/хорошо заслужили свое право на лен”. Скорее всего, именно переносом ленного права на завоеванные земли и занялись рыцари, осевшие в Пскове. Принятый в те времена (как, впрочем, и много позже) раздел награбленного Данилевский по-европейски деликатно называет “судебными функциями”».

Мы помним, что после того, как новгородцы фактически изгнали князя Александра, рыцари захватывают Водскую пятину и выстроили в Копорском погосте крепость. Это был уже не просто вызов. Была создана серьезная опорная база для дальнейших завоеваний. Одновременно местное угро-финское население было обложено данью, которая позволяла накопить материальные ресурсы для продолжения агрессии. Ряд современных ученых с удивлением отмечает, что новгородская верхушка по-настоящему взволновалась не тогда, когда потеряла на Ижорском плато земли и традиционных данников, не тогда, когда в русских землях появляется полноценное замковое укрепление в Копорском погосте, а тогда, когда ливонские отряды начали грабить купцов уже в 30 верстах от Новгорода, в Сабелъском погосте и на Луге. По Луге шла древняя торговая дорога, ведущая в Балтику. По Луге погосты основала сама княгиня Ольга.

Новгородцы посылают посольство к отцу Александра Ярославу, прося помощи. Очевидно, что военный ресурс Новгородской земли не позволял надеяться на возможность отпора столь хорошо организованного натиска ливонцев. Трудно предположить, что о такой расстановке сил на данном театре военных действий не была осведомлена и противоположная сторона конфликта. Удивительно, но пережившая нашествие Батыя Суздальская земля располагала воинским ресурсом, способным принимать участие в военных действиях за пределами княжества. Ярослав посылает новгородцам сына Андрея. Но Новгород этим не удовлетворен. Новое посольство во главе с владыкой просит вернуть на Новгородский стол Александра. Переговоры затянулись до осени 1241 г. Вероятнее всего, уже поздней осенью 1241 г. Александр прибыл в Новгород. В конце 1241 г. Александр захватывает замок Копорье и изгоняет оттуда гарнизон. В. А. Потресов считает, что здесь мы должны обратить внимание на одну немаловажную деталь: «Летописец не всегда указывает даже год события, о месяце или дне говорить нечего. Обратим внимание на то, что из всех событий войны за полтора года только одно — Ледовое побоище — охарактеризовано точной датой, днем недели и сакральными характеристиками».

Здесь необходимо отметить один важный момент. Сама крепость Копорье представляла и продолжает по сей день представлять собой внушительное и труднодоступное оборонительное сооружение. Александр берет это укрепление. Нигде нет свидетельств, что при этом использовалась осадная техника. Операция была проведена молниеносно. Вероятно, были определенные потери с русской стороны.

Очевидно, не случайно, что первый удар Александр Невский нанес по Водской пятине. Войско двинулось к Финскому заливу и штурмом взяло Копорье. Гарнизон частью был истреблен, частью взят в плен. По словам летописца, Александр «разорил город до основания, а самих немцев избил, а иных с собою привел в Новгород». Здесь некоторых князь освободил, но вожане и чудские изменники, служившие неприятелю, в страх другим были повешены. Успеху новгородцев способствовало и восстание жителей эстонского острова Сааремаа. Ордену пришлось направить силы на подавление восстания и ослабить свои позиции в Водской земле. Новгород был обезопасен с северо-запада. Меж тем в Новгород прибыли «низовские полки», посланные Ярославом Всеволодовичем из Владимира. Возглавлял владимиро-суздальский отряд брат Александра — Андрей Ярославич. Обладая значительным суздальско-новгородским войском, Невский в марте 1241 г. двинулся к Пскову. «В летописном сообщении не указывается, где дружина Александра соединилась с армией его брата Андрея. По оценкам историков (А. Строков, Е. Разин), общая численность войска составляла 15 тысяч. Это число повторяется в разных публикациях в основном со ссылкой на первоисточник. В последнее время существует тенденция ревизии этих данных. Так, А. Щербаков определяет их в пределах 1500–2000 воинов, исходя из сообщений Ливонской хроники, согласно которой на каждого рыцаря напало 60 русских. Есть и другие расчеты, утверждающие пределы армии в 1000–4000 человек. Представляется, что число 60 имеет метафорический смысл. Расчет, на мой взгляд, должен опираться на реальные возможности поставки воинов средневековыми городами. Проследив соотношение отмобилизованных во время войн армий на протяжении столетий (до времени массовых армий), я пришел к выводу, что процентные данные практически не изменились от Средневековья до конца XIX в. (точнее, до Первой мировой войны), составляя от 1 до 5 процентов населения. Исходя из этого, я считаю, что максимальное оценочное значение войска Александра Невского не превышало 1500 воинов».

Здесь необходимо сделать одно замечание. Думается, общее количество населения новгородских земель и возможности военной мобилизации здесь сильно занижены. В противном случае не совсем понятно, что остановило татар на подходе к Новгороду. Неужели правдой является то, что это был страх перед болотами, которых они преодолели на пути к Селигеру немало и немало преодолели на обратном пути. Болота и распутица на Руси в то время, да и теперь были повсеместно. Второй довод — это сам ход военных действий с двух сторон.

Вряд ли все военные мероприятия, как взятия укреплений, блокировка дорог, разведка, снабжение и, наконец, решающее сражение, могли осуществляться силами столь символической дружины. Вероятнее всего, нижним пределом численности войск у Александра можно признать 4000 человек. К вопросу численности войск мы вернемся ниже и самым подробным образом рассмотрим его, приведя мнения многих авторитетных специалистов.

Обратимся к ходу боевых действий.

Итак, русским войскам предстояло взять достаточно сильную крепость, которой во все времена своего существования был Псков. Русские отряды отрезали все дороги, ведущие к городу с запада. Приступ должен был быть неожиданным.

Как свидетельствует Рифмованная хроника, Александр подошел к Пскову «с большой силой; и привел многих русских, чтобы освободить псковичей. Этому они от всего сердца обрадовались. Когда он увидел немцев, он после этого долго не медлил, он изгнал обоих братьев рыцарей, положив конец их фогству, и все их слуги были прогнаны. Никого из немцев там не осталось: русским они оставили землю». Один из ливонских летописцев указывает, что при взятии Пскова 70 мужественных рыцарей положили свои головы, а князь Новгородский, пленив 6 чиновников, велел их умертвить. Однако такие потери среди рыцарей представляются сильно завышенными и едва ли соответствуют действительности. По обоснованному мнению историка И.Э. Клейненберга, «число всех орденских рыцарей, действовавших в Ливонии за несколько лет до начала агрессии Ордена против Новгорода и Пскова, должно было находиться в пределах от 30 до 100 человек. Поэтому утрата сразу 70 рыцарей представляется более чем невероятной». Представляется необходимым привести и точку зрения В. А. Потресова на действия Александра по овладению Псковом. «Овладение Псковом относится к образцу военно-политического искусства Александра Невского. Летопись не содержит сцен пожаров, истреблений, вообще каких-либо насильственных действий, которые присутствуют в описании взятия немцами Изборска и осады Пскова в 1240 г. Известно… что Александр перекрыл все дороги к Пскову… На первый взгляд неясно, зачем перекрывать именно все пути, поскольку рыцари, которые могли бы атаковать войско Александра Невского, появились бы с западных направлений. Действовала разведка, и дозорные заранее сообщили бы о приближении врага. Александр имел время для передислокации войска на опасное направление. Представляется, блокада была нужна для того, чтобы прикрыть поступление в Псков продовольствия. Это вызвало бы голод и недовольство горожан. Можно предположить, что псковичи, “демократично” поддержавшие пронемецкие настроения городской администрации, распахнувшей ворота ливонским тиунам, также “демократично” потребовали выдворения пришельцев с их небольшим отрядом перед тенью голода и значительными военными силами Александра Невского. Предполагаю, что разведка доносила князю о настроениях в городе. И он был прекрасно осведомлен о том, когда отворятся ворота Пскова».

С этой точкой зрения солидарен Д.Н. Лившиц. Ее он отразил в своей публикации «Битва, выигранная до того, как она началась. Ледовое побоище». Итак, Александр выполнил первую задачу, вероятно поставленную перед ним новгородцами, По логике он должен был вернуться в Новгород. Однако Александр резко меняет характер войны и переходит в наступление. Он пересекает границу и направляется в Чудские земли.

Иторики по-разному объясняют мотивы такого решения. Е.А. Разин (1940), А.А. Строков (1955), М.С. Ангарский (1960) считали, что это был захватнический рейд с целью овладеть Юрьевом (Дерптом). Г.Н. Караев полагал, что Александр хотел вызвать рыцарей на генеральное сражение в наиболее выгодных для себя условиях. В Ливонской хронике указано, что князь Александр пришел в землю братьев рыцарей, творя грабежи и пожары. Этот факт говорит о том, что перед нами не захватнический поход с целью приобретения территории противника. Вряд ли можно считать, что Александр просто дразнил рыцарей, выбирая удобное мест для сражения. То, что рыцари в короткое время потеряли Копорье, Псков и Изборск, уже не настраивало их на «мажорный лад». Вызвать немцев на генеральное сражение можно было бы и у стен Пскова, имея за спиной, на случай неблагоприятного исхода, столь могучую крепость.

«Всегда местом сосредоточения войск был Псков, поскольку походы всегда осуществлялись по действующим дорогам. Непонятно, зачем Александру потребовалось двигаться от Пскова к Узмени за 70 км, чтобы осуществить вторжение в пределы Ливонии, до границы с которой по прямой всего 50 км? Полагаем, что вторжение войск Невского в Ливонию было осуществлено из района Пскова и преследовало своей целью, конечно, не захват мощной крепости Дерпта, а разрушение материальной базы ливонцев в приграничных землях и замках. В Новгородской I летописи старшего извода говорится о схватке русского разведывательного отряда Домаша и Кербета «у моста». Под термином «мост», который использован летописцем, большинство исследователей подразумевают, и с этим вполне можно согласиться, эстонские населенные пункты Моосте или Хаммаст, расположенные на линии Псков — Дерпт, то есть как раз на линии, по которой двигалось войско Александра от Пскова в глубь неприятельской территории».

В.А. Потресов считает, что Александр вообще не планировал генерального сражения. И с этим можно было бы с определенными оговорками согласиться. Нужно к этому добавить, что в этом случае Александр трезво расценивал свои силы и осознавал, что никакого преимущества в живой силе перед немцами у него перед сражением на льду Чудского озера не было. В. А. Потресов следующим образом аргументирует свою точку зрения: «Александр вообще не планировал сражения, а стремился как можно скорее увести войско из Пскова, поскольку рыцари, надо полагать, опустошили ближайшие окрестности и армия могла начать голодать. Но возвращаться по старому пути на Новгород (Великая — Череха — Шелонь) он тоже не мог: закрома после его похода там были опустошены. Еще одна причина спешки — скорое вскрытие рек и весенняя распутица, делающая невозможным перемещение больших коллективов. Как уводить армию в Новгород? В юго-восточном углу Чудское озеро принимает реку Желча, которая издревле служила частью водно-волокового пути, связывающего это место с Новгородом двумя основными маршрутами: р. Желча — р. Люта — (волок) — р. Плюсса — (волок) — р. Ситня — р. Шелонь — оз. Ильмень — р. Волхов; р. Желча — р. Люта — р. Плюсса — р. Вердуга — (волок через озеро Вердуга, Муж, Сяберо и р. Сяберка) — р. Саба — р. Луга, далее известной историкам частью пути на Новгород… Чтобы попасть в устье Желчи, Александру нужно было совершить переход через Псковское и Теплое озера… Этот маршрут мог составлять 4–5 дневных переходов по льду вдоль восточного берега Чудского озера. Можно предположить, что основная армия двинулась именно по этому маршруту, а мобильные продовольственные отряды с надежной охраной налегке (экспроприировать большими войсковыми соединениями, обремененными обозами, не с руки) грабили Чудские земли. Возвращаться домой с победой, но без добычи было как-то неловко, да и кормить армию нужно. В последние годы реки Луга, Шелонь, Великая и другие вскрываются во второй декаде апреля. Экспедиция АН СССР показала, что погодные условия в середине XIII в. были близки к таковым на середину XX в. (календарная поправка на стиль с XIII в. по настоящее время составляет +5 дней, то есть 5 апреля 1242 г. соответствует 10 апреля начала XXI в., запас по погоде, казалось, был)».

Следует еще раз вернуться к главному вопросу: хотел ли Александр непременно дать немцам генеральное сражение? Однозначного ответа нет. Военная задача по освобождению новгородских земель была выполнена. Необходимо было вернуться в Новгород до начала вскрытия рек. Главным инициатором генерального сражения мог выступить Орден. Располагая точными данными о составе русского войска, немцы, естественно, собрали те силы, с которыми они, по их расчетам, могли нанести русским поражение именно в генеральном сражении. Отсюда и наступательная тактика ливонцев. В этой связи мы еще раз подчеркнем, что мнение о каком-либо значительном численном превосходстве русских, которое стало общим местом в современной публицистике, абсолютно несостоятельно. Правда и в том, что рыцари вряд ли смогли собрать все наличные силы. Безусловно одно: немецкая разведка располагала сведениями о движении русских войск. Не оставили без внимания немцы и деятельность русских на своей территории. Александр узнал о поражении отряда, который возглавляли Домаш и Кербет на ливонской территории. В принципе возможно допущение, что князь использовал этот отряд для разведки боем. Но, скорее всего, отряд прикрывал деятельность наших «фуражистов» и координировал деятельность этих отрядов. Одновременно отряд мог выполнять разведывательные функции и прикрывать фланг уходящего по льду Псковского озера русского войска.

«Вероятно, Александр ускорил бы отступление в глубь Новгородских земель (воевать армии, отягощенной обозами, крайне проблематично), однако очень похоже на то, что в дело вмешивается случай: реки вскрылись раньше ожидаемого, и движение на Новгород стало невозможным. Тогда князь, хорошо зная от вернувшихся воинов отряда Домаша состав и силу рыцарского войска, имея время на подготовку, уверенно выбрал место и принял бой у мыса Сиговец, имея в тылу опорный пункт Вороний Камень, а на правом фланге у острова Городец, Сиговицу».

Необходимо сделать ряд замечаний по ряду положений в предложенной выше цитате. Мы должны учитывать, что воины Домаша, столкнувшиеся с превосходящими силами рыцарей на Чудском берегу, и, столкнувшись внезапно, незапланированно, понесли потери. В силу этой причины вряд ли они могли составить точное суждение о количестве немецкого войска, которое готово было броситься вдогонку войск Александра. И конечно, у Александра было не очень много времени, чтобы принять решение и изготовится к битве, учитывая тот очевидный факт, который разделяет и сам В. А. Потресов, что битва была навязана, и навязана врагом на условиях, которые казались ему выгодными. Далее В. А. Потресов приводит важное свидетельство, которое полностью вписывается в логику событий. «То, что в силу природных причин Александр не смог увести войско на Новгород, подтверждается также тем, что по завершении Чудской битвы князь двинулся в Псков (озера вскрываются позже рек). Зачем? Не парад же там устраивать. И не ради укора псковичам (см. псковские летописи) совершил он марш-бросок на Псков. В Новгород он не отправил и плененных в бою рыцарей (по той же причине распутицы), а привел босыми “по льду” в Псков».

Остается только добавить, что и трагедию с отступавшим противником, имевшую место на льду Чудского озера, когда под ним проломился лед, можно связать с ранней и неожиданной для обеих сторон оттепелью. Ниже мы приведем мнение историков, что вытеснение врага на лед Сиговицы могло быть частью изначального плана Александра.

Совершенно иной позиции по отношению к якобы незапланированному князем Александром генеральному сражению придерживается Д.Н. Альшиц. Он обращает внимание на продуманный и тщательно организованный характер движения русского войска: «…в соответствии с летописными сведениями о данном походе, а также о многочисленных других зимних походах в этом районе мы можем сказать, что Александр шел из Пскова обычным путем по льду, не до острова Колпино, как думают некоторые историки, а весь путь на север, до Новгородских укреплений у Вороньего камня и построенного вблиз него укрепленного городка».

Именно встав в этом опорном пункте, Александр не только пустил отряды «в зажитье», с дополнительной разведывательной функцией, но и, оставив брата Андрея на восточном берегу озера, со своей дружиной продвинулся к западному берегу. Только узнав о разгроме отряда Домаша, князь отводит свою дружину тем же путем, которым она выдвигалась, то есть строго на восточный берег к укреплениям Вороньего камня. «При таком представлении о движении русского войска к месту битвы действия Александра Невского утрачивают навязанный им традиционной схемой порой неоправданный, порой случайный, а порой беспечный характер. Напротив того, разгром немцев у Вороньего камня становится закономерным финалом тщательно продуманной и блестяще осуществленной военной операции, заслуженно привлекающей к себе внимание через многие сотни лет… Подвод войска к району непосредственного соприкосновения с противником был осуществлен Александром по кратчайшему и лучшему в зимних условиях пути по льду озера. В качестве предположения можно допустить, что часть войска, например Суздальский полк князя Андрея, шла в район Вороньего камня по восточному берегу, по дороге Псков — Гдов, до реки Желча, затем по льду реки до места назначения. При таком движении подлинная численность войск Александра была скрыта от противника, разведка которого могла наблюдать с эстонского берега лишь часть его, идущую по льду».

Однако мы можем заметить, что данная практика укрытия войска и засадных маневров вряд ли могла быть применяема Александром, о чем у нас речь будет идти отдельно. Мы дадим обстоятельное, развернутое исследование данного вопроса современного исследователя С.М. Титова ниже.

В данном случае мы должны видеть несколько вариантов развития событий, которые не мог не учитывать Александр. Уверенности, что немцы соберут силы для генерального сражения, у него не было. Активные действия отрядов на западном берегу Чудского озера могли иметь целью, как считал и Д.Н. Альшиц, не только заниматься сбором фуража и разведывательных данных, но и прямо провоцировать немцев собрать силы для отпора и вынуждать их к активным действиям, которые и привели их на лед озера для генерального сражения. Вероятно, Александру необходимо было не только выманить немцев на лед, но и предопределить место сражения загодя. У нас нет данных о том, что Александру удалось создать серьезный перевес в живой силе и скрыть это от немецкой стороны. Вероятно, силы столкнувшихся на льду войск были примерно равны. Еще раз подчеркнем мысль о том, что при абсолютном численном превосходстве русских, стоявших на своем берегу, немцам совершенно не стоило бы выступать наступающей стороной с предсказуемым негативным результатом. Наоборот, немецкой стороне ситуация казалась вполне выгодной, чтобы наказать Александра за дерзкие действия на ливонском берегу.

«Но одно можно сказать с полной уверенностью: владение такой позицией обеспечило русскому полководцу, выражаясь позднейшим военным термином, решающий позиционный перевес, давало ему все шансы на победу. Поэтому и неудивительно, что Александр заранее вполне обдуманно избрал для боя именно эту позицию. Удивительно другое: как могло немецкое командование втянуться в такую явную мышеловку? Факт, однако, остается фактом: немцы в этот район пришли и нашли здесь свою гибель».

Для удара по русскому полку немецкая «свинья» должна была неминуемо втянуться в длинный коридор между полуостровом Сиговец, островом Озолица и полуостровом Пирисаар. При взгляде на реконструированную карту местности XIII века, сделанную экспедицией Караева, мы видим, что именно так, осознанно, князь Александр использовал условия местности. Если предположить, что все же часть войск была укрыта Александром до начала сражения по флангам по сторонам естественного коридора, то при движении вперед «свинья» сама втягивалась в мешок и оказывалась открытой для ударов с фланга. Местность позволяла расположить отряды еще западнее, на южной оконечности полуострова Пирисаар и на северо-восточной окраине полуострова Сиговец. Это давало возможность запереть войска с тыла. Однако мы знаем, что этого сделано не было, что и дало возможности чуди, составляющей арьергард войска, побежать в сторону западного берега, в то время как рыцари основного «клина» были окружены и уничтожены. Вероятнее всего, князь использовал тактику «втягивания» немецкого войска в его атакующей динамике в центр русских войск, и затем наносились фланговые удары, причем силами, которые вряд ли были изначально скрыты от противника. Все это, однако, не отменяет гениального тактического хода князя и превосходного характера выбранной им диспозиции. Каким же образом опытные немецкие рыцари угодили в «классическую» мышеловку?

«Объяснение может быть только одно: Александр, которому выгодно было дать бой именно здесь, искусно заманил немцев в западню с помощью сложного, мастерски проведенного маневра. Немецкие военачальники, несомненно, хорошо знали данный район, да и в момент подхода к нему отлично видели, что ведут свое войско в узкий коридор между полуостровами. Они, безусловно, не пошли бы в ловушку, если бы допускали, что противник помимо полка, встроенного перед Вороньим камнем, сосредоточил на лесистых берегах, то есть на флангах наступавших, значительные силы. Значит, Александру накануне боя удалось создать у немцев ложное впечатление, что других сил, кроме собственного полка, выстроенного у Вороньего камня, у него нет. Немцы спокойно и устремились на этот полк. Прошиблись сквозь него “свиньей” и, надо полагать, рассчитывали развить успех, обрушив дополнительно на расчлененное пополам русское войско шедшую за рыцарями пехоту. Как же удалось Александру ввести в такое заблуждение опытных орденских вояк? Историкам, которые до сих пор считали, что Александр шел со всеми своими силами с целью взять Юрьев, нетрудно допустить, что и командование Ордена тоже могло так думать. В самом деле, немцы узнали от пленных из отряда Домаша, что Александр в 35–40 километрах от Юрьева распустил свой полк “в зажитье”. Отсюда напрашивался вывод, что готовится идти вперед, на Юрьев, обеспечивая свой полк продовольствием перед новым походом. Следовательно, отступление Александра обратно к русскому берегу немцы не могли расценить иначе, как проявление слабости, как крушение его плана, как бегство перед их превосходящими силами. И мы знаем, что произошло дальше: “Князь же вспятился на озеро Немцы же и чудь поидоша на нех”. Традиционное толкование этих слов летописи таково: между тем, как Александр “вспятился” на озеро, и тем, как за ним на лед сошли немцы, прошло достаточно времени — около суток и более. Сразу пошли за отрядами отступавших русских, преследовали их. Могут возразить, что от Хаммаста, где был разбит отряд Домаша, до берега озера, на лед которого отступал Александр, довольно большое расстояние, около 30 километров, и немцы не могли его быстро пройти. Однако такое возражение не основательно. Ведь и Александр начал свой отход не с момента разгрома Домаша, а после того, как до него добежали остатки разбитого отряда. Немцы за это время продвигались по тому же пути. Кроме того, Александр должен был успеть собрать свой полк, ушедший “в зажитье”. К тому же и сам Александр находился не у самого берега, а где-то ближе к Хаммасту. Наконец, самое главное: если, как мы полагаем, Александр действовал обдуманно, он мог и не спешить, с тем чтобы начать отступление на виду у противника. Таким образом, нет никаких оснований искусственно вносить в слова летописи то, чего в них нет — указания на размежевание по времени между отходом на озеро Александра и движением немцев вслед за ним. Теперь мы получаем ответ на вопрос: как могли немцы втянуться в столь гибельную для них ловушку? Рыцари преследовали отступавшее у них на виду после разгрома своего авангарда войско. Они шли добивать слабого противника. Они видели положение таким: Александр шел на Юрьев, неожиданно встретил превосходящие силы рыцарей, отступил и теперь остановился, пытаясь защитить своим полком подступы к родной земле…»

В действительности, как мы увидим ниже и как справедливо это указано у Альшица, Александр у Вороньего камня, вероятно, встретил полк своего брата. Эти силы действительно могли выпасть из поля зрения крестоносцев. Но еще раз мы подчеркнем, что мысль о том, что Александр за 138 лет до своего потомка Дмитрия Донского применил тактику скрытого резерва, не может считаться убедительной. Военная хитрость и стратегический план Александра заключались в том, чтобы выманить рыцарей на решающее сражение в месте, где русские имели бы определенные преимущества. Одно из них заключалось в том, что часть русского войска не участвовала в набеге на западный берег Чудского озера, а отдыхала. Немцы же, начав военную кампанию на своей территории, сразу же вынуждены были с марша вступить в битву. По понятиям средневековой чести они, увидя перед собой не разрозненные и потрепанные отряды авангарда, а крупное воинское соединение, уже не могли уклониться от битвы. И здесь нельзя еще раз не согласиться с мыслью Д.Н. Альшица: «Таким образом, разгром немецких рыцарей у Вороньего камня явился значительным моментом тщательно подготовленной операции по вовлечению противника в гибельные для него условия боя. Победа была обеспечена скрытым сосредоточением войск, мастерской демонстрацией движения на Дерпт и поспешного отступления к восточному берегу. Вот почему вполне заслуженно “нача слыти имя Александрово по всем странам и до моря Сурожского, и до гор Аравийских, и об ону страну моря Варяжского, и до самого Рима”».

И мы не вправе считать этот слух о победе Александра над отборными силами, которыми, вне всякого сомнения, являлись рыцари Тевтонского ордена, выдумкой или литературным преувеличением летописца. Эта весть действительно могла быстро разнестись по Европе, где «держали руку на пульсе» тех трагических событий, которые проходили на Руси. Эта победа имела огромное политическое значение. Рим понял, что и после нашествия монголов Русь жива и способна давать мощный военный отпор любым притязаниям с Запада. Победа в Ледовой сече по средневековым понятиям была «легитимной», то есть честной в глазах средневекового рыцарства. Все, что смог придумать ливонский хронист, так это нереальное численное преимущество русских, не объясняя, впрочем, как смогли угодить в подобную смертельную западню опытные в военном деле орденские братья. Здесь еще раз уместно поразмышлять по поводу гипотетической засады, примененной Александром у Вороньего камня.

Немецкие источники также ничего не сообщают о засаде русских, что было бы расценено как вероломство, не достойное честного рыцарского поединка по понятиям того времени. Мы вынуждены занять точку зрения тех специалистов, которые считают, что никаких уловок со скрытыми в лесах силами на льду Чудского озера не было. Местность эта совершенно лишена леса сегодня и вся просматривается на много километров вдаль. При условии того, что 700 лет назад лес все же покрывал острова, то, учитывая особенности растительности в прибрежной полосе сегодня, мы не можем допустить, что это была непроницаемая взором чаща, способная в зимнее время укрыть значительное число людей и коней.

Кроме сказанного выше, нам не следует доискиваться особых хитростей, которые использовали русские дружины. Значение этой победы не в хитроумных маневрах русского войска, не в ловушках и прочих «нечестных» с точки зрения Средневековья приемах.

«Ледовое побоище — первый крупный случай, когда тяжелая рыцарская конница была разбита в поле войском, состоявшим преимущественно из пехоты, и свидетельствует о безусловном превосходстве русского военного дела над западным. Преувеличение роли сражения претерпевает в нынешние скептические времена и другую крайность: его склонны рассматривать как эпизодическое и малозначительное. Истинный масштаб этого давнего события можно оценить, лишь внимательно изучив его предпосылки и результаты».

Эта победа действительно произвела глубокое впечатление на Западе.

«Несмотря на молодость лет, Александр Ярославич снискал себе славу разумного правителя. Ливонский вице-магистр Андреас фон Вельвен, встречавшийся около этого времени с Александром, говорил, по словам нашего летописца: “Я прошел многие страны, знаю свет, людей и государей, но видел и слушал Александра Новгородского с изумлением”».

По многим причинам у исследователей всегда был особый интерес к определению точного места битвы. Мы выше уже освящали этот вопрос и определили два этапа поисков места битвы. Но главное, точная локализация помогала с большой долей достоверности реконструировать и ход этого знаменитого сражения, и расположение полков, и даже соотношение сил.

Еще раз отметим, что огромную работу по определению места исторического сражения проделал в 50-х гг. прошлого столетия генерал-майор в отставке Г.Н. Караев. Руководитель экспедиции Г.Н. Караев посвятил несколько лет организации работ по точному определению места Ледового побоища. Ему, опытному военному, историку, было абсолютно ясно, что лишь точное определение места, где князь Александр 5 апреля 1242 г. разгромил немецких рыцарей, может положить конец необоснованным высказываниям западных, а теперь и отечественных историографов о том, что и битвы-то как таковой не было, а имела место лишь локальная стычка. Изыскания длились восемь лет и пролили свет на одну из важнейших битв европейского Средневековья, чьи последствия были значимы и для века XX, и для нынешних времен, когда граница между Россией и прибалтийскими государствами пролегает именно там, где она была при Александре Невском. Дополнительные изыскания современных исследователей подтвердили верность всех основных выводов, которые сделала экспедиция Караева.

Возвращаясь к началу непосредственного соприкосновения противоборствующих сторон, мы уделим особое внимание построению русского войска и попытаемся ответить на вопрос: был ли у Александра «засадный полк», или эту военную хитрость русского войска впервые блестяще применил Дмитрий Донской на Куликовом поле?

«В летописи нет указания, в каком боевом порядке встретило наступление врага русское войско. Можно предположить, что это было широкое по фронту многошереножное построение. В первых рядах находились воины, основным вооружением которых были длинные копья. После того как лучники до начала рукопашной схватки осыпали врага градом стрел, копейщики встречали его, выставив вперед копья и принимая на себя тяжесть первого натиска. За ними стояли воины с боевыми топорами, мечами, засапожными ножами и другим оружием. Русская конница, основу которой составляли дружины Александра и его брата Андрея, вероятнее всего, построилась за левым флангом боевого порядка пехоты, а может быть, и за прибрежными зарослями, не выдавая заранее врагу своего местонахождения. Нет достоверных сведений и о том, где находился во время битвы Александр Ярославич. Далеко в этом отношении от действительности народное предание о том, что он управлял действиями своих полков, стоя на Вороньем Камне. Тот, кто знаком с боевой деятельностью молодого князя, а в 1242 году ему было всего 22 года, с его отвагой и быстрыми, неожиданными для врага действиями на поле сражения, может уверенно определить место, где он находился во время Ледового побоища».

Особый интерес представляет и построение рыцарского войска, тем более что инициатива в начале битвы принадлежала немцам. Именно они были наступающей стороной.

«В летописном описании Ледового побоища отмечена главная особенность немецкого войска. В качестве боевого порядка рыцари избрали построение в виде “свиньи”. Русский термин в этом отношении является точным переводом немецкого Schweinkopf и латинского caput porci. В свою очередь, этот термин родственно связан с понятием “клин”, “острие”, “cuneus”, “acies”. Последние два термина употреблялись в источниках начиная с римского времени. Но их не всегда можно толковать фигурально. Так нередко назывались отдельные воинские отряды, независимо от способа их построения. При всем том само название подобных отрядов намекает на их своеобразную конфигурацию. Действительно, клинообразный строй реально использовался в боевой практике XIII–XV вв. в Средней Европе, а вышел из употребления только в конце XVI столетия. На основании сохранившихся источников построение клином поддается реконструкции. Оно представляло собой глубокую колонну с треугольным увенчанием. Подобное построение подтверждается интересным документом — “Приготовление к походу курфюрста Альберта против герцога Ганса Саганского”. В этом своеобразном учебном пособии, написанном в 1477 г. Альбертом Ахиллом для своего сына маркграфа Иоанна в Бранденбурге, перечислены три варианта клинообразного подразделения-хоругви (Banner). Их названия типовые для своего времени: “Гончая”, “Святого Георгия” и “Великая”. Хоругви насчитывали соответственно 400,500 и 700 конных воинов. Во главе каждого отряда концентрировались знаменосец и отборные рыцари, располагавшиеся в пять шеренг. В первой шеренге в зависимости от численности хоругви выстраивалось от 3 до 7–9 конных рыцарей, в последней — от 11 до 17. Общее число воинов клина составляло от 35 до 65 человек. Шеренги выстраивались с таким расчетом, чтобы каждая последующая на своих флангах увеличивалась на два рыцаря. Таким образом, крайние воины по отношению друг к другу помещались как бы уступом и охраняли едущего впереди с одного из боков. В этом и заключалась тактическая особенность клина — он был приспособлен для собранного лобового удара и одновременно был трудноуязвим с флангов. Вторая колоннообразная часть хоругви, согласно “Приготовлению к походу”, состояла из четырехугольного построения, включавшего кнехтов. Число кнехтов в каждом из трех названных выше отрядов равнялось соответственно 365, 442 и 629 (или 645) человек. Они располагались в глубину от 33 до 43 шеренг, в каждой из которых находилось от 11 до 17 конных. Среди кнехтов находились слуги, входившие в состав боевой свиты рыцаря: обычно лучник или арбалетчик и оруженосец. Все вместе они образовывали низшую войсковую единицу — “копье” — численностью 3–5 человек, редко более. Во время боя эти воины, экипированные не хуже рыцаря, приходили на помощь своему господину, меняли ему коней. К достоинствам колонно-клиновидной хоругви относится ее сплоченность, фланговая прикрытость клина, таранная сила первого удара, четкая управляемость. Строй такой хоругви был удобен и для передвижения, и для завязки боя. Плотно сомкнутыми шеренгами головной части отряда при соприкосновении с противником не надо было разворачиваться для защиты своих флангов. Клин надвигающегося воинства производил устрашающее впечатление, мог вызвать смятение в рядах противника при первом натиске. Клин-отряд был предназначен для разрыва вражеского строя и быстрой победы. Описанному строю были присущи и недостатки. В ходе боя, если он затягивался, лучшие силы — рыцари — могли быть первыми выведены из строя. Что же касается кнехтов, то они во время схватки рыцарей находились в выжидательно-пассивном состоянии и слабо влияли на результат боя. Клиновидную колонну, судя по одному из сражений XV в., замыкала шеренга рыцарей, т.к. кнехты, видимо, были не слишком надежны. О слабых и сильных сторонах заостренной колонны, впрочем, судить трудно по недостатку материала. В разных регионах Европы она, очевидно, отличалась своими особенностями и вооружением. Интересным представляется и вопрос о численности клиновидных колонн. По данным “Приготовления к походу” 1477 г., такая колонна составляла от 400 до 700 всадников. Но численность тактических единиц того времени, как известно, не была постоянной и в боевой практике даже первой половины XV в. отличалась большим разнообразием… Численность ливонского боевого отряда XIII в. можно конкретизировать и более точно. В 1268 г. в битве у Раковора, как упоминает летопись, выступал немецкий “железный полк — великая свинья”. Согласно “Рифмованной хронике”, в этой битве участвовало 34 рыцаря и ополчение. Это число рыцарей, если дополнить его командиром, составит 35 человек, что точно соответствует составу рыцарского клина одного из отрядов, отмеченного в упоминавшемся выше “Приготовлении к походу” (правда только для “Гончей” хоругви, а не для “Великой”). В том же “Приготовлении к походу” приводится число кнехтов такой хоругви — 365 человек. С учетом того, что цифры головных частей отрядов, по данным 1477 и 1268 гг., практически совпали, можно полагать без риска большой ошибки, что по своему общему количественному составу эти подразделения также приближались друг к другу. Таким образом можно судить и об обычной величине немецких клинообразных хоругвей, которые принимали участие в ливоно-русских войнах XIII в. Что же касается немецкого отряда в битве 1242 г., то он по своему составу вряд ли превосходил раковорскую “великую свинью”. Ливонский орден, отвлеченный борьбой с прибалтийскими народами, не мог выставить против русских крупное войско».

Возвращаясь к теме, с которой мы начали наше расследование, а именно к численности противоборствующих сторон, сделав ряд общих замечаний, основанных на соображениях общего характера, мы теперь можем еще раз проанализировать возможный численный состав двух войск на льду Чудского озера, исходя из особенностей построения дружин и традиций ведения войн в условиях дальних походов, с оторванностью больших человеческих коллективов от основных опорных пунктов и крепостей.

Итак: «Понимание диспозиции, хода и результатов сражения всецело зависит от ключевой и до настоящего времени спорной проблемы — численности войск, участвовавших в сражении, и соотношения сил. Традиционно считалось, что в сражении с обеих сторон участвовали армии численностью от 10 до 17 тыс. человек».

В настоящее время эти цифры активно оспариваются.

А.Н. Кирпичников на основании анализа немецкого воинского наставления «Приготовление к походу» 1477 г. пришел к выводу, что численность рыцарского войска в битве 5 апреля 1242 г. составляла 300–400 человек, включавших 30–35 рыцарей и кнехтов. Его аргументация вызывает ряд возражений. А.Н. Кирпичников проводит аналогию между Ледовым побоищем и сражением под Раковором 1268 г., где, по его утверждению, участвовало 34 рыцаря и ополчение. Однако сведения Рифмованной хроники о событиях 1268 г. не дают однозначной картины. В ней действительно упомянуты 34 рыцаря, составлявшие «железный полк — великую свинью», но помимо «свиньи» в составе немецкой армии имелись еще два отряда. 34 рыцаря прибыли из замков Вильянди, Леаль и Вайсенштейн, но помимо них в сражении могли принимать участие и рыцари из других замков, не названные и не исчисленные автором хроники. Для осады Пскова в 1268 г. были мобилизованы 180 орденских рыцарей, в то время как все крестоносное войско насчитывало 18 тысяч чел. Эти цифры характеризуют предельные величины мобилизационных возможностей Ордена, но они важны для нас именно в этом качестве. Автор ливонской Рифмованной хроники действительно постоянно говорит о малочисленности ливонских сил… однако эти сетования хрониста, несомненно имевшие под собой некоторые основания, невозможно воспринимать буквально. Судя по сообщению Рифмованной хроники, немецкая армия состояла из нескольких отрядов. Именно с позиции наблюдателя одного из отрядов немецкой армии изложен ход начального этапа битвы: «видно было…», «там был слышен…», «и видно было…», «их там одолели…»(ст. 2244, 2246, 2247, 2256). Даже если допустить, что численность наступающего клина, согласно А.Н. Кирпичникову, составляла 300–400 человек, помимо него в состав немецкой армии входили еще несколько сотен, если не тысяч воинов. Во-первых, в составе рыцарских отрядов, подчиненных магистру, находились люди, лишь готовившиеся к посвящению в рыцари. Они периодически пребывали в качестве паломников из Германии и жили в общежитиях при замках. Их выступление в поход было добровольным, в том числе поэтому их численность не учитывалась. Во-вторых, рыцарские отряды сопровождали ополченцы отнюдь не только из числа аборигенного населения (латгалы, ливы, чудь), но и из состава немецкого населения крупных городов, в особенности Риги. Некоторую информацию о численности немецких войск предоставляют нам данные о потерях рыцарей. В Рифмованной хронике сообщается, что рыцарей тогда было убито 20 человек, а 6 взято в плен (ст. 2260–2261). В Новгородской I летописи указаны цифры иного порядка: 500 убитых и 50 пленных. «А.Н. Кирпичников без какой-либо аргументации отдает предпочтение данным Рифмованной хроники, характеризуя летописные сведения как “преувеличенные”. Чисто арифметическим путем Кирпичников “вычисляет” совокупные потери немецкого войска убитыми и пленными в 78 человек. Подобные арифметические действия, однако, противоречат методам исторической критики. Величина потерь немецкой армии должна не вычисляться путем умножения, а оцениваться с опорой на аналогичные события и факты. При оценке потерь немцев в Ледовом побоище ключевое значение имеет тот факт, что их войско потерпело поражение и было вынуждено отступать, будучи преследуемо на протяжении 7 верст до “Суболического берега”. Это обстоятельство многократно умножило потери немцев, даже если в сражении они и не были столь большими. Заслуживает внимания летописный рассказ о походе псковского отряда в составе орденского войска в Литву в 1236 г., закончившемся полным разгромом немецко-псковской армии: “…и плесковици от себя послаша помоць муж 200, идоша на безбожную Литву; и тако, грех ради наших, безбожными погаными побеждены быша, приидоша коижды десятый в дом своя”. Такие колоссальные потери (до 90%) личного состава были обусловлены трудностями отступления по вражеской территории и дальним путем домой. Но то же самое относится и к орденскому войску, преследуемому 7 верст по льду озера и отходившему по безлюдной прибрежной равнине вглубь земель Дерптского архиепископства».

Мы не устаем обращать внимание читателей на тот неоспоримый факт, что отечественные рукописные памятники истории оказываются намного более объективными свидетелями событий, чем западноевропейские хроники.

«…Цифры потерь, приведенные в Новгородской первой летописи, соответствуют потерям всей армии крестоносцев, включая паломников, ополченцев-бюргеров, ополченцев-чудь и латгалов. Если исходить из того, что потери разгромленного войска могли достигать 90%, численность немецкого войска могла превышать 600 человек. Численность русского войска вообще не подлежит сколь-нибудь точному установлению, поскольку никаких данных об этом в дошедших до нас источниках нет. Единственный цифровой показатель сравнительного характера имеется в Рифмованной хронике: “Каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек”. Если прилагать это соотношение к предполагаемой численности немецкого войска (более 600 человек), то численность русского войска должна превышать 36 000 человек. Таких многочисленных армий в России не было до XVI века. Во время Шелонской битвы 1471 г. численность московской армии не превышала 4 тыс. человек. Не могла быть большей и численность русского войска в Ледовом побоище».

Здесь необходимо сделать краткий комментарий. Если Ливонская хроника считается творением очевидца событий, то все равно у исследователя не может не возникнуть законного вопроса к автору, вопроса риторического свойства. Каким образом в разгар битвы ему удалось сосчитать такое изрядное количество нападавших на одного немца русских? Шестьдесят человек — это целая толпа, которую трудно подсчитать в условиях динамики битвы. Шестьдесят человек одновременно не в силах атаковать одного человека. Даже четверо атакующих будут служить помехой друг другу. Все это сводит к минимуму достоверность сетований на неравные условия немецкого автора. Он и сам «стыдливо» оговаривается: «пожалуй» атаковало… Не забудем и того факта, что немцы были атакующей стороной в Ледовом побоище. Вообще ими замышлялся серьезный поход в глубь территории противника. Нельзя не отметить, что они обладали точными разведывательными данными, учитывая известный факт, что среди псковской аристократии у них имелись союзники. Невозможно поверить, что немцы отправились в поход, имея столь малочисленный состав войска, и не побоялись атаковать превосходящие во много раз силы русских. В целом соглашаясь с В. Аракчеевым, укажем на его досадную ошибку. Уже в XIV столетии московские князья собирали очень значительные силы для противостояния татарам в битве на Воже и на Куликовом поле. Здесь не место участвовать в дискуссии по поводу реального соотношения сил на поле Куликовом, но необходимо отметить, что силы князя Димитрия Иоанновича вряд ли были меньше чем 50 тысяч бойцов.

Нам представляется, что даже исходя из скупых строк древних летописных источников мы вправе сделать заключение, что по европейским меркам того периода Ледовое побоище и по военно-политическим последствиям было сражением, превышающим масштаб обычной битвы. Однако в этом вопросе рядом современных российских и европейских авторов повторяется один и тот же набор разоблачений. Более того, есть «ученые мужи», которые отрицают факт того, что битва на Чудском озере вообще имела место. Главным аргументом в отказе битве на значительность является гипотетически реконструируемая численность противоборствующих сторон.

Например, один из ведущих историков-ниспровергателей заслуг Александра Ярославича И.Н. Данилевский всячески преуменьшают масштабы Ледовой сечи, веря только цифрам ливонской Рифмованной хроники о потерях ливонцев — 20 убитых и 6 взятых в плен и отметая сведения Новгородской и Псковской летописей о 400 (в Псковской — 500) убитых и 50 пленных немцах, не считая многочисленной чуди (эстонцев).

В силу этого мы должны уделить особое внимание «калькуляции» участников этого сражения с обеих сторон, как обещали выше, и заранее извинимся перед читателем за подробность наших расчетов, а также за вынужденные повторения.

Мнение многих советских и российских историков о том, что летописи и Хроника не противоречат друг другу, поскольку в летописях указано общее число немецких потерь, а в Хронике — только потери орденских рыцарей, Данилевский отметает, не обсуждая: «В крайнем случае, историки пытаются “согласовать” числа, приведенные древнерусскими летописцами, и данные Рифмованной хроники: ссылаются на то, что летописец якобы привел полные данные потерь противника, а Хроника учла только полноправных рыцарей. Естественно, ни подтвердить, ни опровергнуть такие догадки невозможно».

В рассматривании данного вопроса необходимо учитывать, что противник в панике покидал поле битвы, и иметь в виду, что состоял из разнородных сил. Можно предположить также, что бегство разбитого противника происходило в разных направлениях от места битвы. Русские же остались стоять на поле битвы, «на костях» собирая своих павших, и у них была возможность оценить потери противника. Как мы уже указывали, потери немцев в сражении поддаются вполне определенному подсчету, который вполне оправдывает строки русской летописи. В данном случае позволим себе еще раз отметить ряд важных исходных данных… Достаточно прочитать две строфы из «Рифмованной хроники»: «Там было убито двадцать братьев рыцарей, а шесть было взято в плен». Братьями называли только членов рыцарского ордена; в 1242 г. их было меньше 100 на всю Ливонию; каждый стоял во главе подразделения — копья, и они составляли лишь малую часть крестоносцев. Так, в ливонском войске, собранном для осады Пскова в 1269 г. (поход сорвало прибытие татар), из 18 тысяч человек братьев рыцарей было всего 180. Поэтому нет оснований сомневаться в правдивости летописцев, сообщавших о немецких потерях в целом (без потерь эстов). Кроме братьев, со стороны немцев были рыцари Дерптского епископа, датские рыцари и рыцари-гости из Европы. Об этом пишет британский историк Д. Никол в книге «Озеро Пейпус 1242: Битва на льду» (1998). По его оценке, в битве участвовало 800 конных рыцарей и оруженосцев, 700 пехотинцев кнехтов и порядка 1000 эстов. Русских, по мнению Николса, было около 6 тысяч. Битву по европейским масштабам можно назвать крупным сражением. Характерно, что отечественные разоблачители Невского книгу Николса игнорируют. Случай странный, поскольку обычно они доверяют иностранным источникам и не доверяют своим. Правда, в немилости у них находится и «Хроника Тевтонского ордена XV века», в которой сообщается, что при взятии князем Александром Пскова погибло 70 братьев рыцарей со своими людьми. Здесь, видимо, приведено общее число братьев, погибших в ходе кампании Александра Невского по освобождению русских земель — взятию Копорья, Изборска, Пскова, рейдов в Ливонию и битвы на Чудском озере. В результате немцы вернули обратно все захваченные русские земли и заключили мир. Нельзя не учесть и еще одного важного обстоятельства. Со стороны немцев в этих войнах участвовали не просто воины, а действительно отборные военные силы, в том числе из германских земель. Речь идет о военной элите латинского Запада. В этой связи простой арифметический подсчет участников битвы не дает полной картины о возможностях этого войска. Для периода Средневековья даже тысяча профессиональных рыцарей была могучей силой, способной решать важные тактические и стратегические задачи. Противостоять профессионалам вряд ли могли даже союзы племен, что показало завоевание Прибалтики немцами. Это завоевание, отзвуки которого явственно слышны в мировой политической симфонии и поныне, тоже было совершено не масштабным вторжением воинствующих орд, а хорошо организованными военными группами рыцарей! Противостоять такой силе могла только равнозначная в организационном и военном отношении сила, каковой были только русские и польские княжества.

Таким образом, вслед за многими современными исследователями мы можем констатировать, что за время войны Орден потерял около 80% братьев, бывших в Ливонии. Иначе, как разгромом, это назвать нельзя. Каким же образом Александру удалось достичь столь впечатляющего результата в кампании, которая началась без его участия с ряда тяжелейших поражений и утрат важных опорных пунктов, с потерей Пскова?! Вопрос опять упирается в мобилизационные возможности Ордена и Новгорода.

Главной особенностью кампании 1242 г. явилось неожиданное наступление русских, к чему Орден оказался абсолютно неготовым. Магистр Дитрих фон Грюнинген (Гронинген) отсутствовал, его место занимал вице-магистр Андреас фон Вельвен (Фельбен), но и он, по некоторым данным, тоже находился в отъезде. Так или иначе, но все возможные силы выставить не удалось, и нам остается лишь предположить, что в Ледовом побоище могло участвовать до 50 орденских рыцарей и 400–500 оруженосцев (преимущественно, видимо, конных). О количестве вассалов — рыцарей и кнехтов — епископа Дерптского точных сведений нет. Однако известно, что святой отец относился к числу тех владетелей, которые, говоря словами той эпохи, «носили знамя», то есть выводили в поле отряд из не менее чем 20–25 рыцарей. Кроме рыцарей в его составе, как и положено, находились кнехты (по словам Генриха Латвийского, «множество других тевтонов»). Поэтому можно допустить, что на Чудском льду дерптское знамя, неоднократно упомянутое в ливонской Рифмованной хронике, могло насчитывать до 300 воинов. Относительно боевого состава датского знамени можно сказать следующее. К 1241 г. в подвластных Дании областях Северной Эстонии насчитывалось порядка 120 королевских вассалов, из которых немцев было до 100, датчан — 10 и эстов — 8–10 человек. Даже если предположить, что из этого числа на помощь Ордену и епископу пришла только половина, то и в этом случае получается боевой отряд, состоящий из полусотни рыцарей и 300–400 прочих воинов — конных и пеших. Таким образом, можно подсчитать, что собственно немецкие силы в Ледовом побоище составляли 100–300 человек, из которых рыцарей было около 120 (не считая по-рыцарски снаряженных кнехтов). Автор ливонской Рифмованной хроники, говоря об этом войске, сокрушался, что у немцев оказалось «слишком мало народу». Однако ход боевых действий, развернувшихся на западном берегу Чудского озера в марте — начале апреля 1242 г., позволяет усомниться в истинности этих слов. К тому же орденский поэт почему-то забыл сказать, что рядом с немцами в бой шли еще и эсты. К сожалению, тема участия эстов (и прибалтов вообще) в походах крестоносцев никем по-настоящему еще не рассматривалась. В чуди обычно видят подневольную вспомогательную силу, но не стоит забывать, что с русскими у эстов были давние и очень непростые отношения, еще в XI–XII веках сопровождавшиеся вооруженными столкновениями. Считать чудь небоеспособной частью орденского воинства мы не можем. Чудь совершала самостоятельные набеги на русские земли. Это был давний и серьезный враг новгородцев. Что же касается русских дружин, то здесь у нас есть возможность сделать ряд важных заключений касательно их возможной численности.

Совершенно справедливо В. Аракчеев далее указывает на важный факт: «Есть лишь одна деталь, косвенно характеризующая русскую армию со стороны ее численности: участие в битве сразу двух князей. Имя князя Андрея упоминается и в Новгородской первой летописи, но оттуда ясно лишь, что дружина Андрея участвовала в освобождении Пскова. Недвусмысленное упоминание участия князя Андрея в Ледовом побоище содержится в Лаврентьевской летописи: “Великий князь Ярослав посла сына своего Андрея в Новгород Великый, в помочь Олександрови на Немци, и победиша я за Плесковом на озере, и полон мног плениша, и возратися Андрей к отцу своему с честью”».

Для того чтобы дать возможность читателю немного отдохнуть от вычислений количества воинов, принявших участие в битве, позволим себе сделать в определенном смысле мистически окрашенное отступление. Очень трудно игнорировать факты определенного преобразовательного символизма многих событий в истории народов, тем более народов, которые не без основания претендуют на роль субъектов Священной истории человечества, каковым, без сомнения, является русский народ. Что это именно так наши предки хорошо осознавали уже во времена Александра Ярославича, о чем речь у нас пойдет ниже.

Говоря о преобразовательном символизме имен главных участников судьбоносных для Отечества исторических событий, интересно отметить, что участие в битве с немцами на льду Чудского озера князей Александра и Андрея прообразовало участие в Куликовской битве двух иноков Троицкого Сергиева монастыря с теми же именами: Александра Пересвета и Андрея Осляби. Этот удивительный символизм совпадения имен вряд ли случаен для православного сознания, учитывая покровительство христолюбивым воинам святых Александра-воина, в честь которого, скорее всего, был крещен Александр Ярославич, а также и Андрея Стратилата, в честь которого, с огромной долей вероятности, был назван князь Андрей Ярославич.

Вернемся к нашим исчислениям, которые ни в коем случае нельзя считать праздными, учитывая их ключевое значение в определении масштабов такого исторического события, каковым являлась «битва народов» на льду Чудского озера.

«Численность княжеских дружин в походах могла зависеть от самых разных обстоятельств и резко колебаться. Однако, поскольку военная организация княжеского войска находилась в руках тысяцкого, его численность в тенденции должна была приближаться к реальной тысяче воинов. Численность двух княжеских дружин, Александра и Андрея, вряд ли была меньше 2 тыс. человек. Если прибавить сюда некоторое количество новгородских и псковских ополченцев из числа более или менее профессиональных воинов, способных вынести тяготы дальнего похода, совокупная численность русского войска могла достигнуть трех тысяч человек». Определенный перевес сил у русских, который создался искусственно Александром во время сражения, может быть объяснен особенностью построения войска на берегу озера, построения, которое привело к частичному окружению противника. Для характеристики начального этапа сражения имеются только данные о том, что ударный отряд рыцарей был отсечен от массы ополченцев, большая часть которых принадлежала к отряду дерптского епископа, и окружен. Действительно, такой маневр требует определенного превосходства в силах, но говорить о подавляющем численном преимуществе русских эта информация нам права не дает. Но, кроме этого, мы можем предположить и такой вариант развития событий, что, не имея реального численного преимущества, русским воинам удалось связать наступающие массы рыцарей во фронтальном противостоянии у береговой полосы, в которую наступающие рыцари в итоге и уперлись. И в этот момент двумя фланговыми ударами конницы были опрокинуты ополченцы, часть из которых, вероятно, сразу начала беспорядочное отступление. Таким молниеносным маневром и переносом «центра тяжести» битвы с центра на фланги, группируя именно там основные силы, дружины Александра и Андрея могли достигнуть блестящей победы, не имея вовсе численного преимущества. Мы уже неоднократно отмечали, что, учитывая специфику средневекового менталитета, где цена победы коррелировалась с соблюдением определенных «рыцарских» правил, хитрость допускалась лишь при явном преимуществе противника в живой силе. Если обход рыцарей с флангов конницей Александра считать хитростью, то мы должны признать тот факт, что русских войск было меньше массы наступающих немцев и чуди, что в общем-то, повторимся, логично для наступающей стороны. Имея превосходство, тем более значительное, князь не стал бы дожидаться массированного удара немецкой конницы в центральный полк, что по определению вело к серьезным потерям обороняющейся стороны. Вообще, мысль о том, что новгородцы обладали значительным военным мобилизационным потенциалом, мысль ни на чем не основанная. Скорее наоборот, не имея такового, они постоянно были вынуждены обращаться за помощью к суздальским князьям, уповая на мощь их дружин.

Впрочем, отвлекаясь от сухих количественных подсчетов, мы обязаны судить о битвах по тем политическим предпосылкам, которые предшествовали битве и тем результатам, которые она принесла победившей стороне. Вне всякого сомнения, что рыцари на русском направлении сконцентрировали свои лучшие силы. Замысел похода в глубь новгородской территории по реке Желче тоже должен был обусловить значительный состав сил, задействованных в этой операции. Поражение на льду Чудского озера было столь значительным, что до 1268 г. серьезных стычек с немцами на пограничье не было. Вот главный итог блестящей победы Александра.

Как развивались события во время второй фазы сражения, когда немцы начали развивать успех, достигнутый в результате первого массированного удара конницы в центр русских войск, мы можем достаточно подробно реконструировать, используя отечественные и зарубежные источники. Как записано в Рифмованной хронике: «Немцы начали с ними бой. Русские имели много стрелков, которые мужественно приняли первый натиск, находясь перед дружиной князя. Видно было, как отряд братьев рыцарей одолел стрелков».

Как разворачивалось сражение дальше и каков был переломный момент в битве, известно из той же Рифмованной хроники: «Там был слышен звон мечей и видно было, как рассекались шлемы. С обеих сторон убитые падали на землю. Те, кто находился в войске братьев рыцарей, были окружены. Братья рыцари достаточно упорно оборонялись, но их там одолели».

Из отечественных источников мы можем почерпнуть следующую информацию: «И наехаша на полк немци и чудь, — сообщает нам дальше русская летопись, — и прошибошася свиньею сквозе полк». Это был успех, одержанный рыцарями в начале битвы. «Было видно, — читаем мы и в ливонской хронике, — как знамена братьев (рыцарей) проникли в ряды русской пехоты».

Но, как мы уже указывали выше, то, что казалось противнику концом сражения, было только его началом. Неожиданно последовали фланговые удары конницы и полное окружение наступавших немцев.

Глубоким волнением веет от слов русского летописца, когда он повествует о решающем этапе битвы. «И бысть ту сеча зла и велика немцем и чуди, и тру от копей ломление и звук от мечного сечения, якоже морю помръзшю двигнутися, и не бе видети леду, покрыло бо есть всю кровью». В свою очередь, кратко сообщая о развернувшемся ожесточенном бое, ливонский хронист, как бы в оправдание последовавшего поражения рыцарского войска, дополняет русского летописца: «Все те, кто был в рыцарском войске, были полностью окружены». Прорвав боевое построение русской пехоты, рыцарская тяжелая кавалерия оказалась перед лесистым, поросшим густым ивняком и запорошенным глубоким снегом берегом Узмени. Тут она была вынуждена остановиться. Эта небольшая остановка оказалась для рыцарей роковой, на них с флангов ударила русская пехота. Пехота, в ряды которой они врубились, не только не побежала, а рванулась с флангов вперед и вступила в яростную рукопашную схватку. Неудивительно, что под этим натиском рыцари нарушили свое боевое построение. Кровавая сеча продолжалась с неослабной силой, когда в обход рыцарского войска в бой устремились русские конные дружины. Впереди была дружина Александра во главе с молодым князем. Под удары дружинников вместе с рыцарями попала и следовавшая за тяжелой кавалерией врага пешая чудь. Удар русской конницы означал для ливонцев конец их еще теплившейся надежды на благополучное завершение битвы. В то же время, увидев появление своей конницы во главе с князем, русская пехота усилила натиск на врага. Возглавив русскую конницу, Александр осуществил на поле битвы сложный маневр окружения рыцарского войска, который вошел в историю средневекового русского военного искусства как прекрасный пример взаимодействия пехоты и конницы на поле битвы. «Немцы ту падоша, а чудь даша плеща», — повествует летописный текст. Теснимые все больше русской пехотой, меченосцы продолжали отбиваться. Что же касается чуди, то она, как менее стойкая часть рыцарского войска, бросилась бежать, обнажив тыл в критический момент сражения. Пути к отступлению рыцарей с этого момента были полностью отрезаны. Окруженные со всех сторон, они продолжали сражаться. Это была агония рыцарского войска, его бесславный конец. «Братья дрались стойко, но были повержены на траву», — уныло констатирует ливонская хроника, подтверждая, таким образом, русское летописное описание битвы. В этом сообщении заслуживает внимания указание, что рыцари пали «на траву»… Таким образом, свидетельство ливонского хрониста подтверждает, что битва произошла в непосредственной близости от восточного берега. Оба источника, и русские летописи, и ливонская хроника, указывают на стойкое сопротивление, оказанное немецкими рыцарями. Большая часть их была перебита. Русский летописный текст сообщает, кроме того, о бегстве чуди, которая в основном и подверглась преследованию на широкой ледяной поверхности Узмени. Со своей стороны, ливонский хронист совершенно умалчивает о преследовании остатков рыцарского войска русскими воинами, стараясь хоть этим преуменьшить размеры понесенного ими тяжелого поражения. В русской летописи о преследовании говорится довольно подробно: «И даша ратнии плещи свои, и секахуть гонящее аки по аеру (как по воздуху) и не бе им камо утеши и биша их на семи върстах по леду до Суболичьского берега, и паде немецъ 500, а чуди бесчисла… а инех вода потопи, а инии зле язвени быша, и отбегоша». Преследуя врагов, русским воинам удалось направлять их на слабый лед Сиговицы.

«Вполне возможно, что русские, зная о Сиговице, намеренно загнали рыцарей в этот район, где те и нашли гибель в водах Узмени».

«Сражение завершилось преследованием в панике бежавшего противника. При этом часть неприятеля погибла в сражении, часть была пленена, а часть, оказавшись на месте тонкого льда — “Сиговице”, провалилась под лед. Однако не стоит думать, что последнее связано с чрезмерным весом рыцарских доспехов. Этот расхожий миф достаточно прочно завоевал себе место в истории. Меж тем хорошо снаряженный княжеский дружинник мало отличался по весу от рыцаря-меченосца. Русские воины с таким же успехом могли провалиться под лед. Печальная же участь немцев обусловлена, прежде всего, вынужденным отступлением на подтаявший лед, который не выдержал человека. (О погодных условиях той весны мы писали выше. — Авт.) К этому моменту в рядах отступавших практически не было рыцарей — они остались в окружении биться с русскими полками. Бежали главным образом кнехты и прибалтийские ополченцы. Их преимущественно легкое вооружение не могло сыграть решающую роль в этом эпизоде… Русские также понесли ощутимые потери. Как пишет “Рифмованная хроника”: “Эта победа стоила ему (т.е. Александру Невскому) многих храбрых людей”.

Итак, вернемся к подсчетам возможных участников в сече с обеих сторон. Новгородская первая летопись сообщает, что в результате сражения пало 400 рыцарей, 50 взято в плен, в том числе один, который в надменности хотел пленить самого Александра. Кроме того, было перебито чуди без числа, так что их трупы лежали на протяжении семи верст… По сведениям “Рифмованной хроники”, в бою погибли 20 рыцарей и 6 попали в плен. С учетом состава обычного рыцарского копья (3 воина) число убитых и пленных рыцарей и кнехтов могло достигать 78 человек. Неожиданно близкую цифру — 70 погибших орденских рыцарей — приводят немецкие источники второй половины XV–XVI вв… Что касается чуди, то русские воины, гнавшие неприятеля пять верст до Суболического берега, действительно могли в ожесточении перебить многих ополченцев. Возможно, их значительное число повлияло и на грандиозные цифры русских источников».

Рискуя утомить читателя математическими подсчетами, осмелимся сделать и еще одно замечание. Известно, что многие рыцари были взяты Александром в плен. Так вот, что касается пленных рыцарей, весьма трудно себе представить, что очевидцы событий, а именно от них летописец черпал свою информацию, могли значительно завысить их число. Что же касается убитых рыцарей, мы вправе допустить, что новгородцы не делали различия между братьями орденскими рыцарями и иными, хорошо вооруженными противниками. Попытки же подсчитать количественный состав рыцарского войска, исходя только из Ливонской хроники и доверяя информации этой Хроники о немецких потерях, не кажутся плодотворными в силу ряда причин. Например, автор цитируемого нами предисловия к книге А. Субботина «За землю русскую» А.В. Кибовский, соглашаясь с тем фактом, что битва имела огромное военно-политическое и историческое значение, тем не менее оценивает численность рыцарского войска в три-четыре сотни человек. Тенденция именно так оценивать силы немцев на льду Чудского озера приобретает устойчивый характер среди публицистов, старающихся всячески принизить роль в отечественной истории Александра Невского и бросить тень сомнения на его воинские таланты. Но совершенно невероятным представляется поход немцев в глубь русской территории в количестве буквально «разбойничьей ватаги». Даже наспех собранное войско псковичей для похода на Изборск, захваченный немцами в 1241 г., было больше предполагаемого А.В. Кибовским числа воинов Ордена в Ледовом побоище. Нельзя не согласиться с современными авторами, что средневековые войны того периода велись действительно незначительными силами. Однако не стоит доводить этот безусловно имеющий основания в научных данных посыл до абсурда. Не может быть сомнений из сопоставления разных европейских хроник и нашей летописи, что наши летописцы были всегда более искренними и честными как в описании побед, так, что особенно характерно, и поражений русских войск. Поэтому сообщения наших летописцев заслуживают доверия. Конечно, необходимо выверять их с помощью определенного критического анализа, который не может опускаться до предлагаемого ныне полного отрицания значимости отечественных источников.

Свою реконструкцию событий, связанных с Ледовым побоищем, предлагает и современный историк С.М. Титов. Его реконструкция интересна тем, что одна из последних по времени и максимально учитывает наработки предыдущих авторов. Здесь мы еще раз вернемся ко всем проблемным вопросам, связанным с битвой, и вместе с С.М. Титовым отметим ряд важнейших, принципиальных моментов, которые действительно снимают все недоуменные вопросы относительно участников битвы, их стратегии и тактики.

Данный всесторонний анализ был проведен С.М. Титовым в статье «Ледовое побоище 1242 г. Сражение рыцарских времен». Статья напечатана в сборнике «Новгород и Новгородская земля. История и археология. Великий Новгород 2009 г.». Автор не обобщает работы предшественников, а дает совершенно самостоятельный анализ источников и реконструкцию самой битвы. И тем не менее многие оценки у него совпадают с предшественниками. Однако в целом данную работу следует считать лучшей по тематике Ледового побоища. Обратимся к самым важным выводам автора, вынужденно повторяя ряд подробностей, связанных с этой знаменитой битвой, роль победы в которой для русской истории современная недобросовестная критика старается всячески принизить.

Важно начать с того, что «война с русскими, начатая в 1240 г., не была войной всей Ливонии… в сражении на Чудском озере приняли участие ограниченные силы крестоносцев: отряд (знамя) орденских рыцарей (der bruder banier) “мужи” епископа Дерптского (des stibtes man) и, по всей вероятности, вассалы датского короля (des kuniges man) из Северной Эстонии. О них, правда, напрямую не сообщается, но в Ливонской рифмованной хронике сказано об орденском магистре, которого поддерживали “епископ (Дерптский. — С.Т.) и мужи короля”, причем “все, что он с ними предпринимал, делалось единодушно”. Еще одного участника сражения называют русские летописи. По их данным, рядом с “Немцами” выступала “Чудь”, то есть подвластные крестоносцам эсты. Исходя из этого, мы можем говорить о присутствии на Чудском льду трех рыцарских отрядов (знамен), представлявших конкретных феодальных властителей. По нормам Средневековья, каждый из этих отрядов являлся самостоятельной боевой единицей (со своими воеводами и знаменами) и в бою должен был занимать особое место. Что касается “чуди”, то известно, что после завоевания Эстонии все ее население было обложено разными повинностями, одной из которых была воинская (“кровавая десятина”)».

Что касается событий 1242 г., то надо учитывать, что, войдя в пределы Дерптского епископства, русские повели себя так, как было положено на вражеской территории: «А землю их повоева и пожже, и полона много взя…» Ничего необычного в этом не было, так поступали и сами «Немци и Чудь», когда приходили на Русь. Но теперь война пришла в дома эстов, и у них появился серьезный повод «исполниться ратного духа» и встать на защиту своей земли. Говоря о численности эстов, Генрих Латвийский указал, что малев, собранный в 1217 г. с шести эстонских областей, насчитывал 6000 человек (в среднем по 1000 на область)… Еще в первой четверти XIII века, когда положение крестоносцев в Ливонии было относительно зыбким, «местный контингент» составлял половину их действующих сил. По данным Генриха Латвийского, «в 1212 и 1220 гг. в войсках было до 4 тыс. немцев и еще столько же ливов и леттов, а в 1214 г. — до 3 тыс. немцев и такое же число тех же ливов и леттов…В таком случае становится понятным и объяснимым принятое в русских летописях деление ливонского малева на «Немцев и Чудь», а общая численность крестоносного войска вырастает до 2000–3000 человек».

Как мы уже писали выше, заостряя внимание читателя на данной проблеме, говоря о русском войске на льду Чудского озера, некоторые историки считают, что численно оно могло превосходить ливонскую рать, однако якобы по остальным показателям уступало силе противника. В силу этих причин историками был придуман хитрый маневр, который вроде бы заранее был выбран князем Александром, спрятавшим основные силы конницы на флангах и вынудившим клин наступающего неприятельского войска увязнуть на береговой линии озера, поросшего тростником, прорвав строй русских пехотинцев в центре. Причины появления такой теории кроются в том, что ранее переоценивалась мощь ливонского клина и недооценивалась выучка и особенности тактики древнего русского воинства. Вероятнее всего, битва проходила не совсем по тому сценарию, который стал нам известен благодаря реконструкции историков и растиражирован в учебниках и художественной литературе, как мы видели из фактов, освещенных выше. В целом, не меняя общей картины битвы, необходимо сделать ряд важных корректировок.

Вернемся к определению численности русского войска, чтобы еще как можно более верно представить диспозицию во время битвы.

«После освобождения Пскова, по данным местных летописей, силы Александра Невского пополнились “мужами-псковичами”. В итоге русское войско, принявшее бой на Чудском озере, состояло из пяти боевых отрядов (стягов): двух княжеских дворов, отрядов новгородцев и псковичей, а также “низовского” (владимиро-суздальского) стяга, отправленного великим князем Ярославом Всеволодовичем “в помочь” своим сыновьям. Заметим, что более половины всей силы составляли воины, прибывшие из “Низовской земли” — “многие другие русские из Суздаля”, говоря словами Ливонской рифмованной хроники. По своей численности это войско не могло быть большим. В составе каждого из княжеских дворов числилось, скорее всего, не более 300–400 “боевых людей”. Примерно такой же или чуть большей (до 400–500 чел.) могла быть численность новгородцев. Ошибается тот, кто считает, что в походе 1241–1242 гг. участвовало ополчение “всей области Новгородской”, то есть силы самого Новгорода, его пригородов и волостей. В источниках указаны именно “новгородцы”, под которыми следует понимать относительно небольшой ударный кулак новгородских воинов-профессионалов. С малым числом этих людей князь Александр уже ходил в 1240 г. на шведов, но в этот раз, учитывая более благоприятные условия подготовки к походу, их количество могло возрасти… можно предполагать, что псковский стяг в Ледовом побоище по численности был не более 200–300 человек. Что касается отряда владимиро-суздальских (“низовских”) ратников, то о нем известно лишь то, что одним из его начальников был Кербет. Под 1245 г. он упомянут в летописи в качестве дмитровского воеводы. Если эту должность Кербет (Ербет) занимал и в 1241–1242 гг., то тогда именно дмитровцев (точнее, мелкую и среднюю знать, проживавшую в Дмитровской волости) можно считать участниками сражения на Чудском озере. В источниках волостные отряды… упоминаются довольно часто…Таким образом, нетрудно подсчитать, что численность русского войска на льду Чудского озера не превышало 1400–1900 человек (без учета обозных)».

«Сражение произошло на льду, потому что так было выгодно русским военачальникам. В момент, когда боевые действия разворачивались на западном берегу Чудского озера, ливонцы, благодаря присутствию чуди в составе их малева, обладали не только численным, но и тактическим преимуществом. Не располагая полным набором вооружения, эсты не могли на равных драться с закованными в железо «оружниками» русских. Шанс на победу им, как и прочим, легко вооруженным воинам, давало умелое использование местности, прежде всего, устроенная в узком или топком месте засада. Русские воеводы об этом знали, и не зря, говоря о таких же, как эсты, ятвягах, князь Даниил Галицкий отметил, что именно «теснота» является для них «крепостью». «Немецкий» берег Чудского озера вполне подходил для подобных действий, что, возможно, и объясняет причину того поражения, которое понес отряд Домаша и Кербета накануне боя 5 апреля 1242 г. После этого князь Александр со всеми людьми «вспятився на озеро», а противник, наверняка ободренный первым успехом, «поидоша на них». Вольно или невольно немцы двинулись туда, где исчезали все их преимущества. Анализируя место боя, историки обычно указывают на то, что открытая местность давала хороший обзор и страховала от внезапных обходов и охватов. Однако об этом русский полководец, скорее всего, не особенно беспокоился. Для того чтобы увидеть врага, достаточно иметь хорошую разведку. Для того чтобы уберечься от ударов с фланга, нужно не выходить на ровное место, а, наоборот, прикрыться лесом, оврагом или болотом. Для пехоты, которая, как считают многие, являлась основой русского войска, более выгодным было как раз тесное, неудобное место, мешавшее разогнаться немецкому клину. Однако Александр выбрал площадку, полностью лишенную каких-либо препятствий. Почему? Потому что его войско было конным… Главную силу русского войска повсеместно составляли тяжеловооруженные конные копейщики (бояре и оружники), рядом с которыми действовали конные лучники — стрельцы. Для стягов, бившихся на Чудском озере в 1242 г., ровная ледяная гладь как раз и являлась тем «пространством», которое обеспечивало свободу маневра, быстроту атаки и силу удара. Крестоносцев на озерном льду было больше, но теперь определяющим для хода грядущего боя становился не баланс численности, а баланс качества, в чем русские имели преимущество. Выманив противника на лед, князь Александр исполнил важное правило военной науки: «… Стратегия должна уметь уклониться от сил противника и противопоставить свою силу его слабости».

«В этой связи можно утверждать, что и в 1242 г. ливонцы действовали так же, как и в остальных случаях: “Построившись отрядами, двигались они в порядке, каждый под своими знаменами”. Новая линия крестоносцев состояла из пяти развернутых по фронту отрядов, каждому из которых отводилось в строю особое место. В центре, “как обычно”, находились рыцарские знамена немцев, а на обоих флангах — эсты. Описывая сражение, летописец заострил внимание на действиях одной “свиньи”, однако в реальности клином могли строиться все три отряда тяжелой конницы ливонцев. Теперь становится понятно, что русским воеводам не нужно было придумывать нечто особое, чтобы остановить атакующего противника. Бой должен был разворачиваться по давно уже принятой на Руси линейной схеме. В силу этого боевые порядки суздальско-новгородского войска представляли собой линию из пяти развернутых по фронту стягов. Каждый стяг был построен в два эшелона. В первом, выдвинутом вперед, располагались отмеченные в Рифмованной хронике “стрелки” (стрельцы). Во втором, ожидая момента для вступления в бой, находились копейщики. Русское войско, как уже отмечалось, было конным, а конница не может встречать противника стоя на месте. Поэтому сражение с самого начала приняло характер обычного для XIII в. встречного боя кавалерийских отрядов. Относительно засады, якобы устроенной Александром Невским, следует сказать, что такой тактический прием на Руси в XII–XIII вв. не применялся, да и позднее был крайне редок (Куликовская битва скорее исключение, чем правило). Причиной тому служили господствовавшие в воинской среде понятия о чести и морали. Много позже их заметил и описал итальянец Марко Фоскарини: “…Они (русские) считали постыдным побеждать врага обманом, скрытой хитростью и из засады; сражались же храбро и как на поединке. Все такие приемы, они осуждали и победу, одержанную посредством хитрости и уловок, не считали настоящей”. Поэтому ни о какой засаде в Ледовом побоище речи идти не может. Вместе с тем весьма вероятным можно считать то, что, подобно немцам, русские строили своих всадников клиньями. Еще в XI в. Титмар Мерзебургский называл построение русских полков “клином” или “острием”, позднее такой строй был несколько раз отмечен в летописях, его изображения угадываются в миниатюрах, а Длугош, говоря о русско-литовских отрядах 1410 г., отметил, что они строились клиньями “по стародавнему обычаю предков”. В этой связи возникает подозрение, что и само название “свинья”, как бы вскользь брошенное летописцем в описании сражений 1242 и 1268 гг., является не чем иным, как профессиональным термином русских военных, которые именно так (без разницы, свой или чужой) называли строй в форме клина.

Уже отмечалось выше, поражение своих войск автор ливонской Рифмованной хроники объяснял тем, что “русские имели такую рать, что каждого немца атаковало, пожалуй, шестьдесят человек”. Цифра эта во всех отношениях ложная. О таком численном превосходстве русских не может быть и речи. “Окружение орденского знамени, осуществленное русскими в ходе Ледового побоища (и не замеченное в летописях), не было спланировано заранее и свершилось после бегства основных сил ливонцев. При этом вокруг орденских братьев собралась лишь часть русских воинов, тогда как остальные умчались в погоню за отступающими дерптцами, датскими вассалами и эстами. Суздальцев, новгородцев и псковичей здесь действительно могло оказаться больше, чем рыцарей и кнехтов Ливонского ордена. Ливонское войско потерпело полное поражение. Говоря о его потерях, хронист заметил: “Там было убито двадцать братьев-рыцарей, а шесть взято в плен”. Однако здесь сосчитаны только павшие рыцари ордена. Кроме них в реестр потерь следует занести орденских кнехтов (которых наверняка погибло в несколько раз больше), рыцарей и кнехтов епископа и датских вассалов. Поэтому ближе к истине являются данные Новгородской Первой летописи, согласно которым в ходе боя “паде… Немец 400, а 50 руками яшя…”. Примечательно, что в летописи сказано о гибели всех немцев (“а Немци ту падоша”), однако Рифмованная хроника говорит о “спасении” дерптцев и ничего не сообщает о гибели всех тех, “которые находились в войске братьев рыцарей” (прежде всего, об их воеводах). В этой связи можно предположить, что часть орденского отряда смогла прорвать кольцо окружения (которое не могло быть плотным) и выйти из боя. Русские преследовали немцев по всему озеру (“…гоняче, бита их на 7-ми верст по леду до Суболичьского берега”), однако немалому числу ливонцев все же удалось уйти от преследования. 450 человек убитых и пленных для немецкой части ливонского малева — огромные потери, могущие показаться преувеличенными. Однако если учесть характер и ход боя — жестокую рукопашную схватку и долгое отступление, — то все становится на свои места. Таким в свете имеющихся данных предстает пред нами Ледовое побоище. Будучи драматичным и обладая яркими особенностями, оно тем не менее протекало по законам своей эпохи и может по праву считаться одним из самых заметных сражений рыцарских времен».

Таким образом мы видим, что мнения виднейших историков современности, изучавших Ледовое побоище совпадают по всем ключевым вопросам, что позволяет нам сделать окончательные выводы об этом славном периоде русской истории.

Имеющиеся в нашем распоряжении достоверно установленные факты позволяют сделать однозначный вывод: «…Ледовое побоище 5 апреля 1242 года имело совершенно исключительное значение в военно-политической истории России и Северной Европы. Заключение мира между Новгородом и Ливонским орденом привело к прекращению его агрессии против русских земель и стабилизировало русско-немецкие границы на 300 лет (до начала Ливонской войны 1558–1583 гг.)».

Битва была кровопролитной и по количеству участников с двух сторон превосходила рядовые сражения Средних веков.

После Ледового побоища потомки Александра Невского почти сто лет были связаны с владением псковскими землями и, конечно, были заинтересованы в том, чтобы память о знаменитой победе их предка не угасла. Сражение на льду Чудского озера поставило «жирную точку» на военной кампании 1240–1242 гг. Важность этого сражения была понятна и современникам по обоим берегам Чудского озера. Заключение мира с «немцами» связано с итогами этого сражения. «Того же лета Немци прислаша с поклономъ: “безъ князя что есмы зашли Водь, Лугу, Пльсковъ, Лотыголу мечемъ, того ся всего отступаемъ: мы ваши пустимъ, а вы наши пустите”; и таль плъсковскую пустиша и умиришася».

Победа на льду Чудского озера не может быть правильно оценена, если мы не будем учитывать тот факт, что эта победа добыта в годы страшного лихолетий и небывалых испытаний, которые выпали тогда на долю русского народа. Значение этой битвы и этой победы сложно переоценить. Должную оценку она получила у современников князя Александра именно в силу вышеуказанных причин, которые были очевидны для русских людей того времени. Время по организации крупных PR-кампаний, когда из мухи с помощью СМИ делают слона, еще не наступило. И информацию большинство народа воспринимало отнюдь не из чтения летописей, а непосредственно, часто от участников событий. Летописец лишь отражал те настроения и убеждения, которые господствовали в традиционном обществе того времени, не пытаясь искажать их в угоду какой бы то ни было конъюнктуры. Мы еще можем подозревать летописцев в умалчивании, в избирательности информации, но в прямом подлоге — такого права у нас нет.

Победа над немцами была тяжелейшим ударом для владычества немцев в Прибалтийском крае. Орден ожидал неминуемого нашествия русских в свои земли, не имея сил собраться для отпора. Спешно слались гонцы к датчанам с просьбой оказать военную помощь. Но мудрость Александра проявилась и здесь в нежелании затевать долгосрочную войну на западных рубежах истерзанной татарами Руси. Экспансия на русские земли с Запада была надолго остановлена. Псковский сепаратизм задавлен в корне. Он проявит себя значительно позже, но с гораздо меньшими негативными последствиями для Руси как целостного духовно-политического организма. Лишь в 1253 г. немцы снова осмелились напасть на Псков, то есть 11 лет спустя. Новгородцы выступили на выручку псковичам, и немцы быстро отступили. Вместе с корелами русские войска опустошили в ответ часть ливонских земель и около реки Наровы, нагнав немцев, разгромили их. В 1268 году германская экспансия в Прибалтике получила еще один серьезный удар — поражение в грандиозной Раковорской битве. Безусловно, Александру не удалось навсегда устранить опасность с Запада в лице немцев. Эта борьба продолжалась до разгрома ливонцев царем Иоанном Грозным. Но те рубежи, которые отстоял Александр в 1242 г., остались нерушимыми. Именно этот факт обеспечил память в веках Ледового побоища как величайшего сражения нашей истории. «Победа над орденом в совокупности с прежним успехом Александра против шведов принесла новгородскому князю незыблемый авторитет как во мнении современников, так и еще больший во мнении потомков. Еще раз отметим, что эти успехи достигнуты в тяжелую пору татарского погрома Руси. Приняв в 1252 г. великокняжеский престол, Александр проявил политическую гибкость и завоевал доверие Золотой Орды. Таким образом, он оградил русские земли от внешних врагов не только на севере, но и на юге. Недаром известный историк С.М. Соловьев считал Александра самым видным русским деятелем от Владимира Мономаха до Дмитрия Донского, и даже выше того и другого своей прозорливостью. Жизнь Александра обросла преданиями, сказаниями, а в 1380 г. Русская Православная Церковь признала князя святым». События 1240–1242 гг. были только началом славных подвигов во имя веры и русской государственности молодого князя.

Подводя важные итоги нашего исследования Ледового побоища и славной победы в нем доблестного войска Александра Невского и его брата Андрея, скажем, что аппетиты Немецкого ордена были урезаны до естественных границ расселения славянского племени и финских племен Прибалтики. Александр Невский в ходе всей Ливонской кампании гибко применял разную тактику и всегда с наименьшими потерями достигал поставленной цели. Не во всем соглашаясь с В.А. Потресовым, первым высказавшим мысль о том, что битва на льду озера не планировалась князем, а стала следствием вынужденного ответа на вызов врага, мы скажем, что, когда стало ясно, что противник настроен решительно и битва стала неотвратимой, Александр рядом гениальных маневров и умело выбранной диспозицией заранее предрешил участь орденского войска. Приняв вызов, князь блестяще закончил Ливонскую кампанию. Значение Чудской битвы подтверждается тем, что наряду с Невской битвой это вторая военная операция, которая имеет точную пространственно-временную атрибутацию в летописных источниках! Новгородская государственность была спасена, а значит, была спасена и истерзанная татарами, но все еще живая Русь. Более столь глубоких военных рейдов в глубь Новгородчины, как это было на начальном этапе войны, немцы совершать не отваживались. Урок был им дан отрезвляющий. Если же вернуться к спору о количестве участников битвы, то и тут достаточно оснований и летописных данных, чтобы считать эту битву отнюдь не мелким столкновением, а по масштабам Средневековья достаточно крупной баталией с весьма кровавым исходом и большим числом павших знатных воинов. Это было вообще не столь характерно для того времени, когда особенности войны, рыцарский кодекс ведения поединков, новое защитное вооружение в значительной мере снижали смертность на полях феодальных сражений. Этот относительно «бескровный» период, впрочем, подходил к концу и закончился чуть ли не сразу после Ледового побоища 1242 г. Уже следующая битва новгородцев с объединенными силами Немецкого ордена и датчан при Раковоре в 1268 г. была не «по-средневековому» кровавой с огромными потерями с двух сторон.

Защитив от врага западные рубежи новгородско-псковских земель в результате двухлетней войны с крестоносцами Северной Европы, Александр считал, что цели, поставленные им, достигнуты. Отпуская по домам пленников из прибалтийских племен, Александр Невский сказал: «Идите и скажите всем, что Русь жива. Пусть без страха жалуют к нам в гости. Но кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет. На том стоит и стоять будет русская земля». Эти слова стали священным девизом для всех последующих поколений русских людей.

ЛИТОВСКАЯ УГРОЗА

По своим масштабам и последствиям литовская угроза стала не только проблемой Полоцкой земли, но уже общерусской. Поглощение Западной Руси Литовским молодым государством было началом трагической утраты русскости населением древнейшей Полоцкой земли, вылившимся в итоге в искусственную «белоруссизацию». Мы видим, что узлы мировых проблем, затягивающиеся в XIII столетии, не развязаны и по настоящее время. Урон, нанесенный русской государственности Литвой, сопоставим с уроном, нанесенным с Востока татарами.

Проблема усугублялось тем, что местная аристократия шла на союз с литовскими князьями, мечтая избежать тем самым татарской переписи, уходя из-под юрисдикции русских князей, признавших татарский сюзеренитет.

«Судя по количеству летописных статей о литовских набегах и их эмоциональной окраске, современники Александра видели в литовцах значительно большую опасность, чем в ливонских немцах и наделяли “безбожую” и “поганую” литву чертами “идеального врага”. Ярким примером здесь может служить описание битвы при Сауле (1236 г.) в Новгородской первой летописи, состоявшейся как раз в те годы, когда Александр Ярославич начал свою княжескую карьеру».

Напомним, что в этой трагической битве литовцы разбили немецкие войска, в состав которых входили союзные немцам псковичи.

Этот рассказ в летописи хотя и свидетельствует о наличие религиозного раскола между православием и латинством, однако до конца не приобрел еще трагической необратимости. Летописец скорбит о всех павших христианских воинах, в числе которых были псковичи, принявшие участие в битве на стороне крестоносцев по существовавшему договору. После этой победы натиск языческой литвы на сопредельные христианские земли значительно усилился.

В 1249 г. случилось уже не просто нашествие языческой литвы на Русь, но первая полноценная русско-литовская война. В этом году литовцы прорвались к Торжку и Бежицам — небольшому укреплению в 12 километрах от современного Бежецка. В Торжке наместником был князь Ярослав Владимирович, в прошлом псковский князь, союзник немцев, о котором много было сказано в связи с Ливонской войной князя Александра. После ряда лет скитаний Ярослав перешел на службу к Александру Невскому.

От Торжка литву с большим трудом отогнали. Затем отступающих литовцев у Торопца настигли рати из Торжка, Твери и Дмитрова и разбили их. Литовцы укрылись в Торопце. К Торопцу подошел Александр, и литве пришлось совсем худо. В битве Невский герой и его войны изрубили восьмерых литовских князей. Дальше под Смоленском Александр перехватил и разгромил еще одну литовскую рать. После этого Александр заехал в Витебск, где сидел его первенец Василий, девяти лет от роду. На пути к дому, под Усвятом, князь разгромил уже третью литовскую дружину.

Дальше ситуация развивалась еще более драматично. Римскому престолу удалось втянуть в орбиту своей духовной, а с нею и светской власти литовского князя Миндовга, принявшего католичество. Мы сейчас не будем анализировать, насколько литовский князь был искренен в принятии Христовой веры. Учитывая его отпадение от христианской веры по политическим соображениям и возврат в язычество, князь в вопросах веры был прагматиком, что в то время означало особый цинизм. Эту особенность основателя литовской державы Римский престол решил максимально использовать для борьбы с православной Русью.

Наш современник — историк А.В. Майоров недавно предположил, что разрешение папы Александра IV на захват русских земель, данное литовскому королю буллой от 6 марта 1255 г., было направлено против Александра Невского, отказавшегося принять унию с Римом, и подразумевало земли в той части «Русского королевства», которая не относилась к владениям короля Даниила Галицкого, находившегося в хороших отношениях с Римом. По мнению исследователя, булла в ряду других документов свидетельствует об открытой конфронтации Рима и Новгорода в борьбе за земли Восточной Прибалтики. Однако содержание упомянутой буллы… показывает, что речь в ней идет не о новгородских землях, а о территории в бассейне Верхнего Немана (так называемой «Черной Руси») и, вероятно, полоцких территориях, где разворачивалась литовская экспансия. Согласно булле, Миндовг сам ранее сообщил папе о том, что он покорил некоторые земли, «сражаясь с неутомимым усердием против Русского королевства и его жителей, пребывающих в неверии».

В ответ папа выразил надежду, что власть литовского князя в этих землях позволит продолжить успешное наступление на язычников и неверных, закрепив все в будущем завоеванные земли за Миндовгом и его потомством, что явилось фактическим объявлением захватнической войны не только древнерусским землям, входившим в состав Полоцкого княжения, но и землям, лежащим за пределами Полоцкого княжества. Миндовг прежде всего хотел закрепить за собой владение Новогрудком. Но по результатам военных действий 1249–1254 гг. вынужден был отдать Новогрудок князю Роману Даниловичу. Однако, по договоренности с Даниилом Галицким, отцом Романа, он сохранил формальный суверенитет над этой территорией. В русско-литовском походе на Возвягль в 1255 г. Миндовг прислал Романа Даниловича в помощь своему отцу, воспользовавшись правом сюзерена.

Надо признать, что булла является, по сути, первым относящимся к Руси документом, в котором утверждается право Римской курии распоряжаться землями русских «схизматиков». Ее еще нельзя признать документом, свидетельствующим о противостоянии Рима и Новгорода. Булла была ответом на желание литовского князя заручиться поддержкой Рима ввиду усиливающегося влияния волынских князей в русско-литовском пограничъе. Вероятно, не столько военная активность Даниила Галицкого, его брата Василька в этом регионе и их детей, а вполне реальная угроза наступления немцев при полноценной поддержке Рима толкнула Миндовга к союзу с Александром Невским, состоявшемуся в 1261 г.

«В реконструкции событий 1261–1262 гг. исследователи вынуждены опираться на данные всего двух текстов, согласование которых вызывает серьезные трудности. Прежде всего, недатированный фрагмент Ливонской Старшей Рифмованной хроники повествует о том, что Миндовг отступил от христианства, поддержал жемайтов и отправил послов к русскому королю, которые, возвратившись, сообщили, что русские рады перемене его чувств. Затем пришли к нему русские послы, обещая большую помощь. Ни у кого из исследователей не возникало сомнений, что под “русским королем” здесь нужно понимать Александра Ярославича, поскольку отношения Миндовга с Даниилом Галицким в этот момент были враждебными. Когда наступил назначенный день, большое литовское войско во главе с Миндовгом и Тренятой по Западной Двине выступило разорить земли ливонских рыцарей. Обещанная русская помощь не пришла. Литовцы дошли до Вендена, но Миндовг, согласно описанию, почувствовал себя обманутым, считая, что русские затянули его на лед намеренно. Надежды Треняты на поддержку ливонского населения также не оправдались, и Миндовг, крайне недовольный Тренятой, принял решение немедленно возвращаться. Через некоторое время хроника описывает русский поход на Дерпт (Юрьев) вне связи с литовской экспедицией».

В данном свидетельстве действительно есть факты, которые дают возможность подозревать определенную хитрость со стороны русских, надеявшихся на неминуемое столкновение своих главных врагов с непредсказуемым результатом для противоборствующих сторон. В определенном смысле хитрость удалась, хотя крупного военного столкновения и не случилось. В этой связи уместно поставить вопрос: а мог ли принципиально быть союз православного князя Александра с князем язычником Миндовгом, отступником от веры во Христа, отправляющимся в поход в Ливонию с целью искоренения там христианства?

Упоминание о посольстве к русскому королю в Ливонской Рифмованной хронике и общее хронологическое совпадение походов на Кесь и Юрьев стали основными аргументами существования союза Александра с Миндовгом. Пожалуй, единственным историком, кто крайне скептически оценил возможность полноценного союза, был Теодор (Федор Ефимович) Нарбут, автор полоноязычной «Истории литовского народа»:

«Мы далеки от мнения, что богобоязненный и справедливый князь Александр Невский собирался объединиться с королем, которого объявили отступником, для искоренения христианства в Ливонии: ибо не совпадало с политикой новгородских республиканцев предоставление столь огромного перевеса литовцам, всегда к ним враждебным. Пожалуй, все это наводит на предположение, что мнимое перемирие было выдумкой Товтивила, который из Витебска мог иметь связь с Новгородом, а потому и поручился за перемирие. Веря этому, король Миндовг действительно отправился с войском за Двину, но оговоренная русская помощь не пришла…» Это мнение, безусловно, должно быть принято нами во внимание. «Согласно дальнейшим рассуждениям, склонившие Миндовга к фиктивному союзу с Александром Тренята и Товтивил возглавили также литовское войско в походе на Юрьев. Поход был организован Александром Невским, но совсем не для того, чтобы помогать язычникам-литовцам проливать христианскую кровь, а для того, чтобы получить аргумент перед поездкой в Орду и не предоставлять русского войска татарам. Мысли Т. Нарбута по поводу новгородско-литовского союза оставались проигнорированными исследователями, поскольку в позитивистской историографии за ним заслуженно закрепилась репутация историка-мифотворца. На наш взгляд, несмотря на очевидные ошибки (Товтивил назван витебским, а не полоцким князем, также нет никаких оснований считать, что отряд литовцев в походе на Юрьев возглавлялся Тренятой), его скептицизм в данном случае заслуживает внимания».

Крупнейший советский историк В.Т. Пашуто, автор известной книги об Александре Невском в духе идеологизированных штампов советской эпохи, считал русско-литовский союз реальностью, которая имела все возможности для успешного противостояния немецкому натиску на Восток. В.Т. Пашуто считал, что данный союз не состоялся только по причине предательских действий литовского князя Треняты, который выступил преждевременно, опасаясь чрезмерного усиления Миндовга. Однако эта догадка не находит себе фактического фундамента. «Предположение о том, что Тренята был главным виновником опоздания русского войска в походе на Венден, сегодня не рассматривается всерьез — как отметил Э. Гудавичус, трудно представить, что главнейший инициатор военных действий с Орденом мог ставить палки в колеса собственного плана. Среди причин того, что русские не явились, исследователи называют татарский фактор, медлительность новгородского боярства и нехватку времени на то, чтобы собрать целую коалицию князей. Главной причиной задержки войск Александра, по мнению Е.Л. Назаровой, было антиордынское восстание в Ростове, Владимире, Суздале и Ярославле, роль Александра в котором остается неясной. Несмотря на то что, согласно рассказу Рифмованной хроники, Миндовг был раздосадован, что русские намеренно втянули его в противостояние с немцами, исследователи полагают, что союз Литвы с Северо-Восточной Русью сохранился, свидетельство чему — участие Товтивила в походе Дмитрия Александровича, сына Александра Невского, и то, что Миндовг, обезопасив свое княжество на востоке, повел войну на северном и западном направлениях, послав основные литовские силы в 1262 г. на Вислу.

Александр Ярославич, направив перед выездом в Сарай войско во главе с сыном в западный поход, формально выполнил союзнические обязательства перед Миндовгом и оттянул орденское войско от границ Литвы. Очевидно, что поход русских на Юрьев не являлся непосредственной помощью Миндовгу, которая, согласно Ливонской Рифмованной хронике, не пришла под Венден. Важно отметить, что направлением новгородской экспедиции осенью 1262 г. был избран не какой-либо из орденских замков, а центр независимого от Ордена Дерптского епископства, ранее принадлежавший Новгороду. В Ливонской Рифмованной Хронике он описывается как русский поход, вне всякой связи с походом на Венден, и непосредственно полки Миндовга в нем не участвовали. В связи с этим закономерен вопрос Т. Нарбута: а насколько необходим был для Александра в 1261 г. тесный союз с литовским королем-апостатом? Вне зависимости от того, был ли возврат Миндовга к язычеству реальным, или же образ отступника был создан орденскими политиками после нарушения союзнических отношений, союз с язычниками-жемайтами в одночасье сделал его чрезвычайно непривлекательной фигурой в глазах латинского мира. Информация об оценке действий Миндовга курией вряд ли могла обойти стороной владимирский двор, а для столь опытного политика, каким был Александр к 1261 г., было вовсе не безразлично, как его собственные действия будут оцениваться на международной арене… И даже если считать, что союз 1261 г. был временным тактическим соглашением именно между Миндовгом и Александром, в тени литовского короля уже в значительной степени самостоятельно мог действовать будущий заговорщик Товтивил, который лишь номинально признавал в Полоцке верховенство Миндовга. Нужно отметить, что вплоть до своей смерти Товтивил сохранял дружественные отношения с волховской столицей. Новгородский летописец особенным образом выделил Товтивила среди других литовских князей в описании событий после убийства Миндовга около 1263 г.: “Того же лета роспревшеся убоици Миндовгове о товаре, убиша добра князя Полотскаго Товтивила, а бояры полочьскыя исковаша, и просиша у полочанъ сына Товтивилова убити; и онъ убежа в Новгород с мужи своими. Тогда Литва посадиша своего князя в Полочьке; а а полочанъ пустиша, коих бяху поимале с княземь их, и миръ взяша». Важно не только то, что Товтивил назван “добрым князем”, но и тот факт, что его сын Юрий бежал от опасности, возникшей для него в Литве, именно в Новгород, что подтверждает установление накануне особых союзнических отношений между Новгородом и Полоцком. Кроме того, указание на то, что литовцы после смерти Товтивила посадили “своего” князя, позволяет считать Товтивила “своим” для новгородцев».

Следует отметить, что кроме успешных военных действий против дружин литовских князей Александр проявил дипломатическую гибкость в выстраивании отношений с Миндовгом. Этим он надолго обезопасил новгородские земли от литовской угрозы.

В отношении самих литовских князей необходимо сделать ряд важных замечаний. Прежде всего далек от разрешения вопрос действительно литовского происхождения многих литовских князей того периода.

Здесь мы можем в общем ключе рассмотреть одну важную загадку русской истории, а именно загадку происхождения литовской династии Гедиминовичей. Не углубляясь в данную проблему, отметим, что имеется весьма большое количество фактов, в том числе в их ряду можно считать и отношение к Товтивилу как к «своему», которые позволяют серьезно отнестись к известному с позднего Средневековья на Руси преданию о происхождении литовских владык от захудалой ветви полоцких Рюриковичей. И в этой связи приход князя Довмонта на княжение в Псков уже не будет являться необычным прецедентом в истории русских князей, традиционно признаваемых легитимными русским народом только при условии их принадлежности роду Рюрика.

Довмонт продолжил политическую линию Александра Ярославича по минимизации литовской угрозы. Данная политика дала свои положительные плоды. Но проблема была далека от полного разрешения.

«Резюмируя сказанное, можно сделать вывод, что, став новгородским князем в период политической нестабильности и вакуума власти на территории Полоцкой и Смоленской земель, тактически Александр Ярославич активно противодействовал литовским набегам в южные новгородские волости, однако попытки решить проблему стратегическим путем поддержки в полоцких и смоленских городах своих ставленников в 30–50-х годах XIII в. не дали желаемого эффекта. Осенью 1261 г. в литовской политике князя, который уже находился на Владимирском столе, наступила перемена. В трудах историков XX в. политическое значение литовско-русского союза в борьбе против немецкого “натиска на восток” было преувеличено, и детали соглашения остаются нам до конца неясны. Но, даже будучи кратковременным эпизодом, сближение 1261–1262 гг. позволило укрепить связи Новгорода с полоцким князем Товтивилом, стабилизировало ситуацию на новгородских рубежах и значительно ослабило угрозу литовских набегов».

Политика Александра в конечном итоге привела к тому, что пассионарная энергия молодой литовской государственности была направлена на юго-западные земли Руси. Нанеся литовцам ряд крупных военных поражений, выстроив ряд крепостей на Шелони, заняв гибкую позицию по отношению к основателю литовской государственности Миндовгу, князь Александр спас новгородские и псковские земли от напора нового и грозного врага, позволив сконцентрировать ограниченный человеческий ресурс Северной Руси на противостоянии германской агрессии.

В силу определенной тенденции отказывать князю Александру в выдающихся военных способностях рядом современных историков, которые не гнушаются откровенной неправдой, вводя в заблуждение широкие слои общественности утверждениями о том, что князь Александр только дважды вынимал меч из ножен — в битве на Неве и на льду Чудского озера, мы не должны забывать, что кровопролитные сражения с Литвой и длительное военное противостояние, носившее напряженный характер, должны свидетельствовать для наших современников о выдающихся военных способностях Александра Невского и его личной ратной доблести как непосредственного участника всех боевых столкновений его верных дружин.

ПОЛИТИК

ТРУДНЫЕ СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

В этой главе нами будут затронуты самые сложные страницы истории Руси в период после татарского нашествия. Именно этот период в жизни князя Александра стал объектом огульной ревизии его подвига жизни во имя веры и будущего Русского государства и народа со стороны недобросовестных исследователей и историков. Наше время, как никакое другое, требует правды, требует очищения русской исторической ткани от наростов и грязи. Именно поэтому в первую очередь необходим полноценный аргументированный отпор хулителям имени святого князя.

В данном разделе мы кратко поднимем те проблемные вопросы, каждый из которых будет рассмотрен отдельно. Собственно говоря, когда речь заходит о трудных и неоднозначных страницах истории жизни Александра Ярославича, внимание историков привлекают три момента: Неврюева рать и роль Александра, прямая или косвенная, в этом нашествии на Северо-Восточную Русь, участие князя в татарской переписи Новгорода и в целом его примирительная политика по отношению к Орде. Ученые, которые настроены крайне враждебно по отношению к памяти князя, а такие есть и в нашем Отечестве, придают особое значение этим трагическим событиям и всячески стараются доказать, что Александр был виновен в разыгравшейся трагедии ввиду его соглашательской позиции с ордынцами. Эти же историки сознательно обходят молчанием восстания против татар во всех крупнейших городах Владимирской Руси в 1262 г. и не желают проанализировать очевидную осведомленность князя в их подготовке, если вообще не прямое руководство действиями восставших.

Возвращение нашему народу его священной истории есть главное условие нашего будущего существования как полноценной суверенной государственной единицы в системе мировых политических тяжеловесов. С сожалением нужно признать, что за последнее двадцатилетие созданы условия, когда основная масса не только простых российских граждан, но и православная общественность находятся в состоянии фактически атомарного существования, не без целенаправленных усилий политтехнологов. «Норма и патология, святость и грех, добродетель и порок — все перемешалось. Подмываются моральные устои жизнеустройства России, провоцируется разлад как раз тогда, когда общество более всего нуждается в консолидации. Это уже не плюрализм, а идеологическая анархия».Ситуация несколько меняется в лучшую сторону. Но было бы наивно думать, что атак на идеологическом фронте, особенно атак на наших национальных героев, более не будет.

Безобидный поначалу спор нового, либерально ориентированного поколения исследователей отечественной истории с их маститыми предшественниками советской школы в 90-х гг. прошлого столетия превратился в настоящую информационную войну против русских святых, русской истории и русского народа! И война эта не затихает.

Замечательный исследователь, автор многочисленных работ, посвященных Александру Ярославичу, В.А. Потресов так резюмирует начавшуюся в те годы и продолжающуюся и по настоящее время псевдоученую вакханалию: «Наряду с возникновением всевозможных дворянских собраний и союзов, в пространствах нашей демократически настроенной интеллигенции вызрел образ князя-ренегата, победы которого либо дутые, либо незначительные, политические усилия — сплошное предательство… И было бы ладно, если бы лишь невежество выплеснулось в информационное пространство, но за дело взялись историки, в том числе и те, которые выстроили свои атаки в рассуждении снискать славу на… “открытиях”, отрицающих то, что было известно прежде. Метод этот не нов — на кропотливых исследованиях славы не сыщешь, а вот, перевернув образ, привлечешь внимание. Тут все средства хороши: даже если нельзя найти “новые” летописи, можно “подкорректировать” известные, кто проверит? На мой взгляд, общей ошибкой многих ученых является то, что они не в состоянии избежать (если не делают этого сознательно) взгляда на историческую личность с близких, “сегодняшних” позиций… Скажем, B.C. Елагин обвиняет Александра в измене интересам Отечества, поскольку он не выслал из Новгорода войска на помощь Торжку во время осады армией Батыя». Пример этот стоит разобрать.

Но это нам сегодня известно, что Торжок смог продержаться две недели. Мог ли Александр и новгородцы предвидеть это тогда. Была ли возможность и реальные силы, которые можно было выслать к Торжку в уверенности, что они прорвутся к осажденному городу. У нас нет ответов на эти вопросы. Мы только знаем, что после Торжка Батый двинулся к Новгороду. То, что это должно было случиться, понимали и Александр, и его современники. Факт того, что Батый не дошел 100 верст до Новгорода — чудо Русской истории. Историки до сих пор спорят о том, что же остановило татар. Только ли боязнь весенней распутицы? И еще один вопрос, на который нет ответа. Были ли в распоряжении Александра те силы, которые действительно могли противостоять татарам? Вспомним, что для участия в Ледовом побоище Александру понадобилась помощь брата и его суздальских полков. Одних новгородцев не хватало для отпора немцам. Что же говорить о татарской силе. К этим же заключениям приходит В.А. Потресов. Он считал, что наличных сил у Александра было катастрофически мало и при военном столкновении с татарами он неизбежно проигрывал. «Рассматривая действия Александра Невского, убеждаешься, что мыслил он чрезвычайно рационально, принимал решения внятные, иначе говоря, не боялся сдать сопку пониже, чтобы завладеть господствующей высотой. Целесообразность его действий представлена в летописных источниках, которые дают доступный материал для анализа с привлечением методов исследования операций — поиска глобального экстремума в пространстве локальных “пиков”, что позволяет определить целевую поведенческую функцию Александра Невского в его внешнеполитической, военной и управленческой деятельности. На первый взгляд действия его кажутся противоречивыми: с одной стороны, он вел непримиримую борьбу с западными завоевателями, но с другой — мирился с захватом русских земель Ордой, за что нынче и обвиняется в предательстве. Пытаясь обозначить цель, которой следовал Александр Невский, я вначале заблуждался, полагая, что здравое понимание своих военных возможностей определяло позицию князя в отношении Орды. Пристальнее анализируя оценки действий Александра Невского в разных условиях, мне не удалось обнаружить ни одного случая, когда исследователи усомнились бы в его преданности вере. “Вера является основанием высшей стадии развития человека, то есть стадии экзистенции. А экзистенция не может не быть единичной, такой же уникальной и недоступной для разума, как вера человека”. То, что ордынцы в середине XIII в. оказались толерантны к вероисповеданию покоряемых ими народов, а западные завоеватели пытались насадить на Руси католицизм, определило политику князя и разнонаправленность его активности в восточном и западном направлениях. Здесь он не терпел измены. Например, после взятия Копорья Александр отпустил рыцарей, своих врагов, в то время как казнил предателей-вожан, обращенных до того в православие».

Но такой анализ, сделанный исследователем в малотиражном издании, как правило, перекрывается многочисленными публикациями очернительного характера и очень низкого научного качества.

Определенную негативную роль в этой атаке на здравый смысл вносят и зарубежные авторы, которых усиленно тиражируют отечественные издатели либерального направления. В вопросах русской истории европейцы столетиями демонстрируют крайнее невежество и лукавство, выдаваемые за последнее слово объективности. Нет особой нужды перечислять всех подобных авторов. Достаточно рассмотреть весьма характерную в этом отношении статью немецкого исследователя Ф.Б. Шенка «Александр Невский: антинемецкий герой в русской исторической памяти?», помещенную в каталог выставки «Русские и немцы. 1000 лет истории, искусства и культуры» Государственного исторического музея Москвы 2012 г. В целом пафос работы не вызывает вопросов. Александр Невский не был при жизни убежденным германофобом и не рассматривал вопрос противостояния немцам в Прибалтике только и лишь через призму вековой борьбы славянства и германства. Однако, в отличие от автора, мы не можем полностью исключить и этого мотива в действиях князя по противостоянию Немецкому ордену. Вопросы вызывает ряд промежуточных высказываний автора. Начиная работу с оценки выбора князя Александра в телевизионном проекте 2008 г. «Имя России» в качестве победителя среди всех самых известных исторических деятелей русской истории, автор дает этому факту свою оценку, которая синтетически выражает скрытое враждебное отношение к фигуре князя на Западе. Обратимся к тексту статьи. «Победа Александра Невского в конкурсе “Имя России” в 2008 г. была абсолютно предсказуема. После падения коммунистического режима и распада Советского Союза в 1991 г. в России можно было наблюдать настоящий бум на память о славном полководце XIII в. Во многих городах за последние 20 лет был поставлен памятник князю, русский книжный рынок буквально наводнили новые публикации и переиздания книг о герое Невской битвы. В 2008 г. на экраны российских кинотеатров вышел блокбастер “Невская битва”, в котором Александр Невский предстал перед публикой средневековым Сильвестром Сталлоне, а в декабре 2010 г. российский президент впервые вручил орден Александра Невского — государственную награду Российской Федерации за заслуги перед Отечеством, продолжающий традиции одноименных наград периода царской России и СССР. Память об Александре Невском, о чем свидетельствуют даже эти немногочисленные примеры, переживает в сегодняшней России новый взлет. Чем объясняется популярность этого персонажа, жившего более семисот лет назад, о котором в исторических источниках так мало сведений?»

Задавая себе вопрос, автор тут же предупреждает читателя, что ответ он будет давать сам, не опираясь на источники, которые он априори объявил ненадежными. Сняв с себя ответственность за невнимание к историческим свидетельствам таким нехитрым способом, автор воспроизводит в смягченном варианте всю ту же полуправду и совершенную неправду о нашем национальном герое и святом. И все это при том несомненном факте, что об Александре и его ближайшем окружении нам известно гораздо больше, чем о многих и многих других великих деятелях русской истории Средних веков. Вкратце пересказав историю рождения и возмужания князя, немецкий автор переходит непосредственно к Невской битве, и здесь проявляя «виртуозную неосведомленность»: «Какую цель преследовал шведский король своим нападением и какое историческое значение имела битва на Неве, которой Александр Невский обязан своим именем, вопрос, по-разному трактуемый в летописании. Поскольку это событие никак не упомянуто в шведских источниках, некоторые исследователи ставят вопрос, имела ли место действительно “битва” или речь шла просто о мелкой пограничной стычке. Другие придерживаются версии, что шведы стремились захватить дельту Невы, чтобы установить политический и экономический контроль над прибыльной торговлей русских княжеств по Балтийскому морю. Невыясненным остается и вопрос, следовал ли шведский король, совершая нападение, призывам папы Григория IX, многократно требовавшего крестового похода против языческих и иноверческих народов Северной и Северо-Западной Европы. В пользу версии о скоординированном папском плане нападения на православных христиан Новгорода говорит то, что в Риме было известно об ослаблении русских княжеств из-за нападения монголов и что незадолго до шведского нападения в 1240 г. еще одна вооруженная сила католической церкви в лице Тевтонского ордена сделала попытку установить собственную власть над Новгородом. Критики теории “западного заговора” приводят аргумент, что католический лагерь был в эти годы раздираем противоречиями и что ни шведы, ни Тевтонский орден никак не стремились помочь папе в осуществлении его властных фантазий. Если же нападения Тевтонского ордена в начале 1240-х годов все же рассматривать как часть большой, спланированной Западом стратегии, то речь идет не столько о немецком, сколько о католическом “натиске на Восток”. Уже в сентябре 1240 г. рыцари Ordo Teutonicus, объединенного в 1237 г. с лифляндским рыцарским орденом меченосцев, напали на Русские земли. Вместе с войсками епископа Тарту (Дерпта) и этническими вассалами датского короля рыцари сначала захватили приграничную крепость Изборск и чуть позже взяли город Псков (Плескау). Даже если нам мало известно о политических целях рыцарского ордена, тем не менее очевидно, что он стремился к церковному и территориальному присоединению Новгородских и Псковских земель к Ордену».

Как мы увидим ниже, у нас достаточно исторических источников, в том числе и шведских, чтобы правильно оценить и масштабы Невской битвы, и спланированность нападения на земли Руси западноевопейского рыцарства не без руководящей и направляющей роли папского престола. Переходя к событиям 1242 г. и Ледовому побоищу, немецкий автор продолжает быть верным себе и объявляет все неудобные для «национальной гордости германцев» факты маловероятными и не находящими опоры в источниках, что, конечно же, далеко от истинного положения вещей. Немецкий историк заявляет: «Решающая победа Александра Невского была одержана 5 апреля 1242 г. на льду замерзшего Чудского озера. Как в действительности обстояли события этой легендарной битвы, нам, к сожалению, неизвестно. Даже вопрос о масштабах сражения находит противоречивые отражения в разных источниках».

Здесь мы заострим внимание читателей на одном важном аспекте, который в целом раскрывает методы работы зарубежных историков, занимающихся Россией, но далеких от достойной цели действительно постигнуть нашу историческую судьбу. Речь идет о недобросовестном отборе источников немецким ученым для построения им далекоидущих концептуальных схем и об игнорировании русских исторических документов. Как видим, под сомнение автором ставится сам факт битвы, которая объявляется «легендарной». Далее автор с пафосом опровергает советскую историографию и историческую школу, которая в противостоянии Александра орденской агрессии видит конфронтацию «немцев» и «русских», уверяя, что Средневековье еще не мыслило в рамках этнополитических категорий. Но этот постулат автора совершенно опровергается русским летописанием, с которым немецкий автор, видимо, не посчитал должным ознакомиться. В целом перед нами та же идеологическая конструкция, которая породила в свое время монстра норманнизма в русской исторической науке. Вывод о том, что «антинемецкие коннотации» в описании героических подвигов князя — плод поздних политических интерпретаций Ф.Б. Шенка, не находит себе основания в русском летописании в целом. Отвечая автору, мы можем утверждать, что идеологизированный образ князя, ставшего символом борьбы с немецкой агрессией, не есть плод грубых политтехнологических конструкций императорской и сталинской историографии, но имеет вполне реальное основание в политическом противостоянии князя именно немецкой агрессии, каковой он ее и видел, каковой ее видели и оценивали его современники.

КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР — ВРЕМЯ НЕЛЕГКИХ РЕШЕНИЙ

Мы уже говорили выше, что в планомерном очернительстве князя главным объектом нападок является его «восточная политика». Политически ангажированная тенденция очернительства князя пока еще не затронула массовую и в том числе детскую литературу, что является отрадным фактором, который позволяет надеяться, что при сохранении данной тенденции кампания по дискредитации национальных героев не скажется негативным образом на воспитании новых поколений российских граждан.

Для примера можно привести книгу для юношества «Александр Невский» с замечательными иллюстрациями Владимира Перцова, в которой в качестве итога для детского читателя сказаны следующие слова: «Великую память по себе оставил князь Александр Невский. Шведов с тевтонцами громил. Татар от зверств на земле русской удерживал. Чуть больше века минуло, и побил ордынцев на Куликовом поле потомок Александра Невского, прославленный полководец Дмитрий Донской. Сбылись мечты Александра Невского: Русь одержала верх над самым лютым своим врагом. В тот же год лик Александра Невского появился на иконах: Церковь признала его русским святым… Шли века. Отвоевал у шведов давние российские земли Петр Первый. И повелел царь Петр перенести в Петербург гробницу с прахом Александра Невского. Сам встречал гробницу на том месте, где пять веков назад одолел князь Александр рыцарей Биргера… Сохранили века память о великом князе Александре Невском». В этой замечательной книге детям кратко, но точно изложено все самое главное и святое для русского человека о его национальном герое. Именно в эту сердцевину нашей национальной памяти и направлен идеологический удар.

Будто бы предвидя тот поток лжи, которая будет вылита на Александра Ярославича в средствах массовой информации в 90-х гг. прошлого века вплоть до сего дня, Н.А. Полевой, разбирая «неудобные места» в биографии святого князя, писал: «Мы видели Александра князем мужественным, храбрым в бою. Сделавшись главою русских князей, он скрыл доблестный дух свой и с прискорбием понял политику, какую надобно ему было поддерживать с монголами. Двенадцатилетнее правление Александра прошло все в умилостивлении монголов покорностью и укрощении остатков прежнего духа русской крамолы и удалой буйности, самовластием — даже своеволием и жестокостью. Поступая так, Александр умел поддерживать тишину Руси, укрощая волнения, и не под одним годом в летописи находим заметки: “Сей год добро бе христианам”… Защищая Русь от гибели рабским унижением, Александр хотел за то полной воли по всей Руси».

Не обошел вниманием Н.А. Полевой и такой болезненный момент той эпохи, как татарская перепись в Новгороде, когда нежелание новгородцев, не считавших себя завоеванными, «дать число» татарам угрожало бедствием всей Руси. «Александр употребил свирепые средства: надобно было купить жизнь за честь. Вероятно, однако ж, что Александр уговорил не оставлять баскаков монгольских в Новгороде. Обрадованные новгородцы оказали всю почесть Александру, приняли князем себе второго сына его Димитрия, и Александр, довольный счастливым окончанием тяжелого дела, говорил по возвращении своем в Ростов епископу Кириллу, что приписывает его молитвам благополучное свое возвращение».

Тем самым мы имеем свидетельство того, что жесткие, но оправданные жизненной необходимостью действия Александра в Новгороде были всецело поддержаны епископом Кириллом, а в его лице и Церковью, что кажется безусловным.

Был ли в действительности хоть один шанс противостоять в то время ордам с Востока новгородцам или галичанам, суздальцам или черниговцам? Вопрос риторический.

Возвращаясь из Орды после принятия ярлыка на великое княжение, Александр, в принципе, мог посетить некогда стольный и прекрасный Киев.

Что же представлял собой некогда один из красивейших городов мира. Киев лежал в развалинах. Археологи в XIX веке раскопали в Киеве огромное количество непогребенных тел. Люди были засыпаны остатками рухнувших домов. И такая картина была на всей площади древнего города. Впрочем, похожая трагическая картина наблюдается и во Владимире, где не погребенные по христианскому обряду, а сваленные в ямы тела после монгольского погрома археологи находят до сих пор. Но если во Владимире тела все же были погребены, хотя и в ямах, возможно, и на скорую руку, то в Киеве тела находили под завалами домов, рухнувших во время штурма города татарами. Некому было хоронить мертвецов в Киеве после Батыя. Киев на долгие годы перестал существовать как город. Владимир смог оправиться после нашествия, хотя далеко и не полностью. Многие территории Владимира домонгольского периода чуть ли не до времен Петра Великого оставались незаселенными.

Страшная страница нашей истории!

Невозможно понять, как после этого ученые мужи видят в диком погроме русских княжеств ордынцами некое русско-татарское культурное взаимообогащение и конструируют «евразийскую теорию мирного симбиоза». Это не просто ложь, а и кощунственное надругательство над костями наших непогребенных, трагически погибших предков.

В 50-х гг. в городе Киеве, или, вернее, на месте бывшего города, лежавшего в руинах после нашествия, сидел воеводой Дмитр Ейкович, в котором историки считают возможным видеть того самого воеводу Даниила Галицкого — Дмитра, который храбростью своей столь изумил Батыя, что тот после разорения Киева даровал ему жизнь.

Но Киев оставался русской митрополией и символом единства всех русских земель. Совершенно не правы те историки, которые считают, что, получив ярлык на великое киевское княжение, вместо ожидаемого ярлыка на владимирский стол, который достался брату Андрею, Александр был обескуражен. Этот посыл не во всем верен. Владение Киевом — важнейшая страница жизни Александра и его политической стратегии, заложившей основы возрождения русской государственности. В тот момент в Киеве не было митрополита. Даниил Галицкий посылает в Никею своего близкого, доверенного человека Кирилла для того, чтобы ему быть поставленным в митрополиты Киевские и всея Руси! Это один из ключевых, судьбоносных моментов русской истории, о котором мы будем говорить отдельно. В этот момент закладывается прочный фундамент тому мировоззренческому и государственному феномену, который получит символическое выражение в формуле «Москва — Третий Рим».

Итак, владыка Кирилл, союзник и, более вероятно, что друг Даниила Галицкого, едет в стольный град Византийской империи, в Никею.

Были ли основания у Александра полагать, что новый митрополит Киевский не только формально, но и реально попадет в сферу его, Александра, стратегических интересов по воссоединению разрозненной и обескровленной Руси? Мы можем предположить, что Александр Невский вправе был надеяться на то, что византийский император Мануил II и патриарх Константинопольский не направят нового митрополита всея Руси Кирилла к его патрону в Галич. Откуда у нас такое предположение?

Палеологи в тот момент готовились отвоевывать у крестоносцев Царьград и наверняка были осведомлены о пролатинских симпатиях того периода Даниила Галицкого. Необходимо понимать, что для кафедры русского митрополита места в Киеве больше не было. Выбор мог осуществляться только между подвластным Даниилу Галичем и северо-востоком Древней Руси.

Никейские императоры установили дипломатические отношения с настроенной крайне негативно по отношению к Римскому престолу Священной Римской империей германских императоров. Византийцы нашли общий язык и с Ордой. Ставка Даниила Галицкого в этой ситуации на папский престол не могла найти сочувствия у византийцев и была, по существу, близорукой в условиях складывающихся заново политических силовых центров Европы того периода. Александр Невский как политик оказался выше Даниила. И политика эта нашла понимание и у первоиерарха Русской церкви.

Мы специально изучим все сложные хитросплетения того периода европейской истории в главах, посвященных становлению идеологии Третьего Рима на Руси.

Так куда же мог перенести кафедру своего реального пребывания новый митрополит Киевский и всея Руси Кирилл.

В 1250 г. брат Александра Андрей отнял Владимир у своего дяди Святослава — одного из немногих князей, переживших трагическую битву с татарами на реке Сить в 1238 г. Александр в это время также оставался во Владимире.

И тут произошло значимое событие в русской истории, один из ее поворотных моментов, на который отечественная историософия мало обращала должное внимание. Печатник-канцлер, как считает ряд историков, или просто близкий человек князя Даниила Галицкого Кирилл вернулся из Никеи митрополитом Русским не в Галич и не в Киев, а к Александру и Андрею в Суздальскую землю.

На следующий год митрополит Кирилл и владыка Ростовский Кирилл II отправились с Александром в Новгород для усмирения этого города в момент принуждения к татарской переписи. Союз Церкви в данном вопросе с Александром не вызывает сомнения и должен рассматриваться нами как главное доказательство правильной и глубоко продуманной политики в данном вопросе Александра Невского.

Новгород должен был подчиниться и дать возможность татарским баскакам провести перепись. Тяжелая и унизительная процедура все же спасала север Руси от разгрома, а равно и Суздальскую землю, через которую враг непременно прошел бы войной, соберись он карать Новгород.

Перепись — признание зависимости от Орды, но признание такое, которое помогало сохранить определенную политическую и экономическую самостоятельность. Главное — удалось избежать нашествия и донести в сохранности и цельности русскую культуру, неразрывно связанную тогда с верой наших предков, до потомков, физически и духовно созревших до военного противостояния с Ордой.

В этом главное. В этом проявилась мудрость политики Невского, мудрость, которая, конечно, была с примесью горечи и стыда. Унизительна и трудно выносима была для витязя и князя зависимость от Орды. Мы помним, что князь не проиграл ни одного сражения, был лично храбр и силен. Но он прекрасно отдавал себе отчет, что на пути спасения собственной чести он может потерять не только власть, княжество, но и полностью лишиться подданных, то есть бросить русский народ в горнило сражений со всем «поднявшимся Востоком», которое наше племя тогда не выдержало бы! Вопрос чести был далеко не таким праздным для владык Средневековья, каким он может показаться современникам, привыкшим даже честь считать ликвидной категорией. Неимоверно трудно давались ему такие решения. Но цена вопроса для Александра не укладывалась и не могла уложиться ни в какие современные экономические категории. Речь шла о выживании наших предков, буквально физическом выживании на безжалостном ветру суровой истории. И позиция Александра Ярославича в данном вопросе находила полное понимание у духовных вождей русского народа того трудного времени.

Еще раз подчеркнем важнейший факт, который необходимо всегда учитывать в нравственной оценке действий Александра в той или иной сложной политической ситуации. У Александра Невского сложились особые, доверительные отношения как с митрополитом Кириллом, так и с ростовским владыкой. По всем вопросам внешней и внутренней политики они были единодушны.

Несомненно, что из этих особых отношений Александра Ярославича с выдающимися первоиерархами Русской церкви родился важнейший, судьбоносный и истинно мистический акт русской истории — начало процесса канонизации крестителя Руси Владимира Святославича, вполне возможно инициированный им самим!

Победа на Неве произошла в день преставления князя Владимира, что и дало повод для начала процесса канонизации, несмотря на то что мощи князя к тому времени чудотворением не были отмечены Свыше. Византия, не всегда благосклонно смотревшая на деяния Владимира, вырвавшего крещение у греков вооруженной рукой, на этот раз не проявила никакой антипатии к своей духовной дочери. Православный мир остро нуждался в духовном единстве и духовной поддержке своих святых воинов. Символично, что первый креститель русского народа был прославлен «крестителем» его великорусской ветви, заново поднявшим православный крест над нашими предками актом своей нерушимой веры и священного выбора, о чем обстоятельно мы расскажем ниже.

Отметим, что Александр вообще находил полное понимание у Русской церкви своей внешней политики. Но у него появился внутренний враг. Его брат Андрей, будучи бескомпромиссно антитатарски настроен, женится на дочери Даниила Галицкого. Союз Андрея и Даниила был скреплен в значительной мере не только новыми родственными узами, но в гораздо большей степени их личной ненавистью к татарам, ненавистью столь огромной, сколь и роковой, коль скоро она не позволяла им увидеть тех реалий времени, которые видел Александр. Третьей силой в этом новом союзе стал Ярослав Ярославич Тверской.

С этим антитатарским союзом связаны самые трагические дни в политической судьбе Александра. В 1252 г. он едет на поклон к Батыю. В это время Батый смог укрепить свою пошатнувшуюся было власть в Орде, и момент был рассчитан предельно точно. В Каракоруме ханом монголов стал ставленник Батыя — Мункэ. Батый дает Александру старейшинство в братьях.

Важно отметить еще один примечательный факт. Существует мнение многих историков, что в Орде Александр не просто сдружился с сыном Батыя Сартаком, но и оказал на того значительное влияние. Есть косвенные свидетельства того, что Сартак крестился, может быть, под влиянием Александра. Правда, путешественник того времени, известный своими путевыми записками, Марко Поло считал, что приязнь Сартака к православным является всего лишь политическим ходом Чингизида, чьи земли лежали в непосредственной близости от границ истерзанного православного русского народа. Будучи сыном Батыя, он имел все основания наследовать отцу. Александр имел еще большие основания считать, что с воцарением Сартака политический расклад сил в Восточной Европе становился бы исключительно спасительным для русской государственности. На тот момент Александра признали старшим среди князей русских митрополит и епископы Руси. Его поддерживала и Никейская империя, видя новоставленного митрополита Кирилла подле Александра. Но не успел Александр двинуться домой из ставки Батыя, как тот послал на Русь две Орды — Неврюеву рать на Суздаль и Куремсу на Даниила Галицкого. Многие историки ставят эти нашествия в вину Александру.

Но была ли в том его вина — не простой вопрос, на который нам предстоит обстоятельно ответить.

Например, автор Жития не побоялся вставить этот сюжет в житийную канву Александра. В повествовании Жития говорится: «По сем же разгневася царь Батый на брата его меньшаго, на Ондрея, и посла воеводу своего Невруя повоевати землю Суждальскую. По пленении же Невруеве князь великый Олександръ церкви въздвигу, грады исполни, люди распуженыа събра в домы своя». Иными словами, автор агиографического труда не видел связи между татарским нашествием под руководством Неврюя и пребыванием Александра в Орде. Важно помнить, что автор Жития непосредственный свидетель этих событий, их современник. И Житие писалось для тех, кто так же был современником этих трагических дней. Можно ли было обмануть живых свидетелей и нужно ли было их обманывать? Вопрос риторический.

Батый, конечно, понимал, что князья могут и не принять безропотно старшинство Александра. Вряд ли у Александра была возможность или намерение принуждать силой брата и его союзников к повиновению вопреки их воле. Важно отметить, что многие бояре земли Суздальской бежали с Андреем от татар. Этот факт красноречиво свидетельствует о том, что среди широких слоев аристократии Суздалыцины Александру не на кого было опереться в его политике примирения с Ордой.

Но совершенно очевидно и другое. Александр не просил Батыя и не мог просить его разорить те земли, которые только что ему же были дарованы ярлыком на великое княжение, разорить его вотчинные земли, в том числе город, в котором он родился и который несомненно очень любил, — Переяславль.

Неврюева рать 1252 г. прошла смерчем по Русской земле. Была разбита переяславская дружина, поддержавшая князя Андрея. Другой брат Александра Ярослав Ярославич бежал в Ладогу, а оттуда во Псков. Убит воевода князя Андрея Жирослав. Сам Андрей бежит в Швецию, где вместе с врагом Александра ярлом Биргером участвует в войне в Норвегии.

Но вот что интересно: когда Александр прибыл во Владимир, его встречали люди, духовенство с крестами у Золотых ворот во главе с митрополитом. Вероятно, антиордынски настроенная аристократия, ушедшая с Андреем, представляла тот политический слой, который, отстаивая свои личные интересы, не выражал настроения всех лично свободных горожан. В отношении воинской аристократии и позиции князя Андрея Ярославича речь может идти о задетой рыцарской чести. Вот только смиренного понимания того, что сейчас нужнее всего для выживания народа у Андрея и его союзников не было. Они готовы были бросить на алтарь борьбы с татарами все, в том числе и будущее Русской земли.

Александр решил любой ценой сохранить Русь как народ, как государство, как сосуд сокровища православной веры. И народ, и духовенство уже тогда это понимали и именно Александра поддержали в его понятном для многих русских людей того времени стремлении. Мы должны помнить, что современники не ставили ему в вину Неврюево нашествие.

Вообще, если это нашествие было направлено на устранение соперников Александра, как о том пишут некоторые авторы, то оно не достигло своей цели, что на последовательную в вопросах наказания строптивых политику татар и нравы того времени вовсе не похоже.

После Неврюева погрома Ярослав Ярославич сидит во Пскове, готовый в любой момент составить конкуренцию Александру, и поднимает против Александра Невского боярство Новгорода. Сын Александра Ярославича, Василий, вынужден покинуть город на Волхове, и Александру пришлось идти походом на взбунтовавшийся Новгород. Как оказалось, новгородцы далеко не рады были восстановлению его власти. В «республиканском» Новгороде Александр всегда действовал как самодержец. Воля Александра и его желание действовать бескомпромиссно сломили новгородскую вольницу. Князь «взял мир на всей своей воле».

Мы не будем сейчас описывать сложные перипетии борьбы Александра с Ярославом и Андреем. Брат Андрей сидел в Швеции, откуда путь до Новгорода совсем не длинный. Еще раз отметим важный, на наш взгляд, факт, что разгрому Неврюевой рати подверглась именно та территория, которая вручена перед этим Александру. Безусловно, Неврюева рать — жестокий и хитрый политический ход Орды. Назвав Александра своим главным союзником, Орда наносит удар именно по той территории, которая могла бы стать базовой основой его потенциальной силы. Ордынцы заранее ослабляли своего союзника и данника.

К этой сложной странице русской истории мы еще вернемся. А теперь посмотрим, как в это время действовал Даниил Галицкий — еще одна из ярчайших фигур русской истории того трагического и судьбоносного периода.

Даниил в союзе с Литвою наносит татарам Куремсы поражение и начинает поход на Киев. Важно помнить, что в союзе с татарскими туменами Куремсы выступают смоленские рати, Смоленск имеет союзнические отношения с Александром. События разворачиваются таким образом, что татары прилагают максимум усилий, чтобы союз Даниила и Суздальской земли не состоялся. Клин вбит. Впрочем, мы не можем быть уверенными в том, что это противостояние Александра и Даниила носило окончательный и бескомпромиссный характер. Мы даже не знаем, действительно ли между ними в данный момент была вражда. Формально все выглядело именно так. Так же это выглядело и для татар. Но исходя из косвенных данных, мы можем подозревать наличие определенных договоренностей между князьями. Но ситуация складывается следующим образом…

Даниил, проявивший немалые военные способности и личную доблесть в борьбе с татарами, идет на Киев. А союзники Александра, смоленские дружины, ему противостоят. Вспомним, что Смоленск не подвергся татарскому разгрому и участие его дружин в проордынских мероприятиях говорят о гибкой позиции, занятой этим стольным городом по отношению к татарам и к великому князю Александру, на чьей стороне они вполне легитимно выступают.

Даниил наступает на Киев. Неужели маятник истории повернется вспять, и русские вот-вот отомстят степным дикарям и вернут священную столицу. Однако в данном случае Даниил идет еще и на владения князя Александра — великого князя Киевского! По пути русские рати Даниила Галицкого ссорятся с литовцами из-за добычи. Войны литовского князя Миндовга уходят. И поход на Киев не состоялся!

Киев остается за Александром и фактически под контролем татар.

Вопреки очевидным стремлениям князей Даниила и Александра хотя бы формально сохранить единство Руси, началось постепенное размежевание севера и юга некогда единой и священной для нас Руси. Единое Русское государство Рюриковичей распалось. Это главная историческая трагедия для нашего народа, незаживающая рана его и по настоящее время.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ГЕНИЙ АЛЕКСАНДРА И МИФИЧЕСКИЙ СОЮЗ С ОРДОЙ

Здесь мы уделим особое внимание вопросу «геополитического выбора» князя Александра и его проордынской ориентации, которая подвергается критике многих современных историков.

«Александру Невскому пришлось быть осторожным и дальновидным политиком, чтобы не погубить Русь, зажатую в тиски злобными и кровожадными противниками. Порой этот факт вызывает в литературе странные, мягко говоря, суждения и оценки. Так, Лев Гумилев представил князя основателем мифического союза Руси и Золотой Орды против Запада. (Не эти ли “союзники” отравили в Орде его отца, а позже, по некоторым предположениям, и самого Александра Невского?) Английский историк Дж. Фенелл, вслед за Гумилевым, вообще показал Александра предателем интересов Руси и прислужником монголо-татар. Прискорбно, что подобные измышления ныне широко тиражируются, вводя в заблуждение доверчивых читателей». Ниже мы приведем ряд аргументов, которые еще не были рассмотрены отечественной историографией, которые сделают невозможным дальнейшее спекулирование на теме «предательства национальных интересов», которым якобы опорочил себя Александр Ярославич.

«Александр Невский сумел заглянуть далеко вперед, сохранив Святую Русь и ее духовную независимость, заключив союз с веротерпимым противником ради победы над нетерпимым к русским латинством. Этот союз обрек на неудачу попытки Папы Римского Александра IV организовать в 1256 году крестовый поход против монголов и русских».

Говоря о союзе с монголами, о тех внутренних мотивах, которые убедили Александра в единственно возможном выборе союзника для сохранения исторического будущего для русского народа, мы должны принимать во внимание и ту особую духовную среду, в которой созревала Золотая Орда, ставшая на несколько столетий соседкой Православной Руси. Заглянем на несколько веков в глубь того времени, когда монгольские орды пришли в движение.

«Ученые доказали, что в XI веке большое кераитское племя в Монголии числом около 100 тысяч человек приняло христианство во главе со своим вождем, принявшим имя Юханнан (Иоанн). Легенда кераитов сообщает, что они приняли христианство вследствие того, что их вождю, заблудившемуся в пустыне, приснился святой Сагриз (Сергий), который и указал ему путь домой. После этого хан и крестился. Территория этого племени и других тюркских и монгольских племен постепенно стала известна в Европе как царство христианского пресвитера Иоанна. Средневековая Европа была полна слухами об этом царстве, о его вожде пресвитере Иоанне, о его несметных богатствах. Полагали, что он вскоре придет и восстановит христианство во всем мире. Папа римский был наслышан о пресвитере Иоанне и о том, что он “бич язычества и язва магометанства”, по словам его кардинала Ди Витри, и решил подчинить его своей власти. Для этой цели он послал ему буллу, которую доставил ему врач Филипп. Чингисхан разгромил кераитов в 1203 году и женился на дочери вождя этого племени, которую звали Ясунсоен-беги. Она принадлежала к Ассирийской церкви Востока. Жена Чингисхана продолжала исповедовать свою религию и покровительствовать христианам. Благодаря этому христиане стали пользоваться большим влиянием у Чингисхана. В результате этого сыновья Чингисхана от этого брака Джагатай и Октай продолжали покровительствовать христианству, а Джагатай, по свидетельству итальянского путешественника Марко Поло, сам принял христианство несторианского толка в Самарканде. При хане Октае ассирийские миссионеры и христиане пользовались большой свободой. Ассириец — врач Шлимун был ближайшим человеком в его свите. Христиане-несториане занимали высокие должности в ставке великих ханов. Выдающийся средневековый летописец Рашид Аддин (1250–1316 гг.) писал, что “…в должности атабека при Гуюкхане состоял Кадак, который был христианином с детства, и это наложило отпечаток на характер Гуюка. А после того и Чанкай оказался пособником тому делу, и по этой причине Гуюк всегда допускал учение священников и христиан. Когда молва о том распространилась, то из стран Шама (Сирия), Рума (Византия), Осов и Русов в его столицу направились христианские священники”. При этом ассирийцы оказывали поддержку и помощь, используя свое влияние на монгольских ханов. Это относилось в первую очередь к армянам. Одним из влиятельных ассирийцев при монгольских ханах и наместнике на Северном Кавказе и Закавказье Байджу-Найона был Шимун Раббан Ата. Последний был послан в 1235 году великим ханом Угедеем в Армению, которая подверглась опустошительным вторжениям монголов. Раббан Ата стал там защитником армян. Об этом свидетельствует армянский хронист Киракос Ганзакский. Раббан Ата был сторонником союза монголов и европейских христианских государств и содействовал совместным действиям монголов и стран Европы против мусульманских государств. С этого времени, по мнению французского ученого П. Пеллье, в окружении хана Байджу “крепла мысль о сотрудничестве франков и монголов в борьбе с мусульманами. Эти мысли, несомненно, выношенные христианами Месопотамии и Центральной Азии, уже носились в воздухе”. Эта идея вызвала обмен посланниками и делегациями между монголами и европейскими монархами. Так, в 1248 году по прибытии на Кипр французского короля Людовика IX для подготовки крестового похода он принял двух дипломатов монгольского наместника в Иране Эльджигидея. Ими были два ассирийских миссионера Марк и Давид, выходцы из города Мосула. Они привезли письмо великого хана Гуюка о союзе монголов и франков. В письме также говорилось, что Гуюк считает себя по линии матери внуком пресвитера Иоанна и что он сам — христианин и что также поступил его наместник в Иране — Эльджигидей».

Эти данные позволяют нам сделать совершенно определенный вывод. У Александра Невского совершенно не было никакой альтернативы в выборе союзников. Европа, договаривающаяся с монголами о действиях на Ближнем Востоке, никоим образом не могла стать союзником Руси в борьбе с теми же монголами. Для нас это очевидно. Для современников Невского героя это было далеко не фактом. Тем более удивительно, что Александр сделал столь четкий и единственно верный политический выбор, спасший веру, народ и государственность. Трудно сказать, чего здесь больше, гениальной прозорливости или информированности и умения мыслить геополитическими масштабами. Вероятно, прозорливость подкреплялась фактами, которым Александр и сам был очевидцем в ходе его путешествия в ставку хана в Каракорум. В свете этого совершенно убогими выглядят попытки ряда авторов поставить в вину князю его решительный разворот к Европе спиной. Очевидно, что сама Европа уже повернулась к поверженной Руси спиной и решала свои узкокорыстные цели как в Восточной Европе, так и в Палестине. Ни о каком военном союзе с русскими князьями в деле спасения православных христиан от нашествия с Востока в Европе не собирались серьезно помышлять. Александр это понял раньше всех своих современников. Даниил Галицкий убедился в этом на своем горьком опыте. Брат Александра Андрей, вероятно, «прозрел» после своего бегства от монголов в Швецию и возвращения на Русь.

Итак, «обдумывая крестовый поход, Людовик XI послал в ставку монгольского хана монаха францисканского ордена Гийома Рубрука. В 1253 году Г. Рубрук прибыл в ставку сына Батыя — Сартака, ставка которого была в трех днях езды к востоку от Волги. Сартак, как сообщают хронисты, был несторианином, и в его ставке Г. Рубрук встретил христиан и среди них — Марка, который посетил Людовика IX на Кипре в 1248 году. После посещения ставки Сартака Г. Рубрук побывал в ставке Батыя и затем выехал в ставку великого хана Мункэ в город Каракорум. К этому времени он заменил умершего Гуюка. Во время пребывания в ставке великого хана Мункэ Рубрук видел там много христиан, их церкви, часовни. А личным секретарем Мункэ был также несторианин.

Г. Рубрук свидетельствует, что во времена праздников христианские священники посещали Мункэ и благословляли его. Г. Рубрук присутствовал на христианском празднике Богоявления. На рассвете священники-несториане собрались в часовне, стали ударять в колокол-доску, пропели заутреню, оделись в свои одежды и приготовили курильню. В это время пришла жена хана Мункэ с детьми и свитой. Она стала на колени, коснулась лбом земли по обычаю ассирийцев-несториан, дотронулась до образов правой рукой, все время целуя руку после прикосновения. После этого она подала руки всем стоящим в церкви. В ставке Мункэ имелась и другая церковь. Она принадлежала матери хана Мункэ. Там имелись росписи, сделанные художниками, которых монголы-христиане выписывали из Константинополя. Во время встречи с Мункэ Г. Рубрук поделился мыслями о предстоящих походах монголов, которые будут направлены своим острием против исламского мира — Ирана, Ирака, Сирии, Египта и др. В результате переговоров хан Мункэ послал своего младшего брата Хулагу на завоевание исламского мира. В ноябре 1257 года две монгольские армии во главе с Хулагу и несторианином Китбучи вступили в Ирак. Монголы нанесли сокрушительный удар по Арабскому халифату, захватили его столицу Багдад в 1258 году, взяли в плен халифа Аль-Мустансима, посадили его в мешок и бросили под копыта лошадей. Ворвавшиеся в Багдад монгольские войска начали безудержное истребление населения и грабеж города. Было убито 90 тысяч багдадцев, в основном мусульман. По просьбе старшей жены Хулагу несторианки Докуз-хатун монголы пощадили христиан и их имущество не разграбили. В сентябре 1259 года Хулагу направился против Алеппо и Дамаска, захватил их в 1260 году. В районе Газы он получил весть о смерти великого хана Мункэ и вернулся на родину. У Газы был оставлен небольшой отряд во главе с несторианином Китбучи. 3 сентября 1260 года египетский правитель мамлюк Бейбарс разбил отряд Китбучи, а его взял в плен и казнил. Смерть великого хана Мункэ внесла раздор и распри между его наследниками. Хан Золотой Орды Берке начал войну в 1261–1262 годах против Хулагу — младшего брата Мункэ. В этой борьбе Берке опирался на Египет, в свою очередь, старался использовать золотоордынских ханов против Хулагу. А Хулагиды, в свою очередь, пытались использовать европейские государства против исламского мира… Однако впоследствии после тщетных попыток получить военную помощь от европейских держав Хулагиды решили принять ислам — религию основной массы покоренного населения. Они обрушили репрессии против ассирийцев, составлявших зажиточную торгово-ремесленную прослойку среди городского населения». Вопрос о христианстве у ордынцев еще ждет своего серьезного исследователя. А пока приведем еще одно важное свидетельство.

В «Сказании о Мамаевом побоище» есть любопытная характеристика Батыя: «…Безбожный Мамай стал похваляться и, позавидовав второму Юлиану Отступнику, царю Батыю, начал расспрашивать старых татар, как царь Батый покорил Русскую землю…» Почему Батый назван «вторым Юлианом Отступником»? Здесь следует вспомнить слова Вассафа: «Хотя он (Батый) был веры христианской, а христианство это противно здравому смыслу…»

Вопреки устоявшемуся мнению, новости в Древнем мире распространялись не так уж и медленно. Общий расклад геополитических сил, безусловно, был известен князю Александру, что не отменяет его гениальной прозорливости по поводу абсолютной утопичности упования на помощь католических стран. Этой помощи не дождались и монголы. Нечего и говорить, что такая помощь никогда бы не была оказана истерзанной теми же монголами Руси. Оставалось ждать неминуемого распада самой империи Чингисхана. Симптомы грядущего неминуемого упадка Орды стали проявляться уже при жизни Невского героя.

Но только Александр и его ближайшее окружение в той политической ситуации смогли рассмотреть в будущем совершенно иной расклад сил в Восточной Европе. И благодаря его дальнозоркости русский народ из глубокой пропасти XIII века стал восходить от силы к силе.

«Великая русская нация смогла пройти этот путь, выстоять и, поднявшись с колен, утвердиться на своих исторических землях. Этот опыт побед и поражений, помноженный на выстраданную идею, сделал русскую нацию ярчайшим явлением мировой истории». И в этом заслуга Александра Ярославича!

Но заслуга Алексанра не только в правильном геополитическом выборе союзников. Он в кратчайший срок свершил, казалось, невозможное. Князь восстановил пошатнувшийся после гибели городов в огне нашествия авторитет княжеского дома Рюрика и сознательно заложил основы Русского самодержавного царства. Целенаправленными политическими действиями он предотвратил распад зарождавшегося единого великорусского национально-государственного пространства на две составные его части: Владимирскую Русь и Новгородскую республику, став, по сути, отцом великорусской народности и создателем основ Московского царства.

В лице Александра Невского история дала нам пример уникального политического лидера, вождя народа, сочетавшего в себе столько добродетелей, что современному человеку это даже трудно представить, и он склонен скорее не доверять источникам, чем признать очевидный факт вырождения политического Олимпа в России и мире. Отсюда и непонимание политического величия Невского, которое ведет и к непониманию сути его ордынской политики.

Сейчас очень модно рассуждать в наукообразном стиле о различных политических и геополитических проектах современности и древних времен. Дань этой моде отдается и тогда, когда ученые и не очень ученые мужи начинают обращать свой пытливый взор на отечественную старину. В качестве примера приведем следующий случай. В 1990 г. на международной научной конференции, посвященной Александру Невскому, бывший мэр Санкт-Петербурга в приветственном выступлении уверял, что у Александра Невского была «балтийская геополитическая идея», суть которой, по мнению мэра, состояла в «присутствии русских в балтийских делах». Из этого же выступления узнаем и о «веротерпимости» Невского.

Получается не князь, а прямо образцовый градоначальник конца XX столетия, глядящий жадно и с тоской на Запад из своего питерского кабинета, снедаемый чувством собственной неполноценности и мечтающий об интеграционных проектах в рамках Балтийского региона, которые позволят ему время от времени сидеть за одним столом с европейскими чиновниками и чувствовать себя где-то тоже человеком. Этот нереальный проект, который приписывался князю Александру, был озвучен далеко не рядовым российским бюрократом, страстно мечтавшим получить для себя и для города какой-нибудь особый статус какого-нибудь «европриемыша», который будет выделять его из состава рядовых российских территорий, бюрократом, гордившимся своим незамысловатым набором убогих либеральных штампов, которые в его глазах и глазах его учеников вырастали до размеров истинного европейского интеллектуализма.

Этот прием познания нашего прошлого «с позиций сегодняшнего дня» вообще характерен для современности и отражает определенную тенденцию разложения национального сознания, да и вообще здравого смысла у большой части советской и постсоветской интеллигенции.

Трудно представить себе древнерусского князя, чья держава подвергнута жесточайшему нашествию азиатских варваров, у которого города лежат в развалинах, население перебито или угнано, вера отцов поругана, ближайшие родственники убиты в битве с татарами, князя, который напрягает последние силы своей земли, чтобы отразить экспансию Немецкого ордена и шведов, наказать поднявшуюся из болот литву, привести в послушание данников из финно-угорских народов, начавших в этой сложной для Руси международной ситуации играть на ее противоречиях с сильными соседями с Запада и при первой же возможности готовых признать над собой новых хозяев, представить этого князя озабоченным единственной проблемой — балтийским проектом политического присутствия в понятиях современной политики. Более того, уместно заметить, в связи с либеральными суевериями современности, выдаваемыми часто за научное знание, что такое присутствие на Балтике никогда в нашей истории не рассматривалось русскими как подарок просвещенного Запада, который надо заслужить общей капитуляцией на всех фронтах противостояния западным соседям, как это имело место быть в недалеком прошлом в отечественной международной политике. Балтика была и оставалась для Руси сферой ее законных экономических и политических интересов, которые она успешно отстаивала от западного посягательства, вплоть до нашествия монголов, которое подорвало военные силы Руси в этой борьбе. Никакого проекта интеграции с Западом, в рамках Балтийской экономической зоны или в ином месте, у Александра не было, что доказывает его встреча с папскими послами, закончившаяся для последних безрезультатно. А говорить о веротерпимости человека, запечатлевшего всей своей жизнью подвиг верности вере отцов, можно только в качестве безумного глумления над национальным святым. Вероятно, эта попытка питерского чиновника должна рассматриваться как некий примиренческий шаг либерального лагеря перед лицом очевидной любви русского народа к своему святому князю. Шаг этот сколь примиренческий, столь и лукавый.

Русские люди в далеком XIII веке жили ожиданием свержения ненавистного ига монголов, ожиданием перемен к лучшему, верой в возрождение поруганной Отчизны. Симпатии и искренняя любовь народа к Александру Невскому были вызваны именно тем, что воплощение своих чаяний народ видел в его, Невского, жизни и борьбе, в его политике, внутренней и внешней, в нем самом!

Александр Невский оправдал их надежды. Он победоносно сражался с врагом с 1234 по 1256 год на Западе. Он отводил, сколь это было возможно, угрозу с Востока. Он отговорил ханов отбирать русских людей для участия в войнах Орды в чужих землях. У князя действительно был план, не мог не быть, постепенного накапливания русских сил. Он строил города в Новгородчине, размещал там ремесленников. Один из построенных князем городов стоит и поныне. Мы говорили об этом выше. Это Порхов на Шелони. Князь организовывал боеспособные силы, которые с ним громили всех врагов Руси на Западе. В городских цехах готовилось оружие. Русь оживала и верила в святость своего вождя, которая была не абстрактным чаянием истерзанного народа, а конкретно воплощаемой в его жизненном подвиге очевидностью для всех и каждого.

«Боже праведный! Ты положил пределы народам и повелел жить, не преступая чужих границ» — этот завет князя нам требует серьезного осмысления исторического и политического. Князь Александр обратился к суду Божию перед битвой со шведами, уповая на милость Всевышнего ввиду вероломства врага, пересекшего Свыше предопределенные границы народам. Не в силе Бог, а в правде — вот священный завет Невского героя. И эта уверенность в своей правоте перед лицом Господа давала, дает и будет давать русским людям силы одолеть любого врага.

Нам важно верно оценить слова князя о Богом установленных границах между народами. Эта уверенность в святости и нерушимости национальных границ стала политической программой противостояния Руси на Западе. Границы между племенами, по понятиям средневекового человека, есть данность, предопределенная Свыше, данность определенного, сакрального деления универсума и распределения земель по племенам. Граница — это не подвижная политическая реальность, меняющаяся вслед за изменением политических сил, но статус священный, неприкосновенный, освященный волей Божией, не подверженный с точки зрения средневековой этики волевым и произвольным изменениям по воле государей. Границы чертятся на небесах и соблюдаются на земле.

А как же, спросит образованный читатель, постоянное изменение тех же границ Руси, которые менялись у нашей державы в сторону увеличения, пока Россия жила истинной национальной жизнью? И как нам понимать историческую подвижность той же русско-шведской границы в Финляндии и Карелии?

Дело в том, что как бы мы с современных позиций ни оценивали политику русских князей, какие бы политкорректные заклинания ни произносили о том, что у Александра, у его предшественников и потомков были международные проекты в «духе Хельсинки», реальность такова, что угро-финские племена, населявшие русско-шведское порубежье, вообще не считались, выражаясь современным языком, субъектами истории и международного права. Это были данники, определенным образом воинский трофей, за который и велась борьба. Именно по территории этих народов и происходило движение границы. Завоевание шведами части Финляндии и их более позднее доминирование в Эстляндии не вызывало того отпора, который они получали, когда вторгались на земли, считавшиеся русскими своими священными, Богом установленными рубежами. Наши предки посчитали, что сил отнять этот шведский трофей на тот период недостаточно, и довольствовались теми землями, которые удержать было вопросом принципиальным. Речь идет о Карелии и Ингрии. Здесь наши предки были беспощадны как к врагу, так и к перебежчикам — данникам из местных финских народов. Как нам оценить такое отношение к финно-угорским этносам в те времена? Во всяком случае, для полноценного понимания данной ситуации необходимо помнить, что к крещеным корелам русские относились как к надежным и полноправным союзникам. Не случайно корелы бежали от «цивилизованного» шведского натиска в XVII веке из родных земель в тверские земли и их православные потомки живут там и поныне вместе с русскими.

Несомненно, именно религиозная составляющая была важным критерием оценки подвластного русским народа. И пусть корелы были крещены довольно поздно (официальное крещение состоялось только в 1227 году), они с давних пор выступали верными союзниками Новгорода, будучи еще язычниками. К другим язычникам финского Севера русские не были столь благосклонны, и здесь отношения строились «по-разному». Например, страж Невского устья ижорянин Пелгусий, будучи православным и, возможно, уже не в первом поколении, пользовался вместе со своим родом особым доверием Новгорода и верно послужил Александру Невскому. Но далеко не все его соплеменники оставались всегда политическими союзниками русских. И не всех из них жаловал князь Александр и его потомки.

Говоря о политическом наследии, невозможно особо не отметить один важный дипломатический успех Александра Ярославича в деле укрепления самой северной границы Русского государства и Новгородской земли. Речь идет об инициативе князя в деле сватовства его сына Василия к дочери норвежского короля Хакона Кристине, которое носило явный дипломатический подтекст. Скорее всего, сама тема сватовства была далеко не главной, исходя хотя бы из того соображения, что сватовство, собственно говоря, и не состоялось. В дальнейшем, после первого разговора на эту тему, стороны более не возвращались к этом вопросу. Сватовству сопутствовали переговоры о границе между Русью и Норвегией, и именно они были главной темой политических контактов сторон. Возможное сватовство и в перспективе свадьба были, в определенном смысле, фигурой дипломатической вежливости и выказыванием уважения сторон, служили определенной гарантией миролюбивых устремлений договаривающихся государей. Как бы там ни было, дипломатический прием (а то, что это был именно он, в этом трудно усомниться) со сватовством помогает заключить русско-норвежский союз, который был серьезным политическим противовесом шведско-норвежскому союзу, заключенному в 1250 г. при Сульберге, закрепленному действительно состоявшимся бракосочетанием дочери шведского правителя ярла Биргера и сына Хакона Старого Хакона.

В 1252 г., после Неврюевой рати, Александру было уже не до вопросов сватовства его сына. Вопрос, как сейчас говорят, «потерял актуальность». Кристина была выдана замуж в Испанию только в 1257 г. Но с русской стороны не поступало новых предложений о браке за эти пять лет, прошедших с момента первого контакта. Мирный договор с норвежцами был заключен и без свадебной подоплеки и определил незыблемость русских северных рубежей фактически до нашего времени. Причем современные историки считают, что соглашение о границах были приняты в отсутствие Александра в Новгороде. А так как Александр и его сын Василий оказались в момент прибытия послов от норвежского короля в Суздальской земле, залечивающей раны после Неврюевой рати, разговора о сватовстве, если бы норвежская сторона пыталась и хотела его реанимировать в ответ на русскую инициативу, было просто не с кем вести. Отсутствовал не только князь Александр, но и главный фигурант дела, его сын, потенциальный жених.

С определенностью трудно сказать, почему Александр не возобновлял своих просьб о сватовстве сына. Главная политическая цель была достигнута. Границы определены. Вероятно, Александр отдавал себе отчет в том, что затея оказать серьезное политическое противодействие шведам путем «перетягивания» норвежцев на свою сторону через заключение с ними обязывающего обе стороны политического союза через бракосочетание наследников, не отвечала ни его основным политическим стремлениям, да и не давала ровным счетом никаких гарантий против экспансии шведов на земли Руси. Верность этого нашего мнения подтвердила дальнейшая история русско-шведского противостояния. Этот период взаимодействия Новгорода с Норвежским королевством нашел отражение в работах И.П. Шаскольского. Этому же вопросу посвящена статья Н.А. Казакова «Внешняя политика Новгорода в русской и советской историографии». «Упоминание Карамзиным новгородско-шведских переговоров 1251 г. и публикации Бутковым текстов “Рунической грамоты” и договора Новгорода с Норвегией 1326 г. не вызвали откликов в русской исторической литературе… И.П. Шаскольский заново рассмотрел вопрос о первых новгородско-норвежских контактах. Сопоставляя имеющиеся в саге о короле Хаконе рассказ о прибытии к нему в 1251 г. посольства новгородского князя Александра и об установлении ими мира “между собой и своими данническими землями” с содержанием “Рунической грамоты”, определяющей права Новгорода и Норвегии на дань с саамов, автор высказывает мысль, что “руническая грамота… представляет собой текст договора 1251 г., первого в истории русско-норвежских отношений. Анализируя же содержание точно датированного договора 1326 г., автор полагает, что его основной целью явилось восстановление после ряда столкновений на севере (прослеживаемых по исландским сагам) прежнего положения, так как в тот период ни у Новгорода, ни у Норвегии ввиду ряда внутренних и внешних причин не было сил для его изменения”».

Подвиг князя-воина и князя-политика, его дипломатический гений помогли народу избежать полного рабства со стороны Орды, предотвратили духовную гибель, дали ему силы отстоять свою национальную независимость на западе и севере Руси. Сверхчеловеческие усилия рано свели князя в могилу. Но его деяния заложили незыблемую основу величия и процветания Руси и России. Наследие отцов, доставшееся князю, он отстоял в эпоху небывалого кризиса древнего княжеского института власти на Руси. От Баренцева моря до Литвы границы Русского мира, установившиеся во времена Александра, незыблемы до сих пор, хотя давление с Запада на эти рубежи не прекращается и поныне.

Безусловно, судьба Северной Руси и превращение ее в единое, монолитное православное царство, а затем и в империю связано с историческим выбором князя Александра, который и его современникам не казался простым и однозначным. Отбивая натиск с Запада, найдя приемлемый вариант взаимоотношений с Ордой, князь до конца был верен православию и первым прозрел в униженной и разграбленной Руси первые ростки того царства, которому уже в его времена Господь судил стать Третьим Римом. Оценку его деятельности и его жизненного подвига современниками князя мы находим в его Житии, которое выходит за обычные рамки агиографического произведения. «Житие Александра Невского — “Повесть о житии и храбрости благоверного и великаго князя Александра” — находится в самой сердцевине русского мифологического комплекса, лежащего в основе национального самосознания».

Анализ этого произведения при рассмотрении всех сложных исторических проблем того времени есть задача первостепенной важности, что в общем-то всегда признавалось отечественной исторической наукой. Но подобного рода анализ никогда не достигал исчерпывающей полноты в силу того, что светские авторы рассматривали Житие как некое дополнение к летописным свидетельствам, а в церковной традиции не принято было вычленять светские сюжеты из житийного контекста и их отдельно анализировать.

Как уже отмечалось выше, первоначальный текст Жития написан был сразу после смерти князя, в 70–80 гг. XIII века. Д.С. Лихачев полагал, что оно было создано в окружении митрополита Кирилла, возможно, с его личным участием. Еще раз необходимо отметить, как Житие вводит читателя в дискурс «ордынской проблематики»: «Царь сильный в Восточной стране» приглашает князя в Орду, чтобы тот засвидетельствовал там свою политическую покорность завоевателю: «Ты ли един не хощещи покорити ми ся? Но аще хощеши съблюсти землю свою, то приеди скоро къ мне и видиши честь царства моего». Благословившись у епископа Кирилла, князь вынужден ехать в Орду. «И видев его царь Батый, и подивися, и рече вельможам своим: “Истинну ми сказасте, яко несть подобна сему князя”. Почьстив же и честно, отпусти и». Примечательно, что законченный образ князя Александра, данный в его Житии, не нашел полного и единодушного принятия у историков Нового времени.

Исторический Александр Невский получил не столь однозначную оценку в работах историков. Точнее, современных историков. Историки XIX — начала XX в. единогласно сходились во мнении, что Александр выбрал из двух зол меньшее — отражать натиск с Запада и подчиниться Орде. Об этом же писал в 20-х гг. евразиец Г.В. Вернадский: «Русь могла погибнуть между двух огней в героической борьбе, но устоять и спастись в борьбе одновременно на два фронта она не могла. Предстояло выбирать между Востоком и Западом. Двое сильнейших русских князей этого времени сделали выбор по-разному. Даниил Галицкий выбрал Запад и с его помощью попытался вести борьбу против Востока. Александр Невский выбрал Восток и под его защитою решил отбиваться от Запада». Гумилев идет дальше, он уверяет, что никакого завоевания Руси монголами не было, а был военный союз, заключенный Александром с Батыем: «Ведь и говорить о завоевании России монголами нелепо, потому что монголы в 1249 году ушли из России, и вопрос о взаимоотношениях между Великим монгольским Улусом и Великим княжеством Владимирским ставился уже позже и решен был в княжение Александра Невского, когда он… добился выгодного союза с Золотой Ордой».

Такие выводы историков не могут не удивлять. Достаточно исторических и археологических источников, чтобы сделать совершенно однозначный вывод: выбора в обычном понимании этого слова у князей не было. И Даниил, и Александр решали единую задачу — спасти сколь это возможно, если не всю Русь от разгрома и порабощения, то хотя бы часть ее как независимую духовно и политическую независимую государственную единицу. Александр провидчески понял, что «выбор» Запада как союзника — это путь в историческое небытие. Сдерживание монголов, путем самых немыслимых уступок, только ради сохранения народа и веры — вот единственно возможный путь. Что касается ига, то и тут не может быть двух мнений у любого здравомыслящего человека. Иго было жесточайшее. Отрицание этого факта есть не пересмотр исторических свидетельств с научной точки зрения, а политическая эквилибристика, в рамках которой действительно легко конструировать теоретические возможности выбора и объявить выбор Александра — неправильным, гибельным и даже предательским по отношению к фетишам и кумирам либеральной российской интеллигенции, так как он бросил Россию в объятия «дикого» Востока, отгородив от «прогрессивного» Запада. Потери, понесенные Русью в результате прихода в приволжские степи монголов, даже сложно представить. Мы до сих пор не можем до конца оценить тот урон, который был нанесен русской цивилизации.

Тяжелее всего была даже не дань, а карательные и грабительские набеги. За 233 лет ига было 50 татарских походов или крупных набегов на Русь. Иными словами, один набег в четыре-пять лет. Но была и веротерпимость (первые 100 лет), и отсутствие оккупации, тем более колонизации, и невмешательство в повседневную жизнь. В отдельных случаях татарская защита Руси действительно имела место. Так, в 1269 г. ливонцы собрали огромное по тем временам войско в 18 тысяч человек для завоевания Пскова и Новгорода. Сын Александра, Дмитрий, обратился к хану Менгу-Тимуру за помощью, и тот прислал ему отряд всадников. Этого оказалось достаточно — ливонцы «замиришася по всей воле новгородской, зело бо бояхуся имени татарского».

О какой помощи с Запада против Орды, зная один этот факт, вообще можно говорить, а мы приводили и более серьезные факты взаимоотношения не только Запада, но и Византии с монголами. В этой ситуации у Руси вообще не могло быть военных союзников. И непонятно, почему вовремя этого не понял Даниил Галицкий. Единственно возможным военным союзником на тот момент могли быть только мусульмане Ближнего Востока. Но представить православных князей, идущих на союз с сельджуками, врагами империи ромеев, совершенно невозможно. Время абсолютно циничных политических комбинаций на Русь еще не пришло, не с Запада, не из Царьграда, для которых подобная практика была на тот момент, увы, уже привычной.

«Новый вызов делам и имени Александра Невского пришел с Запада. В 30-х гг. XX в. появились работы польского историка И. Уминского и немецкого — A.M. Аммана, в которых осуждалось нежелание русского князя совместно с западными христианами бороться против татар. По мнению Аммана, Александр совершил ошибку, отвергнув союз с папством и подчинившись с татарами. Причиной было “его полное отвращение к Западу”. Такая позиция “положила предел западному культурному влиянию на многие десятилетия”. Александр выбрал “иго” вместо того, чтобы “Русь стала предпольем европейской крепости в оборонительном сражении против татар”. Комментарии здесь излишни. Достаточно вспомнить безуспешные попытки Даниила Галицкого сделать из своего княжества такое “предполье”. Запад ничем ему не помог, а после смерти Даниила его княжество было поделено между Польшей и Литвой. Несравненно более изощренными были обвинения, выдвинутые в середине 80-х гг. в книге британского историка Д. Фенелла “Кризис средневековой Руси. 1200–1304”. Здесь князь Александр критикуется в первую очередь как человек, предавший своего брата Андрея и наведший татар на Русь. Фенелла также возмущают помощь Александра татарам в проведении переписи суздальцев и новгородцев для сбора дани, подавление антитатарских выступлений, иными словами, предательство русских интересов. Отмечает Фенелл и незначительность военных побед Александра, никак не сказавшихся на защите западных рубежей Руси».

Здесь необходимо отметить, что все «неудобные» моменты биографии недоброжелатели выуживают из русского летописания, не пытаясь дать себе отчет в том, что летописцы, прославлявшие Александра, не находят нужным скрывать данные факты, видимо, совершенно в ином свете представлявшиеся современникам, чем современным хулителям памяти святого князя. На протяжении долгого периода в памяти потомков образ князя остается незапятнанной хоругвью истинной веры и патриотизма. Совершенно иную картину представляет собой российская современность, характеризующаяся почти полной утратой духовной, культурной и политической преемственности по отношению к традиционной русской цивилизации.

«Критика Фенелла попала в больное место. Тут есть логика правдоподобия. Александр не мог быть доволен, когда в 1248 г. в столице монголов Каракоруме ханша Огуль Гаймыш отдала брату Андрею принадлежащее Александру по старшинству Великое княжество Владимирское, а он сам получил почетный, но пустой ярлык на “всю Русскую землю” и дотла разоренный Киев».

Необходимо отметить одну важную деталь. Дело в том, что в отечественной исторической науке данная мысль о пустом «киевском ярлыке» закрепилась и часто бездумно повторяется с самых высоких кафедр. Вопрос этот не такой однозначный на самом деле. Александр, как старший, получил ярлык, значимость которого в то время как символа была действительной и великой. И мы уже писали об этом выше в связи с историей приезда к Александру митрополита Кирилла. Киев — вожделение всех Рюриковичей — даже и лежащий в развалинах, продолжал быть символом единства всей Русской территории и символом прямого преемства и легитимности власти великого князя. С формальной точки зрения татары поступили совершенно безукоризненно: будучи победителями, они соблюли русский закон о правах на великокняжеский стол. Александр, несомненно, получил первенство чести. Говоря о Владимире, не стоит забывать, что в 1238 г. город тоже был превращен в руины. И сейчас археологи при строительстве новых домов в историческом центре города наталкиваются на останки жертв нашествия Батыева, которые не были должным образом погребены. Это значит, город тоже находился долгое время в запустении. Его оборонительные сооружения начала XIII века вновь были восстановлены в том же объеме только в XV столетии. Таким образом противопоставлять разрушенный Киев и цветущий Владимир у нас совершенно нет никаких оснований.

После этого разделения власти в ставке монголов братья не поссорились, значит, и не чувствовал Александр никакой несправедливости, кроме той, общей несправедливости завоевателей к завоеванным, которую вынуждены были с горечью ощущать все русские князья и которая в итоге излечила Русь от наследия периода раздробленности и междоусобиц.

В 1252 г. великим ханом монголов был избран Менгу, друг Батыя. Вскоре Александр едет в Орду. Некоторые историки думают, что он непосредственно готов был в Орде получить ярлык на владимирское княжение. Но для такого предположения у нас совершенно нет четких данных. Скорее всего, ярлык Александр получает в силу причин совершенно от него независящих. Во время пребывания Александра в Орде сын Батыя Сартак (Батый был в Каракоруме) посылает во Владимирское княжество рать Неврюя. Андрей дает ему сражение, проигрывает битву и бежит в Швецию. Александр вступает во владение еще раз разоренным монголами княжеством и начинает его восстанавливать. В этой логике есть неувязки. Сартак вызывал к себе и Андрея, но тот не поехал. Одновременно с войском Неврюя была послана рать Куремсы на Даниила Галицкого, тестя и союзника Андрея, что означает кампанию против ненадежных князей, а не угождение просьбам Александра. Не было между братьями и ненависти. Через четыре года Александр добивается прощения Андрея в Орде, тот возвращается на Русь и получает от брата Суздальское княжество — самые плодородные земли отчины Ярославичей. «Жалоба Александра на Андрея об утаивании дани, якобы вызвавшая поход Неврюя, не упоминается ни в одном средневековом историческом источнике (ни в одной из 12 летописей), а есть только в «Истории Российской» В.Н. Татищева (1774), не разделявшего летописи и собственные суждения. Наконец, кроме Александра, на княжение во Владимире претендовал его дядя Святослав Всеволодович, месяцами живший в Орде. Так что информации у монголов хватало».

У нас, впрочем, нет никаких исторических оснований подозревать и князя Святослава, прославленного Церковью в лике святых, в неблаговидных поступках по отношению к своим племянникам. Согласно мнению историка Ю.В. Селезнева, в событиях 1252 г. Александр Невский, в отличие от своего брата Андрея Ярославича, действовал в соответствии с монгольской политической традицией. «Это подразумевало приезд князей в Орду при интронизации нового хана для подтверждения ярлыка. Александр Ярославич отправился в Орду по требованию хана, а Андрей Ярославич проигнорировал его. Наказанием для Андрея Ярославича стала Неврюева рать».

Естественно, в данных условиях Александр был просто не в силах предотвратить этот поход.

Не столь безусловна была и поддержка Александром татар. Когда в 1262 г. по городам Северо-Восточной Руси прошли волнения и были изгнаны татарские сборщики дани, Александр не пошевелил пальцем (считают, что он тайно поощрял горожан). Чтобы избежать карательного похода татар, он собрал богатые дары и поехал в Орду. После этих событий сбор ордынского выхода начал переходить к русским князьям. Переход сбора дани князьям означал конец монгольского контроля над Русью. Несмотря на отсутствие новых доказательств, в 90-х гг. начался идеологический поход против Александра Невского. Среди обличителей выделялись историки и публицисты И.Н. Данилевский, Н.В. Журавлев, Н.П. Соколов, М.М. Сокольский, Д.В. Чернышевский, И. Яковенко. Из десятков высказываний в СМИ приведу наиболее известные — «бывшего прораба перестройки», историка Ю.Н. Афанасьева, и знатока средневекового оружия М.В. Горелика. Афанасьев так отозвался об Александре Невском в «Общей газете» и «Родине»:

«Александр Невский… Герой, святой, наше знамя… Он сказал татарам: я вам соберу дани больше, чем вы можете. Но за это подмогните побить моих соседей. Помогли и побили. И дали ему титул великого князя. (…) Он начал действовать в союзе с татарами против других князей: наказывал русских — в том числе и новгородцев — за неповиновение завоевателям, да так, как монголам даже не снилось (он и носы резал, и уши обрезал, и головы отсекал, и на кол сажал)… Но сегодняшнее мифологическое сознание воспринимает известие о том, что князь фактически являлся “первым коллаборационистом”… как антипатриотическое очернительство».

Необходимо отметить, что не только современное сознание не воспринимает такого рода клевету, но и сознание современников князя и ближайших его потомков не могло бы воспринять такой образ князя. Князь был жесток со своими политическими соперниками, но жесток только в пределах «нормы» того времени. Народная память наверняка сохранила бы образ жестокого князя — пособника татар, коль то была бы историческая правда. Но правдой это не было и не является сейчас. У нас нет новых источников, которые позволил бы авторам, озабоченным, конечно, не поисками истины, конструировать новый, сугубо негативный облик князя. Но факты этих людей особенно не заботят. Факты заменяются эмоциями самого низкого свойства. Необходимо учитывать, что в условиях военного времени, а именно в этих условиях оказалась Русь после татарского погрома, в обществе, для его самосохранения и выживания, действуют совершенно иные механизмы, далекие от гуманности мирных времен. Нужно заметить, что все вышесказанное находило полное понимание у отечественных историков на протяжении столетия. И только в наше время появилась тенденция к пересмотру этих вполне очевидных вещей. Иногда пересмотр носит откровенно хулиганский характер.

М.В. Горелик в журнале «Огонек» писал: «Есть такой сатана русской истории — Александр Невский. У него была одна цель — княжить во Владимире, и ради шкурных интересов он насадил на Руси лютое татарское иго. И сделав это самым гнусным образом — предав брата».

В этом пассаже вселенская глупость соперничает с вселенской мерзостью. Здесь ложь в каждом слове. При таком полете злой фантазии можно было бы поставить Александра прямо во главе татарских орд, пришедших на Русь. Дело в том, что никто в Орде не спрашивал мнения русских князей по поводу установления «лютого ига» или его отмены. Русь была завоевана. Это — факт. Сил сражаться дальше со всей несметной по человеческим ресурсам Азией не было. А что касается взаимоотношений братьев, то совершенно определенно можно сказать, что действия Андрея Ярославича вполне могли бы стоить его брату Александру головы в Орде. И именно под таким ракурсом и надо рассматривать их взаимоотношения в тот период.

«На самом деле навет Александра на брата далеко не доказан, о чем писалось выше, а его жестокость была жестокостью правителя того времени, когда непокорных увечили и казнили. Князь жестоко наказал советников своего сына Василия, княжившего тогда в Новгороде: “Овому носа урезаша, а иному очи выимаша”, хотя обошелся без описанного Афанасьевым сажания на кол. Причиной кары было убийство новгородцами посадника Михалки, ставленника Александра Невского, и их отказ выплачивать дань татарам. Покарав немногих, князь избежал разгрома Новгорода татарами и предотвратил гибель десятков тысяч людей. Иными словами, он предпочитал платить дань гривнами, а не жизнями».

Можно, только с очень большими оговорками, согласиться с критиками Александра Невского в том, что его битвы не относились к числу самых крупных сражений того времени по числу участников. Но никак нельзя считать их не имевшими никакого значения. Безусловно, и сражения, и победы Александра были исключительно важными для исторического бытия Руси. Действительно, на фоне битвы при Лигнице, произошедшей в 1241 г., в результате победы в которой монголы, для статистики, отрезали у всех убитых правое ухо и набили такими трофеями девять мешков, битвы на северо-западе Руси не были столь кровопролитными. В битвах, которые провел Александр, противник терял сотни людей, иногда до тысячи, например литовцы, но не несколько тысяч за одну битву, как это имело место при трагедии европейского воинства на Лигнице. Но всегда важно иметь в виду: кто с кем и в каких условиях сражался, а также какие последствия от победы или поражения несла битва противников. Важно помнить, что битвы на Неве и на льду Чудского озера случились сразу же после опустошительного и гибельного для страны монгольского нашествия. Католическая церковь, верно рассчитав момент, когда у русских вообще не должно было остаться ни физических, ни моральных сил к военному сопротивлению, решила раз и навсегда подчинить себе те земли, которые не попали на тот момент под прямое владычество монголов. Еще раз вспомним, что папа Григорий IX обратился к шведскому архиепископу с призывом организовать крестовый поход в Финляндию против финского племени тавастов и их соседей. В 1238 г. папский легат организовал встречу датского короля и магистра Тевтонского ордена. Сторонами были достигнуты принципиальные договоренности о совместных действиях в землях эстов. Результатом этого сговора явилось то, что датские силы приняли участие в войне против Православной Руси.

«В результате дипломатической активности папских посланцев шведы и немцы с датчанами в 1240 г. согласованно нападают на новгородские и псковские земли. Шведы высаживаются в низовьях Невы, а ливонские и датские рыцари захватывают Изборск. Русские понимали связь этих событий с замыслами Рима. Не случайно в Житие Александра Невского шведы названы “римлянами” и отмечено, что их сопровождал епископ».

И действительно, нельзя не удивляться этому факту, который до сих пор не получил должной оценки у историков. Безусловно, с древнейших времен новгородцы знали шведов под их собственным именем, никогда не путая их с варягами или урманами-норвежцами. И тут, в житийном повествовании, составленном почти по горячим следам, шведов называют «римлянами», подчеркивая тот факт, что на Руси их агрессию именно и воспринимали как агрессию католического Запада. Эти факты нисколько не смущают современных фальсификаторов.

Что касается ордынской политики Александра Невского, то необходимо помнить, что после тяжелейшего татарского погрома эта политика дала Северо-Восточной Руси двадцатилетнюю передышку от набегов в период с 1251 по 1271 г. Победа на Чудском озере на десять лет обеспечила мир на ливонской границе с 1242 по 1253 г. Но главное его достижение в том, что ему «удалось сохранить единство Северо-Восточной и Северо-Западной Руси, что позволило избежать раскола этнического поля нарождающегося великорусского этноса».

Выбранный им путь умиротворения Орды и отпора католическому Западу создал предпосылки для возрождения Руси в виде единого Московского царства, наследовавшего Византии и ставшего Третьим Римом, а затем и Российской империей.

«Этот путь не означал выбор Азии и отказ от Европы, как преподносит его И.Н. Данилевский: “Пожалуй, именно в эти страшные для Руси десятилетия был сделан окончательный выбор между двумя социально-культурными моделями развития: между Востоком и Западом, между Азией и Европой”. Путь князя Александра означал сохранение православия как духовного стержня России».

Об этом почти сто лет назад писал Г.В. Вернадский: «Два подвига Александра Невского — подвиг брани на Западе и подвиг смирения на Востоке — имели единственную цель: сбережение православия как источника нравственной и политической силы русского народа».

Вероятно, именно в силу этой причины выбор Александра столь неприемлем для либеральной общественности в России. В сознании либерально мыслящих исследователей не умещается не только факт необходимости смирения перед силой Орды, но и нежелание князя поступаться верой ради призрачной помощи Запада. Борьба с «культами личностей» в России плавно переросла в борьбу со всем, что свято и дорого русскому сердцу. «Кроме выступлений и журнальных статей появились книги, где идет развенчание “культа личности” Александра. В 1990 г. М.М. Соколовский опубликовал книгу “Неверная память (Герои и антигерои России)”, где писал: “Позор русского исторического сознания, русской исторической памяти в том, что Александр Невский стал непререкаемым понятием национальной гордости, стал фетишем, стал знаменем не секты или партии, а того самого народа, чью историческую судьбу он жестоко исковеркал”».

В начале XXI века выходит целый ряд книг, в которых авторы, не приводя никаких новых аргументов, старательно повторяют все те же измышления, направленные против политики святого князя.

Следует упомянуть книги А. Бушкова и A.M. Буровского «Россия, которой не было — 2. Русская Атлантида» (2001), И.Н. Данилевского «Русские земли глазами современников и потомков» (2001), И.В. Карацубы, И.В. Курукина и Н.П. Соколова «Развилки родной истории» (2005), А.Д. Балабуха «Когда врут учебники истории. Прошлое, которого никогда не было» (2005), А.Н. Нестеренко «Кто победил в Ледовом побоище» (2006). «Общий знаменатель» всей этой беллетристики мы находим в работе уже неоднократно выше цитируемого исследователя и историка К. Резникова: «Книги эти различаются по полноте материала и профессионализму авторов, но у них есть общее — неприязнь к Александру Невскому и желание стереть из памяти россиян его доброе имя. Ну а как насчет новых книг, признающих положительную роль князя Александра? Мне известна лишь одна — А.А. Горский “Москва и Орда” (2000). На сегодняшний день князь проигрывает информационную войну. Кризисное состояние российского общества породило всплеск кризисных мифов и их борьбу с мифами утверждающими. Ниспровержение благоверного князя пытаются подать как объективную закономерность. И.Г. Яковенко считает, что выбор Александра Невского исчерпал себя: “На отрезке истории между XVI и XX веками выбор Восточной Руси оказался эффективнее. Украина и Белоруссия не смогли создать независимые государства. Москва одолела Литву, создала империю, а позднее объединила все остальные территории исторической Руси. Московская идеология притязала на окончательное решение о выборе XIII века. Эти претензии не оправдались. Выбор Боголюбского — Невского — Грозного — Петра I — Сталина изжил себя. Империя кончилась”. Последнее десятилетие XX в., когда Яковенко объявил о поражении исторического выбора Восточной Руси, богато на предсказания. Френсис Фукуяма обещал тогда конец мировой истории, победу западной идеи и движение к всеобщей гармонии по американскому образцу. Писал он это в 1989 г. Позже Фукуяма признал, что конца истории так и не случилось. Ошибся и Яковенко. Цивилизационный выбор России оказался удивительно устойчив. И это значит, что Россия выходит из кризиса. Конец же кризиса означает конец порожденных им мифов. Как это не раз случалось на Руси. Так что, скорее всего, будущие поколения сохранят благодарную память об Александре Невском».

Но самое поразительное во всей этой литературе ниспровергателей авторитетов и откровенных врагов светлой памяти потомков о князе Александре — это их неспособность, да и нежелание увидеть очевидное.

Если выбор князя позволил не просто сохраниться политическому организму Руси, но и расшириться до пределов самой большой империи мира в течение более 700 лет, то этот выбор следует признать единственно верным. Все альтернативные политические программы современников Александра привели к политическому краху. Огромные территории Малой и Белой Руси, управляемые своими князьями и избравшие путь слияния с Западом, потеряли свою независимость в течение 50 лет. Выбор в пользу Запада привел к тому, что на этих землях древнерусским населением была утрачена не только политическая самостоятельность. Этот выбор привел также к насильственному лишению подлинной русской самоидентификации, с заменой ее на псевдонациональные маркировки: украинцев и белорусов, произведенной усилиями польской шляхты, огромной массы русского народа.

Впрочем, это уже иная тема.

Мы касаемся ее только для того, чтобы продемонстрировать тот непреложный факт, что цивилизационный выбор святого Александра Невского и поныне является главным нервом нашей национально-политической и культурной жизни, позволяя нам оставаться после всех потрясений последнего века самой большой державой мира, которая не исчерпала еще свой культурно-исторический ресурс.

Определенный интерес представляет для нашего исследования Псковская II летопись. Достаточно кратко касаясь начального периода русской истории, летописец помещает в летописный свод целый блок: «Повести о житии и о храбрости благовернаго и великаго князя Александра». В тексте Жития очень важным представляется оценка деятельности Александра. После побед над шведами и немцами: … «нача слыти имя его по всем странам, и до моря Хоноужьсканго, и до гор Араратскых, и об оную страну моря Варяжского, и до великаго Риму… И оумножишася дни живота его в велице славе. Бе бо неролюбецъ и мънихолюбецъ, и нищая любя, митрополита же и епископы чтяше и послоушааше их, аки самого Христа. Бе же тогда ноужда велика от иноплеменник, и гоняхоуть христианъ велящее с собою воинъствовати; князь же великыи Александръ поиде к цареви, дыбы отмолити люди от беды тоя. А сына своего Димитрия посла на Западныя страны, и вся полки своя посла с ним, и ближних своих домочадецъ…»

В этих скупых, но одновременно информативных строчках Жития для нас необходимо выделить несколько моментов. Первый — это оценка деятельности князя в Житии. Мы отдельно рассмотрим религиозно-символические аспекты Жития, отдельно от идеологического пласта, представленного здесь. Дело в том, что для средневекового русского человека житийная литература была гораздо доступнее и интереснее, чем сухие летописные строчки. Давая оценку деятельности князя, автор Жития волей-неволей выражал о князе не только общецерковную точку зрения, но и точку зрения современников, слушающих житийную литературу в церквях. Совершенно невозможно представить себе, чтобы автор Жития пользовался некими информационными технологиями в современном смысле слова, для того чтобы исказить или приукрасить истину о князе. Такая неправда не нашла бы отклика у церковного народа и не имела бы шансов пережить века. Совершенно невозможно усомниться в той славе князя, которая действительно пошла по всей христианской ойкумене. И нам не приходится удивляться мужеству, политическому гению князя, который сумел доказать в Орде, что использование русских сил в войнах за пределами Руси в интересах ханов является нецелесообразным. Мы можем только гадать о тех аргументах, которые предложил князь в ордынской ставке. Но не может быть никаких сомнений, что аргументы были подобраны веские и весьма дипломатичные. Однако Александр подстраховался и отправил с сыном все имеющиеся в наличии воинские силы в Ливонию. Конечно, этот поход тоже был весомым аргументом в системе доказательств о невозможности русским участвовать в дальних походах ордынцев. По поводу политической мудрости Александра в отношении самого страшного врага — Орды — у современников князя не было разногласий.

Не было у современников и сомнений в значимости его военных побед. Еще раз обратимся к уже исследованному нами вопросу о Ледовом побоище, чтобы иллюстрировать этот тезис.

«В лето 6759. Иде Александр к Батыю царю, а Олег Резанскии къ канови идее. И пришед Александръ от Батыя, и поиде з братомъ Андреемъ, с низовци и с новгородцы изгоною ратию на немцы ко Пскову, уже бо бяше Псков взят, и тиуни посаждении судить. И зая вси пути, изгони псковичь, а немецъ и чудь, исковав, поточи в Новгород, а самъ поиде в зажитие. А Домаш Твердиславич, брать посадник, и Кербеть быша в розгоне. И устретоша ихъ немцы у мосту, и бишася. Ту убиша Домаша, а инех мнозех изнимаша, а инии ко князи прибегоша в полкъ, князь же воротися на них на озеро, а немцы же и чудь поидоша по них. И узрев то Александръ, и постави полки на Чудскомъ озере, у Ворония Камени; и наехаша немцы, чудь на полкъ, пробишася свиньею вскозе полкъ; и бысть ту сеча велика априля 5, в субботу похвальную. Поможе Богъ княземъ и новгородцемъ и псковичамъ: паде немецъ ратманов 500, а 50 руками изымаша их, а чудь побеже. И поиде князь, бьющее их, 7 верстъ ро озеру до Соболицъкого берега, и много велми чуди поби и не бе числа, а иных вода потопи. Того же лета прислаша немцы с челобитиемъ: “Что есмя зашли мечемъ, того ся отступаем”; и головами разменишася, Ярослав, отець Александров, идее в Орду к Батыю».

Обычно скупой на детали летописец здесь перед нами развернул батальную панораму, позволяющую реконструировать ход битвы с немцами на Чудском озере в 1242 г. Необходимо отметить, что скептическое отношение современных исследователей, готовых ради сенсации отказаться от любого исторического наследия, ставшего в определенном смысле «национальным мифом», совершенно не соответствует летописным данным. Летопись, уделив битве столько внимания, явно придает ей огромное значение. Подробности разгрома разведывательного отряда Домаша Твердиславича должны снять всякие обвинения в предвзятости древнерусского летописца. Именно его серьезность и честность в описании трагических моментов отечественной истории не дает нам права усомниться в тех интереснейших подробностях, которые доносит он до нас в описании Ледового побоища. Количество убитых немецких рыцарей свидетельствует о том, что на льду Чудского озера разыгралась грандиозная для своего времени баталия.

В этой связи важно проиллюстрировать, как новгородский летописец относится к самым дискутируемым сегодня событиям жизни Александра Невского и его брата Андрея. Надо сразу отметить, что летописец не свободен от оценочных характеристик происходящих событий, но совершенно обходит молчанием какое-либо неудовольствие современников или непонимание ими действий Александра Ярославича по отношению к татарам. «В лето 6764. Князь велики Александръ поиде в Низ, поимъ послы Новгородския, Елеуферия и Михаила Пенещенича, а сына своего Василья посади на столе. Повоева князь Александръ с новгородцы Яму. Сей зимы приехаша численици ис Тотар, изочтоша всю Русскую землю, и иставиша десятникы, сотникы и тысячники; токмо не изочтоша игуменов и попов, черньцев… В лето 6765. Глеб приех ис кановы земли. А в Новгород приде весть зла из Руси, яко хотять татари у них тамги и десятины, и сметошася людие чрез все лето. А к Оспожину дни успе посадник Онания. И на зиу приехаша послы татарския со Александромъ, а Василии побеже от отца во Псковъ; а татари начаша просить дани, и не яшяся по то новгородцы, и даша дары цареви, а их отпустиша с миромъ. Михалка посадника убиша, а на весну убиша Мишу; даша посадничество Михалку Феодоровичу, тысяцкое Жирохну. Князь Александръ выгна сына своего изо Пскова и посла в Низ…дружину его казни: овому носа урезаша, а иному очи внимаша, кто Василья на зло повел; всяк бо злыи и зле да погибает».

Летописец однозначно встает на сторону Александра в вопросе переписи новгородцев ордынцами. Безусловно, для Александра очень важно было показать ордынцам, что он владеет ситуацией в Новгороде. В противном случае князь рисковал быть вообще устраненным от власти в Северо-Восточной Руси. Неповиновение Новгорода неминуемо вызвало бы карательную экспедицию. То, что город ни разу не пережил татарского разгрома, — несомненно заслуга политики Александра Невского. Хотя и приходилось князю идти на жесткие меры. Однако же заметим, что, разгромив оппозицию своей политической линии в Новгороде, князь обошелся без смертных казней, хотя учинил расправу с дружиною сына Василия, и нужно признать ее достаточно жесткой, что, вероятно, было продиктовано и тем явным или скрытым надзором за его действиями со стороны ордынцев.

В своем гениальном труде «Россия и Европа» Н.Я. Данилевский приводит важнейшую мысль, которая, по сути, описывает судьбы всего православного мира в эпоху противостояния внешней агрессии. Речь идет о Византии, в частности. И вот что Данилевский замечает: «Как сатана-соблазнитель, говорил Рим одряхлевшей Византии: видишь ли царство сие? Пади и поклонися мне, и все будет твое. — Ввиду грозы Магомета собирает он Флорентийский собор и соглашается протянуть руку помощи погибавшему не иначе как под условием отречения от православия. Дряхлая Византия показала миру невиданный пример духовного героизма. Она предпочла политическую смерть и все ужасы варварского ига измене вере, ценой которой предлагалось спасение». Но справедливости ради скажем, что прежде этого духовного подвига были в Византии колебания. И во время Флорентийского собора далеко не все православные архиереи были единодушны в своем стремлении до конца стоять в истине. Был момент, когда знаменем непоколебимой верности остался один Марк Ефесский. За эти колебания Византия и была наказана конечным государственным исчезновением из мировой истории. Совсем иного рода пример являет нам Русь времен Александра Ярославича. Страна, действительно стоявшая на краю гибели, страна, понесшая невиданные утраты и колоссальные людские потери, единодушно, до последнего смерда, оставалась нерушимо предана православной вере. Знаменосцем этой нерушимой верности выступил князь Александр.

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ И ДАНИЛА ГАЛИЦКИЙ У ИСТОКОВ КОНЦЕПЦИИ «МОСКВА — ТРЕТИЙ РИМ»

ВИЗАНТИЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ НА РУСИ В XIII ВЕКЕ И ЗАРОЖДЕНИЕ ИДЕИ ТРЕТЬЕГО РИМА

Раскрытие этой темы потребует от нас небольшого экскурса в историю Владимиро-Суздальской, а чуть ниже и Галицко-Волынской Руси. Начнем мы с Севера.

«После смерти Юрия Долгорукого произошли события, которые также могли сопровождаться строительством Борисоглебских монастырей в Суздальщине. В Суздальской летописи, входящей в состав Лаврентьевского свода, под 1159 годом записано: “Преставися Борис князь Гюргевич месяца мая в 2 день”. Положил в церкви Бориса и Глеба на Нерли, где было становище Бориса и Глеба. Вскрывший его гробницу в 70-е годы XVII века суздальский воевода Тимофей Савелов велел записать, что поверх останков князя лежала одежда, шитая золотом, на которой был золотом же вшит распластанный одноглавый орел — символ княжеской власти. Борис Юрьевич был сыном Юрия Долгорукого. Он был погребен своим старшим братом Андреем Боголюбским в Борисоглебской церкви в Кидекше — княжеской резиденции под Суздалем».

Небезынтересно отметить, что на поздней фреске XIX столетия в Георгиевском соборе Юрьева монастыря Великого Новгорода, изображающей в полный рост Александра Невского, на плаще князя также изображен золотой распластанный одноглавый орел в красном картуше. Голова геральдической фигуры орла украшена нимбом. Геральдическая фигура орла и первое появление на Руси изображения двуглавого орла свидетельствуют о том, что на символическом уровне идея царской власти была не чужда княжеским домам. Символика орла ведет нас к истокам идеологемы Третьего Рима. Рассмотрим этот вопрос подробнее.

СИМВОЛ ТРЕТЬЕГО РИМА

Блаженный Августин говорил, что время — самая таинственная вещь, поскольку прошлого уже нет, будущего еще нет, а настоящее — мгновение, не имеющее длительности. Существует только вечность, в которой только и возможно подлинное постижение смысла земных событий. Только историческая память делает нас действительными полноценными соучастниками потока жизни. И от качества этой памяти в конечном счете зависит и качество нашей повседневной жизни.

Для нашей исторической памяти одним из ключевых понятий является воззрение на русскую государственность как на «Третий Рим». Это одно из глубочайших учений, в котором неразрывно связаны священные вехи духовной и земной истории христианской ойкумены. В древности весь комплекс идей о «всемирной империи» принадлежали не только светскому, но и религиозному мировоззрению.

А. Карташев справедливо указывал, что в эсхатологическом сознании христиан Римская империя становится оградой вечного царства Христова, царства, в которое «Христос вписался», во время переписи при Его рождении, проведенной римскими властями, и потому сама приобщается к вечности. Наша современница Наталия Нарочницкая развивает ту же мысль: «Наряду с историографическим значением Рим как императорский и царский град, где совершается всемирно-историческая борьба добра и зла, вошел в символику христианского художественного сознания. И такое понимание встречается не только в духовной, но и в светской литературе. Рим стал аллегорией мистического центра, оплота всемирно-исторической борьбы добра и зла, от выстраивания которого зависит конец мира. Римом в болгарских хрониках именуется Тырново, Римом назвал Кретьен де Труа Францию, в стихах Тирсо де Молина Толедо становится “Римом, императорским градом”».

Необходимо понимать, что сама идея Третьего Рима не возникла в России на пустом месте. Мы можем говорить об устойчивой, уже 500-летней традиции, существующей на Руси, взирать на себя как на законных наследников лидерства в христианской ойкумене до того момента, когда это воззрение приняло законченную формулировку в посланиях старца Филофея «Москва — Третий Рим».

Нельзя забывать, что начало этой идеологии, ее фундамент был заложен первым русским митрополитом Иларионом в 1049 г. в его знаменитой проповеди, известной нам как первый русский литературный памятник — «Слово о Законе и Благодати». Именно в «Слове» Иларион постулирует идею избранности русского народа: «Последние станут первыми». Приняв христианство последними в Европе, исключая литовцев, которым не суждено было стать историческим народом, Русь сразу заявила устами своего первого русского по крови митрополита о своей духовной готовности возглавить христианский мир. Именно эта идея, которой Русь и жила с тех пор, была осмыслена потомками как «бремя», как исключительно русское служение быть последним оплотом истинной веры и одухотворенной этой верой истинной имперской «римской» государственности.

Русское религиозное сознание в XVI веке видело «Рим» во всем царстве Русском, а не конкретно в столичном городе — Москве. Причем сознание образованных слоев русского народа не сводило эту концепцию до уровня простой идеи непосредственного византийского наследия. Для средневекового сознания сводить концепцию вечного Рима к византийскому наследию было опасным и двусмысленным, учитывая печальную судьбу Царьграда, павшего в 1204 г. под ударами латинян и в 1453 г. захваченного турками. Старец Филофей апеллирует к наследию не только Второго Рима, но и Первого, углубляя историческую и духовную ретроспективу и проецируя в будущее религиозную идею вечного, неуничтожимого до конца времен христианского царства. Русское христианское сознание не замывается в узком «византоцентризме», но вовлекает в свою перспективу всю христианскую ойкумену. Но и византийское наследие не сбрасывалось со счетов. Византийская цивилизация дала нам в наследие сплав библейской священной истории избранного народа, пропитанного эсхатологией, эллинское наследие универсальных гуманитарных ценностей и правовой фундамент римского государственного гения. Три истока Второго Рима, три универсальные ценности его цивилизации нашли достойное продолжение в истории российского царствия и империи. Государь Вечного Рима мыслился как обладатель делегированной теократии, обладателем суверенных властных прав не собственника, а попечителя христианской универсальной государственности. Теократическая концепция государства предусматривала, что государь — исполнитель Божиего Промысла. Византийская идея власти — это прежде всего идея универсальная. Только одна империя, империя ромеев, законных наследников отпавшего от Христа некогда избранного народа, — единственная законная, абсолютно легитимная земная власть. Такая идея власти не сопрягалась с границами государства или с его внешним могуществом, потому что власть истинного христианского государя — это власть вселенского характера.

Еще одним важным концептуальным наследием, входящим составной частью в идеологему Третьего Рима, был постулат о симфонии светской и духовной власти. Но кроме этого, задачей истинной христианской империи было и оставалось миссионерство. Миссионерство Вечного Рима усматривалось в том, что само государство олицетворяет собой идеал истинной веры, которым исполнены все его институты. И через систему «таксиса», систему особого миропорядка, такой строй может быть передан окружающим народам. Фигура христианского государя в данной системе ценностей мыслилась как священная экклезиологическая миссия, равноапостольская по своим задачам. Естественно, что при таком воззрении на характер и миссию христианской государственности средневековое сознание приходило к мысли неуничтожимости до конца времен истинной веры, защищенной твердыней истинной государственности — Третьего и последнего Рима.

В поистине программном обращении Александра Ярославича к своим современникам, иностранцам и соотечественникам, и к нам, его потомкам, нам важны слова о том, «что Русь жива». Действительно, после страшного татарского разгрома не только у иностранных наблюдателей, но и у русских людей могло сложиться впечатление, что это конец русской истории. Вряд ли кто мог думать тогда, что у Руси есть силы не только давать отпор внешним врагам, но и вообще продолжать какую-либо самобытную историческую жизнь. Однако нашелся такой человек, который собрал военную силу, ставшую непреодолимым препятствием для католической экспансии на Западе. Но все главное, что должно нас вдохновлять в этой фразе, обращении к оцепеневшим соотечественникам, — «Русь жива»! В этом жизнеутверждающем девизе — зерно-зародыш неразрушимости будущего Третьего Рима — Великой России. Это завет потомкам князя Александра и обетование того, что живой Русь останется до конца времен. Но традиция принятия на себя имперской миссии не ограничивалась только территорией Северной Руси. Некоторое время инициатива восприятия «имперского наследия» Византии принадлежала Югу.

ГАЛИЦКАЯ РУСЬ — НАСЛЕДНИЦА ВЕЛИЧИЯ ВИЗАНТИИ

В Синопсисе, или кратком описании, о начале славянского народа, изданном в Санкт-Петербурге, в книгоиздательском доме П.П. Сойкина, совместно с другими творениями Святого Димитрия Ростовского, в главе «О княжении в Киеве Ярослава Изяславича», есть примечательные строки: «Князь же Святослав Мстиславич Киевский, видя, что престол киевский не занят, взял Киев, желая им завладеть, но Роман Мстиславич, князь Галицкий, желая называться самодержцем всей России, изгнал Мстислава из Киева, а в нем на княжеском столе посадил Ростислава Рюриковича, выпустив его из уз. Престол же Киевского самодержавия он перенес из Киева в Галич и писался всей России самодержцем».

В главе «Спор о столице самодержавия российского и об избрании князя из венгров и угров» продолжение той же мысли: «По смерти самодержца всей России Романа, князья Российские имели между собою великое нестроение и спор о престоле самодержавия: иные хотели иметь престол в преславном городе, другие в Галиче и Владимире и, так как они не могли между собою с любовию помириться, то избрали себе королевича Коломана из Венгерской или Угорской земли, котораго епископы помазали на царство российское и венец царский Винцент Кадлубок, бискуп краковский, возложил на него, и стал Коломан самодержцем всей России. Но когда Коломан взял себе в жену сестру Лешка Белого, именем Соломку, вознегодовали православно-российские князья за такую измену православной вере и немедленно избрали Романа Мстиславича великоновгородского самодержцем российским, который изгнал Коломана, а сам сел на престоле царском в Галиче, и венчан был епископами венцом царским, а Коломан бежал от него, и он был провозглашен царем и самодержцем всей России… Ведомо же будет то, что галицкое княжество или царство ради того здесь присоединено, что киевское самодержавие было перенесено в него…»

Одна из ключевых фигур русской истории конца XII — начала XIII столетия был князь Роман Мстиславович Галицкий. В действительности его как самодержца всея Руси воспринимали и на Западе. И именно как к самодержцу к нему направлялось папское посольство с предложением принять унию с Римом. Но обо всем по порядку.

В хронике Винцентия Кадлубека и Великопольской хронике отмечается, что Роман воспитывался («почти с колыбели») при дворе польского короля Казимира Справедливого. По мнению ряда исследователей, Роман провел в Польше большую часть своего детства и юношеского возраста — всего 12 лет. Подобные обстоятельства должны были наложить свой отпечаток на его религиозное и политическое мировоззрение. «О его благосклонном отношении к католической церкви можно судить по щедрому пожертвованию в пользу монастыря Св. Петра в Эрфурте… Связь Романа и его братьев с Польшей и “латинством” недвусмысленно подчеркивается в “Слове о полку Игореве”. Упоминаемые в “Слове” “железный папорзи под шеломы латиньскыми” — характерная деталь, которая может свидетельствовать о заимствовании воинами Романа боевого снаряжения, распространенного в Польше и других странах Европы».

Но было и посольство папы к Роману в Галич, и его решительный отказ от унии с Римом. Князь неожиданно проявил себя как ревнитель и охранитель византийского православия в Русской Галиции. Источники сохранили нам сведения, позволяющие понять причину резкого размежевания князя с католическим миром. Есть сведения о его враждебном отношении к католической церкви, латинским кирхам и к священникам. В «Польской истории» Яна Длугоша есть упоминание о том, что, отправляясь летом 1205 г. в свой поход в Польшу, Роман грозился не только разорить Польскую землю, но и полностью истребить «божественную отрасль латинян». Захватив нескольких латинских клириков, Роман приказывает осыпать их стрелами, чтобы они рассказали, где скрывается польское войско. В Хронике цистерцианского монаха Альбрика из монастыря Трех Источников говорится о том, что «король Руси по имени Роман… намеривается через Польшу достичь Саксонии, чтобы как мнимый христианин разрушить церкви». Не вдаваясь в полемику с рядом историков о действительной возможности похода Романа в Саксонию, скажем только, что здесь для нас важно то, что определенные антикатолические действия Романа надолго запечатлелись в памяти народа Галицкой Руси. Историк М.С. Грушевский в свое время указывал, что в веках память о князе осталась в гонимой Православной церкви Галиции как о защитнике православия. Что же заставило так переменить свое отношение к Римской церкви этого знаменитого воителя. Не вызывает сомнения тот факт, что вторая жена князя Анна была родственницей, а может быть, и дочерью византийского императора Исаака П. Есть основания полагать, что после трагического для всего православного мира завоевания Царьграда крестоносцами свергнутый византийский император Алексей III бежал в Галич к Роману Метиславичу. «Нам представляется, что перемены в отношении Рима и Римской церкви, произошедшие в последние годы его жизни, были непосредственно связаны с событиями времен Четвертого Крестового похода, завершившегося захватом и разграблением Константинополя».

Этот факт вызвал настоящее потрясение среди русского православного народа. Раздражение князя против латинян было общим для всего православного мира. О реакции русского общества на взятие Константинополя крестоносцами можно судить по эмоциональному и детальному рассказу об этом событии, помещенному в Новгородской I летописи.

Идеологическая программа Романа Мстиславича может быть реконструирована по следующим фактам.

Крайне важным и продуктивным для нашего исследования будет обращение к началу формирования особого почитания святого Даниила Столпника у Мономашичей. Мы будем опираться на исследования данного вопроса, проведенные А.В. Майоровым. «Если в домонгольский период случай наречения именем Даниил старшего сына галицко-волынского князя Романа Мстиславича является уникальным в практике имянаречения Рюриковичей, то в последующее время подобные случаи становятся регулярными, особенно в семье московских великих князей. Из многочисленных источников известно, что младший сын Александра Невского, ставший родоначальником династии московских князей, получил при крещении имя Даниил. Это же имя впоследствии носили сыновья практически всех московских великих князей XIV — начала XV в.: Даниил Иванович, сын великого князя Ивана Калиты, родившийся в 1319 или 1320 г. и умерший, вероятно, в молодом возрасте; Даниил Симеонович, сын великого князя Симеона Гордого, родившийся в 1347 г. и умерший, вероятно, в раннем возрасте; Даниил Дмитриевич, старший сын великого князя Дмитрия Донского, умерший при жизни отца; Даниил Васильевич, сын великого князя Василия I Дмитриевича, умерший в младенчестве».

Чем можно объяснить появление такого имени у младшего сына Александра Невского? Точной даты рождения Даниила Александровича нет в источниках. Большинство ученых считают, что князь должен был родиться в 1261 г. Вероятно, в это время в семье князя уже должны были сложиться определенные предпосылки для династического почитания святого Даниила Столпника. Такие предпосылки складывались в предыдущее поколение владимиро-суздальских князей. Имя Даниил носил один из братьев Александра Невского, сын владимирского великого князя Ярослава Всеволодовича. Этот первый в Северо-Восточной Руси князь с именем Даниил в летописях упомянут два раза. Первый раз — среди сыновей Ярослава Всеволодовича, уцелевших после Батыева нашествия. Второй же раз — в сообщении о его смерти в 1256 г. Мы можем с уверенностью, после исследований А.В. Майорова, утверждать, что в годы княжения Даниила Галицкого в Галиче и на Волыни появляются следы особого почитания святого Даниила Столпника и распространяется столпничество как особая, древняя форма христианского аскетизма. «Не может быть случайностью появление в Галицко-Волынской Руси во времена Даниила двух новых городов с весьма характерными названиями — Столпье и Данилов. Столпье впервые упоминается под 1204 г., а в 1217 г. значится среди отвоеванных Даниилом у поляков городов западноволынской “Украины”. Данилов упоминается под 1240 г. в сообщении о неудачной попытке войск Батыя овладеть городом. Древние городские укрепления локализованы вблизи хутора Даниловка Кременецкого района Тернопольской области, на горе Троица».

Обращение к теме Галицкой Руси в связи с князем Александром Невским далеко не случайно. Известно, что очень многое связывало его и Даниила Галицкого. Мы помним, что брат Александра был женат на дочери Даниила. И конечно, те идеи, которые зародились в Галицкой Руси, были известны и находили отклик у князей Руси Суздальской.

Действительно, значительным является сам факт, что в роду Рюриковичей в XIII веке становится популярным имя Даниил.

В этой связи определенный интерес представляют сфрагистические находки Лукинского-2 раскопа в Великом Новгороде. Результаты были опубликованы в сборнике материалов научной конференции, посвященной 80-летию со дня рождения М.Х. Алешковского, проходившей в Великом Новгороде 22–24 января 2013 г., «Новгород и Новгородская земля. История и археология. Выпуск 27». На одной из печатей изображен всадник, аналогичный изображениям с печатей Александра Невского, а с обратной стороны — святой Даниил Столпник. Печать найдена на Лукинском-2 раскопе в слое яруса 8, который датируется концом XIII века. «Подобные буллы известны по двум чрезвычайно близким разновидностям матриц, связывали с Юрием Даниловичем, находившимся на княжении в Новгороде в 1318–1322 гг. Позже, анализируя новые находки таких печатей, В.Л. Янин одну из них, на которой по сторонам всадника удалось прочитать имя АЛЕКСАНДР, отнес к Даниилу Александровичу, сыну Александра Невского, княжившему в Новгороде в 1296 г. Атрибуция второй печати при этом осталась прежней. Булла с Лукинского-2 раскопа оттиснута именно этими матрицами. Опубликовано уже 15 таких печатей. Почти все они происходят из Новгорода и Новгородского городища».

Одновременно с этим необходимо отметить, что именно в годы правления в Галицко-Волынской Руси Даниила Галицкого появляются явные следы особого почитания Даниила Столпника и широкое распространение столпничества как формы христианского аскетизма, нашедшего свое отражение и в архитектурных особенностях данного периода в юго-западных землях Руси. Речь идет о начале строительства одиночных каменных башен-столпов, которые до недавнего времени считали чисто оборонительными сооружениями.

Рассмотренные нами факты позволяют говорить о том, что у московских великих князей в XIV столетии, как и у галицко-волынских князей в XIII столетии, почитание святого Даниила Столпника приобрело родовой характер. Это ярко проявилось в княжеском именослове. Важно и то, что представители обеих ветвей рода Рюриковичей состояли в середине Х1П века в близком родстве, скрепленном брачными союзами. Для понимания того, каким образом осуществлялась духовная, культурная и политическая коммуникация между Галичем и Владимиром, нужно вспомнить, что в 1250 г. дочь Даниила Галицкого была выдана замуж за владимирского великого князя Андрея, брата Александра Ярославича. И что еще более важно, новую чету венчал во Владимире близкий сподвижник Даниила Романовича митрополит Кирилл, который за этим событием посетил князя Александра в Новгороде. Именно Кирилл являлся, по нашему глубокому убеждению, той ключевой фигурой, которая могла стать центральной в формировании новой русской политической программы, которая заключалась в осознании того факта, что Русь становится единственной преемницей павшей Византии как оплот Вселенского православия.

Необходимо помнить, что с племянницей Даниила Галицкого, дочерью черниговского князя Михаила Всеволодовича, который будет прославлен в лике святых, Феодулией, был обручен еще один брат Александра Невского — Феодор Ярославич, скончавшийся в день своей свадьбы. После смерти жениха княжна Феодулия приняла монашеский постриг под именем Евфросинии. А.В. Майоров аргументированно считает, что это имя она приняла в память своей бабки, жены князя Романа Галицкого, «великой княгини Романовой». Евфросиния Суздальская прославилась многими христианскими подвигами и также причислена к лику святых, как и ее отец и суженый. Но нам необходимо констатировать факт запланированного князьями севера и юга Руси теснейшего родственного и политического союза, который в перспективе должен был вновь объединить всю Русь. Этот союз послужил крепким основанием и легитимизацией политических устремлений будущих московских князей начать процесс собирания Русской земли, тем более тогда, когда род Даниила угас в Галиции и права на эти земли, исстари принадлежавшие Рюриковичам, переходили к северной ветви князей.

Именно родственные связи с Даниилом Романовичем способствовали почитанию святого Даниила Столпника у сыновей и потомков Александра Невского. В 1217 г. Даниил женился на дочери новгордского князя Мстислава Удалого Анне. Женившись на Анне Мстиславовне, Даниил тем самым породнился с будущим великим князем Владимирским Ярославом Всеволодовичем, отцом Александра Невского. Дело в том, что за три года до бракосочетания Даниила с Анной, в 1214 г., старшая сестра Анны Мстиславовны Ростислава стала второй супругой князя Ярослава Всеволодовича. От этого брака родились пятеро будущих великих князей Владимирских — Михаил, Андрей, Александр, Ярослав и Василий. Среди потомства князя Ярослава и Ростиславы был также сын по имени Даниил, скончавшийся в 1256 г. Этого князя впервые среди князей Северо-Восточной Руси нарекли именем Даниил, регулярно повторяющимся в последующих поколениях. «Можно думать, что Ростислава Мстиславовна, мать большого семейства, назвала одного из своих младших сыновей в честь святого, тезоименитого ее зятю, мужу родной сестры, который в середине 1230-х гг. (предполагаемому времени рождения Даниила Ярославича) уже стал одним из самых влиятельных князей Юго-Западной Руси. В результате имя Даниил оказалось перенесенным в именослов владимирских, а затем московских великих князей».

Рожденный при жизни Даниила Галицкого будущий московский князь Даниил Александрович приходился галицкому князю внучатым племянником по женской линии. Имя Даниил он вполне мог получить в честь славного и здравствовавшего галицко-волынского князя. Эти факты неоспоримо говорят о том, что между Александром Невским и Даниилом Галицким существовал теснейший родственный и политический союз, что подразумевает широкий обмен и информацией, и политическими замыслами и идеалами. И проводником такой коммуникации служил митрополит Кирилл.

XIII век принес на Русь не только татарское разорение. Парадоксальным образом именно в этот период Русь окончательно христианизируется. Этот факт красноречиво виден из того, что в княжеском именослове пропадают славянские языческие имена. Исключение делается для имени Владимир по понятным причинам. Новый княжеский именослов отныне исключительно христианский. Например, мы не знаем, имел ли князь Александр Невский обиходное семейное славянское имя. Вероятнее всего, уже не имел.

В византийской агиографической литературе сохранились сведения о взаимоотношениях святого Даниила со святым царем Львом как духовного отца и глубоко чтившего его сына, что, по всей видимости, должно было найти отражение в православном именослове, образуя соответствующую пару личных крестильных имен. Именно такой случай имел место в семье Даниила Галицкого, давшего одному из своих сыновей исключительно редкое для Рюрикова дома имя Лев. Помимо Льва Даниловича в роду галицких князей известен еще один обладатель такого имени — луцкий князь Лев Юрьевич (1308–1323), приходившийся правнуком князю Даниилу. Но было и еще одно примечательное имя в доме князя Даниила Романовича, которое дает нам право утверждать, что сама идея «переноса империи» стала реализовываться, находя себе символическое выражение в именослове нового поколения дома Мономахова. «В сообщении Галицко-Волынской летописи о женитьбе Даниила Романовича на Анне, дочери, занявшего на несколько лет Галицкий стол, Мстислава Удалого, указывается, что первый из рожденных в этом браке сыновей получил небывалое прежде на Руси имя Ираклий: “Первенец бо бе оу него Ираклеи”. Родившийся в начале 1220-х гг. Ираклий Данилович умер, вероятно, в раннем возрасте, во всяком случае, еще до 1240 г. и ничем не проявил себя в истории, кроме одного — своего необыкновенного имени, более ни разу не встречавшегося у Рюриковичей».

Откуда такое необычное имя? А дело в том, что значительный интерес к образу византийского императора Ираклия, отвоевавшего Животворящий крест Господень у персов, проявился в христианском мире в связи с началом Крестовых походов. В это время формируется культ императора Ираклия и в восточной части бывшей единой Римской империи, и в западной, католической части Европы. Ираклий превратился в легендарного героя, которого вспоминали как своего предшественника западноевропейские крестоносцы, несмотря на принадлежность византийского императора к православию. «Тот факт, что именем Ираклия Даниил назвал своего старшего сына и вероятного наследника, “первенца”, как именует его летопись, ясно свидетельствует, что Романовичи были настроены продолжать политику своего отца, поддерживающего союзнические отношения не только с Византией, но и со странами Западной Европы. Даниил как бы посылал сигнал европейским государям о готовности участвовать в делах общеевропейской политики, важнейшим из которых по-прежнему оставалась защита и преумножение завоеваний христиан в Святой Земле. С именем Ираклия галицко-волынские князья готовы были следовать по пути великого византийского императора, чьи подвиги во имя Христа несколько столетий объединяли христиан Запада и Востока».

Но кроме этого, само имя первенца позволяет нам сделать выводы о том, что не только желание следовать «модным течениям» европейской политической мысли двигало Даниилом и его отцом. В совокупности с определенными геральдическими новшествами, которые приходятся на время Романа и Даниила, мы можем утверждать, что на знамени галицко-волынских князей уже различимо начертание: «Русь — Третий Рим». «По сообщению Галицко-Волынской летописи, помещенному под 1259 г., на расстоянии одного поприща от Холма (несколько более 1 км) сыном Романа Мстиславича Даниилом был возведен весьма примечательный архитектурный объект, называемый летописцем “столпом”, увенчанным изваянием орла».

В частности, летопись сообщает: «Стоить же столпъ поприща от город камень, а на немь — орелъ камень изваянъ. Высота же камени — десяти лакотъ, с головами же и с подножьками — 12 лакоть».

Историки Н.Н. Воронин и П.А. Раппопорт обратили внимание на тот факт, что указанная в летописи высота башеннообразного строения совершенно недостаточна для оборонительного сооружения. Очевидно, что летописец говорит о скульптурном монументе, который венчала фигура орла. Исследователи подчеркивают, что орел на холмском столпе был двуглавым, на что указывает грамматическая форма множественного числа выражения летописи «с головами». Можно предположить, что холмский монумент воспроизводил византийского двуглавого орла, который становился новым символом власти галицко-волынских князей. В это же время оформляется и геральдическая традиция Запада, в которой черный двуглавый орел на золотом поле становится символом Священной Римской империи, вытесняя фигуру одноглавого орла, опять же не без косвенного влияния византийского символа, который тогда воспринимался как древнее наследие Ветхого Рима. Мастер, воздвигший колонну, увенчанную фигурою двуглавого орла при въезде в новый стольный град Галицко-Волынской Руси, в своей работе должен был ориентироваться на известные в то время архитектурные образцы. Такие образцы следует искать, прежде всего, в Константинополе. К числу главных достопримечательностей византийской столицы на рубеже XII–XIII веков относилась установленная на ипподроме Царьграда колонна, на вершине которой величаво располагалась фигура царственного орла с распростертыми крыльями. У Никиты Хониата мы находим подробное описание данного монумента: «Был еще в ипподроме медный орел — изобретение Аполлония Тианского и великолепное создание его волшебства. [Аполлоний] поставил на столпе изображение орла — восхитительное произведение художественного искусства, любуясь которым нельзя было оторвать глаз и поневоле приходилось остаться прикованным к месту, подобно тому, кто, начав слушать пение сирен, хотел бы уйти от них прочь. Орел расширил крылья, как будто желая взлететь, между тем под его ногами лежал свившийся в кольца змей, который не пускал подняться вверх и, уткнув голову в его крыло, по-видимому, хотел ужалить».

Данный образ хорошо известен по преданию об основании Константинополя. С темой борьбы орла и змеи связаны были многочисленные предания о грядущей судьбе Константинополя. Одноглавые орлы еще с римских времен были символами Вселенской Римской империи. Со времен императоров Комнинов этот символ начинает трансформироваться в орла двуглавого, который уже при Палеологах становится новым символом империи ромеев. Использование образа двуглавого орла в архитектурном декоре Древней Руси домонгольского периода — явление уникальное, знаковое! Нам, впрочем, известны случаи изображения двуглавого орла и до строительства вышеупомянутого столпа под Холмом. В первую очередь стоит упомянуть подвеску из Гнездовских курганов под Смоленском. Есть изображение двуглавого орла и в росписи Южных врат XIII века собора Рождества Богородицы в Суздале. Есть и довольно спорное изображение погибшей фрески Софийского собора в Киеве, зафиксированной в XVII столетии голландским путешественником, на которой на плаще князя Владимира (Ярослава?) можно усмотреть изображение двуглавого орла. Количество голов орла может быть предметом дискуссии и в отношении ктиторской фрески Нередецкой церкви XII века в Новгороде, на которой изображен князь Владимир Ярославич. Но в каменной резьбе фигуры орла на Руси домонгольского периода неизвестны. Зато эта декоративная и эмблематическая деталь хорошо известна по памятникам церковной архитектуры Византии, Сербии и Болгарии. «Можно с уверенностью говорить, что образ двуглавого орла в качестве некоего геральдического знака на несколько столетий закрепился на западных окраинах Галицко-Волынской Руси».

Нужно сказать, что имперские претензии галицких князей не остались без внимания на северо-востоке Руси. «Двуглавые орлы и грифоны отмечены на парадных одеждах князей Юрия Долгорукого и Всеволода Большое Гнездо на фресках Успенского собора во Владимире, датированных 20-ми гг. XIII в. Неудачно реставрированные в XIX в., эти фрески впоследствии были утрачены».

Парадные плащи князей на фресках домонгольского периода с изображениями на них орлов имеют византийское происхождение. Как установил еще известнейший историк православных древностей Н.П. Кондаков, «мантии и облачения с таким рисунком, носившие в Византии специальное название “орлов”, входили в число высших чиновних облачений византийского двора».

Случайно ли появляются эти изображения на плащах князей Суздальской Руси? «Под 6670 (1162) г. Густинская летопись, старейшие списки которой относятся к последней трети XVII в., сообщает: “пойдоста Мстислав и Василко и Всеволодъ Юрьевичи, со матерш, въ Цариградъ, къ царю Мануилу, къ деду своему; и даде имъ царь градовъ несколко, да живут тамо”. Таким образом, составитель Густинской летописи считал вторую жену Юрия дочерью Мануила Комнина. В.Н. Татищев, комментируя благосклонность императора к ее сыновьям, заключил, что она “Греческая Принцесса была”…

Если не царевна, то кто? Рассуждая о возможных матримониальных притязаниях ростово-суздальского князя, не стоит забывать, что бабкой Юрия Владимировича по отцовской линии была дочь византийского императора Константина Мономаха, по причине чего Юрьев отец и получил свое знаменитое прозвище. Дату кончины Владимира Мономаха и предполагаемую дату второй женитьбы Юрия Долгорукого разделяет лишь несколько лет. За это время при дворе басилевса Иоанна II Комнина (с чьим отцом Алексеем Владимир Всеволодович воевал за города на Дунае, а с ним, Иоанном, замирился и породнился) не могла развеяться память о подлинно великом князе земли Русской, не могли прерваться царьградские связи семьи Владимира, и новой супругой овдовевшего его сына должна была стать если не родственница, то хотя бы свойственница императора или иная знатная особа из его окружения».

Как бы там ни было, но фигуры двуглавого орла на фресках подчеркивали именно родство с императорским двором и не были исключительно декоративным узором, некритично воспринятым нашими предками, передававшими рисунок византийской ткани, и не могли быть пустой претензией, не подкрепленной действительным фактами, позволявшими рассматривать владимирских князей законными наследниками, в том числе и славного рода Мономаха. В ряде источников прямо декларируется равенство суздальского «самовластца» (Андрея Боголюбского. — Авт.) с византийским императором. Так, созданное при участии князя «Сказание о победе 1164 года над волжскими болгарами и празднике Спаса» открывается знаменательным посвящением: «Благочестивому и верному царю нашему князю Андрею оуставившоу сие праздновати со царем Маноуилом…» Вернемся в Галицкую Русь, не забывая об удивительных параллелях, которые здесь мы видим воплощенными в имперскую символику двух ветвей Мономахова дома.

В дальнейшем изображение коронованного двуглавого орла использовалось как территориальная эмблема Перемышльской земли, в период с XV по XVIII век. «Так, по сведениям Яна Длугоша (1415–1480), на знамени участвовавшего в Грюнвальдской битве 15 июля 1410 г. полка Перемышльской земли был изображен желтый двуглавый орел на лазурном поле. В перечне полков польских, литовских и русских земель, участвующих в битве, перемышльский полк (хоругвь) значится на четырнадцатом месте после полка Галицкой земли».

За землями, некогда входивших в состав Галицко-Волынского княжества Даниила Галицкого, на века закрепился герб с двуглавым орлом, что говорит об определенной традиции его использования и далеко не случайном характере появления на столпе при граде Холме. «На одной из миниатюр первого печатного издания хроники Рихенталя можно видеть… герб безымянного “короля Галиции”, к которому относится сообщение о том, что для участия в соборе прибыло: от светлейшего высокородного князя и короля Галиции полномочное великое посольство. Герб “короля Галиции” представлен в виде увенчанного короной щита с продольными голубыми полосами на белом фоне. Этот же герб изображен на миниатюре Констанцской рукописи хроники Рихенталя, составленной в 1460-х гг. и принадлежащей Росгартенскому музею в Констанце. Однако в более ранних рукописях хроники Констанцского собора упоминание о “короле Галиции”, как и изображение его герба, отсутствует. К таким рукописям, отражающим первую редакцию хроники, относится прежде всего Олендорфский кодекс из библиотеки графа Густава из Кенигсегг, составленный в 1438–1450 гг. В этой рукописи, как уже отмечалось, упоминается только безымянный князь Червонной Руси и помещается его герб в виде поделенного надвое черно-белого щита с тремя крестами в верхней половине и двуглавым орлом — в нижней».

Изображение двуглавого орла известно и в территориальной символике Волыни. Он был изображен на печати Луцкого повета Волынского воеводства Речи Посполитой в XVI веке. Это все ярко свидетельствует о том, что двуглавый орел был гербом объединенного Галицко-Волынского княжества. «Примечательно, что украинские хронисты середины XVII века не сомневались в том, что в правление Даниила Галицкого орел уже был гербом галицко-волынских князей. В “Хронике” игумена киевского Михайловского Златоверхого монастыря Феодосия Софоновича (? — 1676) находим взятое из Галицко-Волынской летописи описание знамения, предшествовавшего Ярославской битве, — появление в небе нескольких орлов, — сопровождаемое выразительным комментарием хрониста: который знак… князи за добрый собе почитаючи, бо ихъ гербъ орелъ».

Нет сомнений в том, что эмблема двуглавого орла как атрибут верховной власти попал в Сербию, Болгарию и на Русь непосредственно из Византии. И несмотря на то что многие ученые знатоки геральдики отрицают наличие двуглавого орла в Византии в качестве официальной гербовой символики императорской власти, но уже сам факт того, что двуглавый орел именно в таком разрезе рассматривался в странах Византийского культурного круга, а во время Крестовых походов в этом же ключе рассматривался и на Западе, говорит о том, что в империи этому эмблематическому изображению придавали особое символическое значение. Принимая себе этот символ, страны Европы зримым образом, через присвоения высшего символа, высказывали претензии на имперское наследство.

Собственно, изображения двуглавого орла в том или ином виде известны в Римской империи со времен Константина Великого. В эпоху династии Комнинов, начиная с XI столетия, широкое распространение получают церемониальные наряды, украшенные двуглавым орлом. С конца XII века двуглавых орлов стали помещать на своих одеждах высшие чиновники императорского двора. В эпоху Палеологов, с конца XIII столетия, изображения двуглавого орла появляются на печатях и монетах императоров и начинают исполнять функции символов верховной императорской власти. Наиболее ранние изображения двуглавого орла на документе Византии мы встречаем на золотой булле императора Андроника II Палеолога (1282–1380), датируемой 1293 г. Но золотого двуглавого орла носили на своих одеждах представители рода Палеологов и в более раннее время. Изображение золотого двуглавого орла в красном поле становится не только символом династии Палеологов, но и Византии в целом. Именно в их время двуглавый орел получает геральдическое значение в общепринятом смысле, что вовсе не значит, что до этого времени он не был символом империи. «К примеру, популярный итальянский писатель эпохи раннего Возрождения Джованни Виллани (? — 1348) в главе “О происхождении римских императорских знамен” своей истории Флоренции писал: “У великого Помпея была хоругвь с серебряным орлом на голубом поле, а у Юлия Цезаря — с золотым орлом на алом поле… Константин и за ним другие греческие императоры вернулись к гербу Юлия Цезаря, т.е. к золотому орлу на алом поле, но двуглавому”».

По крайней мере, одноглавый орел Ветхого Рима также использовался в Византии как символ верховной власти. На монетах двуглавый орел появляется уже в конце XIII века. В собрании Эрмитажа хранится медная трахея с изображением двуглавого орла времен императора Андроника II Палеолога. Золотой двуглавый орел с тех пор стал красоваться и на червленом знамени императора. Итальянское искусство XV века дает нам многочисленный материал, по которому мы можем судить, что император Иоанн VIII прибыл в Италию для участия в Ферраро-Флорентийском соборе и его судно украшало такое же знамя. «…Изображения орла в геральдическом положении были известны в Галиче и в некоторых других городах Галицкой земли еще во второй половине XII века».

Необходимо только отметить, что эти орлы были одноглавыми. Сказанное справедливо и для других земель Киевской Руси. Византийский след в истории символов преемственности власти галицких князей непосредственно от императоров не ограничивается только геральдической фигурой двуглавого орла. Мы не случайно подчеркиваем именно непосредственное влияние императоров на властные структуры Галицкого княжества. По мнению новейших исследователей, опальный родственник византийского императора Мануила I Андроник Комнин, который и сам в дальнейшем стал византийским императором, некоторое время скрывался в Галиче при дворе князя Ярослава Осмомысла. Высказывается предположение, что с пребыванием Андроника в Галицкой земле в период между 1164–1165 гг. следует признать подъем, а возможно, и основание древнерусского города Василева на Днестре, название которого могло быть образовано от греческого наименования императора — басилевс. Пребывание царевича, вероятно, отразилось и на облике столицы княжества. Знаменитая ротонда-квадрифолий в окрестностях древнего Галича, именуемая в специальной литературе «Полигон», была построена в византийском стиле, а полы ее были вымощены плитками с геральдическими изображениями орлов и грифонов и изготовлены в тех же матрицах, что и найденные плитки в Василеве на Днестре. Здесь важно отметить, что указанные геральдические символы начинают активно использоваться в церковных декорах именно со времен Комнинов. Примером тому является знаменитая церковь Богородицы Паммакаристос в Константинополе, где данные геральдические фигуры можно видеть и сейчас. Но византийское влияние и идеи наследия имперской власти нашли себе воплощение не только в геральдике и архитектуре. Как мы уже говорили выше, с конца XII века двуглавых орлов стали помещать на своих одеждах высшие чиновники византийского двора. В XIII–XIV веках изображение орлов стало обязательным атрибутом парадного облачения византийских сановников высших рангов. Согласно трактату середины XIV века Псевдо-Кодина «О порядке титулов и должностей Двора и Церкви», трактата, который доносит до нас устоявшуюся традицию, в качестве отличия для лица в ранге деспота полагалось ношение желтых двуглавых орлов на пурпурно-белой обуви и конском седле, красных орлов — на белой попоне и походном шатре; для лиц в ранге севастократора — золотых орлов в красных кругах на голубой обуви, красных орлов на голубой попоне и красных орлов в голубых кругах на белом шатре. Необходимо отметить, что перед нами фактически та же цветовая символика, которая станет национальными цветами для русского трехцветного флага при царе Алексее Михайловиче, что вряд ли случайно, учитывая грекофильство второго царя из рода Романовых. Среди пожалований высшими имперскими титулами нередкими были случаи возведения в ранг деспота или севастократора правителей или их наследников соседних с Византийской империей государств, вступавших в браки с членами императорской семьи. «Распространение в сопредельных с Византией государствах императорской символики и прежде всего изображений двуглавого орла в результате династических браков и пожалований высших придворных титулов нашло яркое отражение в памятниках искусства балканских стран XIII–XIV вв. Наибольшее число примеров такого рода дает фресковая живопись сербских средневековых храмов. Третьим десятилетием Х1П в. датируются древнейшие фресковые росписи, сохранившиеся в храмах знаменитых монастырей Студеница и Милешева. Среди монастырских настенных росписей часто встречаются портретные изображения первого сербского короля Стефана Первовенчанного (1196–1228, король с 1217), женатого в свое время на византийской принцессе и носившего титул севастократора… Во времена короля Стефана Душана Неманича (1331–1355), в результате ряда успешных войн с Византией подчинившего своей власти Македонию, Эпир, Фессалию и часть Фракии и принявшего в 1346 г. титул “Царя Сербов и Греков”, двуглавый орел, вероятно, приобретает значение геральдического символа Неманичей и всей Сербии. Об этом можно судить по изображению на карте Ангелино Дульцерта (Ангелино де Далорто), где показано королевство Душана со столицей в Скопье, над которым помещен золотой флаг с красным двуглавым орлом. Изображение двуглавого золотого орла на красном поле в качестве герба Сербии можно видеть в немецких гербовниках XV в. — Ульриха фон Рихенталя и Конрада Грюненберга. Появление на одеждах Стефана Первовенчанного и его наследников византийских орлов, несомненно, было связано с женитьбой Стефана на византийской принцессе и его высоким положением в чиновной иерархии империи… Не вызывает сомнений, что изображение двуглавых орлов как символов светской власти получило распространение и на одеждах болгарских правителей. Об этом свидетельствует фресковая роспись трапезной Великой лавры в Тырнове (портрет неизвестного лица), а также портреты болгарского царя Ивана Александровича Шишмановича с женой и двумя сыновьями и с зятем Константином Манассесом, помещенный в изготовленном для царя Тетраевангелии (1356), ныне хранящемся в собрании Британского музея. Царь Иван Александр изображен здесь подобно византийскому басилевсу стоящим на красном суппедионе, украшенном двуглавыми орлами, а на одеждах его зятя Константина видны изображения двуглавых орлов».

Нет никаких сомнений в том, что путь заимствования византийского двуглавого орла как символа высшей власти был осуществлен в Галицко-Волынской Руси по той же схеме, что и в югославянских странах. «Как и в случае с сербским жупаном Стефаном, ставшим зятем императора Алексея III и получившим титул севастократора с правом ношения двуглавого орла на одеждах, галицко-волынский князь Роман Мстиславович, ставший зятем императора Алексея, женившись на его племяннице Евфросинии, вероятно, также должен был получить один из высших титулов империи, дававший право на ношение соответствующих знаков отличия. Цвета на гербах Галицко-Волынской Руси — Перемышльской земли и Червонной Руси, — зафиксированные в описаниях источников XV–XVI вв. (золотой орел на красном или голубом поле), совпадают с описанием цветов знаков орлов, которые, согласно трактату Псевдо-Кодина, соответствовали чину севастократора — золотой, красный и голубой. Несомненно, брак с византийской принцессой и получение высокого придворного титула повышали ранг Галицко-Волынской Руси и ее правителя в византийской иерархии государств, где Руси в целом традиционно отводилось весьма скромное место».

Положение русских князей сообразно византийской «табели о рангах» зависело от их родственных отношений с императорами. Нельзя сказать, что на Руси такие связи играли очень существенную роль. Походы за византийскими принцессами не были регулярным явлением. Русские князья со времен князя Владимира Святославича старательно подчеркивали свою политическую самобытность и независимость по отношению к политическим институтам Византии. Однако брак с племянницей византийского императора значительно повышал престиж галицко-волынского князя среди «архонтов» Руси того периода. Но в особенности этот брак давал возможность осмыслить свою роль в качестве политического преемника рухнувшей Византии после взятия Царьграда в 1204 г. крестоносцами. И нужно сказать, что галицкие князья не ограничились только усвоением геральдической фигуры двуглавого орла. Они пошли значительно дальше в своих претензиях на наследие имперского величия. И прежде чем мы укажем на иные царские атрибуты власти у потомков Романа Мстиславича, необходимо сказать, что у нас мало сведений о том, насколько вся внешняя атрибутика преемственности соответствовала осознанию той новой роли Руси в деле хранения православия, которая выпала на долю Руси после падения Константинополя под ударами латинян. Можно даже сказать, что галицкие князья понимали эту новую роль исключительно в политическом ключе демонстрации внешнего могущества и величия. Именно внешняя сторона имперской преемственности и привела в итоге Даниила Галицкого в Дрогичин, где он был венчан королевской короной, полученной от папы римского.

В этом и было коренное отличие гения Даниила от гения Александра, который за чередой трагических политических катаклизмов ясно видел духовный смысл истории в ее критическом изломе XIII столетия и сделал осознанный «выбор веры», когда в условиях краха имперской христианской государственности личным волевым актом сделал Русь хранительницей истинной веры перед лицом почти неминуемого политического краха, который не замедлил случиться на землях Галицко-Волынской Руси, обладавшей гораздо более предпочтительными «стартовыми возможностями» в деле возрождения Руси, отстаивания православия и наследия Византии, в деле реальной политической и духовной реализации парадигмы Третьего Рима.

Наше обращение к символике не может дать окончательный ответ на вопрос о сознательной преемственности русских князей по отношению к власти вселенских императоров Царьграда без понимания еще одного геральдического символа, который появляется сначала в Суздальской Руси, у северной ветви Мономашичей, — золотой лев, стоящий на задних лапах в красном поле, а затем и в южной ветви Мономашичей, в Галицкой Руси. Но в Галиче лев изображался золотым в голубом поле, кроме того, он не просто стоял на задних лапах, но и как бы подпирал гору того же цвета. Впрочем, гора могла появиться позднее. Чем же объяснить популярность царя зверей в эмблематике двух главных центров Руси, шедших на смену Киеву? Итак, согласно ряду источников, князь Юрий Долгорукий сочетался браком со знатной византийкой из рода Комнинов. А в храме Богородицы Паммакаристос в Царьграде, в пристройке, которая служила родовой усыпальницей Комнинов, где и сейчас мы можем видеть декоративные вставки в виде геральдического льва, точно повторяющего своим рисунком льва владимирских князей. Этот герб мы можем видеть на щите рельефной фигуры святого Георгия на стене Георгиевского собора Юрьева-Польского, построенного дядей князя Александра Невского Святославом буквально накануне татарского нашествия. Родство с Комнинами должно было побудить и потомков Даниила Галицкого принять этот герб. Тем более что его сын носил имя Лев. И опять та же византийская царская цветовая символика фигур и гербовых цветов: золото на красном и золото на голубом. Случайно ли? Конечно же нет!

Галицко-Волынская летопись акцентирует внимание читателя на царском достоинстве галицких князей. «Кому, как не Даниилу, наследовать царское достоинство своего отца Романа?» — патетически восклицает летописец. «Его же отец бе царь в Роускои земли, иже покори Половецькоую землю и воева на иные страны все. Сынъ того не прия чести, то иныи кто можетъ прияти?» — продолжает он же.

Даниил Романович пользовался, кроме геральдической фигуры двуглавого орла, и другими атрибутами высшей царской власти, что смущало современников князя, его политических союзников и оппонентов. Под 1252 г. Галицко-Волынская летопись описывает внешний облик галицко-волынского князя, каким он предстал перед немецкими послами, прибывшими для переговоров с венгерским королем Белой IV, союзником которого выступал Даниил. «Бе бо конь под нимъ дивлению подобенъ, и седло от злата жьжена, и стрелы и сабля златомъ оукрашена (и) иными хитростьми, якоже дивитися, кожюхъ же оловира Грецького и кроуживы златыми плоскоми ошить, и сапози зеленого хъза, шити золотомъ».

Такой выдающийся внешний вид князя вызвал недовольство венгерского короля в силу того, что в данном случае это был своеобразный политический вызов. Вопреки устоявшемуся политическому этикету, русский князь неожиданно для всех является в наряде византийского царя, что зримо выражало претензию более высокого политического статуса Даниила по сравнению даже со своим союзником — королем Белой IV. Король Бела высказал свое неудовольствие в весьма учтивой форме: «Я отказался бы от тысячи серебра, лишь бы ты пришел (сообразно) русскому обычаю своих отцов». Даниил не счел нужным продолжать демарш и под предлогом сильного зноя попросился отлучиться в королевский стан, чтобы сменить свою одежду. Что же так обеспокоило венгерского короля и немецких послов в облике галицко-волынского князя, что в его костюме, выражаясь современным языком, так не соответствовало дипломатическому протоколу, а вместе с тем и «русскому обычаю»? Конечно же, это — царские атрибуты, которыми украсил себя Даниил, главным среди которых был, по-видимому, бросавшийся в глаза роскошный «кожух», сшитый из «оловира Грецького».

Кожух Даниила Романовича, сшитый из пурпура, представлял собой одеяние действительно примечательное и даже исключительное. Пурпур высшего качества в Византии на протяжении веков составлял исключительную привилегию императорских особ с X века одежды из царского пурпура, оловира, как и любые ткани, окрашенные в пурпур, были запрещены к продаже иностранцам и вывозу за границы империи. Из трактата императора Константина Багрянородного мы узнаем, что царская пурпурная одежда имела сакральное значение и потому передать такую одежду кому-либо еще означало поделиться с этим лицом частью верховной власти. Константин Багрянородный предупреждал своих наследников, что чести получения императорского пурпура исстари добиваются архонты хазар, венгров и руссов. Но им надлежало отказывать под любым, даже самым надуманным, предлогом. Именно по этой причине немецкие послы в 1252 г. увидели в царском одеянии Даниила посягательства на прерогативы их собственного государя — императора Священной Римской империи. Необходимо отметить, что свой царский облик Даниил явил еще до того, как он принял королевскую корону от папы римского. К тому же принятие короны также не могло санкционировать возможность использовать на церемониальных приемах царское одеяние, полагавшееся только византийским императорам и членам их семей. Греческий оловир, в котором предстал Даниил Романович, не мог быть пожалован ему в качестве дара ни одним из европейских государей. В Европе их воспринимали исключительной ценностью, сродни христианским святыням. Стать обладателем такого наряда Даниил мог, только унаследовав его от своих родителей. Этот наряд мог составлять приданое второй жены Романа Мстиславича. Галицко-Волынские князья, прямые потомки князя Романа и его второй супруги, царевны Евфросинии, использовали атрибуты своего царского происхождения и позднее. «Галицко-Волынская летопись сообщает, что умершего 10 декабря 1288 г. Владимира Васильковича приготовили к погребению по царскому чину: оувиша и оксамитомъ со кроужевомъ, якоже достоить царямъ».

Вопрос о царском титуле галицких князей есть вопрос чрезвычайно важный для нашей национальной истории и для правильного понимания политических предпочтений русских князей в тяжелый период татарского нашествия. Попутно следует отметить, что параллельно с Южной Русью, на севере во Владимире, шли своим путем символического освоения византийского наследия. Мы уже обращались к вопросу имени князя Александра Невского. Ученым более или менее точно удалось распознать святого, в честь которого князь получил свое имя. Но здесь необходимо коснуться вопроса, каким образом имя Александр вообще могло стать любимым в княжеской среде Рюриковичей. Распространение на Руси истории и образа великого царя Александра Македонского посредством переводной литературы и сакрального искусства, его слава как древнего повелителя населенной ойкумены способствовали появлению сего имени в княжеском именослове. Связь имени князя Александра и македонского царя была очевидна и для современников Александра. «В Софийской Первой летописи Александр Ярославич назван тезоименитым царю Александру Македонскому. Эту же связь отмечает и автор Особой редакции Жития Александра Невского (XIII), славя князя, “тезоименитого царя Александра Македонского”».

К началу XIII века на Руси сложилась традиция использования трех различных терминов для подчеркивания политического могущества и особого статуса наиболее влиятельных князей. Эти термины становились титулами, которые вошли впоследствии в полный титул московских царей — великий князь, царь и самодержец. «Одним из случаев, когда в летописи используются сразу все названные способы подчеркивания могущества князя, представляется случай с галицко-волынским князем Романом Мстиславичем, неоднократно именуемым “великим князем”, а также “самодержцем” и “царем” с указанием на общерусский масштаб его правления — самодержец всея Руси, царь в Руския земли. Иногда в отношении Романа подобные определения смешиваются в рамках одной формулы: великого князя Романа, приснопамятнаго самодержьца всея Роуси».

Подобное сочетание всех возможных титулов Древней Руси, примененных в отношении одного князя, делает Романа Мстиславича фигурой поистине выдающейся для того периода общерусской истории. В этом отношении его можно сравнить только с Ярославом Мудрым, которого летописи также именуют «великим князем», «самовластием», а в одном граффити Софийского собора в Киеве он назван «царем». «Определения “царь”, а также производные от него “царский”, “цесарство”, “цесарствие”, “царствовати”, употребляется в отношении отдельных представителей княжеского рода Рюриковичей, время от времени встречаются в древнерусских источниках. Попавшее в древнерусский язык, по-видимому, из старославянской литературы, слово “царь” (“цесарь”) использовалось для обозначения Бога — Царя Небесного, ветхозаветных правителей, римских и византийских императоров, обычно служа переводом греческого “басилевс”. С конца XII в. известны также случаи применения этого термина к императору Священной империи (“цесарь Немецкий” или “цесарь Римский”)».

Термин «царь» попал на Русь в период, когда династия Рюриковичей еще не испытывала потребности в иностранной титулатуре, и по этой причине «царь» долгое время не был титулом в собственном смысле слова, но лишь элементом «высокого стиля» летописцев. Впрочем, как мы видели выше на примере Андрея Боголюбского, речь не может идти только о «литературном изыске». В понятие «царь» вкладывался совершенно определенный смысл не только кровного родства с правящими византийскими императорами, но и равности им по своему владельческому статусу. Эта традиция не была устойчивой. В XIII столетии все изменилось радикальным образом. Этому способствовали два эпохальных события для нашей страны: падение Царьграда в 1204 г. и татарское нашествие. В исторической литературе обращают внимание на то обстоятельство, что в русских источниках со времен Батыева нашествия титул «царь» закрепился за великим ханом в Каракоруме. «Однако монгольским влиянием невозможно объяснить перенос на правителей Монгольского государства заимствованного у Византии царского титула. Выяснить, почему именно этот, чуждый монголам титул закрепился на Руси за их правителями, вытеснив собой свой монгольский эквивалент — титул “хан”, также известный на Руси, но употреблявшийся гораздо реже, можно только с учетом русско-византийских отношений предшествующего времени. Дело в том, что монгольское завоевание Руси пришлось на период времени “отсутствия царства”, наступивший после падения Константинополя в 1204 г. и продолжавшийся до восстановления Византийской империи в 1261 г. Монгольское государство и его правители как бы заполнили собой место, принадлежавшее ранее Византии и ее императорам и теперь временно пустовавшее. Восстановление Византийской империи только закрепило вновь сложившуюся реальность, поскольку басилевсы и Константинопольский патриархат вступили с Ордой в союзнические отношения и тем самым легитимировали положение этого государства в Восточной Европе, и в том числе зависимость от него русских земель. Наименование ханов Орды царями вытекало, разумеется, не из того, что после 1204 г. русская мысль искала, кого бы теперь назвать царем, а из реального политического статуса Джучидов, подчинивших не только Русь, но и другие государства, поставивших на службу себе их правителей и обложивших данью население».

Следует, однако, учитывать, что между падением Константинополя в 1204 г. и установлением татарского ига прошло почти полстолетия и на Руси за этот период произошли значительные изменения в практике использования царского титула и в традиции отношения к нему, к его мистико-символическому наполнению. В связи с падением Царьграда царский титул на некоторое время утрачивает для русских князей свою внешнюю привлекательность. Конечно, это не говорит о том, что в это время на Руси вообще падает интерес к титулатуре. Скорее наоборот, чему служит систематическое употребление определения «великий князь», который превращается в титул самых могущественных князей. Снижение интереса к царскому титулу связано с общим снижением авторитета царской власти ввиду утраты Византией политического могущества. Царский титул еще не рассматривается на Руси как символ власти самодержца, несущего особую миссию быть охранителем единственной и универсальной православной христианской цивилизации. Но к этому пониманию неумолимо подводит русских князей сама логика политических событий того исторического периода. Особым регионом, где царский титул не только не утратил своего значения, но и обнаружилось явное стремление князей использовать его сначала в смысле преемственности именно политического могущества бывшей Ромейской империи, была Галицко-Волынская Русь.

«Исследователями давно замечено, что, в то время как летописи Северо-Восточной Руси и Новгорода полностью уклоняются от какого-либо применения царского титул к русским князьям, в Галицко-Волынской летописи, напротив, царский титул на протяжении всего XIII в. применяется как к галицким, так и к волынским князьям, чего ни разу не было отмечено в предшествующие столетия».

И здесь мы можем сделать одно важное заключение. В то время как галицкие князья «осваивают» внешнюю атрибутику могущества царской власти, на северо-востоке Руси князь Александр уже чутко уловил необходимость духовного наследия Византии, которое, по большому счету, оказалось невостребованным ни Болгарией, ни Сербией, ни Галичем, хотя определенные предпосылки для этого у перечисленных славянских земель были. Речь идет о созидании централизованной государственности как нерушимого оплота истинной веры, государственности — ковчега для хранения православия в эпоху, когда оно, казалось, переживает время трагического заката, если не гибели вообще. Но в этой связи мы не можем и недооценивать определенные шаги в этом направлении, предпринятые и галицкими князьями. И использование царского титула ими, по сути предвосхищая, предопределяет становление на Руси царской самодержавной власти, без которой и задача государственности как ковчега истинной веры, государственности Третьего Рима быть не могло.

«Итак, в Галицко-Волынской летописи царским титулом отмечен прежде всего Роман Мстиславич, родоначальник династии галицко-волынских князей. Обращаясь к сыну Романа Даниилу, летописец восклицает: Его же (Даниила) отецъ (Роман Мстиславич) бе цесарь в Роускои земли, иже покори Половецькоую землю и воева на иные страны все».

Использование царского титула продолжается и в дальнейшем. Летописец, описывая приготовления к погребению племянника Даниила Романовича Владимира Васильковича, свидетельствуете приготовлении погребения по царскому чину. «Княгини же его (с слу)гамии дврьными, омывшее его и увиша и оскамитомъ со круживомъ, якоже достоитъ цесаремъ, и возложиша и на сани, и повезоша до Володимеря».

Мы с уверенностью можем констатировать, что Владимир Василькович и при жизни пользовался царским титулом. Этому есть красноречивые свидетельства. «В колофоне списка “Паренесиса” св. Ефрема Сирина, выполненного для тиуна Петра, одного из приближенных князя: Въ лето сеемое тысяще написашася книгы сия при цесарстве благовернаго цесаря Володимера, сына Василкова, унука Романова, боголюбивому тивуну его Петрови».

Помимо приведенных примеров, где царский титул непосредственно применялся к галицко-волынским князьям, известно и применение его в галицко-волынском летописании и по отношению к другим русским князьям. «В Галицком списке “Повести временных лет”, вошедшем в состав Летописца Переяславля Суздальского, весь текст летописи озаглавлен: “Летописецъ Рускихъ царей”. О вокняжении в Киеве Олега в 882 г. здесь сказано так: “И седее Олегь, княжа и царствуя въ Киеве”. Здесь также встречается весьма необычное употребление глагола “царствовати” в значении “прозываться”:”…нача царствовати Русская земля”».

Здесь, конечно же, нужно сделать ряд уточнений. Необыкновенно важно и интересно, что летописцы Галицкой Руси ретроспективно начинают осмысливать Русскую историю как историю становления царства, не просто независимого государства, а именно царства, чей статус равен царству ромеев и царству немцев, то есть Священной Римской империи. И именно в этом разрезе надо понимать и замену летописного «прозываться» на «царствовати». Летописец ведь имел в виду, что со времен похода Руси на Царьград при Аскольде в 860 г. Русь заключила с империей договор как равноправный политический субъект. Для летописца это было актом признания Византией государственности на Руси. Для Галицкого летописца это был акт признания равноправного политического контрагента, который естественным образом должен был, по мысли автора XIII века, обладать достоинством истинного царствия. Так закладывались идеологические основы того мировоззрения, которые уже на землях Суздальской Руси воплотятся в идею Третьего Рима. А.В. Майоров приводит и иные свидетельства использования царского титула в галицкой летописной традиции. «В трех грамотах, составленных от имени Галицкого князя Льва Даниловича (1264 — ок. 1301), оригиналы которых не сохранились, термин “царь” применен к киевскому князю Владимиру Святославичу (980–1015). Мотивируя свое решение о земельных пожалованиях в пользу церкви, князь Лев ссылается на своего далекого предка: “…яко прадедъ нашъ царь великыи Володимиръ придал митрополитомъ”. Упоминание в этих грамотах также митрополита Киприана позволяет предположить, что они были созданы не ранее конца XIV в.».

Однако можно смело утверждать, что в данном случае речь идет о продолжении определенной традиции. Что касается Романа Мстиславича, то его летописцы называли цесарем Русской земли. Такая формула сопоставима только с титулом крестителя Руси князя Владимира, которого русские книжники XIV–XV веков называли «царь русский», «царь Руския земли». Например, в «Задонщине» (по Синодальному списку) великий князь Димитрий Донской поминает своего «прадеда князя Володимера Киевьскаго, царя Русскаго». Важно подчеркнуть и еще один принципиальный момент. «Термин “царь” в практике его применения в Древней Руси никогда не сочетается с определением “самодержец” (“самовластец”), использовавшимся в титулах византийских императоров и московских царей. И снова единственное исключение приходится сделать для Романа Мстиславича: Галицко-Волынская летопись, правда, в разных местах, называет его и царем, и самодержцем».

Царский титул, применявшийся на Руси в отношении князей, едва ли подразумевал под собой весь комплекс атрибутов императорской власти, как это было в отношении Византийской империи. Но в отношении князя Романа мы имеем дело с наметившейся преемственностью по отношению к полному комплексу атрибутов самодержавной власти и их осмысления.

«Царский титул подразумевал особое место древнерусских князей в церковной иерархии, их право влиять на выбор новых епископов, участие в канонизации святых, особую роль в церковном богослужении. В соответствии с усваиваемой на Руси византийской религиозной доктриной, высшее призвание царя — быть в ответе за спасение своих подданных. Резюмируя многочисленные свидетельства о значении, придаваемом в Древней Руси царской власти, В.А. Водов приходит к следующему выводу: природу царской власти, которой периодически наделяются русские князья, следует искать не в области политики, а в религиозной и церковных сферах. Именно по этой причине русские князья продолжают время от времени называться “царями” даже после установления политической власти татарских “царей”: очевидно, что они не могли отречься, оказавшись в подчинении у языческого хана или хана-мусульманина, от духовной ответственности, которая устанавливалась византийской традицией. Важно подчеркнуть, что и с точки зрения этой основополагающей функции царской власти Роман Мстиславич опять-таки представляет скорее исключение в сравнении с другими князьями Древней Руси, наделяемыми царским титулом. В случае с Романом царский титул выступает исключительно в своем светском (имперском) значении: Роман Мстиславич потому был “цесарем”, что, по словам летописца, он не просто княжил в Русской земле, но также был победителем и завоевателем других стран (“иже покори Половецькую земли и воева на иные страны все”). В этом отношении Роман подобен монгольским ханам, завоевавшим статус царей благодаря своим победам над многими странами. В отношении ханов царский титул на Руси также применялся исключительно в светском, секулярном смысле. Летописец сам сравнивает власть Романа Мстиславича, “Цесаря в Рускои земли”, с властью хана Батыя, установившейся на Руси рослее монголо-татарского нашествия. Рассказав об унижениях, которые довелось испытать сыну Романа Даниилу во время посещения ханской ставки, летописец горько сетует на то, что отныне Даниил уже не может “принять чести” своего отца, отведав “злой чести татарской”. По словам летописца, сыновья Романа — Даниил и Василько, — хотя и продолжали “обладать Русской землей” — Киевом, Владимиром и Галичем, — но, признав себя вассалами и данниками хана, не могут более считаться царями в полном смысле этого слова…»

В XII веке в Смоленске также сложилась традиция наделять местных князей царским титулом. В «Похвале князю Ростиславу Мстиславичу» говорится, что Ростислав за свои добродетели был удостоен от Бога «царствовати в всей Рускои земли». Здесь обращает на себя внимание очень важный момент, связанный с пониманием на Руси того мистического смысла царской власти, который будет столь характерен для эпохи уже Московского царствия. Власть царская имеет своим источником не родовые обычаи, не опирается на юридическое право. Она от Бога! Очень важно и то, что смоленский князь признается государем всея Руси. В упоминаемом нами выше случае с употреблением царского титула по отношению к князю Владимиру Васильковичу заслуживает внимания тот факт, что изменяется не только содержание царского титула, но и его форма. Царский титул племянника Даниила Галицкого утратил свой прежний детерминант, придававший ему общерусское значение — «цесарь в Рускои земли», который мы видели у его деда Романа Мстиславича и у Ростислава Мстиславича Смоленского. И потеря этой детерминанты заслуживает особого нашего внимания.

«Использование в царском титуле Романа Мстиславича детерминанта, связывающего его с Русской землей, — цесарь в Рускои земли, — еще один важный след, который, как нам представляется, указывает на возможный источник заимствования такого титула. В отличие от большинства других случаев применения царского титула в Древней Руси, так или иначе связанных с византийской доктриной о природе верховной власти, титул Романа, на наш взгляд, в большей мере находит соответствия в практике присвоения царского титула правителями славянских государств на Балканах, добившихся независимости от Византии. Так правители Болгарии и Сербии, добившись в конце XII в. фактически полной независимости от Византийской империи, сами приняли царские титулы, которые отличались от универсального титула вселенского императора обязательным прибавлением детерминантов, отражающих национальную принадлежность, — “царь болгар и влахов” и “царь сербов и греков”».

И здесь необходимо подчеркнуть, что эта национализация царского титула открывает новую эпоху самосознания православных народов. Отныне не вселенская империя — нерушимый оплот православия, а таковым становится отдельный народ, представляющий на определенном историческом этапе всю полноту Церкви, являясь одновременно и наследником Византии, и национальным государством, где вселенская полнота становится национальным признаком. Полноты и концептуальной завершенности данная доктрина достигнет в Русском царстве при Василии III.

«Использование в титуле Романа детерминанта, отражающего его национальную принадлежность, нашло отражение не только в русских, но и в иностранных источниках. Весьма показательно, что в западноевропейских государствах галицко-волынский князь воспринимался не в качестве князя какой-либо из русских земель, а как правитель всей Руси, носивший королевский титул. Об этом свидетельствует применение к нему королевского титула с прибавлением детерминантов, указывающих на общерусский характер власти Романа… Применение к Роману Мстиславичу королевского титула в западноевропейских источниках означает, что в Западной Европе, Германии и во Франции, его должны были воспринимать как верховного правителя Руси, стоящего над другими русскими князьями. Назвать Романа царем (императором) было невозможно без соответствующей санкции Рима: в средневековой католической Европе мог существовать только один законный император — правитель Священной Римской империи, воспринимавшийся как преемник западноримских императоров, а также правителей империи Карла Великого. В то же время использование титула король Руси для обозначения наиболее могущественного из русских князей, по-видимому, было допустимо и без специальной санкции».

Похожее положение сложилось на Балканах в XIII — XIV веках. Правители Болгарии и Сербии пользовались царским титулом, не получив на него санкций византийского императора или римского папы. «Еще в VII в. принявший титул “басилевса ромеев” (то есть римлян), византийский император считал себя главой “вечной” и “единственной” Римской империи, и никакого другого императора в мире быть не могло. Императорский титул, который присвоили себе германские короли, рассматривался в Византии с гневом и презрением. Как рассказывает Луитпранд Кремонский, в 968 г., когда в Константинополь прибыли легаты папы Иоанна XIII с письмом к “императору греков” Никифору II Фоке (963–969), в котором папа отзывался об Оттоне I как “об августейшем императоре римлян”, византийцы не могли сдержать своего негодования, назвав папское послание “гнусностью” и “дерзостью”, а упомянутого в нем Оттона — “нищим варваром”».

С учетом этого надо отметить, что самовольное принятие болгарским правителем титула «басилевса болгар и ромеев» или сербским правителем Стефаном Душаном (1331–1355) титула «царя сербов и греков» означало не столько стремление к равенству с императором Византии, сколько претензии на сам константинопольский трон. К концу правления Романа Мстиславича на Балканах сложилась политическая обстановка, которая не требовала от обладателя царского титула, чтобы он непременно был претендентом на византийский престол. Падение Царьграда в 1204 г. привело к распаду «вечной» и «неделимой» Римской империи. На византийских землях возникли новые государства, правители которых присвоили себе титул императора. Возникли империи: Латинская, Никейская, Трапезундская и Фессалоникийская. Титул «басилевс», или «царь» в славянских странах, стал достоянием сразу нескольких независимых властителей. «В правление царя Ивана II Асеня (1218–1241) в Болгарии сформировалось преставление о том, что с распадом Византийской империи вселенская власть басилевса разделилась на части, к болгарским правителям перешла царская власть на Западе (то есть на Балканах), в то время как на Востоке (то есть в Малой Азии) царствовал никейский император. Очевидно, подобные представления получили распространение и в Сербии».

Несомненно, что почти одновременно это же представление укрепилось на Руси ввиду теснейших культурно-исторических связей со славянскими государствами византийского цивилизационного круга. В начале XIII века бытовали титулы «царь в Рускои земли» и «самодержец всея Руси». И этот царский титул на некоторое время закрепился за правителями Галицко-Волынской Руси. «Использование определения “самодержец” (встречающееся на Руси и в Болгарии с XI в.) само по себе могло указывать лишь на единоличного правителя независимой страны, не будучи непременно связанным с царским достоинством. Однако присвоение таким правителем обоих составляющих титула византийского императора — царь и самодержец, — очевидно, должно было свидетельствовать о претензии на значительно большую (если не на всю) полноту власти, принадлежавшей басилевсу, которой в реальности не обладали даже самые могущественные русские князья».

Но говорить о том, что идея использовать «вакантный» царский титул пришла на Русь с Балкан или явилась абсолютным новшеством во времена Романа Мстиславича, мы не можем, имея в виду легенду о дарах Мономаховых князю Владимиру Мономаху, легенду позднюю, но отражающую если не и целиком, то все же определенные реалии периода княжения Владимира Мономаха в Киеве, по крайней мере, восприятие этого легендарного наследия русскими людьми еще до монгольского нашествия. Реалии этого предания, подвергнутые историческому анализу, в последние годы свидетельствуют о древней и вполне правдоподобной основе в легендарном факте передачи царских регалий Владимиру Мономаху как национальному самодержцу единой Русской державы византийским императором. Эта легенда, ставшая прелюдией к оформлению официальной идеологии «Москва — Третий Рим», заслуживает подробного изложения исходя из той обоснованной косвенными фактами догадки, что в своей основной событийной канве предание это могло иметь хождение во времена ближайших предков Александра Невского и его самого. Отчасти в пользу этого суждения могут служить факты достаточно широко в среде Рюриковичей распространенного убеждения в принципиальной легитимности взгляда на себя как на законных наследников Второго Рима. Причем эта идеология зарождается не только при московском дворе, что необходимо подчеркнуть особо.

«В 1453 г. в Твери было составлено “Слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче”. Оно, наряду с современным ему “Летописцем княжения Тферского”, является самым значительным источником для изучения времени княжения Бориса. Это не только памятник ярко панегирический, но исключительный по программе, отразивший местные идеи государственной централизации и объединения. Поскольку ретроспектива Царьград, “Второй Рим”, Тверь, “Новый Рим”, есть центральный стержень сочинения, общественно-политическая платформа программы не вызывала и не вызывает сомнений. Тверской князь, “второй Константин” — единственный достойный наследник Византийской империи, ее роли в мировой истории. Эти идеи сочетаются с особым, отличным от московской реакции на события 1453 г., отношением к Царьграду как оплоту православия. За ним… скрыт политический смысл: нежелание признавать независимое от патриарха <Константинопольского> положение московского митрополита и тем самым прямую и окончательную зависимость Твери от Москвы в церковном отношении».

Принципиально важно отметить, что именно в этот период в Твери начинают чеканку монеты с двуглавым орлом. То, что этот символ на Руси уже с XIII столетия воспринимался в качестве имперского символа Царьграда, сомнений не вызывает. Мы указали на его закономерное появление именно в качестве определенной претензии на имперское наследие в Галицко-Волынской Руси при князе Данииле. В Новгороде этот символ мы можем видеть на фреске 1380 г. из церкви Спаса на Ковалеве, где двуглавый орел золотого цвета изображен на плащах святых князей Бориса и Глеба. На фреске орел подчеркивал их царское происхождение, которое они наследовали через супругу святого князя Владимира Анну, сестру ромейских императоров. Возможно, новгородская фреска отражает традицию использования этого имперского символа на Севере в более ранний период. Безусловно, во времена Александра в Новгороде не могли не знать, что этим символом стали пользоваться в Галиче. Мы не будем рассматривать вопрос, от кого была заимствована сама идея двуглавого орла как символа вселенской империи. Быть может, в самой Византии этот символ только при последних Комнинах стал использоваться в вышеуказанном геральдическом смысле. Но в Европе он использовался в данном геральдическом смысле вскоре после взятия крестоносцами Царьграда.

ДАРЫ МОНОМАХА

Фигура князя Владимира Мономаха (1053–1125) — знаковая фигура в истории русской политической идеологии, как во времена до татарского нашествия, так и после, воплощающая собой идеал русского князя, самодержца, царя и одновременно олицетворявшая собой идею преемственности царской власти на Руси от императорской власти в Византии. В этом своем качестве он намного пережил эпоху Киевской Руси, оставаясь для ближайших и отдаленных потомков ее главным символом и живым воплощением всего самого лучшего той эпохи.

С началом XVI века фигура Владимира Мономаха приобретает особое значение для русского самодержавия. Московские государи начинают смотреть на него как на своего родоначальника. В официальной политической идеологии утверждается концепция, согласно которой Московское государство является наследником Византийской империи («Москва — Третий Рим»), Владимир Мономах рассматривается в рамках данной концепции в качестве лица, через которого московские государи получили от византийских императоров царский венец.

Основание для такого взгляда дало событие, произошедшее приблизительно в 1114–1116 гг., после того, как русские войска разбили византийскую армию во Фракии. Тогдашний византийский император Алексий I Комнин (1081–1118), по преданию, желая помириться с великим князем Владимиром Мономахом, прислал ему в дар царский венец византийского императора Константина Мономаха («шапку Мономаха») и другие драгоценные регалии, знаменующие царскую власть. Все это доставил русскому князю митрополит Ефесский Неофит. Прибыв к Владимиру Мономаху в сопровождении византийских епископов и знатных сановников, он возложил на него венец и назвал царем. Данное предание считается в современной исторической науке поздней выдумкой московских книжников. Действительно, тема получения царских регалий от Византии Мономахом стала популярной в период окончательного оформления идеи о Москве как о Третьем Риме. В сочинениях XVI века (например, в «Сказании о Великих князьях Владимирских Великой Руси», в Никоновской летописи) в качестве дарителя русскому князю атрибутов царской власти называется, как правило, Константин Мономах. Это определенный анахронизм, поскольку он умер еще в 1054 г., однако ошибка не случайная, а, скорее всего, сознательная. О том, что дарителем выступал именно Алексий I, прямо говорят Воскресенская и Густинская летописи. Сохранился и текст личного послания Алексия I Комнина Владимиру Всеволодовичу. Возможно, именно он и подвиг русских писателей на совершение указанной «ошибки». «Понеже с нами единыя веры еси, паче же и единокровен нам: от крове бо Великаго Князя, Константина Мономаха, идеши; сего ради не брань, но мир и любовь подобает нам имети, — писал византийский император русскому князю. — Нашу же любовь да познаеши паче, юже имамы к твоему благородию, — се посылаю ти венец царский еще Константина Мономаха, отца матери твоея, и диадему, и крест с Животворящим Древом златой, гривну и прочая царская знамения, и дары, имиже да венчают твое благородство посланнии от мене Святители, яко да будеши отселе Боговенчанный царь Российской земли». Царские дары Владимиру Мономаху были посланы Алексием I, но это были предметы, принадлежавшие Константину Мономаху. Умерший византийский монарх, таким образом, и был подлинным дарителем, а Алексий I Комнин лишь передавал его дары. Их передача приобретала особый смысл в следствие того, что Владимир Мономах был рожден от брака князя Всеволода Ярославича с дочерью Константина Мономаха, то есть шел от крови последнего. «В лето 6561 (1053 г.). У Всеволода родися сынъ, и нарече ему Володимеръ, от царице грькыне», — говорится об этом в Повести временных лет. Передача атрибутов царской власти венчала, таким образом, передачу ему царской крови. Здесь мы видим, что традиция именования царями национальных самодержцев складывается на Руси уже в начале XII века и в свете того, что мы видим по истории царского титула в Галицко-Волынской Руси, эта традиция имела весьма устойчивые корни и сохранялась на северо-востоке Руси до времен возвышения Москвы.

Политическая судьба Владимира Мономаха сложилась так, что престол русского государя, великого князя Киевского, ему удалось занять лишь в возрасте 60 лет — в 1113 г. Престол великого князя Киевского Владимир Мономах занимал до самой своей смерти в 1125 г., то есть около 12 лет. В памяти русского общества эти годы сохранились как время небывалого могущества Руси, когда русским можно было жить спокойно, не опасаясь ни княжеских междоусобиц, ни набегов кочевников. Половцы вспоминали об этом времени с ужасом. Этот половецкий ужас описывает нам «Слово о погибели земли Русской». Половецкие матери детей своих малых Владимиром Мономахом пугали, а литовцы из болот своих на свет не показывались, а венгры укрепляли каменные стены своих городов железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что они далеко — за Синим морем.

Одной из главных заповедей Владимира Мономаха, которую он оставил для своих потомков в своем знаменитом «Поучении», была мысль о том, что только нравственные качества властвующих приобретают важное политическое значение, что судьба Русского государства, его будущее стало в огромной мере зависеть от того, насколько нравственными окажутся в своем поведении люди, держащие в своих руках власть. Нет никаких сомнений, что его прямой потомок Александр Ярославич лучше всех своих современников понял непреходящее значение этого завета.

Как прекратить княжеские междоусобицы на Руси? Только в обращении к неукоснительному соблюдению Христовых заповедей. Владимир Мономах взывал: «Мы, человеци, грешни суще и смертни, то оже ны зло створить, то хощемъ и пожрети и кровь его прольяти вскоръ; а Господь нашь, владея и животомъ и смертью, согрешенья наша выше главы нашея терпить, и пакы и до живота нашего. Яко отець, чадо свое любя, бья, и пакы привлачить е к собе, тако же и Господь нашь показал ны есть на врагы победу, 3-ми двлы добрыми избыти его и победити его: покаяньемъ, слезами и милостынею. Да то вы, дути мои, не тяжька заповедь Божья, оже тъми делы 3-ми избыти груховъ своихъ и царствия не лишитися». Не следует проливать кровь того, кто причинит нам зло, говорил Владимир Мономах, но тремя добрыми делами можно избавиться от врагов и победить их: покаянием, слезами и милостыней.

Любопытно, что в своем «Поучении», составленном из принципов религиозной христианской этики, наполненном словами о Боге, Владимир Мономах нигде не обмолвился о божественном происхождении власти. И это, думается, не случайно. Автор «Поучения» исходил из того, что власть — это не дар, возвышающий того, кто ее получает, над другими людьми, возлагая на них обязанность повиноваться властителю. Она не освобождает ее носителя от соблюдения правил общежития, предписанных христианством всем людям. Ему надлежит помогать обездоленным, чтить старых, как отца, и молодых, как братьев, остерегаться лжи, пьянства и других пороков, не свирепствовать словом, не хулить в беседе, избегать суеты и т.д. Иными словами, Владимир отразил древнерусское воззрение на природу и суть верховной власти, еще не знакомое с «теологией» власти, созданной византийским гением.

И все же далеко не случайно при развитии политической мысли в Москве, когда стали вырисовываться контуры новой идеологии «Москва — Третий Рим», именно Мономах воспринимался как основатель царской титулатуры для русских великих князей. И именно с его именем был связан главный венчальный убор русского самодержавия — шапка Мономаха. Шапка Мономаха — золотой филигранный островерхий головной убор с соболиной опушкою, украшенный драгоценными камнями и увенчанный крестом. Венец московских великих князей и российских царей стал главным символом самодержавия в России. Этот венец — один из самых ценных экспонатов Оружейной палаты Московского Кремля.

На протяжении долгого времени происхождение «Мономахова венца» связывалось именно с именем великого князя Киевского Владимира-Василя Всеволодовича (1053–1125) — сына Всеволода Ярославича и дочери византийского императора Константина Мономаха (откуда его прозвище), внука Ярослава Мудрого.

Как мы уже сказали выше, сама эта легенда бытовала на Руси уже в XIII веке. По преданию, Владимир Мономах получил от своего деда — византийского императора — признаки царского достоинства — бармы и корону. В «Слове о погибели Русской земли» — литературном произведении XIII века — сообщается о «больших дарах», которые послал ему «император Мануил», чтобы откупиться от нападения на Царьград. О шапке прямо не говорится.

Сама эта шапка представляет собой головной убор, украшенный элементами среднеазиатского происхождения. Этот факт породил массу спекуляций о ее татарском происхождении. Например, полагали, что эта наследственная регалия московских государей — дар Узбек-хана Юрию Даниловичу или Ивану Калите, которым он покровительствовал. Среди историков распространено мнение, что шапка Мономаха является реликвией московско-ордынского союза, который стал залогом политического взлета Москвы в начале XIV века. Н.С. Борисов, например, пишет: «Тех, кто верно служил хану, он награждал одеждой и обувью. Среди историков существует мнение, что знаменитая шапка Мономаха — это не что иное, как золотая тюбетейка, которой хан Узбек наградил за преданность Ивана Калиту». Все эти домыслы сложно принять всерьез. Шапка была главным символом величия и независимости царской власти, возводящей линию преемственности не к Орде, а к самому Царьграду. Сам факт того, что древние регалии с течением времени многократно обновлялись и украшались, не делало их в глазах современников новыми предметами и символами. Они оставались все теми же древними регалиями, даже если в них ничего не сохранялось от древности в материальном плане. Более того, истинная шапка Мономаха могла действительно сгореть в пожарищах Батыева погрома и быть вновь восстановленной, символически являясь все той же древней реликвией нарождающегося царства Русского. Пиетет к этой реликвии с древних времен говорит о том, что перед нами материальное свидетельство древней традиции преемственности царской власти от Византии, которая бытовала в XIII века среди потомков Мономаха, которые занимали не только галицкий стол, но и у тех его потомков, которые княжили в северных землях Русской земли.

При Иване III создается официальная родословная московских великих князей, оформленная в виде «Сказания о князьях Владимирских». Начиная с рассказа о распределении земли между потомками Ноя, сказание завершается описанием получения Владимиром Всеволодовичем знаков царского достоинства от Константина Мономаха. Согласно этой версии, после победного похода Владимира во Фракию Константин Мономах послал ему подарки — крест «от самого животворяшего древа, на нем же распятся владыка Христос», «венец царский», «крабицу сердоликову из нее же Август кесарь веселящийся», ожерелье «иже на плещу свою ношаше» и др. «И с того времени, — сообщало сказание, — князь великий Владимир Всеволодович наречеся Мономах, царь великие России. С тех пор и доныне тем царским венцом венчаются великие князья владимирские, когда ставятся на великое княжество российское». Как видим, здесь речь уже прямо идет о «царском венце».

Эта концепция официально провозглашалась русскими дипломатами и на дипломатических уровнях. В частности, отправляя в 1550 г. в Литву посла Якова Остафьева, Иван IV Грозный дал ему детальный приказ относительно ответа о титуловании: «Наш государь учинился на царство по прежнему обычаю: как прародитель его, великий князь Владимир Манамах венчан на царство Русское, коли ходил ратью на царя греческого Костянтина Манамаха, и царь Костянтин Манамах тогды прародителю государя нашего, великому князю Володимеру, добил челом и прислал ему дары, венец царский и диядему, с митрополитом эфесским кир (господином. — Авт.) Неофитом, и иные дары многих царьские прислал, и на царство митрополит Неофит венчат, и от (того) времени именован царь и великий князь Владимер — Манамах; и государя нашего ныне венчал на царство Русское тем же венцом отец его Макарей митрополит, занже (потому что. — Авт.) ныне землею Русскою владеет государь наш один».

Впервые наименование «шапка Мономаха» появляется в русских источниках в Летописной редакции чина поставления Дмитрия, внука Ивана III, на великое княжение, составленной в 1518 г. По древней легенде, византийские императоры, прежде чем передать ее и прочие регалии на Русь, сами отправили за ней экспедицию в Вавилон, где нашли ее в числе прочих сокровищ, оставшихся от царя Навуходоносора вблизи гробницы Трех отроков, спасенных Господом из пещи огненной.

Особый статус венца диктовал его неукоснительно использование при церемониях венчания на царство до конца XVII века при восшествии на престол всех русских государей. Царь надевал шапку Мономаха только в день венчания на царство, в дальнейшем он пользовался личным головным убором — венцом. Этот венец входил в состав Большого наряда. Последним русским царем, венчанным на царство шапкой Мономаха, был Иван V, соправителем которого был его брат Петр I, в 1682 г. Сам Петр I, коронованный вместе с братом как младший соправитель, был венчан на царство специально изготовленной «шапкой второго наряда», воспроизводившей форму и убранство исторической шапки Мономаха, однако с упрощениями и не на столь высоком художественном уровне. Шапка второго наряда также хранится в Оружейной палате.

Продолжая тему нового осмысления царского титула после падения Константинополя и «раздробления» некогда единой и универсальной имперской власти византийских императоров, нельзя не упомянуть и тот несомненный факт, что после восстановления власти византийских императоров в Константинополе в 1261 г. при Палеологах, византийские светские и церковные власти прикладывали определенные усилия, чтобы восстановить авторитет власти императора, вернув в политический оборот воззрение на его власть в Константинополе как единственную, универсальную и легитимную императорскую власть. В этой связи очень показательно послание царьградского патриарха московскому великому князю Василию Дмитриевичу с разъяснением роли императора Царьграда как высшего светского сюзерена всех православных государей. Но время безропотного восприятия этой идеологемы прошло. Православный мир вступил в эпоху раздробления этой власти, ее «передел» в пользу иных могущественных государей православного мира. Но и этот этап можно рассматривать как подготовительный, промежуточный, между безусловным признанием императора Второго Рима в качестве высшего светского владыки всех православных народов, если не де-факто, то де-юре, с определенными оговорками, и осознанием московскими великими князьями того неоспоримого и исторически обусловленного факта, что Москва является преемником императоров Византии именно в смысле наследия верховной власти над православным миром в силу тех трагических причин, по которым только Великороссия оставалась единственным независимым православным царством и по высшей исторической необходимости последним оплотом истинной веры — Православия. У нас нет безусловных доказательств, что Александр Невский и его современник Даниил Галицкий уже предвидели именно такое развитие истории православной государственности в мире и особой миссии русского народа. Но мы в многочисленных фактах, приведенных выше, видим осознанные политические шаги князей именно в этом направлении. И вдохновителем этих первых шагов на пути осознания себя Третьим Римом стоял митрополит Кирилл, соратник и Даниила Галицкого, на начальном этапе своей политической и пастырской деятельности, и Александра Невского, в момент своего пастырского служения первоиерарха Русской церкви. Именно фигура Кирилла позволяет нам смело утверждать, что взаимовлияние и обмен политическими идеями между галицкой и суздальской ветвями потомков Мономаха шли и их непосредственным участником, а может, и инициатором был сам митрополит Кирилл.

СВЯЩЕННЫЕ ОСНОВЫ ВЕЛИКОРУССКОЙ МОНАРХИЧЕСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ. СИМФОНИЯ ВЛАСТЕЙ

Для понимания некоторых действий Александра Невского, которые наши современники склонны оценивать как проявление ничем не мотивированной жесткости, даже жестокости, необходимо правильно уяснить себе воззрения самого Александра на природу собственной власти. Этого вопроса мы уже касались, упоминая текст «Получения Владимира Мономаха». Необходимо признать, что эта тема понимания природы верховной власти на Руси должна быть раскрыта под тем углом зрения, что влияние византийской мысли оказывало существенное воздействие на взгляды русских князей на этот вопрос, которые сильно эволюционировали со времен Владимира Мономаха в сторону принятия «классической монархической доктрины», выработанной в Византии усилиями правоведов и канонистов к XII — XIII столетиям. Воззрения эти начинают адаптироваться русской политической мыслью и практикой со времен по крайней мере Андрея Боголюбского и становятся частью общего мировоззрения на княжескую власть самих князей и Церкви.

Одним из основополагающих принципов государственной идеологии Византии была доктрина божественного происхождения царской власти, получившая свое завершенное выражение в «Василиках» — законодательном сборнике конца IX века. Именно представления о божественной природе царской власти породили осознание боярских заговоров, мятежей или измены князю как духовные преступления, стоящие в одном ряду с такими тяжкими грехами, как еретичество и богохульство. Именно в этом мировоззрении нужно искать объяснения расправы Александра с мятежниками в Новгороде. Иными словами, за три столетия до восхождения на трон первого русского царя Иоанна Грозного, оценка измены царю или великому князю в качестве богопротивного злодеяния зафиксирована в Галицко-Волынском летописании. «В ее рассказах о “многих крамолах” и “мятежах” против сыновей Романа Мстиславича, “царя в Руския земли” и “самодержца всея Руси”, враги Даниила и Василька последовательно именуются “безбожными” галичанами и “безбожными” боярами, поскольку они умышляли “искоренить племя Романово”. Оценка измены князю в категориях духовного преступления (“безбожного” злодеяния), сделанная придворным летописцем, на наш взгляд, могла быть обусловлена прямым кровным родством сыновей Романа Мстиславича с византийским императором, чье царское достоинство они тем самым унаследовали. Нет сомнений, что приведенные выше воззрения басилевса Исаака II на божественную природу царской власти были известны Даниилу и его окружению, ведь мать Даниила происходила старшей дочерью Исааку».

Не может быть сомнения и в том, что в Северо-Восточной Руси во времена отца и деда Александра Невского воззрения на царскую власть воспринимались как законное и легитимное наследование, связанные с легендарными дарами Мономаха и с первыми претензиями на самовластие Андрея Боголюбского.

Необходимо указать на еще одну важную черту, которая роднит древнерусских князей с византийскими императорами. В первую очередь это касается Романа Мстиславича, который заботился об укреплении сакрального статуса своей власти. Князь Роман собирал священные реликвии, как то делали византийские императоры на протяжении веков. «Центральную роль в развитии и определении византийской имперской идентичности играли реликвии Страстей Христовых, и прежде всего Честной Животворящий Крест. Обретение креста Еленой, матерью Константина Великого, под храмом Афродиты в Иерусалиме ок. 326 г. увязало с властью и культом императорской фамилии как символическое, так и физическое измерение креста. Реликвии Страстей Христовых сразу же приобрели в империи политическое значение: гвозди от креста были встроены в диадему Константина и уздечку его коня, а посланная Еленой сыну частица Честного Креста была встроена им в собственную бронзовую статую, помещенную на огромной порфировой колонне посреди форума Константина, — в силу представлений того времени об идентичности императора и его изображений, различие между ним и реликвией практически исчезало».

Падение Царьграда разрушило традиционную тесную связь между басилевсами и реликвией Честного Креста. Потеряв Царьград и лишившись большей части своих святынь, басилевсы утратили в глазах православной ойкумены важное политическое качество представителей Спасителя на земле. Зато претензии эти стали обретаться в разных местах Европы, где оказывались частички священных реликвий Страстей. Рассеяние этих реликвий позволило значительному числу правителей объявить свои претензии на царский титул. В начале XIII века основные претенденты на имперский титул «самодержца» обзавелись реликвиями Честного Креста. «Распыление реликвий Честного Креста и расторжение символической связи между греческим императором и реликвией открывало возможность и для других политических сил использовать крест в своих целях, чтобы заявлять о своих претензиях на часть византийского наследия, и в особенности на титул басилевса. В первую очередь это касалось правителей возрожденного самостоятельного Сербского государства. Стефану Первовенчанному и его брату архиепископу Савве удалось собрать значительное количество христианских реликвий, и прежде всего реликвий Страстей Христовых, которые были затем сосредоточены в кафедральном соборе в Жиче — месте коронации наследников сербского престола. И хотя правителям Сербии удалось добиться права на монархический титул только в 1217 г., они гораздо ранее обнаружили стремление воспользоваться Честным Крестом для обоснования царского достоинства и власти правящего дома Неманичей. Из письменных источников известно о нагрудном украшении (“пекторали”) Немани, в которое была вложена частичка Честного Креста. Этот реликварий стал впоследствии священным символом династии, удостоверяющим законнорожденность и права на престол ее членов. Реликвия хранилась в Студенице — усыпальнице двух первых поколений династии Неманичей».

Родством с Неманичами очень дорожили русские цари. Святые Неманичи изображены на столпе Архангельского собора Московского Кремля, символизируя собой кровную и духовную преемственность московских царей от всех легитимных царских династий, «сошедшихся» в роде потомков Мономаха — царей из династии Рюрика и их преемниках — Романовых. «Почитание попавших в Юго-Восточную Европу из Византии христианских реликвий отнюдь не сводилось к так называемому народному христианству. Оно неотделимо от понятий “Византийская империя” и “православное царство” и, таким образом, носит ярко выраженный политический характер. Появление идеологически обоснованных программ собирания мощей в средневековой Сербии совпадает с борьбой за государственную независимость в период правления Неманичей, начавшейся на рубеже XII–XIII вв. Усилиями св. Саввы, первого главы независимой сербской церкви, были приобретены наиболее ценные среди вывезенных из Византии крестоносцам святыни — частицы одеяния и пояса Богородицы, Десница и частица Главы Иоанна Крестителя, а также мощи апостолов, пророков и великомучеников. Описание этого собрания реликвий воспроизводят описания знаменитого собрания императорской церкви Богоматери Фаросской в Константинополе… Новейшие исследования показывают, что в Средние века высокочтимые христианские реликвии, собранные в одном месте, приобретали статус locus regalis и тем самым воплощали идею перенесения Иерусалима и Святой Земли. В свою очередь, идея перенесения Иерусалима (translation Hierosolimi) была напрямую связана с идеей перенесения империи (translation imperii), популярной у многих восточнохристианских правителей в начале XIII в. в связи с падением Константинополя и безвозвратной, как тогда казалось, гибелью Византийской империи».

Русь начала собирать священные реликвии задолго до падения Царьграда. Под 1212 г. Лаврентьевская летопись в посмертном слове о Всеволоде Большое Гнездо отметила созданный им дворцовый Дмитровский храм во Владимире и факт, что в этот храм из города Селуны князь Всеволод принес на Русь «доску гробную святаго мученика Дмитрия, мюро непрестанно тачащю на здравье немощным, в той церкви постави, и сорочку того ж мученик ту же положи».

В Новгородской I летописи сохранился текст «Повести о взятии Царьграда фрягами». Это оригинальное литературное произведение явилось непосредственным откликом русского культурного сообщества того периода на падение Царьграда в 1204 г. Вопрос об авторстве повести остается открытым. Однако большинство исследователей считает причастным к его созданию новгородского паломника в Царьград Добрыню Ядрейковича, будущего новгородского архиепископа Антония, который совершил свое путешествие в мировую столицу в 1200 г., описав его в «Книге Паломник». Влияние этого произведения и вообще общей оценки падения Царьграда в Новгороде не могло пройти и мимо молодого Александра Ярославича. В Новгороде со времен архиепископа Антония началась целенаправленная политика собирания христианских реликвий, которая, как мы видели выше, была сопряжена с новым пониманием «перераспределения» сакральной власти вселенского императора ромеев между европейскими государями.

В этой связи нельзя не упомянуть один удивительный и важный для понимания мировоззрения Александра Невского факт. Маленький Александр застал в Новгороде на покое в Хутынском монастыре Добрыню Ядрейковича, бывшего владыкой Новгородским Антонием, но смещенного с кафедры отцом Александра Ярославом в связи со слепотой и невозможностью по здоровью выполнять обязанности новгородского владыки. Антонию наследовал лояльный к потомкам Всеволода Большое Гнездо владыка Арсений. О паломничестве в Царьград Антония мы упоминали выше.

Мы обязательно должны остановиться на личности Антония, которая, на наш взгляд, прямо или косвенно повлияла на становление духовного облика и мировоззрения княжича Александра и вообще образованных русских людей того времени. Остановимся и на деяниях владыки Антония, которые заставляют нас совершенно в ином свете взглянуть на проблему становления идеологической концепции «Москва — Третий Рим».

Еще будучи боярином новгородским, Добрыней Ядрейковичем, владыка Антоний стал свидетелем взятия крестоносцами Царьграда в 1204 г. и разорения святынь столицы Вселенского православия. Падение Царьграда повергло в шок православный мир. Горечь и ужас от этой трагедии были несравненно больше для православных всего христианского мира, чем при взятии Константинополя турками в 1453 г.

«Новгородский летописец записал под 1204 годом назидательную повесть о том, как “в сваде цесарей” — усобице в императорской семье — “погыбе царство бохохранимого Костянтиняграда”».

Для русского человека священный город пал именно в 1204 г. и его временное возвышение при Палеологах с 1261 г. по 1453 г., в который город пал вследствие турецкого нашествия султана Мехмета II, рассматривалось как милость Божия к грекам, но не воспринималось как восстановление в былой славе Царьграда. Ученые давно отмечают, что ключевыми датами, которые стали предшествующими звеньями идеи «Третьего Рима», важнейшими историческими обстоятельствами, определившими семантику и «догматику» идеи, стали годы 1204-й — второе, разбойное взятие Царьграда латинянами (первое взятие состоялось за год до этого и имело характер вмешательства во внутривизантийскую борьбу за трон), 1270 год — заключение Лионской унии, 1439-й — заключение Флорентийской унии. Для XIII века самыми главными событиями стали именно взятие Царьграда крестоносцами и утрата в глазах русских людей того времени определенной преемственности по отношению к древней Римской империи, восстановленной в Никее византийской государственности.

В 1270 г. последовала Лионская уния, которая лишь подтвердила для русских православных людей того времени духовный надлом греков.

Владыка Антоний стал одним из первых людей на Руси, который осознал, что отныне последним оплотом православия может быть только Русь, сиявшая в зените славы перед нашествием монголов и не чаявшая скорых суровых испытаний, поставивших наш народ на грань исторической гибели.

Добрыня Ядрейкович привез из Царьграда «кусок Гроба Господня». Историки до сих пор спорят, что в действительности привез Добрыня, то ли «меру Гроба Господня», то ли действительно ему удалось добыть камень или часть камня с Гроба Господня. Источники недвусмысленно говорят именно о камне. В подтверждение именно этой, традиционной точки зрения мы можем привести интересный факт, до настоящего времени не рассматриваемый в контексте проблемы. В 1211 г. при владыке Антонии перестраивается престол Святой Софии Новгородской и кладется новая престольная плита. С большой долей вероятности мы можем утверждать, что на престол новгородской Софии Добрыня возложил главную реликвию православных христиан — камень Гроба Господня из Царьграда.

В западноевропейской традиции было выработано понятие, описывающее переход, связанный с утратой определенных благодатных даров или исчерпыванием исторической миссии, политического и духовного мирового центра из одного историко-культурного топографического локуса в другой: «Перенос Империи». В этом translation imperii западнохристианская историософия соединяла в единую канву мировую историю. «Русская историческая мысль первой трети XVI века разработала три типа соединения русской истории с мировой — хронографический (Русский хронограф, или Хронограф 1512 г.), генеалогический (Сказание о князьях владимирских, особенно новый вид Медоварцевской редакции, соединяющей хронографический и генеалогический тип, ок. 1527 г.), пророческо-эсхатологический (цикл сочинений о “Третьем Риме”)».

Эволюция и истоки пророческо-эсхатологической концепции уводят нас во времена святого Александра Невского и деятельности владыки Антония. Цикл «Сказания о князьях владимирских» соединял легендарное римское звено генеалогии русских князей, возводимых к мифическому брату императора Августа Прусу, константинопольское звено (рассказ о дарах Мономаха — царских инсигниях) с русским звеном. Необходимо сказать, что герменевтический анализ сказания о передаче на Русь царских регалий Константином Мономахом, дошедшего до нас в поздней обработке и переосмыслении, в действительности мог иметь реальную историческую основу. У нас нет прямых доказательств о том, что во времена домонгольской Руси князья ссылались бы на «дар Мономаха» в качестве весомого аргумента в претензии на равенство с императорами ромеев, но косвенные данные такого воззрения в древнерусское время есть.

«Послание константинопольского патриарха Антония IV московскому великому князю Василию I Дмитриевичу (1393) подвергает критике “слова о высочайшем и святом самодержце-царе” своего адресата, его запрет московскому митрополиту “поминать божественное имя царя в диптиках”, т.к. “мы-де имеем Церковь, а царя не имеем и знать не хотим”. Эти слова Василия I, которые стали известны патриарху в устном изложении (“говорят, что…”), в Послании повторены дважды. “Ты… хочешь дела совершенно невозможного”, — увещевает патриарх, излагая на греческом языке формулу римского универсализма, которая определяла византийского императора басилевсом ромеев… т.е. “всех христиан”, и предполагала, что “один только царь во вселенной”».

Для нашего исследования необходимо подчеркнуть два принципиальных факта. Во-первых, патриарх Цареградский напоминает московскому князю о том, о чем византийская дипломатия не уставала доносить всеми возможными средствами, начиная определенно с IX века, по крайней мере, до новообращенных в христианство народов. Но и Василий I выражал точку зрения русских князей на свое отношение к «единому царю» для всех христиан, которая, конечно, зародилась задолго до переписки в византийским патриархом. Можно утверждать, что в русском религиозном сознании уживались две точки зрения. За басилевсом ромеев признавалось первенство чести, но не признавалось виртуальное единодержавие над христианскими этносами.

Для этого были особые причины, донесенные до нас поздним преданием о «дарах Мономаха», но преданием, по нашему глубокому убеждению, имевшим под собой серьезную историческую основу, которая, конечно, была известна на Руси и во времена Александра Невского, и после него. Прапрадед Александра Владимир Мономах, внук Ярослава Мудрого, получил в Киеве прекрасное по тем временам образование благодаря отцу, князю Всеволоду, который сам был хорошо образованным человеком, одним из первых на Руси полиглотом, владевшим пятью языками: греческим, латинским, половецким и, возможно, английским. Последний пригодился Всеволоду, чтобы сосватать дочь английского короля Гаральда Гиту за своего сына Владимира Мономаха. Второе имя (Мономах) было дано княжичу дальновидным Ярославом Мудрым, который не исключал возможности, что его внук со временем сядет на престол в Константинополе. С началом XVI века персона Владимира Мономаха приобретает особое значение для русского самодержавия. Московские государи начинают смотреть на него как на своего родоначальника. Как уже неоднократно отмечалось, в официальной политической идеологии утверждается концепция, согласно которой Московское государство является наследником Византийской империи («Москва — Третий Рим»), Владимир Мономах рассматривается в рамках данной концепции в качестве лица, через которого московские государи получили от византийских императоров царский венец.

По линии своей матери Владимир мог считаться прямым наследником престола Византии. Эта мысль дала право автору «Слова о погибели Русской земли», воспевающему великого князя Владимира Мономаха, написать, как византийский император его побаивался: «Великие дары посылаша к нему, абы под ним великий князь Володимер Цесаря-города (Царьграда) не взял». Таким образом на Руси уже существовала идея, согласно которой династия Мономашичеи становилась равночестной императорам Второго Рима. Эта идея предопределила и дальнейший генезис идеи о прямой преемственности русских государей к византийским царям, которая воспринималась в рамках той идеологии, которая была изложена письменно патриархом Антонием IV московскому великому князю Василию Дмитриевичу. Данное послание является наиболее отчетливым, по словам исследователя данной проблемы К. Пицакиса, манифестом византийской политической идеологии, которая широко используется с целью охарактеризовать модель «симфонии», основной идеологический принцип, политический, философский, нравственный идеал Византии, а именно органическое единство империи и Церкви в едином политическом и юридическом порядке, при котором вопрос об отношениях между двумя «властями» был просто лишен смысла.

Это был неделимый понятийный аспект христианской империи. Принцип единства империи и Церкви имел один принципиальный момент. Исходя из него византийская политическая идеология отрицала за иными православными этносами возможность иметь собственных царей. Русь, не имея с Византией общих границ, вырвавшая крещение у империи силой, с самого начала оформляла свои отношения как равноправный политический партнер. Русские князья признавали императора Царьграда главой «православного содружества», сознавая и принимая византийскую идеологическую установку, которая была актуализирована к политической ситуации, создавшейся в тот момент, когда центр этого содружества рухнул. И не будет большой натяжкой сказать, что актуализация и прямое заимствование идеологии «имперского центра» для Руси могло иметь место после 1204 г. После восстановления имперского центра в Царьграде в 1261 г., незадолго до кончины А. Невского, ситуация не вернулась в прежнее русло. На Руси, в православных странах Балкан литературные памятники позволяют сделать заключение, что атрибуция царского титула другой персоне, кроме византийского императора, вопреки политической теории «Второго Рима», стала общим местом. В своей духовной грамоте митрополит всея Руси Киприан отпускал грехи «святым и правоверным царем христианским, и елицы отъидоша сего жития по моем поставлении и елицы живут».

Не будет преувеличением сказать, что осознание Русью себя последней хранительницей православия в ситуации, когда под ударами латинян пал Второй Рим, осознание русскими князьями себя равночестными византийским императорам, кровная связь с царским родом Мономаха — все это заложило основы той концепции русской государственности, которая к XVI веку конституируется в историософской формуле Третьего Рима.

«При всех различиях в толковании идеи “Третьего Рима” бесспорно, что у истоков ее — осмысление судеб не двух, а трех столиц христианского мира — Рима, Константинополя и Москвы в их соотнесенности, судеб Церкви каждой из них — римской, константинопольской, московской, наконец, судеб вышеуказанных царств».

Анализ генезиса этой идеи показывает, что наряду с новаторскими чертами в этой идеологии прослеживается и достаточно традиционный идеологический субстрат, возникший на Руси задолго до времени старца Филофея и XVI века. Речь идет о религиозном и культурно-историческом образе мира в русском национальном сознании, предшествующем официальной идее «Третьего Рима», об этапах эволюции исторической перспективы, в которой видел себя русский народ.

Разговор должен идти о том, как Церковь, государство и народ определял эти перспективы не только пространственными характеристиками (например, Запад — Восток), но и временными, как уход в глубь времен, к первым векам не только христианской, но и Священной истории, в рамках которой мыслилась собственная национальная историческая жизнь. Аспектами, вовлеченными в освоение национальным сознанием эпохи Александра Невского, могли быть не только метафизические, исторические, географические, хронологические и культурные парадигмы преемственности Руси по отношению к Священной и мировой истории, но и идея translation imperii. Ведь и идея «Третьего Рима» включает в себя осмысление судеб Рима Ветхого. Иначе бы идея преемственности на Руси могла бы свестись к идее «Второго Константинополя». Но сам факт многократного падения этого священного центра вызывал законные опасения древнерусских книжников, как бы мистическая преемственность по отношению только к Царьграду не привела к трагическому повтору его судьбы уже в истории Русского царства.

Вообще «триада Филофея Псковского “Ромейское царство” — “Третий Рим” — “царство нашего государя” призвана была утвердить его древние корни; триада продолжателя Филофея “пучтыня” — “Третий Рим” — “новая великая Русия” обозначала молодость “Третьего Рима”. Использование идеи “Третьего Рима” в XVI веке происходило в основном по первой модели, с утверждением его положительных и удревняющих признаков. Во второй редакции (не позднее 80-х гг. XVI в.) Послания великому князю появляется определение “Святая Русь”, дополняющее и завершающее развитие значения “Третьего Рима”; царь и великий князь объявляется “браздодержателем Святой Руси”».

Известная и замечательная по своей символике «Повесть о белом клобуке» новгородских архиепископов прославляет «Светлую Русию» — «Третий Рим» и говорит о предсказании римского папы Сильвестра об учреждении на Руси патриаршества. Так или иначе, эти поздние сочинения московских книжников полномасштабно привлекают для новых идеологических конструкций архаические пласты древнерусской идеологии. Идея «Святой Руси», появляясь поздно в официальной книжной литературе, тем не менее принадлежит к древнейшему пласту древнерусского сознания, что зафиксировано былинными циклами. Окончательное оформление идеи о святости Руси и сопутствующие ей концептуальные конструкции предшествовали времени татарского нашествия и не могли не наложить особый отпечаток на сознание людей того периода.

Идея «переноса» священного центра христианского мира и его дальнейшее осознание русским народом символически начался с камня на престоле Святой Софии. Так начался отсчет исторического бытия концепции особой исторической миссии Русского государства, осознавшего себя Третьим Римом задолго до того момента, когда эта мировоззренческая установка приобрела законченный вид в посланиях старца псковского Елиазарова монастыря Филофея. «Идея “translation imperii” развита была в XVII веке Арсением Сухановым и Игнатием (Римским-Корсаковым)».

Архимандрит Игнатий вообще вел разговор о переходе «Греческого царства» в русле древнерусской традиции. Важное место здесь было отведено крещению Руси, дарам Мономаха и хождению на Русь апостола Андрея, известного по Начальной русской летописи.

В связи с византийским наследием мы не можем обойти вниманием и вопроса об отношении к сакральной природе царской власти в самой Византии и вопроса о том, что этот взгляд на сакральную природу императорской власти не мог не быть неизвестным на Руси, где проблема взаимоотношения Церкви и государства стояла так же остро, как и в империи ромеев.

И там и тут институты государственности предшествовали Церкви, и, более того, именно государство стало инициатором государственной программы воцерковления подданных Рима и Руси. Наиболее полно сакральный аспект царской власти в христианской империи выразил знаменитый византийский канонист Вальсамон. В частности, он писал: «Что касается императоров, некоторые (толкователи) понимают канон буквально, что им позволено входить во святой алтарь, лишь когда они идут приносить дары Богу, но не тогда, когда они желают войти из простого благочестия. Мое же мнение иное. Поскольку православные императоры поставляют патриархов, призывающих Святую Троицу, и помазаны от Господа, они могут входить безо всякого препятствия, когда пожелают, в святой алтарь… И они (императоры) совершают каждение, благословляют трикирием, как епископы, они учительствуют в чине оглашения, что дозволено лишь епископам града… Поскольку последующие императоры через помазание царства есть помазанники Божий и Христос (что значит Помазанник), Господь наш, кроме всех прочих, воспринял и титул архиерея, то мы по праву можем усвоить императору дары епископства».

Принцип симфонии власти духовной и светской нашел свое самобытное воплощение во властных институтах Новгородской республики.

«В основу широко распространенной в исторической науке характеристики государственного устройства Великого Новгорода как феодальной, боярской республики до сих пор лежит устаревшая идея классового подхода к изучению общества. Необходим пересмотр проблемы с иных методологических позиций — представления самих новгородцев о характере и природе власти, ее связи с христианской идеологией. Древняя Русь не была “светским” государством. Власть в Средневековье могла быть исключительно теократической, сакральной, освященной свыше, а следовательно, само христианское государство могло быть только теократическим».

Для уяснения отношения широких слоев древнерусского народа к фигуре Александра Невского мы должны себе представлять сложившийся в то время особый комплекс идей и представлений, который имел своим истоком языческие воззрения на природу власти на Руси. Эти представления претерпели определенные изменения, будучи преображенными в эпоху христианизации. Во время Александра Ярославича они стали принимать законченную форму.

«Таким образом, с упразднением язычества и принятием христианства у восточных славян была утверждена кардинально новая система государственного устройства: вместо сакрализованного князя-жреца, совмещавшего свою власть с отправлением культовых функций, появились два начала власти от Бога. Свои культовые функции князь передал Церкви, оставшись при этом сакральной фигурой». В Новгороде распределение сакральных функций носило наиболее репрезентативный характер.

«Бог, как истинный правитель Новгорода, рассматривался как гарант границ Новгородского государства. Вся земля Новгородского государства принадлежала Богу, Святой Софии Премудрости Божией, являясь “Землей Всемогущего Бога и Святой Софии”». Такое воззрение на священные, корневые особенности своей государственности были свойственны новгородцам и в более поздний период. Для нас важно понять, как строились взаимоотношения «земли и верховной власти» в Новгороде в тот период, когда Александр Невский своими действиями недвусмысленно заявлял о своей приверженности новаторской для ранней Руси идеи самодержавной власти государя по примеру византийских императоров.

«…Новгородское общество, а следовательно, и Новгородское государство рассматривалось самими новгородцами как Братство во Христе — Христианское Братство. Великий Новгород — это христианское братство, особый тип государственности на Северо-Западе Руси XII–XV вв. Высшим органом земной законодательной власти в Новгороде было вече — народное собрание всей христианской общины, всего христианского братства… На вече и при вече под контролем христианской общины проходили выборы земных правителей Новгорода от Бога: с 1136 г., а с 1156 г. — владыки. В христианском Новгороде была лишь одна вертикаль власти — высшая власть Бога и Святой Софии Премудрости Божией. Владыка и князь возглавляли две земные ветви теократической власти, обеспечивая на земле дуальный принцип правления Бога, Святой Софии. Князь был необходимым и обязательным высшим должностным лицом Новгорода. О его полном изгнании не могло быть и речи. В представлении новгородцев князь избирался на вече по воле Бога и Святой Софии. Люди лишь выполняли божественную волю. С 1136 г., с изгнанием Всеволода, вече Новгорода положило начало вольности в князях».

В принципе, такие воззрения на верховную власть были характерны не только для Новгорода, но и для Руси в целом. Вечевой уклад тоже не был «монополией» исключительно новгородцев. В целом можно заключить, что восприятие верховной власти как делегированной теократии было на Руси глубинным древним воззрением на природу власти государей.

Александр Невский если и не в самом Новгороде непосредственно, то, вне всякого сомнения, в Суздальской земле воспринимался и как светский владыка, и как духовный лидер, на новом христианском этапе русской истории обретший, волею исторических судеб, древние функции сакрального владыки древних индоевропейцев, князя и жреца в одном лице. В Новгороде священная власть князя не была безусловной. Здесь теократический принцип имел иную структуру проявления себя во властных институтах.

«Богоизбранность новгородского князя нашла отражение в сфрагистике начала XIII — начала XIV в. На лицевой стороне княжеских печатей присутствует изображение Христа Вседержителя. Появление этой эмблемы совпадает по времени с началом оформления в Новгороде при Ярославе Всеволодовиче договорных грамот с приглашаемыми князьями. Одновременно летопись сообщает о церемонии клятвы-крестоцелования “на всей воли новгородской” и “на всех грамотах Ярославлих”. Целование креста — присяга Богу и Святой Софии. Христианская община Новгорода стала рассматривать новгородских князей как служилых у Бога и Софии, их действия и права были четко оговорены. О функциях князя в Новгороде хорошо известно. Князь был прежде всего предводителем войска, организатором обороны государства. Его призывали собирать дань, но не самостоятельно, а с помощью “мужей новгородских”. Князь осуществлял суд, но не один, а совместно с посадником. Доходы князя составляли судебные и торговые пошлины, дар со всей Новгородской земли. Владыка в Новгороде — это прежде всего глава Церкви, духовный отец новгородцев, “пастух” “паствы словесного стада Христова” — христианской общины. Им становился тот, чей жребий по воле Бога оставался на алтаре».

В Новгороде мы видим преобладание того типа делегированной теократии, который позднее в научной и богословской литературе будет назван «папоцезаристским».

«В отличие от князя владыки считались избранными не людьми, а Богом напрямую. Безусловно, архиепископ был высшим должностным лицом Новгородского государства. “В случае разных бед, напастей у новгородцев могли возникнуть сомнения в самом божественном акте избрания или угодности владыки или князя Богу. Когда в 1228 г. долго стояла теплая погода с проливными дождями, то “простая чадь” обвинила в том владыку Арсения, сменившего Антония, ушедшего в Хутынский монастырь. Арсению не удалось “нощным стоянием и пением и молитвами” прекратить ненастье. Чадь прогнала его с владычества со словами: “Того ради стоить тепло долго, выпроводил Антониа владыку на Хутино, а сам сел, дав князю мьзду”». Сакральное двоевластие в Новгороде находило отражение и на символическом уровне.

«Двум высшим должностным лицам Новгорода — князю и владыке — соответствовали два сакральных стола в Софийском соборе. В 1200 г. “прииде князь Святославъ в Новгород, сын Всеволожь, внукъ Юрьевъ, генваря въ 30, и посадиша и на столе въ святей Софеи, и обрадовался всь Новъгород”. Видимо, царское место Ивана IV Грозного пред алтарной преградой, сохранившееся в новгородском Софийском соборе, является преемником прежнего княжеского стола. В 1352 г. новгородцы “с молбою введоша Моисея архиепископа на свои ему столъ къ святей Софеи”. Стол владыки — это престол поздних источников — трон, возвышенное место в алтаре в середине апсиды с креслом на нем. Всего же в Софийском соборе было три стола правителей Новгородской земли, включая престол Юга, Софии Премудрости Божией в алтаре (Святая трапеза). Исходя из топографии владычного стола, его приближенности к святому Престолу в алтаре, назначения владыки как “служебника” престолу Бога и Софии, нетрудно прийти к выводу, что главенствующее положение в Новгородском государстве Бога и Святой Софии должен занимать новгородский владыка, а только затем князь. При такой регламентации власти прочие государственные должности в Новгороде (посадника, тысяцкого, тиунов, купеческих старост, Подвойских, бирючей, софьян и проч.) автоматически оказываются в прямом смысле третьестепенными и находятся либо при князе, либо при владыке. Двум столам в Новгороде соответствовали два двора: владычный и княжеский, — два центра сосредоточения земной власти от Бога. Первый располагался в Детинце рядом с Софией, второй — сначала напротив, на Ярославовом дворище, а с XII в. — у истока Волхова на Городище. Последнее, согласно летописям, считалось расположенным именно в Новгороде. При двух дворах действовали два городских веча: у Софии и на Ярославовом дворище. При двух дворах были свои “дворяне” — княжьи и “божьи дворяне”, свой круг должностных лиц, участвовавших в управлении дворов князя и владыки. Двум дворам соответствовали две, дополнявшие друг друга системы административно-территориального управления Новгородом, и две системы судопроизводства. Именно между владыкой и князем (а не между посадником и князем, как принято считать) на протяжении XII–XV вв. и должно было происходить перераспределение сфер управления государством».

Александр Ярославич не стал, да и не мог сломать эту древнюю систему власти, в типической чистоте сохраненную в Новгороде. Князь и его потомки нашли свое место в этой системе, которую мы по праву можем назвать «теократической республикой». Данный образец, матрица взаимоотношений ветвей власти, не исчерпала свой политический ресурс для России и в наши дни. Но эта система не могла и не может функционировать без совершенно определенного монархического начала, выраженного в то время властью великого князя.

«Новгородская государственность XII–XV вв. — уникальный исторический опыт русского народа в построении государства типа христианского братства… Упразднение на деле княжеской ветви земного правления ослабило Новгород в военном отношении. Новгород лишился профессиональной княжеской дружины. Несомненно, одним из важнейших аспектов борьбы Новгорода и Москвы было соперничество двух моделей христианской государственности: князь или владыка — кто из них должен стоять во главе земли и править ею от Бога?»

История взаимоотношения новгородских владык и князей Ярослава Всеволодовича и Александра Ярославича еще ждет своих исследователей. Для данной работы важно еще раз подчеркнуть мысль о том, что воззрения новгородских архиепископов от Добрыни Ядрейковича и до Василия Калики, который жил в 30-х гг. XIV века, на Новгород как на священный град, наследник величия Рима Второго и Царьграда, как эсхатологический оплот истинного христианства в век падения христианских стран повсюду под натиском врагов заложили принципиальную основу и теоретическую базу под идеологию, нашедшую свое выражение в священном девизе «Москва — Третий Рим». Для этого у новгородских владык были более чем веские основания. Новгород действительно оказался в определенный исторический момент, с определенной долей условности, единственной свободной в политическом плане и не завоеванной врагами православной государственности. Нет необходимости доказывать, что данные воззрения не могли не наложить свой отпечаток на душу молодого князя Александра еще в период его юношеского пребывания в Новгороде.

Совершенно невероятно предположить, что эти идеи не доносились и до остальной, подневольной Руси и не являлись определенным «фоном» восприятия русским православным народом особой харизмы княжеской власти Рюриковичей, которые не только сумели устоять и выжить в урагане небывалого нашествия с Востока, но и стали инициаторами возрождения Руси в качестве последнего оплота истинной веры.

Возвращаясь к символико-промыслительным деяниям в Новгороде Добрыни Ядрейковича, владыки Антония, мы понимаем, что эти деяния не могли не оказать особого идеологического воздействия и на княжескую власть в городе. Так как ремонт главной святыни Новгорода делался, конечно, в лучших новгородских традициях гласно и с одобрения новгородцев на вече сравнительно незадолго до рождения князя Александра, мы не можем сомневаться, что понимания сакральной важности этого священнодействия не могли не дойти до Александра чуть позднее, когда он уже княжил на берегах Волхова.

Добрыня Ядрейкович оставил потомкам письменное свидетельство о хождении в Царьград, которое до сей поры является лучшим историческим источником по святыням Софии Цареградской и всего града Константина! Ни один западный путешественник не оставил ничего подобного по глубине и обстоятельности ни до, ни после владыки Антония. Трудно представить, чтобы Александр был не знаком с этим выдающимся древнерусским книжным произведением.

Без натяжек и фактологической эквилибристики мы можем достоверно предположить, что Александр Невский с детства впитал в себя, от новгородского духовенства, мысль, что с падением Царьграда именно Русь становится святой землей и святым народом — «Новым Израилем», несущим мировую миссию защиты Истинного Христианства — нашей Православной веры! Традиция переноса святынь из Царьграда в Новгород, начатая еще владыкой Антонием, продолжалась новгородцами и в следующем столетии и приобрела особый размах во времена уже упомянутого нами выше архиепископа Василия Калики. Как и во времена Рюрика и Олега, Русь таинственным образом после татарской катастрофы вызревала на Севере, в священном граде русской истории и государственности — Новгороде Великом.

ШАПКА МОНОМАХА И КОРОНА РИМСКОГО ПАПЫ. ДВА СУДЬБОНОСНЫХ ВЫБОРА ПОТОМКОВ ВЛАДИМИРА МОНОМАХА

Для верного понимания тех условий, в которых святой князь Александр Невский осуществлял свой судьбоносный выбор пути Руси, который стал началом исторического процесса, приведшего к осознанию великорусским народом себя носителем особой исторической миссии — быть последним в мировой истории оплотом Православия и Православной государственности — Третьего Рима, нам необходимо внимательным образом проанализировать события в Юго-Западной Руси, которая имела намного лучшие «стартовый возможности» для становления нового духовного и идеологического центра собирания Руси под знаменем Православного царства — Нового Рима, чем Север. Но, имея ряд преимуществ исторического и геополитического характера, Галицкая Русь избрала путь внешней силы, путь тесного союза с католической Европой, путь, который привел ее к краху, заложив на столетия парадигму национального предательства веры и русской идентичности на землях, получивших в дальнейшем обобщенное географическое наименование — Украина.

Обильный материал для верного понимания политики Романа Мстиславича и Даниила Галицкого, который позволяет верно представить психологический портрет князя Даниила, дает нам «Галицкая летопись», а вернее, жизнеописание князя Даниила Романовича. Это жизнеописание создается «в конце 40-х — начале 60-х годов XIII столетия на Юго-Западе Руси, в столице Галицко-Волынского княжества городе Холме…».

Необходимо помнить, что «Жизнеописание Даниила Галицкого» дошло до нас в составе Ипатьевского летописного свода, составленного в начале XIV столетия в Южной Руси. В него вошли три летописи — Повесть временных лет, освещавшая события из ранней истории восточных славян и до начала XII века; «Киевская летопись», охватившая весь XII век; и «Галицко-Волынская летопись» — от начала и до конца XIII века, первая часть которой и есть, собственно, «Жизнеописание Даниила Галицкого». «Чтобы сделать из “Жизнеописания” летопись, составителю свода пришлось внести в него характерную для летописания хронологию и разбить цельное повествование по годам. Характерно, что привнесенная в княжеское жизнеописание хронология не только сохранила свою “чужеродность”, но и имеет значительные ошибки».

Началом судьбоносного выбора Даниилом пути внешнего противодействия татарам была его вовлеченность в европейские политические комбинации, связанные с борьбой за «австрийское наследство». И в этой борьбе за земли, столь далекие от исторических судеб русского племени, Даниил стал одним из главных действующих лиц. Но проблема состояла в том, что он не был главным действующим лицом, хотя, вероятно, не всегда отдавал себе в этом отчет.

В 1235 г. в венгерском городе Секешвехерваре состоялись коронационные торжества по случаю вступления на венгерский трон сына Андрея II — Белы. «В так называемом Венгерском хроникальном своде XIV в., именуемом также Иллюстрированной, или Венгерской, хроникой, отмечается, что “истинный русский князь” Даниил во время торжественной процессии “со всей почтительностью вел впереди (королевского) коня”. На основании приведенного свидетельства, которое можно понимать как выполнение Даниилом ритуала, выражающего признание над собой сюзеренитета короля, в новейшей литературе делается вывод о принятии волынским князем в 1235 г. вассальных отношений по отношению к Беле IV».

Это говорит о том, что участие Даниила в борьбе за «австрийское наследство», завершившейся в истории победой Габсбургов, было не совсем самостоятельным решением. Напомним, что все происходило за два года до начала татарского нашествия на Русь. Таким образом, когда мы будем в деталях рассматривать коронацию Даниила венцом, присланным римским первосвященником, мы ни в коем случае не должны забывать об эпизоде его пусть и временной, как мы увидим позднее, но все же вассальной подчиненности по отношению к венгерскому католическому государю.

В 1237 г. канцелярия Священной Римской империи начинает именовать Даниила Галицкого не герцогом, а королем Руси. Это существенное изменение статуса Даниила в западноевропейской «табели о рангах» связано с его разрывом с австрийским герцогом Фридрихом и переходом в лагерь императора Фридриха II. Не углубляясь в перипетии борьбы за «австрийское наследство» в Европе, укажем, что получение от императора Фридриха II королевского титула означало для Даниила Галицкого прекращение вассальной зависимости от венгерского короля Белы. Но получение королевского титула от императора Священной Римской империи делало Даниила и далее заложником западной дипломатии, выражаясь современным политическим языком. Бела, имея свои виды на Австрию, продолжал рассчитывать на помощь Даниила. В 1247 г. он вызвал Даниила для переговоров в Прессбург, нынешнюю Братиславу.

Между коронацией Белы и встречей в Прессбурге пролегла зловещая пропасть русской истории — до и после татарского нашествия. Прошло уже пять лет после того, как орды Батыя прошли через Южную Русь в своем походе к «последнему морю».

«Даниил Романович не был лишь пассивным наблюдателем на переговорах в Прессбурге. Напротив того, он весьма наглядно заявлял собственные претензии на австрийский престол, мотивируя их своим родством с Фридрихом Бабенбергом, бывшим, как и волынский князь, потомком византийского императора Исаака II. Описывая внешний облик Даниила Романовича, прибывшего для участия в переговорах, Галицко-Волынская летопись указывает на весьма примечательную деталь: князь предстал перед послами императора облаченным в “кожюхъ оловира Грецького и кроу живы златыми плоскоми ошитъ”… Цель Даниила была достигнута. Своим пышным видом он произвел сильное впечатление на послов германского императора: “Немцем же зрящимъ, много дивящимся”. Во время официальных переговоров случился настоящий дипломатический конфуз: германские послы, а вслед за ними и король Бела стали уговаривать русского князя снять с себя роскошный греческий наряд и переодеться в другое платье, более согласующееся с “обычаемъ роускимъ”. В итоге Даниил соглашается переодеться и надевает на себя “порты”, предложенные венгерским королем. За свою уступчивость галицко-волынский князь, похоже, потребовал солидную денежную компенсацию. Явный намек на некую сумму в виде отступных князю звучит в обращенных к нему словах венгерского короля о том, что он не пожалел бы и “тысяще серебра”, если бы Даниил явился на переговоры одетым “обычаемъ роускимъ отцовъ своихъ”».

Здесь мы видим, что в тяжелый период, который переживает вся Русь, Даниил вступает в сложную политическую комбинацию, цель которой — смутные перспективы австрийского престола. В качестве аргументов перед своими противниками Даниил пользуется тем же арсеналом претензий на царское достоинство, которым пользовался и его отец для отстаивания независимости Руси и ее нового статуса на политической арене после падения Царьграда. Сознательное противопоставление себя латинскому Западу Романа Мстиславича в политике его сына не находит продолжения. В определенном смысле, будущая судьба Юго-Западной Руси предрешена именно этим «западническим» разворотом политики Даниила Галицкого. Кульминацией такого выбора стала коронация Даниила. Справедливости ради нужно сказать, что это решение нелегко далось князю.

Нежелание русского князя принимать корону от папы в летописи подчеркивается неоднократно: Даниил не раз отказывался от коронации, ссылаясь на свою занятость более важным делом — борьбой с татарами: под 6763 г. (1255) летописец говорит о двух подобных случаях, произошедших в разные годы. Подобное поведение галицко-волынского князя вызывает недоумение у современных исследователей. «Как известно, — пишет И. Паславский, — королевская корона, полученная из рук папы римского, в политических отношениях того времени была настоящим “королевским подарком”, т.е. политическим отличием, за которое западные правители боролись подчас долгие годы. А тут галицко-волынский князь, получив такое предложение папы, сам же отверг его». Это было «событие, возможно, единственное в Средние века, когда наделяемой короной сам отказывался ее принять».

«Несомненно, важную роль в решении Даниила играл татарский фактор, ведь галицко-волынский князь был тогда вассалом хана и принятие короны от папы означало открытый вызов Орде. Однако едва ли будет правильно искать объяснение упорному нежеланию Даниила короноваться лишь в контексте влияния русско-ордынских отношений. Свою роль здесь играло также недоверие, которое галицко-волынский князь испытывал к папе и, в частности, к обещаниям Рима предоставить Руси реальную военную помощь в борьбе с монголо-татарами. В этих условиях враждебная по отношению к Даниилу и его сыну Роману позиция, занятая Иннокентием IV в деле урегулирования спора за “австрийское наследство”, не могла не привести к еще большему охлаждению отношений русского князя с папой и спровоцировать Даниила на демонстративный дипломатический шаг — отказ встречаться с послами папы, привезшими ему королевскую корону, и, следовательно, отказ от самой коронации.

Даниил Романович, судя по всему, предпринимал в свое время определенные усилия, чтобы заручиться поддержкой папы в предстоящей борьбе за Австрию, опираясь при этом на посредничество своего главного союзника в австрийских делах венгерского короля Белы IV. В письме от 9 мая 1252 г. король заверял папу в том, что не пожалеет труда, дабы склонить князя Даниила к переговорам с Римом об унии».

Мы вправе полагать, что венгерский король давал обещания папе, имея для этого определенные основания. Весьма вероятно, что Даниил сам давал такие обещания Беле частным порядком. Здесь мы видим еще один яркий пример того, как политика компромиссов с папским престолом, имеющая в виду политические выгоды, всегда завершается для православных государей политическим крахом. В сухом остатке, как показывают факты истории, остаются народные массы, утратившие верные представления о национально-политическом и, главное, духовном суверенитете.

Отметим, что позиция Даниила отличалась определенными колебаниями однажды выбранного курса, что может быть объяснено сложной военно-политической ситуацией вокруг его княжества, но вряд ли может быть оправдано ввиду единой и неуклонной политической линии Александра Невского, выбранной и воплощаемой в жизнь в то же самое время в таких же сложных исторических условиях. Для примера укажем на противоречивую политическую линию Даниила по отношению к папе Иннокентию IV.

«…В описываемое время Даниил Романович и со своей стороны предпринимал меры по налаживанию отношений с Иннокентием IV. В 1252 — начале 1253 г. он вел переговоры с папой об организации нового крестового похода, направленного против татар, представлявших угрозу для всех христианских народов Европы. Результатом этих переговоров, надо думать, стало обращение папы весной 1253 г. к правителям и рыцарям Руси, Моравии, Чехии, Сербии и Поморья с предупреждением о новом большом наступлении татар на христианские страны и призывом ко всем, кого это наступление могло затронуть, объединиться под знаком креста и встать на пути татар. Участники нового крестового похода получили от папы такие же духовные привилегии, какие предоставлялись участникам Крестовых походов в Святую Землю».

В итоге антирусская политика папского престола в австрийском вопросе стала для князя Даниила глубоким разочарованием. Вероятно, именно обидой можно объяснить неприятие Даниилом короны, привезенной папскими послами. Даниил заставил себя долго уговаривать польских князей и бояр во главе с князем Болеславом Стыдливым, выступавшим своего рода посредником и поручителем в деле принятия русским князем короны из рук папы. В итоге Даниил вынудил Болеслава, который уже серьезно опасался папского гнева за «нештатную» ситуацию, обещать реальную военную помощь против татар. «Да бы прялъ бы венец, а мы есмъ на помощь противоу поганыхъ».

Краковский князь предпринял все усилия, чтобы склонить Даниила к принятию короны. Колебания Даниила продолжались несколько месяцев. «Точная дата самой коронации неизвестна. В папских архивах не обнаружено документов, позволяющих ее установить. В Галицко-Волынской летописи рассказ о коронации помещен в статье 1255 г. Однако эта дата не вызывает доверия исследователей. В датировке коронации Даниила историки опираются на краткое известие Рочника Красиньских: “В год Господень 1253 Даниил, князь Руси, короновался королем”». У нас нет возможности доподлинно знать, как воспринимал этот акт сам Даниил. Понимал ли он, что оказанная ему честь и милость есть в определенном смысле серьезная по последствиям сделка, чреватая опасностями для суверенности Галицкой Руси в самом ближайшем будущем. Определенно, помня антилатинскую позицию отца, Даниил, конечно, должен был тяжело переживать эту сделку с религиозной совестью, оправдывая ее суровой политической необходимостью. Впрочем, автор «Жизнеописания Даниила Галицкого» дает такую трактовку этому событию, которая, вероятно, исходила от самого князя: «Венец от Бога принял в церкви святых апостолов». В этом сообщении мы видим не только постулат о богоданности княжеской власти, в целом выраженный еще в Повести временных лет («Бог дает власть кому хочет, ибо поставляет цесаря или князя Всевышний тому, кому захочет дать»), и не только точку зрения средневекового писателя о провиденциальности важных исторических событий, но и своеобразное религиозно-нравственное оправдание князя перед современниками и потомками.

«Как отмечают практически все исследователи, Даниил Галицкий, выражая готовность подчиниться Римской церкви, преследовал сугубо политические цели. Главной целью русского князя, по всей видимости, было получение военно-политической помощи Запада на случай нового нашествия татар. Однако роль папы должна была проявиться только в организации антитатарской лиги христианских держав. Галицко-волынские князья, несомненно, рассчитывали также на помощь понтифика в реализации своих внешнеполитических интересов в Европе. В буллах, направленных папой в Галицко-Волынскую Русь в 1247 г., содержится ряд положений, явившихся, безусловно, ответом на политические требования русских князей, причем эти требования они ставили в один ряд с сохранением в русских землях православного церковного обряда. Из трех известных ныне папских булл 1247 г., адресованных Романовичам, две посвящены гарантиям их владельческих прав. Папа, в частности, обязался принять под свою защиту все владения галицко-волынских князей (как те, которыми они уже обладали, так и те, которые смогли бы приобрести в будущем). Папа также одобрил намерение Романовичей вернуть себе владения, которые “против справедливости” заняли другие правители. Особого внимания заслуживает последнее из приведенных обязательств Иннокентия IV, содержащееся в булле “Cum a nobis”, изданной 27 августа 1247 г. и адресованной “Светлейшему королю Руси Даниилу и (королю) Лодомерии В(асильку), брату его (Даниила) и сыну”: “Посему, дражайшие во Христе сыновья, склоненные вашими справедливыми просьбами (о возвращении) владений, земель и прочего добра, принадлежащих вам по наследству или иному праву, (то есть всего) того, что другие короли, непочтительно относящиеся к церкви, удерживают вопреки справедливости, мы предоставляем вам полную возможность устранить несправедливости, причиненные светской властью, опираясь на наш авторитет”. Приведенный отрывок со всей очевидностью показывает, что Даниил и Василько в обмен на принятие церковной унии требовали не столько помощи против татар (в папских буллах, отправленных к ним в 1246–1247 гг., об этом даже не упоминается), сколько, в первую очередь, признания за ними прав на какие-то спорные земли, в определении судьбы которых позиция папы имела важное значение».

В рассказе Галицко-Волынской летописи, посвященном коронации Даниила, есть и еще одна интересная подробность. По словам летописца, мать Даниила также убеждала его принять папскую корону. «Ономоу же одинако не хотящоу, и оубеди его мати его, и Болеславъ, и Семовитъ, и бояре Лядьскые…»

Летописец считает, что влияние матери было велико, выше, чем влияние поляков, обещавших военную помощь против татар. Вероятно, мать Даниила также была заинтересована именно в западном векторе политики сына. Как бы там ни было, необходимо признать, что в нравственном отношении готовность к унии с Римом не может найти оправдание с точки зрения православного историка и вообще православной точки зрения на суть исторических процессов, протекавших в тот момент в Европе. А что это именно так, доказывает нам безупречная в этом вопросе позиция князя Александра Невского.

Необходимо отметить и еще один немаловажный факт. Начало переговоров галицких князей с папским престолом по времени совпадает с переговорами, которые проходили по инициативе Рима об объединении Западной и Восточной церквей, с властями Никейской державы и Болгарии. Наиболее активная фаза этих переговоров приходится на начало 1250-х гг. Таким образом, вопрос об унии с Римом одновременно обсуждался в Никее и в Галицко-Волынском княжестве. Во второй половине 1253 г., когда шли переговоры о коронации и церковной унии в Кракове, а затем в Холме, из Никеи в Рим было отправлено посольство, уполномоченное для заключения унии на условиях, предварительно согласованных сторонами. В вопросе унии Даниил, совершенно очевидно, шел в фарватере византийской дипломатии. В этом вопросе он кардинальным образом разошелся с позицией Александра Невского, который в тех политических условиях оставался последним государем, готовым отстаивать независимость православия. Не может быть никаких сомнений в информированности Александра об этих событиях и его сознательного исторического выбора стать последним властным оплотом независимой Православной церкви.

«По-видимому, задержка церемонии коронации Даниила и терпеливое ее ожидание папскими послами, доставившими корону, но в течение целого полугодия не имевшими возможности исполнить свою миссию, были связаны с ожиданием холмским двором известий из Никеи, подтверждающих окончательное согласование условий союза с Римом и отправку полномочных представителей для заключения договора с папой. Думать так позволяет участие в коронации русского православного духовенства. По словам Галицко-Волынской летописи, Даниил принял корону “от отца своего папы Некентия и от всихъ епископовъ своихъ”. Русское духовенство с самого начала участвовало в переговорах с Римом. По свидетельству Плано Карпини, привезенные им предложения папы князья Даниил и Василько обсуждали со своими епископами. Необходимость контактов с никейскими властями в столь важном для мировой политики и судьбы Восточной церкви момент объясняется… поездкой в Никею ближайшего сподвижника Даниила Романовича Кирилла, выдвинутого галицко-волынским князем в качестве кандидата на киевскую митрополичью кафедру. В 1246 г. на пути в Никею он достиг Венгрии, где исполнил еще одно поручение Даниила, став посредником в заключении брака между его сыном Львом и дочерью короля Белы IV Констанцией. За содействие в заключении этого брака Бела обещал Кириллу проводить его “оу Грькы с великою честью”. Кирилл, судя по всему, успешно исполнил свою миссию в Никее, подтвердив готовность князя Даниила Галицкого строго следовать целям проводимой никейским двором внешней политики. Наградой за это стало утверждение Кирилла новым киевским митрополитом, произведенное патриархом. Вернувшийся на Русь в сане митрополита, Кирилл через некоторое время прибыл в Суздальскую землю». Об этом важнейшем событии для дальнейшей истории Руси мы писали выше.

Здесь действительно перед нами ключевой, судьбоносный момент русской истории, долгое время остававшийся по достоинству не оцененным нашей исторической наукой. Отъезд Кирилла и тот факт, что он связал свою дальнейшую судьбу не со своим «благодетелем» князем Даниилом, а с Александром Невским заставляет нас смотреть на него как на первого человека, который правильно понял трагическую и роковую духовную подоплеку свершавшихся на его глазах политических компромиссов между православным Востоком и папским Западом. Уход Кирилла в Суздальскую землю — это взвешенное политическое решение в пользу того исторического выбора духовного и политического пути, который был совершен Северной Русью в лице князя Александра Невского, вне зависимости от того, личное ли это было решение Кирилла, или он выполнял волю патриарха, поставившего его митрополитом всея Руси в Никее.

Вполне вероятно, что в Никее Кирилл мог обсудить с византийцами и вопрос его будущего пребывания в качестве митрополита всея Руси. Из Степенной книги мы узнаем, и у нас нет повода не доверять этой информации, что начиная с князя Романа и впоследствии, при его сыне Данииле, галицкие князья стремились, при сохранении контроля за Киевом, перенести столицу в Галич. Вполне вероятно, что в Никее Кирилл не встретил понимания в данном вопросе у византийцев, которые и спустя сто лет после этого продолжали рассматривать Киев и митрополичью кафедру в нем как единственный легитимный общегосударственный и общецерковный центр Руси. Стольным князем Киевским был в то время Александр. Пребывание рядом с великим князем, видимо, и было предписано митрополиту Киевскому и всея Руси Кириллу. Вполне вероятно, что по этой причине князь Даниил не считал своего ставленника Кирилла «перебежчиком», но вынужден был согласиться с позицией патриаршего престола.

Мы далеки от мысли считать Кирилла тем вдохновителем, который и способствовал выбору Александра того подвига стояния в православной вере перед лицом всеобщего краха православных государств на политической арене тогдашнего мира. Вероятнее всего, этот выбор был сделан Александром самостоятельно, и именно он привлек к себе митрополита Кирилла, который до своего поставления в митрополиты стал невольным участником и свидетелем политической комбинации, которая превращала последние остатки православного мира в Юго-Западной Руси в провинцию Запада и папского престола.

Отказ Александра от переговоров по поводу унии с папскими посланниками и приезд к нему киевского митрополита Кирилла есть вещи не просто связанные, но и безусловно предопределившие будущую судьбу Московской Руси как Третьего Рима.

В вышесказанном нас может убедить и еще один немаловажный факт. Принципиально важным для нашего исследования является установление авторства вышеупомянутого «Жизнеописания Даниила Галицкого».

«К горькому сожалению, большинство древнерусских литературных произведений не сохранили имен своих создателей, в том числе и “Жизнеописание Даниила Галицкого”. Их приходится восстанавливать, когда это возможно, по отдельным, иногда косвенным признакам. Имеются они и в нашем произведении. Их не очень много, поскольку автор не ставил целью себя обнаружить, но они благоприятным образом согласуются и дополняют друг друга. Речь пойдет об авторе первой редакции “Жизнеописания”, который избрал и непривычный жанр, и создал свой повествовательный стиль, отказался от привычной хронологии и сам описал значительный отрезок жизни своего князя: с 1205 года до начала 1247 года. Последняя статья его сочинения повествует о возвращении Даниила Романовича из Орды и заканчивается сообщением об отъезде названного Даниилом митрополита Кирилла на поставление к патриарху в Никею. Последовавший за этим 16-летний перерыв в работе над “Жизнеописанием” дает право предположить существование определенной связи между этой поездкой Кирилла и прекращением работы над сочинением. Как известно, после возвращения из Никеи в 1250 году, то есть после поставления в митрополиты, Кирилл, не заезжая в Галицкую Русь, отправился к Александру Ярославичу Невскому во Владимиро-Суздальское княжество».

Мы еще раз должны отметить, что не имеем источников, чтобы доподлинно судить о том, сам ли Кирилл принял такое решение, получил ли он на то прямые указания в Никее, или данный ход был заранее согласован с Даниилом Романовичем. Последнее исключить нельзя. Даниил был близким родственником Александра. Отец Александра Ярослав и Даниил были женаты на родных сестрах — дочерях Мстислава Удатного — Ростиславе (?) и Анне.

Вообще, у ученых уже давно возникло подозрение об авторстве Кирилла не только «Жизнеописания», но и определенном участии в составлении «Жития Александра Невского» в силу определенной стилистической близости этих памятников. Если это так, а к такому выводу мы можем склоняться не только в силу стилистической, но и идейной близости памятников, то перед нами встает величественный образ митрополита Кирилла, ставшего в годину тяжелейших испытаний для нашего Отечества рядом с Александром Невским, разделив ответственность и судьбу за нелегкий, но единственно верный исторический выбор.

Иной, трагически необратимый по своим духовным и, как следствие, политическим последствиям выбор был сделан князем Даниилом. Трагической развязкой его политических комбинаций, переходивших в метания, стала коронация венцом, присланным папой из Рима. Вместе с этим венцом, легшим на главу князя Рюриковича, на всю Галицко-Волынскую Русь ложилась темная завеса исторического провала в политическую и духовную бездну.

КОРОНАЦИЯ ДАНИИЛА ГАЛИЦКОГО

Мы начнем это повествование с небольшого отступления, для обзора политической панорамы того периода, панорамы сопредельных как с Галичем, так и с Новгородом земель. В эти годы происходят серьезные по своей судьбоносности события, которые предопределили историческую роль и место во всемирной истории маленького литовского племени. В 1246 г. князь Миндовг, впервые объединивший литовские племена в единое государственное образование, принимает православие. Но уже в 1252 г. крестится в «латинскую веру». Чуть позже князь возвращается в лоно языческой веры предков. Совпадение дат с началом путешествия будущего митрополита Киевского Кирилла в Никею и годом, непосредственно предшествовавшим принятию короны Даниилом Галицким, не может быть случайным. Для дальновидных политиков Европейского континента казалось окончательным падение православия и православной империи и торжество латинства и Рима в рамках общехристианской цивилизации. То, что открывалось видению святых, было и закрыто для дальновидных и расчетливых.

Свой вклад в налаживание взаимоотношений между никейским императором Иоанном III и папой Иннокентием IV внесла жена венгерского короля Белы IV Мария Ласкарина, сестра первой супруги Иоанна Ватаца Ирины. В этом свете становится понятной активное участие матери Даниила в деле его коронации, византийской царевны Евфросинии-Анны, чьи доводы сыграли важную роль в деле принятия Даниилом решения о принятии короны из рук папских легатов. «Галицко-Волынская княгиня, несомненно, должна была поддерживать отношения со своей родственницей в Венгрии (Мария Венгерская приходилась Евфросинии Галицкой двоюродной племянницей) и быть в курсе ее посреднических усилий в переговорах Никеи с Лионом и Римом».

Принятие Даниилом короны, конечно, означало не полное и безоговорочное подчинение Риму, но признание за папой роли верховного арбитра, в том числе в вопросах владельческих прав, что существенным образом суживало ареал суверенных прав европейских католических владетельных особ. Кроме того, для «Романовичей это неминуемо влекло за собой отказ от причитавшихся им по матери прав на “австрийское наследство” и прекращение борьбы за престол Бабенбергов, который, по замыслу папы, должен был достаться другим претендентам. Не случайно коронация Даниила совпадает по времени с отъездом из Австрии его сына Романа Даниловича и разрывом брака последнего с Гертрудой Бабенберг».

Политическое лавирование Даниила между Никеей и Римом не могло продолжаться долго. Судьба заставила Даниила делать важный политический выбор еще раз. «Отказ от унии с Римом Никейского императора в самое короткое время вызвал соответствующую реакцию Галицко-Волынских князей. Об этом можно заключить из письма к Даниилу Галицкому папы Александра IV, датированного 13 февраля 1257 г. Папа горько сетовал на то, что князь “духовные и мирские благодеяния церкви предал забвению и к милостям ее оказался совершенно неблагодарным”. Понтифик призывал Даниила к “повиновению” и “должной заботе” о Церкви и направлял к нему двух послов — епископов Оломоуцкого и Братиславского, которым поручал, наложив на князя церковное взыскание, вернуть его на “истинный путь”».

У нас нет оснований считать коронацию Даниила Галицкого свидетельством его полной переориентации на Запад и Римскую церковь и разрыв с православием. Его политический курс шел в фарватере курса Никейской империи и вместе с ним делал крутые повороты, которые не могли, конечно, исправить или отменить тот непреложный факт, что в угоду политическому моменту никейские императоры и галицкий князь шли на серьезные компромиссы в делах веры там, где святой князь Александр Невский проявил адамантову непреклонность, что и привело в тому политическому результату, который явился следствием этой твердости, что потомки Александра правили величайшей империей в человеческой истории, а потомки Даниила, никейских императоров, народы их земель оказались в вековом порабощении у поляков и турок.

Кстати говоря, у Даниила вскоре после коронации появилась возможность понять всю тщету своего замысла опереться в политическом и военном противостоянии Орде на папский престол. Во-первых, к 1252 г. наметился папско-ордынский союз. Во-вторых, в 1255 году папа Александр IV разрешил литовскому королю Миндовгу, принявшему за четыре года до того католичество, воевать Галицко-Волынскую землю. Папа и Даниил поняли, что коронация не привела к желаемому результату. Даниил не начал католизации своего княжения, а папы не собирались вступать в конфликт с могущественными монголами.

Подводя итог сказанному, мы можем еще раз проследить те этапы становления идеи преемственности по отношению к Константинополю, которая ярко заявила о себе в русских княжествах в самом начале XIII века, заложив прочный идеологический фундамент и определив в общем и целом абрис идеи Москвы как Третьего Рима, и оценить роль в становлении этой идеологии как духовного вектора исторического развития Руси князей Мономахова дома и великих князей XIII столетия, бывших современниками и сподвижниками — доблестного Даниила Галицкого и святого Александра Невского.

Еще раз обратим внимание на тот факт, что «наряду с не типичными для Рюриковичей “византийскими” именами Галицко-Волынских князей культурно политическое наследие Романа Мстиславича проявляется также в усвоении некоторых атрибутов и символов императорской власти, что в целом не было свойственно правителям домонгольской Руси. Это, прежде всего, использование двуглавого византийского орла, известного по описаниям памятников монументальной скульптуры и сведениям о территориальных символах Галицко-Волынской Руси. Принадлежность двуглавого орла к местной геральдике Галиции и Волыни в XV–XVI вв. подтверждается многочисленными сообщениями немецких и польских письменных источников, а также данными сфрагистики. Начиная с XII в. изображения двуглавого орла становятся неотъемлемым атрибутом власти и занимают важное место в одежде и убранстве сановников высших рангов Византийской империи. Своими цветами и силуэтами орлы в изображениях и описаниях гербов Червонной Руси и Перемышльской земли XV–XVI вв. весьма близки и почти повторяют подобные византийские изображения палеологовского времени… В описании внешнего облика Галицко-Волынских князей, в частности Даниила Галицкого, приведенном в летописи, привлекают внимание характерные атрибуты царского достоинства, которых не имели другие русские князья. Речь идет о небывалом случае ношения “греческого оловира”, из которого было сшито парадное платье князя Даниила. Этим специальным термином в Византии обозначался “истинный”, или “царский”, пурпур. Носить одежду из тканей, окрашенных в оловир, по законам империи имели право только императоры и их ближайшие родственники. Ткани из оловира, которые считались главным атрибутом царской крови, нельзя было свободно продавать или вывозит в другие страны. Парадная одежда из греческого оловира могла появиться у Даниила только благодаря его матери, византийской царевне Евфросинии. Внешние атрибуты царского достоинства соответствуют царскому титулу Галицко-Волынских князей. Применение тиутлов царь и самодержец, а также производных от них эпитетов к князьям Галицко-Волынской Руси на протяжении всего XIII в. засвидетельствовано многочисленными письменными источниками. Напротив того, интерес к царскому титулу со стороны правителей других русских земель уходит в прошлое; в русских источниках XIII — первой половины XIV в. царский титул применяется преимущественно к великим монгольским ханам и ханам Золотой Орды. Черты византийского императора отчетливо проступают в политической деятельности Романа Мстиславича и его потомков. Это прежде всего сказывается в попытках расширить собственные властные полномочия согласно представлениям о власти басилевска, в претензиях на инвеституру епископов, в выборе средств ведения политической борьбы… Под влиянием византийской доктрины божественного происхождения царской власти придворный летописец трактует выступления против Даниила неверных ему бояр и простых галичан как духовное преступление, последовательно именуя противников князя “безбожными”. Сам же Даниил, наоборот, старательно изображается правителем, наделенным истинными царскими добродетелями: христианским смирением и великодушным умением прощать злейших врагов. Начиная с Романа Мстиславича Галицко-Волынские князья постоянно заботились о сакрализации собственной власти путем сосредоточения в своих руках высокочтимых христианских реликвий. Подобную политику на протяжении многих веков проводили византийские императоры, собравшие в Константинополе почти все известные реликвии христианского Востока. После разграбления византийской столицы крестоносцами в 1204 г. у многих европейских монархов возникла идея “переноса империи” (translation imperii) посредством приобретения и перенесения в свои столицы константинопольских реликвий. Многие столетия эту практику продолжали впоследствии московские великие князья и цари. Захват Константинополя крестоносцами нашел отражение в произведениях древнерусской литературы и искусства, в частности в “Повести о взятии Царьграда фрягами”. Наиболее вероятным автором этого произведения, древнейшая редакция которого дошла до нас в составе Новгородской Первой летописи старшего извода, следует считать новгородского боярина Добрыню Ядрейковича (впоследствии архиепископ Антоний). Тесно связанный с Галицко-Волынским князем Романом Мстиславичем, Добрыня по его поручению несколько лет провел в Константинополе и был свидетелем разгрома византийской столицы латинянами в апреле 1204 г.».

Мы уже отмечали, что нить духовной и политической преемственности от новгородского владыки Антония идет к Александру Невскому. Его воззрения на суть христианского государя, православной государственности, воззрения на верность выбору князя Владимира и законное наследование ушедшей в политическое небытие Византийской империи, должны были своим источником иметь идейное наследие новгородского архиепископа, воззрения, которые впоследствии разделял с князем Александром митрополит Кирилл. Именно митрополит Кирилл являлся тем связующим звеном в передаче южнорусского идейного багажа Романа Мстиславича и Даниила Александру, замкнув на нем одном две традиции — северную и южную воззрения на Русь как на единственную и законную восприемницу Византии и Рима. Нет сомнений, что Кирилл при дворе Александра был идейным проводником галицко-волынской «царской» идеологической линии на Руси, ставшей истоком воззрения на государство Русское как на последний оплот православия, как на Третий Рим!

И то, что эта идея нашла свое полное воплощение именно на севере Руси в правление потомков Александра Невского, не последнюю роль сыграла поистине духовная катастрофа, облекшаяся в истории в тогу политической необходимости и целесообразности, — принятие Даниилом короны из рук римского первосвященника. Еще раз кратко напомним, что «сближение Даниила с апостольским престолом началось еще в 1246–1248 гг. вследствие обещания папы поддержать претензии Романовичей на Австрию, выраженных в его личных посланиях, а также через зальцбургского архиепископа Филиппа фон Шпангайма во время переговорах в Прессбурге (лето 1248 г.). Это сближение было продолжено в 1252–1253 гг. при посредничестве венгерского короля Белы IV, также имевшего виды на часть “австрийского наследства”. Вместе с тем существенную роль во внешней политике Романовичей продолжал играть византийский фактор. Коронация Даниила и переговоры о церковной унии с Римом проходили на фоне более широких политических процессов, инициаторами которых стали папа Иннокентий IV и никейский император Иоанн III Ватац. В обмен на возвращение Константинополя грекам власти Никеи соглашались признать верховенство папы в церковных делах и подчинение ему православного духовенства. В то самое время, когда в Кракове и в Холме шли переговоры Даниила с папским легатом Опизо, из Никеи в Рим отправилось полномочное посольство для заключения соглашения об унии Западной и Восточной церквей (вторая половина 1253 г.). Проводником никейских интересов в Галицко-Волынской Руси оставалась мать Даниила Романовича Евфросиния-Анна. После многих лет, проведенных в монастыре, она последний раз появляется на страницах летописи как одно из главных действующих лиц в истории коронации. По словам придворного летописца, дать согласие на коронацию и унию с Римом Даниила “убедила его мать”. Союз с Римом сильнейшего из князей Руси был выгоден тогда правителям Никеи, так как способствовал реализации их собственных политических целей. Отказ от уступок папе нового никейского императора Феодора II Ласкаря, взявшего курс на возвращение Константинополя с помощью военной силы, незамедлительно привел к разрыву отношений с Римом Галицко-Волынских князей».

Мы теперь можем себе представить всю трагичность того положения, в котором оказался в определенный политический момент Александр. Не имея никаких полноценных военных союзников, он лишался не просто политической поддержки от православного князя Галицкой Руси и Никейской империи, но и получал в их лице проводников латинизации православного народа. К этой ситуации мы обязаны вспомнить о союзнических отношениях Никеи с монголами и величии подвига сохранения православной веры Александром перед лицом в буквальном смысле общемирового отступления от православной веры и краха православной государственности. Здесь князь Александр предстает перед нами, потомками, во всем своем величии силы духа святого государя.

СВЯТОЙ

ВЫБОР ВЕРЫ СВЯТЫМ АЛЕКСАНДРОМ

В этой главе мы переходим к важнейшему факту биографии князя, из которого мы только и можем верно представить истинный масштаб этой личности для отечественной истории и национальной судьбы.

«И вот в мае 1240 года в Новгород прибыли с посольством “прехитрые” кардиналы Гальд и Гемонт, чтобы предъявить окончательный ультиматум о перемене веры. После разговора с папским легатом юный Александр отрезал: “От вас учение не примем!” Несмотря на всю тяжесть испытаний, постигших русскую землю, выбор был сделан». Послы привезли Александру послание от римского папы.

Для нас сейчас крайне важно понять всю ту сложность и невероятность, с человеческой точки зрения, выбора князя Александра, который обусловил ответ папским послам. Но что же содержали в себе буллы папы римского, адресованные Александру? Что позволяло Римскому престолу надеяться на успех своей миссии у новгородского князя?

Булла папы основана на сведениях, которые Плано Карпини, папский посланник в Орду, привез из своей поездки. Послы уверяли Александра, что его отец Ярослав Всеволодович дал чуть ли не согласие принять не только помощь Рима, но и «латинскую веру». Более того, они уверяли, что Ярослав перед смертью принял католичество. И все это послы рассказывали будто бы со слов очевидца — Плано Карпини.

Приведем текст папского послания: «Отец грядущего века, князь мира, сеятель благочестивых помыслов, искупитель наш Господь Иисус Христос окропил росою своего благоволения дух родителя твоего, светлой памяти Ярослава, и, с дивной щедростью явив ему милость познать Господа, уготовил ему дорогу в пустыне, которая привела его к яслям Господним, подобно овце, долго блуждавшей в пустыне, ибо, как стало нам известно из сообщения возлюбленного сына, брата Иоанна де Плано Карпини из ордена миноритов, протонотария нашего, отправленного к народу татарскому, отец твой страстно вожделел обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво отдал себя послушанию Римской церкви, матери своей, через этого брата, с ведома одного военного советника, и вскоре бы о том проведали все люди, если бы смерть столь неожиданно и злосчастно не вырвала его из жизни…

Итак, желая, чтобы ты, будучи законным наследником отца своего, обрел блаженство, как и он, мы, наподобие той женщины из Евангелия, которая зажгла светильник, дабы разыскать утерянную драхму, разведываем путь, прилагая усердие и тщание, чтобы мудро привести тебя к тому же, чтобы ты смог последовать спасительной стезей, по стопам отца своего… Вот о чем светлость твою просим, напоминаем и в чем ревностно увещеваем, дабы ты матерь Римскую церковь признал и папе повиновался, а также со рвением поощрял своих подданных к повиновению апостольскому престолу, чтобы вкусить тебе от неувядаемых плодов вечного блаженства».

Письмо содержало прозрачные намеки на некую помощь в борьбе с татарскими дикарями. Но ничего конкретного более не говорилось. Папские легаты отчаянно льстили Невскому, расписывая известные на Западе его добродетели. Создается впечатление, что весь разговор строился по определенной схеме, видимо достаточно эффективной в глазах папских легатов и приносящей свои плоды, и, вероятно, единожды. Александр дал папским послам исчерпывающий ответ: «…от вас учения не приемлем!»

В этом ответе мы без преувеличения можем и должны видеть вторичный выбор веры всем русским народом, который впервые состоялся еще при князе Владимире в конце X века. В этом выборе князь Александр уподобляется своему равноапостольному предку!

Но если выбор князя Владимира был первым шагом на пути к святости, то выбор Александра Невского — это выбор святого, сделанный в трагический момент христианской истории, когда православие и православные были на краю гибели. Этот выбор был сделан, когда у растоптанной монгольскими конями Руси не оставалось в мире политических союзников, а собственные силы были чрезвычайно ничтожны, чтобы рассчитывать немедленно сбросить иго татар. Этот выбор был сделан тогда, когда пал Царьград, когда никейские императоры и возможный союзник в борьбе с Западом и Ордой Даниил Галицкий сознательно шли на унию с католиками. Этот выбор сделан в тот момент, когда восставшая из пепла Византия пошла на тесный союз с Ордой в своей борьбе с мусульманами. Только святой человек был способен в столь трагический момент в истории сделать подобный выбор.

Темы, поднятые выше, мы специально рассмотрим в нижеследующих главах.

ОСНОВАНИЯ ДЛЯ СВЯТОСТИ В ПРАВОСЛАВИИ

Удивительно, но даже чтущие Александра Ярославича православные русские люди часто не в состоянии ответить, в чем, собственно, состояла святость князя-ратоборца. За что, если такой вопрос вообще уместен, он был причислен к лику святых Православной церкви, выражаясь языком церковно-юридическим — канонизирован? Чтобы верно ответить на этот принципиальный вопрос, мы должны рассмотреть воззрение на святость в Древней Руси в соответствии со святоотеческой традицией.

«…Христианская древность как таковой процедуры канонизации не знала, как не знали ее долго и византийцы. Это явление и понятие появилась в Византии никак не ранее ее последней, палеологовской эпохи, и, сколь можно судить по источникам, первым святым, прославленным таким образом, был св. патриарх Арсений (XIII в.). В следующем столетии мы уже наблюдаем четырнадцать случаев канонизации, включая св. Афанасия I, св. Мелетия Исповедника и знаменитого “учителя безмолвия” св. Григория Паламу».

Безусловно, находясь под огромным духовным влиянием Византии, Русь в скором времени восприняла эту практику. Но вот вопрос: когда это могло произойти?

«…Русский ученый Е.Н. Голубинский начинал свой пионерский и оттого во многом несовершенный труд о канонизации святых в русской Церкви с утверждения о том, что “о канонизации святых в древней греческой Церкви мы почти что не имеем никаких положительных сведений”».

Византийской православие, переданное на Русь в IX–X веках, исходило из некоей принципиально иной, по отношению к современной практике, концепции определения святости жизни или, по крайней мере, из иного понимания самой этой идеи.

«Восходит само библейское слово “святой”, кадош к понятию “отделенный, вымытый, чистый, обособленный, устрашающий”, что указывает на причастность Богу через посвященность Ему. Бог именуется в Верхом Завете “святым”, но и священник, левит (Нав. 16:3), — также “святой”. Святость, прежде всего, есть сохранение верности Господу посреди народа, отступившего от Него, принадлежность к “малому благому остатку”».

Одним из главных вопросов правильной, легитимной терминологии какой-либо системы, догматической или научной, — это вопрос аутентичности перевода с одного языка на другой.

«При переводе на греческий и другие языки христианского Востока кадош было переведено греческим словом “агиос”, которое почти вытеснило из христианского употребления другое слово — “иерос”, “сакральный, священный”, оставив за ним в основном значение только особого отношения к Богу как “касательства до святыни”. Так древнее греческое слово жрец стало обозначать священника, иерея, храм обычно называется святым, священным именно в этом смысле, хотя на ектений мы молимся именно “о святем храме-церкви сем”. Именно слово “агиос” пишется в надписании икон, сообщая им святость. Итак, святость в Писании означает жизнь по Богу, с Богом и в Боге… В Новом Завете мы видим не только продолжение этой линии, но и важный оттенок в понимании святости как принадлежащей преимущественно Богу и уделяемой человеку в Таинстве Крещения, а также святости как врачества (в особенности это видно у св. Павла, который часто называет христиан “святые во Христе Иисусе”). Итак, святость принадлежит Богу и причаствуема человеку. Эта новозаветная линия продолжается в раннем христианском именовании святыми тех, кто следует путем воздержания и аскезы». Русь принимает крещение в период, когда Вселенская церковь существует уже тысячу лет. За этот период выработались и прошли определенный эволюционный путь многие догматические определения.

«На Древнюю Русь проникает убеждение, что святость вместе с санкцией принадлежит Богу. Достаточно вспомнить эпизод с прославлением князей Бориса и Глеба, когда, сперва, их почитание не дозволялось митрополитом на основании сомнений, но после начала исцелений оно было позволено. Никакой процедуры “канонизации”, естественно, не было. В Прологе об этом мы читаем: “Принесшее в новую церковь, и открыша раку, и се аки дымъ идяше отъ нея, и наполни церковь благоуханья, и вси прославиша Бога. Митрополит же ужасеся, бе бо не твердо верую къ святыма, и падъ ницъ, просяще прощения, и по молитве целовавъ мощи ею. И вложиша мощи его в раку камену. Посемъ же вземше раку с теломъ святаго князя Глеба, и поставиша ю на кречелы, и имяше за ужя влечаху. И егда бысть въ дверехъ церкве, абие ста и непопусти рака. Княземъ же многу сотворшемъ народу милостыню, нудящее молити Бога, дондеже движеся рака. И тако положиша ю в каменей церкви, месяца Майя во вторый день”». Каков же, по воззрениям средневекового русского человека, «механизм» обретения святости.

«Так, Зиновий Отенский, новгородский монах-книжник, полемист и публицист, объяснял своим оппонентам, что человек становится святым оттого, что в него “вселяется Бог”, и поэтому святой остается живым и после смерти. Этот центральный для Зиновия тезис — тезис о вселении Бога в праведных, которые остаются живыми “перед Богом”, — развит и весьма подробно аргументирован в его рассуждениях. Именно этот тезис служит главным доводом в обосновании культа святых».

Необходимо указать и на ряд нюансов, связанных с этим воззрением древних русских книжников.

«…Зиновий не делает никакого принципиального различия между святыми, угодниками и праведниками, святостью и праведностью. А в чем же состоит праведность? Праведники угождают Господу тем, что любят его. А в чем выражается любовь к Богу? В том, что они “быша самодержцы страстем умертвившее уды своя, тем же возвладаша над различными недуги и страстьми и над бесы”. Кроме того, “благоугодити… Богу” и “приобрести спасение от Бога” можно, “творящее же вся заповеди Божия… и в повиновении работающее во всех оправданиих Божиих”. Характерно, что в перечислении атрибутов у Зиновия нет деятельности во имя воплощения в жизнь заповедей Писания — есть только страдание во имя Христа, непорочность и постничество. Итак, в православной перспективе — святость уделяется исключительно самим Богом, а полнота церковная только смиренно поклоняется этой святости как проявлению энергий Божиих в человеках».

Подводя итог вышесказанному, следует в первую очередь отметить следующее.

«Фактически процедура канонизации призвана констатировать наличие или отсутствие тех признаков, о которых писал еще в XVII веке “в опровержении главенства папы” патриарх Иерусалимский Нектарий:

— безукоризненное Православие;

— совершение всех добродетелей, за которыми следует противостояние за веру даже до крови;

— проявление Богом сверхъестественных знамений и чудес». Таким образом, «домакариевское время не знало канонизации

как общецерковного явления, но именно в порядке коренного преобразования России и ее церковных дел, связанного с усвоением Москве имени Третьего Рима, а Церкви Российской — преемства по отношению к Церкви Нового Рима, Цареграда, по инициативе митр. Макария перед Стоглавом, соответственно в 1547 и 1549 годах на соборах были прославлены гласно и принародно святые праведники и мученики со времен св. княгини Ольги. Но удивительное дело — Стоглав при всей своей законодательной силе не смог, да и не желал изменить формы канонизации, принятые Русской Церковью в дособорное время. Канонизация как была, так и осталась лишь формою церковного подтверждения уже существующего почитания святых».

Не противоречит вышесказанному и «мнение знаменитого протопресвитера (впоследствии епископа)… Г. Граббе: “В сущности, канонизация в Православное Церкви не есть “производство”, как у католиков, а утверждение и богослужебное осуществление почитания святых, уже существующего в сознании пастырей и паствы. Через это почитание и услышанные молитвы в чудесах мы познаем, что тот или иной подвижник прославлен Богом. Дело проще в отношении мучеников, почитание которых поэтому иногда совершалось чуть ли не сразу после их кончины”».

В этой связи нас не должно удивлять, что уже современники Александра Ярославича воспринимали поездки князя в Орду как реальное мученичество за веру и народ.

В вопросах святости Александра Невского и взгляда на него как на святого князя современников и потомков нам нельзя обойти стороной вопрос о святости величайшего и весьма неоднозначного, по оценкам современников и потомков, императора Византии, каким был Юстиниан I.

Вопреки драматической и неоднозначной политической судьбе этого императора, именно Юстиниан является в определенном смысле каноническим образом православного государя, признанного святым в период династии Комнинов и бывшего одним из ярчайших богословов православного мира, точно определившего сферы взаимоотношений Церкви и царской власти и очертившего круг обязанностей благочестивых государей по отношению к Церкви.

«Из законов Юстиниана, относящихся к религии, могут быть выедены общие принципы, теоретически регулировавшие отношения между basileia и sacerdotium в Византийской империи».

В этой связи необходимо также упомянуть мнение исследователя А. фон Гарнака, который уверен, что Юстиниан был лучшим богословом своего времени. Отметим письмо папы Иоанна III Юстиниану от 15 марта 533 г., в котором он не только соглашается с богословским воззрением Юстиниана о том, что «Один из Святой Троицы был распят», но и свидетельствует об особом отношении Православной церкви к институту царской власти: «Ничто не излучает столь славного света, как истинная вера в правителе; ничто не является столь вечным, как истинная религия… Поэтому, о славнейший государь, каждый молящийся будет просить Божественную власть о нерушимом сохранении твоего горячего усердия в вере, твоей сердечной преданности и твердости в истинной религии. Ибо мы верим, что это служит интересам святых Церквей. Сердце царя — в руке Господа… и Он направляет его, как Ему угодно. В этом основа мощи твоей империи и крепости твоего правления. Ибо мир церковный и единство религии возвышают того, кто утвердил их, и сохраняют его в счастье и в мире. Сила Божия никогда не оставит того, кто защищает Церковь от зла и раскола, ибо написано: когда справедливый царь сидит на троне, никакое зло не сокрушит его (ср.: Притч. 20: 8)».

«Свою религиозную политику Юстиниан основывал на принципе гармонии (symphonia) между Церковью и государством. Согласно этому принципу, оба этих источника власти не созданы людьми, но получены ими свыше, из источника всей власти, то есть от Бога. Происходя от одного источника, эти власти, если их использовать правильно, не могут прийти в столкновение друг с другом. То обстоятельство, что в Византии подданные государства одновременно образовывали и церковную общину, обусловливало необходимость соглашения между Церковью и государством. Немыслимо было иметь для одной и той же общности людей две противоположные и одновременно действующие власти. Церковь была как бы душой, государство — телом. Здоровый союз этих двух организмов Юстиниан считал необходимым условием функционирования каждого из них, ибо только при этом условии могло осуществляться гармоничное сотрудничество. Цель у обоих организмов была одна — спасение народа и слава Божия. Следовательно, конфликт между ними был немыслим, так как он означал бы разделение целей… Император-богослов, зная, что только в такой атмосфере сможет стать реальностью принцип гармонии в отношениях Церкви и государства, подчеркивал в новелле VI: “Два великих дара Господь в Своей любви к человеку даровал ему свыше: священство и императорское достоинство. Первое служит Божественному, второе направляет и управляет делами человеческими. Однако оба они происходят от одного источника и украшают жизнь человечества. Следовательно, ничто не может быть большей заботой императора, чем достоинство священников, ибо именно о благе императора они постоянно молят Бога. Если священники свободны от упреков и молитвы их доходят до Бога, а императоры справедливо и беспристрастно управляют вверенным им государством, возникает общая гармония и всякое благо даруется человеческому роду”..: Таким образом, основанием принципа гармонии между Церковью и государством являются истинная вера и святые церковные каноны. Иначе столь угодная Богу гармония не может быть достигнута… Поскольку принцип гармонии исключал возможность расхождения между политическими законами и святыми канонами Церкви, император приказывал в новелле CXXXI: “Поэтому мы повелеваем, чтобы священные церковные правила, принятые и утвержденные четырьмя святыми Соборами, почитались как законы”. Таким образом, церковные каноны приняли политический характер и стали частью гражданского законодательства. С тех пор каноны Церкви и законы государства составили целостное законодательство Византийской империи и духовно объединенных с нею соседних народов, особенно славян».

Не будет натяжкой сказать, что именно эта византийская традиция лежала в основании древнерусской государственности со времен святого князя Владимира. И именно этим церковно-государственным принципом руководствовался Александр Невский в своей внешней и внутренней политике. Эти же воззрения лежали в основании «царских претензий» Романа Мстиславича и Даниила Галицкого.

Но тут важно выделить один принципиальный момент, чтобы сразу снять обвинение вышеперечисленных государей в «цезарепапизме».

«Учитывая все вышесказанное, мы не можем говорить о цезарепапизме Юстиниана, поскольку он не составлял законов для Церкви, но, предоставляя ей политическую власть, возводил существовавшие церковные каноны в ранг законов империи…Поэтому император желал и требовал от всех церковных и политических руководителей знания и практического применения святых канонов. В случае расхождения между церковным каноном и гражданским законом император требовал, чтобы предпочтение отдавалось первому». Вот еще одно свидетельство по данному вопросу:

«Епископ Миланский Мансуэтий в письме к императору Константину (679) восхваляет Юстиниана за его православные убеждения и труды на благо Церкви. Он называет его “самым христианским императором”. Десять лет спустя Собор в Константинополе, созванный Юстинианом II (685–695), упоминая имя Юстиниана, использует выражения, аналогичные приведенным выше из актов Шестого Вселенского Собора: “свято почивший” и “благочестиво скончавший свои дни”. Мудрый и критичный до щепетильности, Константинопольский патриарх Фотий в письме к болгарскому царю Михаилу по поводу Вселенских Соборов пишет: “Юстиниан, могущественнейший из императоров, правил Римской империей, и его вера совпадала с верой Церкви”. Таково было в целом отношение к личности и вере Юстиниана в ранней Церкви. С XII в. Юстиниан был причислен к лику святых. Согласно свидетельству Никифора Каллиста (XIV в.), официальное признание Юстиниана как святого впервые праздновалось при Константинопольском патриархе Иоанне Иеромнемоне (1111–1134). Он утвердил день памяти Юстиниана — 2 августа. В этот день в Святой Софии при стечении огромного числа верующих совершалось торжественное богослужение. Согласно Парижскому кодексу 1621 г., память Юстиниана и его супруги Феодоры праздновалась в Великой Церкви в воскресенье, а также в Эфесе в церкви Иоанна Богослова».

Таким образом святой император Юстиниан стал священным образцом для православных правителей последующих времен. И мы не погрешим против истины, если предположим, что Александр Ярославич ясно осознавал себя наследником именно этой «линии» святости государей, завещанной Юстинианом, и, поревновав о стяжании Святого Духа, князь своей подвижнической жизнью явил нам образ святости в превосходной степени, учитывая, что его правление пришлось на самый мрачный период истории Православной Руси.

Говоря о священном образце святого правителя для последующих православных государей, мы не можем не процитировать текст Кодекса 1621 г.: «Память православного царя Юстиниана (16 ноября). Он, преуспевший в войнах и ревнитель православной веры, созвал Собор в Константинополе и поразил еретиков. Он издал новые декреты (новеллы), а также издал декрет, запрещавший епископам, хранителям казны, содержателям гостиниц и сиротских домов присваивать что-либо, кроме того, что они имели до вступления в должность. Он построил Великую Церковь и украсил ее, потратив много денег и усилий, золотом и серебром, святыми дарами и шитыми золотом пеленами. Он построил повсюду множество церквей. Блаженный памяти государь основал прекрасный монастырь на горе Синай и дивно украсил построенные в нем дивные церкви. На той же горе он построил церковь на Святой Вершине, которая и по сей день у всех вызывает восхищение. Он щедро раздавал большие суммы денег монастырям, основанным на горе Синай. Он приказал, чтобы в Церкви праздновался день Введения во храм Девы Марии. И после всех трудов, совершив много достойного памяти и восхищения, он оставил эту жизнь. Правитель всего вознес на небеса царя Юстина и Феодору».

Как истинный предтеча всех благоверных государей «Юстиниан был убежден в том, что Православие является единственной истинной религиозной верой. Поэтому он считал своим долгом преданного христианина и христианского императора распространять ее повсюду в своей империи и за ее пределами. С этой целью он писал богословские трактаты, догматические послания и издавал законы».

Из житийной литературы образ святого для нас складывается из известных и отчасти канонически неизменных образов как постепенное возрастание человека в святости по дарованной Свыше Благодати. Александр Невский является перед нами в ореоле сияющей святости с первых страниц Жития, с первых деяний своих на политическом поприще. И если это не отражено ясно и выразительно отечественными летописями, с несомненной очевидностью, то только ввиду жанровой специфики самого летописания. Нам сложно определить, что явилось следствием судьбоносного «византийского» выбора князя Александра, выбора в пользу православия, в пользу веры отцов и дедов, находившейся в поругании от неверных латинян и язычников татар, личная ли святость или сам выбор окончательно отчеканил его внутренний духовный облик, осиянный Благодатью. Несомненным остается одно — своим православием Русь в XIII столетии и после обязана его выбору! А мы, его потомки, должны наконец уяснить, что политический выбор князя Александра был не «проордынским», но единственно возможным, истинно русским выбором.

В народном почитании Александра Невского мы видим живое воплощение православной традиции, выраженное в буквально религиозном отношении к личности политического вождя, чья деятельность становится истинным христианским подвижничеством на поле политической, светской активности, что весьма примечательно. Как мы уже говорили, в определенном отношении для Руси такой тип святости не был чем-то принципиально новым. Новым явилось его столь максимальное выражение в лице князя Александра.

Если сравнивать Александра с его великим предком, которого он по своей инициативе прославил как святого крестителя Руси Владимира Святославича, то очевидно, что князь признан святым за свой равноапостольский подвиг приведения нашего народа к свету христианской веры. Но Житие князя Владимира и его политическая и гражданская жизнь, нашедшие отражения в летописи, — не одно и то же. Принципиально иную картину мы видим в отношении Александра Невского. Важно, что в его Житии особое внимание уделяется не только подвижнической жизни и нерушимой вере князя, но и его ратным подвигам и политическим решениям. И именно этой деятельности дается положительная нравственная и религиозная оценка. Более того, и мы обратимся к этому ниже, политические и ратные деяния князя современники были склонны рассматривать через призму священной истории.

Мы можем утверждать, что Александр Невский — первый, кто в сочетании подвижнической светской и духовной деятельности стал символом нового синтеза, когда политическое действие становится освященным, а святость князя — фактором политическим и даже внешнеполитическим.

Заступник за землю Русскую, святой полководец и гениальный политик — явление уникальное в истории православных государств и поместных церквей не только для XIII века. Уже в следующем столетии такого рода подвижничество превращается в один из главных типов славянской святости наряду с монашеством. Святые князья славянских народов становятся борцами не только за национальную и политическую независимость, но и за саму веру. Александром Невским открывается новая страница славянской и, шире, всеправославной святости, в которой просияют подвигом жертвенного служения народу и его вере русские и сербские князья и княжны.

И если после общерусского прославления особое внимание в агиографической литературы обращалось на посмертные чудеса, связанные с именем Александра, с его нетленными мощами, то и его прижизненная святость, конечно же, не ускользала от внимания потомков, чему свидетельством популярность его Жития и многочисленные рукописные копии его.

РУССКАЯ ИСТОРИЯ КАК ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ СВЯЩЕННОЙ

СЛОВО О ПОГИБЕЛИ РУССКОЙ ЗЕМЛИ

В XIII столетии появляется один удивительный по трагическому накалу и высокой поэтичности памятник древнерусской книжной культуры, который по достоинству должен быть оценен как один из шедевров общемировой средневековой литературы. Для современника эти слова могут прозвучать определенным преувеличением. Особенно если вспомнить, что уже в XII столетии на Руси появляется шедевр общемирового масштаба — «Слово о полку Игореве». И все же…

«К еще более загадочным и даже головоломным произведениям, чем “Слово о полку Игореве”, принадлежит “Слово о погибели Русской земли”. Сейчас известны два почти идентичных списка памятника: первый, более ранний, — XV в., и второй, более поздний, — XVI в.; оба списка одинаково дефектны и восходят к общему протографу, но список XV в. сохранил более древние черты. По не очень ясным упоминаниям князей в дефектном списке “Слово” датируется XIII в., — то ли 1238 г., то ли временем до 1246 г., то ли и более поздними годами».

Памятник этот являет собой текст, который вызывает ряд недоуменных вопросов у исследователей.

«Исторический смысл “Слова о погибели Русской земли” все-таки неясен. Недоумения начинаются уже с заголовка памятника. В раннем списке XV в. заголовок написан с буквенными исправлениями и явными искажениями и поэтому может быть прочтен по-разному: “Слово о погибели Рускыя земны и о смерти великого князя Ярослава”; или же “Слово о погибели Рускыя земны по смерти великого князя Ярослава”. В списке XVI в. такого заголовка нет вообще. О какой “погибели Русской земли” идет речь, — неясно, потому что в обоих списках сохранилось только самое начало произведения, всего 2 странички. Причем переписаны они без понимания и внимания; текст настолько испорчен, что, например, в списке XV в. на все 45 строк отрывка памятника приходится более 20 ошибочных или переправленных написаний слов, искажений фраз и словесных пропусков; даже имя Владимира Мономаха написано неверно: “Володимеру Иманаху”. Естественно, что столь небольшой и искаженный текст с трудом поддается истолкованию и допускает различные догадки о его смысле».

Для уяснения главного смыслового послания читателю данного текста необходимо найти ту точку отсчета, с которой автор начинает повествование о бедствиях Руси. «…Неясное высказывание в “Слове о погибели Русской земли” о времени “болезни” христиан “от великого Ярослава и до Володимера”, вероятно, так же неточно вело отсчет по неопределенным пикам деятельности этих великих князей, — примерно, от второй половины деятельности Ярослава Мудрого и до первой половины деятельности Владимира Мономаха, то есть с 1040-х или 1050-х годов и по 1110-е годы (Владимир Мономах стал великим князем в 1113 г.). Значит, “болезнь” продолжалась 60 лет. Но отсюда следует, что время “погибели”-разорения Русской земли и время “болезни”-горя христиан в “Слове”… относится ко второй половине XI — началу XII в. Однако в “Слове о погибели Русской земли” время “болезни” продолжено до Мономаховых правнуков — “и до ныняшняго Ярослава, и до брата его Юрья князя Володимерьского”… Так или иначе, но “болезнь” христиан распространялась на первую половину XIII в. Но выражение “и до ныняшняго Ярослава, и до… Юрья” означало не непрерывное продолжение “болезни” в течение XII–XIII вв., а ее рецидив при Ярославе и Юрии Всеволодовичах. Предыдущие княжения их прадеда Владимира Мономаха, их деда Юрия Владимировича Долгорукого и их отца Всеволода Юрьевича Большое Гнездо “Слово” не могло считать подверженными “болезни”, так как восхваляло этих князей. Скорее всего, в последней, оборванной фразе “Слово о погибели Русской земли” неявно наметило два этапа “болезни” христиан на Руси: первый этап — “болезнь” во второй половине XI–XII вв.; второй этап лет через 100 — “болезнь” в первой половине XIII в., после смерти Всеволода Юрьевича Большое Гнездо в 1212 г.».

Таким образом, нетрудно заметить, что для автора «Слова» «болезнь» — это отсутствие единодержавия на Руси. Следовательно, помещение «Слова» перед Житием Александра Невского прозрачно прочитывается как обозначение новой вехи, когда с периодом княжения Александра, несмотря на татарский разгром, христиане излечиваются от болезни политической розни. И этот смысл «Слова» имеет для нашего исследования принципиальное значение, так как подтверждает нашу мысль о том, что сама идея необходимости единодержавия во времена Александра Невского уже стала достоянием образованных слоев древнерусского общества.

ЖИТИЕ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ

В стенах владимирского Рождественского монастыря, где был погребен Александр Ярославич, создавалось его Житие. Здесь же свершилось и первое посмертное чудо, свидетелями которого были не только митрополит Кирилл и эконом Севастьян, но и множество народа, участвовавшего в его погребении 23 ноября 1263 г. Первая редакция его Жития была составлена в этом же монастыре, вероятно, в 1282 г. одним из монахов, который, вне всяких сомнений, был сподвижником князя, знал лично его и его окружение. Профессор Ю.К. Бегунов, наш замечательный отечественный историк, весомо полагает, что Житие было написано не без влияния галицкой литературной школы воинских повестей, в традиционном духе житийной литературы светских властителей, например Vita Constantini Евсевия Памфила. Древнерусские произведения о героях прославляли их как добрых христиан, чудотворцев и преподобных. Вся их земная и государственная деятельность, их политические и военные успехи изображались как следствие их веры и праведности.

«После смерти в 1262 году Александра Невского было написано его “Житие”. Еще В.О. Ключевский — один из крупнейших знатоков житийной литературы — называл “Житие Александра Невского” “исключительным, своеобразным опытом жития, не повторившегося в агиографии”. А другой исследователь княжеских житий — Н. Серебрянский видел в его основе особую светскую повесть о “мужестве” Александра Ярославича, но не привел ей аналогий. Аналогия существует только одна — “Жизнеописание Даниила Галицкого”, но тогда на это произведение смотрели как на летопись и никаких параллелей и сравнений не проводили. Впервые их сопоставил Д.С. Лихачев, доказав прежде всего, что оба памятника относятся к жанру жизнеописания. Для нас очень важны наблюдения и выводы ученого относительно значительной близости этих двух произведений, дающей возможность предположить, что они созданы одним автором. Д.С. Лихачев связывает появление “Жития Александра Невского” с именем Кирилла, полагая, что княжеское жизнеописание создано по заказу митрополита. Однако в позднейших работах, в частности, во вступительной статье к третьему выпуску “Памятников литературы Древней Руси”, он пишет: “Светское “Жизнеописание Даниила Галицкого” послужило образцом для церковного “Жития Александра Невского”… “Житие…” было, по-видимому, составлено в том же кругу книжников, ибо “печатник” Данила — Кирилл — стал митрополитом Кириллом, переехавшим на северо-восток и помогавшим Александру. Он сам, этот Кирилл, или кто-то из его окружения составил оба жизнеописания — и Даниила, и Александра. Мы сейчас оставляем в стороне спор историков о том, был ли до своего поставления в митрополиты Кирилл именно печатник князя Даниила, или речь должна идти о другом Кирилле, но также весьма близкого к Даниилу Романовичу. Но то, что митрополит Кирилл был причастен к увековечиванию памяти и Даниила Галицкого и Александра Невского, в том нас должны убедить нижеприведенные аргументы.

В этом убеждает множество стилизованных и лексических совпадений”. Однако исследователь никак не объяснил, как могло случиться, что жизнеописание Даниила, которое, по мнению ученого, “прервалось до его (Даниила. — Авт.) смерти в 1264 году — где-то около 1255–1256 годов” и составлялось в Холме, может принадлежать перу Кирилла, уже пять или шесть лет к тому времени проживавшего в Суздальской земле? Наиболее ценными остаются рассуждения Д.С. Лихачева о сходстве стилей двух произведений и возможном их общем авторе… В обоих жизнеописаниях автор строит повествование, следуя основным жизненным вехам героев, опираясь при этом как на собственные наблюдения, так и на воспоминания и рассказы участников событий и князей… Важно отметить, что в обоих памятниках одинаково использован заимствованный материал: в значительной степени он приходится на ранние периоды жизни князей. В “Жизнеописании” — до середины 20-х годов, на тот период, который автор не мог знать по своему возрасту; а в “Житии” — до начала 1250-х годов. Последнее обстоятельство для нас особенно важно. Ведь если события в “Житии Александра Невского” до 50-х годов передаются со ссылкой на свидетелей в авторском пересказе, а после 1250 года уже в изложении очевидца, то, следовательно, автор появился в окружении Александра Невского после 1250 года. Да он и сам говорит об этом в начале своего труда: “Азъ худый и многогрешный… покушаюся писать житие… князя Александра, сына Ярославля… понеже слышахъ от отецъ своихъ и самовидецъ есмь възраста его, радъ бых исповедалъ… честное и славное житие его”».

Итак, автор «Жития» был свидетелем зрелости князя! Это предварительный вывод об авторстве двух важнейших для нашей национальной истории жизнеописаний. Однако мы должны сделать одно замечание. В отношении «Жизнеописания» речь должна идти об авторстве только его первой части, написанной к 1247 г. Одно из самых веских доказательств авторства этих произведений древнерусской литературы дает А.Н. Ужанков, цитированный выше. «Не обратив на то внимания, Д.С. Лихачев, при сопоставлении стилей двух княжеских жизнеописаний, приводит примеры не только из текста всего “Жизнеописания”, а только части, заканчивающейся 1250 годом, что соответствует выделенной нами его первой редакции, и ни одного — из второй, более поздней части. Следовательно, даже по исследованию Д.С. Лихачева, роднит “Жизнеописание” с “Житием” только первая редакция биографии Даниила. А это служит лучшим доказательством того, что первая редакция “Жизнеописания” и “Житие Александра Невского” принадлежат перу одного автора, не исключено — Кирилла. Стало быть, действительно, с отъездом Кирилла из Галицкого княжества в нем не осталось автора “Жизнеописания”, и именно этим отъездом вызван шестнадцатилетний перерыв в работе над ним».

Житие Невского по структуре состоит из традиционного монашеского предисловия и десятка отдельных эпизодов из жизни Александра, написанных свидетелем происходившего. В конце Жития был приписан плач по умершему, включая описание погребения князя во Владимире и посмертного чуда с духовной грамотой. Последний эпизод свидетельствовал о безусловной прижизненной святости князя, в чем могли убедиться многие авторитетные очевидцы! Весь текст Жития говорил о нравственной чистоте и высоте духовного подвига князя. В 1381 г., сразу после Куликовской битвы, были вскрыты и освидетельствованы мощи князя, после чего началось его местное почитание. В 1491 г. мощи князя сильно «огорели» при пожаре в Рождественском монастыре. В 1547 г. при первом русском царе Иоанне Грозном, потомке Александра Ярославича, состоялась общерусская канонизация князя. До того, как мы внимательно проанализируем текст Жития, нам необходимо сделать ряд важных замечаний, которые создадут правильную перспективу нашей точки зрения на подвиг святости князя Александра. Как справедливо пишет историк Р.В. Багдасаров: «Весь период с 987–988 годов вплоть до разорения Рязани полчищами Батыя рассматривался как растянувшееся на два с половиной столетия Крещение Руси. Оно предполагало не только просвещение язычников, но и формирование нового Народа Божия, обустройства им новой Обетованной земли. Для сознания средневековых русских вторжение полчищ Батыя стало событием одного порядка с Сотворением человека и завершало эон Крещения Руси: “От Адама до крещенья Русския земли лет 6496, от крещения до взятия Рязани от татар лет 249”, — записано в пасхалиях Служебника XIV века».

Именно созидание и даже сам факт свершения такового созидания новой Обетованной земли отражен в «Сказании о погибели земли Русской». Финальной точкой процесса созидания «Нового Израиля», вершиной его духовной зрелости в годину политического коллапса и стал князь Александр. И здесь нам важно понять еще один принципиально важный факт, который ярко и контрастно очерчивает нам образ святости князя Александра, ставший не столь очевидным для современников. «Без Бориса и Глеба не было бы Александра Невского… В деяниях Бориса и Глеба политический идеализм, готовность к самопожертвованию достигли чистоты ректификата. Вот почему два века спустя после своей гибели братья явились воинам великого князя Александра Ярославича перед Невской битвой, обещая свою помощь. Мало кто задумывается над тем, что их явление имело для благоверного князя программный смысл, приоткрывая, почему ему дарована победа и как сложится его судьба. Будучи гениальным стратегом, Александр, видимо, не раз испытывал искушение ударить не только по немцам и литовцам, но и по монголам. Но вместо этого провел долгие годы в изматывающей дипломатической борьбе в ханской ставке, ежечасно рискуя быть подвергнутым мучительной казни. Если вникнуть в детали биографии Александра Невского, то становится ясным: его подвиг имел много общего с подвигом страстотерпцев Бориса и Глеба. Они отказались от “цесарского” триумфа ради целостности отеческого достояния; точно так же поступил благоверный князь Александр, который променял корону, обещанную папой, на посох ходатая, убеждающего ордынских ханов отказаться от разорения Руси».

От святых братьев во всей полноте Александр наследовал понимание власти как жертвенного служения.

Текст Жития дает нам ключи к еще более глубокому осмыслению святости князя Александра, очевидной для современников и все более и более становящейся некоей абстракцией для потомков.

Необходимо внимательно рассмотреть текст Жития с точки зрения его полноты как исторического источника. Ряд авторов, например А.В. Назаренко, упрекают составителя Жития за обилие библейских цитат. Напротив, многие современные исследователи уверены, что это — достоинство текста при условии правильной герменевтической работы с ним благодаря методу «библейских тематических ключей».

Из герменевтики библейских цитат в тексте Жития мы можем получить важную информацию о мировоззрении автора и его окружения, о сообщаемых событиях. «Взоръ его паче инех человекъ, и гласъ его — акы труба в народе, лице же его — акы лице Иосифа, иже бе поставилъ его египетьскый царь втораго царя в Египте, сила же бе его — часть от силы Самсоня, и далъ бе ему Богъ премудрость Соломоню, храбръство же его — акы царя римскаго Еуспесиана, иже бе пленилъ всю землю Иудейскую. Инегде исполчися къ граду Асафату приступити, и исшедше граждане, победита пл ькъ его. И остася единъ, и взъврати к граду силу ихъ, къ вратом граднымъ, и посмеяся дружине своей, и укори я, рекъ: “Остависте мя единого”. Тако же и князь Александръ — побежая, а не победимъ».

Для понимания данного отрывка действительно необходимо воспользоваться арсеналом библейских тематических ключей, как это делает современный автор В.В. Василик: «… с образом Иосифа связано египетское рабство, которое для Израиля, однако, было последствием единственной возможности выжить во время голода… Иосиф — второй человек в Египте после фараона, которого возвел на эту степень сам фараон. Не исключено, что сравнение св. благоверного князя Александра Невского с прекрасным Иосифом связано не только с его впечатляющей внешностью, но и с дарованием ему ярлыка на великое княжение ханом, которого русское общественное сознание осмысляло как неверного, но царя. Правление Иосифа послужило на благо не только евреям, но и египтянам: св. князь Александр не только установил мир между Русью и Ордой, но и явился одним из основателей Сарайской епархии — миссионерской по своему назначению. Образ Самсона подразумевает оппозицию “Самсон — филистимляне”, одинокий герой и сонмы язычников. Понятно, за кого принимаются шведы и немцы. Однако в образе Самсона отражается также и одиночество князя, а также и то, что он неоднократно становился жертвой предательства, подобно тому как Самсон был предан Далилой. Мотив одиночества и оставленности ярче всего в этом фрагменте присутствует в рассказе о Веспасиане, которого оставили его воины. Однако здесь едва ли не важнее другая тема — иудеев и иудейской войны, которая далеко не случайна. В христианской традиции Веспасиана считали бичом Божиим, выполнившим Божественный приговор над неверными иудеями, некогда народом Божиим, но распявшим Христа и гнавшим его апостолов. Соответственно, немцы уподобляются христораспинателям — иудеям… с ними сравниваются также и изменники-псковичи».

И здесь нам никак не проигнорировать тот несомненный факт, что, по крайней мере, автор Жития рассматривал современную ему историю Православной Руси как законное продолжение Священной истории народа Божия, использовав для подтверждения своей мысли библейские аналогии, которые невозможно рассматривать как литературный прием, учитывая отношение к Священному Писанию в ту эпоху. Ту же мысль продолжает В.В. Василик: «Для понимания того, как на Руси относились к захватчикам-шведам, весьма показательны следующие слова Жития: “Слышавъ король части Римъскыя от Полунощныя страны таковое мужество князя Александра и помысли в собе: “Пойду и пленю землю Александрову”. И събра силу велику, и наполни корабли многы полковъ своих, подвижеся в силе тяжце, пыхая духомъ ратнымъ. И прииде в Неву, шатаясь безумиемъ, и посла слы своя, загордевся, в Новъгородъ къ князю Александру, глаголя: “Аще можеши противитися мне, то се есмь уже зде, пленяя землю твою”. Здесь многое значимо. Во-первых, наименование шведского короля, точнее его наместника… королем Римской из Полуночной земли. Шведы именуются римлянами, что указывается на их чуждость подлинному христианству, поскольку “римлянин” является синонимом слова “латынянин”. В духовном смысле они как бы уподобляются Пилату и распинателям Христа».

Далее текст Жития становится еще более насыщенным библейскими реминисценциями. «Александръже, слышав словеса сии, разгореся сердцемъ, и вниде в церковь святыя Софиа, и, пад на колену пред олътаремъ, нача молитися со слезами: “Боже хвальный, праведный, Боже великый. Крепкый, Боже превечный, основавый небо и землю и положивы пределы языкомъ, повеле житии не преступающее в чюжую часть”. Въсприимъ же пророческую песнь, рече: “Суди, Господи, обидящимъ мя и возбрани борющимися со мною, прими оружие и щить, стани в в помощь мне”».

Здесь необходимо выделить ряд очень важных моментов. «Молитвы св. князя Александра имеют известные соответствия в молитвах константинопольского Евхология в день брани и нападения. Характерна цитата из 34-го псалма: “Суди, Господи, обидящих меня, побори борющия мя, прими оружие и щит и восстании на помощь мне”. Этот псалом стихословился в Византии во время военной опасности. Однако он, определенным образом, связан со Страстями Господними, и он играл особую роль в мировоззрении и жизни князя Александра. “И, скончавъ молитву, въставъ, поклонися архиепископу. Епископъ же бе тогда Спиридонъ, благослови его и отпусти. Он же, изшед ис церкви, утерь слезы, нача крепити дружину свою, глаголя: “Сии въ оружии, а си на кнехъ, мы же во имя Господа Бога нашего призовемъ, тии спяти бяша и падоша, мы же стахомъ и прости быхомъ”. Сии рек, поиде на нихъ в мале дружине, не съждався съ многою силою своею, но уповая на Святую Троицу”».

Слова «Не в силе Богъ, но в правде» являются личным афоризмом Александра Ярославича, однако и они имею параллели в Священном Писании. В Притчах Соломоновых сказано: «Правда избавляет от смерти» (Притч. 20:17). В цитате из 143-го псалма Давидова мы читаем: «Не в силе конских восхотеть, не в лыстехъ мужеских благоволить… благоволить Господь въ боящихся его и во уповающиъ на милость его». Интересна для нашего исследования и цитата из 19-го псалма в данном контексте Жития: «Сии въ оружии, а си на конехъ, мы же во имя Господа Бога нашего призовемъ, тии спяти быша и падоша, мы же стахомъ и прости быхомъ». Здесь важно привести важное замечание уже цитировавшегося нами выше В.В. Василика. Он обращает наше внимание на то, что данный предначинательный псалом утрени не просто подчеркивает благочестие князя Александра в тексте Жития, но несет гораздо более серьезную символико-семантическую нагрузку. Стоит вспомнить окончание этого псалма: «Господи, спаси царя и услыши ны, в онь же аще день призвоем тя». Это так называемый ктиторский псалом. Он читался в Константинополе в присутствии царя и знаменовал спасение и сохранение священного царства ромеев, которое держалось не только военной или иной силой, сколько верой и молитвой. Этот образец сознательно заимствуется русским книжником. По мысли автора Жития, Святая Русь есть законная наследница Священного Ромейского царства. В лице шведов русские сталкиваются с безбожным римским королевством, и судьбу битвы решает не многочисленность войск, но личное благочестие князя, его вера и мужество и Божие благословение на его дружину. Данный отрывок Жития красноречиво свидетельствует, что идея «переноса священной империи из царства греков на Русь» не была новшеством в Московской Руси, но имела глубокие корни в веке XIII, во времена святого Александра, храброго Даниила и даже ранее, во времена Романа Мстиславича, имея своим символическим началом фигуру Владимира Мономаха. Интересно обратить внимание и на явление святых Бориса и Глеба старосте Пелгусию перед Невской битвой со шведами.

«В их явлении есть… один смысл: 15 июля, день Невской битвы — память святого равноапостольного великого князя Владимира. Ряд ученых считают, что местная киевская память благодаря победе святого благоверного великого князя Александра Невского становится общерусской. Через своих детей Бориса и Глеба святой равноапостольный великий князь Владимир, некогда отвергший латинских миссионеров, передает свое благословение князю Александру, сохраняющему его наследие. Здесь также проявляется особая тема апостольства святого князя Александра…»

В.В. Василик делает и еще одно ценное наблюдение: «Обратим внимание и на то, что святой князь Александр нападает на шведов в шестой час — время литургии, время распятия Господа. Интересно и то, что восстанавливаемой дружинной терминологии мы практически не найдем, кроме выражения “положить печать”. Следовательно, можно предположить иной источник для этого выражения, которым мог стать рассказ Книги Бытия о постановке Богом печати на чело Каина, “чтобы, встретившись с ним, никто не убил его”. Если наша гипотеза верна, то рассказ получает дополнительный смысл: король являет собой образ первого братоубийцы Каина, не убитого, но заклейменного проклятием, а шведы в известном смысле становятся каинитами — искусными, активными, агрессивными, хищными». Как видим, автор дает еще одно прочтение, кроме уже приведенного нами выше, в истории нанесения «печати на чело», которым Александра отметил Биргера. Но вернемся к исследованиям В.В. Василика.

Сама эта догадка об уподоблении Биргера Каину не лишена основания, но более плодотворной является мысль автора об «апостольском подвиге» князя Александра. Текст Жития на этом не останавливается. Шведский полководец уподобляется нечестивому царю библейского повествования Сеннахериму, полководец которого Рабсак поносил Господа Израиля: «Так скажите Езекии, царю Иудейскому: пусть не обманывает тебя Бог твой, на Которого ты уповаешь, думая: не будет отдан Иерусалим в руки царя Ассирийского. Вот, ты слышал, что сделали цари Ассирийские со всеми землями, положив на них заклятие; ты ли уцелеешь? Боги народов, которых разорили отцы мои, спасли ли их, спасли ли Гозан и Харан, и Рецеф, и сынов Едена, что в Фалассаре?» (Ис. 37: 10–12). Господь обещает праведному царю иудейскому Езекии: «Я буду охранять город сей, чтобы спасти его ради Себя и ради Давида, раба моего». И обещание Господа в точности исполняется: «И вышел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали поутру, и вот, все тела мертвые» (Ис. 37: 35–36). Точно такое же чудо мы находим в житийном описании Невской битвы: шведские воины были поражены ангелами даже там, куда не могли зайти воины князя Александра. И у нас нет никаких свидетельств о действии там «партизанского» отряда русичей. В Житии мы находим ярчайший пример того, что русские люди того времени совершенно сознательно, а не только в качестве некоей дани чужой и заимствованной литературной агиографической традиции отождествляют себя с «Новым Израилем». Святой князь Александр уподобляется праведному царю Езекии. Шведы же уподоблены безбожным ассирийцам.

Саму битву автор Жития рассматривает как Суд Божий. Но даже не это должно здесь привлечь наше внимание. Точно так же рассматривает эту битву и князь Александр. Может быть, здесь и нет ничего удивительного. Так же рассматривали битвы и другие полководцы Средневековья христианской ойкумены. Но здесь важен иной мотив. Автор Жития приводит следующие проникновенные слова князя: «Князь же Александръ воздевъ руце на небо и рече: “Суди, ми Боже, и разсуди прю мою от языка непреподобна, и пмози ми, Господи, яко же древле Моисию на Амалика и прадеду нашему Ярославу на окааннаго Святополка”. Здесь мы видим использование того же 34-го псалма с его идеей Божиего суда. Шведских крестоносцев князь уподобляет братоубийце Святополку. Но главное, здесь присутствует образ, взятый из Исхода. Князь осознает себя защитником Закона Божиего и Правды Господней, а крестоносцев уподобляет нечестивым язычникам — амаликитянам. Автор Жития говорит о невидимой ангельской помощи воистине благоверного князя. Библейский архетип этой помощи вполне прозрачен. Это та поддержка, которую Господь оказал Моисею в его сражении с Амаликом и Иисусу Навину при взятии Иерихона. Но здесь мы встречаем необычный для агиографической литературы прием. Автор свидетельствует об этом как о реальном чуде со слов очевидца: «Се же слышах от самовидца, иже рече ми, яко видехъ полкъ Божий на воздусе, пришедши на помощь Александрови. И тако победи япомощию Божиею, и даша плеща своя, и сечахуть я, гонящее, аки по иаеру, и не бе камо утещи. Зде же прослави Богъ Александра пред всеми полкы, яко же Исуса Наввина у Ерехона. А иже рече, имемъ Александра руками, сего дасть ему Боль в руце его». Историк В.В. Василик верно замечает: «Не случайно св. князь Александр столь любил 34-й псалом, поскольку в нем содержатся следующие важные слова: “Да будет тьма окресть их ихъ и Ангелъ Господень прогоняй их” (Пс. 34: 8). Его молитва была услышана самым непосредственным образом: Божьи Ангелы секли т.н. «Божиих слуг». Некоторым образом, Ледовое побоище прообразовало последнюю битву Слова Божия и ангельских сил с воинством антихриста».

Весьма показателен и сюжет встречи победителя во Пскове. Здесь уже мощно звучат аккорды, предвосхищающие осознание особой миссии Руси и ее князей — быть наследниками Византии, быть Третьим Римом. «“И яко же приближися князь къ граду Пскову, игумени же и попове и весь народ сретоша и пред градомъ съ кресты, подающее хвалу Богови и славу господину князю Александру, поющее песнь: “Пособивый, Господи, кроткому Давыду победити иноплеменьникы и верному князю нашему оружиемъ крестным и свободи градъ Псковъ от иноязычникъ рукою Александровою”. Отметим, что текст этой стихиры в несколько измененном виде находится в службе св. равноапостольному царю Константину (21 мая). Тем самым подразумевается апостольский характер того, что свершил св. Александр и одновременно его незримая связь с наследием христианской империи: св. князь становится духовным наследником равноапостольного императора — защитника христианского царства от варварства и безбожия».

Для нас, современников, изучающих жития святых, очень важно суметь увидеть через лицо исторического деятеля его лик в вечности. Эту же точку зрения разделял и средневековый русский человек, интересом которого был не доступный органам чувств реальный мир, но вечная идея, открывающаяся умному взору в свете Христовой истины. Любое художественное отражение этой идеи мыслилось как ее подобие, и именно это уподобление высшему прообразу и служило гарантией подлинности произведения, литературного или живописного, когда речь идет об агиографическом произведении или иконе. Отражение Божественного смысла мироздания лежала в основе средневековых представлений о творчестве. Образы действительности в житийной литературе зачастую выступают символами более высоких, священных смыслов. В Житии князь Александр предстает перед нами носителем идеальных качеств средневекового правителя, выразителем высшей идеи христианской государственной власти, становясь ее живым символом. Помимо основных героических добродетелей, известных еще античной литературе и ею воспеваемых, таких как мужество, справедливость, скромность и мудрость, князь, безусловно, обладает и многими качествами истинного христианского подвижника. Александр «…бе бо иереелюбецъ и мьнихолюбецъ, и нищая любя. Митрополита же и епископы чтяше и послушааше их, аки самого Христа». Следствием этих качеств Житие и видит поступки Александра, отмеченные отблеском его святости. В своем «Слове в день святаго благоверного князя Александра Невского» видный церковный мыслитель Петровской эпохи Феофан Прокопович на вопрос, как спастись русскому человеку, отвечает: 1) «от разума естественного»; 2) «от Священного Писания»; 3) «от дел ныне празднуемого угодника Божия».

В делах святого князя, в его политической воле уже достаточно четко выражена Русская идея: глубокая и искренняя вера в Христа, верность православию, преданность своему роду, родному очагу, семье и Святорусской земле, которая для русского человека не просто географическая величина, но метафизическая данность, которая является залогом действительного спасения для русского человека, будучи для него безусловно святой. Ее государственные институты, неразрывно связанные с Церковью, пронизанные ее благодатными энергиями, есть священный палладиум Божиего народа. Потеря этой святыни неминуемо ведет к потере национальной государственности, свидетелями чего и явились наши деды и прадеды.

Житийная литература обходит молчанием такие качества святого, как его личная воля, чувства, разум. Их проявления для святого строго обусловлены «Божественной волей», хотя и не отменяются ею, что позволяет нам через скупые строчки летописей составить себе представление о вышеуказанных свойствах личности Александра, о его волевых качествах и тонкости ума. Для летописца безусловной остается мысль о том, что Господом поставляются и им же направляются земные владыки. Автор первой редакции Жития пишет: «Якоже рече Исайя пророк тако глаголет Господь: “Князя Азъ учиняю, священни бо суть, и Аз вожю я”. Воистинну бо без Божия повеления не бе княжения его.

Но и възраст его бе паче инех человекъ, и глас его — акы труба в народе, лице же его — акы лице Иосифа, иже бе поставилъ его египетскый царь и втораго царя въ Египте. Сила же бе его — часть от силы Самсоня. И далъ бе ему Богь премудрость Соломоню, храборьство же его — акы царя римскаго Еуспасиана, иже пленилъ всю землю Иудейскую… И не обретеся противникъ ему въ брани никогда же…»

Не случайно же и враг Александра Невского, ставший по воле Божией его политическим патроном, хан Батый после встречи с Александром сказал вельможам своим «Воистину ми сказасте, яко несть подобна сему князя». Даже этот неумолимый победитель народов, перед которым в рабской покорности склонилось полмира, почувствовал святость своего гостя, так нам донес автор Жития эту сцену.

Житие святого Александра Ярославича заставляет нас перейти к одной принципиально важной теме осмысления жизненного подвига князя, вообще не нашедшей должного отражения в отечественной историографии.

СВЯТОЙ АЛЕКСАНДР ИЗ СВЯТОГО РОДА

Исходя из того значимого факта, что династия Рюриковичей — небывалый в истории человечества феномен правящего дома, давшего Вселенской церкви самый большой сонм святых, относящихся к одному роду, мы должны правильно понять и определить место в этом роду святого Александра Невского, который по праву должен стать центром умозрительной композиции древа святых Рюрикова дома.

Общий список святых, относящихся к роду князя Рюрика, не может не поражать воображение. В X веке жила княгиня Ольга. В XI веке жили святые князья: Владимир Святославич и его сыновья Борис и Глеб, чья икона была даже в Софии Цареградской, что говорит о том, что в Константинополе, вообще смотревшем немного свысока на свою северную приемную дочь, чтили подвиг святости двух сыновей князя-крестителя. В этом же веке жили Ярослав Мудрый, сын Ярослава Мудрого святой Владимир Ярославич, строитель Святой Софии Новгородской, его мать святая Анна (Ингигерд), а также князь Ярополк-Петр Изяславич. В XII веке жили: Константин (Ярослав) с чадами Михаилом и Федором, князьями Муромскими, Мстислав-Феодор, Всеволод-Гавриил, Николай Давыдович Святоша, Игорь (Гавриил), Ростислав-Михаил Мстиславич, Андрей Боголюбский, Глеб Андреевич, Мстислав Новгородский Храбрый, Всеволод Георгиевич Владимирский, Борис Туровский, Глеб Всеволодович (Святославич) Смоленский, Владимир Мономах. В XII же веке святостью просияли: Анна Всеволодовна (Янка), Евфросиния Полоцкая. В XIII веке укажем следующих святых князей: Петр Муромский, Феодор Ярославич, Георгий Всеволодович, Василько Ростовский, Михаил Черниговский, Василий и Константин Ярославские, Александр Невский, Роман Ольгович Рязанский, Роман Углический, Федор Черный Ярославский с чадами Давидом и Константином, Довмонт-Тимофей Литовский (его в XIX веке ряд отечественных историков, далеко не безосновательно, считали также потомком Рюрика), Святослав Всеволодович, Глеб Ростовский. Среди святых Православной церкви того же времени Василий Новгородский, Владимир Ржевский, Владимир Владимирский, Роман Черниговский и Дебрянский, Дмитрий Александрович Переяславский, Дмитрий Владимирский, Дмитрий Владимирский — младенец, Михаил Владимирский. Святые: Феврония Муромская, Евпраксия Псковская, Евфросиния Суздальская, Харитина Литовская (из Гедиминовичей или Рюриковичей), Мария Ярославская, Ксения Ярославская, Анастасия Ярославская, Агафья Владимирская, Евдокия Владимирская, Ирина Муромская, Мария Владимирская, Марфа Владимирская, Феодора Владимирская, Феодосия (Евфросиния), мать святого Александра Невского, Феодосия Муромская, Христина Владимирская.

Столь впечатляющий сонм святых одного рода, принадлежащих Вселенской церкви, должен стать объектом особого изучения. И наше исследование будет не полным, если мы не попытаемся вписать жизненный подвиг Александра Ярославича в канву небывалой родовой святости Рюриковичей в нашей церковной истории, светской истории, которые, в принципе, являют собой нерасторжимое единство духовно-политической жизни русского народа.

ДИНАСТИЯ РЮРИКОВИЧЕЙ И ХРИСТИАНИЗАЦИЯ РУСИ

Апостолу Иоанну на острове Патмос около 90 г. был открыт Апокалипсис. Предсказания Спасителя касаются в основном трех эпох, символически обозначенными церквями Асийскими: Ефесской, Смирнской (мученической) и последней — Лаодикийской. Четвертая эпоха символизирована Фиатирской церковью. «Фиатирская эпоха вызывает высокие похвалы Божий. “Знаю, — сказано ей, — твои дела, и любовь, и служение, и веру, и терпение твое, и то, что последние дела твои больше первых (Откр. 2:19)… В Фиатирскую эпоху явилась и Россия как христианская страна, принявши очень деятельное участие в пасении язычников “жезлом железным”».

И в этой связи совершенно невозможно обойти вниманием и еще одно деяние Александра, которое не нашло отражения в его Житии, которое не упоминается в летописных сводах, но от этого не становится маловажным. Одним из первых на этот факт биографии Невского, который реконструируется из сопоставления археологического материала и анализа политического противостояния Немецкого ордена и Новгорода, обратил внимание известный отечественный историк и археолог Е.А. Рябинин.

В середине XIII века средневековое финское племя водь, населявшее Новгородско-Ливонское пограничье на правом берегу реки Наровы, ранее рассыпавшее кремированные останки усопших на поверхности земли, переходит довольно резко к захоронению несожженных трупов в могильных ямах. Ранее могилы води отличались незначительной глубиной и слегка присыпались грунтом. Столь резкая перемена погребального обряда никак не могла возникнуть из внутренних причин. Здесь явно просматривается внешнее воздействие. При исследовании курганных кладбищ, сопоставляя найденные материалы с данными письменных источников, посвященных более поздним сведениям о погостах и христианских кладбищах, Рябинин четко определил время ускоренной христианизации води в 30–40-х гг. XIII века. Напомним, что, когда Александр Ярославич в 1241 г. отбил у немцев крепость Копорье, он повесил «переветников» вожан и чудцю. Речь может идти не только о политическом предательстве подданных, но и об отпадении части крещеных угро-финнов из православия в латинство. Из ливонских хроник нам хорошо известно, что крестоносная экспансия в Прибалтике сопровождалась насильственным крещением финнов и балтов в католическую веру. Этому процессу надо было дать «симметричный» ответ, особенно когда обрисовалась новая тенденция в рядах финской и балтской аристократии — по своей воле, без внешнего понуждения, креститься у латинян и переходить под юрисдикцию рижского епископа в ожидании политических и экономических дивидендов.

Безусловно, и это важно отметить, мирное крещение корел отцом Александра Невского князем Ярославом незамедлительно принесло свои положительные плоды. Корелы оставались верными русской государственности и Церкви на протяжении всей своей истории. Не случайно именно этот путь был избран Александром Ярославичем Невским на землях финских племен ижора и водь. Необходимо отметить, что крещение Ярославом корел в 1227 году остановило крестоносную экспансию шведов на западной границе этого племени. «Князь Ярослав Всеволодовичь пославъ крести множество корелъ, мало не все люди», — сообщает русская летопись. Крещение води и ижоры при Александре Невском на века определило границу Руси с Ливонией и Эстляндией. Конечно, православие не могло сразу и коренным образом изменить языческое мировоззрение финнов. Но определенные успехи христианизации, причем мирной, видны из смены погребального обряда, подчеркнем важнейшего обряда, в религиозной жизни и религиозных взглядах народов. Роль Александра в крещении Северо-Западного края еще ждет своего исследования. Однако сам акт крещения и возведения из тьмы паганизма к свету христианской веры финских народов есть с религиозной точки зрения деяние, сопоставимое с равноапостольской просветительской деятельностью, и достаточно странно, почему этот факт не нашел должного отражения в Житии князя Александра. Первое, что приходит на ум для оправдания нашего древнего агиографа, — это мысль, что для конца XIII века этот акт крещения, возможно, еще не выглядел необратимым, тем более что финские народы показали свою малую восприимчивость к христианской проповеди и демонстрировали свою стойкую приверженность примитивной магии и язычеству.

Однако время показало, что и это деяние Невского героя осталось незыблемым памятником его святости и политической прозорливости в веках.

Учитывая этот поразительный факт биографии князя, мы не можем не сказать здесь и о той уникальной роли рода Рюриковичей в крещении Руси, а в итоге и в нашем личном спасении, рода, из которого происходит святой князь Александр Ярославич. Эту роль князей Рюриковичей невозможно переоценить. Именно инициатива князей, их последовательная политика в этом направлении в кратчайший срок сделали огромное Русское государство христианским.

Безусловно, нельзя серьезно говорить о моментальном крещении всей Руси. Процесс этот растянулся в некоторых местах до XII столетия. Но факт остается фактом: уже в XI веке Русь стала достойной наследницей Византии и самым культурным государством Европы после своей крестной матери — Ромейской империи греков.

Интересно, что в истории христианизации Руси есть один загадочный факт. Дело в том, что наши первые святые княгиня Ольга и ее внук, креститель Руси, Владимир — уроженцы Псковской земли. Наверное, было бы логично ожидать, что инициатива христианизации восточного славянства должна принадлежать землям Руси, наиболее близко расположенным к Византии. И тем не менее свет Христов воссиял для нас с Псковской земли, где некогда для святой Ольги просияли с северных небес три Божественных луча, упав на то самое место, где теперь красуется величественный Троицкий собор Псковского Крома, а ранее на его месте стоял древнейший деревянный храм, впервые посвященный на Руси Святой Троице.

Вероятно, не случайным стал и тот исторический факт, что подвиги Александра Невского, его ратные победы и дипломатические успехи все связаны именно с Новгородско-Псковскими землями. Именно тут, на этих северных землях, расцвел его гений. Тут блеснул современникам и потомкам первый луч его святости.

Наверное, уместно отметить и еще один важный момент, который ускользает от внимания современников. Дело в том, что христианство на Руси изначально было по своей социальной составляющей «аристократическим» явлением. Лик древнерусского православия — это лик воина, закованного в броню. Женское лицо сегодняшней православной религиозности совершенно неверно отражает лик изначальной христианской традиции на Руси, особенно в момент, когда она укоренялась на просторах Восточной Европы. Своеобразный «аристократизм» православия связан и с его первыми носителями, коими были князья и их дружинники. Именно аристократия Древней Руси дала нам первых монахов и летописцев, первых строителей храмов и проповедников. И долго, очень долго свет Христов спускался в «народную толщу», показавшую упорную приверженность дохристианской религиозности, связанной с магией и суевериями. Эти глубинные языческие народные пережитки и сейчас ошибочно воспринимаются как отличительная черта русской православной религиозности вообще. Именно поэтому сегодня в сфере религиозного просвещения народа необходимо пристальное внимание уделить тому роду, из которого вышел святой Александр Невский, и сказать о сугубых заслугах не простонародья, а именно аристократии восточного славянства в деле христианизации Русского государства. Через призму этого несомненного факта, через призму уникальной роли потомков князя Рюрика в истории Вселенской церкви мы должны изучать отечественную историю и узреть подлинный исторический лик русского православия, который ускользает от современника ввиду трагических событий ушедшего века и укоренения определенных негативных тенденций в восприятии христианского наследия в современном российском обществе. Вклад дружинной Руси в дело крещения русского народа определил на века и характер русской религиозности, имевшей определенный воинский, ратный аспект. В свете этого святость князя Александра, воина и политика, уже не может казаться чем-то странным и чуждым христианской духовной традиции вообще и особенно на Руси. Первыми активными христианами были именно ратные люди. Характерный пример тому можем заимствовать из Татищевской летописи, где описывается крещение новгородцев. Воеводы князя Владимира, Путята и Добрыня, принудили непокорный Новгород принять христианство и низринули идола Перуна с помощью ростовских дружинников, которых невозможно, по логике вещей, не принять за первую христианскую дружину. Здесь мы сталкиваемся с тем, что еще одним древнейшим ядром христианства на Руси были опять же северные ростово-суздальские земли, ставшие родиной для князя Александра. Ростовцы уже были христианами, когда славный Новгород в лице своей языческой аристократии противился крещению.

Именно в свете мужественных черт древнерусского христианства мы можем увидеть без искажений облик князя Александра, равно как и его державных предков и потомков. И этот непреложный факт необходимо донести до сегодняшнего русского человека, особенно до русской молодежи, искушаемой неопаганизмом, эксплуатирующим беззастенчиво воинскую тему, столь близкую сердцу здорового молодого поколения, и отказывающим в этом истинным наследникам русской воинской традиции — православным христианам, духовным наследникам и духовным дружинникам святого Александра Невского. Термин «неопаганизм» автор не случайно использует вместо термина «неоязычество». Дело в том, что паганизм этимологически восходит к понятию «деревенщина», темный, непросвещенный, суеверный человек, что и предопределило его бытование на территории Римской империи для обозначения широких слоев простонародья, не готовых принять христианскую веру в силу своей природной ограниченности. Нельзя забывать, что христианство, по природе своей и вопреки мнению сегодняшнего человека, есть религия в определенном смысле элитарная, чья «демократичность» носит видимый и поверхностный характер. Интеллектуально наследие православие — это все лучшее, что донесла и передала в Церковь древнегречекая философская мысль. Не случайно в православии чтутся «внешние» философы, чьи изображения мы можем видеть в древних кремлевских соборах. Таким образом, христианство требовало от своих последователей определенного интеллектуального уровня, который должен был быть очень высок.

Говоря о первых христианах, мы часто забываем подчеркнуть тот факт, что первые мученики и святые в большинстве своем принадлежали к знатным римским семьям. Утверждение учебников истории советского периода о том, что христианство было изначально религией рабов, а потом подхвачено аристократией с единственной целью — удерживать в повиновении тех же рабов, есть грубая ложь. Совершенно невозможно представить, как могли рабовладельцы тысячелетия обходиться без христианства для удерживания рабов в повиновении. И как обошлись вообще без христианства рабовладельцы азиатских и американских исторических цивилизаций? И как же так сложилось, что не успели аристократы освоить христианскую веру для своих неблаговидных рабовладельческих целей, как тут же началась эпоха феодализма, отменившая, как нас учат, античное рабовладение?

И всей этой чепухой до сих пор заполнены исторические учебники для школьников и студентов. До сих пор современному человеку трудно свыкнуться с мыслью, что изначально христианство было религией аристократов, воинов и интеллектуалов! Не случайно в древнем христианстве существовали определенные ступени «посвятительного» характера. В качестве уже ничего не значащего элемента этой древней практики поэтапного вхождения человека в Церковь необходимо указать на сохранение современной литургической практикой возгласа, когда оглашенным предлагается покинуть храм и после их «предполагаемого» ухода начинается литургия верных.

Мы в полной уверенности теперь считаем себя именно последними и не покидаем стены храма, не удаляемся в притвор. Но так было не всегда. И верными могли стать далеко не все желающие или не желающие того вовсе, как это происходит в современной церковной практике.

Наверное, нелишним будет отметить тот несомненный психологический факт, что нечто малодоступное и ценится человеком значительно больше. Достаточно было перевести литургию во французской католической церкви с непонятной для прихожан древней латыни на всем понятный современный французский язык, как французы ушли из Церкви вообще. Упала тайная завеса, все стало доступным и бытовым. Прелаты заговорили с Богом на языке кофейни и овощного рынка. Простота и демократичность убили трепетную веру. Простота и обыденность, интеллектуальный минимализм современной церковной практики делают Церковь и для современной русской молодежи непривлекательной. Дух времени возвращает нас к первым векам становления русской христианской государственности, когда государи держали в одной руке крест, а в другой — меч.

Именно поэтому сейчас нам необходимо хотя бы осознать «элитарные» истоки нашей православной веры, ее древний, дружинный аристократизм, тот аристократизм, который, понятый не только в социальном, а и в духовном смысле, может раскрыть перед нами истинные страницы отечественной истории, где во главе Святой Руси стоит святой род потомков Рюрика, а за ним по пути святости идут представители дружинного слоя, из потомков которых поставляются митрополиты Киевские и всея Руси.

Мы не должны забывать и того важнейшего факта нашей истории, что вхождение Руси в Церковь состоялось всецело государственно. Иными словами, государство целиком, как институт власти в лице великого князя, его дружины вошли в Церковь, сделав само государство на Руси церковным. Так родилась подлинно Святая Русь, где четкие границы между Церковью и государством невозможно определить. Как только они стали четко прорисовываться, так процесс гибели государства и падения отечественной Церкви стал необратим.

Святая Русь — дело святого Владимира и его святых потомков, где князь Александр Невский занимает особое, исключительное место. Так династически и государственно было положено основание не просто святости на Руси, но Святой Руси как феномену мировой истории.

Действительно, нельзя не удивляться тому факту, что династия Рюриковичей есть небывалый в истории человечества феномен правящего дома, давшего Вселенской церкви самый большой сонм святых, относящихся к одному роду. От доброго рода и корня, от любви и благочестия родителей рождаются и дети святы. Об отце Александра Невского нами было уже сказано достаточно выше. Как говорится, древо познается по плодам. От святого корня святого Владимира родился Александр Ярославич. Святость князя и его предка нашла достойное продолжение в его потомках, в первую очередь в его сыне Данииле Московском, в его праправнуке Дмитрии Донском и в его потомке царевиче Дмитрии, завершившем своей мученической кончиной царственную линию потомков Владимира Мономаха и Александра Невского на московском престоле. Род Рюрика — это действительно феномен уникальнейший в мировой истории, нами, неблагодарными потомками, по достоинству до наших дней не оцененный.

Заканчивая разговор о родовой святости потомков Рюрика, мы не вправе забыть и еще одно поистине святое для русского человека имя, которое хотя и не значится в святцах, на века стало для нас путеводной звездой.

Речь идет об исторической роли в нашей истории князя Дмитрия Пожарского, которую он сыграл в деле спасения православного Отечества в Смутное время. Князь Пожарский не был святым, но его жизнь стала тяжелейшим подвигом во имя Отечества, подвигом веры и верности национальным святыням. В князе Пожарском было спасено русское имя и русская честь от поругания иноземцами и доморощенными ворами и воренками. И только политический компромисс русской аристократии того периода стал преградой на пути к престолу царскому новой ветви древних Рюриковичей, в лице славного князя Пожарского. Нравственная чистота князя, к сожалению, в глазах тех, кто метался от поляков к Тушинскому вору и обратно, присягал Василию Шуйскому, королевичу Владиславу, стала «отрицательным политическим капиталом».

Как мы уже указали выше, конец династии Рюриковичей отмечен царствованием блаженного царя Феодора, на котором благодать Святого Духа несомненно почивала. Трагическая смерть святого царевича Димитрия от руки коварного и до сих пор неизвестного убийцы пресекла эту поистине святую, царскую линию славного рода потомков князя варяжского Рюрика.

Князья этого дома построили ту Россию, которую мы знаем и любим. Они были заказчиками прекрасных храмов, собирателями православных святынь. Жизнь и деятельность многих Рюриковичей связана с реликвиями нашей веры, с чудотворными иконами. Святой Андрей Боголюбский неразрывно связан в русской истории с палладиумом российской государственности — чудотворным образом Владимирской Богоматери. Чудотворная Толгская икона Богородицы стала хранительницей ярославских князей.

Рюриковичи были не только политическим стержнем Древнерусского государства, но и, что не менее важно, духовным стержнем Святой Руси. Рядом с князьями, их духовными собеседниками и наставниками встают святые монахи-подвижники: Антоний и Феодосии Печерские, Сергий Радонежский — украшение Русской и Вселенской церквей.

Вслед за Рюриковичами сербские Неманичи дали большой сонм православных святых, относящихся к одному роду, занимая в этом ряду второе, но не менее выдающееся место. Этот род особо был почтен православным верующим сердцем Сербии в момент краха национальной государственности. Почитание святых Неманичей помогло сербам пережить темные века османского владычества. Современное почитание Рюриковичей, уверен, придаст мощный духовный импульс возрождению истинной России, которая не может быть ничем иным, как святой Русью. В этой связи разработка иконографии древа святых Рюрикова дома есть важнейшая задача нашей современной церковной жизни. Это было бы достойным актом прославления тех, кто уже прославлен Свыше. Но так как церковная традиция не терпит мирской суетливой новизны, а стоит на твердых принципах канонического прецедента, то для нас имеет принципиальное значение создание подобного иконографического образа в Сербии в XIV столетии, известном как древо Неманичей, изображающего всех святых этого рода как ветвь одного древа. Древо Неманичей своим священным прообразом имеет древо Иессеево.

Родословная Господа нашего Иисуса Христа берет начало от пророка Иессея. Сам иконографический образ своим священным первообразом имеет пророчество Исайи: «И произойдет отрасль от корня Иессеева, и ветвь произойдет от корня его» (Ис. 11:1). На основе этого текста сформировался образ спящего Иессея, из груди которого вырастает дерево. На ветвях «древа Иессея» изображались предки Богородицы и Христа, а по бокам его — пророки и патриархи.

Родословие Спасителя подробно изложено евангелистом Матфеем. «Итак всех родов от Авраама до Давида четырнадцать родов; и от Давида до переселения в Вавилон четырнадцать родов; от переселения в Вавилон до Христа четырнадцать родов» (Мф. 1: 16–17).

Другим первоисточником для возможного составления древа Рюриковичей могла бы стать икона «Похвала Пресвятой Богородице». С 1926 г. икона находится в собрании Ростовского музея-заповедника, в реставрационных мастерских. На иконе, в нижней части композиции, изображено здание Успенского собора Киево-Печерского монастыря с растущей из его центрального купола лозой с ветвями, бутонами, цветами и листвой. В ветвях вьющейся лозы в чашечках изображены десять полуфигур печерских чудотворцев. Преподобные в молитвенных позах обращены к центру композиции. Над каждым святым в розовом картуше надписано его имя. Слева на иконе представлены святые: Прохор, Исакий-затворник, игумен Никон, Моисей Угрин и Афанасий, справа — Никита, епископ Новгородский, Иоанн Многострадальный, игумен Стефан, Никола Святоша и святой иконописец Алипий. В центре, в чашечке цветка, над куполом Печерской церкви, у основания древа, помещен образ Богоматери «Воплощение» с благословляющем Младенцем Христом. Вверху композиции изображен Бог Саваоф, благословляющий двумя руками, как Великий Архиерей. В облаках парит голубь — символ Святого Духа. Справа и слева от храма стоят основатели обители и ее первые игумены: святые Антоний и Феодосии Печерские. На верхнем поле иконы надпись: «Похвала Пресвятой Богородице Печерским чудотворцам».

Еще ближе по замыслу к образу иконы «Древо Неманичей» является древо Иессеево на стенах Царского храма Московского Кремля.

На сводах галерей Благовещенского собора расположена библейская родословная Христа, о которой мы указали выше. В эту композицию включены фигуры ветхозаветных пророков и античных философов: Плутарха, Гомера, Вергилия. Рядом на лопатках собора изображены первые московские князья, что выражало идею избранности московского правящего дома и подтверждало их неоспоримые права на царский титул. Эта же идея нашла свое воплощение и в росписи центральной части собора. На столпах храма представлено родословное древо московских государей: великие московские князья, креститель Руси князь Владимир, святая Ольга, византийский император Константин и его мать Елена. Так определялось традиционным средневековым сознанием православного человека место Руси и ее правящего дома в потоке общехристианской и, шире, общемировой истории.

Таким образом, канонические иконографические формы к созданию единой по замыслу иконы святых Рюрикова дома фактически сложились еще в русском Средневековье и не могут рассматриваться как неоправданный церковный модернизм. Такой иконографический образ наглядно представлял бы единство и преемственность традиции православного благочестия святых князей и княгинь, связал бы в русском современном религиозном сознании в единую цепь исторической преемственности святых вождей русского народа, единой династии, объединивших навеки земли Руси Малой, Белой и Великой, издревле населенной единым русским народом, своим христианским подвигом создавшим святыню мировой истории — Святую Русь. И центром этой композиции по праву стали бы креститель Руси Владимир и его славный потомок Александр Ярославич Невский!

Говоря об Александре как о самом ярком представителе рода Рюриковичей, мы должны еще раз подчеркнуть особые заслуги древнерусских князей в деле распространения христианства, и не только в среде русских племен, а также их великую заслугу в этногенезе древнерусского народа.

Поняв этот «механизм» воздействия верховной княжеской власти на племена, которые в реторте истории переплавляются в народ, мы поймем поистине выдающуюся роль Александра в этногенезе великорусского племени. Мы отдадим должное его заслугам, которые заложили нерушимый фундамент нашей этнической консолидации как великоруссов. Его верность православию укрепила и обновила верность народу династии Рюрика и Мономаха, которая еще со времен Владимира Крестителя воспринималась как главный проводник разрозненных славянских племен не только к истинному Богу, но и к национальному единству, которому династия Рюрика была верным гарантом. Династия оказалась навечно сопряжена с духовным и этническим лицом древнерусского этноса, вывела его из кризиса татарщины и дала народу новый духовный импульс, предопределенный деяниями и выбором духовного и политического пути святым Александром, сделанным для себя, династии и народа в единстве его поколений, живших тогда и будущих.

«…Потомки Рюрика в глазах населения имели некоторые сакральные свойства. Во всяком случае, мысли выбрать князя из среды своих собратьев у простых вечников никогда не возникало. (Единственное исключение имело место в Галиче, но “узурпировавший” княжеские права боярин Владислав не смог долго удержать власть.)».

Мы можем констатировать факт, что далеко не случайно этот вопиющий в истории домонгольской Руси прецедент имел место именно в Галицкой Руси. Сама эта «аномалия» — характерный признак того, что земли эти в определенном смысле имели ряд политических особенностей, которые отличали их от остальной Руси. Другим таким «аномальным» регионом древнерусского государственного пространства с древних пор была Полоцкая земля. Закономерно, что именно в этих княжествах в итоге вокняжились нерусские династии. И все-таки христианизация общерусского пространства, проведенная династией Рюриковичей не позволила даже этим проблемным регионам полностью оторваться от Русского мира, вопреки многовековому чужеземному рабству и духовной агрессии Запада. Христианизация Руси заложила основы ее нерушимого «цивилизационного кода», выражаясь современным языком.

«Христианизация эффективно способствовала распаду родовых общин и образованию на их месте древнерусской народности. Сразу после крещения страны, когда появилась здесь письменность со свитой искусств и пошло связанное с этим изменение “надсознания”… инициатор христианизации страны, княжеский род, принадлежность к которому давала право на власть, в наибольшей мере сумел связать культ Вечности со своим языческим родовым культом. Процесс слияния родов и племен в один народ не коснулся этого рода, княжеского, правящего, — того самого, от которого исходила инициатива христианизации и принадлежность к которому давала право на власть. Подвластность этому роду была тем началом, по отношению к которому христианская вера оказалась дополнительным принципом этнической интеграции. Признать власть рода русских князей и верить в Христа-Бога и означало теперь быть “русьским”. Так что отданным Владимиром учиться грамоте молодым людям было гораздо труднее, нежели князьям, оставаться членами своего рода-племени, становясь богоспасаемыми индивидуумами. Для рода-племени они умирали, потому матери и оплакивали их как покойников. Но умирали племена — рождался народ.

Как писал апостол Петр принявшим христианство людям о них самих: “Некогда не народ, а ныне народ Божий, некогда непомилованные, а ныне помилованы” (1 Петр. 2:10). Начавшееся с христианизацией чудо этногенеза — в истории очень нечастое (как, впрочем, и христианизация целой страны)! — было прекрасно видно его современникам, в том числе пишущим, — и митрополиту Илариону, вознесшему около середины XI в. “молитву къ Богу от всея земля нашеа”, подразумевая под “землей” народ, “стадо, еже ново начать пасти”, и киевскому летописцу, задавшемуся вопросом: “Откуду есть пошла Руская земля… и откуду Руская земля стала есть”. Будучи утверждено в многоплеменной стране, христианство воздвигло здесь новое, вертикальное, как мачта, общественное духовное измерение — вектор, указывающий на непреходящее Царствие Небесное, вводящее ум “въ обновление пакибытия, въ жизнь вечную”. Если прежде человек был здесь, на земле будущей Руси, продолжателем рода, крови предков, Прошлым-в-настоящем, то теперь он обретал новое качество, становясь, следом за Богочеловеком Христом, также Вечностью-в-настоящем, земным гражданином Царствия Небесного. Именно “вечностная” культура в рамках одной княжеской власти, как в котле, сварила множество племен и родов в русский народ. Вполне уверенно можно сказать, что русские — народ, порожденный “Новым Договором” — Новым Заветом с Богом, подобно тому как евреи — народ, порожденный “Старым Договором” с Богом — Ветхим Заветом».

Подтверждение этого договора русского народа в верности Истине главного представителя той династии, которой он оставался исторически верен, Александра Ярославича Невского позволило этому народу пережить татарский разгром и вступить в новую фазу своей исторической миссии — народа Божия, в фазу великорусской политической истории, ставшей островком и одновременно очагом нового расцвета единой русской православной государственности, вновь объединившей под одной династической и государственной «крышей» три ветви русского народа: великорусской, малорусской и белорусской.

«Конечно, это обозначает богоизбранность русских, но — в отличие от евреев — не исключительную, не по крови, потому что точно таким же, в принципе, был, насколько мы можем себе представить, этногенез англичан, французов, болгар, поляков, — всех народов, родившихся вследствие христианизации их стран. Здесь опять можно воспользоваться словами митрополита Илариона: “Христианыихъ же спасение благо и щедро, простирался на вся края земленыа (…) Вера бо благодетьная по всей земли простреся и до нашего языка рукааго доиде. (…) И уже не идолослужителе зовемся, нъ Христиании, не еще безнадежници, нъ уповающее въ жизнь вечную”. Войдя в духовный мир страны как ориентир культуры, Вечность и в этом случае, как и во всех ему подобных, принялась сплавлять пестрейший конгломерат “неслиянных” племен воедино. В таких случаях, несомненно, происходит то, что Л.Н. Гумилев назвал пассионарным толчком — энергетическим импульсом, «приводящим к возникновению новых этнических систем”».

«Сутью содержания всех богослужебных книг и находящихся в них произведений при всем их жанровом разнообразии всегда является Вечность-в-настоящем. Но что заслуживает внимания в богослужебных произведениях, написанных на Руси в XI–XII вв., это хорошо различимая в них “прошлостная” составляющая: наряду с культивируемой Вечностью там присутствует, хотя и на втором плане, культивируемое Прошлое. Это мы видим и в первой известной нам русской церковной проповеди — в уже цитированном “Слове о Законе и Благодати” митрополита Илариона: наряду с историософией — разъяснением того, что иудейский Закон и славянское язычество уступили на Руси место христианской благодати, — особое внимание Иларион сосредоточивает на ипостаси-личности Иисуса Христа, показывая, что в ней — как и доказывал, борясь с монофелитством, преп. Максим Исповедник, — сочетаются “Божество и человечество”, Вечность и настоящее: “…яко человекъ възлеже въ яслехъ, и яко Богъ от вълхвъ дары и поклонение приятъ; яко человекъ бежааша въ Египетъ, и яко Богу рукотворениа египетъскаа поклонишася; (…) яко человекъ по Лазари прослезися, и яко Богъ въскреси и от мертвыихъ; (…) яко человекъ распять бысть и яко Богъ своею властию съпропятааго с Нимъ въпусти въ рай…” Историософия и богословие, “горизонтальная” и “вертикальная” оси проповеди мудрого Илариона, типичны и общи для христианской мысли всех стран и Церквей. Типологически общим представляется и прославление равноапостольного инициатора крещения страны, князя Владимира, обращаясь к которому Иларион называет его: “Подобниче великааго Коньстантина, равноумне, равнохристолюбче”. А вот теперь обратим внимание на особенную, русскую, “составляющую” мышления Илариона — на объяснение того, почему князь Владимир смог совершить такое великое дело: “Похвалимъ же и мы по силе нашей малыими похвалами велика и дивнаа сътворшааго нашего учителя и наставника, великааго кагана нашеа земли Володимера, вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава, иже въ своа лета владычествующее, мужествомъ же и храборъством прослуша въ странахъ многах, и победами и крепостию поминаются ныне и словут. Не в худе бо и неведомее земли владычьствоваша, нъ въ Руське, яже ведома и слышима есть всеми четырьми конци земли. Сий славный от славныихъ рожься, благороденъ от благородныих, каганъ нашь Влодимер…” Это — объясняющая величие Владимира похвала его роду, роду княжескому. В церковной проповеди, какой является “Слово” митр. Илариона, она занимает относительно небольшое место, но хорошо заметна и очень важна. К вертикальной доминанте, направленной на Вечность, мы должны мысленно добавить вектор второго порядка, направленный на Прошлое; и равнодействующая стрелка Сознание окажется слегка отклонившейся в его сторону».

«Смелый нарушитель родовых норм, монах Феодосии, говорит князю как о законе о необходимости подчинения младшего брата старшему как отцу! В том же духе была сделана запись об этом событии в летописи: “А Святославъ седее в Киеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отьню, паче же Божию”. Так сама “растворительница родов”, Церковь, стала, как видим, прилагать усилия, чтобы оградить правящий род от общей эрозии родовых устоев. Канонизацией в качестве святых мучеников князей-братьев Бориса и Глеба, отказавшихся от сопротивлени их старшему брату и убийце Святополку (1015 г.), она освятила безусловное подчинение старшему в княжеском роде, даже если этот старший — злодей: образцовая для христиан кротость совпала в их поведении с самоотверженной верностью родовой этике. С этой канонизацией связано появление целого ряда литературных произведений, в которых влияния поэтики устной словесности вовсе не заметно, но хорошо видно стремление новыми средствами поддержать в княжеской среде старые нормы. Монах Нестор в Киево-Печерском монастыре преп. Феодосия написал “Чтение” о Борисе и Глебе, где, как отмечает Д.С. Лихачев, в его интерпретации эти княжичи-мученики «подали своей смертью всем русским князьям пример братской любви и покорности. Их устами провозглашен принцип старшинства: “Не отъиду, ни отбежю от места сего, ни паки супротивлюся брату своему, старейшему сущю”, — говорит Борис; “Ни пакы смею противитися старейшому брату”, — вновь и вновь повторяет Борис”. И в летописи Борис на предложение дружины сесть в Киеве на освободившемся отцовском столе отвечает: “Не буди то мне вьзняти рукы на брата на старейшаго. Аще отець ми умре, то сей ми будетъ въ отца место”; и в Житии, носящем название “Сказание, и страсть, и похвала святую мученику Бориса и Глеба”, Борис говорит: “Се да иду къ брату моему и реку: Ты ми буди отьць, ти ми брать и старей чьто ми велиши, господине мой?” Естественным образом всю историю Древней Руси, покуда не прервется род правителей-Рюриковичей, святые братья-княжичи Борис и Глеб пребудут радетелями этого своего княжеского рода, помощниками своим родным: именно как “сродникам”, борющимся с иноплеменниками, они помогут свыше и Александру Невскому в битве на Неве со шведами, и Дмитрию Донскому в битве на Куликовом поле с Мамаем, и Иоанну Грозному при взятии Казани. Значит, даже в глазах авангарда в деле переориентации страны на Вечность верность Прошлому в сфере княжеского права осталась священным законом».

Далее мы приводим цитату, которая ставит на прочный фундамент нами постулированную мысль о том, что идея «Третьего Рима» зародилась на Русской земле задолго до ее официальной письменной фиксации в посланиях Мисюря Мунехина великому князю Василию Иоанновичу.

«Сознание временности “временных” лет проявляется и в схожем названии Новгородской 1-й летописи (младшего извода): “Временник, еже нарицается летописание князей и земля Руския, и како избра Богь страну нашу на последнее время…” Идея избранности уже прозвучала! И прозвучала как соборное сознание всего русского народа, а не домысел книжника-одиночки.

«Как эпос по большей части — собственность всего кровнокультурно-родственного коллектива, так и летопись — собственность вероисповедно-родственного, одну княжескую или царскую кровь чтущего народа».

Эта же идея воплощалась в домонгольской Руси и в памятниках зодчества.

«Говоря о программе богатейшего скульптурного убранства Дмитриевского собора во Владимире, О.М. Иоаннисян показывает, что ее вдохновитель был носителем очень амбициозной и откровенно имперской идеологии. Вне всякого сомнения, во время создания Дмитриевского собора таким во Владимире был только один человек — сам князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо… Основной смысл программы скульптурного убранства владимирских построек, возведенных как Андреем Боголюбским, так и Всеволодом Большое Гнездо, сводится, — полагает исследователь, — к идее прославления единодержавной власти князя…»

Идея самодержавия, пришедшая из Византии, с самого начала своего бытования была сопряжена с избранностью русского народа стать последней христианской империей! Казалось бы, после татарского нашествия такие воззрения должны были кануть в Лету за отсутствием исторической перспективы действительно воплотить имперские чаяния на Руси в жизнь. Русь была растерзана и оказалась в кольце злейших врагов.

«В XIII веке княжеская Русь подверглась почти одновременному нападению с двух сторон: с Запада и с Востока. Через три года после взятия крестоносцами Константинополя, в 1207 г., папа Иннокентий III направил русским князьям послание, где говорилось: “Так как страна греков и их Церковь почти полностью вернулась к признанию апостольского престола и подчиняются распоряжением его, представляется заблуждением, что часть не соглашается с целым и что частное откололось от общего”».

Крайне важно и еще одно свидетельство, которое позволяет еще раз оценить «по достоинству» ставку Даниила Галицкого на Европу в его борьбе с Ордой.

После падения Царьграда «… папа потребовал, чтобы Польша, Орден, Швеция и Норвегия блокировали Русь и препятствовали ввозу в нее железа и любого оружия».

Агрессия с Запада носила планомерный и поступательный характер, который вряд ли мог укрыться от современников. Речь шла о долгосрочной войне против православного Востока. И это не преувеличение.

«Это была не локальная, а вполне континентальная война: избиение латинян в Константинополе в 1182 г., последующий погром норманнами Фессалоник, захват крестоносцами Константинополя и образование на месте Византии Латинской империи, немецкие крестовые походы XIII в. на языческую Литву и на северные русские земли, нападения на них же шведов — все эти и подобные локальные столкновения западно- и восточноевропейцев оказались прелюдией к тому, что вскоре Европу с севера на юг — от Скандинавии до о. Крит — разрезала хорошо видимая линия фронта, над которой реяли католические знамена. Началось время борьбы с восточноевропейскими язычниками и “схизматиками”: “…именно с этого времени начинается новая волна крестоносного движения… идеологом ее, естественно, была римская курия, которая фактически возглавила широкомасштабное наступление против народов восточноевропейского региона от полярного круга до Босфора”».

В апреле 1257 г. римская курия инициировала подготовку крестового похода против Руси, обещая его участникам отпущение грехов. «25 января 1260 г. папа Александр VI призвал рыцарей Тевтонского ордена к походу против монголов и передал им в подчинение все русские земли, которые они во время похода завоюют. 21 марта и 8 апреля того же года папа повторил этот призыв в письмах к магистру Гартмуду фон Грюнбаху».

Мог ли не знать об этом Даниил Галицкий, который планировал опереться на помощь пап?

«Политический и военный нажим шел рука об руку с экономическим проникновением на Восток: на южных морях — Венеции и Генуи, на севере — Ганзы. Проникновение это имело, как видно на примере Византии, Крыма и в какой-то мере Новгорода, и политические результаты. Не папская курия, конечно, была виновницей войны, но идеологическим центром и вдохновителем нападающей стороны она стала. Идеологическим центром защищающейся стороны оказался монашеский Афон и Константинопольский “Вселенский” патриархат, в чьем ведении была Восточная Европа. Когда Батый увел основную часть своих войск обратно на Восток, на Руси могла существовать альтернатива из двух зол — татар или литовцев и немцев. Русские города и земли, не вошедшие непосредственно в состав Монгольской империи, — Новгород, Псков, Волынь, Галич, Киев и распространившаяся и усилившаяся за счет ослабления Руси Литва стали буфером между агрессивной католической Европой и северо-восточными русскими княжествами, теперь прикрытыми монгольской центральной властью и армией, сформированной монгольскими военачальниками. Но Псков был слаб, да и Новгород, раздираемый борьбой боярских группировок, терял сферы своего влияния и сдавал торговые позиции ганзейским городам; за галицко-волынское наследство скоро начнут борьбу Польша и Литва, причем последняя, воюя и с поляками, и с немцами, и с русскими, сама была полем борьбы за влияние между католиками и православными, а разгромленный татарами Киев сохранял свое значение лишь номинально — в названии митрополии “Киевская и всея Руси”. И хотя эти земли и амортизировали западный нажим, они делали это не ради Великой Руси, Владимира и Москвы. Наряду с внешними бедствиями и, конечно же, в связи с ними в трагическом XIII столетии происходят очень важные внутренние перемены в духовном строе Руси, потому что один из объектов этнообразующего культа, русский княжеский род, не сумевший дружно противостать завоевателям, оказался позорно разбит и унижен восточными завоевателями до рабского состояния».

Казалось бы, мечтам о самодержавной русской государственности не удалось сбыться. Нет самой государственности. Потенциальные носители императорской харизмы вынуждены ездить на поклон к ханам в Орду. Как же удалось не только выстоять, сохранив веру и национальность, но и пронести через это черное время мечту о последнем мировом царстве?

Естественным образом большая нагрузка в этическом самосознании легла на христианскую православную веру, при всем том, что потери Церкви были тогда неисчислимы: «Разрушены божественныя церкви, осквернены быша ссуди священии и святые кресты и святые книги, потоптана быша святая места, святители мечю во ядь быша, плоти преподобныхъмнихъ птицамъ на снедь повержени быша, кровь и отець и братья нашея, аки вода многа, землю напои», — говорит в своем скорбном Поучении 80-х гг. XIII века Серапион Владимирский и продолжает: «…князий нашихъ воеводъ крепость ищезе, храбрии наша, страха наполъньшася, бежаша…» С чего же пришлось начинать собирать державу князю Александру, с какого исходного пункта?

«Не уберегшие свою страну князья, несомненно, потеряли уважение своих не защищенных ими подданных, и культ их рода, Прошлого-внастоящем, естественным образом не мог не утратить часть своих прав в культуре, а приобрести их, значит, должна была Вечность-в-настоящем. Но главное, пропасть между ними, едва не исчезнувшая, расширилась и углубилась. Она так и осталась свойством русского надсознания, русской самоочевидности, вплоть до Нового, если не Новейшего времени: фольклор ведь так и не был допущен народом в материалы письма. В то время как в Скандинавии процесс записи песен скальдов и саг достиг своего апогея, на Руси всяческая культурная жизнь оказалась сильно заторможена. В существовании на Руси богатого фольклора и до этого, и после сомневаться не приходится. И некоторое его влияние на письменность продолжалось в XIV–XV вв. Но его влияние уже несколько иного, нежели прежде, характера. Вместе с окончанием XIII в. ушла из жизни значительная часть языческих традиций, имевших наибольшее отражение в письменной литературе, — традиций княжеского рода». Начинать пришлось с чистого листа.

Татарское нашествие смело остатки языческой культуры Древней Руси, а не последовательная антиязыческая деятельность в этом отношении правящей династии Рюриковичей, как это представляется ныне многим исследователям, не лишенным неопаганистских симпатий. Возрождаясь после нашествия, Русь возрождается уже всецело христианской страной.

В.Л. Комарович отметил, что княжеские родовые имена исчезают «одновременно с внецерковной молитвой предку в поколении сыновей Александра Невского в конце XIII столетия».

Безусловно, рубеж окончательного воцерковления русской государственности связан не случайно с именем и деятельностью князя Александра и может быть отнесен на счет совершенно осознанной новой политики. Такой вывод напрашивается из анализа наименования сыновей княжеского рода. «Остаткам языческой культуры на Руси золотоордынское “иго” причинило, кажется, более серьезный урон, чем церковной вере. Само это бедствие воспринималось тогда как наказание за грехи. А одним из грехов должно было представляться современникам как раз то, что и составляло особенность предыдущей эпохи, — сближение художественного Прошлого с художественной Вечностью, языческой и церковной культур почти до исчезновения пропасти между ними».

Пастыри в то время неустанно напоминают пасомым о необходимости решительно и бесповоротно отказаться от всех пережитков язычества.

Об этом тоже ясно говорит, обращаясь к пастве, Серапион Владимирский: «Аже еще поганьского обычая держитесь: волхованию веруете… Печаленъ есмь о вашемъ безумьи, молю вы, отступите делъ поганьскыхъ».

Невозможно не процитировать и слова, которые относят к митрополиту Кириллу, чья судьба тесно переплетена с жизнью святого князя Александра и чьи воззрения, несомненно, оказали определенное влияние на политический и духовный выбор князя. Вот что пишет по этому поводу автор «Истории русского народа» Н.А. Полевой: «Ряд святителей русских есть почти непрерывный ряд светил, утешительных во мраке прошедшего. Они не знали страха, огражденные саном своим, и истина была словом их среди ужасов самого свирепого рабства. “Какой прибыток получили мы, оставив правила Божий?” — говорил Кирилл на Соборе Владимирском. “Не рассеял ли нас Бог по лицу всей земли? Не пали ли сильные наши и князья острием меча? Не отведены ли в плен чада наши? Не запустели ли святые Божий церкви? Не томимы ли мы на всякий день от безбожных и нечестивых поганых? Все сия совершилась за то, что мы не храним святых правил”. Когда же сказаны были эти слова?.. В 1274 году! Так религия питала мысль о спасении Отчизны, утешала надеждою освобождения и до того слила мысль об Отчизне и Церкви в понятие русса, что они не различались у него более: умирая за князя и Отчизну, он умирал и за Церковь Божию, с надеждою венца мученического. Мысль эта достигла нашего времени. С 1261 года ханы ордынские позволили учредить даже в Сарае особенного епископа и причт духовенства, ибо в сем месте пребывания ханов всегда бывал съезд русских всякого звания и многие русские жили там даже постоянно. Словом, христианскую веру должно почесть главнейшим, если не единственным средством спасения, сохранившим бытие Руси. Русс покорствовал, унижался духом, терял свою национальность, принимал обычаи, нравы, одежду своего властителя, но помнил, что он христианин, и оставался руссом и христианином, пока религия не повела его в открытую борьбу против поганого властителя и не указала ему победы».

Необходимо подчеркнуть, что «…своей цели такого рода проповеди, по-видимому, достигали: не с тех ли пор, как Русь оказалась поделенной татаро-монголами и литовцами, языческим Востоком и языческим Западом, и постаралась оставить позади свое “поганьство”, “православный” (или “православные”) на века сделалось обращением русских друг к другу… Святой благоверный великий князь Александр Невский (один из первых, чье родовое имя нам неизвестно), герой того времени, святой, представляется не как герой-полководец, защитник своих рода и земли от шведов и немцев, а как политик, — один из тех, кто сделал возможным православно-христианское возрождение страны, начавшееся через поколение после него, несколько десятилетий спустя. Ведь он имел полную возможность примкнуть к римско-католическому миру, к чему приглашал его, предлагая даже королевскую корону, римский папа Иннокентий IV, повести совместную с рыцарями-крестоносцами борьбу против татаро-монгольской Золотой Орды, в том числе, значит, против Великой Руси. Читаем в его Житии: “Некогда де придоша къ нему послы от папы из великаго Рима, ркуще: “Папа нашь тако глаголет: Слышахом тя князя честна и дивна, и земля твоя велика. Сего ради прислахом к тебе от двоюнадесятъ кардиналу два хытрейша — Агалада и Гемонта, да послушавши учения ихъ о законе Божий”. Князь же Александръ, задумавъ съ мудреци своими, въсписа к нему и рече: “От Адама до потопа, от потопа до разделения языкъ, от разделения языкъ до начала Авраамля, от Авраама до проития Иисраиля сквозе море, от исхода сыновъ Иисраилевъ до умертвия Давыда царя, от начала царства Соломона до Августа и до Христова рождества, от рожества Христова до страсти и воскресения, от въскресения же его и на небеса възшествия и до царства Константинова, от начала царства Константинова до первого збора и седмаго — си вся добре съведаемь, а от вас учения не приемлемъ”. Они же възвратишяся въсвояси”. Прими князь Александр папское предложение, как принял его Даниил Галицкий, Православию в Новгороде пришлось бы в течение следующих столетий туго, как во Львове. Любопытно, что с целью убедительно ответить папе, показать, что у нас есть своя христианская культура, князь просто открыл русскую книгу — по всей видимости, Хронограф — и сделал оттуда выписку. Затем Александр Невский сознательно пошел на унижение своего княжеского достоинства ради сбережения страны с ее Православием, с ее Вечностью в настоящем, подчинив свободный Новгород Золотой Орде. Он оказался единодушен с митрополитом Кириллом, ушедшим из “свободного” Галича в подтатарский великорусский Владимир, где они и встретились. Благодаря таким людям XIII в., как еп. Серапион Владимирский, князь Александр Невский и митрополит Кирилл, в середине XIV в. началось очередное духовное и культурное возрождение Руси. Без осуществленной ими “подготовки” это было бы совершенно невозможным».

Следствием этой «подготовки» стало восхождение Руси к своей исторической миссии — быть Третьим Римом. О таком потенциале северного соседа догадывались и наиболее чуткие в духовном отношении иерархи Византии. «Русский путешественник отметил в 1347 г. в Константинополе, что исихастский патриарх, Исидор Бухир (1347–1349) «велми любит Русь».

Не только русское средневековое правосознание пришло к выводу о законности наследия именно русским православным народом власти Рима Ветхого и Рима Второго, соединив их в Русском царстве — Третьем Риме. Подобным же образом взирали на Русский Север и из Византии, предчувствуя неминуемый закат града Константина.

«Русские для исихастов — “ромеи”, как считающиеся подданными византийского императора и входящие в юрисдикцию Вселенского патриарха; Московский великий князь — “благороднейший” и “любезный сродник”… императорского величества, а “святейшая митрополия Киевская и всея Руси”, обладающая обширнейшим уделом и правящая многочисленным народом, прославляющим имя Божие, приемлет особую честь от святой Божией церкви, которая всячески хочет промышлять о ней и оказывать ей свое содействие и помощь, тем более что она имеет в соседстве много нечестивых и огнепоклонников».

В вере в свое предназначение поверженная татарами Русь черпала силы для возрождения. Нам трудно переоценить роль Александра Ярославича в этом поворотном моменте русской истории, когда Русь действительно становилась Россией.

Деятельность князя Александра и его потомков сумело воскресить и былое почитание княжеского рода — как Богом данного.

Вот что писал автор летописного «Слова о житьи и о преставлении князя Дмитриа Ивановича, царя Рускаго». Автор настойчиво величает великого князя Дмитрия — «царем Русским», в чем нельзя не усмотреть продолжения традиции, берущей начало в домонгольской Руси и начала окончательного оформления этой идеи в отчеканенную формулировку «Москва — Третий Рим». Пиетет перед правящим родом передается следующими строками текста: «Сий убо князь Дмитрий родися от благородну и честну родителю — сынъ князя Ивана Ивановича и матерее великые княгини Александры. Внук же бысть православного князя Ивана Даниловича, събирателя Руской земли, корене святого и Богом насаженаго саду, отрасль благоплодна и цвет прекрасный царя Володимера, новаго Костянтина, крестившаго землю Русскую, срордник же бысть чюдотворцю Бориса и Глеба».

В своих славных военных победах над могучими западными народами князь Александр Ярославич предстает перед нами в том сиянии воинской славы, которое столь часто в прошлом слепило глаза языческим народам, готовым принимать свет этого триумфа за несомненное свидетельство святости полководца, которому сопутствует воинская удача. Но князья — полководцы русского народа в лучших своих представителях являют собой совершенно иной тип правителя, воина и христианского подвижника, для которых святость не есть необходимое условие воинских побед и не является плодом их. После крещения князья на Руси — воины, политические руководители, святые, монахи. Одно следовало за другим и часто было взаимообусловлено. Это своего рода новый тип христианской святости, в такой полноте не известный другому христианскому миру, за исключением родной нам Сербии с ее князьями-подвижниками, борцами с турецким нашествием. Лучше всего этот тип святости выразил в лаконичной поэтической фразе поэт Н. Клюев: «Витязь-схимнище». Этот образ наиболее полно выражен в двух богатырях-монахах Пересвете и Ослябе — героях Куликовской битвы с татарами. Особый русский тип благочестия нашел свое высшее воплощение в святом благоверном князе Александре. Мы не вправе недооценивать личную святость князя и в деле его воинских успехов, тем более когда речь идет о действительно священной войне с иноверцами, покушающимися не только на материальное богатство народа, но и на его душу. А именно с такой угрозой столкнулся Русский мир в XIII столетии, испытав одновременно нашествия с Запад и с Востока.

Византия знает, если можно так сказать, чистые типы христианской святости: даже святые воины — это, прежде всего, страстотерпцы за верность христианству, Христу. И их подвиг часто был свершаем вопреки их воинской службе и воинскому долгу, как его понимали в языческой империи Рима. Славные воины святой Георгий, святой Димитрий Солунский, святой Нестор были мучениками за веру, за верность Христу. Император Юстиниан — образец служения Христу на поприще государственном. Ему христианский мир обязан кодексом законов, известных сейчас как «Римское право», и строительством главной храмовой святыни христианского мира — Софии Цареградской. Сербские князья и короли наиболее близки по своему типу святого подвижничества нашим Рюриковичам. Особенно это касается святого князя Лазаря, павшего на Косовом поле.

Российские Рюриковичи — явление поистине уникальное. Соборный лик династии — это воины и политики, государственные деятели и подвижники благочестия, епископы и монахи. Действительно, современному сознанию отнюдь не легко представить святого и политика, а равно и воина в одном лице. Но Рюриковичи дали целую плеяду таких государей.

«Витязь-схимнище», святой князь — это, несомненно, особый, по преимуществу русский тип святости, действительно нашедший свое наиболее гармоническое воплощение, как указано выше, в историческом облике святого Александра Невского.

В русской национальной мифологии такой тип воинского подвижничества за веру нашел свое яркое воплощение в образе богатыря Ильи Муромца, служившего князю Владимиру, чей исторический облик в былинах причудливо мифологизируется, превращая его и в святого прародителя, в котором сочетаются черты обожествляемого язычниками князя-первопредка, священного монарха, который правит, не сходя с трона, и христианского государя — просветителя своего народа, который олицетворяет собой «делегированную теократию».

Мифический образ Владимира, «бездеятельного» монарха языческой древности, конечно, далек от реального князя Владимира — крестителя Руси. Владимир Святославич явил собой образ деятельного князя-полководца. Но важно другое. Даже на уровне мифологического сознания, имеющего дохристианские корни, князь на Руси воспринимался как сакральный владыка. Такое воззрение на природу верховной власти нашло продолжение и в христинскую эпоху и не только на Руси. Нам уже приходилось упоминать письмо константинопольского патриарха московскому князю Василию, сыну Дмитрия Иоанновича Донского. В этом послании есть примечательные строки. Патриарх пишет: «Невозможно иметь церковь и не иметь царя». В контексте письма позиция патриарха предельно понятна. Он требует от московского князя почитать византийского императора как верховного правителя всех православных христиан. Нет сомнения, что такое воззрение на суть царской власти сложилось в Византии очень давно, еще во времена Юстиниана. Однако данная мысль, будучи хорошо известна и владетельным домам православных государств Восточной Европы, получила неожиданное для византийцев развитие. С падением Царьграда и с формированием независимых православных церквей на Балканах и на Руси мысль об обязательности царской власти для православных славян стала вполне своей, получила легитимизацию. И нет ничего удивительного в том, что средневековый человек ретроспективно воспринимал князя Владимира русским царем, который в действительности был независимым правителем крупнейшей державы мира и инициатором ее крещения, буквально став «новым апостолом» для русских славян. Для времени Александра Невского такой взгляд на суть княжеской власти на Руси получил определенное развитие и в принципе мог бы получить и законченное духовное и политико-юридическое оформление в виде определенного акта интронизации, если бы не власть Орды, чьи ханы рассматривали себя в качестве верховных владык Руси, ее царей. Только невозможность открыто бросить вызов претензии ордынских ханов на царский титул сдержало на Руси развитие полноценного монархического института верховной власти, идея которой была глубоко осознана и уже принята русским религиозным и политическим сознанием в канун монгольского нашествия на Русь.

Не будучи титулованным царем, Александр Ярославич, реальный, исторически достоверный, именно таковым воспринимался русским религиозным сознанием как во время его жизненного пути, так и в особенности позднее. Князь явил собой удивительный синтез и мифологического образа неодолимого и благочестивого богатыря, и исторический тип христианского просветителя и отца народа, став на века живым сердцем его национального бытия, главным символом священной династии русских царей.

ПРОСЛАВЛЕНИЕ И ОСОБЕННОСТИ ИКОНОГРАФИИ

Мы не станем здесь описывать все посмертные чудеса, связанные с явлением князя Александра и его помощью молитвенно просящим о том. Скажем только, что такие чудеса не иссякают и известны и в наше время.

Для нас же важно вспомнить два первых чуда, зафиксированные древними хрониками.

Первое чудо произошло при гробе князя Александра в Рождественском монастыре Владимира. Некому монаху, пономарю, случилось, по обыкновению, бодроствовать в притворе церковном, где почивали мощи князя Александра. Пономарь молился у гроба и стал свидетелем действительно удивительного события. Вдруг сами собой у гроба князя стали зажигаться свечи. В этот же момент из алтаря выходят два чудных старца и, нисколько не обращая внимания на окаменевшего в испуге пономаря, подойдя к гробу Александра, стали молитвенно простить помочь сроднику своему Димитрию, одолеваемому иноплеменными. И о чудо! — князь на глазах у пономаря встал из гроба и тут же сделался невидимым. Произошло это в 1380 году в то самое время, когда русские дружины Дмитрия Донского сражались на берегах Непрядвы с ордами Мамая.

Для верующего сердца дорога память этого первого посмертного чуда князя, вставшего из гроба на битву с татарами и помогшего одолеть векового врага. Первое посмертное благодеяние русским людям князя стало логическим продолжением всего его жизненного пути, всей его земной политики, нашедшей оправдание в очах Всевышнего и на небесах. Вместе со своим потомком Александр взял военный реванш у тех, перед кем ради будущего Руси и ее народа вынужден был склонить голову.

Второе известное нам из письменных источников чудо князя и его явление произошло в 1491 г. Утром, перед тем как во Владимире приключился страшный пожар, который уничтожил Рождественскую обитель и сами мощи князя сильно обгорели, было видение от гроба Александрова. «Над самым верхом той церкви видели необычное явление: словно облако легкое протянулось, или словно дым легкий извивался — белый, словно чистый иней, и светлый, словно солнце, подобно ему блестя; и в тонкости и светлости облака того видели подобие образа блаженного великого князя Александра, ехавшего на быстром коне, словно взмывая к небу». Странным выглядит тот факт, что этот образ тотчас же не нашел отображения в иконографии князя. На иконах древнего извода князь традиционно изображался в схиме. Правда, в Лицевом своде XVI столетия, на цветных миниатюрах, мы видим князя на коне с высоко поднятым мечом и с нимбом. Но конный иконографический образ князя появляется на Руси только в синодальный период, имея, как мы видим, основание в древнем чудесном явлении князя.

При Иоанне Грозном, в 1547 г., когда он был провозглашен царем, первым, официально признанным Восточными патриархами русским царем и единым царем для всего Православного универсума, в этот же самый год царь канонизировал своего предка, князя Александра, прославив его со всей Русской православной церковью в качестве святого и благоверного князя.

Основатель Санкт-Петербурга Петр Великий, почитатель памяти и деяний царя Иоанна Грозного, небезосновательно считал себя продолжателем дела святого Александра.

При Петре мощи князя, которые очень сильно пострадали во Владимире при пожаре 1491 г., были перенесены в его новую столицу, в Александро-Невскую лавру. Это место при царе Петре считалось местом Невской битвы, как говорили предания той поры. Примечательно здесь вот что. Дело в том, что место битвы со шведами достаточно точно указано в летописи: при впадении в Неву реки Ижоры. Уже при Екатерине Великой это место было отмечено монументом. Вряд ли и при Петре существовали заблуждения насчет места Невской битвы. Лавра была основана как раз напротив бывшей шведской крепости Ландскрона, которая была уничтожена новгородцами в самом начале XIV века. И это событие, конечно, осталось в памяти потомков. Таким образом, лавра, так или иначе, знаменовала своим местоположением борьбу Руси за выход в Балтику со шведской экспансией. Борьбу, столь успешно начатую в лютые для Руси годы при Александре Невском и завершенную только при Петре Великом. Именно в этой борьбе созревало новое историческое понимание подвигов князя, определенная традиция его почитания, как покровителя ратных людей, которая связывала Александра Невского с новой столицей. По синодальному указу по случаю перенесения мощей в праздничную литургию был вставлен текст о борьбе русского народа за реку Неву и выход в Балтику. Указом Святейшего синода предписывалось отныне вставлять в праздничную литургию этого дня особый пункт о борьбе со шведами (Синаксарь со Службой Гавриила Бужинского). Иными словами, отныне вся борьба русского народа со Шведским королевством воспринималась православным русским людом как борьба священная, борьба народа Божиего с иноверцами. Этим указом русский православный народ фактически уподоблялся Библейскому Израилю, также церковно отмечавшему свои воинские победы над окружающими языческими племенами.

Уже первые цари Романовы проявляли чрезвычайную заботу об увековечивании памяти святого Александра Невского. Патриарх Филарет, отец первого царя из рода Романовых Михаила, приказал поставить первый собор в честь святого над Тайнинскими воротами Московского Кремля (около 1630 г.). Несколько раньше была написана икона «Александр Невский с деянием». Ежегодным стал крестный ход в день его церковной памяти 23 ноября по старому стилю. Перечень чудес, свершавшихся у раки святого, непрестанно увеличивался и тщательно фиксировался монахами Рождественского монастыря вплоть до первого десятилетия XVIII столетия. В списке середины XVIII века, присланном в 1772 г. из Владимира в Петербург, имеется добавление четырех чудес, последнее из которых датируется 1706 г. «Агиографический и иконографический образ Александра в XVI в. был “присвоен” московскими государями. В следующем столетии Романовы, декларировавшие свое родство с последними Рюриковичами, символически возобновили династическую связь Владимира и Москвы, торжественно прославив князя-мученика Георгия».

В сонме владимирских чудотворцев особое место с этого времени играют два князя: Александр Невский и Георгий Всеволодович. На уровне иконографических символов и форм им была отведена роль идеальных правителей — носителей «царского сана», воинов земного и небесного воинств, исповедников истинной веры.

Необходимо еще раз сказать несколько слов и об иконографии Александра Невского. Как мы отметили выше, до синодального периода истории нашей Церкви князь изображался на иконах исключительно в иноческих одеяниях. После переноса мощей князя в новую российскую столицу — Санкт-Петербург иконография изменилась. Александра Невского стали изображать в великокняжеском одеянии с обязательным княжеским атрибутом власти — мечом!

Святейший синод повелел изображать Невского на иконах не как схимника, но как монарха, в короне и богатом княжеском облачении, накинутом на доспехи. Святые мощи князя 30 августа 1724 г. были торжественно перевезены из Владимира в только что отстроенную Благовещенскую церковь Александро-Невской лавры Санкт-Петербурга, о чем упомянуто было выше. Случилось это в третью годовщину Ништадтского мира со шведами (1721).

В 1725 г. был учрежден государственный орден Святого благоверного великого князя Александра Невского, на котором в императорский период вдруг вновь была возобновлена древнемосковская царская геральдическая традиция, идущая из Византии, изображать не черного императорского орла на золотом щите, а золотого царского орла в красном поле. Именно золотые двуглавые орлы обрамляли на ордене красный крест с изображением князя Александра в средокрестии. Интересно, что поиск определенного канонического образа князя продолжался весь императорский период и продолжается ныне. Одной из наиболее удачных, на взгляд автора, икон князя можно назвать образ, созданный сравнительно недавно для храма в Переяславле-Залесском.

Образ Александра Ярославича многократно осмыслялся в светской художественной культуре России. Невозможно не вспомнить мозаичное панно Рериха, на котором святой князь ставит печать на чело шведского ярла.

Лучшим художественным произведением, безусловно отразившим святость и величие Невского, можно считать панно художника Павла Корина, созданное им для одного из потолочных плафонов станции метро «Комсомольская»-кольцевая в Москве. Золотые доспехи Невского возвращают нас к византийской иконографии, к древней мозаичной традиции Царьграда, где золотой мозаичный и иконописный фон символизируют собой свет невещественных, нетварных Божественных энергий. Александр на этом панно изображен молодым, каким он и был в момент своих величайших воинских подвигов, в золотых доспехах, и как бы сам пронизан лучами этих нетварных Божественных сил.

Необходимо сказать и о последующей судьбе святых для нас мощей князя Александра.

Мощи князя Александра не избежали общей печальной судьбы всех русских святынь в большевистский период. Они были вскрыты при советской власти. «История вскрытия мощей святого благоверного князя Александра Невского в период антирелигиозной кампании большевиков, 12 мая 1922 г., до сих пор остается не изученным до конца эпизодом… При этом важно учесть: в понимании большевиков именно сохранность мощей доказывала их нетленность и святость. Отсюда и массовые вскрытия мощей, проводившиеся по всей стране в ходе антирелигиозной пропаганды и во время агитации помощи голодавшим Поволжья. Именно в газетах сколь возможно подробно описывалось содержимое раки. В частности, приводились следующие факты. В раке Александра Невского в Петрограде были обнаружены две малых берцовых кости и два ребра, левая плечевая кость, височная кость, один позвонок, кусочек черепа и грудной позвонок. Кости темно-коричневого цвета, какие обычно встречаются на старых кладбищах. По заключению экспертов, кость от человеческого скелета и древнего происхождения. Вся небольшая группа костей завернута в крепкую, сохранившуюся парчу».

Видимо, это все, что удалось собрать после пожара в Рождественском храме во Владимире в 1491 г. Как бы там ни было, именно такой вид мощей стал причиной того, что они избежали дальнейшего поругания. Большевики были вполне удовлетворены таким состоянием сохранности, которое, по их воззрениям, свидетельствовало о тщетности веры в благодатную силу святых мощей. Таким образом, пожар XV столетия, почти уничтожив мощи святого князя, провиденциально сохранил их для нас до сего дня.

Отношение советской власти к Александру перед Великой Отечественной войной резко изменилось. Стране нужны были образы героических предков перед неминуемым военным столкновением с национал-социалистической Германией. Победитель немцев Александр Невский оказался востребованным советской патриотической пропагандой.

В 1942 г. орден Александра Невского был учрежден советской властью, сделавшей новую ставку в борьбе с национал-социалистической Германией на русское национальное самосознание и русскую воинскую доблесть, чьими вечными символами был и будет образ святого князя.

Удивительно, но факт: в сталинское время к историкам и широким кругам общественности возвращается понимание того, что мы живы и являемся субъектом мировой истории до сей поры и всем этим, самой жизнью нашей, тем, что мы и наши дети говорят по-русски и ходят в православные храмы, всем этим мы обязаны Александру Ярославичу.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

АНГЕЛ ВЕЛИКОРУССКОГО ПЛЕМЕНИ

Мы уже писали выше и выскажем еще раз ту неоспоримую истину, что для нашей истории Александр Невский — это уникальный тип правителя, сочетающего личное благочестие, мудрость государственного мужа и мужество бесстрашного воина. В Александре Ярославиче мы видим идеальный тип христианского правителя, максимально полно воплотившийся в человеческой истории. То, что потенциально носила вся династия Рюриковичей, и личную святость, и доблесть, и мудрость, в одном Александре Невском приведено в удивительный неповторимый синтез, в отчетливый канонический тип истинного христианского государя.

Для понимания политических приоритетов и вообще особого политического мировоззрения князя необходимо рассмотреть личную печать Александра Невского, которая, выражаясь языком современных понятий, может рассматриваться как его визитная карточка. На лицевой стороне печати изображен святой Александр. Этот святой Александр — воин с мечом — загадал немало загадок отечественным историкам. Дело в том, что святых Александров в святцах много. Но все они или патриархи, или монахи. Только под 9 июля отечественный историк Н.П. Лихачев нашел память святого воина Александра. Исследователь справедливо поставил вопрос: «Важно определить, какой святой представлен в виде всадника, весьма далекого от византийских изображений». Несомненно, определенное, хотя и опосредованное, западноевропейское влияние, западный образец, мог быть принят, потому что греческого изображения редкого святого не было под рукой.

О святом воине Александре известно немного. Его чтут вместе с преподобными мучениками Патремуфием и Коприем. Все трое пострадали при Юлиане Отступнике. Исходя из этого, Н.П. Лихачев считает возможным определить дату рождения князя. Однако, как выяснилось, воинов Александров святцы знают троих. Под 13 мая чтится память Александра-воина, римлянина, под 10 июня просто воина, а 9 июля — воина-египтянина. В Минее служебной, известной и во времена Александра, числится только Александр — воин-римлянин, память которого празднуется 13 мая. Современный историк В.К. Зиборов считает эту дату наиболее вероятной датой рождения Александра Невского. Косвенно его мысль подтверждают слова митрополита Кирилла, воскликнувшего над гробом Невского героя, о чем писалось выше: «Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце земли Суздальской». Сравнение с солнцем — обычный прием агиографов, но в текстах, посвященных святым воинам Александрам, только в Минее служебной под 13 мая неоднократно встречается этот образ: «Яко солнце свьтъло от въстока въсиявъ обътече всь миръ»; или «…обидевсь миръ яко солнце пресветъло, разори неистовьство идольское, неисповедимъ явися Александре пресветъле»! Из этого следует, что привычный образ агиографической литературы, стереотипный прием, выглядит не как случайная фигура надгробной речи, адресованная почившему в Бозе князю, а как сознательная параллель, которую проводит между князем и его небесным покровителем митрополит Кирилл. И мы вправе признать небесным покровителем Александра Ярославича именно воина Александра-римлянина и с определенностью говорить о дате 13 мая как о дне рождении князя.

Выскажем и еще ряд соображений в связи с печатью князя Александра Ярославича. На печати изображен вооруженный мечом воин, и на нем можно усмотреть подобие короны. Историки справедливо считают, что это своего рода «геральдический» ответ Александра Невского на принятие реальных корон от папы Римского литовским Миндовгом и князем Даниилом Галицким. Геральдическая фигура на печати свидетельствует о том, что Невский «сигнализировал» на символическом уровне своим державным соседям о том, что его статус по крайней мере не меньше, чем у них, и статус этот получен им фактом рождения в великокняжеском роде и не нуждается в легитимизации со стороны еретического, в глазах любого православного человека, Рима.

Этот символ, оставленный князем в наследие своим потомкам, заключал в себе на символическом уровне определенную политическую программу Александра для своих наследников, сменивших великокняжеский венец в 1547 г. на царскую корону.

Статус этой печати был высоко оценен современниками и потомками. Не случайно литовский князь Гедимин, родоначальник фамилии Гедиминовичей, именно этот символ принял в качестве личной печати, претендуя на наследственное право власти в тех землях Руси, которые издревле принадлежали дому Рюрика, а возможно, и считая себя законным членом фамилии Рюриковичей, о чем есть косвенные исторические свидетельства.

В истории России, если мерить ее вехами, сопряженными с крупнейшими историческими фигурами, князь Александр по праву символизирует собой весь период XIII века русской истории, так же как век X есть век Владимира Крестителя по преимуществу, а век XII — время Владимира Мономаха.

Князь Владимир Святославич стал отцом Святой Руси — единого русского народа, волею исторических судеб сейчас вынужденно разделенного по территориальному признаку на жителей Украины, Великороссии и Белой Руси. Александр Невский — это отец великорусской ветви русского народа, той ветви, которая единственная сохранила независимость и собственное, самобытное государство, а равно стало главным носителем единого, целостного общерусского исторического самосознания, родившегося в купели Днепра. В то же время нельзя не сказать о том, что у украинской и белорусской ветвей русского этноса это самосознание, национальная самоидентификация носит неустойчивый, искусственный характер, связанный с сильным влиянием поляков и католической церкви в период с XV века по начало XX столетия включительно.

Принципиально важно отметить, что Александр Невский сохранил в единстве территорию зарождавшейся великорусской народности, не дав отколоться Новгороду и Пскову от Суздальской Руси.

Александр должен рассматриваться нами еще и как знаменательная фигура, в которой чаяния единства всей Руси, которые всегда были и будут отличительной чертой истинно русских людей, воплотились в его судьбе и в делах его жизни. После женитьбы на полоцкой княжне Александре Александр мог считаться одним из главных претендентов на древний полоцкий княжеский стол — центр Белой Руси. В старшем сыне Александра Невского Василии мы видим потомка двух ветвей Рюриковичей, в котором действительно объединялись династические линии Великой Руси и Белой. Став великим князем Киевским, Александр одновременно становился государем сразу трех наиважнейших государственных центров Руси: Киева, Новгорода и Владимира. Только Галич и Волынь остались вне его княжеской власти. Не случайно именно эти земли, вероятно, навсегда утрачены для Русского мира.

На личности князя Александра вообще была сфокусирована надежда многих второстепенных княжеских столов Руси на грядущее возрождение сильного Русского государства, которое они не представляли вне сильной и единой династии — потомков Рюрика, которая всегда, во все периоды русской истории, до монголов и после нашествия, мыслила о себе как о единой семье, наследственно владеющей всей Русской землей в совокупности всех ее исторических земель и княжеских столов. В детях Александра многочисленные потомки Рюрика могли уже при его жизни предугадывать будущих великих государей единого, централизованного Русского государства. Родовитая аристократия начала собираться у княжеского стола Александра, чтобы потом стать опорой трону московских государей.

Александр Ярославич предстал перед современниками выдающимся полководцем. Он доказал это не только славными победами на берегу Невы и на льду Чудского озера, но и взятием крепостей, таких как Псков, Изборск и Копорье, захваченных перед тем немцами.

Что касается взятия крепостей в тот период, дело это было крайне сложное, если осаждавшие не имели возможности применять специальную осадную технику. Достаточно почитать немецкую Ливонскую хронику, чтобы оценить знаменательность взятия крепостей Александром Невским фактически с марша, без длительной осады и осадной техники! Добавьте сюда личный поединок князя со шведским ярлом, совершенно очевидно, опытнейшим воином, беспримерный поход в зимнюю пору в Финляндию, великолепно проведенную военную кампанию против нашествия литовцев на Русь, и перед вами предстанет законченный облик героя и полководца.

Александр с юности предстает перед нами христианским подвижником, представляя собой совокупный образ рыцаря и христианина, столь любимый европейской христианской литературой Средневековья. Но главное, что мы должны отчетливо представлять, — образ князя не есть плод литературного творчества, своей жизнью он подавал пример подвижничества и жертвенности за свой народ, Отчизну и, главное, веру, став в веках маяком истинного подвижничества для своих потомков и всего русского народа.

Князь Александр уже при жизни стал восприниматься не только как новый устроитель растерзанной Руси, но в то же время его имя тесно сопрягалось с объектами сакральной географии. В мифологии народов известен феномен, когда храмовое и, шире, сакральное строительство воспринималось как акт космологического характера, акт преобразования хаоса в космос. Эти воззрения не чужды были и русскому Средневековью. И конечно, далеко не случайно строительство или основание ряда культовых памятников связывалось непосредственно с инициативой князя Александра, который являл собой образ «нового демиурга», отвоевывавшего у хаоса Русскую землю.

В Старой Ладоге с древности бытует предание, что Николаевский Староладожский монастырь основан святым благоверным князем Александром сразу после разгрома шведов на Неве. Этому вопросу посвящена работа послушника Никольского мужского монастыря в селе Старая Ладога РА. Левшина: «Первый же вопрос, который часто скептики ставят под сомнение, следующий — действительно ли монастырь основан в 1240 году и насколько достоверна представляемая гипотеза о том, что он основан святым князем Александром Невским. Да, никаких прямых указаний на это нет. Нет никаких памятников материальной культуры, подтверждающих это. Пока на территории монастыря не проводились масштабные археологические работы. А древняя летопись монастыря, если она вообще существовала, погибла в результате одного из многочисленных пожаров или разорений обители. Единственное строение, так или иначе, хоть в каких-то своих фрагментах переносящее нас в ту эпоху, — Никольский собор, был основан раньше монастыря, предположительно на полстолетия и тоже ничего об основании обители нам не сообщает. С одной стороны, действительно странно — ни в одном историческом документе мы не находим свидетельства о каком-то сокровенно-особенном почитании в монастыре св. Александра Невского. Удивительно, но канонизирован он был в 1549 г., а освященного в его честь храма в монастыре так и не появилось. И все же… “В память о гиблых ладожских сродниках” — вот так представляет нам историю создания монастыря некая монастырская летопись, созданная однозначно после монастырского разорения 1611–1616 годов. Очевидно, что к ее созданию приложили руку те, кто был знаком с историей монастыря до периода шведского разорения. Вполне возможно, что это был первый строитель монастыря, назначенный туда в 1616 году, — иеромонах Иов, который был “постриженик новгородского Зверина монастыря, из ладожан”. Добавлю, монастырский синодик, т.е. помянник об упокоении, тоже сохраняет важную для нас фразу, перечисляя имена древних строителей и основателей, составитель помечает “и гиблых сродников их”. Подчеркну, он не знает всех их имен, он объединяет их вместе под фразой “гиблых”, погибших. Это достаточно распространенная церковная практика по отношению к воинам, павшим на поле брани. Примеров таких достаточно большое количество. Итак, какие-то общие гипотетические основания говорить о том, что Никольский монастырь — есть памятник неким воинским событиям у нас есть. Каким именно? Это абсолютно очевидно, если учесть, что прямо у стен монастыря, на живописном холме, расположено урочище “Победище” — группа курганных захоронений… Об этом прямо указывает крупный исследователь церковной Ладоги игумен Иоанн: “Найденные в раскопанной насыпи останки костей человеческих и конских и изржавленные мечи подтверждают справедливость сего предания…”» Отметим еще важный момент — в 1240 году на Неву к Александру из Ладоги выдвинулась местная дружина. В старину бытовало убеждение, ныне опровергнутое, что князь Александр на Невскую битву шел через Ладогу. Существует даже предание, что в Георгиевском соборе он освятил свой меч на ратное дело, но этот факт как раз можно подвергнуть критике — освящение меча, конечно же, произошло в Новгороде, но вот на молитву в собор князь однозначно ходил. В целом мы можем реконструировать возможное отношение Александра к Никольскому монастырю следующим образом. «В 1240 году Александр Невский добирает дружину ладожанами, 15 июля происходит победоносная Невская битва, погибших ладожан хоронят на особом месте, где уже существовали более древние захоронения, — на южной оконечности города, на холме, который задолго до этого или впоследствии приобретает имя “Победище”, после сего рядом с воинским пантеоном основывается монастырь. Нет сведений, что сам князь указал на необходимость создания монашеского общежития на берегу Волхова, но подобное событие в крупном и таком стратегически важном городе, как Ладога, не могло произойти без ведения князя и новгородского архиепископа. На минуту обратимся к словам архиепископа Спиридона, который как раз занимал новгородскую кафедру в 1240 году, он отмечал “церквам и монастырям вне повеления княжия не быть”. Что еще раз доказывает обсуждаемую нами гипотезу. Кстати, именно архиепископ Спиридон в 1240 году благословил князя вступить против неприятеля с дружиною гораздо меньше неприятельской и затем торжественно встречал его в Новгороде с победой».

Необходимо сделать ряд уточнений по поводу двух фактов, приведенных в статье Р.А. Левшина. Дело в том, что само урочище Победище, равно и как сам топоним, конечно, древнее Невской битвы. По поводу маршрута дружин Александра Невского ученые не пришли к единому мнению. Некоторые считают, что из Новгорода князь сухой дорогой напрямую двинулся к Неве, минуя Ладогу, а сам город посетил уже на обратном пути. Но в остальном, нам кажется, исторические факты не противоречат преданию об основании обители при Александре Невском и о связи ее основания с павшими в Невской баталии воинами. И сам Никольский монастырь предстает перед нами как важный объект новой сакральной географии Руси, связанной с именем ее новгособирателя и устроителя — Александра Невского.

Несомненно, сохранение русского рода, сохранение династии и всей Русской земли было конечной целью его политики и жизненного подвига. Чтобы представить картину трагического краха и предсмертной агонии всего православного мира в середине страшного XIII столетия, каковой она представала в глазах современников того века, нам необходимо снова вспомнить приход папских послов в 1248 г. (1250?) к Александру, вспомнить их коварство при пересказе князю последних прижизненных деяний его отца, который якобы склонился перед авторитетом римского епископа. Для полноты картины необходимо также учесть совершенный разгром Руси, учиненный татарами, и, конечно, оккупацию Царьграда крестоносцами. Что еще можно добавить к этой удручающей картине краха всего, что было для русского человека того времени святым и вроде бы незыблемым. Добавить нечего. Картина и для современника предстает безысходно трагической, а для людей, живших в ту эпоху, это был конец света без кавычек. Кто мог в той политической ситуации увидеть «свет в конце туннеля»?

Разгром Царьграда крестоносцами, совершенный ими в 1204 г., был, конечно, еще жив в памяти современников Александра Невского. В христианском мире того времени политическая сила Рима могла казаться единственной гарантией спасения христианской цивилизации в целом.

Но память о том, что Рим сделал со святым градом Константина, его храмами, тоже была жива у православных народов. Наши предки видели, что Рим руками немцев делал тогда в Прибалтике с местными финскими и балтскими племенами и что только через прямое порабощение и рабское унижение достигалась их христианизация.

Перед Александром Невским во всей остроте и трагизме встал вопрос: с кем идти дальше растерзанной Руси? И этот политический, по сути, вопрос был одновременно и вопросом этико-религиозного выбора. Что выбрать: силу лжи или видимую немощность правды? Выбор между силой и правдой был сделан святым Александром в пользу правды. Этот же выбор стоял и перед Даниилом Галицким. Но для этого храброго воина истинный выбор был скрыт его страстной ненавистью к татарам, которая не позволила ему явственно разглядеть коварного врага, покусившегося не только на тело народа, но и на его святую душу. Даниил Галицкий, славный полководец, ошибся в своем выборе союзников и подписал смертный приговор религиозно-национальной идентичности и целостности огромной части некогда единого русского народа. В целом мудрый государственный деятель, он, храбро противостоя татарам, не смог заглянуть в далекое будущее, как смог святой Александр. Возможно, сказалась психологическая травма Даниила после жестокого и отчасти досадного поражения русского войска в битве с татарами на Калке в 1223 г., в которой Даниил участвовал и показал чудеса храбрости, но, получив ранение в грудь, сам чудом остался в живых.

Даниил идет на небывалое дело. Первым из русских князей он принимает корону от папы римского. Трудно и невозможно оправдать этот поступок князя. Упование на военную помощь католического Запада, которая оказалась политическим миражом, лукаво выдаваемым папскими посланниками за безусловную истину, не может служить оправданием. Эта зачарованность миражом помощи от католических соседей привела Даниила к трагическому шагу, имеющему страшные духовные последствия. Князь не устоял в Истинной вере, пусть даже если сам он рассматривал принятие короны от римского епископа только как ловкий дипломатический шаг, не обязывающий в духовном плане ни его самого, ни его подданных ни к чему принципиально непоправимому.

Итог всему этому был ужасный. Галицкое княжество уже при внуках Даниила теряет независимость. Династия Даниловичей бесславно пресекается, в то время как потомки Александра Невского становятся царями Третьего Рима, то есть вселенскими государями с православной точки зрения. Непосредственным следствием принятия короны от папы князем Даниилом становится уния с католиками в XVI веке, в которую силой загнали православное духовенство Западной Руси, и тот духовный коллапс, существующий не только в современной Галиции, но и на всей Украине, уже приведший к братоубийственной войне. Раковые клетки духовного предательства за семьсот лет буквально парализовали организм огромной части русского народа, сделав его неизлечимо больным. И крайне символично, что фамилия одного из униатских епископов на Украине, памятник которому автор этих строк видел в Тернополе, — Слипый! Воистину слепые стали поводырями слепых, получив в наследие эту трагическую духовную и политическую слепоту от князя Даниила.

Наш приговор выбору князя Даниила, вероятно, не был бы столь строг, если бы его современником не был князь Александр.

Чтобы полнее представить себе ситуацию, в которой оказался святой Александр в момент исторического выбора для всего русского племени, необходимо еще раз вернуться к теме посещения князя папскими послами.

Обратим внимание на послание папы Инокентия IV Александру Невскому от 23 января 1248 г. В нем папа утверждает, что со слов своего посланника в Орде Иоанна де Плано Карпини из ордена миноритов, сподвижника Франциска Ассизского, князь Ярослав Всеволодович в Орде согласился перейти в католичество. Папа призывал Александра Ярославича прислушаться к здравому смыслу, прямо скажем, не в очень корректной форме. На самом деле подтвердить слава Ярослава о его желании перейти в католичество невозможно. Сам Плано Карпини в своих сочинениях ни слова не говорит об этом. Он вообще умолчал о своей встрече с Ярославом в Каракоруме, во время своего нахождения там в 1246 г. по случаю восхождения на трон хана Гуюка, хотя упомянул о своей встрече с Даниилом Галицким и его братом Васильком. Но этого князь Александр тогда не мог знать. Его выбор веры был выбором его совести, отягченным тяжкой новостью об отце, был выбором, за который он нес личную ответственность за судьбу русского народа, за его будущее. Выбор Александра — это выбор не просто духовно сильного человека, этот выбор был выбором исповедническим, выбор человека, наделенного даром прозорливца! Этот выбор, сделанный князем за нас и детей наших, по сути своей стал исторически значимым моментом, в котором родилась великорусская народность, которой отныне, с самого этого момента, суждено было стать Третьим Римом, народом — хранителем Истинной веры, святого православия!

Иной выбор сделал его современник Даниил Галицкий. Буллой от 7 сентября 1247 г. папа повелел легату Альберту фон Зуербееру, епископу Прусскому, отправиться к Даниилу Галицкому, дабы осуществить переход его и чинов княжества духовных и светских в католичество. Как уже не раз отмечалось выше, князь Даниил был коронован в Дрогичине в 1253 г. Мы не имеем информации о переходе самого Даниила при этом в католичество. Но то, что такой переход мог быть осуществлен его вельможами с его же согласия ради вожделенной короны, — это мы можем смело предполагать из приведенного выше отрывка из документа. Иначе папский посол не осмелился бы, ничего конкретного не добившись в своей миссии от князя в смысле серьезных уступок католикам, возложить на Даниила королевскую корону.

Однако, как мы видели, ставка на папу против монголов даже с чисто политической и военной точек зрения была необоснованной.

Сам римский первосвященник оказался на тот момент в определенном политическом затруднении. Против папы были византийцы, нашедшие с монголами общий язык. Против него были германские императоры. Против него была вся Северная Русь в лице Александра Невского. Помощь Даниилу могли оказать только венгры и поляки, изрядно напуганные татарами, но одновременно не собиравшиеся умерять свои аппетиты по отношению к Галиции.

В судьбе и политическом выборе двух потомков великого князя Владимира Мономаха — Александра и Даниила мы вправе увидеть глубокий судьбоносный символизм, определивший всю дальнейшую историческую судьбу двух ветвей русского народа, северной и южной.

Собственно, с этого политического, а по сути своей, глубоко духовного акта, как выбор в пользу верности православию Александра, и с выбора короны в уповании на мощь и помощь католического Запада в борьбе с Ордой и началась история двух ветвей русского народа.

Этот выбор разделил русский народ надолго, а с частью населения Украины, окончательно сделавших выбор в пользу духовного порабощения католичеством и потери своей истинной национальной русской идентичности в пользу «испеченного» в Варшаве и Вене «украинства», нас с ними выбор Даниила, не чаявшего столь трагического исхода для своих русских подданных в своем принятии королевской короны, разделил навсегда.

И опять же глубоко символично, что священный венец Мономаха, общего предка Александра Невского и Даниила Галицкого, остался на Севере, став отеческим наследием русских царей, с частью иных царских инсигний по преданию принесенный из Византии как дар от царя Константина Мономаха, символизировавший законное наследие Киева Второму Риму — Византии!

Венец, по промыслу Всевышнего, остался в той части русского народа, которая в годину смут оставалась верной православию. Хотя по человеческому разумению у Галича на то было больше шансов, учитывая хотя бы большую близость Галиции к Византии и лучшее геополитическое положение.

Итак, в определенном смысле Даниил Галицкий стал духовным отцом той части русского народа, которая в конце XIX века, не без помощи ее поработителей — поляков и австрияков, стала осознавать себя украинской народностью, со всем тяжелым багажом наследственных комплексов вины и неполноценности, берущих свое начало, корнем своим имеющих ту злополучную папскую корону, которую получил князь Даниил в Дрогичине и которая жестоко обманула надежды князя на помощь Запада и сегодня продолжает своим призраком обманывать украиноманов в их надежде быть принятыми в «Европах» в качестве полноправного европейского этноса, а не в качестве незаконнорожденных детей барской кухарки.

Еще раз отметим важную мысль, что Александр Невский, совершив свой выбор веры в тот момент, когда крестная мать Руси Византия была растоптана крестоносцами и сам православный мир был на краю гибели, явился духовным отцом великоруссов, проявив чудесную, святую прозорливость относительно его славного будущего. Не на Куликовом поле, которое являло собой величайшую битву человеческой истории, родилась великорусская народность, как об этом часто судят. Судьбоносных битв на Руси и до сражения с Мамаем, и после было много. Самому Куликову полю предшествовала битва на Воже, где князь Дмитрий Донской разбил татар, которых вел воевода Бегич. После Куликова было знаменитое стояние на реке Угре, ставшее символическим концом татарского ига. А затем еще одно грандиознее сражение с татарами, у стен первопрестольной Москвы — битва на Молодях при Грозном царе, досадно забытая и, можно сказать, выпавшая из обоймы национального самосознания и достояния славных национальных побед.

Именно в выборе веры в условиях видимого бессилия православных государств, заметно уступавшим тогда в политическом и военном отношении мощи католического Запада и безжалостного Востока, мы обязаны видеть тот единичный акт, который и породил великорусскую народность, ставшую русским народом в водах Днепра при князе Владимире и наделенную Свыше особой миссией — оставаясь свободной частью единого русского этноса, быть единственным хранителем истинной веры и в этой ипостаси осознать себя особой великорусской ветвью некогда единого племени. Эта была та часть Руси, которая избежала порабощения католической Польшей и не сломалась под тяжким игом татар. Православный север Руси Новгородской и Владимирской, объединенный Москвой, стал колыбелью великорусов, из которой родился Третий Рим!

В отличие от советского периода, когда имя Александра было использовано в государственной политической пропаганде, нам сейчас необходимо вернуться к пониманию безусловной святости князя, очевидной для его современников, но ставшей не совсем понятной нам. Но без этого понимания, без вникания в суть данного вопроса нам будет непонятен Александр Невский ни как полководец, ни как государственный деятель. Без осознания подлинной святости князя мы будем совершенно превратно судить о тех далеких событиях его подвижнической жизни, скрытой от нас веками. Мы будем впадать в грех ложных суждений, в том числе обвиняя его в мнимом предательстве брата Андрея в Орде. Мы должны четко уяснить себе, что от доброго корня и от любви к благочестию родителей рождаются и дети святые. Об отце и предках Александра Невского мы уже писали. Относясь к роду, который дал небывалое количество святых, став предком многих из них, Александр предстает перед нами в ярком свете непогрешимости, максимально возможной в нашем грешном мире и в том страшном столетии, когда реки на Руси буквально текли кровью.

Еще раз укажем читателю на тот факт, которому нельзя не придать особого значения. Самым исторически информативным источником о князе Александре явилось его Житие, написанное его соратником, человеком, знавшим его лично! И Житие является тем неопровержимым свидетельством, что святость князя была очевидна уже его современникам, признавшим за ним безусловное обладание особыми дарами Духа Святого. Над его гробом митрополит Кирилл воскликнул: «Уже зашло солнце земли Суздальской». И в этот момент почивший князь явил первое чудо, взяв разрешительную грамоту из рук митрополита.

«Солнце земли Суздальской», о чем мы уже говорили выше, — это не простая поэтическая фигура речи. Это признание прижизненной святости Александра Невского, признание особого о нем Божиего смотрения в путях Святой Руси. Житие князя составлено его современником, чувствовавшим эту святость, опытно и честно донесшим это знание потомкам! Мы можем сделать смелое предположение о том, что только очевидной и безусловной святостью князя мы можем объяснить вообще-то малообъяснимый переход сына хана Батыя Сартака в христианство и его дружбу с князем Александром, о которой свидетельствуют источники, с которыми согласны многие видные историки и исследователи. Справедливости ради отметим, что некоторые источники отрицают истинный переход Сартака в христианство. Путешественник Марко Поло вообще отрицал этот факт, одновременно сообщая, что Сартак покровительствовал православным христианам.

Я думаю, многие согласятся, что для язычника очевидность святости проявляется прежде всего во внешней материальной успешности. О какой успешности в отношении Александра можно говорить, когда вся его страна лежала в развалинах, сожженная и полоненная отцом Сартака Батыем? И тем не менее Сартак, под влиянием князя, если лично и не принимает православия, то определенным образом становится защитником православных людей, живущих вынужденно в Орде. За это покровительство, насколько нам известно, Сартак не подвергался со стороны отца репрессиям. Вспомним, что за проповедь христианства в среде менее кровожадных язычников многие проповедники были убиты и причислены к мученикам за веру. Может быть, это поможет нам оценить высоту проповеднического подвига Александра в Орде, защищавшего веру перед сыном хана Батыя?!

Может быть, в исповедническом подвиге в Орде и состоял один из главных подвигов князя Александра, ставших истинным фундаментом Московского царства — Третьего Рима.

Собственно говоря, из подвига исповедничества, из «выбора веры» Александром Невским он и родился! Еще и еще раз отметим, что в определенном смысле выбор веры князем Александром заметно отличался от действительно сделанного выбора его предка — князя Владимира Святославича. Тогда, при Владимире, оплот православия — Византия была в зените славы и могущества. Это была не просто самая передовая держава человеческой цивилизации того времени, это была сама цивилизация, для которой остальной мир был лишь ее периферией. И выбор веры князем Владимиром во многом был обусловлен этой мощью и видимой, даже для язычника, Благодатью, которая почивает на этой великолепной державе. При Александре Византия уже не могла соблазнить никого внешним блеском своего величия, которого не было. А было лишь политическое унижение, выразившееся в виде утраты своей священной столицы — Константинополя!

Мы можем смело утверждать, что в тот момент князь Александр прекрасно осознавал ту всемирную роль Руси в деле хранения православной веры, которую он предопределил своим выбором. Оставалось главное — сохранить единственного носителя этой веры — русский народ не как некую абстракцию, химеру «вавилонскую» из смешения рас и языков, для которых вера была бы лишь имперской скрепой, государственно обязательным мировоззрением, но как уникальную историческую личность, с неповторимым этническим лицом, для которого православие было и оставалось сутью его внутреннего духовного бытия, стержнем его жизни, частной, политической, культурной.

Сосудом хранения святыни веры должен был оставаться русский народ, пронизанный единым духом, объединенный не только единым телом, но и единой душой, единым психологическим строем, который и предопределил его выбор в пользу православия при Владимире Святославиче и укрепил в момент наибольшей национальной опасности для самого бытия его в истории, при Александре Невском. Сохранение этого народа на холодном ветру безжалостного века и стало делом жизни святого Александра.

Александр Невский стал достоянием нашей национальной мифологии в том смысле, что он есть духовный фокус, сердцевина нашей национальной жизни и отечественной истории, одновременно являясь подлинно живым соборным членом нашей Церкви, к которой принадлежим и мы, современные православные люди. И в этом смысле Александр Ярославич не только принадлежит нашей истории, нашему национальному мифу — он наш живой соотечественник и живет вместе с нами в том таинственном времени, в котором все мы живем в Церкви.

Завет отходящего ко Господу московского князя Симеона Гордого своим наследникам, звучащий следующим образом: «Дабы свеча Рода не угасла!», есть, по сути, главный политический и духовный завет, данный еще Александром Невским своим потомкам, который остается призывом и к нам, современникам.

Нам не всегда возможно правильно понять наших предков в силу того, что мы живем в совершенно другой политической реальности, которую можно охарактеризовать как дьявольскую насмешку над священными основами истинной русской государственности. Поэтому Александра Невского нельзя сравнить ни с чем, что нас сейчас окружает в современном мире. Понимание его личности превосходит возможности современной рациональной науки, которая вынуждена оперировать тем инструментарием, который ей предоставляет эпоха. А инструментарий этот несет на себе все язвы, все несовершенства нашего времени, предельно рационалистичного, уплотненно материального и предельно примитивного в силу вышеперечисленных причин.

Чтобы определить масштаб и роль исторического государственного деятеля, необходимо понять ту реальность, которая нас окружает. Нам необходимо дать оценку нашей современной государственности, чтобы понять, чем была истинная государственность в исторической России, которую мы потеряли. Непонимание этого ведет к тому, что даже благие намерения увековечивания памяти князя могут привести к прямо противоположным результатам или чреваты тем, что панегирики могут обернуться глумлением.

Некоторые, в целях военно-патриотической пропаганды, предлагают сделать из Александра Невского своего рода лейбл, узнаваемый бренд для молодежи, для чего планируется создать «традиционный» набор современной сувенирной мишуры, разместив его на майках, бейсболках, постерах и фантиках от жвачки, на матрешках, наконец. Такие предложения приходилось слышать от лиц, занимающих немалые посты в нашем государстве и даже Церкви. Этим мы сами себя осуждаем. Все наше сознание, насквозь рыночное, экономически обусловленное, становится набором примитивных посылов, ведущих подспудно к одному и тому же: все, что нами ни делается в любом направлении деятельности, по нашей же убогой мысли должно иметь товарный вид и быть ликвидным. Только в этом направлении и прикладываются настоящие усилия. Нажива — вот двигатель современной мысли. И что самое страшное, только на этом пути прибыльного предприятия мы наивно ожидаем истинного познания современниками святости наших князей и подвижников, святости и трагизма всей нашей истории.

Любая попытка даже не разменять образ святого на фантики, а просто вынести образ святого Александра из Церкви, свести его с иконы на полотно исторического портрета уже приведет к невосполнимым утратам в понимании этого образа. Невский есть неотъемлемая часть нашей веры, нашей духовной жизни и может быть в полноте понят как исторический феномен только через призму церковного постижения образа святого. Иными словами, именно Житие дает нам истинный портрет Александра Невского, а не летописные своды и поздние пересказы историков.

Нельзя разрывать священный иконописный образ на клипы и открытки, как того может требовать современность, способная воспринимать бытие лишь через мозаичность видеоряда и суеверно начинающая боятся всякой целостности. Иконописный лик Александра Невского, в силу вышеуказанных манипуляций, не просто потеряет свою цельность и истинность. Православному человеку должно быть очевидно, что святыня не сможет быть доступна массам в составе винегрета современной массовой культуры, иконы нельзя помещать ни в глянцевых журналах, ни на экранах ноутбуков. Только традиционная, освященная веками форма восприятия святости и святынь может дать молодому поколению истинное лицо святого и политика, дипломата и полководца Александра Невского. Вынести образ князя из Церкви и сделать его брендом современной государственной политики, чему отчасти способствовал и телевизионный проект «Имя России», значит сделать, в определенном смысле, шаг назад в постижении подвига князя, который еще при жизни восходил от подвигов ратных и государственных к высоким подвигам христианского смирения и христианского подвижничества. Невского героя невозможно и преступно секуляризировать. Он был, есть и будет неотъемлемой частью русского религиозного сознания. Более того, он ярчайший пример, смысловой фокус того непреложного фактора национальной жизни, что вся история Руси с ее подвигами ратными, с ее политикой и экономикой не могут рассматриваться верно вне Церкви, вне глубокого православного взгляда на всю русскую историю.

Существует еще одно опаснейшее заблуждение, которое вбрасывается в массы средствами массовой информации и тиражируется устами знаменитых, в культурном и политическом мире современной России, людей.

Автору этих строк, а возможно, и многим читателям данной книги приходилось слышать о том, что исторический выбор Александра Невского, его политическое и духовное кредо сводились к некоей евразийской программе слияния народов, рас, культур в одно неразделимое целое, для того чтобы в современной России спокойно и беспечно жили люди с разным цветом кожи, разрезом глаз, разными культурами и религиозными предпочтениями, говорящие на разных языках.

Еще раз повторим, что политическое и духовное завещание Александра Невского своим потомкам было прямо противоположно сказанному. Его задача на протяжении всей его жизни была одна — сохранить русский народ как единую уникальную историческую общность людей, единственных носителей истинного христианского идеала. Он первым предугадал в русском племени его будущую историческую миссию — стать Третьим Римом. В Орде он боролся за каждую русскую душу, за каждого русского человека. Русский народ он понимал, знал и любил не как некую абстракцию, лишенную национальных признаков и национального достоинства, не как абракадабру евразийского плавильного котла, но как живую личность с исторически сложившимся ликом и, если хотите, с определенным цветом кожи, разрезом глаз, единым языком, единым этническим самосознанием, устойчивой родовой памятью и воодушевленную единой православной верой. Этот народ он искренне любил, им он жил, ради него его воинские подвиги, ради него его подвижническое стояние «за други своя». Нас ради и нашей народности, не растворенной в ордынском месиве, он боролся. Он стал отцом Великороссии, отцом Русского царства, отцом Третьего Рима. Будучи наделен Свыше даром прозорливости, он один прозрел в будущих веках великое будущее того народа, который страдал при его жизни под тяжким игом иноземцев. А что касается указанного проекта, который так часто озвучивается «доброжелателями» и «почитателями» князя, то это был проект Золотой Орды, который осуществлялся вполне последовательно. И если бы Александр его разделял, он мог бы избежать многих личных проблем. Но этот проект не оставлял даже призрачной надежды на выживание русских как народа. Наша национальная идентичность спасена Александром от евразийского поругания. Им одним был понят истинный смысл проживаемых Русью испытаний, выпавших на ее долю в XIII столетии.

«В переломные, смутные времена все попытки аналитическим и логическим методом найти правильные решения обречены на неудачу. Когда все сдвигается со своих привычных мест, когда количество факторов, влияющих на ситуацию, увеличивается многократно, правильные решения в состоянии принимать только тот, кто способен интуитивно постигать скрытый смысл событий. Интуитивное постижение называется гениальностью. Таким гениальным политическим вождем был святой благоверный князь Александр Невский».

Продолжая тему сакральной географии, связанной с именем Александра Ярославича, невозможно не сказать о его особом покровительстве двум новым русским столицам: царской и императорской.

«Разве не чудо — Северная столица освящается мощами великого благоверного князя Александра Невского, а Москва — мощами его святого сына, преподобного князя Даниила! Отец и сын, святая семья, завещают нам беречь единство русской земли, единство православной Империи. И опять нельзя не подивиться гениальности Петра I, первого русского императора, который именно в Александре Невском разглядел символ великой империи Русских».

Исследуя роль Невского героя в нашей истории, читая материалы, посвященные вопросам его канонизации, автор этих строк с удивлением выяснил, что для многих современников вера человека рассматривается только через призму идеологии, понимаемой совершенно в однобоком, утилитарном смысле как своего рода идеологически обусловленная позиция, где вера вторична по отношению к культурно-исторической традиции, или как мировоззренческая конструкция, создающая среду мифологического, в фольклорном понимании, характера, которая вместо прочно забытой, «строго научной» теории марксизма-ленинизма, за неимением лучшего, должна сыграть цементирующую роль в деле моделирования современного общего в качестве всеми россиянами разделяемого массового национально-государственного мировоззрения. И под углом такого понимания веры саму канонизацию Александра Невского они рассматривают как своего рода мемориальный шаг к увековечиванию памяти давно почившего героя, не понимая, что святые есть истинно живые и непосредственные участники исторической жизни народа Церковного. Сама канонизация — акт не мемориальный, но акт глубоко священный, акт прославления Церковью воинствующей того, кто и без нашего участия прославлен на небесах. Канонизации предшествует живой религиозный опыт, который неложно свидетельствует о святости канонизируемого. Признание святости князя, его последующая общецерковная канонизация — это не простой политический шаг своего времени, но насущная духовная потребность для наших предков и для всех нас в заступничестве того, кто обрел особую Благодать перед престолом Господа молиться за свой народ.

Если говорить об исторической памяти, то стоит заметить, что наш календарь хранит множество дат, связанных с именем святого князя, которые призваны сыграть роль вековечного мемориала для нас и наших потомков, пока жив русский род.

Невская битва произошла 22 июля по новому стилю. Александр Ярославич отошел ко Господу в Городце 16 ноября (по новому стилю) 1263 г. Точная дата рождения князя в Переяславле в 1220 г. пока не установлена историками, но 13 мая принято в качестве наиболее вероятной даты. Погребение князя во Владимире состоялось 6 декабря (по новому стилю) 1263 г. Мощи святого князя были перенесены в Санкт-Петербург 12 сентября (по новому стилю) 1724 г.

Очень важно, чтобы все эти даты свято хранились в нашем календаре как наиважнейшие вехи нашей национальной памяти.

Еще раз обратимся к той мысли, которую автор уже высказал в самом начале, в качестве своего кредо, стержневой идеи, которой пронизано данное исследование жизни и подвига святого Александра Невского.

Все мы смутно догадываемся, что вся наша повседневная жизнь с ее мелочами и бытовыми хлопотами тем не менее обязана своим бытием далеким и эпохальным историческим событиям, в ряду которых Невская битва, Ледовое побоище, благодатная прозорливость князя и верность православию Александра Невского стали формообразующими вехами для нашей уникальной цивилизации, для нашей веры, для нашего государства, для нашего народа и общества, для нашей личной жизни и наших идеалов, которые и определяют ценность этой самой индивидуальной жизни для нас самих. Наследие исторического предания о князе, его Житие должны сегодня стать источниками вдохновения для новых поколений русских людей. Эту задачу можно решить только в рамках традиционной передачи исторического знания, которое предусматривает наличие такой необходимой для жизни народа идейной среды, как живой национальный миф. Героическое подвижничество, физическая мощь, политическая воля и христианское смирение князя не только не должны ощущаться современником взаимоисключающими составляющими уникального исторического характера, каковым, безусловно, являлся Невский герой, но на примере жизни Александра Ярославича эти качества должны быть определены как единый, взаимообусловленный характер подлинно русского человека в прошлом и на века!

Собственно говоря, Александр Невский не принадлежит прошлому. Он принадлежит вечности, и, безусловно, он наш современник. С ним связаны были надежды русских людей XIII века, с ним связаны и наши упования на небесное заступничество и помощь на святом и подвижническом пути возрождения истинной православной государственности. С ним, с его потомками связана, быть может, и самая главная, поистине священная и чарующая загадка русской исторической драмы. Тайна возрождения монархической государственности в современной России!

2009–2015 гг. Переяславль-Залесский, Порхов-Полонов, Москва

* * *

Content

В.Е. Ларионов
АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ И ДАНИИЛ ГАЛИЦКИЙ.
Рождение Третьего Рима

ВСТУПЛЕНИЕ

БЛАГОЧЕСТИВЫЙ КНЯЗЬ И ЧЕРНЫЙ ВЕК РУССКОЙ ИСТОРИИ. ВЕХИ ЖИЗНИ

РАТОБОРЕЦ

СВЯТОЙ ПОЛКОВОДЕЦ

НЕВСКАЯ БИТВА

ЛИВОНСКИЙ ОРДЕН

НАЧАЛО РУССКО-ЛИВОНСКОЙ ВОЙНЫ И ВЗЯТИЕ НЕМЦАМИ ПСКОВА

ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ

ЛИТОВСКАЯ УГРОЗА

ПОЛИТИК

ТРУДНЫЕ СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ

КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР — ВРЕМЯ НЕЛЕГКИХ РЕШЕНИЙ

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ГЕНИЙ АЛЕКСАНДРА И МИФИЧЕСКИЙ СОЮЗ С ОРДОЙ

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ И ДАНИЛА ГАЛИЦКИЙ У ИСТОКОВ КОНЦЕПЦИИ «МОСКВА — ТРЕТИЙ РИМ»

ВИЗАНТИЙСКОЕ НАСЛЕДИЕ НА РУСИ В XIII ВЕКЕ И ЗАРОЖДЕНИЕ ИДЕИ ТРЕТЬЕГО РИМА

СИМВОЛ ТРЕТЬЕГО РИМА

ГАЛИЦКАЯ РУСЬ — НАСЛЕДНИЦА ВЕЛИЧИЯ ВИЗАНТИИ

ДАРЫ МОНОМАХА

СВЯЩЕННЫЕ ОСНОВЫ ВЕЛИКОРУССКОЙ МОНАРХИЧЕСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ. СИМФОНИЯ ВЛАСТЕЙ

ШАПКА МОНОМАХА И КОРОНА РИМСКОГО ПАПЫ. ДВА СУДЬБОНОСНЫХ ВЫБОРА ПОТОМКОВ ВЛАДИМИРА МОНОМАХА

КОРОНАЦИЯ ДАНИИЛА ГАЛИЦКОГО

СВЯТОЙ

ВЫБОР ВЕРЫ СВЯТЫМ АЛЕКСАНДРОМ

ОСНОВАНИЯ ДЛЯ СВЯТОСТИ В ПРАВОСЛАВИИ

РУССКАЯ ИСТОРИЯ КАК ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ СВЯЩЕННОЙ

СЛОВО О ПОГИБЕЛИ РУССКОЙ ЗЕМЛИ

ЖИТИЕ АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ

СВЯТОЙ АЛЕКСАНДР ИЗ СВЯТОГО РОДА

ДИНАСТИЯ РЮРИКОВИЧЕЙ И ХРИСТИАНИЗАЦИЯ РУСИ

ПРОСЛАВЛЕНИЕ И ОСОБЕННОСТИ ИКОНОГРАФИИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. АНГЕЛ ВЕЛИКОРУССКОГО ПЛЕМЕНИ