Кейт Лаумер

УКРОТИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ

1

Лафайет О'Лири быстро шел по шуршащей гравием дорожке, которая вела к пансиону мадам Макглинт, и обдумывал планы на вечер: во-первых, быстренько перекусить, затем проверить, как продвигается его эксперимент с пластиками, после этого взглянуть на культуру penicillium notatum NRRL 1249B21, а потом… Мысли его вновь вернулись к увесистому фолианту, который он нес под мышкой. Этой книги профессора Ганса Йозефа Шиммеркопфа по месмеризму ему хватит по крайней мере на неделю, чтобы скрасить вечера.

Как только О'Лири ступил на покосившуюся веранду, входная решетчатая дверь с шумом распахнулась, и перед ним выросла квадратная фигура под метр восемьдесят с измочаленной шваброй наперевес.

— Мистер О'Лири! Какой дрянью вы заляпали плитку в моей западной комнате третьего класса?

— Неужели я оставил свои полимеры на огне, миссис Макглинт? Мне показалось, я их выключил…

— Как же, от их паров даже обои поблекли! Не говоря уже о том, сколько электричества набежало! Я занесу это вам в счет, мистер О'Лири!

— Но…

— А это чтение ночи напролет? Жжете лампочки, как будто они у меня казенные! И другим жильцам постоянно мешаете отдыхать — учитесь бог знает чему по своим нечестивым книжкам. — Она с нескрываемой враждебностью посмотрела на том, который О'Лири держал под мышкой.

— Послушайте, миссис Макглинт, — начал О'Лири, наступая на хозяйку, — вчера вечером я обнаружил одну интересную вещь. Я проводил небольшое статистическое исследование, используя шарикоподшипники размером три четверти дюйма, и несколько штук случайно упали. Так вот, все они покатились прямо в северо-западный угол комнаты.

— Так вы мне, небось, еще и линолеум попортили!

— Я знал, что полы с наклоном, но не замечал, что с таким большим. — Лафайет продолжал наступать на хозяйку. — Поэтому я провел соответствующие измерения. Должен сказать, что наклон от стены до стены составляет пять сантиметров. Да будет вам известно, миссис Макглинт, в жилищном кодексе — статья четыре, раздел девятнадцать — очень четко сказано об опасностях, которые могут возникнуть из-за усадки фундамента. Ну, конечно, это должно быть проверено инспектором, дом признают негодным для проживания, а ваши постояльцы найдут себе другое место. Впрочем, здание можно спасти, закачав в фундамент бетон. Сие, конечно, влетит в копеечку, но все-таки это лучше, чем нарушать закон, не так ли, миссис Макглинт?

— Закон? — взвизгнула владелица пансиона. — Жилищный кодекс? Сроду не слыхала такой чепухи…

— Вы сами сообщите или мне это сделать? Я знаю, что вы ужасно заняты, устраивая дела всех и каждого, поэтому…

— Да нет уж, мистер О'Лири, не беспокойтесь.

Миссис Макглинт отступила назад, освобождая проход, и Лафайет вошел в мрачный, пропахший капустой коридор.

— Я знаю, вам надо заниматься вашей наукой, поэтому не буду больше задерживать.

Она повернулась и, пыхтя, поплыла по коридору. О'Лири облегченно вздохнул и стал подниматься по лестнице.

За занавеской, на полке в стенном шкафчике, где раньше хранились швабры и который Лафайет приспособил под кладовку, стояла двухфунтовая банка тянучек, бутылка кетчупа, банка консервированного супа и две банки рыбных консервов.

— Вообще-то я не люблю сардины, — признался он себе, разворачивая тянучку. — Жаль, что они не консервируют консомэ о'бер бланк эрмитаж. Придется довольствоваться простым супом из лапши.

О'Лири поставил разогреваться кастрюлю с супом, достал пиво из маленького холодильника и вскрыл его.

Ожидая, пока согреется суп, Лафайет доел конфету, выпил пиво, потом достал тарелку, налил суп и положил две сардинки на крекер. Приступив к трапезе, О'Лири вновь вернулся к книге. Это был толстый пропыленный том в переплете из поблекшей, когда-то темно-синей, кожи. Тисненые золотом буквы на корешке были едва различимы.

Сдув пыль, О'Лири осторожно раскрыл книгу, старый переплет заскрипел. На титульном листе было написано:

«Месмеризм, теория и практика, или Нераскрытые загадки древних народов. Сочинение господина профессора, доктора Ганса Йозефа Шиммеркопфа, Доктора богословия, Доктора философии, Доктора литературы, Магистра гуманитарных наук, Бакалавра естественных наук. Адъюнкт-профессора психологических наук и натуральной философии. Гомеопатический институт в Вене, 1888 год».

О'Лири быстро перелистал страницы из папиросной бумаги, заполненные мелкими буквами.

Похоже, скучная вещь. В конце концов, это единственная в библиотеке книга по гипнотизму, которую он еще не читал. Все равно заняться больше нечем.

Лафайет посмотрел в узкое окно: сгущающийся желтый свет уходящего дня наводил тоску.

Он мог бы выйти и купить газету, даже погулять по кварталу. Мог бы посидеть в элитном гриль-баре и попить холодного пива. Да мало ли чем мог бы заняться молодой, здоровый, в расцвете счастливой юности чертежник, не обремененный деньгами, чтобы убить вечер в таком городе, как Колби Конерз.

Послышался стук костяшками пальцев, и в дверях появился человек с узким лицом, жидкими волосами и щеточкой усов.

— Привет, Лейф. Как дела? — сказал он, входя в комнату и потирая руки. На нем была яркая рубашка. Белые подтяжки поддерживали брюки, низко сидящие на костлявых бедрах.

— Привет, Спендер, — ответил О'Лири без особого энтузиазма.

— Слушай, Лейф, ты не мог бы одолжить мне пятерку до вторника?

— Я сам на мели. К тому же ты мне и так должен пятерку.

— Э… А что это у тебя за книга? — спросил Спендер, бесцеремонно заглядывая в нее. — Как ты только находишь время, чтобы читать всю эту дребедень? Это, наверное, что-то заумное, да? Ты все-таки какой-то странный, все время как будто учишься.

— У этой книги удивительная история, — сказал О'Лири. — Станок, на котором она была напечатана, разбили ломом разъяренные крестьяне. Автора схватили и обработали как оборотня по полной программе — серебряная пуля, осиновый кол в сердце. Вот так-то!

— Бр-р! — Спендер от ужаса передернулся. — Ты что, хочешь стать оборотнем?

— Нет, меня больше интересуют вампиры. Ну, это те, которые превращаются в летучих мышей.

— Слушай, Лейф, не шути этим. Я, знаешь, немного суеверен. Зря ты читаешь такие книжки.

О'Лири задумчиво посмотрел на собеседника и продолжал:

— Все, что мне сейчас нужно, это немного попрактиковаться…

— Ну, с тобой все ясно, — сказал Спендер и скрылся за дверью.

О'Лири покончил с трапезой и вытянулся на скомканной постели. Все было как и прежде. Подтеки на потолке со вчерашнего дня не изменились. На плафоне молочного цвета, прикрывающем висящую на перекрученном шнуре лампочку в шестьдесят ватт, было то же количество дохлых мух. Куст олеандра все так же без конца скребся об оконную сетку. Лафайет раскрыл наугад Шиммеркопфа и стал просматривать убористый текст. В разделах по гипнотизму он не нашел ничего для себя нового, а вот места, посвященные самовнушению, показались ему интересными:

«…это состояние может быть легко вызвано адептом-практиком в искусстве месмерического воздействия (названном впоследствии гипнотизмом) посредством тренированной воли вкупе с концентрацией психических энергий. Совершенное владение этим искусством дает мгновенное облегчение не только при бессоннице, ночных испаринах, ослаблении памяти, дурной желчи, куриной груди, слюнотечении, внутреннем разладе и других недомоганиях плоти и духа, но также одаривает истинной сокровищницей неописуемых наслаждений.

Самая простая часть искусства самовнушения заключается в том, что сцены когда-либо испытанного или воображаемого наслаждения, чрезвычайно высоко ценимые некоторыми людьми, погрязшими в нашей ничтожной и монотонной серой обыденности, могут быть легко вызваны, дабы скрасить свободное время и получить удовольствие.

Это явление подобно гипнотическому состоянию полуосознанности, в которое иногда впадает спящий человек, наполовину проснувшись, но продолжая осязать образы, явившиеся ему во сне, и в то же время наслаждаясь осознанием их иллюзорности. В таком состоянии человек обретает способность ощущать структуру и детали воображаемого предмета так же остро, как мы можем чувствовать поверхность реальной книги, при этом человек все время осознает различие между опытом галлюцинации и опытом реальности…»

О'Лири показалось, что в этом что-то есть. Именно это произошло с ним буквально несколько ночей назад. Он почти почувствовал, как его сознание настроилось на какой-то другой канал экзистенции, будто он появился из полусна на каком-то не своем этаже и шагнул из лифта в странный мир, не полностью другой, но несколько перестроенный, и находился в нем до тех пор, пока возврат сознания не откинул его вновь на знакомый уровень к заляпанным обоям и засевшему в памяти запаху брюссельской капусты, которую когда-то давно варили в пансионе. А вот если бы удалось воздействовать на волю…

О'Лири продолжал читать, выискивая конкретные рекомендации. Через три страницы он наткнулся на следующие строки:

«…возьмите яркий предмет, например хорошо отполированный драгоценный камень, который может с успехом послужить серьезно изучающему эти страницы для концентрации сил…»

Лафайет задумался. У него не то что драгоценных камней — простой стекляшки и то не было. Хотя нет — у него есть перстень. Похоже, это то, что надо.

Лафайет попытался снять тяжелую серебряную печатку, украшавшую средний палец левой руки. Но перстень, который он носил не снимая уже много лет, не поддавался — мешал сустав. Впрочем, это совсем необязательно. Можно пристально смотреть на него и не снимая.

Лежа на спине в сумрачной комнате, Лафайет разглядывал обои со старинным цветочным узором — они до того выцвели, что стали почти белыми. Это, пожалуй, подходящее место для начала. Надо просто представить, что над тобой огромный высокий потолок бледно-золотистого цвета…

О'Лири старался сосредоточиться, шепотом подбадривая себя. Профессор утверждает, что это легко — надо только сфокусировать психические энергии и настроить волю.

Лафайет вздохнул и заморгал, блуждая в полумраке взглядом по заляпанному и отнюдь не золотистому потолку. Он встал и пошел к холодильнику за еще одной банкой пива, которое, впрочем, так и не охладилось. Вернувшись, сел на край кровати, которая под его тяжестью заскрипела. Следовало ожидать, что ничего не выйдет. Этот старый профессор Шиммеркопф — просто шарлатан, вот и все. Разве такие восхитительные вещи, описанные стариком в его книге, могли бы остаться незамеченными в течение всех этих лет.

О'Лири лежал, высоко подложив подушки. И все-таки было бы здорово, если бы все это получилось. Он изменил бы тогда облик своего жалкого жилища, внушил бы себе, что комната в два раза больше, чем она есть на самом деле, из окна видны башни на фоне неба, а вдали — горы. Да, и обязательно музыка; ведь у него абсолютная память. Он может воспроизвести любой музыкальный отрывок, даже если слышал его всего один раз.

Нет, все это чепуха. Спал он на провисшей кровати, тянучки и сардины надоели до чертиков. А с другой стороны — надо же что-то есть? Да и комната, какой бы убогой она ни была, укрывает от дождя и снега, а в холодную погоду можно включить радиатор, который хоть и издает какие-то булькающие и свистящие звуки, но тем не менее делает температуру в комнате вполне терпимой. Мебель тоже не ахти какая, но его устраивает. Кровать есть, есть стол, сколоченный из ящиков из-под апельсинов и выкрашенный белой краской, кухонный шкафчик, овальный тряпичный коврик, который ему отдала мисс Флиндерс из библиотеки. Ах да, есть еще высокий закрытый шкаф в углу. Лафайет еще ни разу не пробовал его открыть. Этот шкаф уже стоял тут, когда О'Лири переехал в пансион. Странно, но он только сейчас подумал об этом. А вот теперь он мог бы открыть его! О'Лири точно знал, что с этим шкафом связано что-то замечательное, но вот что именно — никак не мог вспомнить.

Лафайет стоял перед шкафом, разглядывая темную дверцу. Сквозь потрескавшийся лак слабо проглядывало дерево благородных тонов. Замочная скважина была отделана медью. Вокруг нее виднелись царапины.

— Так, а где же ключ? Постой, постой… — О'Лири пересек комнату и вошел в тускло освещенную кладовку. Он вытащил большой ящик, встал на него и, открыв люк в потолке, выбрался на чердак. Сквозь запыленное окно с трудом проникали лучи заходящего солнца, освещавшие старый коврик на полу и торчавшие изо всех углов окованные медью сундуки. Лафайет попробовал приподнять крышки — все сундуки были закрыты. Он вспомнил, что пришел сюда за ключами, и вскоре нашел их за дверью, на гвозде. О'Лири снял ключи и направился к люку. А собственно, почему бы не воспользоваться лестницей? Ориентируясь по слабо видневшимся белым перилам, Лафайет спустился вниз и прошел по коридору до своей комнаты. Створчатые окна, доходившие до пола, были открыты. Свежий ветерок вздымал белые шторы, тускло просвечивающие на солнце. За ними открывался вид на широкую лужайку, благородные деревья и куда-то ведущую дорожку.

Нет, он все-таки должен отпереть этот шкаф и посмотреть, что там внутри. Лафайет выбрал ключ — большой, медный — и попробовал вставить его в замочную скважину. Слишком велик. Взял другой — тоже большой. Оставался еще один — длинный тонкий ключ из чугуна. Увы, и этот тоже не подошел. Вдруг за этим последним ключом О'Лири обнаружил еще несколько штук, которые вначале не заметил. Он начал по очереди пробовать их — ни один не подходил. Он снова внимательно посмотрел на замочную скважину — темное дерево вокруг нее было покрыто следами неудавшихся попыток.

Он непременно должен открыть этот шкаф! Внутри, разложенные по полкам, его ожидают сокровища, диковинные вещи. Лафайет взял последний ключ, и тот… свободно вошел в скважину. Осторожно повернув его, он услышал слабый щелчок.

Сердце бешено колотилось, разрывая наступившую тишину. Дверца шкафа, слабо мерцая, стала постепенно исчезать. Наконец осталась одна замочная скважина. Он пытался удержать хоть это…

— Мистер О'Лири, сию же минуту откройте дверь! — Голос миссис Макглинт, словно топор, разрубил видение. Лафайет выпрямился; в голове гудело. Он все еще пытался удержать то, что почти ухватил, а теперь потерял уже навсегда.

В дверь так колотили, что она была готова соскочить с петель.

— Немедленно откройте, слышите?

До Лафайета доносились голоса и топот жильцов из соседних номеров. Он дотянулся до шнурка выключателя, зажег верхний свет, подошел к двери и резко ее распахнул.

Перед ним, дрожа жаждой мести, возвышалась громада миссис Макглинт.

— Я слышала голоса и должна знать, с кем вы шептались в темноте, — завизжала она. — Я слышала, как заскрипела кровать, а потом все стихло.

Выпалив это, миссис Макглинт просунула голову в дверь и, оттесняя Лафайета, стала рыскать глазами по комнате.

— Ну, ладно, куда вы ее спрятали?

Лафайет увидел в коридоре Спендера из соседнего номера и миссис Поттс в халате и бигудях. Все сгорали от нетерпения, пытаясь обнаружить хотя бы малейший признак источника переполоха.

— Кого спрятал? — О'Лири ойкнул, когда хозяйка мимоходом задела его своим могучим локтем по ребрам.

Окончательно оттеснив его животом, миссис Макглинт подскочила к кровати на тонких ножках, нагнулась, кого-то выглядывая там, потом резким движением рванула занавеску, отгораживающую кровать.

Бросив укоризненный взгляд на О'Лири, миссис Макглинт поспешила к окну и стала нащупывать крючок, державший оконную сетку.

— Он ее выпустил через окно! — сказала она, тяжело дыша и резко поворачиваясь лицом к Лафайету. — А сам, раз — встал и пошел, как ни в чем не бывало.

— Кого вы тут ищете? Сетку эту уже сто лет не открывали…

— Вы прекрасно знаете, молодой человек, что я сдаю комнаты и на ночь, и на год…

— Ну, Лейф, так ты, оказывается, сюда баб водишь? — перебил хозяйку Спендер, протискиваясь в комнату.

— Баб? — Лафайет усмехнулся. — Нет тут никаких женщин, да и вообще никого нет.

— Ладно! — Миссис Макглинт еще раз окинула взглядом комнату. Лицо ее подергивалось от возбуждения. — Любой на моем месте подумал бы то же самое, — объявила она, решительно тряхнув всеми своими подбородками, — и никто меня не осудит за это!

Первой удалилась, шмыгая носом, миссис Поттс. Спендер заржал и медленно последовал за ней. Проходя мимо О'Лири, миссис Макглинт даже не взглянула на него.

— В приличном доме, — ворчала она, — сидит в темноте, разговаривает сам с собой, один…

Лафайет закрыл дверь. Он чувствовал себя опустошенным и обманутым. Ведь он был так близок к тому, чтобы открыть дверцу шкафа и увидеть, что там внутри, — все обещало нечто необыкновенное.

О'Лири с сожалением посмотрел на пустое место рядом с дверью, где ему пригрезился таинственный шкаф. Лафайету помешали воплотить до конца профессорские рекомендации по самовнушению, но он все, еще ощущал в себе огромную силу, способную вызвать видение.

«Ну, если миссис Макглинт снова не ворвется в самый неподходящий момент… А эти сундуки наверху!» — вспомнил О'Лири с неожиданным волнением. Он даже вскочил, но тут же снова сел. Слабая улыбка пробежала по его лицу.

Господи, ведь это ему тоже привиделось! Наверху, кроме жалкой каморки старика Дендера, ничего нет. Но ведь все выглядело таким реальным! Это были такие же осязаемые вещи, как и те, что окружают тебя, когда ты бодрствуешь, а может быть, даже более реальные. Но это был всего лишь мираж — элементарное стремление уйти от обыденности, выйти через люк в другой мир. К сожалению, это совсем не просто. А шкаф — просто символ, как и закрытая дверь. Они олицетворяют собой все те неизведанные ощущения жизни, которых ему никогда не удавалось достичь. И вся эта возня с ключами — отражение жизненных разочарований.

И все же этот иной мир — тусклый чердак, забитый реликвиями, закрытый шкаф — таил в себе обещание чего-то сказочного и неизведанного, возможного только в волшебном мире, напоенном ароматом приключений. Но этот удивительный мир никак не давался. А реальная жизнь — это нечто совсем другое: это — встать рано утром, весь день вкалывать, вечером подрабатывать, а потом спать. Вот этим, последним, сейчас и надо бы заняться.

Лафайет лежал без сна. Из-под двери пробивалась узкая полоска света. Слышались слабые ночные шорохи. Уже, должно быть, далеко за полночь. На сон оставалось часов шесть, а там, чуть забрезжит серый рассвет, надо вставать и бежать в литейный цех. Надо заснуть. Хватит попусту тратить время на видения.

О'Лири открыл глаза. На расстоянии одного-двух ярдов он увидел стену — теплую, отливающую красным светом в лучах яркого солнца. О'Лири ясно различал потускневшие, местами потрескавшиеся кирпичи, крошащийся пористый раствор в швах. Часть кирпичей поросла мхом. У подножья стены весело зеленела травка, усеянная какими-то желтыми цветочками размером с нашу незабудку. На лепесток одного из них село маленькое серое насекомое. Оно поводило усиками и заспешило прочь по какому-то важному делу. О'Лири никогда не видел такого жучка, да и таких цветов раньше видеть не приходилось, впрочем, как и такой стены… Куда он попал? Лафайет пытался восстановить в памяти все, что с ним произошло. Так… Сначала он разговаривал с миссис Макглинт, потом читал книгу… Помнил, как в комнату ворвалась хозяйка, потом он лег спать, долго не мог заснуть… Но как же он попал сюда? Да и, собственно, куда — сюда?

Неожиданно О'Лири понял, что с ним произошло: он спал — или наполовину спал, а стена и кирпичи с узором мха — великолепный пример гипнотической иллюзии!

Усилием воли Лафайет отбросил посторонние мысли. Волнение переполняло его. Главное — это сконцентрироваться, — так говорил профессор. Сконцентрировать психические энергии.

Кирпичи становились все зримее и весомее. Лафайет стряхнул блуждающий дымок отвлекающей мысли, устремляя все свое внимание на образ стены, пытаясь удержать его, достроить и поверить в него.

Он знал, что бывают живые сны, и, когда они снятся, все кажется реальным. Но этот сон — само совершенство. Лафайет попробовал раздвинуть границы картины. Увидел дорожку из каменных плит, отделявшую его от стены. Плоские камни серо-коричневого цвета местами расслаивались, и их поверхность была усыпана мелкими чешуйками. Камни глубоко вросли в землю, и между ними пробивалась зеленая травка. О'Лири проследил взглядом дорожку, вьющуюся вдоль стены и уходящую в тень гигантских деревьев. Поразительно, как четко мозг формирует детали. Деревья были без единой погрешности — каждая ветвь, веточка и листик, шероховатость коры — все было как в жизни. Если бы у него под рукой был холст, он мог бы нарисовать это…

А что, если вместо того, чтобы позволять подсознанию поставлять детали, самому их создавать? Например, поместить между деревьями кусты роз. Он сосредоточился, стараясь представить цветы.

Вначале картина не менялась. Затем она начала расплываться, словно вода по промокательной бумаге. Деревья подернулись туманом, превращаясь в сплошную неясную массу. Казалось, туман обволакивает все пространство между ним и едва различимой стеной. В смятении Лафайет пытался ухватиться за ускользающий мираж, напрягая все силы, чтобы сохранить видение. Он снова переключился на кирпичную стену перед собой, которая все уменьшалась, и вот уже остался маленький кусочек кладки не более ярда в диаметре — тонкий и неубедительный. На нем он и сконцентрировал свои силы. Лафайет боролся, шаг за шагом восстанавливая целостность стены. Видимо, эти гипнотические видения очень хрупкие и не выдерживают никакой манипуляции с ними.

Теперь вся стена снова была перед ним. Только, странно, — цветы куда-то исчезли. На их месте появился мощенный булыжником тротуар. В стене образовался проем, заколоченный покоробленными некрашеными досками. Побеленная штукатурка над проемом также была заколочена крест-накрест досками, доходящими до неровной линии карниза, четко вырисовывающейся на фоне вечернего неба. Небо же было залито каким-то неестественным синим светом, сквозь который тускло мерцал молодой месяц.

«Ну что ж, вполне реалистическая картинка, — подумал Лафайет, — правда, несколько мрачноватая. Надо бы чем-то ее оживить. Например, уютной аптекой с веселыми, залитыми неоновым светом окнами и душевной рекламой какого-нибудь потрясающего слабительного. Или чем-нибудь еще, что может внести нотку оживления».

Но теперь он не будет переделывать картину — хватит с него и предыдущей попытки. Он оставит все так, как есть, и будет смотреть, что из этого получится. Лафайет осторожно раздвинул границы видимого. Узкая улочка терялась в темноте, зажатая высокими, нависающими домами. Он отметил отблеск мокрого булыжника, лужу с маслянистыми разводами на поверхности, разбросанный мусор. Оказывается, его подсознанию явно не хватает инстинкта аккуратности. Внезапно что-то резко изменилось. Появилось ощущение разрыва — как будто кто-то плохо склеил концы кинопленки. О'Лири огляделся вокруг, стараясь обнаружить причину этого сбоя, но ничего не увидел. И все-таки он чувствовал, что произошли какие-то неуловимые изменения, явных признаков не было видно, но картина стала более убедительной.

Он стряхнул легкое ощущение беспокойства. Видение набирало силу, и, пока оно не исчезло, надо насладиться им сполна.

Лафайет видел дом через дорогу — зажатую со всех сторон наполовину деревянную постройку, как и тот, перед которым он стоял. Два окна на первом этаже были сделаны из бутылочных донышек, вставленных в свинцовые полоски. Освещенные изнутри, они переливались янтарным, зеленым и золотым светом. Рядом была низкая широкая дверь на массивных петлях, обитая железом. Над ней на железном стержне в стене висела деревянная вывеска, на которой был грубо нарисован корабль викингов и двуручная секира. Лафайет улыбнулся — для вывески таверны его подсознание воспользовалось рисунком на печатке: секира и дракон. Похоже, что все в этой сцене возвращает его к тому, что он уже видел когда-то или слышал, а может быть, об этом когда-то читал. Вне всякого сомнения, картина была просто потрясающая.

Но что же все-таки изменилось? А, вот что, — запахи. Лафайет принюхался — пахнуло плесенью, пролитым вином и отбросами. Его окутал густой, насыщенный дух с примесью запаха лошадиного пота.

А как со звуками? О'Лири показалось, что где-то трубили в рог, слышался шум двигателя, скорее всего мотороллера: по такой узкой улочке вряд ли проедет что-нибудь большее.

Откуда-то издалека доносились обрывки громких разговоров и, судя по запаху, стук крышек мусорных баков. На самом деле было тихо. Кроме… — тут Лафайет приставил ладонь к уху… Послышался удаляющийся цокот копыт по булыжной мостовой. Где-то звонил колокол — девять раз. Хлопнула дверь. О'Лири услышал негромкое посвистывание и звук тяжелых шагов. «Люди!» — с удивлением подумал Лафайет. А почему бы и нет? Их так же легко вообразить, как и все остальное. Вот было бы интересно встретиться с созданными им самим людьми лицом к липу, вовлечь их в разговор, при этом могут обнаружиться всевозможные скрытые черты его личности. Интересно, они будут думать о себе, что реально существуют? Вспомнят ли они свое прошлое?

Неожиданно О'Лири почувствовал, что стоит голыми ногами на холодных булыжниках мостовой. Он взглянул на себя — кроме лиловой в желтую крапинку пижамы, на нем ничего не было. Не самый подходящий наряд для встречи. Можно было бы надеть что-нибудь более уместное для городской улицы. О'Лири закрыл глаза, представляя отличное темно-синее полу-пальто с рукавом реглан, традиционный темно-серый костюм строгого покроя, шляпу — для особого шика, ну и, конечно, трость с серебряным набалдашником — последний штрих к портрету человека, собравшегося на прогулку по городу…

Внизу что-то звякнуло. О'Лири оглядел себя. На нем было бордовое бархатное одеяние, замшевые коричневые бриджи, на ногах — доходящие до бедер высокие ботфорты из мягкой глянцевой кожи. Из-за пояса торчала пара пистолетов, украшенных драгоценными камнями. На боку — какая-то вычурной формы шпага с видавшим виды эфесом. Самое удивительное было то, что Лафайет схватился за эфес и наполовину обнажил шпагу. На свету, падавшем из окон напротив, сверкнула сталь клинка.

Ба! Это не совсем то, что Лафайет заказывал, да и вид у него был, словно он собрался на бал-маскарад. Похоже, ему предстоит еще не раз удивиться, постигая искусство самовнушения.

Из темной улицы справа от О'Лири послышался пронзительный испуганный крик, потом поток ругательств. Словно из-под земли перед ним возник босой человек в поношенном белом трико с отвисшим задом. Он вздрогнул, увидев Лафайета, повернулся и помчался в противоположном направлении. О'Лири в изумлении открыл рот. Человек! Несколько странноватый, но все же…

Снова послышались шаги — появился мальчик в деревянных башмаках и кожаном фартуке. На голове у него была шерстяная шапка. Штаны на коленях были изодраны в клочья. Он нес корзину, из которой свешивалась шея ощипанного гуся. Мальчик насвистывал рэгтайм Александра.

Паренек быстро прошел мимо О'Лири, даже не взглянув на него. Звуки его шагов и свист стали удаляться. О'Лири усмехнулся. Похоже, он сварганил какую-то средневековую сценку. Единственным анахронизмом оказалась популярная мелодия. Что ж, это даже как-то успокаивает — оказывается, и его подсознание время от времени допускает ляпы.

Из окон таверны все громче доносились пение и стук глиняной посуды, тянуло запахами: древесного дыма, восковых свечей, пива и жареной дичи. Он ужасно проголодался — под ложечкой сосало. Тянучек и сардин было явно недостаточно.

Теперь послышался какой-то другой звук, сопровождаемый грохотом, как если бы по усыпанному галькой берегу медленно перекатывался валун. Звякнул колокольчик. В поле зрения въехало что-то темное. Подвешенные на передней части фонари отбрасывали длинные бегущие вдоль улицы тени. Из высокой трубы валил дым. Сбоку, где находился массивный поршень громоздкой машины, клубами вырывался пар. Она проехала мимо, глухо стуча по неровным булыжникам своими деревянными колесами, окованными железом. Лафайет успел разглядеть человека с красным лицом, в треуголке, который восседал высоко над котлом, сплошь усеянным заклепками. Паровая машина прогромыхала мимо, мигнув напоследок красным фонарем, болтающимся на задней дверца О'Лири покачал головой — это уже, пожалуй, не из исторической книги. Усмехнувшись, он подтянул ремень.

Дверь таверны «Секира и Дракон» широко распахнулась, выбросив сноп света на булыжную мостовую. В дверях, шатаясь, показался толстяк. Он махнул рукой и неверной походкой заковылял по узкой улочке, издавая бессвязные звуки.

На Лафайета пахнуло теплом, и перед тем, как захлопнулась дверь, он успел увидеть низкие потолки, мерцающий огонь, начищенную до блеска латунную и медную посуду. До него донеслись громкие голоса и глухой стук пивных кружек, когда их с шумом ставили на дощатые столы.

Он продрог и проголодался. А там, внутри, было сытно и тепло, не говоря уже о пиве.

В четыре шага Лафайет пересек улицу. На мгновение остановился, надвинул на лоб французскую треуголку, расправил сбившееся у подбородка кружево, затем решительно толкнул дверь и шагнул в подернутое дымкой нутро таверны «Секира и Дракон».

2

Очутившись в теплом, пропахшем дурманящими запахами помещении, О'Лири заморгал от яркого света фонарей, свисавших на крюках, которые были вбиты в деревянные столбы, поддерживающие просевший потолок.

Гул голосов смолк, и в наступившей тишине все уставились на вошедшего. Лафайет обвел взглядом таверну.

Вдоль одной из стен стоял ряд винных и пивных бочек. Справа от них — огромный камин, над углями которого на вертеле жарились целый поросенок, гусь и полдюжины цыплят. Лафайет потянул носом: запах был просто божественный.

Фактура и целостность происходящего поражали абсолютной достоверностью — даже в большей степени, чем об этом писал профессор Шиммеркопф. Представшая перед О'Лири картина воздействовала на все органы чувств — осязание, слух, зрение, обоняние. Его вторжение нисколько ее не нарушило. А собственно говоря, почему оно должно было нарушить? Во сне Лафайет часто проникал сквозь стены. Но на этот раз он знал, что это — сон. Какая-то часть его мозга бодрствовала, наблюдая происходящее.

В глубине длинного помещения Лафайет увидел свободное место. Он направился прямо туда, по пути расточая любезные улыбки во все стороны. А те, кому они предназначались, не отрываясь смотрели на Лафайета. Худой человек в залатанном плаще испуганно посторонился, уступая дорогу. Краснощекая толстая женщина, что-то прошептав, начертала в воздухе круг.

Лафайет подошел к столу — сидящие за ним резко отпрянули. Он сел, положив рядом шляпу, и огляделся вокруг, ободряюще улыбаясь своим созданиям.

— Продолжайте, продолжайте, — сказал он в тишине.

— Эй, трактирщик, — обратился Лафайет к замешкавшемуся коротышке с толстой шеей, который топтался за стойкой среди пивных бочонков. — Бутылку самого лучшего из ваших погребов! Пива или вина — безразлично.

Трактирщик что-то буркнул; О'Лири переспросил, приставив ладонь к уху:

— Что? Погромче, я не расслышал.

— Я сказал, что у нас только простое пиво и обычное вино, — пробормотал трактирщик. В его манере говорить было что-то странное… Хотя, напомнил сам себе О'Лири, нельзя ожидать, что все в этом деле с первого раза пойдет как по маслу.

— Ну, ладно. Сойдет, — сказал он, непроизвольно пытаясь подражать манере речи трактирщика.

Трактирщик шумно сглотнул, нагнулся и резким движением вытащил из кучи на полу большую запыленную бутылку. Как заметил О'Лири, пробираясь к столу, эта куча была облеплена плотным слоем грязи.

«Прелестная деталь! — подумал он. — А главное — практично. Если что-то прольется, тут же впитается».

В противоположном конце комнаты послышалось бормотание. Здоровенный как бочка мордоворот медленно поднялся и, расправив на свету могучие плечи, двинулся в сторону Лафайета. О'Лири смотрел на медленно приближающуюся колоритную фигуру: рыжие всклоченные волосы, приплюснутый нос, изуродованное ухо, большие пальцы огромных волосатых кулаков просунуты за веревку, служившую поясом. Лафайет отметил полосатые чулки ниже заплатанных бридж, неуклюжие башмаки с большими железными пряжками и не первой свежести рубашку с открытым воротом и просторными рукавами. На бедре болтался привязанный ремнем зачехленный нож длиною в фут.

Громила подошел к столу, за которым сидел Лафайет, остановился как вкопанный и с высоты своего роста уставился на О'Лири.

— Да че вы, — прорычал он, оглядывая притихшую комнату, — не такой уж он и страшный.

Лафайет мог разглядеть лицо громилы: злобные с красными веками глазки, украшенные шрамами давно не бритые скулы, толстые губы со следами былых драк. О'Лири улыбнулся.

— Великолепно, — сказал он и, обратившись к трактирщику, весело добавил, — ну, давай живей твое вино. Я бы съел сэндвич с цыпленком и ржаным хлебом. Ужасно проголодался, за обедом съел всего лишь парочку сардин.

Лафайет снова приветливо улыбнулся. Сидевшие рядом с ним, сжавшись, со страхом следили за ним.

Рыжий, не меняя позы, все еще стоял перед ним.

— Присаживайтесь, — пригласил его Лафайет, — как насчет сэндвича?

— Ну, я вам говорю — он просто голубой, — зычным голосом подытожил амбал свои наблюдения.

Лафайет аж цокнул от восторга и покачал головой. Ну, это уже пошел просто психоанализ. Этот придурок — олицетворение подсознательного символа мужественности — высказал то, что до сих пор подавлялось где-то в глубине его эго, или сверх-я. Скорее всего, это подсознательное и вызывало всякого рода неврозы. И вот теперь, вытащив это наружу, можно встретиться с ним лицом к липу, убедиться в его нелепости и после этого — похоронить навсегда.

— Ну, давай, садись, — настойчиво повторил Лафайет. — И объясни мне, что ты этим хотел сказать.

— Да ты спятил, — проскрежетал громила, оглядываясь вокруг в поисках одобрения. — Слушайте сюда, — он носит короткие носки.

— Ц-ц-ц… — Лафайет с упреком поглядел на рыжего. — Делай, что тебе говорят, — а не то я превращу тебя в толстую бабу.

— Че?

Брови рыжего детины сердито поползли вверх по низкому лбу, словно гусеницы. Рот его раскрылся, обнажая ряд обломанных зубов.

Хозяин обеспокоенно покосился в сторону рыжего, поставил на стол запыленную бутылку и положил рядом жареного цыпленка — прямо на стол, без тарелки.

— С вас доллар пятьдесят, — пробурчал он.

Лафайет похлопал себя по карману и вытащил знакомый бумажник, с некоторым запозданием вспомнив, что в нем всего один доллар. Гм-м, а почему бы вместо этого одного-единственного не сделать штук пятьдесят? Он представил себе впечатляющий банкнот — хрустящий, зеленый, вселяющий уверенность. А почему, собственно, один банкнот?

Почему не представить сразу пачку? И, может, даже кинуть туда несколько сотенных для круглого счета. В принципе он мог бы представить любую сумму. О'Лири даже прищурился, чтобы сосредоточиться…

Вдруг послышался какой-то почти беззвучный хлопок — как будто лопнул большой мыльный пузырь. Лафайет нахмурился. Странное явление — хотя, может быть, для галлюцинации оно и нормальное. О'Лири открыл бумажник, как будто проделывал это тысячу раз, и обнаружил там пачку хрустящих банкнотов. Величественным жестом вытащил одну бумажку: пятьдесят долларов — как и должно было быть. Но вот написание…

Водяные знаки на поверхности банкнота выглядели как-то незаконченно — были едва видны. Первая буква была похожа на «О» с маленькой «х» наверху, за ней следовала перевернутая буква «U», потом какая-то загогулина и несколько точек…

Постепенно странность исчезла. Казалось, буквы приобрели резкость, как будто попали в фокус видоискателя. Теперь О'Лири видел, что слова стали совершенно четкими. Но вот первая буква… Это была по-прежнему буква «О» с маленькой «х» наверху. Лафайет задумался. Такой буквы, вроде, вообще не существует. Хотя должна быть — ведь он же ее видит.

И тут его осенило — он даже улыбнулся. Механизм его воображения, будучи всегда последовательным, изобрел иностранный язык и соответствующий ему, тоже иностранный, алфавит. Естественно, поскольку он изобрел его сам, то может прочитать написанное с помощью воображения. Вероятно, это же относилось и к разговорному языку. Если бы он смог сейчас проснуться и послушать свою речь, то она, скорее всего, показалась бы ему сплошной тарабарщиной. Это как стихи, которые приходят во сне. Их быстренько запишешь, а утром посмотришь — сплошной бред. Но слова на банкноте были достаточно ясны — надпись под знакомым изображением Гранта гласила: «Королевские сокровища Артезии». Правда, Лафайет с некоторым удивлением обнаружил крошечный парик и кружевной воротник. В конце концов, это просто игра в деньги.

Но что это значило? Он улыбнулся про себя. А какая разница? Он же не сможет прихватить все это с собой, когда проснется. Лафайет протянул бумажку трактирщику, который стоял рядом, разинув рот. Почесав затылок, тот пробурчал:

— У меня нет сдачи, ваша светлость.

Как только человек заговорил, О'Лири внимательно прислушался: да, это был странный язык, напоминавший чем-то бруклинское наречие.

— Сдачи не надо, — великодушно сказал Лафайет, — вина не жалей; да, и еще — принеси-ка парочку стаканов и вилку с ножом, если можно.

Трактирщик поспешно удалился. Рыжий стоял не двигаясь, мрачно уставившись на О'Лири.

— Ты там сядь, — обратился снова к нему Лафайет, указав место напротив.

— Мне из-за тебя ничего не видно.

Громила посмотрел вокруг и, заметив, что находится в центре внимания, выпятил грудь.

— Рыжий Бык не настолько пьян, чтобы подчиниться какому-то разряженному франту, — заявил он.

— Делай, что тебе говорят, — предупредил О'Лири, сдувая пыль с неровной зеленой бутылки, которую ему принес трактирщик, — или я пришлепну тебя так, что ты уже не возникнешь передо мной.

Рыжий заморгал и в замешательстве скривил губы. Сзади подошел хозяин с двумя стеклянными кружками. Бросив взгляд на рыжего, он быстро вытащил пробку из бутылки, плеснул вина в кружку на один-два дюйма и подал ее Лафайету. Тот взял, понюхал: пахло уксусом. Пригубил — слабое и кислое пойло. О'Лири отодвинул кружку.

— Неужели нет ничего получше? — Он вдруг замолчал. А если просто взять и представить, забавы ради, что там найдется бутылка редкого марочного вина — ну, скажем, Шато-Лафит-Ротшильд-29 — прямо в этой куче, внизу — под грязными бутылками… Он зажмурил глаза, представляя себе цвет стекла, этикетку, напрягая все свои силы, чтобы она там оказалась.

Глаза Лафайета резко раскрылись от неожиданно возникшего мерцания в потоке чего-то неизвестного, что можно было бы принять за течение времени. Странное слабое мерцание в течение нескольких секунд. Это случалось и раньше, когда он пополнял содержимое своего бумажника, и еще раньше — там, на улице. Каждый раз, когда он хотел внести изменения в происходящее, возникало такое колебание света. Нет сомнения, что это маленький дефект в его технике. Впрочем, беспокоиться пока не о чем.

— Лучше у нас нет, ваша светлость, — ответил трактирщик.

— Посмотри под бутылками, — посоветовал О'Лири. — Нет ли там такой большой, — он начертил в воздухе контур бутылки с бургундским.

— Нет у нас таких.

— Хм-м, да ты посмотри сначала, — Лафайет откинулся назад и, улыбаясь, обвел взглядом окружающих.

Какое же у него все-таки изобретательное подсознание! Самые разные лица вокруг — вытянутые, округлые, старики, молодые женщины — толстые, худые, видавшие виды, благородные. А мужчины — с бородами, гладко выбритые, блондины, брюнеты, лысые.

Подошел трактирщик и, держа бутылку в вытянутой руке, ошалело ее разглядывал. Потом поставил на стол и, отступив немного, спросил:

— Вы это имели в виду?

О'Лири самодовольно кивнул. Трактирщик вытащил пробку. На этот раз из бутылки шел тонкий изысканный запах. Лафайет попробовал вино: аромат был густой, богатый — настоящая симфония летнего солнца и темных погребов. Он с удовлетворением вздохнул. Вино, конечно, может быть, и придумано, но запах был абсолютно настоящим. Рыжий, наблюдавший происходящее с открытым ртом, слегка подался вперед и потянул ноздрями. Он даже высунул толстый язык. Лафайет наполнил наполовину вторую кружку.

— Садись и выпей, Рыжий, — сказал он.

Здоровяк нерешительно взял кружку, еще раз понюхал и залпом опрокинул содержимое. Улыбка изумления осветила грубые черты. Перекинув ногу через скамейку, он сел и протянул кружку Лафайету.

— Жидкость что надо! Я бы еще глотнул этого! — Он с вызовом посмотрел вокруг.

Лафайет снова наполнил обе кружки. Сидевший рядом старик с индюшечьей шеей придвинулся ближе, внимательно разглядывая бутылку.

— Гарсон! — крикнул Лафайет. — Стаканы на стол!

Стаканы были тут же поданы. Он наполнил один из них и передал его старику. Тот сначала осторожно пригубил, замер в изумлении, а потом залпом выпил все. Обнажив беззубые десны, старик улыбнулся.

— Эх, — прокудахтал он, — такого вина мы не видели с тех пор, как умер старый король.

Круглолицая женщина в накрахмаленном головном уборе с оторванным углом так взглянула на старика, что тот сразу же замолк, и протянула оловянную кружку. Лафайет налил.

— Выпьем все, — пригласил он.

Глиняные кружки, бутылки с отбитым верхом, медные кружки — все сгрудилось вокруг Лафайета. Он разливал вино, при этом не забывая себя, и то и дело прикладывался к кружке. Это превзошло все ожидания.

— Давайте споем, — предложил О'Лири.

Веселые голоса стали выводить «Старого Мак-Дональда». Слова несколько отличались от тех, к которым он привык, но Лафайет быстро приладился, добавив к общему нестройному хору свой мягкий баритон.

Кто-то тронул его сзади за шею. Пышущая здоровьем девица в кружевной блузке, плотно облегающей полногрудую фигуру, слегка покусывала его ухо. Ее крестьянская юбка уже скользила по коленям О'Лири. В нос ударил исходящий от нее запах, — потянуло козлом. Лафайет фыркнул и повернулся, чтобы получше ее разглядеть. Это была довольно миловидная особа с красными щечками и кокетливо вздернутым носиком, волосами цвета спелой пшеницы и пухлыми губками, но, похоже, никто ей ни разу не говорил о существовании мыла. Это можно поправить. Лафайет сосредоточился, пытаясь вспомнить запах духов, которые он нюхал однажды в магазине прямо перед закрытием. Тогда, в спешке, он нечаянно разбил флакончик…

О'Лири опять почувствовал знакомый щелчок. Осторожно принюхался. Ничего. Еще — и он ощутил легкий аромат мыла «Айвори», третий раз — и теперь уже в ноздри проник запах «Шанели N22». Лафайет улыбнулся девушке. Та ответила ему тем же, явно не заметив ничего необычного.

Стаканов становилось все больше. Лафайет заставил себя переключить внимание с мягких зовущих губ на вино и стал снова его разливать, время от времени прерываясь, чтобы сделать глоток самому. Подлил девушке, потом Рыжему в его кружку размером с пол-литра, потом еще и еще…

Старик, сидевший рядом с рыжим громилой, настороженно смотрел на бутылку в руках О'Лири. Потом сказал что-то костлявой старухе, сидящей рядом с ним. Появилось еще неясное ощущение тревоги. О'Лири ловил все больше и больше нахмуренных взоров, обращенных на него.

Пение стало затихать, и, наконец, воцарилась полная тишина. Пьяное веселье смолкло. Все стали осенять себя крестным знамением или чертили в воздухе круги.

— В чем дело? — добродушно спросил Лафайет, приглашающим жестом опуская бутылку на стол.

Все вскочили. Те, что сидели поближе, быстро попятились назад. Гул усиливался, но в нем уже не было того веселого оживления, которое царило минуту назад, — это был испуганный ропот.

Лафайет пожал плечами и налил себе полный стакан. Он уже было опустил бутылку на стол, как вдруг его осенило. О'Лири взвесил ее на руке: бутылка была такая же тяжелая, как в самом начале. Лафайет налил до краев кружку Рыжего Быка. Здоровяк икнул, нарисовал перед собой толстым, как польская сосиска, пальцем нечто похожее на круг, поднял стакан и выпил. Лафайет наклонил бутылку и внимательно посмотрел внутрь: темная поверхность густой красной жидкости поблескивала всего в дюйме от верха. «Неудивительно, что они так переполошились», — с досадой подумал он. Да, оплошал. Из одной литровой бутылки умудрился добыть несколько галлонов вина.

— Ах… это… знаете, — начал он, — это был просто фокус типа…

— Чародей! — крикнул кто-то.

— Колдун! — поддержал его другой.

Все дружно ринулись к дверям.

— Постойте! — крикнул, вставая, О'Лири.

Вслед за этим началась настоящая паника. Таверна опустела в считанные секунды — остался один Рыжий Бык. Громила был весь в поту, но, как с удовлетворением заметил Лафайет, позиций своих не сдавал.

Облизнув губы, он прокашлялся.

— Черт с ними, с сопляками, — прорычал он, — слюнтяи.

— Прошу прощения за бутылку, — извиняющимся тоном сказал О'Лири. — Промашка с моей стороны.

С улицы доносились голоса — похоже, там собралась большая толпа. Беспокоило то, что из общего гула то и дело вырывалось и было четко слышно одно слово — «колдун».

— Да что тут такого? Просто немного волшебства, — сказал Рыжий. — А знаешь, что они думают насчет тебя? Ну, что ты… вроде призрак, что можешь наслать на них, значит, порчу или еще хлеще — разверзнешь землю и утащишь их в преисподнюю. Или…

— Ну хватит, — прервал его Лафайет, заметив, что, пока Рыжий перечислял возможные злосчастья, которые свалятся на головы тех, кто якшается с нечистой силой, страх начал брать над ним верх.

— Все, что я сделал, это налил несколько стаканов вина. Неужели этого достаточно, чтобы считать меня колдуном?

Рыжий Бык хитро улыбнулся, внимательно разглядывая одежду О'Лири.

— Не надо меня разыгрывать, сэр, — прохрипел он, — я всегда узнаю колдуна, даже когда он появляется передо мной в обличье бандита с большой дороги.

О'Лири улыбнулся:

— Неужели ты действительно веришь в колдунов?

Рыжий Бык энергично закивал головой. И тут Лафайет уловил, что от него пахнет «Шанелью N22». Да, точно, с духами он немного перестарался.

— По ночам, когда луна похожа на корабль-призрак, — уверенно заговорил Рыжий, — вы все и появляетесь.

— Чепуха, — резко сказал Лафайет. — Меня зовут Лафайет О'Лири.

— Слушай, у меня есть одна задумка. Ты и я, мы вместе, могли бы делать большие дела, — Рыжий гнул свое. — Ты — со своими потрясными фокусами, которые у тебя так здорово выходят, особенно если добавишь еще что-нибудь — вроде полетов по небу и все такое, а я — со своей смекалкой. Я могу подыскать пару кабаков, где можно вусмерть напоить публику, — продолжал он громогласно. — Пока ты будешь работать, я буду выделывать разные коленца, чтобы эти городские гвардейцы не сводили с меня глаз. Их в наше время понатыкано, как блох в дешевой ночлежке. Да, если хочешь знать, страна не лучше полицейского участка. Не то что в старые добрые времена, когда я малолеткой шмонал по карманам. Короче, ты делаешь дело, передаешь мне добычу, и, пока эти ищейки гонятся за тобой, я…

— Слушай, Рыжий, ты несешь вздор, — прервал его О'Лири. — Преступление — последнее дело. Я уверен, что в душе ты честный мужик. Почему бы тебе не устроиться на работу — куда-нибудь на станцию обслуживания, ну, может быть…

Рыжий Бык угрожающе нахмурил лоб.

— Ты хочешь сказать, что я похож на этих промасленных мартышек?

Лафайет внимательно посмотрел на грубые черты своего собеседника сквозь легкую дымку, которая, казалось, уже почти рассеялась.

— Нет, — сказал он и на секунду задумался. — Мне кажется, что ты больше похож на разжиревшую обезьяну. — О'Лири просиял и поднял стакан. — Неплохая шутка, а — согласен? Я спрашиваю, ты согласен?

Рыжий Бык зарычал:

— По-хорошему говорю тебе — ты эти свои шутки брось, а то я не посмотрю — дух ты там или не дух…

— Ну-ну! — Лафайет погрозил ему пальцем. — Только, пожалуйста, не надо меня пугать.

Рыжий вскочил на ноги, его слегка пошатывало.

— Я могу одним ударом разбить пополам дубовую доску, — заявил он, показывая свой кулачище, похожий на разбойничий кистень.

— Сядь, Рыжий, — приказал О'Лири. — Я хочу поговорить с тобой. Поскольку ты — плод моего воображения, то ты мог бы мне многое рассказать о моей психике. Меня, например, очень интересует, какую роль играла детская ревность…

— Да я могу одной рукой согнуть в крендель железный лом, — продолжал Рыжий. — Я могу…

— Слушай, ты, Рыжий, если не сядешь, я буду вынужден принять меры, — предупредил Лафайет. — Ты лучше скажи мне, какое бывает чувство, когда вдруг неожиданно начинаешь существовать — просто потому, что я породил тебя своим воображением.

— Я могу оторвать голову крокодилу, — самозабвенно продолжал Рыжий. — Я могу оторвать заднюю ногу слону.

Рыжего несло все дальше и дальше. Лафайет сосредоточился. Голос Рыжего становился все более высоким — от баса перешел в баритон, затем в тенор, а там и в высокий контральто.

— Да я справлюсь сразу с десятью, даже со связанными за спиной руками, — последние слова Рыжего были сплошным визгом.

Лафайет предпринял последнюю попытку унять его и в результате услышал:

— Когда меня выведут из себя, я просто зверею! Иногда я становлюсь просто безумным, я могу сразиться с нечистой силой!

Он осекся, на мясистом лице появилось изумление.

— С нечистой силой?! — взвизгнул он.

— А теперь, Рыжий, давай, пей вино и послушай меня, — строго сказал Лафайет. — Ты — вход в мой внутренний мир. Я хочу сказать, что ты как дверь, приоткрыв которую я смогу заглянуть в преисподнюю моего подсознания. А впрочем, черт с ним! — Он поднял свою кружку.

Дверь распахнулась. Показался высокий человек с длинными локонами. Он был великолепен в своем наряде: широкополая шляпа с перьями, жакет в малиново-голубую полоску, широкий пояс, широкие штаны поверх закатанных сапог. Человек выхватил изящную шпагу и направился к единственному занятому столу. За ним появился другой — не менее пышно разряженный и тоже при шпаге, а там и третий, четвертый. Они окружили стол, держа шпаги наготове.

— Салют, ребята! — приветствовал их Лафайет, поднимая свою тяжелую кружку. — Дернете по глоточку, а?

— Именем короля, — прорычал первый денди, — вы арестованы! Вы сами пойдете, или нам применить силу?

Его свирепые черные усы свисали по обе стороны лица, как рога молодого буйвола.

О'Лири заметил, что острие одной из шпаг красовалось дюймах в шести от его горла. Посмотрев по сторонам, он увидел, что еще две шпаги нацелены ему в сердце. Наискосок от него, оторопело разинув рот, стоял Рыжий.

— Эй, ты! — заорал усатый офицер, глядя на Рыжего. — Ты что?

— Я, начальник, — забормотал мордоворот, — да я что… я просто сижу тут… ну, выпил, вот жду ужина.

Полицейский удивленно заморгал, а потом грубо захохотал:

— Этот бродяга как две капли воды похож на Рыжего Быка.

— Пшел вон! — приказал другой.

Рыжий с готовностью сорвался с места и неровной походкой заковылял к двери. Когда дверь открылась, Лафайет успел заметить, что люди с улицы с любопытством заглядывают внутрь. Толпа по-прежнему гудела.

— Ну все, пошли, — скомандовал офицер, стоящий слева от него.

О'Лири небрежно улыбнулся, сосредоточив все внимание на шпагах.

«Салями, — подумал он, — превратить шпаги в салями. Сезам!»

В бок кольнуло острие. Лафайет вскочил. Блестящий стальной клинок упирался ему в ребра, прямо над почками.

— Салями! — приказал О'Лири, теперь уже вслух. — Да превращайтесь же в салями, черт вас побери!

Клинок, упрямо оставаясь стальным, кольнул сильнее.

— И ни звука больше, а то и до тюремной камеры не дойдешь!

— Эй, осторожней! — закричал Лафайет. — Вы же продырявите меня!

— Слушай, парень. Тебе что, надо глотку порвать, чтобы ты понял, что арестован? Мы мушкетеры городской гвардии, ясно? Наша задача — сажать в каталажку нарушителей спокойствия.

— Вы хотите сказать, за бутылку вина? — начал О'Лири. — Я сейчас объясню…

— Ну, это ты объяснишь палачу, — огрызнулся гвардеец с тремя нашивками.

— Ну, давай, парень, вставай!

Лафайет встал.

— Но это же смешно, — начал он.

Кто-то сильно схватил его за руку и потянул к двери. Он вырвался, взял со стола свою шляпу и надел ее, глубоко надвинув на глаза.

«Не стоит нервничать», — напомнил себе О'Лири.

Гамбит с салями не удался, но это произошло потому, что ему просто не хватило времени как следует сосредоточиться и настроить свои психические энергии. Кроме того, он уже заметил, что вносить какие-либо изменения на виду у всех очень сложно. Да и захмелел он немного от вина. Но как только появится свободная минутка, он тут же приструнит этих молодцов.

Спотыкаясь, Лафайет шагнул через дверь на чистый ночной воздух. Увидел испуганные лица, глазевшие на него, грозящие кулаки. Полетели овощи — что-то ударило по плечу.

— А ну, освободить дорогу! — прокричал самый высокий мушкетер. — Именем короля — дайте дорогу!

Он и двое других прокладывали путь со шпагами наголо к паровому автомобилю, который уже ждал их.

— Глянь, парень! — кивнул в сторону толпы один из мушкетеров. — Говоря твоим языком, мы, полицейские, не пользуемся тут особым уважением.

Он едва успел увернуться от просвистевшего рядом спелого помидора.

— Я их не виню. Его величество в последнее время сильно закрутил гайки. Все должны ходить как по струнке, чуть в сторону — все, нарушил закон.

— Похоже на тоталитарный режим, — прокомментировал О'Лири. — Почему же вы не бунтуете?

— Шутишь? У короля Горубла есть армия, которая… — он осекся. — Не стоит об этом.

Полицейский с любопытством взглянул на О'Лири и придвинулся поближе.

— Слушай, это просто утка, да? — не разжимая губ спросил он. — Ну, насчет того, что ты колдун?

Лафайет внимательно посмотрел на собеседника:

— Неужели ты, такой умный парень, веришь в колдовство?

— Нет, но знаешь, тебя арестовали по девятьсот второй статье — обвинение в черной магии. Конечно, это стандартное обвинение для задержания подозрительных лиц на двадцать четыре часа. Но я хочу сказать, была бы лягушка, а лужа найдется.

— Слушай, а ты сам хоть раз видел кого-нибудь, кто совершает чудеса? — спросил Лафайет.

— Нет, но вот племянник тети моей жены утверждает, что он знал одного.

— Я не волшебник, — повторил Лафайет. — Хотя можно сказать, что да, но вы не поймете.

— Послушай, ты мне вот что скажи: знаешь, моя жена последнее время как-то опустилась — растолстела, волосы сальные, никакой косметики — ну ты знаешь, как это бывает — быт заел. А женаты всего лишь год. Может, дашь мне что-нибудь такое, ну, чтобы подсыпать ей в мартини, подогреть ее немного, вернуть привлекательность? Ты, наверно, знаешь, что я имею в виду… — Он подмигнул и мимоходом отпихнул чрезмерно любопытного зеваку с дороги.

— Это же глупо, — начал было Лафайет, но потом остановился. — А собственно, почему бы и нет. Прекрасная возможность попрактиковаться.

Он прищурился и нарисовал себе одну популярную кинозвезду, имя которой не мог вспомнить. Представил, что она замужем за этим полицейским, что она спешит по улице, привлеченная шумом толпы…

Возникло мерцание. О'Лири почувствовал удовлетворение и расслабился. Прекрасно, теперь он снова сможет овладеть ситуацией…

— Рой! — раздался над шумом толпы девичий голос.

— Эй, Рой!

Полицейский рядом с О'Лири стал озираться по сторонам. Прелестная девушка с огромными темными глазами и мягкими каштановыми волосами пробиралась сквозь толпу.

— Гертруда, это ты? — слабым голосом спросил полицейский. Его лицо вытянулось от удивления, перемешанного с восторгом.

— О-о, Рой! Я так беспокоилась!

Девушка кинулась к полицейскому, чуть не сбив его с ног. Упала шпага. Лафайет поднял ее и вернул владельцу.

— Я слышала, было какое-то опасное задержание, и ты в нем принимал участие. А я знаю, какой ты смелый. Я так боялась!

— Ну, будет, Гертруда. Со мной все в порядке. И вообще, все прекрасно.

— Так это была ложная тревога? Ой, слава богу, а то я переволновалась!

— Ложная тревога? Хм… Да, собственно…

Мушкетер повернулся, моргая, к Лафайету. Тяжело сглотнул.

— Вот те на! — пробормотал он. — Этот парень — ценный кадр!

Он отодвинул девушку в сторону:

— Прости, детка!

Приложив руку ко рту, он крикнул:

— Эй, Сарж!

Появился большой мушкетер.

— Ну?

— Этот парень… — полицейский ткнул в сторону О'Лири, — ценный экземпляр! Я хочу сказать, что люди говорят правду — он волшебник!

— Ты что, совсем с ума спятил, Коротышка? Давай, забирай своего арестованного и пошли!

— Но посмотри на Гертруду! — сказал тот, указывая на девушку.

Верзила взглянул и разинул рот. Он снял шляпу и отвесил замысловатый поклон.

— Святой Моисей! Гертруда! — воскликнул он. — Ты как-то изменилась. У тебя новая прическа или еще что?

— Новая прическа? — повторил коротышка. — Она сбросила фунтов пятьдесят, и все стало на свои места. Сделала завивку и вспомнила, как надо улыбаться. И все это сделал он! — полицейский показал на О'Лири.

— О, пустяки, — скромно сказал Лафайет. — А сейчас, если вы, ребята, не возражаете…

Вдруг послышался резкий скрежещущий звук стали. Обнажились четыре острых клинка, взяв О'Лири в кольцо. Сержант смахнул свободной рукой пот со лба.

— Предупреждаю вас, сэр, ничего не предпринимайте! Не успеете начать свою абракадабру, как я воткну вам в живот все двенадцать дюймов стали!

Лафайет фыркнул.

— Все это становится просто глупо, — сказал он.

Единственная неприятность с этими снами — как только доходишь до самого интересного, обязательно что-нибудь случится. Придется сейчас проснуться, а завтра я снова попробую.

О'Лири сосредоточился.

«Ну, сейчас-то я уже овладел этим искусством, — с удовлетворением подумал Лафайет. — Надо просто представить себе картину, которую ты хочешь нарисовать в своем воображении…»

Кто-то резко дернул его за рукав. Черт — мешают. Трудно сосредоточиться. Пансион миссис Макглинт, старые фамильные обои, домашние уютные запахи, скрипучие полы… Он открыл глаза и увидел перед собой разъяренные лица. Лафайет снова зажмурился, пытаясь удержать ускользающую картину своей комнаты и представить ее более зримо. «Проснись! — скомандовал он себе. — Это просто страшный сон…»

Теперь все звуки вокруг стали стихать, он уже почти видел заляпанные стены, свою отгороженную занавеской кровать, стол с ящиками из-под апельсинов…

Кто-то снова дернул его за рукав. Он споткнулся, еле устоял на ногах. Лафайет открыл глаза. Прямо у самого уха послышался крик. Гул толпы стал усиливаться, доходя до прежнего уровня. Дыхание Лафайета образовало облачко перед лицом, как на морозе. Мушкетеры уставились на него, широко открыв рты.

— Ты видишь, Сарж, — с придыханием спросил Коротышка. — Как будто он закурил!

Все попятились. Полицейский с тремя нашивками стоял как вкопанный, тяжело сглатывая.

— Слушай, парень! — сказал он в отчаянии. — Я тебя прошу, пойдем спокойно, а? Я хочу сказать, что, если ты собираешься исчезнуть, то сделай это хотя бы при свидетелях. Ты понимаешь, что я имею в виду? А то, если я в своем рапорте все это опишу, да еще и арестованного не будет, отставка мне гарантирована, а я уже отслужил двадцать один год.

О'Лири убедился, что у него ничего не получается: он просто застрял в этом проклятом сне — по крайней мере до тех пор, пока не получит минутку тишины и спокойствия.

— Конечно, сержант, — сказал О'Лири, приняв гордую осанку, — я буду рад составить вам компанию. Она может быть весьма приятной, если вы не возражаете.

— Конечно, ведь пока он ведет себя мирно, ребята. А теперь, будьте добры, пройдемте сюда. — Сержант указал в направлении, где их ждал автомобиль.

О'Лири подошел к машине, подождал, пока один из мушкетеров не открыл заднюю дверцу, и сел на деревянную скамейку.

— Все ясно, — сказал он, — заводи.

Когда полицейские торопливо закрыли дверцу, О'Лири увидел четыре настороженных лица, в которых произошли какие-то странные изменения…

Большой сержант стал гладко выбритым, а громадные усы сержанта безболезненно перекочевали на лицо Коротышки и красовались над его верхней губой.

О'Лири улыбнулся и расслабился. Действительно, нет такой срочной необходимости возвращаться в реальность. Почему бы не побыть тут подольше, посмотреть, что еще выкинет его подсознание? А выйти из сна он всегда сможет и позже. О'Лири уперся ногой в противоположную скамейку и приготовился к поездке.

3

Это была двадцатиминутная поездка по ухабистой дороге. Лафайет крепился, хотя на каждой неровности его зубы клацали друг о друга. Вот тут-то он и пожалел, что не предусмотрел мягких сидений и окон в автомобиле.

Машину качнуло, она слегка накренилась и резко остановилась. Послышались шаги, голоса, что-то звякнуло. Дверца широко распахнулась, и Лафайет вышел из машины. Перед ним простирался широкий, вымощенный булыжником двор. По его сторонам возвышались вычурные фасады из грубо отесанного камня, украшенные колоннами и пилястрами, нишами со статуями, рядами освещенных окон с готическими арками. Наверху, в лунном свете, мрачно отливали зеленью скаты массивных мансардных крыш. Перед фасадами располагались аккуратно подстриженные газоны правильных геометрических форм. От легкого ветра листья высоких тополей мерцали серебром.

Яркие фонари на столбах освещали вход с колоннадой, похожий на пещеру. По обе стороны, словно проглотив аршин, застыли два стражника в широких штанах голубого цвета с красным отливом и в красно-желтых полосатых жакетах с пышными рукавами. Они держали аркебузы наготове.

— А сейчас, сэр, не будете ли вы столь любезны пройти вот сюда, — нервничая, сказал сержант, — я передам вас внутреннему караулу. После этого можете исчезать любым способом. Я только возьму расписку у дежурного, хорошо?

— Не волнуйтесь, сержант, я пока еще не собираюсь исчезать, — успокоил его О'Лири и в восхищении покачал головой. — Такого забавного полицейского участка я в жизни не видел.

— Не шути так, парень, — поспешно вставил сержант, — это ведь дворец. Понимаешь, тут живет король. Король Горубл Первый.

— Я не знал, — сказал Лафайет и зашагал в указанном направлении.

Он споткнулся и придержал свою шляпу. Идти в непривычных сапогах по неровным камням было трудно, да еще страшно мешала шпага, которая то и дело попадала между ног.

Когда полицейские с Лафайетом поднялись по высоким ступеням, один из охранников лающим голосом спросил пароль. Сержант ответил и пригласил О'Лири в хорошо освещенный зеркальный зал с высокими сводами и отполированным мраморным полом из черных и красных квадратов. Позолоченные люстры замысловатой формы свисали с богато украшенных лепниной потолков. Огромные темные драпировки с изображениями лесных пейзажей закрывали стены напротив зеркал.

Лафайет, сопровождаемый своим эскортом, направился к столу, за которым сидел человек в стальном нагруднике, сосредоточенно ковыряя кинжалом в зубах. Когда вся компания приблизилась, он вопросительно поднял глаза на О'Лири.

— Запишите этого, гм… господина. Доставил Сарж, — сказал старший эскорта, — и дайте мне расписку.

— Господина? — сержант за столом отложил кинжал и взял перо.

— В чем он обвиняется?

— По девятьсот второй статье, — сказал сопровождающий Лафайета и, заметив, что на лице дежурного появилось страдальческое выражение, посмотрел на него с вызовом.

— Ты что, шутишь, Сарж? — заворчал дежурный. — А посерьезней статью нельзя? По девятьсот второй можно задержать пьяницу на ночь, но для этого совсем необязательно тащить его в королевский дворец.

— Нет, статья именно эта.

— Точно, Сарж, — поддакнул Коротышка. — Вы бы видели, что он сделал с Гертрудой!

— Гертрудой? Что — нападение?

— Нет, Гертруда — это моя жена. Он сделал так, что она сбросила пятьдесят фунтов, бедра ее приобрели прежние очертания. Уфф!

Коротышка выразительно обрисовал в воздухе новые формы Гертруды и при этом виновато взглянул на О'Лири.

— Прости, приятель, — прошептал он, прикрывая губы ладонью, — я тебе так благодарен за это, но…

— Слушайте, парни, да вы совсем с ума посходили, — сказал дежурный. — Убирайтесь отсюда, пока я совсем не вышел из себя и не заковал вас всех в железо!

Лицо сержанта мушкетеров потемнело. Послышался скрежет обнажаемой шпаги.

— Запиши его и дай мне расписку, или я пощекочу твой хребет через потроха! Ты, бумажная крыса, сукин…

Дежурный вскочил и попытался выхватить свою шпагу из ножен, висевших на спинке стула, — она с грохотом упала.

— Ах, так! Посягать на офицера легкой кавалерии ее королевского высочества! Ты, полицейская ищейка, ночной сторож…

— Тихо! — гаркнул кто-то.

Лафайет, с живым интересом наблюдавший все происходящее, повернулся и увидел франтоватого седовласого мужчину без пиджака, который стоял, нахмурившись, в дверях. Его окружала толпа вычурно разряженных людей в немыслимых напудренных париках.

— Что сие значит? Устроили перебранку прямо перед игровой комнатой!

Новый персонаж развернувшейся перед О'Лири картины оскорбленно взмахнул картами, которые держал в унизанной перстнями руке.

Все вытянулись, щелкнув каблуками.

— Ваше величество, сир, этот полицейский, — запинаясь, стал объяснять дежурный, — хамит тут, понимаете, сир.

— Прошу прощения, ваше величество, — прервал его сержант, сопровождавший Лафайета, — если ваше величество соблаговолит…

— Слушайте, не могли бы вы найти другое место для своих перебранок? — грозно оборвал его король. — Проклятье! Мне только пошла карта в руки, а тут невозможно спокойно сыграть несколько партий — обязательно кто-нибудь самым неприличным образом помешает!

Король повернулся, намереваясь удалиться. Свита быстро рассыпалась, уступая ему дорогу.

— Если вашему величеству будет угодно выслушать, — продолжал настаивать усатый мушкетер, — этот арестованный…

— Нам не будет угодно! Ни слова больше.

Король выпятил губу, над которой красовались усы.

— Ну, а теперь — марш! Убирайтесь! И чтобы тихо у меня!

На лице сержанта появилось упрямое выражение.

— Ваше величество, я должен получить расписку за этого арестованного. Он опасный колдун.

Король открыл рот, потом закрыл его.

— Колдун? — Он с интересом посмотрел на О'Лири.

Лафайет заметил, что вблизи король выглядел старше, несмотря на то, что был тщательно ухожен и вылощен. Следы забот и тревог явно проступали на его лице — вокруг глаз и у рта собрались мелкие морщинки.

— Ты в этом уверен? — спросил король тихим голосом.

— Абсолютно, ваше величество, — подтвердил полицейский.

Дежурный засуетился за столом.

— Ваше величество, я очень сожалею, эти сумасшедшие истории — они у нас постоянно…

— Ты волшебник? — Король поджал губы, и одна из его бровей поползла вверх (они были тщательно ухоженны и имели форму дуг).

— Ну почему все задают один и тот же вопрос? — Лафайет покачал головой.

— Меня бы больше устроило, если бы вы считали, что я такой же, как вы. Считайте меня просто… гм… ученым.

Король снова нахмурился.

— Что-то я не вижу должного почтения к нашей особе с твоей стороны. Да, как ты себя назвал — у… — черт! — как?

— Ученый. Это человек, который знает толк в различных вещах и явлениях, — объяснил О'Лири. — Понимаете, я провожу эксперимент. Вы все, конечно, не понимаете этого, но на самом деле вы не существуете — вас нет.

Король шумно потянул носом.

— От парня несет вином, — сказал он. Потом нюхнул еще раз. — А пахнет недурно, — заметил он щеголю в атласном одеянии, который стоял рядом.

— Фу, ваше величество, — придворный говорил сильно в нос, помахивая перед лицом платочком, — мне кажется, он порядочный негодяй, да еще и дурачит нас. Вы только послушайте, что он сказал? Нас просто не существует, включая и — он утверждает — вас, ваше величество.

— Сир, он колдун, поверьте мне! — в сердцах воскликнул сержант. — В любой момент он может исчезнуть! Просто испариться!

— Точно, ваше величество, — подтвердил Коротышка, сопровождая сказанное энергичным движением головы, так что его локоны разметались по липу. — Парень классный!

— Так как ты говоришь, мошенник? — Придворный уставился на О'Лири воспаленными глазами. — Значит, дилетантствуешь в искусстве черной магии?

— Да на самом деле все это очень просто, — ответил Лафайет.

Опьянение прошло, и кровь стучала у него в голове.

— Я обладаю некоторой способностью манипулировать тем, что меня окружает.

Король сосредоточенно нахмурил лоб:

— Что это значит?

— Ну… — Лафайет задумался. — Возьмем, например, вино.

Он прищурился, концентрируя свое внимание на верхнем ящике письменного стола, стоявшего перед ним. Наконец он почувствовал знакомый легкий, вселяющий надежду толчок.

— Посмотрите в ящике, — сказал Лафайет. — В верхнем.

Король жестом приказал:

— Делайте, что он говорит.

Один из надушенных участников свиты подскочил и рывком открыл ящик, заглянул внутрь и, не скрывая удивления, вытащил бутылку и поднял ее вверх.

— Э… эй! — начал было дежурный сержант.

— Пьете при исполнении, да? — Король вскинул брови на незадачливого дежурного. — Десять дней темницы, на супе из консервов!

— Н-но, ваше величество, это не моя!

— Правда, это не его, — вставил Лафайет, — он даже не знал об этом.

— В таком случае, десять дней за то, что не знает содержимого своего стола! — ласковым голосом сказал король.

Он взял бутылку, посмотрел этикетку, приподнял ее и, прищурившись, посмотрел на свет.

— Хороший цвет, — констатировал он. — У кого есть штопор?

В ту же секунду четыре ухоженные руки протянули ему четыре штопора — один причудливее другого. Король протянул бутылку и стал наблюдать, как ее открывают. Послышалось громкое — чпок!

Он взял бутылку, понюхал, наклонил ее и сделал добрый глоток. Довольно острые черты его лица осветились восхищением.

— Класс! Нам оно нравится! Дьявольски знатное вино! Такого на нашем столе не сыщешь!

Король посмотрел на Лафайета с явным одобрением:

— Ты все еще утверждаешь, что ты не волшебник, а?

— Нет. Думаю, нет. В конце концов волшебство невозможно. — О'Лири сделал предостерегающее движение пальцем. — Я полагаю, что кажусь вам несколько необычным, но это можно очень просто объяснить. Понимаете, в этом сне…

— Хватит! — Король поднял руку с маникюром. — Вся эта болтовня о снах… не хотим — нам это не нравится, а вот вино нам по душе. Этим делом займется наш Совет.

Он повернулся к худощавому человеку с одутловатым лицом и простуженным носом, одетому в матово-голубой шелк с жабо у горла.

— Вызвать советников, мы рассмотрим это дело. Вполне возможно, что у парня есть простое объяснение всех этих… гм… отклонений.

Король облизал губы, с любовью посмотрел на бутылку и протянул ее О'Лири. Тот почти взял ее, как вдруг монарх резко заторопился, потянул бутылку на себя, потом, словно передумав, отдал ее О'Лири, неотрывно глядя, как тот берет бутылку.

— Мы соберемся через минуту, — сказал король с волнением в голосе.

— Сегодня вечером, ваше величество? — писклявым голосом спросил толстяк в розовом атласном одеянии.

— Конечно! В Верхней палате через четверть часа! — Король Горубл махнул мушкетерам. — Всем оставаться на своих местах! А что касается тебя, — он быстро взглянул на О'Лири, — ты, парень, пойдешь с нами. У нас есть к тебе несколько вопросов.

Король помахал всем на прощание и закрыл за собой и Лафайетом тяжелую дверь. О'Лири с восхищением стал осматривать богатое убранство игровой комнаты. На панельных стенах висели огромные картины в позолоченных рамах, в баре был виден солидный запас напитков, кругом ковры с длинным ворсом. Кроме ярких светильников, висящих над карточным и бильярдным столами, в комнате горело много ламп, которые добавляли свой мягкий свет к основным источникам освещения.

— Я вижу, у вас тут электрические лампочки, — заметил О'Лири. — Я даже не могу представить себе, куда меня занесло.

— Это королевство Артезия. — Король, выпятив нижнюю губу, задумчиво посмотрел на О'Лири. — Ты что, совсем того, парень? Может быть, ты и имя свое забыл и забыл, куда направляешься?

— Нет. Я Лафайет О'Лири. И никуда я не направляюсь: просто я не могу точно определить, в какой исторической эпохе все это происходит. Шпаги, паровые машины, бриджи до колен, электрические лампы…

— О'Лири… хм. Странное имя. Я думаю, ты прибыл из далекой страны. Неужели ты ничего не знаешь о нашем прекрасном королевстве Артезия?

— Гм-м… — промычал Лафайет. — Я думаю, можно и так сказать, хотя живу-то я здесь — или где-то поблизости.

— Что? Как это?

— Да так! Хотя вы все равно не поймете.

— По чьему заданию ты прибыл сюда? — спросил Горубл, нервно покусывая нижнюю губу ровными, белыми, похоже, искусственными зубами. В его голосе, как показалось О'Лири, звучала тревога.

— О! Никакого задания. Просто… вот хожу, смотрю…

— Что смотришь? Чего ищешь?

— Да ничего особенного. Просто осматриваю достопримечательности, можно сказать.

— Так, может, ты хочешь покорить мой народ, подчинить его себе?

— Ну нет. Я не достоин такой чести.

— Каким образом ты оказался здесь? — резко спросил Горубл.

— Ну, это сложно объяснить. По правде сказать, я и сам не совсем это понимаю.

— У тебя есть друзья в столице?

— Ни одной знакомой души.

Горубл сделал три шага, повернулся, потом сделал три шага назад.

Он остановился и взглянул на правую руку О'Лири.

— Твое кольцо, — сказал он, — весьма интересная штучка.

Король впился взглядом в лицо О'Лири:

— Ты его здесь купил?

— О нет, ваше величество, я ношу его уже много лет.

Горубл нахмурился.

— А как оно у тебя оказалось?

— Можно сказать, что оно всегда было со мной. Оно висело у меня на шее на тесемке, когда меня нашли на пороге приюта.

— Приюта? Места для брошенных и бездомных?

О'Лири кивнул. Горубл вдруг оживился:

— Ну-ка, будь добр, сними его. Я хочу его рассмотреть.

— Очень жаль, но я не могу его снять — сустав не пускает.

— Гм… — король пристально посмотрел на О'Лири. — Ну, ладно, у меня к тебе такое предложение, мой дорогой. Поверни перстень печаткой внутрь. Некоторые, увидев изображение секиры и дракона на твоем перстне, могут превратно это истолковать.

— Что это еще за толкование?

Горубл развел руками.

— В тавернах рассказывают такую историю — что, дескать, придет время, появится сказочный герой с этим самым знаком, и придет он, чтобы избавить страну от… гм… определенных затруднений. Конечно, чушь несусветная, но у тебя могут быть неприятности, если они сочтут тебя посланцем, пришедшим исполнить пророчество.

— Спасибо за информацию. — О'Лири повернул перстень на пальце. — Ну, а теперь, если вы не возражаете, ваше величество, я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— Ты, конечно, удивлен, почему тебя вместо того, чтобы заковать в кандалы и бросить в темницу, привели сюда во дворец?

— Да нет. Я бы так не сказал. Все, что здесь происходит, кажется мне совершенно бессмысленным. Но раз уж вы начали об этом, то действительно, почему я здесь?

— Такова была королевская воля! Капитану городского гарнизона две недели назад был дан приказ прочесать весь город и доставить каждого, кто подозревается в колдовстве.

Лафайет кивнул и вдруг неожиданно для себя заметил, что зевает, прикрывая рот рукой.

— Прошу прощения, — сказал он. — Продолжайте, я слушаю.

— Все-таки твои манеры производят странное впечатление, — с раздражением сказал король. — Ну, неужели у тебя нет ни капли почтения к королевскому сану?

— Да нет, не в этом дело, — ответил О'Лири. — Просто я немного устал.

Монарх уселся в глубокое кожаное кресло и вдруг раскрыл рот, увидев, как Лафайет плюхнулся в другое кресло, стоящее рядом, и уютно положил ногу на ногу.

— Послушай! — взревел Горубл. — Наше королевское величество не давало тебе позволения сидеть.

О'Лири снова стала разбирать зевота.

— Ваше величество, давайте без всех этих церемоний, — предложил он рассудительным тоном. — Я страшно устал. Понимаете, теперь я ощущаю, что, хоть эти приключения и происходят во сне, а выматывают, как настоящие. В конце концов, мозг — или, по крайней мере, какая-то его часть — полагает, что ты на самом деле бодрствуешь, поэтому он так и реагирует…

— Хватит! — рявкнул король. — У меня от твоей болтовни уже мозги набекрень.

Он пристально посмотрел на О'Лири, пытаясь принять, по-видимому, непростое решение.

— Послушай, юноша. Ты уверен, что ничего не хотел бы нам… ну, сообщить? Например, кое-что из того, что мы могли бы сообща обсудить, а? — Он подался вперед и, понижая голос, добавил: — К обоюдной пользе?

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Ответь нам коротко — да или нет? Говори, не бойся — мы заранее даруем тебе прощение.

— Ну, нет. И что из этого?

— Нет?

— Нет! — отрезал О'Лири. — Нечего мне вам сообщить.

— Нет? — Плечи короля тяжело опустились.

— Послушайте, — сказал Лафайет, смягчаясь, — почему вы не расскажете мне, что вас мучает, а? Может, я смогу вам чем-нибудь помочь? Я кое-что умею…

Король выпрямился — вид у него был озабоченный.

— Наше королевское величество привело тебя сюда, чтобы один на один сообщить тебе, что ты заранее получишь наше королевское прощение, а в ответ будешь использовать свое искусство запретной черной магии во имя интересов короны. Ты же отвергаешь наше предложение — и тут же, без всякой паузы — намекаешь нам, что тебе подвластны демонические силы. Создается такое впечатление, что ты сам напрашиваешься на то, чтобы тебя растянули на дыбе.

— Интересно, — сказал О'Лири, — если я сейчас засну, где я проснусь — здесь или в пансионе мадам Макглинт?

— Уфф! — взорвался король. — Мы чувствуем, что какая-то таинственность вокруг тебя есть, поэтому перво-наперво отправим тебя в государственную тюрьму по обвинению в колдовстве.

Взгляд его остановился на бутылке, стоящей на столе.

— Скажи нам, — обратился он к О'Лири доверительным тоном, — как бутылка оказалась в ящике стола?

— Она всегда была там, — ответил О'Лири, — я всего лишь указал на нее.

— Но как же… — Король тряхнул головой. — Хватит!

Он подошел к колокольчику, висевшему на шнуре.

— Мы заслушаем твой случай в открытом суде, если ты уверен, что тебе нечего сообщить нам один на один. — Он выжидательно поглядел на О'Лири.

— Все это чепуха, — возразил тот. — Сообщить что? Почему вы ничего не расскажете о себе? У меня создалось впечатление, что вы представляете собой что-то вроде символа власти.

— Символа? — взревел Горубл. — Мы тебе покажем, что мы есть — символ или правитель.

Он дернул за шнур. Дверь открылась, и за ней уже ждал внутренний караул.

— Доставьте его в суд! — приказал король. — Этот человек обвиняется в колдовстве.

— Ну ладно, — сухо сказал О'Лири. — Думаю, что нет смысла пытаться тут что-то объяснять. Все это может быть не так истолковано. Ну, веди меня, дорогой.

Лафайет сделал насмешливый жест, обращаясь к капралу с бычьей шеей, когда караул окружил его.

После пятиминутной ходьбы по гулким коридорам они попали в зал суда, где должно было состояться слушание дела. Толпа кричаще разодетых мужчин и несколько женщин в широких юбках с кринолином были уже в зале, и все с любопытством уставились на О'Лири, как только он вошел в зал в окружении охраны. Почетный караул, который стоял по бокам двойной двери, провел О'Лири и его сопровождение в зал с куполообразным потолком в стиле рококо из красного и зеленого мрамора, украшенный тяжелыми портьерами из зеленого бархата с золотистой бахромой. Все это напомнило Лафайету зал в оперном театре города Колби. С одной стороны комнаты было расположено возвышение, все пространство которого занимало широкое кресло.

Несколько мальчиков с челками, в широких штанах, длинных чулках, остроносых башмаках и матросках подняли длинные горны и вразнобой затрубили фанфары. Из дверей в противоположной стороне комнаты появился король. Теперь он был облачен в пурпурную мантию. За ним следовала все та же свита прихлебателей. Все застыли в низком поклоне, женщины присели в реверансе. Лафайет почувствовал, как кто-то изо всех сил пнул его по голени.

— Поклонись, олух, — прошипел незнакомый бородач в панталонах горохового цвета.

Наклонившись, Лафайет потер ушибленное место.

— Так недолго и по зубам схлопотать!

— Заткнись! А то я твоей мордой пол вытру, идиот!

— Ты-то чего? У меня и так шесть стражей вокруг! — О'Лири отступил назад. — Тебе прежде никогда не ломали ногу?

— Когда прежде?

— Ну, прежде, как сломают руку. Я ведь могу сделать так, что и окосеешь сразу. Пока я это могу!

— Совсем рехнулся, негодяй!

— Ты, может быть, не слышал? Я ведь здесь по обвинению в колдовстве.

— Да-а? — незнакомец поспешно ретировался.

Король теперь восседал на троне, а вокруг суетились его придворные, занимая места в соответствии со сложной иерархической системой распределения по старшинству, хотя каждый норовил при этом слегка отпихнуть соседа, чтобы на фут-другой быть поближе к трону.

Некоторое время еще слышались звуки труб. Затем вперед вышел трясущейся походкой старик в длинной черной мантии и стукнул тяжелым жезлом об пол.

— Суд справедливости его величества короля Горубла начинает слушание! — дрожащим голосом объявил он. — Все, кто хочет обратиться с нижайшей просьбой, могут приблизиться!

И тут же, без всякой паузы, добавил:

— Пусть вперед выведут того, кто нарушил справедливые законы королевства.

— Это тебя, парень, — шепнул черноволосый охранник. — Пошли!

О'Лири последовал за ним, а тот, прокладывая дорогу сквозь плотную толпу, провел его на площадку в десяти футах от трона, на котором сидел король Горубл, покусывая дольку апельсина.

— Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание, мой дорогой?

— Я не знаю, — ответил О'Лири. — А в чем меня обвиняют?

— В колдовстве! Так признаешь себя виновным или нет?

— Ах, опять вы за свое! Я надеялся, что вы придумаете что-нибудь пооригинальнее, ну, например, что я слонялся по почте.

Из рядов многочисленной свиты, увивавшейся вокруг трона, вышел женоподобного вида придворный, одетый, как попугай, в зеленое, сделал какие-то замысловатые па и взмахнул кружевным платочком — пахнуло дешевыми духами.

— Не хотелось бы расстраивать ваше величество, — сказал он, — но нахальство этого парня выдает его с головой. С первого взгляда видно, что он имеет сильного покровителя. Я совершенно уверен, что этот негодяй — платный шпион, нанятый мятежным Лодом.

— Лод? — Брови Лафайета удивленно поползли вверх. — Кто это?

— Без сомнения, ты знаешь эту личность, именуемую грозным великаном, который беспрестанно домогается руки ее высочества принцессы Адоранны.

— И который спит и видит, как бы захватить наш трон, — добавил Горубл, в сердцах стукнув по резному подлокотнику трона.

— Ну, так как, парень, ты отрицаешь это? — настойчиво спросил щеголь в зеленом.

— Никогда не слышал об этом Лоде, — ответил Лафайет, начиная терять терпение. — Как я вам уже говорил, вся эта черная магия — сплошные глупости. На самом деле никакого колдовства не существует.

Горубл, прищурившись, смотрел на О'Лири, обхватив подбородок пальцами, унизанными перстнями.

— Так говоришь, ничего такого не существует? — Он махнул рукой.

— Пусть Никодеус выйдет сюда!

Из толпы выступил седовласый мускулистый человек с небольшим брюшком в желтых панталонах и коротком плаще, красочно расшитом звездами и полумесяцами. Он слегка поклонился в сторону трона, достал из внутреннего кармана очки без оправы, надел их, повернулся к Лафайету и стал пристально его разглядывать.

— Так вы отрицаете существование волшебства? — спросил он густым баритоном. — Скептик!

Никодеус встряхнул головой, грустно улыбнулся и быстрым движением вынул изо рта яйцо. По толпе пронесся гул удивления. Седовласый медленно прошелся, остановился перед пухленькой фрейлиной и вытащил из ее лифа, плотно облегающего пышные формы, веселенькой расцветки шарф, отбросил его в сторону, потом вытащил еще один и еще. Зрители прыскали со смеху, толстуха, хихикая и повизгивая, попятилась назад.

— Хорошо сработано, Никодеус! — пропыхтел какой-то толстяк в бледно-лиловом. — Ну, просто здорово сработано!

Никодеус подошел к возвышению и, пробормотав извинение, вынул из кармана короля мышку. Он опустил крошечное животное на пол, и мышка тут же прошмыгнула между ногами, вызывая подобающие ситуации взвизгивания придворных дам. Вторая мышка была извлечена из башмака короля, а третья — прямо из королевского уха. Монарх дернулся, бросил пристальный взгляд на О'Лири и знаком приказал фокуснику отойти.

— Ну, что ты скажешь теперь, О'Лири? — требовательно спросил он. — Разумеется, искусство моего преданного Никодеуса — это безвредная белая магия, благословенная в Храме Добра, которую мы используем только на благо нашей короны. Никто не может отрицать, что обычные законы природы здесь не действуют…

— Уфф, — вздохнул Лафайет. — Это просто ловкость рук. Да любой второразрядный фокусник на карнавале имеет технику лучше, чем эта.

Никодеус внимательно посмотрел на О'Лири, подошел ближе и встал перед ним.

— Будьте столь любезны, — спокойно сказал фокусник, — ответьте мне только на один вопрос — откуда вы?

— Ну, я, так сказать, путешественник, прибыл из далеких краев, — на ходу стал выдумывать О'Лири.

Никодеус повернулся к королю Горублу:

— Ваше величество, когда я услышал, что ваша полиция арестовала колдуна, я посмотрел протокол. Арест был произведен в таверне на Пивной улице около восьми часов. Все свидетели подтверждают, что перед задержанием он показал какой-то фокус с бутылкой вина. Затем, когда его уже вели к машине, он, как отмечено в протоколе, пытался исчезнуть, но что-то у него сорвалось. Я также слышал, что он заколдовал женщину, жену одного из полицейских, которые его арестовали, вроде бы изменил ее внешность.

— Да, да. Я все это знаю, Никодеус!

— Ваше величество, мое мнение таково, что все это бессмысленные сплетни, плод разгоряченного вином воображения.

— Что? — Горубл подался вперед. — Ты говоришь, что этот человек невиновен?

— Не совсем так, ваше величество! О самом важном моменте мы пока вообще не упомянули. Обвиняемого впервые увидели, как я уже сказал, в таверне…

— Он сделал внушительную паузу. — До того никто ни разу его не видел!

— Ну и…

— Похоже, вы, ваше величество, не совсем понимаете, — терпеливо продолжал Никодеус. — Городские гвардейцы утверждают, что не видели, как он подходил к этой улице. Караульные у городских ворот клянутся, что он не проходил мимо них. Он говорит, что прибыл из дальних краев. Верхом на лошади? Если так, то где же следы долгой езды? И где само животное? Может, он пришел пешком? Посмотрите на его башмаки! По подошвам можно понять, что если он и шел пешком, то самое большее по саду.

— Ты что, хочешь сказать, что он прилетел? — Горубл бросил пристальный взгляд на Лафайета.

— Прилетел? — Никодеус выглядел обеспокоенным. — Конечно, нет! Я думаю, что он, скорей всего, проник в город тайно. И у него, конечно, есть сообщники, которые его приютили и одели.

— Так ты согласен, что он шпион? — В голосе короля слышалось удовлетворение.

Лафайет тяжело вздохнул:

— Да если бы я хотел тайно проникнуть в город, то зачем бы я ни с того, ни с сего пошел в таверну на глазах у полицейских?

— Я думаю, что это объясняет костюм, — сказал, кивнув головой, Никодеус. — Вы специально нарядились как призрак бандита, я думаю, вы намеревались убедить доверчивых посетителей пивнушки в том, что вы и есть тот мифический призрак, а потом заставить их выполнять все свои приказания, угрожая сверхъестественными карами.

Лафайет скрестил руки.

— Меня начинает утомлять весь этот бред, — громко заявил он. — Или я направлю этот сон в нужное русло, или я немедленно просыпаюсь — и пропади все пропадом.

Он указал на Никодеуса:

— А теперь об этом шарлатане. Если бы два человека подержали его, а кто-нибудь третий проверил его карманы и потайные местечки в его впечатляющем плаще, то вы бы сразу поняли, откуда взялись эти мышки! И…

Фокусник поймал взгляд О'Лири, кивнул ему и, не разжимая губ, шепнул:

— Продолжай играть.

Лафайет не обратил на него внимания.

— Мне уже порядком поднадоела вся эта чепуха насчет колдовства и камер пыток, — продолжал он.

Никодеус подошел совсем близко.

— Доверься мне. Я вытащу тебя отсюда. — Затем повернулся к королю и мягко поклонился: — Король мудр.

— Да вы просто все посходили с ума, — сказал Лафайет. — Это похоже на сон, который я видел пару недель тому назад. Я был в саду, где росла чудесная зеленая трава, протекал небольшой ручей, высились фруктовые деревья. Единственное, чего мне тогда хотелось, — это просто расслабиться и понюхать цветы, но все время появлялись какие-то люди, которые мне мешали. То проехал на велосипеде толстый епископ, то пожарник играл на банджо, потом появились два карлика с ручным скунсом…

— Ваше величество! Одну минуту! — вскрикнул Никодеус.

Он дружески положил руку на плечо Лафайета и подвел его поближе к трону.

— Меня только что осенило! — воскликнул он. — Этот человек не преступник! Каким же я был глупцом, что не додумался до этого раньше!

— Что это ты такое несешь, Никодеус? — резко оборвал его Горубл. — То ты шьешь ему неопровержимое дело, то через минуту готов обняться с ним как с братом, которого не видел целую вечность!

— Я ошибся, мой господин! — поспешно признался Никодеус. — Это прекрасный молодой человек, честный подданный вашего величества, образцовый молодой человек!

— Что ты знаешь о нем? — голос Горубла звучал резко. — Минуту назад ты говорил, что ни разу не видел его.

— Да, ну, говоря…

Звякнули колокольчики, и между ногами короля появилось лицо, похожее на морду какого-то мифического зверя.

— Что тут происходит? — пророкотало оно басом. — Вы своей болтовней мешаете мне спать!

— Успокойся, Йокабамп! — резко оборвал его король. — Мы рассматриваем важное дело.

Голова высунулась полностью, за ней показалось маленькое тело. Карлик поднялся на кривые ножки, оглядел всех и почесал грудь.

— Какие важные лица! — прогудел он. — Рожи кислые, как будто всем стадом залезли по уши в грязь!

Он вытащил гармошку, постучал ею по ладошке, неожиданно большой для его габаритов, и заиграл веселенький мотивчик.

— Засунули, а не залезли. Ты это хотел сказать? — поправил Горубл. — Теперь уходи, Йокабамп! Мы сказали тебе, что мы заняты!

Он снова перевел взгляд на Никодеуса:

— Ну, так мы ждем! Что ты знаешь такого, что позволит ему избежать повешения за большие пальцы?

Йокабамп перестал играть.

— Ты хочешь сказать, — загудел он, указывая на О'Лири, — что не узнаешь этого героя?

Горубл уставился на карлика:

— Героя? Не узнаю? Нет, мы не узнаем!

Йокабамп нагнулся вперед и застыл в этой позе.

Когда дракон со стороны, где солнце прячет лик,

Пришел в страну — сбежали все, и лучшие средь них.

Но на пути у зверя стал с секирою герой —

Со шкурой гада на плечах вернулся он домой!

Король мрачно нахмурился.

— Чепуха! — решительно сказал он и повернулся к карлику. — Так, все! И чтоб нам больше не мешали! Слышишь, ты, чучело. Это дело чрезвычайной важности. И не отвлекай нас своими глупыми историями.

— Но он, истинная правда, мой сир, и есть тот победитель дракона из пророчества.

— Да, гм… я действительно, — Никодеус сердечно похлопал О'Лири по плечу, — только что собирался это объявить.

Йокабамп вразвалку подошел к Лафайету, задрал голову и уставился на него.

— Он не похож на героя, — объявил он своим утробным басом.

— И все же он герой!

Карлик повернул свою тяжелую голову, заговорщически подмигнул фокуснику, а затем снова обратился к О'Лири:

— Скажи нам, достопочтенный рыцарь, как ты собираешься встретиться с этим жутким чудовищем? Справиться с его могучими челюстями, ужасными когтями?

Горубл, прикусив губу, неотрывно смотрел на О'Лири.

— Челюсти и когти, хм… — сказал Лафайет, снисходительно улыбаясь. — Без крыльев? Без огненного дыхания? Без…

— Чешуи, так я думаю, — добавил Никодеус. — Сам я его не видел, конечно, но по сообщениям…

Тут вперед вышел стройный молодой человек в светло-желтой одежде.

В руках у него была табакерка, к которой он то и дело прикладывался. Он щелкнул крышечкой, закрыл ее, засунул в рукав и с любопытством посмотрел на О'Лири.

— Так как ты говоришь, парень? Значит, собираешься расправиться с этим диким зверем, который охраняет подступы к крепости Лода?

Неожиданно воцарилась тишина. Горубл замигал, глядя на О'Лири, губы его отвисли.

— Ну? — потребовал он ответа.

— Соглашайся! — шепнул Никодеус прямо в ухо Лафайету.

— Конечно! — Лафайет сделал воинственный жест. — Обделать это маленькое дельце — одно удовольствие! Это у меня вроде излюбленного вида спорта. Я частенько перед завтраком убиваю полдюжины драконов. Обещаю уничтожить любое количество этих тварей, если это доставит вам радость.

— Очень хорошо, — мрачно отозвался Горубл. — Мы полагаем, что празднование, в честь такого завершения дела, пойдет своим порядком, — язвительно добавил он. — Настоящим мы объявляем вечером праздник в честь нашего нового доблестного друга О'Лири.

Он неожиданно смолк и бросил свирепый взгляд на Лафайета:

— А ты смотри, позаботься об угощении к празднику, молодой человек, — и, понижая голос, добавил, — а иначе мы из твоей шкуры ремни нарежем!

4

Комната, которую отвели О'Лири, была сорок футов в длину и тридцать в ширину. Богатое убранство апартаментов подчеркивалось роскошными коврами, драпировкой и позолотой, нанесенной где только можно.

Широкая кровать поражала своими размерами, как и высокое зеркало в раме, в котором отражались резной шкаф и ночной, веселой расцветки, горшок на подставке из красноватого дерева.

Несколько окон с портьерами выходили в сад, освещенный фонарями. В глубине сада виднелись облитые лунным светом статуи нимф и сатиров, играющих среди журчащих фонтанов. Приоткрыв дверцу шкафа, отделанного кедром, О'Лири обнаружил множество изысканных нарядов, висевших на плечиках, обтянутых тканью. Другая дверь вела в крошечную часовенку. Заглянув туда, Лафайет увидел ракию и пучок свежих жертвенных палочек. Была еще одна дверь. Прежде чем ее открыть, он представил себе в деталях уютную, выложенную плиткой ванну с теплым подогреваемым полом, отгороженный стеклом душ и море горячей воды… Повернув ручку, Лафайет широко открыл дверь и шагнул внутрь.

Послышался громкий визг. О'Лири в недоумении остановился. В центре маленькой комнаты стояла продолговатая деревянная бадья, наполненная мыльной пеной, а в ней сидела девушка. Ее темные волосы были собраны на макушке. Хлопья пены, как успел подумать Лафайет, совершенно некстати скрывали часть ее прелестей. Она смотрела на него не мигая, а прелестное личико выражало полнейшее изумление.

— Что? — начал О'Лири, заикаясь. — Где… но я только… — Он неопределенно махнул рукой в сторону двери.

Девушка продолжала смотреть на него широко открытыми глазами.

— Вы… вы, должно быть, новый колдун, сэр?

Она взяла полотенце с полки, находящейся сбоку у ванны, и встала, пытаясь завернуться в него.

— П…прошу прощения! — Лафайет почувствовал, что ему стало трудно дышать, и все его внимание было захвачено белым бедром — полотенца явно не хватало, чтобы прикрыть все. — Я просто… видите ли… — он перевел взгляд на полки, где ровными стопками лежали чистые простыни и полотенца.

— Тут что-то не так, — сказал недовольно Лафайет. — По моим расчетам, тут должна быть моя ванная комната!

Девушка засмеялась:

— Вы можете воспользоваться, сэр, я еще не успела начать мыться!

— Да нет! Я это как-то иначе себе представлял. Ну, я думал, это должна быть прелестная, выложенная кафелем ванна, с душем, горячей водой, мылом и кремом для бритья.

— Это хорошая вода, сэр, — девушка шагнула из ванны на коврик, сняла с себя полотенце и, скромно придерживая его перед собой, что ей с переменным успехом удавалось, стала вытирать шею.

— Я — Дафна, горничная с верхнего этажа.

— Тьфу, черт возьми, мисс. Я совсем не хотел вам помешать. Я просто…

— Знаете, я никогда раньше не видела волшебников, — сказала Дафна. — Это так здорово! Я была у себя, наверху, и минуту подглядывала за вами через щелочку в стене, а через секунду — фью-ить — и я уже здесь!

— Вы, наверно, принимали ванну где-то в другом месте? — Лафайет нахмурился. — Я, пожалуй, ошибся. Наверно, переволновался из-за всего этого и просто толком не сосредоточился.

— Я слышала, что будет праздник, — сказала девушка. — Это просто отлично! А то уже столько месяцев во дворце ничего по-настоящему интересного не происходило, с тех пор как это страшилище Лод пришел сюда со своими людьми под белым флагом, чтобы добиться руки принцессы Адоранны.

— Послушай-ка, Дафна, мне надо приготовиться. В конце концов, я тут вроде как почетный гость, поэтому…

— Ах! — Вид у девушки был расстроенный. — Так вы меня специально не вызывали?

— Нет. Понимаешь, хм… мне сейчас надо принять ванну.

— Хотите, я потру вам спину?

— Нет, спасибо. — О'Лири почувствовал, что краснеет. — Да я как-то привык сам справляться с этим делом. Но все равно, спасибо. Но, хм… может, увидимся на вечере?

— Со мной, сэр? Да я ведь всего лишь горничная! Они не разрешат мне посмотреть даже из кухни!

— Какая чепуха! Ты ничем не хуже всех остальных! Я тебя приглашаю — приходи!

— Я не смею, сэр. А кроме того, мне совершенно нечего надеть.

Она, робко улыбаясь, стала застенчиво поправлять полотенце на своей стройной фигурке. Лафайет глубоко вздохнул, успокаивая дыхание, и, пытаясь сосредоточиться, с трудом перевел взгляд на шкаф. Он открыл дверцу, окинул взором пышные наряды и вытащил розовое с позолотой парчовое платье.

— Как тебе это?

У девушки перехватило дыхание.

— О, оно великолепно, сэр! Это правда мне?

— Да, тебе. А теперь будь хорошей девочкой и беги. До встречи на вечере.

— Я никогда не видела такой прелести! — Она бережно взяла платье в руки. — Если бы вы одолжили мне еще махровый халат, сэр, то я бы мгновенно убралась. Я уже знаю, где мне взять туфли к этому платью и…

Лафайет нашел махровый халат, накинул его ей на плечи и проводил к двери.

— Еще раз прошу прощения, что помешал принять тебе ванну, — сказал он.

— Это вышло непреднамеренно.

— Не думайте об этом, сэр, — она улыбнулась ему. — Это было самое замечательное событие в моей жизни. Кто бы мог подумать, что колдуны бывают такие молодые и такие симпатичные?

Дафна подошла к нему, приподнялась на цыпочках, быстро поцеловала его в кончик носа и, повернувшись, помчалась по коридору.

Когда Лафайет уже застегивал последнюю позолоченную пуговицу на темно-синем пиджаке, который он выбрал из множества висевших в шкафу, послышался легкий стук в дверь.

— Войдите! — отозвался О'Лири. Он услышал, как сзади открылась дверь.

— Надеюсь, вы не откажетесь переговорить со мной? — произнес вошедший глубоким голосом.

Лафайет повернулся. Никодеус, в сером элегантном костюме, закрывал за собой дверь. Достав пачку сигарет, он предложил их О'Лири и дал прикурить от зажигалки. Как успел заметить Лафайет, это была зажигалка фирмы «Ронсон».

— Что-то я не видел, чтобы кто-нибудь здесь курил сигареты, вы — первый, — сказал О'Лири. — И эта зажигалка…

Никодеус вертел зажигалку в руке, пристально глядя на Лафайета.

— Позже у нас будет масса времени для всех этих объяснений, мой юный друг. А пока не началось торжество, я бы хотел несколько минут… э-э… поговорить с тобой.

— Да, спасибо, что выручили меня сегодня.

Лафайет застегивал пояс, на котором висела шпага, и на секунду остановился, с восхищением разглядывая в зеркале покрой своих бриджей.

— На какое-то мгновение мне показалось, что Горубл задался целью отправить меня на виселицу. Что со стариком?

— Ну, он вообразил, что если ты что-то можешь по части магии, то должен оказать нам большую помощь в предстоящей войне с мятежным Лодом. И когда ты сказал, что никакой магии вообще не существует, это его страшно расстроило. Ты должен его простить. В некоторых вопросах он весьма наивен. Я рад, что смог выручить тебя, но если честно — мне и самому не все с тобой ясно. Гм… может, ты мне все-таки скажешь, зачем ты здесь?

О'Лири наблюдал в зеркале за фокусником, который по-прежнему вертел в руках зажигалку.

— Хотел осмотреть здешние достопримечательности.

— Ты раньше никогда не бывал в Артезии?

— Нет. Я даже не подозревал о ее существовании. Правда, помню, был один сон — какой-то стеклянный дом, телескоп… но вряд ли тут есть какая-нибудь связь.

Он резко обернулся. Никодеус, стоящий прямо перед ним, быстро положил зажигалку в карман.

— Что это вы ее так быстро спрятали? — запальчиво спросил О'Лири. — И зачем вы все подкрадываетесь поближе ко мне?

— Ах, это… — Никодеус заморгал, смущенно улыбаясь. — Ну, это… миниатюрный фотоаппарат. Понимаешь, у меня хобби: я делаю «снимки без лести», естественно, когда человек не знает, что его фотографируют, я только…

— Дайте-ка я взгляну.

Никодеус заколебался, потом сунул руку в карман и извлек оттуда фотоаппарат. Он был сделан в виде зажигалки, даже мог соответственно действовать — это О'Лири уже видел, но по весу он был тяжелее обычной зажигалки. С тыльной стороны были встроены крошечные объективы. Он вернул фотоаппарат.

— По-моему, я стал излишне подозрительным после того, как за неполные два часа мне успели нарисовать несколько вариантов жуткой кончины, которая меня ожидала.

— Не думайте об этом, мой дорогой О'Лири. — Никодеус бросил взгляд на его руку. — Ах да, я обратил внимание на твой перстень. Очень интересный рисунок. Позволь мне поближе на него посмотреть?

Лафайет покачал головой:

— Он не снимается. А что, собственно, интересного в этом кольце?

Лицо Никодеуса стало серьезным.

— Так случилось, что здесь, в Артезии, секира и дракон имеют особое значение. Это знак старинного королевского дома. Существует древнее пророчество — и люди здесь притворяются, что верят такого рода вещам, — что королевство в его лихую годину спасет… гм… герой, который прискачет верхом на драконе с секирой в руках. В пророчестве сказано, что героя сразу узнают по этому символу. Я думаю, что этот назойливый шут Йокабамп заприметил перстень — у него острый глаз — и тут же сымпровизировал все остальное. И я бы сказал, к счастью для тебя. А ведь он мог завопить, что это дурной знак. Лод ходит с секирой, понимаешь, и повелевает драконом.

Лафайет пристально посмотрел на Никодеуса и рассмеялся:

— Вы так говорите, как будто сами верите во все это.

Никодеус спокойно усмехнулся:

— Конечно, это всего лишь басня. И все же я бы на твоем месте повернул перстень рисунком внутрь.

— Не могу понять, — сказал О'Лири, — почему вас больше всех заботит мое будущее? Все остальные, похоже, только и ждут, чтобы меня вздернули за уши.

— Просто естественное желание помочь чужестранцу в беде, — ответил, улыбаясь, Никодеус. — В конце концов, избавляя тебя от каленого железа, я имел и свой интерес.

— В какой-то момент вы почти убедили Горубла в том, что я шпион.

— Да это же я специально, чтобы ввести его в заблуждение. Мне надо было как-то отвлечь его внимание от черной магии. Как все артезианцы, он очень суеверен.

— В таком случае, я был прав — вы не местный.

— Это правда, — подтвердил Никодеус. — Я действительно прибыл… гм… из страны, расположенной к югу. Я…

— Я думаю, что ваша страна сильно обогнала Артезию, например, в области технологии. Одна ваша зажигалка чего стоит. Могу поспорить, что электрические лампочки во дворце тоже ваших рук дело.

Никодеус кивнул, улыбаясь:

— Точно. Я делаю что могу, чтобы украсить дворцовую жизнь.

— А каково ваше положение здесь?

— Я — советник его величества. — Никодеус мягко улыбнулся. — Он считает меня мастером магии. Разумеется, среди этих недалеких людей достаточно наличия капли здравого смысла, чтобы прослыть мудрецом. — Он снова спокойно улыбнулся. — Послушай, мой юный путешественник, надеюсь, ты больше не сомневаешься в том, что я тебе друг, — так вот, не хочешь ли ты мне довериться и конфиденциально сообщить что-нибудь? Может, я смогу помочь тебе в осуществлении твоих замыслов?

— Спасибо, но никаких определенных замыслов, где бы потребовалась ваша помощь, у меня нет.

— Я уверен, что мы могли бы договориться к обоюдной пользе, — продолжал Никодеус. — Я — с моим прочным положением здесь, вы, мистер О'Лири, — с вашим… как бы это выразиться… — он остановился на этой вопросительной ноте.

— Зовите меня просто Лафайетом. Я вам очень признателен за все, что вы для меня сделали. Но правда, мне не нужна ничья помощь. Слушайте, торжество вот-вот начнется. Пойдемте быстрее вниз. Я не хочу ничего пропустить.

— Значит, ты все-таки решил идти в одиночку, — печально сказал Никодеус. — Ну что ж, как хочешь, Лафайет. Не буду отрицать — я разочарован. Честно говоря, все это мне уже немного наскучило. Я думал… Ну да ладно, — он все еще пристально глядел на Лафайета, покусывая нижнюю губу.

— А знаешь, я вот думаю, а может, тебе лучше сбежать сегодня вечером, до начала праздника? Если останешься, его величество, по зрелом размышлении, все равно отправит тебя на пытки. А я могу устроить тебе быструю лошадь, которая будет ждать…

— Да не хочу я убегать сейчас, до торжества, — сказал О'Лири. — А кроме того, — добавил он, ухмыляясь, — я ведь обещал расправиться с драконом, помнишь? — Лафайет подмигнул Никодеусу. — Думаю, что это нелегкая задача — убить дракона. Я должен по крайней мере попытаться. Да и еще я слышал, что принцесса Адоранна весьма недурна собой.

— Будь осторожен, парень! Принцесса — наиболее ревностно охраняемое сокровище Горубла. Ты можешь совершить ошибку, думая…

— Думать — это как раз то, к чему я решил не прибегать, пока я здесь, — сказал Лафайет и, давая понять, что разговор окончен, добавил, — ну, давай пойдем, Никодеус. Это первое королевское мероприятие в моей жизни. Я весь в нетерпении!

— Ну, пошли. — Никодеус хлопнул О'Лири по спине. — К делу! Сегодня пирушка, а завтра — битва не на жизнь, а на смерть!

— Битва? — с тревогой в голосе спросил Лафайет.

— Но ты же собирался сразиться с драконом, — напомнил ему Никодеус.

— Ах, вот вы о чем, — улыбнулся О'Лири.

Никодеус рассмеялся:

— Да, именно об этом!

У высокого арочного входа в танцевальный зал Лафайет немного задержался и осмотрел огромный зал из белого, отполированного до зеркального блеска мрамора. Размером с футбольное поле, он был заполнен королевскими гостями в кружевах, тканях различных цветов и оттенков, какие только можно себе вообразить. Все переливалось в свете люстр, которые, словно роскошные гроздья сверкающего винограда, свисали со сводчатых позолоченных потолков.

Когда дворецкий выкрикнул имя Никодеуса, все разом повернули головы в их сторону и с интересом уставились на О'Лири.

— Побольше почтения, Хамфрис, — посоветовал фокусник дворецкому. — Это Лафайет О'Лири, молодой герой, который пришел к нам в страну, чтобы избавить королевство от чудовища Лода.

— О, прошу прощения, милорд. Какая честь!

Он поклонился и стукнул жезлом об пол.

— Рыцарь Лафайет О'Лири! — провозгласил дворецкий. — Королевский герой!

— Я не рыцарь, — начал Лафайет.

— Ничего. — Никодеус взял его под руку и повел к ближайшей группе гостей. — Мы подумаем о графском титуле для тебя при первой же возможности.

По пути он кивал всем, а люди уже окружали их, в предвкушении чего-то необычного.

— Дамы и господа! Разрешите мне представить вам моего друга, сэра Лафайета.

— Неужели вы правда собираетесь сразиться с этим жутким чудовищем? — выдохнуло манерное создание в бледно-голубом платье с оборками, обмахиваясь веером.

Высокий человек с плоским лицом и тонкими белыми волосами поднял вверх костистый палец:

— Надо неожиданно напасть на него, сильно врезать ниже пояса, промеж ног, и можно убираться. Вот что я вам советую, сэр Лафайет. Я всегда говорил — смелость города берет!

— А вы и голову ему отрубите? — взвизгнула пухленькая блондинка. — Бр-р-р, какой ужас! Наверно, будет море крови?

— Я бы отправился с тобой, парень, — запыхтел рядом полный джентльмен с крупным носом и длинными свисающими усами. — К сожалению, моя подагра не пускает…

Лафайет кивнул, весело прокомментировал сказанное и взял с подноса бокал. Понюхав дешевое пойло, он на секунду сосредоточился, представляя то, чем он хотел бы его наполнить, и, наконец, почувствовал легкий щелчок, свидетельствовавший об успешном завершении манипуляции.

Лафайет пригубил бокал — настоящий Реми-Мартин. Осушив его одним глотком, О'Лири тут же подхватил другой. Приятное тепло охватило его. Мимо проносили поднос, и Лафайет взял себе еще один бокал.

Неожиданно по толпе пронесся ропот. Негромко протрубили фанфары.

— Принцесса, принцесса, — зашептали кругом.

Лафайет посмотрел в направлении, куда все вытянули шеи, и увидел группу женщин, входящих в широкую дверь под аркой.

— Которая из них Адоранна? — спросил он Никодеуса, слегка толкнув его локтем.

— Она появится после них.

Наконец показалась высокая стройная девушка с тигренком на поводке. Она была в бледно-голубом платье, сплошь расшитом мельчайшим жемчугом. Ее движения были полны лебединой грации. Волосы цвета весеннего солнечного света — другого определения О'Лири подобрать не смог — были прямые, коротко остриженные, и венчала эту очаровательную головку маленькая корона. У нее были огромные глаза небесного цвета, безукоризненной формы овал лица и линия подбородка, маленький аристократический носик, по-другому Лафайет назвать его не мог, прелестная, стройная, излучающая здоровье фигурка тренированной спортсменки. О'Лири сделал глубокий вдох, губы его непроизвольно сложились, чтобы присвистнуть от восхищения, но вместо этого вырвался какой-то хрип.

— В чем дело? — шепотом спросил Никодеус.

— Теперь я знаю, что имеют в виду, когда говорят «перехватывает дух», — пробормотал Лафайет. — Ну, я пошел.

И он начал пробираться сквозь толпу.

— Ты куда? — схватил его за рукав Никодеус.

— Хочу познакомиться с принцессой.

— Но ты не можешь сам приблизиться к ее королевскому высочеству! Ты должен подождать, пока она сама вызовет тебя.

— Ой, давайте не будем разводить все эти церемонии! Я хочу проверить — неужели она и вблизи так же хороша, как и издали.

Он протиснулся между двумя сухопарыми великосветскими дамами, которые неуверенно завершали книксен, и улыбнулся девушке, повернувшейся в этот момент в его сторону и с удивлением взиравшей на него.

— Привет! — сказал Лафайет, с восхищением оглядывая принцессу. — Я слышал, что вы прекрасны. Но сказать так — это ничего не сказать. Я даже не знал, что способен представить такое совершенство!

В этот момент вперед выступил человек высокого роста с темными кудрявыми волосами и лицом, которое обычно изображают на проспектах, рекламирующих сигареты. Он резким движением расправил плечи Геркулеса, так, что, казалось, его туника ярко-синего цвета с позолоченными галунами и петлицами вот-вот лопнет. Молодой человек сделал поклон головой в сторону принцессы, затем повернулся и угрожающе посмотрел на О'Лири.

— Прочь, невежа! — тихо сказал он.

О'Лири махнул рукой.

— Иди, играй в свои карты.

Лафайет решил обойти молодого человека, но тот преградил ему дорогу.

— Ты что, оглох, чурбан? — рявкнул он.

— Нет, я Лафайет О'Лири, и, если не возражаете, я бы хотел…

Молодой Геркулес уперся пальцем в грудь Лафайета.

— Пошел прочь! — свирепо прошипел он.

— Ну, вот те раз! Не надо грубостей в присутствии принцессы, — предостерег О'Лири, отстраняя руку.

— Граф Алан! — послышался холодный женский голос.

Оба противника повернулись. Принцесса Адоранна дружески улыбнулась графу и обратилась к Лафайету:

— Вы, должно быть, и есть тот смельчак, который пришел освободить нас от дракона? — Она потянула за поводок, так как тигренок уже обнюхивал ноги О'Лири. — Добро пожаловать в Артезию.

— Благодарю. — Лафайет слегка отодвинул графа локтем. — Собственно говоря, я пришел сюда не для того, чтобы убивать драконов, но уж коль скоро я тут, то я не прочь помочь вам.

— И много на вашем счету драконов, сэр Лафайет? — спокойно улыбаясь, спросила она.

— Да нет. Если честно признаться, то я даже ни одного не видел. — Он заморгал. — А вы что — видели?

От удивления рот принцессы слегка приоткрылся.

— Нет. Дракон всего один, и это зверь мятежника Лода.

— Я принесу вам его левое ухо — если у драконов вообще есть уши.

Принцесса прелестно зарумянилась.

— Парень, ты что-то совсем осмелел, — вмешался Алан.

— Ну, коль уж я иду сражаться с драконом, то это вполне естественно. Мне ведь надо совершенствоваться. — Лафайет еще ближе подошел к принцессе.

— А знаете, Адоранна, мне следовало бы потребовать полцарства и вашу руку.

Рука графа Алана рывком развернула О'Лири, другая оказалась у него прямо под носом.

— Предупреждаю тебя последний раз!

Лафайет высвободил руку.

— Искренне надеюсь на это. Между прочим, у вас ведь есть какое-то неотложное дело. — Лафайету пришлось тут же это срочное дело выдумать.

Граф Алан встревожился.

— Извините, ваше высочество, — произнес он напряженным голосом, потом поспешно повернулся и быстро зашагал к воображаемой двери.

О'Лири тепло улыбнулся принцессе.

— Приятный молодой человек, — сказал он. — Ваш приятель?

— Да, один из самых близких друзей. Мы еще в детстве вместе играли.

— Поразительно, — сказал Лафайет. — Неужели вы помните свое детство?

— Очень хорошо помню, сэр Лафайет. А вы что, не помните?

— Да, конечно, помню. Но лучше оставим эту тему. Не хотите ли потанцевать?

Фрейлины принцессы, стоящие в ряд позади нее, громко зафыркали и начали двигаться, как бы готовясь к наступлению. Адоранна задумчиво посмотрела на О'Лири:

— Но ведь музыки нет?

Лафайет бросил взгляд на пальмы в горшках. Тут же представил себе за ними джаз-банд из пяти человек, одетых в смокинги. У них была пауза, и инструменты лежали в стороне. Руководитель поднял руку и что-то сказал музыкантам. О'Лири услышал негромкое вступление ударника. Это была мелодия блюза «Королевский сад».

— Разрешите? — Лафайет поклонился.

Адоранна улыбнулась, передала поводок с тигренком стоящей рядом даме и взяла Лафайета под руку. Он притянул ее поближе — такое легкое, как перышко, небесно-голубое видение — и почувствовал слабый запах цветущего в ночи жасмина.

— Сэр Лафайет! — удивленно воскликнула принцесса. — У вас очень странная манера обращения с дамами.

— Я покажу вам оригинальный танец, который танцуют у меня на родине.

Он сделал несколько па Артура Муррея, которые часто разучивал один у себя в комнате, держа учебник в левой руке. Она двигалась без видимых усилий.

— Вы великолепно двигаетесь и удивительно тонко чувствуете партнера, — похвалил О'Лири. — Впрочем, я думаю, этого и следовало ожидать.

— Конечно, я ведь обучалась бальным танцам. Но скажите мне, почему вы все-таки согласились выйти против этого дракона Лода?

— Ох, я не знаю. Ну, может быть, потому, что я не хотел уточнять, что имел в виду ваш папочка, угрожая мне каленым железом.

— Шутите, сэр!

— Конечно.

— Скажите, а вы давали какую-нибудь серьезную клятву, что пойдете на этот великий подвиг?

— Ну…

— А клятву держать все в тайне — тоже? — Она заметно оживилась. — Скажите, — продолжала Адоранна возбужденным шепотом, — кто вы на самом деле? Имя — сэр Лафайет, — за ним, наверно, скрывается какой-то благородный титул в вашей стране?

— Почему вы так решили?

— По тому, как вы себя ведете, видно, что вы не привыкли кланяться, — сказала она, с ожиданием глядя на него.

— Да, вы правильно заметили. Там, откуда я прибыл, я никому не должен был кланяться.

Адоранна от изумления открыла рот:

— Я так и знала! Как интересно! Скажите, Лафайет, где находится ваша страна? Не на востоке потому, что там нет ничего, кроме океана. А на западе пустыня, владения Лода.

— Не женское это дело — выпытывать мои секреты, — сказал игриво Лафайет. — Да и вообще, будет интереснее, если я останусь загадочным.

— Ну ладно, пусть будет так. Только обещайте мне, что я буду первой, кому вы решите раскрыться.

— Можете на это рассчитывать, конфетка моя, — заверил ее О'Лири.

— Конфетка?

— Ну, знаете, это такая сладкая штука.

Адоранна засмеялась:

— Лафайет, вы очень оригинально выражаетесь!

— Для меня это один из самых приятных моментов, — продолжал болтать О'Лири. — Обычно я просто немею, когда дело доходит до светской беседы!

— Лафайет, вы просто морочите мне голову! Могу поспорить, вы никогда не лезете за словом в карман.

— Если бы так! Моменты бывают разные. Ну, например, когда мушкетеры пришли меня арестовывать. Да и перед этим, когда я успел переброситься парой слов с неким Рыжим Быком…

Адоранна удивленно вскинула брови.

— Вы имеете в виду этого гнусного карманника и контрабандиста?

— Похоже, у него были кое-какие криминальные наклонности. Думаю, что это отражение анархических тенденций во мне самом.

— И они вас арестовали! — воскликнула Адоранна. — Лафайет, да вас ведь могли упрятать за решетку!

— Ничего, я бывал в местах и похуже.

— У вас, наверно, бывали захватывающие приключения? Принц, путешествующий инкогнито…

Музыка смолкла, послышались звуки, как будто музыканты складывали свои инструменты в одно место. Все захлопали, требуя продолжения. Граф Алан из-за спины О'Лири, вытянув голову к принцессе, спросил ее:

— Могу ли я рассчитывать на честь пригласить ваше высочество на следующий танец?

— Извини, Ал, следующий танец занят, — Лафайет взял девушку за руку и повел ее.

Алан преградил ему путь.

— Я, кажется, просил тебя убраться, остряк несчастный! — зашипел граф.

— Предупреждаю тебя, исчезни, пока я совсем не вышел из себя!

— Послушай, Ал, мне это начинает надоедать! — сказал Лафайет. — Каждый раз, когда я дохожу до самого интересного в разговоре с Адоранной, ты обязательно тут же влезаешь!

— Ах так! Даже самый последний тупица давно бы понял, что его присутствие нежелательно. А теперь — вон!

Услышав громкий голос графа, все разом обернулись к ним.

— Алан! — Видно было, что Адоранна была шокирована. — Ты не должен так разговаривать с… гостем, — ей наконец удалось закончить фразу.

— Гостем? Да судя по всему, это просто искатель приключений, его наняли! Да как он осмеливается прикасаться к персоне ее королевского высочества!

— Алан, ну почему бы вам не подружиться? — в голосе принцессы послышалась мольба. — В конце концов, сэр Лафайет поклялся сослужить великую службу на благо нашей короны.

— Похоже, он мастак говорить о великих подвигах, — резко выпалил Алан, — но когда придет время действовать…

— Я заметил, что сам-то ты не очень рвешься, — поддел его О'Лири. — А на вид ты такой большой и сильный.

— Достаточно сильный, чтобы размозжить тебе голову. А что касается дракона, то ни я, ни кто другой не сможет сразиться с чудовищем больше горы, с мощным панцирем и клыками.

— Откуда ты знаешь про панцирь и клыки? Ты что, видел его?

— Нет, не видел, но это всем известно.

— Ну, так и быть, Алан, ты сейчас иди отсюда. А после того, как я убью дракона, я позволю тебе подойти к нему и измерить его рулеткой, вот тогда и узнаем — такой ли он огромный, разумеется, если ты не струсишь!

— Я струшу?!

Точеное лицо графа, искаженное злобой, оказалось в двух дюймах от лица Лафайета.

— Да мне ничего не стоит сделать из твоей шкуры барабан, будь ты хоть пеший, хоть на коне!

— Граф Алан! — Голос Адоранны звучал холодно и негромко, но в нем слышались властные нотки. — Что за манеры, сэр?

— Манеры? — Алан бросил взгляд на О'Лири. — Да у этого молодца вообще манеры свинопаса! Бьюсь об заклад, что и вояка он еще тот!

— Я не знаю, Ал, — небрежно произнес О'Лири. — Я немного знаком с каратэ, айкидо, дзюдо…

— С этим оружием я незнаком, — раздраженно прервал его Алан. — Ну, а как насчет палаша, кинжала, булавы? Можно и палицу, копье…

— Грубо, — ответил Лафайет. — Очень грубо. Я считаю, что фехтование более подходящий вид спорта для джентльмена. Я как раз в прошлом месяце читал классную книгу об этом. Главное в фехтовании — это укол кончиком шпаги, а не удар лезвием. Знаешь, сабля и эспадрон…

— Я не новичок в фехтовании на рапирах, — мрачно произнес Алан. — И был бы рад иметь возможность проучить тебя.

Лафайет снисходительно рассмеялся:

— Ты собрался меня проучить? Ал, старина, если бы ты знал, как все это глупо. В конце концов, что ты можешь такого, чего бы я не смог?

— В таком случае, сэр Никто, может быть, вы соблаговолите снизойти, чтобы принять мой вызов?

— Алан… — начала было Адоранна.

— Все в порядке, ваше высочество, — остановил ее О'Лири. — Есть возможность позабавиться. Завтра днем, устроит?

— Завтра? Ну нет! Сегодня — сейчас! Я не сомневаюсь, что ты с утра пораньше уберешься куда-нибудь в надежное место со всеми своими амбициями, только тебя и видели! Но тебе это не удастся, негодяй! На внутреннем дворе достаточно светло и от лунного света. Я хочу проучить тебя прямо сейчас, без дальнейшей болтовни!

Рядом с Лафайетом появился Никодеус.

— Алан, — мягко сказал он. — Если позволите, я бы хотел предложить…

— Не позволю!

Глаза Алана и О'Лири встретились.

— Я буду ждать вас во дворе.

Граф кивком головы поклонился принцессе, повернулся на каблуках и начал прокладывать себе дорогу среди плотной толпы зевак, которая тут же устремилась за ним.

— И весь этот ажиотаж вокруг урока фехтования! — воскликнул Лафайет. — Эта публика — настоящие спортивные фанаты!

— Сэр Лафайет, — еле слышно произнесла принцесса, — не обращайте внимания на глупую выходку графа. Я потребую, чтобы он принес вам свои извинения.

— Не волнуйтесь, Адоранна. Я думаю, что немного свежего воздуха пойдет мне только на пользу. У меня еще не весь коньяк выветрился.

— Лафайет, вы слишком хладнокровны перед лицом опасности! Вот. — Она вынула откуда-то кружевной платочек и вложила его в руку Лафайета. — Носите его при себе и, пожалуйста, я прошу вас, обойдитесь с графом благородно.

Сказав это, принцесса ушла.

— Адоранна… — начал было О'Лири, но кто-то тронул его за руку.

— Лафайет, — Никодеус говорил ему прямо в ухо. — Вы просто не знаете, на что идете. Алан непревзойденный фехтовальщик в полку гвардейцев.

— Да я просто покажу ему несколько приемов владения шпагой. Он…

— Приемов? Да он блестящий фехтовальщик! Ты и ойкнуть не успеешь, как он воткнет тебе шпагу под ребро!

— Глупости. Мы просто немного разомнемся, забавы ради.

— Забавы? Да ведь он просто взбешен!

Лафайет задумался:

— Вы действительно думаете, что он это все серьезно?

— Еще чуть-чуть, и у него пена изо рта пойдет, — заверил его Никодеус.

— Последнее время он был фаворитом принцессы, пока не пришли вы и не перебежали ему дорогу.

— Так он что — ревнует? Бедняга! Если бы он только знал…

— Знал что? — отрывисто спросил Никодеус.

— Ничего! — Он сердечно похлопал Никодеуса по спине. — Ну, пошли, — выйдем и посмотрим, что можно сделать.

5

Мрачный прямоугольный двор был огорожен гранитной стеной, сзади неясно вырисовывались крылья дворца, которые занимала прислуга. Все было залито мрачным холодным лунным светом. Заметно похолодало, приближались заморозки…

Лафайет оглядел толпу, собравшуюся, чтобы посмотреть урок фехтования. Группы зрителей, стоящие как вкопанные, образовали нечто вроде импровизированной арены. Слышались тихие, но возбужденные голоса. Заключались пари. О'Лири заметил, что большинство ставило два к одному в пользу его противника.

— Давай подержу твой плащ, — живо предложил Никодеус.

О'Лири скинул его и тут же передернулся от порыва холодного, промозглого ветра, ударившего в спину и заставившего трепетать рубашку, словно флаг. Граф Алан, с засученными рукавами, огромный как никогда, стоял в двадцати футах от Лафайета. Он небрежно разговаривал с двумя элегантными секундантами, которые, взглянув на О'Лири, холодно кивнули и больше не обращали на него внимания.

— Ну, я вижу, хирург уже готов, — Никодеус указал на дородного человека в длинной серой накидке, — хотя не думаю, что у него будет много работы. Граф всегда наносит укол прямо в сердце.

Алан принял от своего помощника шпагу, проверил ее на гибкость, попробовал пальцем острие и несколько раз рубанул по воздуху.

— Мне бы тоже надо согреться, — заметил Лафайет.

Он потянулся за своей шпагой, но, чтобы вытащить ее из ножен, одной руки ему было явно недостаточно, пришлось помогать второй.

— Какая-то она слишком длинная, не правда ли? — сказал Лафайет.

Помахав оружием, он принял боевую стойку.

— Надеюсь, тебе приходилось драться с опытными противниками? — спросил Никодеус.

— Да нет, я практиковался сам с собой.

О'Лири сделал выпад, но не рассчитал, и ему пришлось дважды переступить для того, чтобы сохранить равновесие.

— Эта штука слишком тяжелая, — заметил он, опуская шпагу к земле. — Я привык к оружию полегче.

— Скажи спасибо, что она такая тяжелая. У графа великолепный удар — легкое оружие он тут же выбивает из рук, и оно летит как щепка.

— Эй, — Лафайет подтолкнул локтем фокусника, — глянь-ка туда, вон — в черной накидке. Похоже, что это…

— Да, да, это она, — подтвердил Никодеус, — только не смотри туда. Все делают вид, что будто невозможно узнать, кто скрывается под этой накидкой. Сам понимаешь, в ее положении не пристало присутствовать на такого рода зрелищах.

Лафайет вытащил платочек, помахал им в сторону Адоранны и засунул его в карман рубашки. Граф Алан, находясь на противоположной стороне импровизированной арены, заметил это, но продолжал разогреваться, разрубая воздух шпагой и упирая свободную руку в бедро. О'Лири с восхищением смотрел на свистящую сталь.

— Послушай, Никодеус, — пробормотал он задумчиво, — а ведь он чертовски хорош!

— Я же говорил тебе, что ему тут нет равных. Но если ты считаешь, что сможешь победить его…

— Послушай, может, я несколько поторопился, а?

Он наблюдал, как граф, молниеносно описав серию восьмерок, изысканно закончил повторную атаку и, уперев острие шпаги в землю, испытующе посмотрел на О'Лири.

— Давай, — зашептал Никодеус, — покажи ему немного из того, что ты умеешь. Ты получишь психологическое преимущество, если тебе удастся выполнить приемы хоть немного лучше, чем это сделал он.

— Послушай-ка, Никодеус, я думаю, что будет не очень-то благородно с моей стороны, если я проучу его на глазах у друзей?

— Ну что ж, пусть сам расхлебывает. В конце концов, это ведь он настаивал на поединке.

Секунданты Алана, о чем-то посовещавшись, направились через двор к О'Лири.

— Никодеус! — Лафайет схватил своего секунданта за руку. — Все идет совсем не так, как я предполагал. Я хочу сказать, я предположил, что поскольку Алан — ну, то есть, я не понимаю, как…

— После! — Никодеус высвободил руку, подошел к секундантам графа и стал с ними о чем-то серьезно говорить.

Лафайет взял шпагу и сделал пару неуклюжих взмахов. В его онемевших от холода пальцах шпага смотрелась топорно, как будто он орудовал ломом. Теперь Алан сделал несколько шагов вперед и стоял, выжидая, — его изящная шпага в бронзовой от загара руке выглядела почти невесомо.

— Ну, начнем, Лафайет, — Никодеус уже стоял возле него. — Сейчас я взмахну белым платком, и вы скрестите шпаги.

О'Лири почти не слышал, что говорил ему Никодеус, а тот заговорил еще быстрее, настойчиво предлагая Лафайету начать.

«Может, упасть и притвориться, что сильно повредил колено, — лихорадочно соображал Лафайет. — Нет, это не годится. А может, чихнуть и изобразить сильнейший приступ астмы? Нет, это тоже не подойдет. Итак, остается только одно… Черт! И как раз в тот момент, когда все для него так хорошо разворачивалось. Ничего не поделаешь — другого выхода нет. Но хоть бы на этот раз все сработало».

О'Лири зажмурил глаза и представил пансион мадам Макглинт. Извилистый коридор, скрипучие кровати, облупленные заляпанные обои, свою кладовочку, сардины… Он открыл глаза — Никодеус, не мигая, смотрел на него.

— Что случилось? Вам что, плохо?

Лафайет снова плотно зажмурил глаза, нашептывая про себя:

— Ты спишь… Это все тебе только снится. Ты в постели, ты чувствуешь, что в кровати сломалась пружина и впивается тебе под левую лопатку. Дело близится к утру, и если ты просто медленно откроешь глаза…

Он приоткрыл один глаз и увидел графа Алана, в нетерпении стоящего в десяти футах от него, ряд напряженных в ожидании лиц, а чуть выше — нечеткие очертания каменной стены.

— Это же все не на самом деле, — прошептал Лафайет еле слышно. — Это все обман, галлюцинация! На самом деле это совсем не здесь!

Он топнул башмаком по мостовой:

— Это не настоящий камень, ха-ха, он только воображаемый. И на самом деле мне вовсе не холодно, сейчас прелестная августовская ночь! Ни ветерка…

Неожиданно для себя Лафайет перестал шептать. Нет никакого смысла обманывать себя: камень под ногами был по-прежнему твердый и настоящий. Порывы ледяного ветра все так же обжигали лицо. Алан ждал — обнаженная сталь слабо мерцала в его руке. Никодеус озабоченно смотрел на О'Лири.

— …правила, инструкции, — говорил он. — Ну, постарайся, мой мальчик.

Никодеус достал белый платок и взмахнул им.

— Все это так отвлекает, — пробормотал под нос Лафайет. — Совершенно не могу сосредоточиться, когда на меня так глазеют.

— Джентльмены, начали! — резко скомандовал Никодеус.

Граф Алан поднял шпагу и принял боевую стойку. Ничего не видя перед собой, Лафайет сделал несколько шагов вперед, держа свою тяжелую шпагу на вытянутой руке. Скрестившись, клинки издали звук, похожий на звук от удара по железному забору.

— Послушайте! Одну минутку! — О'Лири опустил шпагу и отступил назад.

Алан пристально смотрел на него — его темные глаза отливали каким-то неземным светом. О'Лири повернулся к Никодеусу:

— Послушайте-ка, если это настоящая дуэль, а не просто дружеский поединок…

— Ха!.. — прервал его Алан.

— …то, поскольку я принял вызов, за мной право выбора оружия, не так ли?

Никодеус выпятил нижнюю губу.

— Полагаю, что так. Но дуэль уже началась.

— Никогда не поздно исправить ошибку, — твердо сказал Лафайет. — Итак, граф, вы выбрали шпаги — примитивное оружие. Надо бы взять что-нибудь посовременнее. Может быть, револьверы?

— Вы настаиваете на револьверах? — удивился Никодеус.

— А почему бы и нет? По крайней мере, — О'Лири ни на секунду не мог забыть, что принцесса смотрит на него, — в моих руках он будет выглядеть менее нелепо. Пусть лучше я проиграю на револьверах, чем нахватаюсь позора, когда Алан будет гонять меня по всему двору, ударяя по пяткам.

— Револьверы так револьверы, — согласился Никодеус. — Надеюсь, подходящая пара найдется?

— В моей комнате есть прекрасная пара, — сказал Лафайет.

— Как будет угодно сэру Лафайету, — ответил один из секундантов Алана, — при условии, разумеется, если граф не будет против.

— Я уверен, что граф не испугается, — сказал О'Лири. — Конечно, вероятность смертельного исхода при поединке на револьверах значительно выше… — Тут он резко оборвал себя, внезапно осознав, что говорит. — Револьверы? Может, немного подумаем, ребята? — начал он.

— Я о них слышал, — кивнул Алан. — Это похоже на маленькие мушкеты, которые можно держать в руке.

Он пристально взглянул на О'Лири:

— Вы говорили только о холодном оружии, когда спровоцировали меня на дуэль, сир, а теперь ваши ставки растут!

— Ну, хорошо, — поспешно сказал Лафайет. — Если вы не…

— …но я принимаю вызов, — резко заявил Алан. — А ты, оказывается, еще более кровожадный негодяй, чем мне показалось вначале, но я не буду возражать. Несите оружие!

— Может быть, нам стоит уравнять шансы?

Слова Никодеуса остались без внимания, так как косматый паж с большим рвением устремился за оружием.

Алан отвернулся, отошел на несколько шагов и стал сквозь зубы что-то говорить своим секундантам, которые время от времени бросали взгляды на О'Лири. Он развел руками и хмуро посмотрел на них. Никодеус сосредоточенно жевал губу.

— Мне это не нравится, — сказал он. — Одним удачным выстрелом он может в одно мгновение снести тебе голову, даже если ты успеешь нажать курок одновременно с ним.

Лафайет рассеянно кивал, полуприкрыв глаза. Он вспоминал револьверы, уютно лежащие в своих украшенных драгоценными камнями кобурах. Он представил себе их внутренний механизм, зримо ощупывая его отдельные детали… Ему казалось, что он утратил свою способность манипулировать окружающим, словно его околдовали. Но попробовать все-таки стоило. В данных условиях это было не так-то просто осуществить. О'Лири почувствовал обнадеживающее колебание — такое слабое, что его можно было принять за дуновение ветра.

Вернулся мальчик и, тяжело дыша, протянул пояс великолепной работы из черной кожи, на котором висели тяжелые револьверы с длинными стволами.

— Я возьму их. — Никодеус принял оружие из рук пажа, протянул ждущему графу и предложил проверить оба револьвера.

Алан вытащил один из них, взял за рукоятку и передал секундантам, которые его тщательно осмотрели. Покачав головами, они о чем-то переговорили и вернули его обратно. О'Лири взял свой, рассеянно заметив при этом, что револьвер был автоматический, с магазином и прицельным приспособлением с насечкой. Смотрелся он весьма угрожающе.

— С какого расстояния стреляются, Лафайет? — шепотом спросил Никодеус.

— О, я думаю, что трех шагов должно быть достаточно.

— Что? — Никодеус изумленно посмотрел на него. — Да с такого расстояния никто не промахнется!

— В этом-то все и дело, — ответил Лафайет. — Давайте приступим!

Он нервно облизывал губы и едва слышал, как Никодеус инструктировал обоих дуэлянтов, что они должны стать спиной друг к другу, оружие держать сбоку с опущенным вниз стволом, затем по сигналу сделать три шага и только после этого повернуться и выстрелить.

Алан занял позицию и стоял в напряженном ожидании. Лафайет встал к нему спиной.

— Готовы? Пошли! — твердо скомандовал Никодеус.

О'Лири судорожно сглотнул, сделал шаг, другой, третий, резко повернулся и поднял револьвер. Алан уже держал свой готовым к стрельбе, и направлен он был прямо в сердце Лафайета. Он увидел, что граф нажимает курок, и в то же мгновение, прицелившись в белое пятно его рубашки, выстрелил.

Струя фиолетовых чернил, описав длинную дугу, поразила графа в самое сердце, а поток красной жидкости из револьвера Алана заляпал плечо О'Лири.

— Я первый попал! — радостно закричал Лафайет и сделал еще один выстрел, на сей раз влепив струю прямо в ухо графа. Это была хорошая, мощная струя, как одобрительно успел отметить О'Лири. Она настигла надменного графа, когда тот уже отступал, пронеслась, обрызгав лицо и залитую краской при первом выстреле рубаху. Струя впилась в его ухо как раз в тот момент, когда граф, отступая, столкнулся со своими перепуганными секундантами и упал. Толпа, взиравшая до этого в безмолвном шоке на происходящее, взорвалась от смеха, и в этом общем хохоте явно был слышен смех принцессы.

— Ну, что? Думаю, победа на моей стороне?

О'Лири опустил револьвер и, улыбаясь, принимал от толпы возгласы посвящения в рыцари. Алан вскочил на ноги, пытаясь обеими руками вытереть лицо. Он дико смотрел на свои фиолетовые руки, затем с ревом подскочил к перепуганному секунданту, вырвал у него из ножен шпагу и рванулся в атаку.

— Лафайет! — громко крикнул Никодеус.

О'Лири оглянулся как раз вовремя. Увидев летящую прямо на него шпагу, он схватился за эфес своей и успел выхватить ее и поднять, чтобы встретить атаку Алана.

— Эй! — О'Лири, сделав шаг назад, яростно отбивал атаку. Слышался лязг стали, Лафайет отступал все дальше и дальше под яростным натиском сильного противника. Он споткнулся на неровной мостовой и тут же получил ряд мощных ударов по руке, да таких, что не мог ею двинуть. Казалось, еще чуть-чуть — и графу удастся выбить оружие у него из рук. О контратаке не могло быть и речи.

Еще один сильный удар — и шпага вылетит из рук О'Лири. На какое-то мгновение он увидел искаженное яростью лицо Алана, все в фиолетовых пятнах. Лафайет выставил шпагу вперед, готовый отразить очередной выпад графа.

Последовала атака, и в это мгновение послышался звук удара — что-то белое мелькнуло сверху и, ударив графа по голове, отлетело в сторону и вдребезги разбилось. Алан выронил шпагу и, медленно наклоняясь, сначала опустился на колени, а потом рухнул плашмя лицом вниз.

Что-то звякнуло под ногами Лафайета. Это оказался осколок «снаряда». Хрипло выдохнув, он нагнулся и поднял черепок. Рисунок на осколке с ангелочками и прелестными девушками был ему знаком — точно такой же был на ночном горшке в его комнате. Он быстро посмотрел вверх и увидел симпатичное личико в обрамлении темных кудряшек, которое быстро скрылось в окне.

— Дафна, — прошептал Лафайет, — как ты вовремя подоспела, девочка.

Когда вернулись в танцевальный зал, все долго и от души смеялись и поздравляли Лафайета, похлопывая его по спине.

— Это самая прелестная выходка за весь год, — давясь от смеха, говорил пожилой седой человек в бледно-желтых брюках до колен, с моноклем в глазу.

— Молодой Алан, кажется, получил свое, а? Хотел немного смошенничать, а парень оказался для графа слишком крупной наживкой!

— Ты прекрасно справился с ситуацией, — глубокомысленно одобрил Никодеус. — Смертельный исход оставил бы дурное впечатление, а так — ты, конечно, достиг своей цели. Ты поступил мудро.

Подошла Адоранна, хорошенькая как никогда, с разрумянившимися на холоде щечками. Она положила свою руку на руку Лафайета.

— Я так благодарна вам, благородный сэр, за то, что вы сохранили жизнь графу. Он получил урок, который вряд ли скоро забудет.

В переполненном танцевальном зале раздался пронзительный крик, затем послышался сердитый женский голос. Что-то произошло, и круг восторженных почитателей подвига Лафайета резко поредел. Все вытянули шеи, чтобы увидеть причину переполоха.

— Уфф! — О'Лири оглянулся, отыскивая глазами лакея, и, когда тот приблизился с подносом, взял девятый (а может быть, это был уже десятый) стакан бренди.

— Адоранна, — начал он, — сейчас для нас весьма подходящий момент оставить общество и на минутку уединиться. Я заметил, что тут прекрасный сад.

— О, Лафайет, пойдемте вначале посмотрим, отчего это раскричалась герцогиня, как простая торговка рыбой, когда полицейский конфискует ее товар.

Она игриво потянула его за руку. Лафайет последовал за ней, впереди шел Никодеус и призывал всех уступить дорогу ее высочеству.

— Ах эта горничная! — послышалось сбоку. — Представляете, смазливая распутница крутится в обществе наравне со своими господами, да еще в украденном платье!

В душе О'Лири все оборвалось. Он напрочь забыл о том, что пригласил Дафну. Маленькая горничная, теперь уже в розовом платье, белых перчатках и серебристых туфельках, с ниткой белого сверкающего жемчуга на шее, оробев, стояла перед костлявой матроной, облаченной в светло-желтое парчовое платье, похожее на кольчугу. Матрона грозила пальцем, взывая к небесам, при этом жилы на ее шее вибрировали, как струны виолончели, даже диадема, прикрепленная сверху на ее жесткой прическе, энергично подпрыгивала, словно подчеркивая глубину нанесенного оскорбления.

— …ну, моя милая, я обязательно прослежу, чтобы тебя сначала как следует высекли, а потом отправили в исправительный дом, где…

— О, прошу прощения, герцогиня! — О'Лири шагнул к разъяренной даме, ободряюще подмигнув при этом Дафне. — Я думаю, тут произошло маленькое недоразумение. Эта молодая леди…

— Леди? Должна вам сказать, что это простая служанка! Какая наглость — появиться здесь, да еще в моем платье! Моя швея только сегодня закончила его!

— Вы, вероятно, ошибаетесь, — твердо сказал О'Лири. — Это я подарил девушке платье и пригласил ее сюда.

В этот момент он услышал за спиной вздох. Лафайет повернулся и увидел, что Адоранна смотрит на него широко раскрытыми глазами. Наконец ей удалось взять себя в руки и даже улыбнуться.

— Это еще одна из прекрасных шуток сэра Лафайета, — сказала она, — успокойтесь, дорогая Вероника, девчонка получит свое.

— Да нет! Вы не поняли! — запротестовал О'Лири. — Произошла ошибка. Это платье я ей подарил сегодня и пригласил на торжество.

— Прошу вас, благородный господин, — вмешалась Дафна, я вам очень признательна за то, что вы хотите выручить простую служанку, но ничего из этого не выйдет. Я… я украла платье — все именно так, как говорит ее высочество.

— Да нет же! Не делала она этого! — Лафайет замахал руками. — Вы что, все тут с ума посходили? Я говорю вам…

Герцогиня ткнула костлявым, как у скелета, пальцем в украшение на лифе платья:

— Разве это украшение не с герба дома Великого Джерси, да или нет? — Голос ее просто дрожал от торжества момента.

— Вообще-то она права, — пробормотал Никодеус в сторону О'Лири. — В чем тут дело? Как ты подарил ей это платье?

— Я… я… — Лафайет смотрел то на герцогиню, то на Дафну, которая стояла опустив глаза. И тут у него зародилось подозрение, что с его способностью вызывать материальные предметы не все обстоит так гладко, как ему могло показаться. Когда он вызвал ванную комнату, то получил бадью вместе с ее содержимым, которая перенеслась, как сказала девушка, прямо с чердака, где она мылась. А когда он захотел, чтобы в шкафу появились платья, то он не мог создать их из ничего, он просто переместил их из ближайшего шкафа — в данном случае им оказался шкаф герцогини.

— Я заплачу за платье, — выпалил он. — Это не ее вина! Она не знала, что оно украдено, ну… то есть, я его, конечно, не крал. Понимаете, я пригласил ее на вечер, а она сказала…

Он заметил, что на лицах стали появляться многозначительные улыбки. Адоранна тряхнула головой, повернулась и величественно пошла прочь. Герцогиня таращила на него глаза, как тираннозавриха-мама, которая с удивлением заметила, что какое-то ублюдочное млекопитающее высасывает отложенные ею яйца.

— Адоранна, подождите минутку! Я сейчас все объясню! — Лафайет встретился взглядом с Дафной — ее глаза были полны слез.

— Пошли, Лафайет, — потянул его за рукав Никодеус. — Шутка не получилась. Эти люди очень консервативны по части соблюдения протокола.

— Дафна, — начал было О'Лири, — мне так жаль…

Девушка подняла голову, посмотрела на него невидящим взглядом.

— Я вас не знаю, сэр, — сказала она холодно, повернулась и пошла.

— Ох, черт бы побрал все это! — Лицо О'Лири исказилось гримасой, он опустил руки. — Лучше бы я вообще не связывался с этим проклятым платьем.

Послышался испуганный вскрик герцогини, взвизгнула Дафна, раздался восторженный рев мужской половины публики. Лафайет поднял глаза и с удивлением увидел, как промелькнула в поспешном бегстве согнутая фигурка Дафны — кроме серебряных туфелек, нескольких кусочков кружев и пунцового румянца смущения, на ней ничего не было. Сопровождаемая бурей аплодисментов, она исчезла в толпе.

— Ну, это просто грандиозно, старина! — Какой-то полный джентльмен в темно-красном бархатном костюме хлопнул О'Лири по плечу своей мясистой рукой. — Это с помощью волшебного зеркала, да?

— Ах, сэр Лафайет, ну и лиса же вы! — Это была уже похвала от другого благодарного немолодого зрителя.

Герцогиня засопела и, спотыкаясь, глядя широко раскрытыми глазами, пошла прочь.

— Куда ушла Адоранна? — Лафайет привстал на цыпочки, глядя поверх голов.

— Такими шутками не впечатлишь ее высочество, — сказал Никодеус, — сегодня ты ее больше не увидишь, мой мальчик.

Лафайет глубоко вздохнул:

— Пожалуй, вы правы. Ну, ладно. Вечер все равно сорван. Может, утром мне удастся объяснить все.

— Даже не пытайся, — посоветовал фокусник.

О'Лири мрачно взглянул на него.

— Мне нужно немного времени, чтобы уточнить кое-какие детали, и только после этого я смогу совершать кое-какие добрые дела, — сказал он. — Может, мне надо поспать? Но, с другой стороны, если я засну…

— Ничего, мой мальчик. Не будет же она вечно сердиться. Иди и отдохни сейчас. А утром я бы хотел кое-что обсудить с тобой.

Вернувшись в комнату, Лафайет подождал, пока служанка, двигаясь бесшумно по комнате, не зажгла свечу. При ее тусклом свете он разделся, нагнувшись над тазом, облил голову водой и вытер полотенцем. Потом задул свечу, подошел к огромной с пологом кровати и, откинув угол одеяла, с облегчением нырнул в постель.

Что-то теплое и гладкое прильнуло к нему. Вскрикнув от изумления, Лафайет выскочил из постели и остолбенело уставился на личико с блестящими глазками и голое плечо Дафны, которое показалось из-под одеяла вслед за всклоченной головкой.

— Граф Алан задал вам приличную трепку, да? Давайте, я разотру вам спину.

— Хм… спасибо за то, что вы запустили в него этим… снарядом, — начал О'Лири, — но…

— А, пустяки! — сказала Дафна. — Это ничего, но ваш синяк…

— Мне еще повезло, что он не пырнул меня острием. — Лафайет осторожно пошевелил рукой. — Довольно сильно болит. Но, черт подери, что вы здесь делаете?

Она озорно улыбнулась:

— А куда еще я могла пойти, милорд, в моем-то положении?

— Ну… — И тут Лафайет замер, прислушиваясь к какому-то звуку. Скрипнула половица. Похоже, кто-то крался.

— Тс-с-с! — раздалось из темного угла комнаты. О'Лири напрягся, вспомнив, что свою шпагу он оставил там, в углу комнаты, где он сбросил прямо на пол свою одежду. Шпага должна быть сверху.

— Сэр Лафайет, пойдемте-ка быстрей, — прошипел голос. — Это касается благополучия ее высочества. Только не кричите, пожалуйста! Полнейшая тайна!

— Кто вы? — строго спросил О'Лири. — И как вы сюда попали?

— Некогда разговаривать! Быстрее!

Голос был хриплый, незнакомый. Лафайет с напряжением вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть очертания непрошеного гостя.

— Что случилось?

— Больше ни слова! Или идешь со мной, или нет — выбирай! Нельзя терять ни минуты!

— Хорошо, подождите, я надену брюки…

Он подошел к своей одежде, надел бриджи и рубашку, сунул ноги в башмаки и подхватил свой короткий плащ.

— Ну, вот и все. Я готов.

— Сюда!

Лафайет пошел на звук голоса. Когда он проходил мимо кровати, Дафна, схватив его за руку, потянула вниз.

— Лафайет! — зашептала она прямо в ухо, — тебе нельзя идти! Тут, наверное, какой-то обман!

— Я должен, — так же тихо шепнул он в ответ. — Это…

— Кто там? — резко спросил тот же голос. — С кем это вы разговариваете?

— Да нет тут никого! — Лафайет высвободился и пошел на голос. — Я всегда разговариваю сам с собой, когда не понимаю, что происходит. Послушай! С ней все в порядке?

— Сами увидите.

Узкая полоска тусклого света на стене тут же увеличилась, так как кто-то раздвинул прямоугольную, в сорок футов панель. На мгновение мелькнул силуэт в плаще. О'Лири последовал за ним, с трудом различая в кромешной тьме низкие потолки коридора и крадущуюся фигуру своего проводника. Неожиданно он стукнулся головой о низкую балку, выругался и соскреб паутину, облепившую лицо. Воздух тут был спертый, пахло нечистотами и мышами. Где-то в трещине стены завывал ветер.

Они шли более или менее прямо, затем неожиданно обогнули массивную каменную колонну, потом повернули направо, прошли еще футов пятьдесят и уперлись в кирпичную стену, на которой тут и там виднелись куски строительного раствора.

— Тут мы поднимемся, — отрывисто произнес хриплый голос.

Лафайет пошарил руками и нащупал грубые деревянные перекладины, прибитые к вертикальной стойке рядом со стеной. Он поднялся и, оказавшись в каком-то новом проходе, поспешил за проводником. О'Лири пытался сориентироваться, в каком месте дворца они находятся — похоже, это было где-то на четвертом этаже, на полпути к западному крылу.

Впереди послышался легкий скрип, негромкий сердитый окрик. Кто-то схватил его за руку, всунул мешок из грубой ткани — мешок был тяжелый, и что-то в нем звякало.

— Эй! Что э… — кто-то мощно толкнул Лафайета вперед. Он споткнулся, ударился обо что-то плечом, почувствовал, что стоит уже на коврике, и уловил тонкий запах духов. Он резко повернулся — раздвижная панель захлопнулась у него прямо перед лицом. Он пошарил руками, но тщетно — перед ним была сплошная стена. За спиной, в комнате, кто-то зашевелился. Раздался окрик и тут же резко оборвался. О'Лири прижался к стене, напряженно вглядываясь в темноту. Из соседней комнаты кто-то позвал. Послышались торопливые шаги.

С противоположной стороны комнаты открылась дверь, осветив мягким светом кусок ковра с богатым орнаментом, часть стены, задрапированной парчой, и арку позолоченного потолка. О'Лири увидел окно, в изящных оборках широкую, закрытую балдахином кровать. В проеме двери показалась маленькая толстая женщина в ночном чепце, отделанном оборками. В высоко поднятой руке она несла свечу.

— Ваше высочество! Вы что-то кричали?

Лафайет застыл от неожиданности — в огромной постели он разглядел сидящую женскую фигурку с оголенными плечами, которая с не меньшим удивлением смотрела на него. Толстуха, проследив за взглядом Адоранны, увидела Лафайета. Она вскрикнула, хлопнула себя ладонью по мощной груди и снова крикнула — теперь уже громче.

— Тс-с-с! Это всего лишь я, — Лафайет шагнул вперед, стараясь успокоить женщину. Она снова закричала и попятилась к кровати.

— Остановись, злодей! Если хоть один волосок упадет с головы ее высочества…

— Тут какое-то недоразумение… — О'Лири указывал на место в стене, через которое он вошел. — Кто-то пришел ко мне в комнату и сказал…

Раздался тяжелый топот и бряцание оружия. Два громадных гвардейца в конусообразных шлемах, блестящих кирасах и наколенниках ввалились в комнату и первым делом посмотрели в сторону Адоранны, которая мгновенно подтянула розовую шелковую простыню к подбородку.

— Вот он! — закричала толстая фрейлина, указывая в сторону Лафайета толстым пальцем. — Убийца! Насильник! Ночной грабитель!

— Позвольте мне объяснить, как я тут оказался, ребята… — Лафайет осекся, так как гвардейцы кинулись к нему и пригвоздили его к стене, приставив к груди обоюдоострые пики длиной в шесть футов. — Произошло какое-то недоразумение. Я был в своей комнате, уже почти спал и вдруг…

— …вам взбрело в голову ворваться в будуар ее высочества! — закричала на него толстуха. — Взгляните на этого гнусного негодяя — полуодетый, сгорающий от грязной похоти…

— Я только хо…

— Молчи, собака, — рявкнул один из стражников сквозь зубы. — Кто вынашивает черные планы относительно нашей принцессы, того ждет кровавая расправа.

— Да неужели он… — Другой стражник сверлил О'Лири своими пылающими как уголья глазами.

— Чудовищу не хватило времени, чтобы осуществить свои грязные замыслы, — снова заблеяла круглолицая фрейлина. — Я стала стеной между ним и ее высочеством, готовая отдать себя в жертву, если это потребуется, чтобы спасти ее от этого мерзавца.

— Он что-нибудь взял?

— О, ради бога! — запротестовал О'Лири. — Я не вор. — Он взмахнул руками. — Я… — И тут мешок, который он все еще сжимал в руке, стукнул об стену. Лафайет тупо уставился на него.

— Что это у него? — Один из гвардейцев схватил мешок, развязал его и заглянул внутрь.

Через его плечо Лафайет увидел лицо Адоранны — те же совершенные черты, только теперь она наблюдала за происходящим с каким-то недобрым интересом.

— Ваше высочество! — Гвардеец шагнул к кровати и опрокинул содержимое мешка.

На покрывало, расшитое розочками, посыпалась сверкающая масса из колец, ожерелий, браслетов — при свете свечи все переливалось блестками красного, зеленого цвета. Холодным светом отливали бриллианты. Толстая фрейлина с удивлением выдохнула:

— Это драгоценности ее высочества!

Лафайет попытался сделать шаг, но почувствовал сильный укол пики в грудь.

— Кто-то сунул мне это в руки! — пытался оправдаться он. — Я шел по темному проходу и…

— Хватит, ворюга! — огрызнулся тот, что ткнул его копьем чуть ли не до крови. — А теперь давай, пошевеливайся! От меня не потребуют даже извинения, если я выпущу тебе кишки.

— Послушайте, Адоранна! Я хотел только помочь. Он сказал мне…

— Кто? Кто был твоим сообщником в этом преступлении? — Чтобы вопрос был понятнее, стражник снова кольнул его.

— Я хочу сказать, что это был мужчина… ну, такой… среднего роста, в накидке. Он пришел ко мне в комнату…

— Но как этот негодяй проник сюда? — завопила толстая фрейлина. — А вы, увальни, наверно, дрыхли на посту?

— Я прошел через какую-то раздвижную панель, — сказал О'Лири, поворачиваясь к принцессе. — Вот, прямо тут. Она сразу же задвинулась за мной и…

Адоранна вздернула подбородок, окинула его взглядом, полным презрения, и отвернулась.

— Благодарю тебя, Марта, — холодно сказала она толстой фрейлине, — и вас, джентльмены, за то, что вы так бдительно меня охраняете. А теперь оставьте меня.

— Но ваше высочество… — начала было толстая фрейлина.

— Оставьте меня!

— Адоранна, если бы вы только… — болезненный укол в солнечное сплетение заставил О'Лири отступить.

Стражники схватили его за руки и поволокли из комнаты.

— Подождите! — крикнул он. — Послушайте же!

— Завтра ты все это расскажешь палачу, — прорычал стражник. — Еще одно слово, и, клянусь всеми святыми, я избавлю корону от расходов на твою казнь.

В коридоре Лафайет, еще не оправившийся от изумления, заметил впереди перекресток. Прямо за углом, начал он импровизировать, пусть будет стоять м-м… полицейский. Он арестует этих двоих.

Стражники грубо толкнули его к повороту — полицейских там не оказалось. А жаль! Наверно, потому, что он уже видел это место раньше и поэтому не смог тут ничего изменить. Но вон та дверь впереди: она должна открыться, оттуда выползет питон, и вот тут, в замешательстве…

— Ну, иди, пошевеливайся! — Стражник грубо толкнул его к двери. Змея, увы, не появилась.

— Ага, ну, тогда оружие в кармане брюк.

Он пощупал, но ничего не обнаружил. Ему следовало бы знать, что ничего из этого не выйдет: ведь он надел брюки всего несколько минут назад, и, если бы в кармане было оружие, он бы это почувствовал. А кроме того, как он мог сосредоточиться, если эти два амбала все время тащат его куда-то? Неожиданно О'Лири резко толкнули под руку, показывая, что теперь надо спуститься вниз. Он споткнулся, и в то же мгновение на него обрушился шквал ударов. Лафайет полетел вниз по лестнице, дальше и дальше, пока, наконец, не очутился в пустом вонючем коридоре между двумя каменными сырыми стенами. Перед ним была железная дверь, ведущая в низкую камеру, освещенную коптящими светильниками на железных черных подставках. Пока стражники Лафайета в нескольких выразительных словах объясняли неопрятному увальню — бледному небритому и прыщеватому губошлепу — его историю, О'Лири прислонился к стене, пытаясь определить, какое из ушибленных мест болит сильнее.

— Подождите… дайте только чуть-чуть перевести дух, — сказал Лафайет.

— И тогда я вас тоже помучаю.

Последовал удар, и О'Лири отлетел к двери с решеткой. Сильные руки потащили его к дубовой двери, местами покрытой плесенью. Звякнули ключи, заскрипели несмазанные петли — светловолосый тюремщик распахнул дверь. Лафайет увидел кучу хлама на каменном полу. Черт! Жаль, что ему не пришло в голову вообразить что-нибудь поприличнее до того, как он это увидел.

— Похоже, для такого хлыща, как ты, это не самые лучшие апартаменты, — заржал надзиратель. — Тут есть солома, но я открою тебе маленький секрет: лучше оставайся на голом полу. У нас тут блохи и все такое прочее. Улавливаешь?

После этих слов последовал пинок под зад, и О'Лири кубарем влетел в камеру. Дверь с шумом захлопнулась.

6

О'Лири сидел на голом полу в полнейшей темноте. Надо будет обязательно прочитать о символике снов у Фрейда. Все эти блуждания в темноте, сопровождаемые побоями здоровенного мужика, должны означать что-то вроде желания быть наказанным. А желание это, скорей всего, возникло из чувства вины перед Адоранной и Дафной — особенно перед первой.

Лафайет поднялся на ноги, ощупью добрался до стены, затем обошел камеру. Окон в ней, похоже, не было, но даже если они и были, дотянуться до них он не мог. Итак, всего-навсего — одна дверь, массивная и неприступная, О'Лири услышал какой-то шорох, торопливую возню. Крысы… Да… это не самое приятное место, чтобы провести остаток ночи. Он вздохнул, в который раз сожалея, что все эти события не позволили ему подготовиться заранее и обеспечить себе хоть какие-нибудь удобства. Теперь уже поздно, но, может, что-нибудь все-таки удастся… Лафайет представил свечу длиной пять дюймов, лежащую на куче мусора в дальнем углу, и спички у себя в кармане.

Он почувствовал толчок, как будто ехал по ровной дороге и неожиданно попал на полоску гудрона. О'Лири шарил руками, натыкаясь на всякий хлам, пока не нащупал солому. Там лежали какие-то косточки… Ага, а вот и огарок восковой свечи с подтеками… вот фитилек. Ну, а теперь спички. В его кармане такую мелочь могли просто не заметить. Нащупав их, Лафайет вытащил спички из кармана и зажег огарок. Свеча горела слабым желтым пламенем. При тусклом свете он убедился, что был прав, представив себе эту камеру в виде крошечной клетушки.

О'Лири выбрал на полу место посуше и сел. Казалось, что он останется тут навсегда, если не сможет вообразить свое убежище в пансионе мадам Макглинт. Последние две попытки не удались, но, собственно, этого и следовало ожидать. В конце концов, кому бы удалось сконцентрировать свои психические энергии, когда тебя куда-то волокут, зажав мертвой хваткой, и каждую секунду могут проткнуть острой как бритва шпагой?

В конце концов, в камере хоть не бьют. Однако вернуться назад — это уж в самом крайнем случае. Не может же он просто исчезнуть, даже не попытавшись объяснить Адоранне, как он оказался в ее комнате с мешком награбленного добра. Что он мог сделать? Если бы события не разворачивались с такой скоростью, он смог бы найти какой-нибудь выход и в самую последнюю минуту избежать всего этого. Может, и сейчас еще не поздно? Может, Никодеус?.. Вот кто мог бы вытащить его отсюда. Он, наверно, еще и не знает об аресте своего подопечного — или, Лафайет поправил себя, — может, услышал об этом всего лишь несколько минут назад и уже идет сюда, проходит через зал, подходит к двери с железной решеткой и отдает приказ о немедленном освобождении О'Лири…

У двери послышался звук. Открылось крошечное откидное окошко, блеснул свет. Лафайет увидел в отверстии лицо и мгновенно подскочил к нему.

— Дафна! Что ты тут делаешь?

— О, сэр Лафайет! Я так и знала, что случится что-то ужасное!

— Да, ты оказалась права, тут что-то нечисто. Послушай, Дафна, я должен отсюда выбраться. Я беспокоюсь за Адоранну. Интересно, кто это привел меня в ее комнату?

— Я пыталась им все рассказать, но они считают, что я ваша сообщница.

— Что? Какая чушь! Но не переживай, Дафна, Никодеус должен скоро появиться.

— Он делал попытки, сэр, но король пришел в ярость. Он сказал, что с вами все решено, вас поймали прямо на месте преступления.

— Но ведь все было подстроено!

— По крайней мере, вам не придется долго ждать в этой ужасной камере. Осталось три часа до рассвета, сейчас рассвет наступает рано.

— А на рассвете они меня выпустят?

— На казнь, — мрачно ответила Дафна.

— На чью казнь?

— На в-вашу, сэр, — Дафна зашмыгала носом. — А я отделаюсь двадцатью годами тюрьмы.

— Ну нет! Они не посмеют! Король Горубл хотел, чтобы я убил дракона, и…

— Ну, ладно, — перебил охранник хриплым голосом, — ты посмотрела на него, детка. С тебя поцелуй.

Окошко с шумом захлопнулось. О'Лири застонал и снова уселся на прежнее место. Он не только свел на нет свои шансы на спасение, но еще и втянул в это ни в чем не повинную девушку. Дело оборачивалось так, что конец уже близок — второй раз в течение нескольких часов он оказался лицом к лицу с неминуемой смертью. Ну и сны, однако!.. А что, если он вовремя не проснется и приговор приведут в исполнение? Он, например, слышал, что бывали случаи, когда людям снилось, что они падают и при этом ударяются, — и они в самом деле умирали во сне от сердечного приступа. Проверить это трудно, да он и не мог позволить себе такой эксперимент. Делать нечего. Он должен проснуться!

Опершись о стену, Лафайет сидел расслабившись, его глаза были закрыты. Он думал о пансионе миссис Макглинт, представляя себе его крыльцо в сером предрассветном полумраке, темный зал, скрипучие лестницы, покоробленную, покрашенную черной краской дверь в его комнату, железную ручку на двери, покрытую коричневой эмалью, которая местами потрескалась и отвалилась, затем саму комнату, спертый запах кухни, старинное дерево, пыль…

Лафайет открыл глаза. Свечка оплыла, ее неровное пламя отбрасывало на каменную стену пляшущие тени. Ничего не изменилось. О'Лири почувствовал, как в нем поднимается беспокойство, словно вода, которую пытаются сдержать дырявой посудой.

Он решил еще раз попытаться, рисуя в воображении шуршащую гравием дорожку около пансиона, прямо над головой — запыленные листья деревьев, почтовый ящик на углу, множество магазинов на главной площади, здание почты из потускневшего кирпича…

Все это существовало на самом деле. Это тебе не какие-то там непонятные сны с принцессами и драконами. А он — Лафайет О'Лири, двадцати шести лет от роду, имеющий работу, которая хоть и не вызывала у него большого воодушевления, но вполне была надежной, буквально через несколько часов он должен на ней появиться. Старик Байтворс просто сойдет с ума, если О'Лири опоздает, да еще если придет с затуманенными от недосыпа глазами. Нельзя было терять время, попусту блуждая в каком-то фантастическом мире, в то время как его ждет реальная работа в реальной жизни с ее предельными сроками, перенапряжением глаз и битвой за следующее повышение в два доллара.

Лафайет почувствовал слабый толчок. Лица коснулась волна теплого воздуха. Он резко открыл глаза. Прямо перед ним поднимались клубы пара. Воздух был горячий и влажный. В следующее мгновение он понял, откуда это неуютное ощущение, словно он сидел на мокром месте и брюки успели промокнуть. Лафайет вскочил на ноги и увидел неясные очертания бледных фигур, движущихся в тумане. Фигуры приблизились настолько, что он разглядел розовые, наспех прикрытые тела молодых девушек с мокрыми волосами, обмотанными влажными полотенцами. О'Лири застыл от удивления. Итак, ему удалось вырваться, но, как оказалось, он попал не в пансион миссис Макглинт, а в какой-то арабский рай, наполненный обнаженными гуриями.

Послышались испуганные крики: приближающиеся к Лафайету девушки с визгом кинулись прочь. Идущие за ними натолкнулись на О'Лири, поспешно прикрываясь полотенцами, и, присоединяя свои крики к общему хору, стремительно побежали за первыми.

— О, нет, — пробормотал О'Лири, — снова не то…

Он быстро пошел по левой стороне, дошел до угла и услышал шум текущей воды. Лафайет попробовал пойти в другую сторону — впереди виднелась темная арка без двери. Едва он успел дойти до этого места, как из соседней комнаты на него налетело нечто огромных размеров, облаченное в какие-то немыслимые одежды. Раздался крик, который можно было сравнить разве что с ревом рассвирепевшей самки гиппопотама, кинувшейся на защиту своего детеныша. Мимо уха О'Лири просвистел сложенный зонтик. Он едва успел увернуться. Без всякого промедления ужасная великанша, издавая дикие вопли, перекрывающие своей мощью более слабый хор криков, предприняла новую атаку. Лафайет отступал, отражая град ударов, наносимых с неистовством молотилки.

— Мадам, вы не поняли! — закричал он, пытаясь перекрыть грохот. — Я забрел сюда просто по ошибке и… — В этот момент О'Лири поскользнулся. Мелькнуло квадратное красное лицо, изношенное, как подкладной лист у машинистки, с раскрытым ртом и сверкающими глазами. Последовал удар, как взрыв бомбы, — и Лафайет провалился в бездонную темноту.

— Я думаю, это было так, шеф, — произнес жирный голос. — Вчера вечером этот тип спрятался на мужской половине, так? После того как помещение закрыли, он поднялся вверх по веревке, пролез через слуховое окно, прошел по крыше, влез в другое слуховое окно, спустился по другой веревке и прятался в душевой до тех пор, пока не начались утренние занятия по современным танцам миссис Грудлок.

— Да? — спросил другой голос, липкий, как глина. — А куда он, по-твоему, дел веревки? Съел, что-ли?

— Да ну! Как он мог съесть сорок футов веревки, шеф?

— А так же, как он сделал все остальное, что ты тут наплел, недоумок!

— Как?

— Послушайте, я, кажется, понял, шеф, — раздался взволнованный голос. — Он переоделся сторожем!

— Это здание охраняет всего один сторож. Ему девяносто лет. Есть отметка о его уходе после работы. Кстати, в прошлом году он жаловался, что видел голую женщину. Да, парни, вы точно проверяли боковую дверь?

— Она была закрыта надежней, чем пояс с деньгами у шулера, шеф.

— Ну, а у меня такая версия, — начал еще один голос, — он вошел, переодевшись женщиной. А очутившись внутри…

— Он надел узкие бриджи и плащ и напал на старую леди Грудлок. Ха!

Дискуссия продолжалась. О'Лири сел, поморщившись от боли в затылке и в других частях тела, которое представляло, казалось, коллекцию болезненных точек — от удара меча Алана, от уколов гвардейцев пиками, ну и от всевозможных других пинков, ударов и падений. Лафайет огляделся. Он находился в маленькой комнатке с бетонным полом и цементными стенами, побеленными известкой. Тут же стоял унитаз без какой-либо крышки («Совсем даже не лишняя вещь», — отметил про себя О'Лири), раковина с одним краном и зеркалом наверху. К стене были привинчены две лавки. На нижней он как раз и сидел. Через широкую дверь с железной решеткой была видна часть коридора, выкрашенного в коричневый цвет двух оттенков, и другая дверь, тоже с решеткой. За ней располагалась группа мужчин в широких темно-синих костюмах и брюках, вытертых на заду до блеска. Поверх широких бедер на ремнях болтались кобуры из толстой кожи.

Лафайет встал и подошел к маленькому зарешеченному окошку. Первые лучи солнца едва коснулись лужайки перед окном — все вокруг еще было наполнено дремотой. Он увидел парк с пушкой времен гражданской войны и улицу с второсортными магазинами города Колби Конерз. О'Лири попятился и снова сел на лавку. Он был дома — по крайней мере это уж можно было утверждать точно. Но как, во имя всех святых, каким образом он попал в окружную тюрьму? После того как он побывал в подвалах дворца, Лафайет мог с уверенностью сказать, что его нынешние апартаменты значительно совершеннее аналогичных артезианских заведений, и потом…

— Ах, да, гурии, этот пар и огромная женщина с зонтом…

— Слушай, шеф, — заговорил полицейский с неприятным, как наждак, голосом, — а какую статью мы повесим на этого шутника?

— Что ты имеешь в виду — какую статью? Подсматривание, нарушение права владения, взлом, кража?

— Мы не обнаружили сломанных замков, шеф. Может, незаконное проникновение, но вход в баню никому не запрещен.

— Но не в женскую же половину! Да кроме того, он еще, небось, и стянул что-нибудь!

— Нет, не успел. — Оценив реплику, полицейские грубо заржали.

Тут прорезался снова тот, с нетерпеливым голосом:

— Так какое наказание будет ему за то, что он подглядывал за голыми бабами, шеф?

— Да, шеф, а разве можно инкриминировать ему слежку, если он занимался этим средь бела дня, открыто?

О'Лири перестал слушать эти юридические споры. Тут было что-то очень странное. Из того, что говорили полицейские, было ясно, что он очутился в женской бане. Уж это-то точно был не сов, свидетельством чего служила шишка на затылке. Она образовалась, когда пол из плиток неожиданно поплыл вверх и сильно стукнул его по голове. А эта бой-баба позвонила в полицию, и теперь он в камере. Но как и почему он оказался в душевой комнате — вот бы что сначала выяснить. Он находился сейчас где-то в пяти кварталах от пансиона миссис Макглинт. Вдруг его осенило: ведь приблизительно такое же расстояние разделяло таверну «Секира и дракон» и дворец. Значило ли это, что он на самом деле прошел то расстояние, которое он проходил во сне? И вообще, передвигался ли он, когда видел во сне, что идет? Но на нем не было пижамы.

Лафайет оглядел себя — да, он был в брюках. Узкие брюки темно-синего цвета были слегка вытянуты на коленях. На ногах — неглубокие башмаки с тонкими подошвами и серебряными пряжками.

В нем нарастало волнение, подобно нарастающему звуку приближающегося барабана. Все-таки тут есть что-то странное, самогипнозом это не объяснишь.

Артезия — это не сон; одежда, которую он там получил, была вполне реальна. А если одежда настоящая — он снова потрогал ее и потянул, убедившись в абсолютной материальности ткани, — то, может, и все это тоже?

Но тогда получается какая-то идиотская история! О'Лири снова встал. Его раны и шишки тут же неприятно напомнили о себе. Вот и они тоже совершенно настоящие. Лафайет оглядел камеру. Ну, не могло же быть так, что ты лег в постель и заснул, а потом проснулся и узнал, что все это было на самом деле! Может, он был дома и видел сон, что он в Артезии, а там ему приснилось, что он в тюрьме?

«Черт! Если это так, то он, похоже, безнадежно влип».

О'Лири ощупал рукой стену — она была шершавая, холодная и твердая. Даже если это не настоящий цемент, то уж очень похожий.

Лафайет вернулся к лавке и сел. Да, ему будет очень трудно объяснить все это мистеру Байтворсу. Когда разнесется слух, что его арестовали в женской душевой и при этом на нем были весьма странные брюки и рубашка с кружевами, — тогда все, прощай, работа. Даже если полиция его выпустит, что очень маловероятно, судя по тому, в чем его хотят обвинить. Он должен что-то сделать. Но что? Если бы он оказался снова в Артезии, можно было бы представить себе ключ от своей комнаты, а потом действовать по обстоятельствам. А здесь, в Колби Конерз, все складывается не так-то просто. Твердые предметы остаются по-прежнему твердыми. Если тебе потребуется, скажем, телефон, то ты должен сначала отыскать где-нибудь любой аппарат фирмы «Бел». Это не то что свистнул — и на тебе…

Лафайет сидел, пытаясь контролировать и сдерживать свое пылкое воображение. В конце концов кто, как не он, создал во сне всю эту Артезию? Почему бы тогда не представить маленький телефонный аппарат? Он может быть где-нибудь в коридоре, на стене. И вот если бы он смог дотянуться до него сквозь решетку… Стоит попробовать.

О'Лири встал, потихоньку подошел к двери и украдкой выглянул в коридор. Там никого не было. Итак — путь свободен. Он закрыл глаза и представил себе телефонный аппарат на каменной стене. Вокруг нацарапаны разные номера, а ниже болтается потрепанная телефонная книга…

Лафайет осторожно потянулся, но ничего не обнаружил. Глубоко вздохнув, он собрал все свои силы. Ну, вот тут, — шептал он, — чуть-чуть правее…

Рука нащупала что-то твердое и прохладное. О'Лири схватил предмет и подтянул поближе. В его руках оказался старомодный телефонный аппарат с микрофоном в виде медного рожка. Он поднял висевший наушник и задумался. В лаборатории у Никодеуса он не видел телефона, но его можно было бы установить. Там было много закрытых шкафов с массивными деревянными дверями. Внутренность одного из них как раз подходящее место для телефона. Например, вот этот — сразу как войдешь в лабораторию, слева, у двери.

— Центральная, — звонко произнес механический голос, — номер, пожалуйста.

— Ах, да! 9534… 900… 211, — машинально произнес Лафайет, заметив, что номер возник в голове сам собой.

— Спасибо, не кладите трубочку, пожалуйста.

Он слышал гул, время от времени прорезаемый треском, затем раздался громкий щелчок и сразу за ним — резкие длинные гудки, чередующиеся с паузами. А что, если Никодеуса нет дома? Полицейские могут в любой момент заметить его. Наконец послышался короткий зуммер и за ним чье-то тяжелое дыхание.

— Алло, — вкрадчиво произнес глубокий голос.

— Никодеус! — Лафайет прижал наушник.

— Лафайет! Это ты, мой мальчик? Я думал… я боялся…

— Давайте оставим пока это. Кажется, я допустил пару небольших ошибок и сейчас…

— Лафайет! Как вы узнали мой номер? Он ведь нигде не зарегистрирован, и…

— У меня свои методы, но об этом позже. Мне нужна помощь. Я хочу знать, где, вернее, я имею в виду, как — о, черт, я не знаю, что мне надо!

— Я что-то не пойму. Где ты сейчас находишься?

— Я бы сказал, да боюсь, вы не поймете. Понимаете, вас на самом деле нет, я просто создал вас в своем воображении, а потом, когда Горубл бросил меня в тюрьму, я решил проснуться — и вот теперь я тут.

— Лафайет, ты, похоже, повредился головой, бедняга! Так вот, о моем телефоне…

— Да черт с ним, с твоим телефоном! Вытащи меня отсюда! Дюжина глупых полицейских вокруг обсуждают, за какое из шести приписываемых мне преступлений можно посадить на год, без права освобождения под залог.

— Ты думаешь, что полицейские ничего не слышат, да? — зарычал кто-то угрожающим голосом и вырвал у Лафайета телефон.

О'Лири увидел перед собой рыжего полицейского с толстыми губами и давнишними шрамами на скулах, полученными на ринге. В его облике было что-то бычье-тупое.

— Никаких разговоров без разрешения шефа, ясно? — Полицейский убрал телефон. — Да, с тебя десять центов за звонок.

— Запиши это на мой счет, — ехидно ответил Лафайет.

Полицейский фыркнул и удалился.

Тяжело вздохнув, О'Лири вытянулся на жесткой лавке и закрыл глаза.

С ума сойти — ведь единственная возможность выбраться из этой ситуации — это воспользоваться тем же самым путем, которым он попал сюда. Все, что теперь надо сделать — это ускользнуть в какой-нибудь другой сон: на сей раз приятный и спокойный, чтобы можно было отдохнуть. К черту эти романтические старые улочки, уютные таверны и прекрасные принцессы… Правда, Адоранна была великолепна — в своей тонкой ночной сорочке… Чертовски стыдно, что он вынужден был исчезнуть, оставив ее в убеждении, что он лгун и мошенник. Не встречался ли ему раньше тот человек, который пришел за ним тогда? Кто его послал — и зачем? Может, Алан? Нет, граф — просто напыщенное ничтожество, такое коварство не для него. Просто я встал у него на дороге. Никодеус? Но что могло им двигать?

Эти размышления были прерваны возникшим ощущением скольжения, как будто потолок куда-то бесшумно поплыл. О'Лири сел и посмотрел в окно. На подоконнике стояла герань в горшочке, а на окне висели занавески в красную клетку.

Откуда это? Лафайет вскочил и ошалело стал озираться вокруг. Низкие потолки, неровный пол, всюду идеальная чистота, кровать с периной и спинками из полированного дерева, табуретка на трех ножках и дверь, обитая деревянными планками. Бетонные стены, окно с решеткой, полицейские, дверь с решеткой — все исчезло. О'Лири подошел к окну и выглянул на улицу. Она круто поднималась вверх. Слышался звон кузнечного молота, крики торговцев, расхваливающих свой товар. На другой стороне улицы возвышались фасады домов с каменным низом и деревянным верхом. А дальше, за ними были видны флажки на башнях замка. Он снова был в Артезии!

Лафайет поймал себя на том, что глупо улыбается. Несмотря ни на что, он был рад снова оказаться здесь. А коли так, надо будет выкроить время, чтобы уладить это недоразумение с Адоранной.

О'Лири быстро умылся из тазика, стоящего в углу комнаты, заправил рубашку, пригладил волосы, бросил на кровать одну из мелких золотых монет, которые обнаружил в кармане, и вышел на улицу.

Как оказалось, звуки молота разносились из мастерской с вывеской «Оковка колес в присутствии заказчика». Рядом стояла опрокинутая набок деревянная паровая машина. Два ее колеса болтались в воздухе. Для одного из них кузнец выковывал новый обод.

Лафайет свернул на первую улочку, ведущую в центр, ко дворцу, и оказался среди шумной толпы снующих дородных артезианских домохозяек, вышедших с утра пораньше за покупками. Его носа коснулся запах свежеиспеченного хлеба. О'Лири почувствовал дикий голод. Сколько же времени он не ел? Похоже, с тех пор как…

Лафайет вошел в уютное помещение с двумя столиками и заказал пирожные и чашечку кофе у краснощекой девушки в накрахмаленном переднике. Когда он полез за деньгами, ему пришла в голову мысль о том, что полицейские наверняка ищут его по всему городу и поэтому не стоит оставлять следы в виде золотых монет. Вот если бы у него среди соверенов нашлось несколько монет поменьше… О'Лири сосредоточился, представляя серебряные монеты, после чего проверил содержимое карманов. Кажется, получилось! Он выбрал четвертной, отдал его девушке и направился к выходу.

— Прошу прощения, сэр! — крикнула она ему вслед. — Вы дали мне иностранные деньги. Вы, наверно, ошиблись?

— Да нет. Это американская монета в двадцать пять центов… — сказал Лафайет и осекся. — Извините.

Он извлек золотую монету и протянул ее девушке.

— Сдачи не надо. — О'Лири улыбнулся и шагнул к двери.

— Но, сэр. Это же целый соверен! Подождите секунду, я заскочу в лавку мистера Самуэля напротив…

— Не стоит. Я… гм… тороплюсь.

Лафайет стал подниматься по ступенькам, девушка бросилась за ним.

— Да вы с ума сошли, сэр! — изумленно воскликнула она. — Соверен — за двухпенсовые пирожные!

На них начали обращать внимание. Вдруг одна женщина, с резко выпирающими вперед скулами и корзинкой на руке, рванулась так, словно кто-то дернул ее за веревку. Она указывала на О'Лири пальцем.

— Это он! — заверещала женщина. — Я видела этого негодяя так же близко, как сейчас, когда вчера вечером в Большом зале подрезала фитили.

Лафайет бросился прочь, свернул за угол и понесся что было мочи. За спиной раздались крики и топот преследователей. Он оглянулся и увидел, что из-за угла появился широкоплечий мужчина в расстегнутом жилете. Он бежал следом, неуклюже переставляя ноги.

О'Лири прибавил скорость и чуть не попал под машину, груженную разной мишурой и миниатюрными бело-розовыми артезианскими флагами. Лафайет резко затормозил и свернул в узкую улочку. Тяжело топая по мостовой, он побежал к видневшейся впереди церковной стене. Вдруг кто-то выскочил из боковой улочки и, широко расставив руки, остановился, пытаясь задержать О'Лири. Лафайет толкнул его в грудь, перепрыгнул через растянувшееся тело и заскочил во двор, окруженный стеной высотой в восемь футов. Подбежав к стене, он подпрыгнул, ухватился за верх, подтянулся и перевалил на другую сторону. Лафайет оказался в крошечном дворике. Какой-то старик большими ножницами подрезал кусты роз. Увидев, как О'Лири шмыгнул мимо него в дверь, он от удивления раскрыл свой беззубый рот. Лафайет промчался по короткому темному коридору, в котором приятно пахло древесным дымом, и выскочил на спокойную боковую улочку. Остановившись на мгновение, О'Лири перевел дух и осмотрелся.

Один из преследователей, который свернул за угол кварталом выше, заметил его и закричал. Лафайет рванул вниз по улице. Жаль, что он не успел вовремя свернуть в тот переулок впереди, тогда бы он был вне поля их зрения…

Улица сделала поворот и вывела О'Лири на рыночную площадь с фонтаном, окруженным цветочными лотками, заполненную толпой покупателей.

Восходящее из-за башен собора солнце придавало какую-то необыкновенную живописность представшей перед Лафайетом картине. Манящая вперед улица поворачивала налево. Пригнувшись, он прокладывал себе дорогу сквозь гудящую толпу. О'Лири казалось, что если он сольется с этой массой и не будет возвышаться над ней, то его не заметят. Согнув спину и наклонив голову, Лафайет продолжал свой путь. Люди расступались перед ним, давая дорогу. Какая-то женщина с добрым лицом подала ему медный грош. Безногий нищий, сидящий на углу под фонарем и собирающий милостыню в потрепанную шляпу, бросил на О'Лири презрительный взгляд:

— Эй, парень! Ты что, вступил в профсоюз?

Быстро миновав нищего, Лафайет выпрямился и резво зашагал вверх по улице. Его осенило, что план этого города был почти такой же, как и Колби Конерз. Отличие заключалось только в том, что Колби Конерз располагался на равнинной местности, а здесь улицы петляли, то поднимаясь вверх на холмы, то спускаясь в долину. Это, конечно, вносило определенный романтический аромат по сравнению с равнинным ландшафтом.

Улица, на которой он находился, была очень похожа на ту, что проходила мимо аптеки Пота и лавки скобяных товаров Хэмбенгера. Ну, а если это так, то, повернув чуть подальше направо, а потом еще раз направо, можно попасть в парк и там попытаться оторваться от своих преследователей, тем более, что он снова слышал их голоса. Поворачивая за угол, Лафайет боковым зрением заметил их. Впереди всех бежал верзила, вооруженный вилами.

Добежав до следующего поворота, О'Лири свернул за угол. Дорога пошла вверх. С облегчением он увидел, что чуть дальше здания заканчиваются и начинается заросший участок.

Лафайет нырнул в траву и, спрятавшись за живой изгородью, наблюдал, как его преследователи промчались мимо. Как ему показалось, никто из них не заметил, где он спрятался. Может быть, хоть на какое-то время он будет в безопасности. Прячась за живой изгородью, О'Лири осторожно пробрался к участку, где росли туи. Здесь, между деревьями, он и устроил себе убежище. Было тихо. Солнечные лучи, проходя сквозь густые заросли, слегка рассеивали приятный изумрудный полумрак. Лафайет расположился поудобнее на ковре из хвои и приготовился ждать, пока не стемнеет. Очевидно, что история о том, что он ворвался в спальню к принцессе, облетела весь город. Пока он не разберется с этим недоразумением, тут ему не будет ни мира, ни покоя.

Когда О'Лири покидал свое убежище, из-за башен собора показалась аппетитная, как персик, луна. Улицы, едва освещенные стоящими на углах фонарями, были пустынны. То тут, то там на темных фасадах домов светились теплым желтым или оранжевым светом редкие окна, отбрасывая заплатки света на мостовую. Лафайет быстро пересек парк и оказался у высокой стены, окружающей территорию дворца. Кстати, сам дворец располагался в том же самом месте, что и здание Ассоциации молодых христиан в Колби Конерз.

Впереди, на расстоянии в полквартала, были видны ворота и часовой в кивере из медвежьей шкуры, стоящий по стойке «вольно» возле караульной будки. Не стоит даже пытаться пройти — его тут же узнают.

О'Лири пошел в противоположную сторону. Спустя десять минут, прячась в густой тени вязов, Лафайет вскарабкался на стену, пользуясь небольшими выступами на ее поверхности, и заглянул внутрь двора. Охраны не было видно. Осторожно подтянувшись, он перекинул ногу и сел верхом. Задрав голову, он увидел, что ветви дерева, в тени которого он прятался, расположены слишком высоко и вряд ли смогут помочь ему спуститься на землю.

Неожиданно внизу послышался топот ног и звук, который нельзя было ни с чем спутать, — звук вынимаемой из ножен стали.

— Держи негодяя! — рявкнул чей-то голос.

Вздрогнув от неожиданности, Лафайет покачнулся, ухватился за стену, пытаясь сохранить равновесие. Руки его сорвались, и он со сдавленным криком рухнул вниз. Падая, он видел отражение света от обнаженной шпаги. О'Лири еще успел представить, как он извивается, нанизанный, словно букашка, на шпагу. В последний момент ему каким-то чудом удалось увернуться, и он плашмя рухнул на человека внизу. Удар был такой силы, что тот испустил дух. Приподнявшись, Лафайет посмотрел на стражника, лежащего на спине без движения. Слева кто-то крикнул. О'Лири вскочил на ноги, попытался восстановить дыхание и, шатаясь, устремился туда, где была погуще тень. Стражники уже бежали. Он прижался к стволу самого высокого вяза, толщиной фута в три, стараясь унять тяжелое дыхание.

— Это Мортон, — прогудел низкий голос, — кто-то пришиб его.

— Он не мог далеко уйти, — пробасил другой.

— Ты там посмотри, Хими, а я тут проверю…

О'Лири старался сдержать хрип, вырывавшийся из его груди. Стражник находился совсем близко. Было слышно, как он лупит шпагой по кустам у стены. Когда стражник отошел футов на шесть, Лафайет немного расслабился и решил перебежать через дорогу к кустам, которые росли чуть в стороне.

— Хватай его, Хими! — крикнул один из преследователей.

Лафайет заметался в поисках укрытия, залез в какую-то грязь, прополз по ней, потом, приподнявшись, все-таки перебежал на другую сторону и юркнул в заросли. Словно из-под земли прямо перед ним возник высокий стражник в шляпе с загнутыми полями. Угрожающе подняв шпагу над головой, он с криком ринулся в атаку. О'Лири увернулся и побежал вдоль живой изгороди, которая в этом месте поворачивала направо, и чуть не угодил в пруд, поросший лилиями. Он едва успел затормозить, ухватившись за мраморную скамейку, стоящую на берегу пруда, как тут же сзади послышался крик и всплеск воды. Его преследователь не рассчитал и загремел в прибрежную тину. Воспользовавшись моментом, О'Лири сиганул в обширную тень дворца и устремился вправо, огибая ярко освещенный фонарями павильон. Судя по доносившимся крикам, теперь за ним охотилось много народу. Большая часть из них была позади, но крики раздавались и спереди, и справа. Только бы ему удалось добежать не замеченным до стен дворца и спрятаться там…

Откуда-то спереди выскочили два человека и, увидев Лафайета, резко остановились.

— Они побежали туда! — крикнул О'Лири.

Стражники круто развернулись и стремительно исчезли из вида. Лафайет добежал до аллеи, которая вела ко дворцу, и, прячась в кустах, стал пробираться вдоль нее. Из-за деревьев показалось крыло массивного здания. О'Лири добрался до конца аллеи и укрылся в густой тени. Впереди, ярдах в пятидесяти, он увидел человека, внимательно разглядывающего кусты, из которых он только что выскочил. Лафайет поспешил спрятаться в плотных зарослях плюща, вьющегося по стене дворца. В этот самый момент человек обернулся.

— Эй, ребята, он тут!

О'Лири пробормотал проклятие и начал пробираться вдоль стены под завесой плюща, плотно обвивающего грубообтесанные каменные блоки. Рядом раздались шаги. Лафайет замер. Совсем рядом слышались голоса. Было слышно, как стражники рубили плющ шпагами.

— Похоже, мы уже его тут и пришили… А ну-ка, — крикнул кто-то, — давайте вырубим этот плющ и растащим его.

Шпаги снова застучали по камням. О'Лири закрыл глаза, припоминая расположение дворца. Это, похоже, была юго-западная часть здания. Здесь он еще ни разу не был, поэтому все должно получиться. Он представил себе дверь, просто маленькую дверь, на высоте одного — двух футов от земли…

Дверь была дубовая, видавшая и стужу и зной, но все еще достаточно крепкая. Железный засов на ней основательно заржавел. Так как она была закрыта плющом, заметить ее было довольно трудно. Эта дверь прикрывала вход в забытый коридор, который вел неизвестно куда.

Наконец в безмолвном пространстве вселенной послышался обнадеживающий щелчок. Лафайет открыл глаза и почувствовал, что он уже где-то на стене. Звуки клинков доносились откуда-то снизу. Его руки сначала нащупали грубое дерево косяка, а потом и саму дверь, размером четыре на пять футов. Ее петли проржавели, а на засове, чье состояние было ничуть не лучше петель, висел огромный замок. Вздохнув с облегчением, О'Лири толкнул дверь. Она немного подалась, но затем, под тяжестью засова, вернулась на место. Он толкнул сильнее, и проржавевшие винты со скрежетом выскочили из дерева.

— Эй, ребята! Слышите? Что это?

Стражники стали лихорадочно разрывать руками плотные заросли плюща. О'Лири еще раз подналег на сопротивляющуюся дверь, и тут наконец она открылась. Лафайет проскользнул внутрь и с трудом закрыл ее за собой. На полу, прямо перед дверью, лежал деревянный засов, а на косяке, по бокам, — две скобы для его крепления. Едва он успел поднять засов и поставить его на место, как услышал, что кто-то начал ломиться в дверь снаружи.

— Эй, Сарж! Смотри, дверь!

Какое-то время из-за двери был слышен разговор, шум, потом кто-то начал колотить в нее.

— Да нет. Тут он не мог пройти. Тут же закрыто!

— А если этот парень на самом деле колдун?

— Вообще-то закрытая дверь для него не препятствие…

О'Лири разглядывал узкий, с низкими потолками проход, ведущий куда-то вглубь. Он был несколько похож на тот, которым его вели в покои Адоранны. Сколько же времени прошло с тех пор? Меньше суток, а ощущение такое, что несколько дней. Что же касается этого прохода, то похоже, он был частью общей системы ходов, пронизывающих весь дворец. Если ему повезет, то он сможет найти дорогу в покои принцессы и объяснить ей, что произошло на самом деле. Главное сейчас — это чтобы его не обнаружили.

Лафайет продвигался по проходу, почти ничего не различая. То тут, то там были видны тусклые полоски света, проникающие сквозь плохо заделанные швы в стенах. Футов двадцать проход шел прямо, затем поворачивал направо. Почти сразу же за поворотом показалась дверь. О'Лири дернул задвижку — дверь открылась, и он очутился в просторной чистой комнате с ровным настилом. Она была заставлена какими-то громоздкими темными предметами, которые по форме и размерам напоминали пианино. Вдоль левой стены светились массивные циферблаты. Их тусклый свет отражался в полированной арматуре и создавал какую-то причудливую картину. Справа, под широкими экранами, напоминающими телевизионные, располагалось большое количество панелей, приблизительно таких, какие используются для пультов управления компьютерами.

Все это вместе напоминало Лафайету центр управления космическими полетами. Как все это могло попасть в незатейливую Артезию? Правда, он уже видел во дворце электрические лампочки и ряд простых механических устройств, но все виденное раньше не шло ни в какое сравнение с тем, что он обнаружил здесь. Все это было трудно объяснить, разве что Никодеус мог знать об этом что-нибудь. Наверно, так и есть. С этим придворным волшебником не так-то все просто. Например, этот его фотоаппарат, замаскированный под зажигалку…

Однако все это нисколько не продвинуло поиски Адоранны. О'Лири закрыл дверь. С внутренней стороны она была укреплена толстым металлическим листом на болтах. Такую дверь не так-то просто выломать. Он прошел дальше по коридору и наткнулся еще на одну тяжелую металлическую дверь, похожую на те, которые используют для больших мясных холодильников. За ней оказалось еще больше современных приборов. Может, все это устроил Никодеус, чтобы запасать продукты в сезон? Ничего нельзя лучше придумать, чтобы предстать настоящим волшебником в глазах короля-гурмана, выставив на стол среди зимы блюдо свежезамороженной клубники.

Футах в тридцати от «холодильника» коридор упирался в тупик. Лафайет постучал по стене, в поисках скрытой двери, но ничего не обнаружил. Он уже было решил вернуться назад, как вдруг замер, услышав впереди какой-то звук.

О'Лири стоял, настороженно прислушиваясь, вдыхая затхлый воздух и стараясь сдержать свое шумное дыхание. Звук повторился — это был мягкий скрип. Лафайет прижался к стене. Было видно какое-то движение — пляшущее тени на темном фоне. Что-то громоздкое, согнутое, доходившее ему до пояса, двигалось по направлению к нему. От волнения О'Лири удалось сглотнуть только со второго раза. Неудивительно, что в этих потайных ходах ему никто не встретился. Раньше он никогда не верил в существование призраков, но… Теперь это нечто было совсем близко, не более чем в двух ярдах. Оно стояло в темноте, чего-то ожидая. Лафайет представил себе, что перед ним стоит домовой с растопыренными когтями и изучает его своими дьявольскими глазами.

Он ощупал карманы — оружия не было. Черт бы побрал его рассеянность! Но не может же он просто стоять и ждать, пока это чудовище нападет на него. Лучше уж атаковать вслепую. Сразиться с ним — что бы это ни было. Лафайет глубоко вздохнул и шагнул вперед…

— А, сэр Лафайет, — проворковал кто-то вкрадчиво. — Что это вы тут делаете?

От неожиданности Лафайет подскочил, больно ударившись головой об потолок, затем, расслабившись, осел по стене.

— Йокабамп… — выдохнул он. — Не ожидал вас тут встретить.

7

— Вам повезло, что это я наткнулся на вас, — сказал Йокабамп. — Пригнитесь, тут низкая арка.

Следуя за ним, Лафайет обогнул огромное бревно, которое наполовину загораживало и без того узкий проход.

— Это уж точно, — согласился с ним Лафайет. — Без вас я бы ни за что не выбрался отсюда. Интересно, сколько людей знают про эти тайные ходы?

— Немного.

— В следующий раз, когда за мной будут гнаться, я буду по крайней мере знать, где можно спрятаться.

— Кое-кому может не понравиться, что я вывожу вас отсюда, — сказал карлик.

— Я могу объяснить всю эту нелепую ситуацию и то, как я оказался в покоях ее высочества, — начал О'Лири.

— Да бросьте, сэр Лафайет. Я всего лишь шут при дворе. Смешу этих господ, немного облегчая им жизнь. А вам я доверяю.

— Это потому, что у меня есть перстень с секирой и драконом?

— Нет. Я в эти байки не верю. Да и вообще, эту легенду состряпал старик Горн, когда только начинал свое поприще. Знаете, народ бурлил, надо было их чем-то успокоить. Они, похоже, любили старого короля. А кто тогда слышал о каком-то кузене Горубле? Да и сейчас многие считают, что по праву трон должен принадлежать ее высочеству.

— Надо полагать, что король не очень-то популярен в народе?

— Да нет. Он — ничего. Ну, может, немного строг, но за это его нельзя винить, поскольку этот гусь Лод устроил спектакль вместе со своим любимцем драконом.

— Я это воспринимаю как сказку, а ты?

— Ну, собственно говоря, я его никогда не видел.

— Хм… Никто из тех, с кем я встречался, его не видел, но все верят в него.

— Ну вот, мы и пришли, — Йокабамп остановился перед голой стеной. — Вот здесь как раз находится потайная дверь, ведущая в опочивальню ее высочества. Я полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что вы делаете. Я не спрашиваю вас, зачем вы туда идете. Если я кому-то доверяю, то доверяю до конца.

— Знаете, это очень благородно с вашей стороны, Йокабамп. Поверьте, что я действую исключительно в интересах ее высочества.

— Разумеется. Только прошу вас, сэр Лафайет, дайте мне пять минут, чтобы я успел исчезнуть, ладно? Если у вас что-нибудь пойдет не так, то мне не хотелось бы оказаться где-нибудь поблизости.

— Если меня схватят, то я про вас не упомяну. Если вас это беспокоит.

— Желаю удачи, сэр Лафайет, — прожурчал карлик.

Послышался легкий шорох, и О'Лири остался один. Он подождал, медленно сосчитав до трехсот, затем нащупал руками дверь. Отыскав защелку, Лафайет повернул ее, и дверь плавно подалась в сторону. О'Лири заглянул в темную комнату. Буквально несколько часов назад он проходил через эту самую дверь, подталкиваемый сильной рукой. И вот он снова здесь, но теперь уже по своей воле.

Он шагнул на ковер с глубоким ворсом и увидел большую мягкую кровать.

— Адоранна! — шепнул он, осторожно двигаясь вперед. — Только не кричи. Это я — Лафайет. Я хочу объяснить…

Он замолк. Даже при слабом лунном свете, проникающем сквозь тонкие шторы на высоких окнах, было видно, что кровать пуста. Пятиминутные поиски подтвердили, что в комнате никого нет. О'Лири стоял у туалетного столика в золотисто-белых тонах, украшенного затейливой резьбой. Он даже не предполагал, что отсутствие Адоранны так угнетающе подействует на него. А собственно говоря, с чего это он решил, что Адоранна обязательно будет здесь? Может быть, во дворце сейчас какой-нибудь бал, и она танцует с графом Аланом? Ладно, хватит предаваться этим грустным мыслям. Пора уходить, а то можно снова дождаться какой-нибудь толстой фрейлины, которая опять поднимет переполох. Он направился к проходу, которым пришел сюда, и вдруг замер, услышав шум голосов. Дверь с противоположной стороны спальни открылась, и едва Лафайет успел спрятаться, как в комнату вошла горничная со шваброй в сопровождении пожилого человека. Девушка шмыгала носом:

— Это… это… не одно и то же…

— Ну, что теперь. Слезами тут не поможешь.

О'Лири тихонько пересек комнату и толкнул дверь в коридор. Дверь открылась, и он осторожно выскользнул. В коридоре царил полумрак, никого не было. Странно, обычно во время дворцовых торжеств, да и просто в соответствии с внутренним распорядком в коридоре должно быть полно охраны — буквально через каждые пятьдесят футов стоял стражник. Странно, что и электрические лампочки Никодеуса в пятьдесят ватт отключили так рано.

Он шел по устланному ковром коридору к большой золотисто-белой резной двери, которая отделяла личные апартаменты принцессы от присутственных помещений. Лафайет повернул сверкающую золотистую ручку. Дверь отворилась, и он направился в следующую комнату, из которой можно было попасть в систему потайных ходов.

Кто-то приближался. Послышались тихие голоса. О'Лири заторопился и юркнул в боковой проход. Неожиданно он увидел на следующем перекрестке стоящего стражника. Тот зевал и не заметил Лафайета.

Прямо перед ним была узкая дверь. О'Лири быстро подошел к ней, открыл и юркнул внутрь. Здесь были ступеньки, ведущие куда-то вверх. Можно было подняться по ним либо выйти опять в коридор. Лафайет остановился у самой двери. Снаружи раздались мягкие шаги. Все. Путь в коридор был отрезан. О'Лири развернулся и пошел вверх по винтовой лестнице.

Подъем занял пять минут, и О'Лири оказался на крошечной площадке. Перед ним была массивная дверь. Он прислушался и повернул защелку. Дверь бесшумно открылась. Лафайет просунул голову и поморщился от тяжелого смрада, исходившего от плотного облачка зеленых паров, поднимавшегося над открытой сковородой, и напоминавшего запах паленой свинины. Сковорода стояла на треножнике. Сквозь дым он увидел высокую фигуру Никодеуса, склонившуюся над рабочим местом. Он стоял спиной к двери и был полностью поглощен своим занятием.

О'Лири рассматривал узкую с гранитными стенами комнату: выстланный большими каменными плитами пол, освещавшие ее огромные свечи в оплывших подсвечниках, потолок, теряющийся в тенях и паутине. Кругом было множество шкафов, полок, сундуков, заставленных чучелами сов, часами с боем, старыми башмаками, бутылками, склянками, банками — заполненными и пустыми. Вдоль стен стояли деревянные ящики с какими-то таинственными значками на боках, нанесенными с помощью трафарета желтой и черной краской. Тут же стояли верстаки, заваленные инструментами, обрывками проволоки, кусочками металла, стекла, пластика самых различных форм. Над всем этим возвышалась только что изготовленная панель, облепленная множеством круглых стеклянных циферблатов с дрожащими стрелками. В дальнем конце комнаты виднелись полуприкрытые тяжелыми портьерами двойные двери. С потолка свешивался человеческий скелет, покрашенный золотистой краской.

Лафайет проскользнул внутрь, закрыл за собой дверь и задернул задвижку. Вонь в комнате была ужасная. О'Лири сосредоточился, памятуя о своем успехе с серебряными монетами в кондитерской. Ну, скажем, запах жареного кофе. Это было бы гораздо лучше…

Он почувствовал легкий щелчок. Цвет дыма изменился на красновато-коричневый, смрадный запах исчез, и комната наполнилась ароматом свежемолотых кофейных зерен.

Никодеус выпрямился, подошел к панели с приборами и стал нажимать какие-то кнопки. Небольшой экран засветился бледно-зеленым цветом. Чародей, бормоча себе под нос, что-то помечал. Вдруг он остановился — шариковая ручка застыла в воздухе. Он принюхался и повернулся:

— Лафайет! Где… как… что…

— Не все сразу, Никодеус. Не так-то просто мне было до вас добраться. Весь город словно с ума сошел. Нет ли у вас под рукой чего-нибудь съестного? А то я весь день пролежал под кустом в парке.

— Лафайет, мальчик мой, ты раскаялся! Ты пришел ко мне, чтобы честно во всем признаться и сказать, где ты ее спрятал? Я пойду к его величеству!

— Постойте! — О'Лири опустился на стул. — Да не в чем мне раскаиваться, Никодеус! Я уже говорил, что кто-то пришел ко мне в комнату, сказал, что Адоранна в опасности, и повел меня каким-то потайным коридором. Затем этот обманщик толкнул меня и сунул в руку какой-то мешок…

— Ну конечно же, дорогой, а сейчас ты решил отдаться на милость его величества.

— Вы хотите сказать, что я должен еще извиниться за то, что не дал разрезать себя на кусочки за какое-то преступление, которого я не совершал? Ха! Послушайте, Никодеус, тут происходит что-то странное вокруг. Я хочу увидеть Адоранну и объяснить ей, что произошло. Она думает, что я украл королевские драгоценности, или… — Он осекся, увидев выражение лица своего собеседника.

— Что случилось? — Он в тревоге встал со стула. — С ней все в порядке?

— Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь? — Глаза Никодеуса моргали за стеклами очков без оправы.

— А что я должен знать? — воскликнул О'Лири. — Где Адоранна?

Плечи Никодеуса опустились:

— А я надеялся узнать это от тебя, Лафайет. Она исчезла незадолго перед рассветом. И все думают, что это именно ты ее похитил.

— Нет, ну вы просто все с ума посходили, — возмущался О'Лири, дожевывая крекер с сардинами, — кроме этого, у Никодеуса под рукой ничего из съестного не оказалось. — Да меня же заперли в камере. Как я мог ее похитить? Да и зачем мне это?

— Но ты же исчез из камеры? Ну, а зачем… — Никодеус взглянул понимающе. — Стоит ли вообще об этом спрашивать?

— Конечно, стоит!. Неужели я похож на человека, который среди ночи похищает девушку, чтобы… ну, чтобы… сделать с ней то, ради чего похищают девушек ночью?

— Но, Лафайет! — Никодеус скрестил руки. — Почему же все сразу подумали, что это ты ее похитил?

— Да я понятия не имею, кто это сделал! Вы ведь тут занимаете должность что-то вроде волшебника. Отыскать ее — это же по вашей части?

— Кто верит сейчас в волшебство? — с горькой усмешкой спросил Никодеус. Он пристально посмотрел на Лафайета. — Между прочим, сегодня в шесть пятнадцать утра я заметил, что был зарегистрирован мощный выход энергии по бета-шкале. Потом, где-то десятью минутами позже, стало быть, в шесть двадцать пять, был отмечен еще один энергетический всплеск, правда, уже меньший по силе. Затем подобные всплески продолжались через какие-то промежутки целый день.

— Что вы измеряете? Это что, вроде сейсмографа?

Никодеус испытующе взглянул на О'Лири:

— Послушайте, Лафайет, по-моему, настало время, чтобы вы искренне со мной обо всем поговорили. Я, признаться, не понимаю, что за связь между вами и данными, которые я получаю с момента вашего появления тут. Но я убежден, что это не просто совпадение.

— А этот великан? — неожиданно прервал его О'Лири. — Клад, или как там его зовут? Он на самом деле существует, или это тоже чья-то выдумка, вроде призрака с большой дороги или дракона Горубла?

— О, Лод существует. За это я могу поручиться, мой мальчик. Еще и месяца не прошло с тех пор, как он был в городе. Тысячи людей видели его: ростом метра три, шириной — не обхватишь двумя руками, и страшный, как тысяча чертей!

— Так, может, это он и украл? Ведь говорили же, что он пришел сюда домогаться руки принцессы Адоранны! А когда ему отказали, он и решил ее похитить.

— А как, дорогой мой, смог бы этот Лод, огромный и неуклюжий, за голову которого назначено огромное вознаграждение и которого все знают, — как, скажи мне, он мог проникнуть в город, похитить принцессу из-под носа у охраны и незамеченным исчезнуть?

— Тогда кто же это сделал? Надеюсь, я убедил тебя, что это не я! Ты только подумай — во дворце целая система потайных ходов, и я не удивлюсь, если окажется, что один из них выходит наружу где-то за городской стеной. Мне нужен хороший конь…

— Но, Лафайет, где же я возьму коня?

— У тебя же есть один, у ворот, помнишь? Не тяни, Никодеус! Это очень серьезно!

— А, это тот конь… Мм… Да, пожалуй. Но…

— Больше никаких «но»! Давай мне коня и подготовь провизию на дорогу, пару носков для смены, ну и еще что необходимо. Да, и не забудь положить дорожную карту.

— Может, ты и прав, Лафайет. Лод вполне мог ее похитить. Тебя ожидает нелегкое путешествие. Неужели ты хочешь пойти один, с голыми руками?

— Да. Но мне нужна помощь! Ты меня уже пару раз обманул. Может, это было из-за твоей преданности Адоранне. Ведь ты ее любишь, не так ли?

— Обманул? С чего это ты взял, Лафайет?

В дверь громко заколотили. О'Лири подскочил от неожиданности. Никодеус резко повернулся к нему и показал на тяжелую занавеску в узком углу комнаты.

— Быстро! — скомандовал он шепотом. — За портьеру!

Лафайет одним прыжком достиг того места, на которое указал ему Никодеус, и скользнул за тяжелую портьеру. Со спины потянуло холодом. Он оглянулся и увидел чуть сбоку двойную стеклянную дверь. За ней, в темноте, смутно виднелся крошечный балкончик. Лафайет перебрался туда, поеживаясь от холодного ночного воздуха. Шел моросящий дождь вперемешку со снегом.

— Отлично, — пробормотал Лафайет, устраиваясь у покрытой плющом стены рядом с дверью.

Через узкую щель между портьерами он видел, как Никодеус заспешил к двери и отодвинул защелку. Дверь широко распахнулась, и в комнату ввалились вооруженные люди — один, два, три, потом еще… Наверно, стало известно, что он проник во дворец. Теперь они проверяют каждую комнату. Два стражника сразу же направились к портьерам, за которыми О'Лири прятался всего минуту назад. Лафайет перекинул ногу через железные поручни, скользнул вниз, и теперь пальцами рук и ногами держался только за переплетенный плющ. Его глаза оказались как раз на уровне пола. Через стеклянную дверь он видел, как шпага протыкала драпировку. Острие шпаги задело дверь, и послышался негромкий звук разбиваемого стекла. О'Лири нырнул вниз, под прикрытие балкона, изо всех сил цепляясь за мокрые ветви плюща. Было слышно, как вверху с шумом открыли дверь. Прямо над головой чьи-то башмаки наступили на битое стекло.

— Тут его нет, — раздался хриплый голос.

— Я говорил вам… — Остальные слова Никодеуса уже нельзя было разобрать из-за топота башмаков. Дверь захлопнулась. Лафайет висел, дрожа на холодном ветру, с кончика носа стекали капли воды. Он посмотрел вниз — сплошная темень. Барабанящий сверху дождь усилился. Не очень-то хотелось ему ползти вниз на этом промозглом ветру, но нельзя же висеть на стене до скончания веков.

О'Лири начал осторожно спускаться, отыскивая, куда бы поставить ногу на мокром камне, из последних сил цепляясь немеющими руками за жесткие ветви. Мокрые листья били по лицу, вода стекала ручейками по телу, куртка промокла до последней нитки.

Двадцатью футами ниже балкона он обнаружил каменный выступ и прошел по нему до угла. Ветер здесь хлестал еще сильнее и с остервенением бросал режущие снопы дождя ему в глаза. О'Лири добрался до противоположной стороны башни. Теперь он был приблизительно в пятнадцати футах над покатой крышей основного жилого крыла дворца, покрытой позеленевшими медными листами. Сначала надо бы добраться до крыши и спрятаться под карнизом, а потом незамеченным спуститься на землю. Далеко внизу было видно, как по саду движутся факелы, слабо доносились крики. Вся охрана дворца в эту ночь бодрствовала.

Перебраться с выступа вниз, на крышу, было совсем не просто. Хорошо, что переплетение плюща было очень плотное. Лафайет коснулся какого-то упора одной ногой, встал на тяжелый водосточный желоб, радуясь, что удалось оторваться от верхнего фронтона, и минут пять передохнул. Затем, крепко ухватившись за ветви плюща, он начал спускаться к простирающейся внизу крыше. О'Лири болтал ногами, нащупывая опору, но ничего не находил. Плющ здесь был намного реже, чем там, вверху. Его, наверно, специально прореживали, чтобы расчистить водосточный желоб.

Он спустился еще на фут. Край крыши был теперь на уровне его подбородка. Лафайет делал тщетные попытки найти место, куда можно было бы поставить ногу. Это ему никак не удавалось. Напряжение в закоченевших руках дошло до предела. Он еще немного соскользнул вниз и повис на вытянутых руках, ухватившись за край крыши. О'Лири старался подтянуться, но силы покинули его. До фасада здания было три фута, да каких! — вся поверхность стены была гладкая, как доска объявлений, никакого плюща. Слева, на расстоянии шести футов, находилось темное и закрытое окно. Да если бы даже оно и было раскрыто, все равно до него не добраться.

Лафайет, бормоча себе что-то под нос, пытался хоть немного подтянуться, чтобы добраться до окна. Он вдруг ощутил, что внизу, в сотне футов, разинула свою пасть ночная зияющая бездна, готовая его поглотить. Неужели ему суждено вот так, по-дурацки, погибнуть? Руки О'Лири уже совсем одеревенели. Он уже не мог точно сказать — по-прежнему ли крепко держится за край крыши, или хватка уже ослабевает и сейчас он начнет падать вниз…

В отчаянной попытке, дрыгая ногами, Лафайет как-то сумел уцепиться одной ногой за подоконник. Но ненадолго, нога сорвалась. Сможет ли он повторить это еще раз? Из последних сил он снова и снова пытался подтянуться. Край крыши врезался в ладони. Еще несколько раз безнадежно поболтав ногами, О'Лири безвольно повис.

«Ну, все. Еще, может быть, минут пять, — подумал он, — мои руки слабеют, и я полечу вниз…»

Вдруг ставни окна с шумом распахнулись. Выглянуло бледное, испуганное личико, обрамленное темными волосами.

— Дафна, помоги… — простонал О'Лири.

— Сэр Лафайет! — взволнованно прошептала девушка. Она выпустила ставню, ветер тут же подхватил ее и ударил о стену. Дафна протянула руки.

— Вы можете… можете дотянуться до меня?

Собрав остатки сил, Лафайет сделал взмах ногой, Дафна схватила ее, и… башмак с пряжкой остался у нее в руках. Девушка бросила его за спину, откинула назад прядь волос тыльной стороной руки и снова высунулась из окна.

— Ну, еще раз! — попросила Дафна.

О'Лири, набрав полную грудь воздуха, слегка раскачавшись, снова взмахнул ногами. На сей раз сильные пальцы горничной ухватили его за лодыжку. Она отклонилась назад, подтягивая его вторую ногу, и, когда та чуть приблизилась, ухватила и ее. Лафайет почувствовал, что девушка уже тащит его и надо разжимать онемевшие пальцы. Он сделал последний рывок, руки его освободились, и он, качаясь, повис вниз головой.

С размаху больно ударившись спиной о стену, О'Лири подумал, что из легких вышибло весь воздух. Чувствуя сильное головокружение, он пошарил вверху и ухватился одной рукой за подоконник. Дафна схватила его за руку и втащила в комнату.

— Ты очень… сильная для… девушки, — выдавил О'Лири. — Спасибо.

— Помахай-ка весь день шваброй, будешь тут сильной, — сказала она едва слышно. — С вами все в порядке?

— Все отлично! Как тебе удалось очутиться здесь в самый нужный момент?

— Я услышала, что снаружи кто-то крикнул. Побежала в башню к Никодеусу узнать, в чем дело. Внизу с ругательствами рыскали стражники. Никодеус шепнул мне, что это ищут вас и что вы скрылись через балкон. Вот я и подумала — вдруг я увижу вас из окна, если вы, конечно, не упали… ну, то есть…

— Послушай, Дафна, ты спасла мне жизнь, но…

О'Лири нахмурился, вспомнив последний разговор с девушкой.

— А почему ты не в тюрьме?

— Король Горубл помиловал меня. Он был так добр, сказал, что такое дитя, как я, не может быть виновато. Он не разрешил даже начать разбор дела в суде.

— Оказывается, у этого старого брюзги есть кое-какие положительные черты.

О'Лири встал, потирая свои ободранные руки.

— Послушай, мне надо как-то отсюда выбраться. Здесь уже стало припекать. Я только что узнал, что Адоранну похитили, и я… — Он вдруг осекся. — Ты что, тоже считаешь, что я замешан в этом деле?

— Я… я ничего не знаю, сэр. Но я рада, если вы тут ни при чем. Ее высочество такая милая, да и потом, такой джентльмен, как вы… — Она опустила глаза.

— Такой джентльмен, как я, чтобы добиться расположения девушки, необязательно должен ее похищать, не так ли? Я думаю, что смогу найти ее. Если ты выведешь меня к одному из входов в потайную систему дворцовых лабиринтов, я постараюсь найти принцессу.

— Потайные ходы, сэр?

— Да. Они пронизывают весь дворец. И войти в них можно почти из каждой комнаты в этом здании. Где мы сейчас находимся?

— Это складское помещение, оно не используется. А расположено оно прямо под коридором, который ведет в анфиладу комнат графа Настекса.

— Он у себя?

— Нет. Он с одним из отрядов отправился на поиски ее высочества.

— Ну, тогда это подойдет.

Лафайет надел свой башмак и пошел за Дафной, которая сначала проверила, нет ли кого в коридоре. Она подвела его к двери, открыла ее ключом из связки, висевшей на поясе. О'Лири взял девушку за руку.

— Да, а ты, случайно, не знаешь, где обитает этот Лод?

— В пустыне, к западу.

— Хм. Ну это все знают. Спасибо тебе за все, Дафна.

Он наклонился и поцеловал ее гладкую щечку.

— Куда вы идете? — спросила Дафна, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Искать Лода.

— Сэр, а это не опасно?

— Со мной будет все нормально. Пожелай мне удачи.

— Желаю удачи, сэр.

Лафайет проскользнул в комнату, подошел к потайной двери, которую ему указал Йокабамп, и через нее попал в спертую, затхлую темноту.

Два часа спустя О'Лири шел по дорожке, извивающейся вдоль городской стены, и находился на расстоянии в три четверти мили от дворца. Немного погодя он решил передохнуть, укрывшись с подветренной стороны какой-то полуразвалившейся лачуги. Лафайет тяжело дышал. Он устал от подъемов и бросков от куста к кусту, от перебежек через широкие дворцовые лужайки. Ему удалось пройти через ворота, сумев отвлечь внимание караульного брошенной в сторону шишкой. После быстрой ходьбы по улицам О'Лири оказался в этом вонючем районе городских трущоб.

Он промок до нитки и весь дрожал от холода. Его руки были порезаны и поцарапаны. Вчерашние синяки по-прежнему давали о себе знать. Те крохи еды, которые успел ему дать Никодеус, ни в коей мере не могли восстановить его силы после всех испытаний и вынужденного поста в течение целого дня.

Дождь шел все сильнее и сильнее. О'Лири трясло уже так, что зуб на зуб не попадал. Казалось, что все кости обледенели. При таком раскладе к утру наверняка можно подхватить воспаление легких, особенно если учесть, что и ночь он провел, стоя на холодном ветру. Постучаться в дверь и попросить укрытия от непогоды он не мог: ему казалось, что каждый житель этого города знал его в лицо. Самое умное, что Лафайет мог сейчас сделать — оставить всю эту глупость и вернуться в Колби Конерз, в свою комнату, и просто поспать. А завтра он мог бы позвонить мистеру Байтворсу и объяснить свое отсутствие неожиданной простудой.

А что будет с Адоранной? О'Лири представил, как она идет, как вдруг кто-то зажимает ей рот. Этот злодей проник к ней, конечно, через потайной ход. Он, наверно, заткнул ей рот кляпом, связал ей руки-ноги, перенес на плече к машине, а потом увез в неизвестном направлении.

Лафайет не мог оставить ее. Может быть, его усилия ни к чему и не приведут, но не мог же он уйти, даже не попытавшись ей помочь. Вот только что он мог сделать? Он сам в настоящее время был беглецом, за которым охотились и которому неоткуда было ждать поддержки. Его единственный приятель, Никодеус, как-то уж слишком подозрительно быстро впустил солдат в комнату, и те сразу же ринулись к тому месту, где он спрятался. Если бы он не выбрался наружу, подгоняемый каким-то неведомым инстинктом, то ему был бы конец. Неужели Никодеус намеренно предал его? Но почему? Что им двигало? Конечно, ему бы хотелось, чтоб О'Лири исчез с его глаз. Все эти разговоры о быстром коне, потайных ходах… С другой стороны, ведь именно Никодеус помог ему в суде, во время слушания его дела…

Лафайету повезло, и он выбрался незамеченным из дворца. Поднявшаяся суматоха, к счастью, отвлекла большую часть охраны, поэтому он добежал до ворот без особых проблем и ему не пришлось бессчетное число раз падать в грязь, припадая к земле.

Лафайет вытер грязные ладони о мокрые брюки. Его продолжало трясти. О'Лири решил нарисовать в воображении образ принцессы, спрятанной, скажем, в ближайшей хибаре. Он тогда выломал бы дверь, а там — она…

Бессмыслица… Лафайет не верил в это. Да и потом, он слишком устал, чтобы создавать в воображении нелепейшие картины. Адоранна была за сотни миль отсюда, и он прекрасно это знал… Сейчас ему необходимы еда, тепло и сон. Только после этого он мог бы снова заставить работать свой мозг.

Лафайет посмотрел на покосившуюся лачугу, у которой он пристроился. Ветхая хибара была размером не более чем шесть на восемь футов, с крышей из промокшей соломы. Видавшая виды дверь представляла собой мешанину разномастных досок, скрепленных вместе парой проржавевших полос. Она косо болталась на одной полусгнившей кожаной петле. О'Лири слегка толкнул ее. Дверь жалобно заскрипела, словно предупреждая, что вот-вот развалится. Внутри было темно. Лафайет отвел глаза. Нет смысла снова повторять старую ошибку. Неизвестно, что может таиться за этом убогим видом. Кому и чем служила эта хибара? Может, это было чье-нибудь убежище, устроенное каким-нибудь лихим человеком вдали от сутолоки многолюдных улиц? Оно достаточно хорошо скрыто от посторонних глаз… Не надо увлекаться, напомнил себе О'Лири, пора переходить к делу. Он нарисовал в воображении прочные стены под прогнившими плитами, водонепроницаемую крышу, замаскированную мокрой соломой, прочную дверь, которой не страшны ни буря, ни ветер, и камин, с газовым огнем и искусственными поленьями, который питался пропаном из баллона. Естественно — ковер, уж очень неуютно было бы сидеть на холодном полу с голыми ногами, душ с большим количеством горячей воды, а то ее вечно в обрез, даже во дворце. Наконец, небольшой холодильник, в котором найдется все необходимое, и кровать с приличным матрацем. О'Лири завершил в воображении эту картину, с любовным вниманием прорисовывая каждую деталь. Без этого не обойдешься, говорил он себе, укрытие сейчас просто необходимо.

На какое-то мгновение время заколебалось, Лафайет самодовольно усмехнулся и потянул дверь…

Спустя полчаса, укрывшись за прочной дверью от непрошеных гостей, вымытый и согретый горячим душем, О'Лири доедал второй кусок баварской ветчины со швейцарским ржаным хлебом. Он залпом выпил последнюю маленькую бутылочку легкого пива, взбил подушку, устроил ее поудобней под головой и мгновенно заснул, что было ему крайне необходимо.

На рассвете О'Лири разбудил звон будильника. Эта штука также была предусмотрительно нарисована в воображении вчера вечером. Он потянулся, зевнул и с удивлением уставился на стеклянную дверь душа. Откуда эти бледно-зеленые стены, пол, устланный оливковым ковром, темно-зеленый холодильник, висящий на стене, вишневый огонь в камине? Постой, постой… Где это я? Это комната в пансионе миссис Макглинт или очередной сон? В голове Лафайета вихрем пронеслись комната во дворце, лавка в камере полицейского участка, комнатка с цветком в горшке. Ах, да… Он же вчера преобразил хижину. Ну, что ж, вполне уютно. О'Лири мысленно похвалил себя. Как-то так выходит, что последнее время он каждое утро просыпается в разных местах.

Лафайет откинул одеяло, открыл холодильник и съел холодную куриную ножку. Потом не спеша принял душ, одновременно прокручивая в памяти, как в калейдоскопе, впечатления предыдущего дня. Ему было все труднее и труднее отделить сон от яви. Порой он просто начинал путаться. Бегство из дворца — это было явью? О'Лири посмотрел на свои страшные, изодранные руки. Да, уж это-то точно не сон. Никодеус, подлец, чуть его не погубил, если, конечно, полицейские сами не догадались. Обыскивая комнату, они первым делом начали протыкать шпагами занавеску…

И Адоранны нет, похищена. Это было самым главным, и он должен что-то предпринять, прямо сейчас. Как ни странно, но теперь, утром, после еды и ночного сна, ему все представлялось совсем иначе. Он уже не так переживал. Конечно, он ее разыщет, объяснит все, что произошло той ночью: и как этот мешок оказался у него в руках, и… Ну, а там будет действовать по обстоятельствам. А теперь за дело.

Открыв дверцу платяного шкафа, О'Лири обнаружил приличный выбор одежды, состоящей из бридж для верховой езды из толстого габардина, современного покроя, плотной серой фланелевой рубашки, сапог из цветной кордовской кожи, короткой ветровки на подкладке и пары водительских перчаток из свиной кожи. Персонажем несколько другой оперы выглядела шпага, лежащая в аккуратных ножнах с прикрепленным кожаным ремнем в западном стиле. Лафайет оделся, быстро поджарил три яйца с полудюжиной ломтиков ветчины. Покончив с завтраком, он вымыл посуду.

Ливший с вечера дождь прекратился. О'Лири тщательно запер за собой дверь. Лачуга, как он с удовлетворением отметил, по-прежнему имела допотопный вид.

Ну, а теперь пора действовать. Сначала… Лафайет остановился посреди замусоренной дороги, освещаемой лучами восходящего солнца, и задумался. Что же ему следует предпринять сначала? Ну, прежде всего надо выяснить, где искать этого Лода. Куда он возвращается после своих набегов? Что там говорили все, кого он об этом спрашивал? На западе, в пустыне? Да… Точными координатами это не назовешь. Нужна более конкретная информация. Как назло, ни одного прохожего поблизости. Впрочем, если он и попытается что-нибудь спросить у любого местного жителя, то, скорее всего, опять придется удирать под аккомпанемент жутких криков, прежде чем он успеет что-либо предпринять.

По дороге загромыхали тяжелые башмаки. Лафайет приготовился нырнуть в укрытие… Слишком поздно. На дороге показался коренастый человек в замызганной куртке из овечьей шкуры и, увидев О'Лири, остановился. Из-под сырой и бесформенной шляпы с широкими полями выглядывало помятое напряженное лицо. Мгновение спустя губы незнакомца расплылись в хитрой улыбке, обнажив редкие зубы.

— Призрак с большой дороги! — воскликнул незнакомец. — Как я рад тебя видеть! Я хотел поблагодарить тебя за то, что ты здорово провел этих полицейских болванов прошлой ночью. Я не знаю, как тебе это удалось, но, похоже, они меня не узнали.

— О, да это никак Рыжий Бык, — нерешительно сказал О'Лири. — Я рад, что смог помочь тебе. Ну, а сейчас я тороплюсь.

— Я слышал, что ты принцессу… того, умыкнул. Ну, и как она?

— И ты тоже! Да не имею я к этому ни малейшего отношения. По-моему, это дело рук Лода. Кстати, может быть, ты знаешь, где его резиденция?

— Слушай, входи со мной в долю, а? Будем работать вместе, брать буду я, а выручку поделим. Идет?

— Да забудь ты об этом. Скажи мне лучше о Лоде. Где он скрывается?

— Соображаю. Ты хочешь продать принцессу этому великану. Какие бабки ты будешь иметь с этого?

— Слушай, ты, придурок… — Лафайет сунул кулак под приплюснутый нос Рыжего Быка. — Еще раз повторяю: я не принимал участия в ее похищении и никому не собираюсь ее продавать. А темные делишки меня совсем не интересуют.

Толстый палец Рыжего Быка уперся в грудь О'Лири.

— Ты хочешь сказать, что я тебя не убедил? Ну, а как насчет того, чтобы поделить территорию? Ты чистишь на дорогах, а я беру город, как? Да и похищения я оставляю тебе. Лады? И…

— Господи! Да я никогда не занимался похищениями, и, ради бога, прекрати нести эту чушь! Иди ты, знаешь куда, со своими похищениями!

— Ах вот ты как! — Теперь голос Рыжего Быка больше походил на рычание.

— Значит так — или мы с тобой ладим, или я отваливаю, раз ты такой слюнтяй, и сдаю тебя легавым, за вознаграждение. Адью!

О'Лири отпихнул упирающийся в грудь палец:

— Так ты скажешь мне, где находится Лод? И хватит пороть чушь, ты, дебил несчастный…

Огромная рука, схватив Лафайета за отвороты его нового костюма, заставила приподняться его на цыпочки.

— Ты, это… кого назвал дебилом? Да у меня не голова, а парламент!

— Ну, тогда у меня, похоже, палата лордов, — сказал О'Лири сдавленным голосом, — если я, как последний идиот, стою тут и точу с тобой лясы. А у меня ведь есть неотложное дело.

Лафайет поднял руку и с размаху ударил ребром ладони в основание толстой шеи Рыжего Быка. Потом еще раз в сердцах саданул по тому же самому месту. Рыжий Бык опрокинулся назад и разжал руку, сжимавшую лацканы. Помотав головой, он зарычал и поступью гориллы пошел на О'Лири, расставив руки в стороны. Последовал молниеносный удар под ложечку. Рыжий Бык со стоном сложился пополам. Лафайет встретил его отупевшую физиономию ударом твердого колена. Рыжий Бык начал заваливаться набок, схватившись одной рукой за живот, а другой зажимая свой нос, из которого хлестала кровь.

— Э… это не честно! — заявил он. — Я никогда не видел таких приемчиков!

— Пардон. Это из урока номер три. Контрудар без оружия. Иногда приходится очень кстати. А теперь скажи, где я могу найти Лода, и поживей — это очень важно.

— Лода, говоришь? — Рыжий Бык неодобрительно смотрел на окровавленную руку и осторожно поворачивал голову в разные стороны, проверяя, как работает шея. — А какой процент ты бы хотел?

— Оставь! Я просто хочу спасти ее высочество!

— Ну, ладно, давай сорок на шестьдесят, а я подкину пару надежных ребят, которые тебе помогут при встрече с Лодом.

— Ну все, хватит. Я спрошу кого-нибудь другого.

О'Лири оправил костюм, потер синяк на руке, и бросив на Рыжего Быка взгляд, полный презрения, пошел по дороге.

— Эй, постой! — Рыжий Бык потопал за ним. — У меня есть отличная идея! Ну, давай тридцать на семьдесят. Это более чем джентльменское соглашение, правда ведь?

— Ты меня удивляешь! Я и не думал, что ты так силен в арифметике.

— Я постигал математику на практике, занимаясь ночным бизнесом. Ну так как, согласен?

— Нет! Исчезни! У меня полно дел! Я и так довольно заметная фигура, обойдусь как-нибудь без Гаргантюа, который тащится за мной, наступая на пятки!

— Ну, ладно. Учитывая твой знатный удар левой и потрясную работу коленом, я согласен на вшивые десять процентов.

— Пошел прочь! Отчаливай! Отцепись! Исчезни! Отвали! Изыди, сволочь ты такая! Никаких сделок!

В это время они проходили мимо мусорного ящика. Какой-то коротышка, лениво копавшийся в его содержимом, оторвался от своего занятия и внимательно на них посмотрел.

— Ты привлекаешь внимание. — О'Лири остановился. — Ну, ладно, сдаюсь. Я вижу, что ты мне подходишь. Давай сделаем так: встретимся за час до восхода луны у…

— Как насчет «Одноглазого» у Западной почтовой дороги?

— Молодец! Именно это я и имел в виду. Приколи красную гвоздику и делай вид, как будто ты меня не знаешь, до тех пор, пока я не чихну девять раз и не высморкаюсь в яркий платок в горошек. Ясно?

— Так бы давно. Это уже деловой разговор. Больше всего уважаю такие планы, в которых все продумано до мелочей. Кстати, а где я возьму гвоздику в это время года?

О'Лири закрыл глаза, стараясь сосредоточиться.

— Сразу же за следующим поворотом, — сказал он, — увидишь мусорные бачки. Цветок будет лежать на крышке первого бачка слева.

Рыжий Бык кивнул. Потом, несколько нерешительно посмотрев на Лафайета, сказал:

— Слушай, приятель, когда-нибудь, когда ты не будешь так спешить, ты обучишь меня своим приемчикам, а?

— Конечно. А теперь давай, поторапливайся, пока твой цветок не украли.

Рыжий Бык быстрыми шагами направился к указанному месту, а О'Лири, чтобы побыстрей оторваться от навязчивого компаньона, свернул в боковую улочку. При этом он сам не переставал удивляться, как ему удались эти приемы. Произведенный ими эффект, похоже, привел к тому, что Лафайет начал воспринимать происходящее вполне серьезно, как будто все происходило на самом деле. Ему все трудней и трудней было отличить настоящее от воображаемого, происходящее в Артезии от событий в Колби Конерз.

Лафайет потягивал крепкий кофе из толстой кружки, уютно расположившись в кафе под полосатым выцветшим навесом, сооруженном на пятачке у проезжей части улицы. Как же узнать, где находится этот мятежник? Ведь стоит только задать этот вопрос — тут же начнут показывать на него пальцем. Вот и девушка, стоящая у жаровни с древесным углем, на которой кипела вода, начинает искоса на него поглядывать. Может быть, он ей и приглянулся, но сейчас совершенно не до того. О'Лири резко встал и пошел дальше. Самое разумное сейчас — это побольше ходить, глядишь — что-нибудь да и узнаешь.

День тянулся ужасно долго. Он провел его, бесцельно шатаясь по открытым рынкам, листая книги в крошечных лавчонках, примостившихся в промежутках между стенами домов. С интересом смотрел, как ремесленники — серебряных, золотых дел мастера, резчики по дереву, умельцы по коже — узловатыми пальцами раскладывали творения своих рук на маленьких лоточках размером не более крыши собачьей будки в Колби Конерз. О'Лири скромно позавтракал салями с пивом в трактирчике с плотно утоптанным земляным полом и черными от сажи, перекрещенными, низко просевшими квадратными балками.

За час до захода солнца он находился неподалеку от Восточных ворот. Лафайет делал вид, что рассматривает витрину с образцами рисунков для татуировки, при этом он не спускал глаз с часового, который, скользнув по нему взглядом, лениво прохаживался у караульной будки. Похоже, пройти через ворота особого труда не составит. Вот если бы он знал, куда ему идти дальше…

В нескольких ярдах от него стоял какой-то рослый мужик и внимательно следил за Лафайетом краешком глаз с покрасневшими веками. О'Лири, нарочито громко насвистывая начальные такты «Мэрзи Доутс», неожиданно пересохшими губами, быстро свернул в заросшую, темную улочку. Он шел очень быстро и, когда обернулся, то ничего, кроме колеблющихся теней, не увидел. Лафайет пошел дальше по извивающейся дорожке, с трудом различая в темноте повороты.

На небе исчезли последние проблески света. Вскоре дорожка привела к какому-то грязному дворику. Внимательно оглядевшись по сторонам, О'Лири обнаружил еще одну узенькую дорожку, уходящую в темноту. Он быстро свернул на нее, и тут же перед ним возникла темная фигура. Секунду спустя из темноты выступила еще одна. Лафайет молча развернулся и что есть духу припустил прочь. Пробежав около двадцати футов, он налетел на бачок с мусором, который с грохотом покатился прочь. Сразу же послышался топот бегущих ног. О'Лири инстинктивно юркнул в сторону и затаился. Мимо тяжело протопал кто-то в плаще, споткнулся обо что-то и рухнул. Раздался звук упавшего металлического предмета и сдавленные проклятия. Всматриваясь в темноту из своего укрытия, Лафайет разглядел человека, который, опустившись на четвереньки, шарил в темноте. «Наверно, ищет оружие», — подумал О'Лири.

Да, дело, похоже, принимает серьезный оборот. Лафайет быстро шагнул вперед и изо всех сил трахнул ногой в то место, где, по его расчетам, должна была находиться челюсть незнакомца. Человек рухнул плашмя и затих. О'Лири устремился дальше, внимательно вглядываясь вперед, чтобы не пропустить других членов «комитета по встрече». По крайней мере их должно быть еще человека два, если не больше. Самое время сейчас сойти с дороги, чтобы не попасть в лапы этим убийцам.

Только он успел это подумать, как впереди возник еще один силуэт. Наверно, это один из преследователей, обошедших его спереди, чтобы отрезать путь. О'Лири нагнулся, подобрал с земли увесистый булыжник и прижался к стене. Фигура приближалась, слышалось хриплое дыхание. Лафайет ждал. Человек подходил все ближе, внимательно всматриваясь в тени, но все еще не замечая О'Лири.

— Стой и не двигайся, — прошептал Лафайет. — Мой мушкет нацелен прямо в твою левую почку. Брось оружие и оставайся на месте.

Незнакомец застыл, словно восковая фигура, символизирующая сцену «застукали на месте». Он поник, бросил что-то, сверкнувшее в лунном свете, и сделал нерешительный шаг.

— Отлично. Как я вижу, ты малый понятливый, — произнес О'Лири. — А ну-ка, быстро отвечай: сколько вас тут?

— Только я, Моу и Чарли, и еще Сэм, Парки и Клэренс…

— Клэренс?

— Ага. Он новенький. Еще только учится.

— Где он?

— Где-то впереди… Послушай-ка, приятель, а как тебе удалось пройти через них?

— Очень просто — перелетел. А ты-то что здесь делаешь?

— В конце концов ты все равно должен был пройти через какие-нибудь ворота, чтобы выбраться из города.

— Откуда вам известно, что я еще в городе?

— Ты что, парень, думаешь, я выдам тайны своего шефа? Ты от меня больше не дождешься ни слова на эту тему.

— Ладно, скажи мне только одно — где находится Лод?

— Лод? Откуда я знаю? Говорят, где-то на западе.

— Лучше бы тебе знать, а то твой ответ начинает меня сердить. А когда я сержусь, мой палец начинает непроизвольно дергаться.

— Черт возьми! Да любой знает о Лоде ровно столько, сколько и я. Ты что думаешь, если я тебе не сказал, так кто-нибудь другой обязательно скажет, где сшивается этот чертов Лод? Ошибаешься, парень! Мне нет никакого резона строить из себя героя… ты понимаешь, о чем я говорю?

— Даю тебе еще один шанс, последний. Мой палец начинает дергаться.

— Скачи на запад. За полдня доберешься до пустыни. Потом слева появится гряда гор. Скачи вдоль нее, пока не упрешься в перевал. Вот и все.

Лафайету почудилось, что он услышал сдавленный смешок.

— А от перевала до места, где бывает Лод, далеко?

— Может, миль пять, может, десять… Если дотуда доберешься, уже не пропустишь.

— А почему это я не доберусь?

— Смотри фактам в лицо, парень! Нас ведь пятеро, а ты один.

О'Лири сделал шаг вперед и со всего размаха опустил камень чуть повыше уха своего собеседника. Булыжник, весом в пять фунтов, сделал свое дело. Человек тихо сложился пополам и упал лицом вниз, издав слабый хрип.

«Теперь — четверо», — отметил про себя Лафайет и отшвырнул камень в сторону.

Обойдя лежащее тело, О'Лири вновь вышел на дорогу. Через пять минут он уже был в полуквартале от Восточных ворот.

Готовый каждое мгновение куда-нибудь юркнуть или побежать, Лафайет прошел мимо часового как раз в тот момент, когда тот зевал, широко разинув рот и закрыв глаза. Рот был раскрыт так широко, что Лафайет успел заметить дешевую серебряную пломбу.

Пройдя через ворота, он облегченно вздохнул и направился вдоль стены, чтобы обогнуть город. Порядком уставшие ноги гудели. Отчасти в этом виноваты были новые сапоги, которые слегка жали. Если бы у него было время, чтобы раздобыть лошадь! Путь предстоял неблизкий: мили три вдоль городской стены, затем по крайней мере миль десять до пустыни и там еще, наверное, миль десять… Ладно, ничего не поделаешь, поэтому не стоит предаваться пустым мечтам.

Он настроил себя на пеший переход и бодро двинулся в путь, сопровождаемый луной, поднимавшейся все выше и выше над городской стеной.

Впереди мелькнул свет. Это светилось окошко маленького домика, притулившегося у городской стены неподалеку от Западных ворот. Лафайет направился к нему, по пути перебрался через кучу мусора и, когда подошел поближе, увидел, что от дома на запад уходит грязная дорога шириной двадцать футов. Да… Прежде чем отправляться в путь, когда надо будет целую ночь идти пешком, неплохо бы подкрепиться чем-нибудь существенным и выпить бутылочку-другую доброго пива. К тому же это, кажется, трактир. И точно — на столбе висела вывеска с изображением страшного пирата с перевязанным глазом и кустистой бородой.

Судя по вывеске — заведение не из лучших. Однако выбирать не приходится.

Лафайет толкнул дверь и с удивлением обнаружил, что внутри было очень уютно. Слева расположились столы, прямо перед ним — стойка, а справа — площадка для игр, где с полдюжины седовласых крестьян горячо спорили над шахматной доской. Масляные фонари на стойке отбрасывали мягкий свет. О'Лири потер озябшие руки и сел.

Дородная полная женщина выплыла из темного угла и плюхнула перед ним большую оловянную кружку.

— Чего тебе, лапочка? — живо спросила она.

Лафайет заказал ростбиф с жареным картофелем и, ожидая, пока его принесут, попробовал пиво. Совсем даже недурно. Похоже, в этом месте должны хорошо кормить.

— Однако ты здорово припозднился, — раздался знакомый голос над его ухом.

О'Лири резко обернулся и увидел полное упрека красное лицо с плоскими чертами.

— Я жду тебя уже целый час.

— Слушай, Бык, — быстро проговорил Лафайет, — я ведь предупреждал тебя, что со мной нельзя разговаривать, пока я не высморкаюсь шесть раз и не махну красным платком.

— Постой, постой. Ты ведь говорил, что чихнешь девять раз, а потом высморкаешься в свой красный платок. А моя красная гвоздика на месте, смотри. Только немного подвяла, но…

— Успокойся, Рыжий. Я уверен, что наш союз будет плодотворным. Теперь ты должен сделать следующее: иди прямо ко дворцу. Большая часть охраны сейчас занята поисками принцессы, поэтому ты сможешь проникнуть внутрь без особых хлопот и взять там все, что захочешь. Они вернутся не скоро.

— Да, но городские ворота уже закрыты.

— Ну и что, перелезь через стену.

— Слушай, это дельная мысль. Только куда я дену лошадь? Она у меня не мастак перелезать через стены.

— Хм… Знаешь что, Рыжий? Так и быть, я позабочусь о ней.

— Ты настоящий кореш. — Он откинулся на стуле. — Где мы встретимся?

— Оставайся где-нибудь в саду, около дворца. Наверняка найдешь место, чтобы укрыться. Встретимся под белым олеандром на второй заре.

— План смотрится что надо, ты — молоток! Да, а что ты-то будешь делать в это время?

— Ну а я поищу какую-нибудь новую работенку.

Рыжий Бык встал и завернул в плащ свою широкую фигуру.

— О'кей! До встречи в каталажке! — Он повернулся и зашагал прочь.

Женщина, которая в этот момент ставила перед О'Лири тарелку, внимательно посмотрела вслед Рыжему.

— Слушай, а это не тот ли знаменитый карманник и бродяга?

— Тс-с. Он тайный агент его величества, — доверительно сообщил ей Лафайет. Женщина в испуге отошла.

Через полчаса, после добротной пищи и трех больших кружек пива, О'Лири садился на лошадь Рыжего Быка — крепкую гнедую с новым седлом, припоминая все, что ему доводилось когда-либо читать об искусстве верховой езды. Он пришпорил лошадь и поскакал по Западной почтовой дороге.

8

К рассвету Лафайет миновал плодородные земли равнины, расположенной к западу от столицы, оставляя позади в ночи маленькие деревушки и фермы. Далеко впереди уже можно было различить дымчато-синюю гряду гор с освещенными первыми лучами солнца вершинами. Зеленеющие поля сменились сухими пастбищами с разбросанными тут и там островками разросшихся деревьев. Под деревьями лежала застывшая без движения скотина.

Теперь он скакал по пологому откосу. Пыль, напоминавшая тальк, клубилась, оседая на свежие побеги и колючки деревьев, растущих по обе стороны дороги, и тут же скатывалась вниз на бесплодную глинистую землю цвета бледной терракоты.

О'Лири в задумчивости остановился. Он рассчитывал встретить какой-нибудь предупреждающий знак перед въездом в пустыню — например, трактир с вывеской «Последний шанс Чарли» или что-нибудь в таком роде, где он мог бы что-нибудь подкупить для предстоящей долгой поездки. А здесь ничего подобного. Он стоял абсолютно один перед раскинувшейся перед ним пустыней, изможденный от непривычной верховой езды. Кстати, ни в одном описании езды в седле не упоминалось о мозолях на заднице.

О'Лири почувствовал голод. Продолжая скакать, он начал думать о еде. Возьмем, например, тянучку. Это питательно, компактно, может хорошо храниться. При мысли о тянучке его челюсти заныли. Замечательные, рыжевато-коричневые тянучки. Как это ни покажется странным, но ему все время их не хватало. У себя, в Колби Конерз, он мог купить их в любом количестве в кондитерском магазине Шрумфа, но всякий раз он чувствовал себя глуповато, когда заходил в магазин и спрашивал тянучки. Как только он вернется в Колби Конерз, то первым делом закупит их, и побольше, чтобы тянучки всегда были под рукой, когда ему захочется.

Лафайет пристально вглядывался в туманную даль расстилавшейся перед ним равнины и при этом неотрывно думал о сумках, притороченных к седлу. Он мысленно наполнил их запасами всевозможной пищи и питьевой воды. Если все получится, то останется только слезть с лошади, открыть сумки — и все перед тобой. О'Лири представлял продукты, которые не испортились бы от жары и которых хватило бы, скажем, на неделю.

Появилось легкое колебание, уже знакомое ощущение, как будто что-то расцепилось в космическом механизме вселенной. Лафайет улыбнулся. Ну, вот, теперь полный порядок. Он еще проскачет с милю или около того, чтобы уйти дальше в глубь пустыни, где уж никто не сможет его потревожить, и там насладится долгожданной едой.

Стояла несносная жара. Лафайет съехал набок и скакал, опираясь на половину седалища, чтобы облегчить боль от потертостей. Восходящее солнце нещадно палило в спину и, отражаясь от каждой выступающей скалы иди одинокого дерева, немилосердно било в глаза. Черт, надо было запастись солнцезащитными очками. Да и ковбойская шляпа с широкими полями не помешала бы. Он натянул вожжи и, повернувшись в седле, посмотрел назад, прищурившись от яркого света. Кроме следов его лошади и осевшей за ней пыли, на всем протяжении серой массы песка, куда только хватал глаз, не было видно ни единого следа присутствия человека. Казалось, что мир остался где-то в одной-двух милях позади, где низкое плато встречалось с ослепительным утренним небом. Не самое лучшее место для пикника, но голод становился невыносимым.

Тело затекло. Он слез с лошади, отстегнул ремень на сумке слева от седла, пошарил внутри и вытащил картонную коробку. Коробка была в яркой обертке золотисто-коричневого цвета. О'Лири с восторгом прочитал: «Лучшая тянучка тетушки Ау. Изготовлена с добавлением соленой воды». Это будет отличный десерт, но сначала надо подкрепиться чем-нибудь посерьезнее. Он положил тянучку обратно в сумку и вытащил банку знакомой формы: «Сардины моряка Сэма в рассоле» — было напечатано на этикетке яркими буквами, а чуть пониже, маленькими красными, другая надпись — «Тянучки. Высший сорт». Потом он извлек коробку, на которой значилось: «Тянучки. Старая марка. Только для детей и взрослых». Лафайет, тяжело вздохнув, положил обратно и эту коробку, поискал еще, достал — в коробке была дюжина яиц, облитых шоколадом с начинкой из тянучек.

В другой сумке оказалась жестяная банка с тянучкой весом в пять фунтов. Вся масса была мастерски оформлена в виде небольшого окорока. Затем еще три прямоугольные банки, содержащие тянучки, изготовленные по старинным рецептам наших бабушек, потом плоские брикеты деревенских тянучек, разделенные на дольки. И, наконец, горсть отдельных тянучек в целлофановых обертках под названием «поцелуйчики» — сладкие, как «губы любимой».

О'Лири с сожалением окинул взглядом все это добро — что и говорить, диета не очень сбалансирована. Но могло быть и хуже — тянучки он, по крайней мере, любил. Лафайет присел в тени, которая падала от лошади, и приступил к трапезе.

После обеда, если так можно назвать то, что он съел, по мере того как солнце поднималось все выше, скакать становилось все труднее. Теперь каждое движение лошади отдавалось в нем не просто болью, а пронзало так сильно, что он то и дело морщился. Гот перекосило от пресытившей сладости. На желудке было такое ощущение, словно туда влили солидную порцию глины. Уголки губ склеивались, пальцы были липкими. О, мой бог! Почему он не помечтал о сэндвичах с ветчиной или жареном цыпленке? На худой конец на ум мог бы прийти знакомый вермишелевый суп марки «Р». Да и разумнее было бы снабдить себя какой-нибудь закуской, пока он имел такую возможность.

И тем не менее, как бы плохо он ни был готов, он решился на это рискованное предприятие. Пути назад нет. После такого фиаско на дороге полицейские соберут все свои силы для его поимки. Никодеус уже показал, под чьими знаменами он служит. Таким образом, здесь, в Артезии, список его друзей можно сократить с одного до нуля. Разумеется, когда он прискачет обратно с Адоранной в седле, он всех простит. Эта часть путешествия, наверное, будет приятней всего. Она будет сидеть, тесно прижавшись к нему, а он будет обнимать ее, хотя бы одной рукой, придерживая, чтоб не упала. Золотистые волосы будут приятно щекотать его подбородок. И скакать он будет не очень быстро, чтобы не утомлять ее высочество. Путешествие, пожалуй, займет целый день, а возможно, и ночь придется провести вместе, у маленького костра, где-нибудь далеко-далеко, завернувшись в одно одеяло, если такое найдется.

Но это будет потом. А сейчас жарко, пыльно, все тело ноет, короче — сплошное неудобство.

Горная гряда несколько приблизилась и теперь стала походить на пилу с громадными зубьями. Эта «пила» слегка поворачивала налево и шла дальше, уходя за горизонт. Скачи, пока не доберешься до перевала… Тот парень, с дороги, вроде так объяснял. Правда, это совсем не значит, что на его указания можно положиться. Но сейчас не оставалось ничего иного, кроме как продолжать скакать дальше и надеяться на лучшее.

Солнце двигалось к западу, все ниже и ниже склоняясь над горной грядой. Теперь оно выглядело как запыленный шар на грубо размалеванном алыми и розовыми красками небе. На его фоне четко выделялись силуэты тощих пальм, неведомо как оказавшихся маленькой компанией в этой глуши.

О'Лири проскакал последние несколько ярдов до оазиса и осадил лошадь под иссушенными деревьями. Лошадь под ним к чему-то тревожно принюхивалась, перебирая в нетерпении ногами, потом сделала несколько шагов к низкой, полуобвалившейся стенке и, склонив морду над темным прудиком, стала жадно пить.

Лафайет перекинул саднящую ногу через седло и спустился на землю. Он подумал, что, наверное, так же чувствовала бы себя египетская мумия, погребенная верхом на своем верном скакуне и только что отрытая археологами, всюду сующими свой нос. О'Лири неуверенно опустился на колени и окунул голову в воду. Вода была теплая, солоноватая, богато сдобренная разными посторонними частицами. Но эти мелочи не могли испортить остроты наслаждения моментом. Он откинул намокшие волосы, потер лицо, сделал несколько глотков, затем с трудом поднялся и оттащил от воды припавшую к ней лошадь.

— Как бы то ни было, но я не могу допустить, чтобы ты пошла ко дну, — сказал он терпеливому животному. — Очень жаль, что ты не можешь получить удовольствие от тянучки. А может, попробуешь?

Он засунул руку в мешок и вытащил «поцелуйчик». Сняв обертку, Лафайет протянул конфету лошади. Животное понюхало и осторожно взяла угощение мягкими губами.

— Береги зубы, — предупредил О'Лири. — Что поделать, старик. Ничего другого нет. Придется довольствоваться этим.

Лафайет потянулся к свертку за седлом, отвязал его и развернул. В нем оказалось тонкое дырявое одеяло и палатка, видавшая и зной и стужу. К ее четырем углам были прикреплены разбитые от долгого употребления колышки, а посередине — небольшой столбик. Да, экипировка Рыжего Быка могла быть и лучше.

Через пятнадцать минут, установив заплатанную палатку и прикончив последнюю тянучку, О'Лири вполз в это хлипкое сооружение, сделал в песке ямку для ноющего бедра, свернулся калачиком и мгновенно заснул.

Лафайет проснулся от ощущения, что под ним проваливается земля. Чпок! — как будто лопнул гигантский пузырь, и вслед за тем неожиданно наступила тишина, нарушаемая отдаленным звуком, напоминающим морской прибой, и одинокими выкриками птиц. О'Лири широко открыл глаза. Он сидел на крошечном острове с одиноко растущей пальмой, а вокруг, насколько хватал глаз, простирался безбрежный океан.

9

С вершины дерева, чахлого представителя благородного племени пальм с полудюжиной вялых листьев, собранных в пучок на макушке тощего ствола, Лафайет пристально осматривал море. Рядом плескались волны, которые белыми барашками пересекали ярко-зеленые отмели и с шипением накатывались на плоский берег. А чуть дальше, на больших глубинах, вода синего цвета была спокойная, и эти спокойствие и синева простирались до самого горизонта. Несколько больших птиц, наподобие буревестников, время от времени с криком падали на белый, как сахар, песок, чтобы выловить какой-нибудь лакомый кусочек, когда волна с шельфа уходила обратно в море. Где-то высоко-высоко на солнечном небе плыли крошечные облака. В другой ситуации это было бы великолепное место для тихого отпуска. Лучше не придумаешь!

О'Лири смирился со своей участью. Ему было безразлично, где он сейчас находился. К чувству душевной опустошенности добавились резкие болезненные спазмы желудка, требующего реальной пищи.

Он спустился на землю и сел, прислонясь к стволу. Это была какая-то новая форма катастрофы. Просто, когда он что-либо воображал, он бессознательно соблюдал какие-то правила, а теперь они вжик! — и развеялись. Как он оказался в такой ситуации? Естественно, что он этого не хотел. У него даже в мыслях никогда не возникало желания оказаться одному на необитаемом острове.

Лафайет должен был также признать, что попытки вернуться назад в оазис, к своей лошади, оказались тщетными. Он не мог сконцентрироваться на чем-либо в то время, когда его желудок подавал сигналы отчаяния. Эта способность покидала его всякий раз, когда он в ней больше всего нуждался. О'Лири вспомнил Адоранну, ее холодные голубые глаза, завитки золотых волос, обворожительную припухлость девичьей фигурки. Он поднялся и начал вышагивать по острову взад и вперед — десять футов до кромки воды и обратно.

Когда-то Адоранна подарила ему платок и, вне всякого сомнения, ждет, что он придет спасти ее. А он сидит тут, в безнадежном положении, на этом дурацком необитаемом острове. Черт бы его побрал!

Простое хождение по острову с покусыванием губ ничего не даст. Надо придумать что-нибудь конструктивное. Однако эти рези в желудке отнюдь не способствовали умственному напряжению. Лафайет приложил руку к животу. Пока он не раздобудет что-нибудь поесть, нечего и думать о том, чтобы выбраться отсюда. Итак Пальма в этом деле помочь не может — кокосовых орехов на ней нет. О'Лири посмотрел на кромку воды. Черт возьми, ведь там же есть рыба…

Лафайет глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться. Он представил коробку спичек, комплект рыболовных крючков и солонку. Он надеялся, что такие скромные потребности не подорвут его силы… Раздался почти беззвучный щелчок, скорее почувствованный, чем услышанный. О'Лири в нетерпении пошарил по своим просторным карманам и вытащил книжечку спичек с наклейкой: «Сад на крыше алькасара. Танцующая Нители» и маленькую солонку от Мортона с дырочками на пластмассовом верхе. Из другого кармана он извлек полдюжины завернутых в бумагу булавок.

— Хоть и не совсем то, что надо, но все-таки — фирма, — пробормотал Лафайет, сгибая одну из булавок в примитивный крючок.

Он вспомнил, что совсем забыл о леске. Ничего, это можно легко поправить. О'Лири отыскал торчащую с изнанки его расшитого бисером жилета нитку и отмотал четыре ярда, которых вполне должно хватить, чтобы использовать ее в качестве лески. К тому же нить оказалась нейлоновой. Так, теперь наживка. Хм… пожалуй, сойдет гроздь жемчужинок с жилета. «Будь я рыбой, — подумал Лафайет, — я бы на нее клюнул».

Он привязал леску к крючку, сбросил сапоги и вошел в воду. Отойдя на несколько ярдов от берега, О'Лири увидел сквозь прозрачный гребень разбивающейся волны метнувшуюся стайку рыбок. Большой голубой краб, которого ненароком вспугнул Лафайет, воинственно взмахнул клешнями и проворно юркнул в сторону, оставляя после себя облачко взбаламученного песка. Закинув леску, О'Лири пытался представить себе, как неподалеку проплывает большая форель, весом эдак фунта два…

Прошло два часа. Лафайет, облизав пальцы и удовлетворенно вздохнув, прилег на горячий песок, чтобы обдумать свои дальнейшие действия. Рыбу он поймал только с третьей попытки, поскольку оказалось, что крючки стремились распрямиться при первой же хорошей поклевке. Чистить рыбу пришлось камнем с острым краем. Инструмент не очень удобный, однако он великолепно сыграл роль сковороды.

В углублении на песке догорал костер из топляка, который О'Лири насобирал на берегу. В сложившейся ситуации эдакая поспешная импровизация, к которой пришлось прибегнуть Лафайету, дала вполне приличный результат.

Ну, а теперь надо серьезно подумать, как все-таки выбраться с этого острова. Проблема решалась бы гораздо проще, если б он знал, где именно находится. Вряд ли этот остров был частью Артезии и уж, конечно, нисколько не походил на то, что О'Лири видел в Колби Конерз. Стоит ли сейчас пытаться вернуться домой, назад в мир гудящих литейных цехов и пансионов? Что, если, потеряв однажды Артезию, он никогда не сможет в нее вернуться?

Необходимо принять какое-нибудь решение. Время было дорого, да и солнце уже садилось за оранжевый горизонт. Второй день этой фантастической истории близился к концу.

О'Лири закрыл глаза, сжал губы и сосредоточил все свои мысли на Артезии. Он старался воскресить в памяти узкие извилистые улочки, высокие, с деревянным вторым этажом дома, шпили башен дворца, булыжные мостовые, паровые автомобили, лампочки в сорок ватт и Адоранну, ее аристократическое лицо, улыбку…

В воздухе почудилось какое-то напряжение, появилось ощущение надвигающейся грозы. Послышался легкий щелчок, как будто вселенная перекатилась через трещину в тротуаре. Лафайет почувствовал, что летит вниз, и пучина холодной соленой воды поглотила его.

Отплевываясь и глотая соленую воду, О'Лири пробивался к поверхности. Неспокойное темно-синее море, взъерошенное холодным бризом; наконец выпустило его из своих объятий. Остров еще был виден. Он находился далеко слева, а справа, в миле или чуть дальше, виднелся берег, освещенный огнями.

Волны били в лицо. Тяжелый меч и мокрая одежда тянули вниз — Лафайет тонул. Пряжка на поясе никак не поддавалась. О'Лири крутил ее, пытаясь расстегнуть. Наконец он почувствовал, что освободился. Так, теперь сапоги…

Вынырнув на поверхность и глотнув воздуха, Лафайет стащил один сапог. Одежда, словно кольчуга, тянула его на дно. Он пытался стащить жилет, но так запутался в нем левой рукой, что чуть не захлебнулся. В последний момент ему удалось высунуть голову над поверхностью и глотнуть воздуха.

Пока это было единственное, что он смог сделать, чтобы продержаться. О'Лири задыхался, чем дальше, тем быстрее силы покидали его. Казалось, что холодная вода парализовала его руки. Кисти были похожи на замороженную треску. С трудом повернув голову, чтобы взглянуть на берег, он вдруг узнал этот выступающий участок суши, с округлой башней маяка Катооса на мысу. Теперь он знал, где находится. О'Лири бултыхался в заливе, находящемся в двадцати милях к западу от Колби Конерз.

Силы совсем его покинули, и он пошел ко дну, все больше и больше захлебываясь. Руки его не слушались. Легкие разрывались от боли. Необходимо было глотнуть воздуха. Какой же он был дурак, что заслал себя опять в Колби Конерз… Ну, а поскольку он мазанул миль на двадцать к западу, то, естественно, оказался в заливе… и вот теперь… полностью обессилел… плыть нет никаких сил… холодно… одежда тянет ко дну… плохо… увидеть еще хотя бы раз ее вздернутый носик…

Что-то холодное стукнуло его по спине. Холод и тяжесть исчезли, как будто их и не было. О'Лири раскрыл от удивления рот и закашлялся. Выплюнул соленую воду и, продолжая покашливать, перевернулся. Через некоторое время боль в легких отпустила, и дышать стало легче.

Он сел и посмотрел вокруг. В сумеречном свете мертвенно поблескивал песок — море песка до самой линии зубчатых пиков, казавшихся абсолютно черными на закатном фоне.

Похоже, он снова оказался в Артезии. Лафайет взглянул вверх на темнеющее небо. Появились первые звезды. Самое лучшее, что он мог сейчас сделать — это поспать несколько часов, а после этого продолжить путь. Но он так продрог, что заснуть не удавалось. Может быть, сначала немного пройтись, чтобы согреться, да и одежда заодно просохла бы?

О'Лири рассеянно зашагал по песку, ставя одну ногу перед другой. Ноги были как ватные. Неожиданно он споткнулся о какой-то узел, полузасыпанный песком.

В узле была одежда — сухая одежда: брюки, рубашка, сапоги, куртка. Наверное, все это кто-то потерял или забыл на пикнике. Из-за крайней усталости он об этом не думал вообще, да и кроме того, он не испытал ощущения движения вселенной, которое всегда предшествовало материализации желаний. О'Лири поспешно переоделся во все сухое. Стало намного лучше. Он ощупал карманы… И — о чудо! Это слово лишь в слабой мере могло выразить то чувство, которое охватило Лафайета, — карманы были набиты «поцелуйчиками» из тянучки.

Он был слишком измотан, чтобы искать объяснения всему этому. Лафайет вырыл углубление в песке, сделал небольшой бруствер, чтобы укрыться от ветра, и лег спать.

Утро было в самом разгаре, а, как прикинул О'Лири, прошел он не более пяти миль. Его ноги глубоко уходили в вязкий песок, а когда он их вытаскивал, возникало жуткое ощущение тщетности усилий, так хорошо знакомое по снам. Ноги погружались по щиколотку, а когда он наклонял корпус вперед для очередного шага, они скользили назад, заставляя повторять все сначала. При этом каждый раз истертые ноги казались ему многопудовыми железными якорями, которые он вытаскивает из мягкой грязи. Да, передвигаясь с такой скоростью, он никогда не доберется до гор.

Лафайет тяжело плюхнулся на песок. Пестрый платок, повязанный вокруг головы, теперь совершенно не спасал от все сильнее припекавшего солнца. Он снял и вытер им мокрый лоб. Вспотеть больше, чем он вспотел сегодня, пожалуй, было невозможно. Казалось, что он превратился в сухую головешку. Внутри не было ни капли влаги. И надежды на то, чтобы где-нибудь раздобыть глоток воды, тоже не было… Прикрыв глаза ладонью, он осматривал огромное ребристое пространство, покрытое песком. Впереди, на расстоянии около трехсот ярдов, начинался небольшой подъем к гребню песчаной дюны. Может быть, с другой стороны этого затейливого творения ветра есть вода?.. А почему бы ей и не быть? Он изо всех сил напряг остатки своих физических энергий. Вот. Вроде бы он почувствовал легкий щелчок, который всегда сопровождал удачное завершение материализации, или ему только показалось?

Поняв, что это не терпит отлагательства, О'Лири вскочил и рванулся в направлении гор, запинаясь и падая на каждом шагу. В очередной раз, когда он переводил дыхание, опустившись на четвереньки и собирая остатки сил, чтобы встать и пробираться дальше, Лафайет осознал, что силы совсем покинули его. Еще бы один рывок, а там оазис, зеленые пальмы, пруд с чистой прохладной водой, благословенная тень. Осталось-то всего несколько ярдов! Он лежал, распластавшись на песке, и ловил ртом обжигающий воздух. Не то что силы, даже желание добраться до гребня дюны покинуло его. Вдруг там нет никакого оазиса? Нет, это была крамольная мысль. Профессор Шиммеркопф не одобрил бы такого образа мысли. Лафайет встал и зашагал вверх, к вершине дюны. Взобравшись на нее, он посмотрел вниз на пологий склон, покрытый сверкающим на солнце песком. В конце этого склона стояла большая красная махина… автомата с кока-колой.

Автомат стоял примерно футах в пятидесяти, слегка наклонившись, так как с одной стороны осыпался песок. Он стоял один-одинешенек посреди широкого заброшенного пространства. О'Лири рванулся и скачками помчался к машине, упал возле этого монстра и с радостью услышал тихое урчание компрессора. Откуда же бралась энергия? Сверхмощный энергетический кабель, пройдя несколько ярдов по поверхности, уходил в песок. А, черт с ними, мелкими деталями! Не стоит к ним придираться.

Лафайет полез в левый карман брюк, достал десятицентовую монету и дрожащими от нетерпения пальцами опустил ее в щель. С замиранием сердца он слышал, как упала монета. Затем глубоко внутри что-то заурчало, звякнуло, и на подающем лотке появилось горлышко бутылки, покрытое изморозью. О'Лири схватил ее, открыл с помощью открывашки, которая была укреплена в специальном гнезде, и сделал длинный, жадный глоток. Это была настоящая кока-кола, точно такая же, какую продавали в центре Колби Конерз… Странно. До ближайшего завода по производству этого напитка, по прикидкам Лафайета, было очень далеко. Он поднял бутылку и внимательно посмотрел на донышко. Выпуклыми буквами на стекле было написано: Дэйд Сити, Флорида. Поразительно! Оказывается, цивилизация проникает даже в самые заброшенные уголки.

А что же с Артезией? Вряд ли распространители прохладительных напитков включили ее в свою сферу обслуживания. Таким образом, кока-кола могла появиться здесь только из реального мира, перенесенная сюда концентрацией воли О'Лири. Он уже успел заметить, что, когда воспроизводил такие вещи, как ванна для мытья или платье, его подсознание доходило до самого ближайшего под рукой предмета и хватало его. Между тем мысль о том, что он подсознательно добрался до Дэйд Сити, несколько пугала его. Хотя, с другой стороны, это был какой-то признак рациональности, а не чистое волшебство, как это выглядело вначале. Занимающая Лафайета мысль сводилась к тому, что его несколько озадачил фокус с передвижением предметов с одного места на другое, тех предметов, о которых он и не думал в общей канве размышлений. Но тогда получается, что Артезия тоже существовала на самом деле! А если это так, то где же она находится? О'Лири отложил пока этот вопрос.

Спустя десять минут, посвежевший, с двумя бутылками засунутыми в карманы про запас, Лафайет снова шагал к своей далекой цели.

День был на исходе, когда он наконец достиг подножья гор. Голые выступы и края разрушенного красноватого камня возвышались над морем песка. Здесь, в тени вздымающихся скал, его обожженное солнцем лицо приятно обдувал прохладный воздух. Лафайет передохнул на плоском выступе, допил последнюю бутылку кока-колы, в двадцатый, наверно, с рассвета раз высыпал песок из башмаков и возобновил свой путь, направляясь теперь к северо-западу вдоль линии выступающей из песка породы. Топать предстояло, по-видимому, еще долго, но здесь, у подножья, это делать было значительно легче. Песок тут был намного плотнее, местами покрыт галькой, было даже несколько участков плоского камня, шагать по ним — одно удовольствие. Если ничто не помешает, то можно успеть до темноты сделать этот переход. А завтра — последний рывок, к убежищу Лода. Что касается воды — то это не проблема, он позаботится о живительном источнике где-нибудь впереди. Постой… А почему бы ему не представить и боевого коня? О'Лири остановился как вкопанный. Почему же эта мысль не пришла ему в голову раньше?

Конечно, будет не просто заставить себя вообразить, что где-нибудь рядом бродит конь, просто так, сам по себе. Животное — это не автомат для кока-колы. Ему нужна вода и пища. Длинный кабель здесь не поможет.

Впрочем, в этих краях, среди множества пещер и укромных мест в горах, как пить дать, может водиться какая-нибудь местная порода лошадей или мулов. Конечно, он найдет его, где-нибудь впереди, на пятачке обнаженной породы, — великолепное выносливое животное, приспособленное к пустыне. Оно будет сильное, с боевым задором, горящими глазами, но и не слишком нервное и пугливое, чтобы можно было подойти к нему…

Прошло два часа. О'Лири миновал четыре участка обнаженной породы. Теперь он шел значительно медленнее. Лошади пока не было видно, но это совсем не означало, как тут же напомнил себе Лафайет, что он не найдет ее в ближайшее время. Он ведь не говорил, на каком конкретно участке появится лошадь — может, на этом, а может, и на следующем, который виднеется в полумиле впереди.

Он продолжал идти. Снова хотелось пить. Надо бы сотворить источник где-нибудь поблизости, но сначала все-таки лошадь. Его обувь была предназначена для верховой езды, а не для пеших прогулок. Песок проникал всюду — за ворог, под ремень — омерзительное ощущение. Вообще идти по пустыне — удовольствия мало, но ведь и для Адоранны, скорее всего, переход будет не очень приятным…

Он дошел до скалы, взмывающей вверх, как нос корабля. Впереди, в сорока — пятидесяти футах, маячил участок вертикального обнажения породы. О'Лири срезал угол, чтобы обойти скалу, и оказался перед ущельем, напоминающем американский каньон, прорезанный в возвышающейся массе камня. Проход! Наконец-то он достиг его!

Лафайет поспешно вышел на дорожку, освещенную лучами заходящего солнца, и устремился в глубь ущелья, оставляя позади себя длинную тень. Солнце, похожее на оранжевый шар над плоским горизонтом, отбрасывало кровавые блики на стены ущелья. Казалось, что песок, устилающий дно ущелья, был вытоптан множеством ног. В последних лучах заходящего солнца четко вырисовывались отпечатки сапог и лошадиных копыт — последнее прибавило О'Лири уверенности в том, что лошадь он все-таки получит. Она проскакала тут совсем недавно — вернее, несколько лошадей Лода и его подручных, и, несомненно, с Адоранной. Были еще и другие отпечатки. Лафайет заметил след, оставленный маленькой ящерицей, еще ряд следов, наподобие кошачьих, а там… погоди, а что это там? О'Лири проследовал взглядом по цепочке следов, оставленных чьими-то лапами. Следы были большие, — невероятно большие трехпалые отпечатки, будто оставленные какой-то гигантской птицей. Вряд ли кто-нибудь слышал о птице, у которой лапы в поперечнике достигали бы ярда? Это, скорей, причуда воображения, игра света на зыбучем песке. Да, а где же лошадь? Он ведь определенно задумал ее еще задолго до перехода…

Впереди раздался пугающий в темноте звук. А вот, наверно, и лошадь! Лафайет остановился, поднял голову и прислушался. Звук повторился — он напоминал цоканье копыт по камню. О'Лири широко улыбнулся и попытался насвистеть мелодию Роя Рогерса, которой он обычно подзывал Триггера. Но губы так пересохли, что вместо свиста получилось какое-то слабое чириканье. Откуда-то сверху из ущелья надвигалась тень.

Что-то гротескно высокое выступило со стороны ущелья из мрака, образованного тенью каменного выступа. Какая-то неясная форма с тонкой шеей и огромным туловищем стояла на высоте пятнадцати футов. Это нечто величаво двигалось на двух массивных лапах и напоминало гигантскую пародию на индюшку в день Благодарения, за исключением того, что колени у нее были согнуты вперед, а голова, повернутая в его сторону, походила на черепашью. Горящие зеленые глаза внимательно следили за Лафайетом. Безгубый рот открылся и издал свистящий звук.

— Это не совсем то, о чем я думал, — произнес О'Лири в пустоту. Кажется, пришла пора спасаться бегством, но ноги словно окаменели и не слушались его. Через подошвы явно ощущалось дрожание почвы при каждом шаге этого чудовища. Оно приближалось, двигаясь с величественной грацией. Относительно небольшие передние конечности были согнуты и прижаты к узкой груди, а огромный выпирающий живот, освещенный последними лучами, отсвечивал розовым цветом.

В пятидесяти футах от О'Лири оно остановилось и пристально посмотрело поверх его головы в даль пустыни. Казалось, что оно обдумывает какую-то серьезную проблему, не имеющую никакого отношения к маленькому созданию, едва доходившему ему до колена и вторгшемуся в его владения. О'Лири по-прежнему смотрел не отрываясь, он словно прирос к земле. Секунды тянулись с агонизирующей медлительностью. Лафайет был уверен: еще мгновение — и игуанодон, а это был именно он, О'Лири узнал его по восхитительным иллюстрациям, которые он недавно видел в книге о динозаврах, так вот, еще мгновение — и это чудовище снова заметит его и вспомнит, с какой целью оно двинулось в этом направлении. О'Лири мысленно нарисовал себе дальнейшую картину: одна его нога свисает из угла ороговевшего рта, а сам он, не до конца проглоченный и всеми уже забытый…

Он остановил полет своей фантазии. Не стоит усугублять надвигающееся несчастье живым воображением. Пока он еще жив. А может и дальше сумеет выкрутиться, если удастся что-нибудь придумать, ну хоть что-нибудь!

Может, вообразить второго ящера и заставить их драться? Пока они будут биться не на жизнь, а на смерть, он успеет куда-нибудь убежать в безопасное место. Слишком рискованно. Эти уроды могут его ненароком раздавить в лепешку во время своего поединка. Может быть, танк? Например, немецкий «Тигр» с большой пушкой восемьдесят восьмого калибра? Нет, это слишком фантастично. А может быть, его чем-нибудь отвлечь? Скажем, стадом великолепных жирных коз, бродящих поблизости? Но, увы, здесь не было никаких коз. Только он и динозавр. Вдруг его осенило — это дракон Лода! Он просто забыл об этом, как о слишком фантастической детали в рассказах о Лоде. Тут он совершил ошибку, впрочем, он их много совершил. Но сейчас нет возможности исправить ее. Что-то надо делать. Ведь не может же он просто так сдаться!

Огромная рептилия зашевелилась и повела головой. О'Лири явственно услышал при движении шеи скрежет чешуйчатой шкуры. Теперь она повернулась, и ее взгляд упал на маленькую фигурку человека. Из ее желудка раздавалось урчание. Чудовище подняло ногу и направилось к О'Лири. Лафайет полез в задний карман брюк и вытащил горсть «поцелуйчиков» из тянучки. Размахнувшись, он запустил ими в морду наступающего монстра. Рот чудовища в мгновение ока раскрылся и заглотил лакомые кусочки. О'Лири развернулся и побежал. Сделав несколько шагов, он оступился, подвернул ногу и упал, растянувшись во всю длину. Гигантская тень накрыла его. Лафайет пытался представить себе Колби Конерз, изо всех сил желая оказаться там. Он предпочел бы лучше утонуть в заливе, чем послужить закуской этой гигантской допотопной ящерице-ядозубу. Но его мозг от шока просто отупел.

Сверху послышался специфический причмокивающий звук, словно из вязкой грязи вытаскивают ботинок. Лафайет поднял голову и посмотрел вверх. Чудовище, нависшее над ним, сосредоточенно жевало, с заметным усилием разжимая склеенные налипшей тянучкой челюсти. О'Лири никак не мог решить, что ему делать. Или лежать спокойно, в надежде на то, что животное о нем забудет, или скрыться куда-нибудь, пока оно занято.

Высунулся острый язык и слизнул кусочек тянучки, прилипший к чешуйчатой щеке. Пресмыкающееся вздернуло голову и уставилось на Лафайета. Это было абсолютно бесстрастное разглядывание.

О'Лири начал пятиться назад на четвереньках. Динозавр понаблюдал немного, а затем сделал шаг, отрезая ему путь к отступлению и издав резкий звук. Похоже, он проглотил остатки тянучки. Лафайет прибавил скорости, ящер последовал за ним. О'Лири добежал до стены каньона и побежал по нему. Чудовище следовало за ним, рассматривая его с таким же интересом, как кошка наблюдает за раненной ею мышью.

— Десять минут такой гонки… Больше не могу, — решил Лафайет, плюхнувшись вниз лицом и пытаясь перевести дыхание.

Если уж этому чудищу суждено его сожрать, то пусть так и будет. А может быть, удастся как-нибудь прогнать его?

— Уходи прочь! Брысь! — прошептал он в отчаянии. — Ты только что вспомнил о своей подруге, да, именно так, и должен немедленно поспешить к ней.

Однако это не сработало. Динозавр был уже совсем близко, до безобразия реальный, с растрескавшейся шкурой, покрытой бородавками. О'Лири уже ощущал запах огурца, исходивший от рептилии, видел ее сверкающие глаза. Сосредоточиться было невозможно. И вот большая голова низко склонилась, раскрылась огромная пасть… Ну, вот и все… Лафайет зажмурился.

Но ничего не произошло. Он открыл глаза. Широкая морда чудовища висела прямо над ним, не более чем в двух ярдах, а в выражении глаз было… нечто такое, что вселяло надежду на сохранение жизни.

О'Лири сел. Может, оно не ест людей? Оно, наверное, ручное. Может… Ну конечно! Ведь он же вызывал боевого коня! Вот этот-то зверюга как раз и был им! Там, во дворце, когда задумал ванну, он получил нечто более приятное в придачу. А на сей раз он, видимо, получил соседнего дракона, к тому же большого любителя тянучек.

Лафайет бросил гигантскому зверю другую тянучку, высшего сорта «Тетушка Ау». Динозавр поймал ее, как собака муху, с той лишь разницей, что его челюсти клацнули значительно громче. Потом О'Лири бросил с полдюжины вместе, а затем и остатки. Динозавр оперся на свой огромный хвост, вздохнул, как подводная лодка, готовая заглотить балласт, и начал жевать сладости. Лафайет тоже вздохнул и сел, привалившись к скале. Эта четверть часа была просто ужасна. Впрочем, еще не все закончилось. Вот если бы удалось как-нибудь улизнуть…

Он поднялся, стараясь двигаться как можно незаметнее. Игуанодон наблюдал за ним. Двадцать футов, тридцать… ну, теперь только бы завернуть за тот поворот, а там он, глядишь, и отвяжется.

Рептилия встала на ноги и потопала за ним, создавая маленькое землетрясение при каждом шаге. О'Лири остановился. Гигантская тварь припала к земле и низко склонила голову, как будто ожидая чего-то.

— Прочь! — заорал Лафайет.

Он сделал движение, как будто собирался стрелять. Динозавр серьезно наблюдал за ним глазами, в которых теплилась надежда.

— Убирайся! — снова закричал О'Лири. — Ты что, думаешь, я их рожаю?

И тут его осенило. Ведь чудовище появилось в ответ на его желание обзавестись боевым конем. Может, его в этом качестве и использовать? Какое впечатление он произвел бы на Адоранну, прискакав к Лоду на этом чудище, чтобы спасти ее! Ну что ж, надо попробовать. К тому же этот зверюга, похоже, от него не отцепится. По крайне мере, он будет менее уязвим верхом, чем просто так прыгая у динозавра под носом. Да, помнится, в той книге говорилось, что игуанодоны вегетарианцы, так что бояться нечего. О'Лири расправил плечи, стиснул зубы и осторожно стал отползать в сторону. Гигант следил за ним, поворачивая голову. Лафайет задумчиво посмотрел на ногу рептилии, которая была похожа на шершавый ствол дерева. Без «сучков» забраться на него шансов маловато. Он обогнул чудище, дошел до хвоста, толстого и похожего на мехи, объемом в пятьдесят галлонов, наполненные черной патокой. Конец хвоста, подобно громадному молоту, ритмично лупил по песку. Вот по нему-то и можно влезть на спину. О'Лири прошел вдоль хвоста до того места, где бы он мог подтянуться и взобраться.

Когда Лафайет преодолевал участок спины над задними ногами чудовища, пришлось немного помочь руками. А вообще-то пробираться было легко, ноги удобно цеплялись за чешуйчатые пластины. Ящер терпеливо ждал, пока О'Лири доберется до самого предплечья. Затем он наклонил голову. Лафайет оседлал шею, сразу за головой, чудовище выпрямилось, подняв его футов на пятнадцать, и приготовилось скакать. С высоты открывался великолепный вид — далеко на западе О'Лири увидел участки, покрытые растительностью, крошечные огоньки светящихся окон. Вот там-то он и найдет Лода. Лафайет пришпорил своего коня, ударив пятками по ороговевшей шкуре.

— Ну, пошли, малыш, — скомандовал О'Лири.

Игуанодон припустил легким галопом… совсем в другую сторону. Лафайет закричал и, чтобы было понятней, стал одной пяткой пинать чудище по шее. Могучий скакун развернулся, устремился ко входу в ущелье и помчался по нему, словно поезд подземки по туннелю. Через пять минут ущелье осталось далеко позади, и они выскочили на обожженную солнцем равнину, делая, как показалось О'Лири, милю за каждый шаг. Солнце зашло. В пустыне сгущались глубокие сумерки.

— Ну, если так и дальше будет продвигаться, малыш, — произнес Лафайет, — то где-то через час мы преподнесем Лоду такой сюрприз, какого он в жизни не видал.

10

Была темная безлунная ночь, когда О'Лири остановил своего могучего боевого коня около едва различимой ограды из высоких эвкалиптов. Эвкалипты ограничивали площадку, на которой стояло громадное здание, вырисовывающееся на фоне звезд. Как прикинул Лафайет, это сооружение имело этажей пятнадцать, не меньше. В слабом свете звезд поблескивали сотни окон, в трех из них горел тусклый свет.

На вывеске из темного пластика неоновыми буквами лавандового цвета размером примерно двенадцать футов каждая значилось: «Лас-Вегас Хилтон». От ближайшего угла выступающего крыла здания его отделял металлический забор с прутьями, украшенными острыми наконечниками.

— Да, я представлял себе все это несколько иначе, приятель, — пробормотал О'Лири. — Лачуги из жести, несколько деревянных хибар, куда можно было бы проникнуть без особых трудов. А тут и постучать некуда. А перелезать опасно. Напорешься на эту штуковину и уже не сможешь помочь Адоранне.

Динозавр уперся шеей в забор. Лафайет глянул вниз на острия.

— Не свалиться бы на них, динозаврик, — передернулся О'Лири.

Игуанодон приналег на прутья, они заскрежетали и, согнувшись, как соломинки для коктейля, рухнули.

— Неплохо сработано. Будем надеяться, что никто не слышал этого грохота…

Великан пригнул голову к земле, Лафайет спрыгнул на ковер из высокой травы, доходящей до колена, а рептилия, понюхав травку, принялась ее мирно щипать, что твоя корова.

— Ну что ж, малыш, — прошептал он. — Место, конечно, просторное, но заселено, похоже, негусто. Подожди меня здесь, пока я схожу разведаю. Только спрячься куда-нибудь.

Огромная голова легонько заржала. Теперь она была высоко над землей и внимательно изучала нижние ветви огромного дуба.

Лафайет бесшумно передвигался в направлении группы тополей с шуршащими в ночной тишине листьями. Он обогнул пересохший фонтан в виде абстрактной женской фигуры, пересек дорожку, на которой виднелись какие-то отметины, сделанные белой краской через каждые десять футов, перепрыгнул через натянутую цепь и спрятался среди деревьев.

Отсюда было прекрасно видно все здание. Он покинул рощицу и направился к широкому подъезду. Лафайет почувствовал, что асфальт перешел в широкие ступени, ведущие к анфиладе стеклянных дверей. Над ними, на высоте пятидесяти футов, простирался шатер, опирающийся на консоли. Рядом проходила терраса с большими неподрезанными кустами капского жасмина. Теплый ночной воздух был наполнен удушающим ароматом его цветов. За дверями просматривалось фойе, устланное роскошными коврами. На тускло освещенных бледным систем желтовато-коричневых стенах висели картины в замысловатых рамах и золотисто-белые бра. Вокруг низких кофейных столиков удобно расставлены легкие кресла и мягкие с виду диванчики.

Мирный порядок этой картины нарушался разбросанными бумагами, костями, пустыми банками из-под консервов. Рядом с кадкой, в которой росла юкка, виднелся закопченный круг, оставшийся от маленького походного костра. Похоже, кому-то простая походная кухня была куда больше по душе, чем блюда, приготовленные в ресторане отеля.

О'Лири поднялся по ступенькам, подошел к двери и тут же в испуге отскочил, так как она неожиданно распахнулась перед ним, выпустив со свистом сжатый воздух. Он почувствовал, как его отросшие волосы на затылке стали дыбом.

— Тьфу ты, нечистая сила, — выругался про себя Лафайет. — Чертова электроника. Хотя это тоже своего рода нечистая сила, только принявшая рациональный облик.

Он бочком прошел через дверь и оглядел вестибюль площадью акра два.

Адоранна, несомненно, где-то здесь. Судя по размерам здания, ее поиск по всем комнатам и на всех этажах займет много времени. С чего же начать? О'Лири наугад выбрал мрачный коридор, подошел к первой комнате и дернул за ручку…

За полтора часа Лафайет добрался до девятого этажа в юго-западном крыле здания. Пока он никого не встретил. Комнаты, большей частью безукоризненно убранные, были пусты. Единственным признаком непорядка можно было считать разве что пыль на поверхностях столов да засохшие цветы в вазах.

Однако в некоторых комнатах постели были смяты, а на светлых покрывалах проступали отпечатки грязных сапог, например как вот в этой комнате. Какой-то неряха ощипывал цыплят в ванной комнате, оставив в унитазе ворох перьев. По какой-то непонятной причине был разломан стул, и его обломки валялись по всей комнате. Из-под кровати выглядывала раздавленная корзина для мусора. Среди мусора что-то блеснуло. Это оказался ключ с пластиковой биркой бежевого цвета, на которой золотыми цифрами был выдавлен номер 1281. О'Лири поднял его. Может, он послужит в качестве сезама? Как бы то ни было — надо проверить.

До сих пор он не увидел здесь чего-либо, что хоть как-то намекало на присутствие Адоранны. Где сейчас Лод — неизвестно. Может быть, со своими подручными рыщет где-нибудь. Надо спешить. Добравшись до лестничной клетки двенадцатого этажа, Лафайет услышал звук голосов. Сердце, забилось от недоброго предчувствия. Его даже прошибла испарина. О'Лири стал пробираться вдоль коридора в направлении, указанном мерцающей стрелкой. После поворота, за углом, голоса стали слышны сильнее. Номер 1281 должен быть в конце коридора, а громкие голоса доносились, похоже, из комнаты напротив. Лафайет тихонечко подкрался и стал сбоку от полоски света, падающего из комнаты на ковер, и прислушался.

— …видели его во дворце два дня назад, — скрипел чей-то голос. — А я ему и говорю: слушай, говорю, значит, так… если есть у тебя какой-никакой план, то, пока ты будешь брать добро, мы сделаем всю черную работу и все — дело в шляпе.

— Но он пообещал шефу, что добудет девчонку, — начал было кто-то второй. Тут его резко, словно ударом молотка для крокета по мясной туше, оборвал кто-то другой.

— Не очень-то вежливо называть даму девчонкой, — хрипло произнес этот другой. — Я знаю, что он обещал. Наше дело выполнять. Не беспокойся, у босса все планы продуманы. У него в загашнике есть парочка сюрпризов для ее высочества.

— Да, против него не попрешь, — сказал третий голос, — с его-то мощью…

О'Лири напряженно ловил каждое слово и вдруг почувствовал, что по коридору кто-то приближается. Он быстро юркнул в дверь напротив и прижался к стене.

— Эй! — послышался голос. — А ты кто такой?

В дверях ванной комнаты стоял детина с мыльной пеной на лице.

— Иди-ка поищи себе другое место для ночлега.

Внезапно тон его речи изменился:

— Постой, постой… Я что-то раньше тебя не видел.

— Э… да я новенький, только что вступил, — на ходу сымпровизировал Лафайет. — Понимаешь, страсть к приключениям, желание найти компанию близких по духу. Да, кстати, о девушке. В какой она комнате?

— Чего?

— Я просто хотел убедиться — заперта ли дверь. Нашему боссу Лоду вряд ли понравится, если она исчезнет. Не так ли?

— Ты чего, спятил, что ли?.

Громила мрачно посмотрел на О'Лири, ковыряя указательным пальцем в изуродованном ухе.

«Еще один боксер», — подумал Лафайет.

— Она…

Дверь резко распахнулась.

— Эй, Железолом, — прорычал тип, похожий на Джона Сильвера, с такой же деревянной ногой и облаченный в грязное белье. — Дай мне твой запасной медный кастет.

Вошедший пристально посмотрел на О'Лири:

— А это кто?

— Да новый парень. Что-то вроде горничной для леди. Вечно ты приходишь что-нибудь клянчить, Боунз. Кстати, ты еще не вернул мне тиски для больших пальцев, которые завещала мне мама.

— Подожди. А что это за горничная? — Боунз пристально смотрел на Лафайета.

— А я почем знаю. Он спрашивал, где дама. Болван не знает даже…

— Это неважно, чего он не знает. Он, наверно, один из этих — новобранцев. Так, что ли, парень?

— Абсолютно точно, — кивнул О'Лири. — Да, кстати, о пленнице. Скажите только, в какой она комнате, и я пойду. Не смею вас больше беспокоить, джентльмены.

— Этот дурень думает… — снова начал Железолом.

— В какой комнате, говоришь? — Боунз посмотрел на Железолома. — Ее трудно найти. Мы сейчас покажем тебе дорогу, не так ли, Железолом?

Железолом нахмурил свое плоское лицо:

— Ты же видишь, я занят.

— Ничего, ради гостеприимства не грех потратить две минуты. Пошли.

— Да не беспокойтесь, господа, — возразил Лафайет. — Скажите только номер комнаты.

— Ничего, ничего, приятель. Это наш долг. Пойдем. Тут совсем недалеко.

— Ну…

О'Лири вышел за ними в коридор. Может, так оно и впрямь лучше, с сопровождающими. В конце концов так можно избежать неприятных вопросов, если они наткнутся на кого-нибудь. Он следовал за двумя тяжеловесами с покатыми плечами. Они прошли коридор, поднялись два пролета по лестнице и вошли в другой коридор, ничем не отличающийся от предыдущего.

— Прямо сюда, приятель, — пригласил Боунз с кроткой, как у крокодила, улыбкой.

Они миновали еще несколько дверей, за которыми царила тишина, и остановились перед комнатой с номером 1407. Боунз осторожно постучал в дверь костяшками пальцев. Внутри послышалось какое-то рычание.

«Это не похоже на Адоранну, — подумал Лафайет, — это скорей смахивает на…»

Боунз подскочил к О'Лири, но тот успел увернуться и нанес мощный удар сбоку прямо по кадыку на бычьей шее. Железолом, ничего не понимая, с удивлением наблюдал, как его напарник зашатался, издавая сдавленный вопль. Он резко повернулся к Лафайету и… напоролся на удар в грудь. Железолом согнулся пополам и тут же получил сильнейший апперкот в челюсть. Его голова запрокинулась.

— Ты чего это? — спросил Железолом прерывающимся от боли голосом.

Лафайет схватил его за руку и попытался бросить через бедро, но, почувствовав, что сам начинает подниматься в воздух, быстро отскочил. Железолом, с искаженным от боли лицом, схватился за руку.

— У… у! — замычал тяжеловес.

Тут О'Лири заметил, что Боунз, слегка оклемавшись, начинает приближаться к нему. Он двигался, как-то странно перекосившись влево, лицо выражало зверскую решимость. Лафайет, не раздумывая, обогнул Железолома и пулей кинулся к лестничной клетке. Камнем проскочил один пролет, выскочил в коридор — и попал прямо в объятия… медведя. О'Лири и раньше замечал, что не в силах сосредоточиться в авральной ситуации в состоянии наивысшего напряжения, вот как сейчас. Человек, который в данный момент схватил его, был просто гигант — рост семь футов, ручищи, как железные тиски, плечи, как доспехи регбиста, вдобавок отовсюду выпирали узлы мышц. Он держал О'Лири железной хваткой в крайне неудобном положении — руки за спиной. Гигант приподнял его и слегка пританцовывал на пальцах ног, чтобы легче было стоять.

— Я буду вести себя спокойно, — заверил Лафайет своего ловца. — Как насчет того, чтобы вставить мне руки на то самое место, где они были раньше, мне так как-то больше нравится.

Могучая рука дернула его в сторону, направляя в другой коридор. О'Лири поерзал, чтобы переместить тяжесть на ноги. Через открытые двери он видел незаправленные кровати, ворохи грязной одежды, тут и там валявшиеся на замусоренных полах. Кругом были разбросаны пустые коробки из-под печенья, банки из-под сардин, фасоли. Его конвоир остановился и стукнул два раза кулаком в дверь. Дверь мягко скользнула внутрь — это был лифт. Он втолкнул Лафайета, повернул ручку, и они поехали вверх. Миновали один этаж, лифт остановился. Вышли в коридор, где жарко спорили Боунз и Железолом:

— …мы скажем ему, что у парня был нож, понимаешь…

— Да нет, не будем ему ничего говорить. Я скажу, что ты был пьяный…

Разговор неожиданно оборвался, так как они увидели О'Лири.

— Глянь! — сказал Боунз. — Его Дробитель поймал!

— Ну, спасибо тебе, — поблагодарил его Железолом, — сейчас мы заберем его у тебя.

Дробитель издал какой-то низкий клокочущий звук, и два головореза поменьше поспешно удалились.

Дробитель подтащил О'Лири к двери, в которую раньше стучался Боунз. На сей раз от удара она заходила ходуном.

Раздался низкий голос:

— Да открыта она, черт вас возьми!

Громила повернул ручку и, широко распахнув дверь, втолкнул Лафайета в комнату.

Там, у окна, стояло кресло, в котором сидел человек. Первое впечатление было просто устрашающее — даже сидя он был выше стоящего перед ним Дробителя. Вдобавок он был шире, толще, тяжелее, словом — крупнее любого человека из всех, которых О'Лири доводилось когда-либо видеть. Сама собой невольно напрашивалась мысль — да было ли это чудовище человеком?

Массивная голова сидела как-то под углом, можно было подумать, что эту шею один раз уже сломали, а потом неправильно починили. Истинным украшением этого монстра было темное лоснящееся лицо, похожее на вырезанное из камня изображение какого-то героического демона. Тонкий нос с огромными крыльями ноздрей, широкий тонкогубый рот. Над верхней губой топорщилась жидкая щеточка усов. Массивные челюсти и срезанный подбородок покрывала редкая растительность. На этом мясистом лице глубоко посаженные яркие карие глаза казались маленькими. Белков совсем не было видно. Коротко остриженные волосы покрывали широкий шишковатый череп. Шея, толщиной с хорошую ногу, была замотана длинным шарфом, а массивное тело задрапировано складками блестящей ткани цвета темного вина. Ладони, лежащие на подлокотниках кресла, были настолько велики, что в каждой он мог держать по два футбольных мяча. По крайней мере так показалось О'Лири. На толстых волосатых пальцах сверкали огромные драгоценные камни в массивной оправе. Гигант сделал движение одним из них, и Дробитель, оставив О'Лири, вышел из комнаты.

— Итак, ты добрался до моей цитадели, — услышал Лафайет густой бас на самом низком регистре слышимости. — Я предполагал, что тебе это может удаться, хотя многомудрый Никодеус был иного мнения.

— Черт побери, но вы правы, — ответил О'Лири, пытаясь унять дрожь в голосе, — и если вы не желаете себе зла, то немедленно отдайте мне Адоранну, и тогда, возможно, я замолвлю за вас словечко перед королем Горублом.

— Если я не хочу себе зла? Увы, малыш, никто и никогда не знает, что есть зло, а что добро. И даже если бы знал, неужели ты думаешь, что человек сможет воспользоваться этим знанием?

— Я предупреждаю тебя, Лод. Ты ведь Лод, не так ли? Если ты причинишь какой-нибудь вред ее высочеству…

— Да, да. Лод — это мое имя! — В голосе великана послышались жесткие нотки. — Потрудись-ка не угрожать мне, ничтожное создание. Ты мне лучше скажи, что за причина привела тебя сюда?

— Я пришел за принцессой… — О'Лири остановился и сглотнул. — Я знаю, она у тебя, потому что никто, кроме…

— Одно слово лжи — и я сделаю так, что ты пожалеешь об этом, — сказал Лод. — Например, так.

Он быстро наклонился и молниеносным движением схватил Лафайета за плечо своей огромной ручищей. Хватка была настолько сильная, что О'Лири взвыл от боли. Лод откинулся назад, явно наслаждаясь мучениями Лафайета.

— Еще соврешь — станешь калекой. Следующий раз я тебе сломаю конечность или выбью глаз. А соврешь в третий раз, клянусь, я повешу тебя в клетке слез. Ты будешь умирать медленной смертью. Ты даже представить себе не можешь, какие муки тебя ожидают.

— К… кто врет? — с трудом выдавил О'Лири, смахивая слезы, выступившие от боли. — Я слышал, что Адоранна исчезла, и все решили, что это сделал я. Но это не так. Единственный, у кого есть повод и возможность это сделать — ты.

— Что? Может, ты хочешь, чтобы я перешел ко второму уроку? Я…

— Он говорит тебе правду, глупая безобразная махина, — послышался откуда-то резкий, несколько приглушенный, но все равно трубный голос.

Лод остановился на полуслове и настороженно оглянулся.

— Конечно. Я говорю только правду, — Лафайет пошевелил плечом. Вроде бы цело, не поломал. Ух как жаль, что он не прихватил с собой кольт сорок пятого калибра, когда тот был у него под рукой. С каким удовольствием он бы сейчас изрешетил эту гору лоснящегося мяса.

— Кто послал тебя сюда? — продолжал Лод. — Думаю, что это Никодеус, хитрый предатель!

— Никодеус выдал меня дворцовой охране, когда я навестил его, — ответил О'Лири. — Нет, это не он послал меня.

— Спроси его, кто он сам, а не кто его хозяин, — снова послышался брюзгливый голос.

Лафайету показалось, что голос раздается откуда-то из-за спины Лода. Он вытянул шею, чтобы увидеть того, кто мог прятаться за спинкой кресла.

— Ну, ладно. Назови себя, маленький человек, — скомандовал Лод.

— Я Лафайет О'Лири, ты удовлетворен? Я требую…

— Откуда ты явился?

— Я выехал из Артезии. Вчера вечером, если ты это имеешь в виду. Ну, а где я был до этого, объяснить достаточно сложно.

— В этом человеке есть что-то странное, — протрубил голос. — Отпусти его, отпусти его!

Лод прищурился:

— Ты пошел один и без оружия против меня, могущественного Лода. Как же тебе удалось пройти через мои восточные ворота, охраняемые драконом? Как…

— Это все равно, что спрашивать у западного ветра, почему тот дует, — снова послышался резкий голос. — На этот раз ты столкнулся с реальной силой, подлый узурпатор! Пусть же у тебя хватит ума покорно уступить ей!

— Отвечай! — злобно прорычал Лод. — Я вижу, ты сам напрашиваешься на пытку!

— Послушай, все, что я хочу — это девушку и свободу, — в отчаянии сказал О'Лири. — Скажи своим гориллам, чтобы они выпустили нас, не причинив вреда, и…

Огромные руки Лода взметнулись, схватили Лафайета и приподняли его, оставляя синяки на ребрах.

— Разорвать тебя, что ли, на части, упрямая букашка?

— Убей его сейчас, или он скажет тебе то, что ты так боишься услышать, — проворчал резкий голос. — Попробуй, заткни глас судьбы!

Лод зарычал и отшвырнул О'Лири от себя. Он поднялся на ноги и навис над Лафайетом, как гора высотой в десять футов. Эдакая глыба с горбатой спиной.

— Может, тебя сварить в котле? — прогудел он. — Или положить на ложе, утыканное тысячью острейших иголок? Или бросить тебя в темный колодец, наполненный ядовитыми змеями? А может, закопать по горло в бутылочных осколках?

О'Лири поднялся. Голова после удара об пол продолжала гудеть.

— Нет, покорнейше благодарю, — он посмотрел прямо в лицо гиганту, который продолжал стоять над ним, как башня. — Просто… отдайте мне Адоранну и… я покину вас, не причинив особого вреда.

Лод заревел, а другой голос залился каким-то диким хохотом. Великан круто повернулся, подошел к креслу и тяжело опустился в него. Лицо его сменило ряд выражений. Наконец, он поднял на Лафайета мрачный взор.

— Я вижу, ты не понимаешь по-хорошему, — еле сдерживаясь, проговорил Лод. — Ну, а коль так, придется прибегнуть к жестким мерам.

Он дернул что-то на манжете. Дверь открылась. За ней стоял Дробитель, казавшийся карликом рядом с Лодом.

— Отведи его в камеру пыток, подготовь и жди меня, — рыкнул великан.

Казалось, прошло много часов. Лафайет почувствовал, что его снова качнуло, и попытался сохранить равновесие. Тут же острая боль пронзила правое плечо — это впивались острые иголки, унизывающие стенки клетки. Лафайет дернулся от боли и левым локтем стукнулся о выступ, словно специально сделанный в точно рассчитанном месте. Боль была невыносимая. Это заставило его опять принять единственно возможное положение в клетке: полусогнувшись, полуприсев, с головой, неестественно повернутой набок. Колени и спина нестерпимо ныли. Свербящая боль от множества поверхностных уколов распространилась по всему телу. И уже нельзя было понять, где болит сильнее. Бедро свело судорогой. Пытаясь хоть чуть-чуть облегчить свое положение, он капельку сдвинулся в сторону. Тут же тысячи игл впились в кожу.

— Это ничего тебе не даст, Лод, — выдавил О'Лири. — Я никогда не смогу тебе сказать, кто меня послал, потому что меня никто не посылал. Я действую сам по себе.

Великан барски развалился в шезлонге. Он уже успел переодеться и сейчас был в каком-то бледно-розовом одеянии, а шея была замотана ярко-красным шарфом необъятных размеров. Он отмахнулся огромной, как чемодан, ладонью со сплошь унизанными перстнями пальцами.

— Хочешь поупрямиться, букашка, пожалуйста. Мне доставляет удовольствие наблюдать, как ты тут дергаешься, захлебываясь от боли. Ведь уколы-то следуют друг за другом один больнее другого. Эта клетка слез — блестящее изобретение. Она не только обжигает тело своими острыми ласками, но и заставляет мозг поспешно принимать мучительные решения, — Лод удовлетворительно хмыкнул.

Он поднял пивную кружку из просмоленной кожи емкостью в галлон, залпом осушил ее, оторвал ногу от чего-то жареного, размером с индюшку, и одним махом обсосал мясо с кости.

Одними глазами, не поворачивая головы, Лафайет уже в пятнадцатый раз оглядывал всю комнату. Высокие потолки с балками, сыроватый земляной пол, не очень дорогой ковер, на котором стоял шезлонг Лода. На грубых каменных стенах были небрежно развешаны трофеи. Это были головы огромных рептилий, не выделанные и не высушенные, просто черепа с гниющими пустыми глазницами. Тут же висело сломанное оружие, размером в два раза больше нормального — огромная секира с древком, обернутым кожей, и ржавым обоюдоострым лезвием. Здесь не было ничего, что он мог бы использовать в целях своего спасения. Лафайет даже не мог просто сосредоточиться, когда на него со всех сторон накатывала боль. Здесь была всего одна дверь, и он знал, куда она ведет. Воображать американскую кавалерию, которой отдан приказ его спасти, бесполезно. Подданные короля Горубла, при всей своей любви к принцессе, страшно боялись Лода и его дракона, так что и с этой стороны надеяться на помощь не приходится.

— Я вижу, ты в восторге от моих маленьких игрушек, — весело рокотал Лод.

Он становился все более разговорчивым по мере того, как опрокидывал темное пиво кружку за кружкой.

— Эти безделицы напоминают мне о прежних годах, когда я еще не достиг настоящего величия.

— Величия? — О'Лири попытался вложить в это слово все презрение, на которое он только был способен. — Ты самый обычный проходимец. Ну, может быть, несколько отвратительней, чем все остальные. А похищать людей и пытать их — в этом ли величие. Уже тысячи лет этим повсеместно занимаются отбросы общества.

— А, ты все еще поешь веселую песенку, — прогудел Лод, добродушно улыбаясь и обнажая огромные квадратные зубы. — Но боль, жажда и голод — очень надежные слуги, они делают свое дело. А тут еще их помощник страх…

— Только дурак не ведает страха, — опять произнес странный резкий голос. — Ты забавляешься сейчас с неведомой тебе силой, грязный узурпатор!

— Откуда раздается этот голос? — спросил О'Лири.

— Это голос моей совести, — прорычал Лод, потом загоготал и снова опрокинул кружку. — Скорее остатков совести. Все время, пока я здесь, я слышу его. А почему бы тебе не прислушаться к нему? Он, похоже, поумнее тебя.

У Лода злобно оттопырилась губа.

— В один прекрасный день я убью его, — пробурчал он себе под нос.

— И день этот все ближе и ближе, — снова раздался тот же резкий голос, захлебывающийся недобрым смехом.

Лод опять опрокинул кружку в свое бездонное нутро. Пиво потекло по подбородку. Он шваркнул кружкой о стол и с вызовом уставился на Лафайета.

— Ты вот все лепечешь о ее высочестве, принцессе Адоранне, которая должна была стать моей невестой, — Лод уже еле-еле ворочал языком. — Он поклялся, что девчонка будет мне наградой! А сейчас мои агенты доносят, что он тайно упрятал ее куда-то. А время идет… Его заговор уже созрел, и сейчас он во мне не нуждается. Он так считает! Он обязательно разделается с девчонкой, ведь только она может помешать ему вступить на трон. Ну, а меня — отшвырнет в сторону, меня — которому он дал клятву!

— Так это что, правда?.. Адоранны действительно здесь нет? — О'Лири не отрываясь смотрел расширенными от боли глазами на отвратительную образину.

— Слышь, он — хитрая бестия, — слова великана звучали все более невнятно. — Черт его дери, со всеми его обещаниями, подарками и предательством. Но он, дурак, забыл, что в своей собственной стране я был королем! — Лод снова грохнул кружкой об стол, расплескивая пиво. — Я сделался королем благодаря силе своих рук и вероломству. Мой отец, уж на что могуч был, а я и его обскакал.

— Он доверял тебе, коварный сын и брат, — прогудел голос. — А ты прирезал его во сне!

— Трофеи принадлежат победителю! — зарычал Лод.

Он снова наполнил кружку, осушил ее одним махом и оторвал приличный шмат от жареной птицы. Голос в это время сыпал проклятиями.

— Но, — Лод ткнул пальцем в сторону О'Лири, как раз в тот момент, когда он дернулся от очередного укола в бедро. — Скажи, разве этот предатель, готовящий заговор во дворце, поступил со мной честно? Есть ли у него страх перед силами, которые сделали меня королем? Нет! Он отшвырнул меня, думая, что я навеки останусь в этом краю выжженной земли, а все богатство городов и полей достанется только ему!

— А почему бы и нет? — усмехнулся Лафайет неожиданно для самого себя.

Мозг его уже затуманился, и только постоянные уколы игл держали его на грани сознания.

— Никодеус знает, что тебя можно совершенно спокойно надуть, потому что ты — глупый!

— Глупый? — Лод захохотал, издавая звуки, похожие на грохот разваливающейся каменной башни. — И все же он послал сюда тебя, замухрышка несчастный.

— А как же этот замухрышка прошел мимо твоей мощной охраны? — опять вклинился приглушенный голос. — Спроси его об этом, могучий недоумок!

— Ну, вот теперь ты будешь говорить! — Лод, покачиваясь, наклонился вперед. — П-почему этот сивый волшебник послал тебя? Почему именно тебя? Кто ты? Чем ты занимаешься? Как…

О'Лири рассмеялся, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело как можно натуральнее. Лод вскочил было на ноги, но тут же снова плюхнулся на место.

— Я, похоже, зря упражняюсь в красноречии, — пробормотал он. — Но еще немного подождем, и клетка сделает свое дело.

— Еще немного — и ты умрешь, — завизжал тот же голос. — А потом призраки обезображенных предков будут раздирать твой вонючий труп, и первым среди них будет призрак моего отца.

— Молчать! — заревел Лод.

Он нетвердой рукой налил себе пиво и выпил, расплескивая его повсюду.

— Если я умру, то кто будет кормить тебя, кровопийца? — великан откинулся в кресле, наблюдая за Лафайетом покрасневшими глазами.

— Ну, ладно. Хватит об этом, — проворчал он. — А теперь говори, букашка! Каковы секретные планы Никодеуса? Что кроется за его обещаниями? Зачем он послал тебя? Зачем? Зачем? Зачем?

— А ты разве… жаль, что ты не знаешь… — выдавил с трудом О'Лири.

Вот если бы клетка была сделана из чего-нибудь мягкого, ну, типа тянучки… или если бы он заранее подумал о том, чтобы запастись маленьким ружьем… или если бы кто-нибудь, ну хоть кто, ворвался бы сейчас и открыл клетку… Все бесполезно. Он зажат здесь и бессилен что-либо предпринять в таком положении. Правда, когда он тонул, ему удалось в последний момент вернуться в Артезию. Да, но ведь тонул-то он, можно сказать, в полном комфорте. Последняя минута еще не наступила. Если ему удастся выбраться из этой переделки, то надо будет непременно поставить ряд контрольных экспериментов, чтобы определить природу и диапазон действия своих возможностей. Но на этот раз, похоже, выбраться не удастся. Он тут и погибнет, а Адоранна так никогда и не узнает, что он пытался ее спасти.

— …и сейчас, пока еще не поздно, — продолжал монотонно вещать голос, — отпусти его, гнусный отцеубийца, не лезь навстречу несчастьям, о которых даже понятия не имеешь.

— Не совсем, — Лод говорил уже совсем неразборчиво. — Я думаю, этот упрямый коротышка подкупил тебя. Иначе с чего это ты так рьяно заботишься о нем? Но я — Лод, король и господин, я не боюсь ни людей, ни черта, ни дурного глаза.

— Глупец! Отпусти его! Я вижу смерть и реки крови, вижу, как рушатся все твои грязные планы. Я вижу тень Великой Секиры — она уже нависла над твоей головой!

— Великая Секира висит среди моих трофеев, — дико захохотал Лод. — Не родился еще тот герой, который осмелится поднять ее против меня.

Он прикончил очередной галлон пива и дрожащими руками снова наполнил кружку.

— Ну, что скажешь, заморыш? — обратился он к О'Лири. — Может, хватит с тебя? Как тебе мои иголочки — развязали язычок?

— Я чувствую себя превосходно, — проговорил Лафайет не совсем отчетливо. — Мне тут нравится. Тихо, спокойно.

— Отпусти его! — злобно шипел голос. — Отпусти его, кретинское отродье!

Лод, с упрямством пьяного человека, тряхнул головой:

— Понимаешь, букашка, даже величие должно нести бремя. Денно и нощно, когда я бодрствую или сплю, все время у меня в ушах звенит этот мерзкий голос! Кого другого, послабее, это давно бы свело с ума, не так ли? — Он осоловело уставился на О'Лири.

— Я… ничего… не слышу, — заговорил Лафайет с большим усилием. — Да я думаю, ты… и так уже свихнулся…

Лод опять засмеялся, икая.

— Это не призрачный голос, — рыкнул он. — Этот голос рожден в недрах такого же горла, как у всех.

— Это… это первый признак, — задыхаясь, выдавил из себя О'Лири. — Слышатся голоса…

Великан криво усмехнулся.

— И тебе, букашка, наверное, приятно слышать все эти дерзости, несмотря на наказание. Ты думаешь, что приобрел союзника? — Смешок Лода не предвещал ничего хорошего. — От этого союзничка тебе будет невелика помощь. Но я нарушил правила хорошего тона! Я не представил нашего собеседника! Сейчас ты увидишь зрелище что надо! Уж поверь мне! Я исправлю свой промах.

Лод потянулся к горлу и начал распутывать шарф. Наконец он сорвал его.

Прямо у основания его бычьей шеи росла вторая голова — с худым, морщинистым лицом, впалыми щеками и глазами, как, горящие уголья. Голова была — копия первой.

— Прошу любить и жаловать, мой брат! — произнес Лод заплетающимся языком.

После этих слов он откинулся в своем кресле, рот открылся, глаза сомкнулись.

11

Некоторое время стояла полная тишина, изредка нарушаемая посапыванием великана, потом Лод сильно захрапел, зашевелился, выкинул руку и столкнул кружку с пивом. Темная жидкость выплеснулась на пол, а остатки побежали ручейком по столу и затем методично, капля за каплей, стали стекать вниз. О'Лири открыл глаза, когда услышал, что зашевелилась вторая голова Лода. Голова смотрела прямо на Лафайета и что-то говорила, еле разжимая губы. О'Лири прислушался.

— Большой… зверь… спит, — отрывисто прошептала она. — Это крепкое пиво не прошло бесследно и для меня, но я постараюсь перебороть хмель.

О'Лири не отрываясь наблюдал за происходящим. Было слышно, как капало на пол пролитое пиво. Лод пошмыгал носом и зафыркал во сне.

— Слушай, ты, малыш, — прошипела голова. — Если я помогу тебе сейчас, обещаешь выполнить мою просьбу? Ответь мне!

Лафайет силился что-то сказать, но язык не слушался. Эти попытки стоили ему невероятных усилий. Переводя дух, О'Лири немного обмяк, и в ту же секунду тысячи игл впились в его тело. Он знал, что адская боль будет невыносимо терзать его. Пусть хоть такой дорогой ценой, но он получит благословенное мгновение облегчения…

— Не умирай, глупец! — свирепо зашипела голова. — Я освобожу тебя, но вначале дай мне слово, что выполнишь то, о чем я тебя попрошу!

— Что… о чем ты? — Лафайет старался вникнуть в то, что ему говорили. Он понимал, что это чрезвычайно важно, но где-то совсем рядом его манила гигантская яма мягкой черноты, и если он не остановится сейчас, то тут же начнет все глубже и глубже погружаться в ее пучину…

— Слушай меня! Поклянись свободой, что сослужишь мне службу.

Голос с трудом пробивался сквозь туман, заполняющий сознание О'Лири. В груди что-то нестерпимо ныло. Боже мой, какая боль! Стоило ему только чуть-чуть расслабиться, как тут же опять в истерзанное тело впивались адские шипы. Что-то острое уже буравило его щеку, кололо в челюсть.

Он судорожно хватил ртом воздух и снова сжался, чтобы шипы чуть отпустили его. Горящие глаза на морщинистом лице неотступно сверлили Лафайета.

— …Ну давай, глупец! Лови шанс, который фортуна бросает тебе на дороге! Дай мне слово, и я освобожу тебя!

— Что… что ты хочешь, что я должен сделать? — с трудом выдавил О'Лири.

— Видишь секиру, вон там, на стене? Когда-то, много-много лет назад, бытовало предание, что острое лезвие этой секиры поставит последнюю точку в судьбе изменника! Возьми ее, размахнись посильней и отсеки его голову!

— Его… голову?

— Убийца короля, своего отца, поклялся, что то же самое сделает и со мной, — продолжала голова сиплым голосом. — Он заявил, что, когда принцесса Адоранна станет его невестой, на брачном празднике свидетелей не будет! Он соберет самых лучших хирургов страны, и их ножи обезглавят меня. Лод меня ненавидит и в то же время боится. Меня, который был с ним во всех переделках, готовый в любую минуту дать дельный совет. А теперь он говорит, что я опозорю его перед трепетной прелестницей. О, мерзкое создание! Он с удовольствием избавится от меня. Он считает, что это не сложнее, чем удалить бородавку. Взял и срезал.

— Как же ты сможешь освободить меня?

— Когда он спит в пьяном забытье, вот так, как сейчас, я могу немного управлять телом, нашим общим телом, которое скоро будет только моим. Ну, отвечай, малыш, ты согласен?

— Я… я попробую.

— Отлично!

Сверкающие глаза прищурились. О'Лири заметил, что из-под пряди волос, спадающей на темный морщинистый лоб, проступили капельки пота.

Волосатая рука зашевелилась и стала неуклюже шарить в складках одежды.

Послышалось звяканье металла, и в руке появилась увесистая связка ключей. Лод продолжал храпеть, высунув язык из раскрытого рта.

— Будет больно… это будет смертельно больно, — пробормотала вторая голова. — Но скоро, очень скоро победа будет за мной.

О'Лири видел, как рука неловко размахнулась и бросила связку в сторону клетки. Ключи звякнули по металлу и повисли на одном из шипов в нескольких дюймах от руки Лафайета.

— Я не могу до них дотянуться, — прошептал он.

— Попробуй! Между тобой и свободой стоит только одно мгновение боли. Попробуй!

Лафайет просунул руку на дюйм. Сотни жал тут же впились в нее. Он чуть-чуть подался корпусом, всей кожей ощущая, как шипы вгрызаются в в бока и под ребра. Он тянул руку вперед и вверх, до боли сжимая зубы и не обращая внимания на треск кожи и потоки свежей крови, бежавшей поверх прежних, подсохших ран. Еще один дюйм, и Лафайет коснулся пальцами связки. Ключи упали на ладонь. Он схватил их и зажал в руке. Сердце бешено колотилось. Неожиданно Лод зачмокал во сне губами и зашевелился. О'Лири затаил дыхание. Великан поерзал в кресле, что-то пробормотал во сне и снова задышал ровно и спокойно. О'Лири стал просовывать руку к замку, получая все новые и новые уколы. Его одежда пропиталась кровью, неглубокие многочисленные раны кровоточили и нестерпимо болели.

— Ключ из черного металла… Ну, давай же, скорее… — шептала голова.

— Он может скоро проснуться.

Так, еще одна попытка. Лафайет крепко сжимал ключи в мокрой от пота ладони. Он глубоко вздохнул и снова потянулся, стараясь не обращать внимания на свою израненную кожу, думая только о цели. Ключ коснулся замка, замок закачался и с бряцаньем ушел в сторону. Голова негромко выругалась. Не выпуская ключей из рук, Лафайет попытался придержать замок пальцами. В этот момент великая снова заерзал в кресле, засучил ногами и почесал толстым пальцем под носом. Вторая голова замерла, раскрыв рот с пересохшими, потрескавшимися губами…

Дужка замка распахнулась, он покачался и со стуком упал на пол.

Лод приоткрыл глаза, шумно облизал губы и снова погрузился в сон. Лафайет рванул дверь клетки. Натужно скрипнули петли, дверь широко распахнулась, и О'Лири вывалился из нее. Шатаясь, он подошел к спящему великану и остановился перед ним.

— Адоранна, — прошептал Лафайет. — Где она сейчас? Лод лгал мне, или она все-таки здесь?

— Он сказал тебе правду, дурачок. Не сомневайся. А о принцессе ты сможешь порасспросить того, кто сейчас плетет нити заговора во дворце. Поэтому не трать попусту время! Поторопись сделать то, что обещал мне!

О'Лири распрямил ноющую спину, вытер окровавленные ладони о брюки и, едва переставляя ноги, двинулся к стене. Секира висела высоко, так высоко, что он не мог до нее дотянуться. Он обернулся, отыскал глазами стул с тремя ножками, подтащил его к стене и стал на него забираться. Когда Лафайет выпрямился, у него закружилась голова от большой потери крови. Он чуть было не упал и, чтобы удержаться, оперся рукой о стену. Головокружение постепенно прошло.

Древко секиры, толщиной с запястье в обхвате, было обмотано наискосок плотной и жесткой, давно высохшей кожей какого-то зверя. О'Лири взялся за древко и снял секиру с проржавленного крюка. Тяжелое оружие выскользнуло из рук и с грохотом упало на плотный земляной пол.

Лод что-то забормотал. Лафайет нагнулся и поднял ее. Секира была тяжелая, неудобная, со слишком длинным древком. Стальная рубящая часть от ржавчины имела бурый цвет. Обоюдоострая и широкая — два фута от острия до острия, она была насажена на древко и крепко примотана узкими полосками кожи.

— Давай быстрей, малыш! — торопил приглушенный голос.

Глаза Лода широко раскрылись. Он обвел комнату невидящим взором, встряхнул головой и что-то пробурчал. Его взгляд остановился на О'Лири, который крепко сжимал руками древко секиры, готовясь нанести удар. Лод зарычал, попытался приподняться, поскользнулся и с диким воплем упал на спину обратно в кресло.

О'Лири рывком сбросил секиру с плеча, сделал два шага вперед, поднял ее над головой и со всего размаха рубанул по шее великана в том месте, где она соединялась с грудью. Огромная голова подскочила дюймов на пять, словно чудовищный пляжный мяч, привязанный к малиновому шесту. Ударившись о мощное плечо, она отлетела в сторону, тяжело плюхнулась на пол и, перевернувшись, замерла, обратив свой мерзкий лик к Лафайету.

В это время огромное тело, из которого хлестала фонтаном кровь, поднялось из кресла и неуверенно встало на ноги.

— Теперь я господин, — прохрипела маленькая головка.

После этих слов тело качнулось и замертво рухнуло на пол.

Чувствуя, что проваливается в какую-то темноту, О'Лири на ощупь добрался до стола, пошарил по нему, наткнулся на кружку, выпил остатки пива и распластался на мокром столе грудью, ожидая, пока прохладная жидкость разгонит мрак, в который погрузилось его сознание.

Немного погодя Лафайет мало-помалу пришел в себя и почувствовал звериный голод. На столе было чем закусить, причем в количестве, достаточном для целого полка. Он опустился на стул, схватил жареную птицу и начал жадно есть, нисколько не смущаясь присутствием гигантского тела, распростертого у его ног в луже черной, как смола, крови.

Утолив голод, О'Лири снял рубашку и внимательно осмотрел свои раны.

Он прикинул, что их около пятидесяти. Слава богу, самые большие раны были не глубокие. Лафайет тут же представил себе, что если бы доктор сейчас наложил швы, то он был бы похож на образец вышивки какой-нибудь начинающей ученицы. Морщась от боли, О'Лири промыл раны пивом. Все тело щипало и ныло. Отмыв засохшую кровь, он оторвал несколько полосок ткани от шарфа Лода и перевязал наиболее серьезные раны.

Покончив с этим, Лафайет подошел к двери. Снаружи не доносилось ни звука. Интересно, эти верзилы — телохранители Лода, Дробитель или еще кто-нибудь, все еще стоят у двери, ожидая вызова своего повелителя? Нужно чем-нибудь вооружиться. То, что висело на стене, было поломано. Как похвалялся Лод, это были военные трофеи, добытые у поверженного противника. Секира в данной ситуации была не самым лучшим оружием — слишком велика. А может быть, ее как раз и надо взять? Окровавленный вид ее лезвий может произвести должное впечатление на людей из шайки великана. Он взял секиру на плечо и резко распахнул дверь. В темном проходе было пусто.

Грубо проложенный проход поднимался вверх, огибая массивный железобетонный фундамент, и упирался в дверной проем, вырубленный в подвальной стене, покрытой керамической плиткой. Вход был завешен невыделанной чешуйчатой шкурой какого-то животного. О'Лири откинул шкуру и оказался в мрачном подвале, заставленном громоздкими кондиционерами и обогревателями, опутанными проводами, кабелями и трубками в алюминиевой фольге. В стороне надсадно пыхтел дизельный генератор, мощностью эдак ватт в пятьдесят. Похоже, он и служил источником электроэнергии в гостинице. Лафайет прошел еще одну широкую комнату, поднялся по лестнице и оказался в кухонном помещении, пропахшем гниющими продуктами. Начинало светать. Через плотно закрытые окна на противоположной стене пробивался слабый серый свет. Пожалуй, выбираться наружу именно в этом месте не стоило. Здесь его могли легко обнаружить. Главное теперь — просто выбраться отсюда и как можно быстрей вернуться в столицу. Без прирученного дракона тут не обойтись. Никодеус, конечно, хитер — направил его по ложному следу, а сам в это время спокойно доводит до конца свои планы по захвату королевства. Лод проговорился, что заговорщики собираются захватить Адоранну. И если хоть один волосок упадет с ее головы… Впрочем, об этом можно будет подумать позднее.

О'Лири ударил секирой по стеклу. Брызнули осколки. Он аккуратно отбил оставшиеся в раме острые куски стекла, взобрался на стол, со стола — на широкий каменный подоконник, и с него, с высоты шесть футов, спрыгнул вниз на подстриженную траву.

Пока все идет хорошо. А где же его малыш — скакун? Лафайет негромко, свистнул. В ответ из едва различимых в утреннем тумане густых зарослей раздалось шипение. О'Лири пошел на звук и из-за стволов деревьев увидел движение чего-то гороподобного. Гигантский зверь шагнул навстречу. В тумане он казался еще более громадным, чем прежде.

— Ну, что, малыш, пора и за работу, — тихонечко обратился Лафайет к зверю и заспешил в его сторону. Зверюга стал приближаться к О'Лири, издавая звуки, очень похожие на рокотание проснувшегося вулкана. Лафайет с восхищением наблюдал за движущимся зверем и игрой его могучих мышц под зеленоватой шкурой. А шея, подобная колонне, челюсти… челюсти? Что-то он не помнил, чтобы у его скакуна голова была размером с фольксваген и что, раскрыв пасть, он походил на гигантский экскаватор, в ковше которого сверкало множество костяных кинжалов. Не припоминал он и этих красных глаз, пронзающих, словно шпаги, и гигантских когтей, напоминавших изогнутую турецкую саблю. О'Лири повернулся, бросил громоздкую секиру и кинулся прочь, ища убежища. За ним под ногами преследователя сотрясалась земля.

Что-то огромное нависло над ним, и Лафайет краем глаза увидел пасть, отороченную чем-то красным, из которой валил пар и в которой мог спокойно разместиться пони. Он сделал рывок, и в это время за его спиной что-то жутко хлопнуло — это в нескольких дюймах от него сомкнулись челюсти чудовища. Что-то ударило, закрутило О'Лири, и он полетел, вращаясь, как волчок. Перевернувшись последний раз, он оказался на четвереньках.

Рубашка на спине была изодрана в клочья. Вдруг страшный динозавр развернулся. Лафайет заметил в его зубах болтающиеся клочья своей рубашки. Он метнулся назад. Челюсти чудовища были снова в боевой готовности. О'Лири попятился и уперся в плотную живую изгородь. В этот момент, с шумом ломая заросли, вышла еще одна рептилия, размером поменьше.

Это чудовище, насколько мог понять Лафайет, было травоядное. Оно сделало еще пару шагов и оказалось на свету. Это был Динни. Хищник зарычал. Как только Динни увидел перед собой тиранозавра, он мгновенно отпрянул, заблеял, как овца, сделал три поспешных шага назад, повернулся и рванул в заросли, ища укрытие.

— Ну, ты даешь, динозаврик! — пробормотал О'Лири.

Лафайет уже был готов к паническому бегству, тем более что плотоядное чудовище резко кинулось в сторону ручного ящера, еще шире разинув пасть. Пробежав несколько ярдов, игуанодон резко остановился. Подавшись вперед, он выставил свой тяжелый мясистый хвост и мощным ударом по ногам подсек набегавшего хищника. Тиранозавр споткнулся и с грохотом начал падать в плотную изгородь из деревьев и сломанных веток, все больше и больше запутываясь в густых переплетениях вьющихся растений. Он, наконец, совсем исчез из вида, издав при падении оглушительный рев, сравнимый с грохотом рушащегося небоскреба. Рев был ужасен, казалось, что какой-то сумасшедший музыкант, нажимая на все клавиши сразу, создал эту взрывную какофонию. Гигантские лапы взметнулись вверх, потом, подергиваясь, стали опускаться и, наконец, после секундной судороги, застыли в неподвижности. Лафайет поспешно пересек лужайку, пытаясь разглядеть, что там произошло под кучей обломанной зелени. Гигант рухнул прямо на стальной забор, и острые пики насквозь пропороли его мощную шею. О'Лири нагнулся и подобрал брошенную секиру.

— Отлично сработано, малыш, — похвалил он победителя. — Ну, а теперь по коням. Вперед! Надеюсь, мы еще не слишком опоздали?

Вот уже два часа, как они скакали по раскаленной пустыне. О'Лири, прикрыв ладонью глаза от солнца, наблюдал за гусеницей пыли, которую поднимала колонна всадников, двигающаяся в их направлении на расстоянии нескольких миль. Внезапно колонна остановилась, и всадники рассыпались веером. Один или два, то ли дезертира, то ли курьера, поскакали назад, к далекой полоске зелени, туда, где в пятнадцати милях оканчивалась пустыня. Следы от копыт их лошадей ясно прорисовывались на песке.

Один всадник, пришпоривая коня, вырвался вперед. Он мчался, увлекая за собой развернутый строй. О'Лири попридержал своего скакуна и поскакал неторопливым шагом. Вырвавшийся вперед всадник был высок ростом и одет в черные доспехи. Сбоку у него болтался длинный меч, а в руках — ожидавшее своей минуты копье. Когда всадник в великолепном черном облачении приблизился на сотню ярдов, О'Лири смог разглядеть черные волосы и четкий профиль графа Алана. Он поднял руку в латной рукавице и смахнул пот со лба.

— Как я и ожидал, это вы, изменник сэр Лафайет! — закричал граф. — Я предупреждал короля, я говорил ему, что вы — наемник Лода, но ему эта мысль показалась почему-то смешной.

— Я согласен с ним, это и правда забавная мысль, — отозвался О'Лири. — А что вы тут делаете, посреди пустыни?

— Я пришел сюда с сотней верных воинов, чтобы потребовать возвращения ее высочества целой и невредимой. Ну так как, злодей, сам отдашь или мы атакуем?

— Да, эта речь достойна благородного человека. Ал, — сказал Лафайет. — Твоя смелость и самообладание в присутствии Динни достойны всяческого восхищения. Но, боюсь, ты на ложном пути. У меня нет Адоранны. Можешь смеяться над этим. Ладно, хватит болтать. Ее там никогда не было. Нам нужен Никодеус. Он плетет какой-то заговор, чтобы завладеть королевством. У него были какие-то делишки с Лодом, но потом, похоже, великан стал ему просто не нужен. Он надул Лода, и вместо того, чтобы вручить ему ее высочество в качестве утешительного приза, Никодеус теперь хочет просто разделаться с ней.

— Ложь! — закричал Алан, приподнимаясь в стременах и потрясая кулаком, обтянутым кольчугой. — Ты просто хочешь сбить нас со следа. Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, что поверю в эту сказку?

— Не веришь? Тогда езжай, посмотри сам. Ты найдешь Лода в его личной камере пыток, которая находится в конце туннеля, ведущего из погреба под кухней. Там шныряют около пятидесяти или шестидесяти головорезов, так что будь осторожен. А вот его дракона можешь больше не бояться — Динни убил его.

— Ты что, принимаешь меня за идиота? Даже то, что ты сидишь передо мной, взгромоздившись на дракона Лода, свидетельствует о вашем преступном сговоре с Великаном!

— К сожалению, я больше не могу терять времени. Мне надо спешить в столицу, а то будет поздно. Жаль, что ты не веришь мне, мы могли бы объединить наши усилия.

О'Лири, пристукнув каблуками, пришпорил своего скакуна, и тот послушно тронулся в путь. Алан посторонился, пропуская О'Лири, и, глядя ему вслед, крикнул:

— Сначала я спасу ее высочество, а потом рассчитаюсь с тобой, сэр Лафайет!

— Я буду ждать тебя. Бывай!

О'Лири махнул рукой и поскакал дальше. Путь ему предстоял неблизкий.

Солнце стояло почти в зените, когда Лафайет пересек поросшую кактусами пограничную область и, спустившись по последнему склону, оказался в Артезии, утопающей в зелени. Известие о том, что он скачет в город, опередило О'Лири. Его скакун, возвышавшийся на пятнадцать футов, был виден, наверное, уже в течение четверти часа, когда они еще скакали по безбрежным пескам. На дороге не было ни души. Магазины стояли пустые; ставни на окнах домов на протяжении всего пути по городским улицам были плотно закрыты. Раны и ушибы страшно болели, да и мысли, одолевающие Лафайета, были невеселые. Разыгрывая версию о том, что похитителем принцессы является Лод, Никодеус, похоже, тщательно продумывал одно препятствие за другим, чтобы О'Лири и гигант уничтожили друг друга. Волшебник был отъявленным негодяем, но ему нельзя было отказать в способности вызывать симпатию. Бедный король Горубл даже выделил интригану отдельные апартаменты во дворце, где Никодеусу было еще проще, осуществить свой замысел. Лафайет понимал, что план, который разрабатывал Никодеус, был продуман до мельчайших деталей, и надеяться можно было только на удачу, которая позволит помешать его осуществлению. Только бы не опоздать!

Он въехал в пригород. Здесь, прямо у городской стены, прилепились лавки шляпников и других мастеровых Артезии. Вокруг царила тишина. Узкие улочки были пустынны. Какая досада, что не с кем перекинуться словом, некому сказать, что он на их стороне и что ему необходима помощь, чтобы справиться с Никодеусом. Представить себе заранее, что может выкинуть Никодеус для своей защиты, невозможно. Может быть, уже сейчас в стенах дворца его поджидает артиллерийская батарея. Ну что ж, даже если и так, то риск — благородное дело.

Вот и городские ворота — они, конечно, плотно закрыты. Со спины своего скакуна через стену О'Лири были видны пустые улицы. Ладно, если его не пускают через ворота, то он найдет другой способ проникнуть в город. Лафайет стал вдохновлять Динни на активные действия. Сначала ящер вроде заартачился, но потом боком подошел к стене, неожиданно развернулся и нанес по стене мощный удар хвостом. Двадцати футов старой стены как не бывало, лишь грохот рухнувшей кладки подтверждал, что секунду назад на этом месте что-то было. Динозавр, осторожно переступая через обломки, вышел на городскую улицу, встретившую их глухим безмолвием закрытых магазинов. Откуда-то доносился тревожный звон далекого церковного колокола. Кроме этого звука да еще щелкающих звуков ороговевших птичьих ног игуанодона по булыжникам, ничего не было слышно. Город словно вымер.

Еще когда О'Лири ехал на своем скакуне по дорожке, проходящей через парк, к высоким железным решеткам, он заметил, что ворота дворца наглухо закрыты. Двое перепуганных часовых заняли позицию с внутренней стороны ограды и судорожно сжимали свои мушкеты. Лафайет остановился в пятидесяти ярдах от ворот, и один из них тут же поднял свое оружие.

— Не стреляй! — крикнул О'Лири. — Я…

Раздался грохот, и из ствола оружия с силой вырвалась струя черного дыма. Лафайет почувствовал, как сильный удар пришелся по шкуре динозавра, но тот спокойно повернул голову, продолжая объедать пучки листьев с нависавших ветвей.

— Послушайте меня, — предпринял следующую попытку Лафайет. — Мне только что удалось выбраться из крепости Лода и…

На этот раз выстрелил второй часовой. Пуля просвистела над ухом О'Лири и ударила в ограду.

— Эй! — крикнул он. — Так и до беды недолго! Почему вы не хотите выслушать меня? Мне надо кое-что вам сказать до того, как вы совершите непоправимую ошибку!

Оба стражника подняли оружие и угрожающе взвели курки.

— Ах, так! Ну, тогда пеняйте на себя… — пробормотал Лафайет.

— Ну, что, малыш, давай приступай, — подзадорил он динозавра.

Тот подошел к воротам, подналег, в мгновение ока смял их и спокойно зашагал по устланной гравием дорожке. Возвышавшийся впереди дворец поблескивал стеклами, в которых отражалось полуденное солнце. Стояла напряженная тишина. Краешком глаза О'Лири уловил какое-то движение на верху одной из башен. Он пересек лужайку и помахал рукой.

— Эй! Привет! — закричал Лафайет. — Это я, Лафайет О'Лири.

Из-за балюстрады, с заостренных вершин зубчатых башен, из бойниц в каменных стенах обрушился град стрел. Они летели со свистом, описывая гигантские дуги. О'Лири пригнулся, закрыл глаза и от злости заскрежетал зубами. Одна стрела, ударившись в нескольких дюймах от его башмака, отскочила от шкуры Динни. Что-то дернуло его за разорванный левый рукав. Стрелы скользили по упругой шкуре динозавра, отскакивали и падали на траву. Внезапно воцарилась тишина. Лафайет приоткрыл глаза и увидел ряд воинов, толпившихся на крепостном валу. Они доставали новые стрелы и натягивали луки, готовясь к очередной атаке.

— Давай-ка отойдем отсюда от греха подальше, малыш.

О'Лири пришпорил своего скакуна, и могучая рептилия рванулась вперед. На то место, где они стояли мгновение назад, обрушился шквал стрел. Несколько из них скользнули по хвосту игуанодона. А вот и главный вход с балюстрадой. Динозавр грациозно перелетел через широкие ступени и по команде О'Лири остановился.

— Нет смысла разрушать стену, — размышлял Лафайет, соскальзывая по шее ящера, которую Динни нагнул, пытаясь дотянуться до ящиков с геранью, стоящих на краю балюстрады. — Подожди меня тут.

Не выпуская из рук секиры Лода, он подбежал к широкой стеклянной двери. С удовлетворением отметив, что она по размерам уступает дубовым панелям дверей со стороны двора, Лафайет навалился на нее и… попал внутрь. Звуки его шагов гулко отдавались в огромном зале. Где-то в отдалении были слышны хриплые голоса, выкрикивавшие команды. В любую минуту стрелки могли появиться прямо перед ним. С такого близкого расстояния они вряд ли промахнутся. О'Лири помнил, что вход из большого зала в систему потайных ходов находился с другой стороны, как раз там, где расположены высокие зеркала, отражающие позолоченный потолок и хрустальную люстру.

Сверху загрохотали шаги. О'Лири рванулся, подбежал к стене и быстро перемахнул через нее. Налево? Нет, надо брать правее. Послышался громкий крик. Лафайет поднял голову и увидел мясистое лицо часового внутренней охраны с тремя широкими желтыми нашивками на рукаве. Часовой, свесившись через перила, указывал на О'Лири. Подбежали другие, появились луки и мушкеты. Лафайет озирался в поисках выхода. Он помнил, что когда Йокабамп открывал панель, чтобы осмотреться, он видел люстру. Да, и вон тот фонтан.

В ту самую секунду, когда через зал со свистом полетели пули и стрелы, панель на стене скользнула в сторону. Одна из пуль ударила в стену прямо над головой О'Лири. Звенели натянутые тетивы. Он едва успел проскочить через открытую панель внутрь, волоча за собой секиру, как в то место, где он только что стоял, попала стрела. Вторая стрела пролетела между коленями и вонзилась в стену уже внутри потайного хода. Лафайет с силой задвинул за собой панель. Снаружи забарабанили множеством прикладов. Он прислонился к грубой кирпичной стенке и перевел дух.

— Ну, теперь на поиски Никодеуса.

Добравшись до комнаты в башне, О'Лири обнаружил, что тяжелая дверь заперта. Он прислушался: изнутри не доносилось ни звука. То там, то тут раздавались крики возбужденной охраны, которая носилась в поисках потерянного следа. В любой момент они могут подняться сюда по лестнице, и тогда он окажется в ловушке. К сожалению, секира не лучшее оружие против луков и мушкетов. Лафайет постучал в дверь.

— Никодеус, впустите меня, — негромко произнес О'Лири и приложил ухо к двери.

Ему показалось, что изнутри донесся слабый шорох.

— Открывайте, или я выломаю дверь!

На сей раз он был абсолютно уверен, что за дверью кто-то есть: послышался какой-то глухой удар. Вполне вероятно, что существует еще один потайной ход, о котором Йокабамп не мог знать. И сейчас, наверное, волшебник удирает, пока он стоит здесь как истукан. О'Лири размахнулся, высоко подняв секиру над головой. В это время дверь со скрипом приоткрылась дюймов на шесть и, как только секира тяжело обрушилась на нее, распахнулась. Послышался хриплый крик. Лафайет заглянул за дверь и увидел Никодеуса, который пятился к столу, судорожно глотая воздух.

— Дорогой мой мальчик, — с трудом выдавил из себя волшебник. — Как ты меня напугал.

О'Лири рывком вытащил секиру из дубовой двери.

— Оставьте ваши штучки с «дорогим мальчиком», нечего меня умасливать, — холодно сказал Лафайет. — Я никогда не тороплюсь плохо думать о людях, с которыми разделил чашу вина. Но с вами мне все ясно. Где она?

— Кто?

— Адоранна. И перестаньте изображать полное неведение. Я все знаю. Ваш приятель Лод все выложил перед тем, как я его убил.

— Ты убил Лода? — Брови Никодеуса подскочили вверх — чуть ли не до линии волос на низком лбу.

— Вот этой штуковиной, — О'Лири поднял секиру. — И я готов воспользоваться ею снова, если будет нужно. Ну, а теперь поговорим о деле. Где вы ее прячете? Думаю, что где-то здесь, во дворце. При такой системе потайных ходов в стенах дворца это не так уж и сложно.

— Ты должен мне верить, Лафайет, — Никодеус выпрямился. — Об исчезновении ее высочества я знаю не больше вашего.

О'Лири не отступал.

— Перестаньте запираться. Я не собираюсь попусту тратить с вами время. Быстро говорите, или я изрублю вас на мелкие кусочки, а потом сам найду ее. Я уже достаточно хорошо знаком с вашей системой потайных ходов.

— Лафайет, вы совершаете большую ошибку! Я не знаю, что Лод наговорил вам обо мне, но…

— Оставим это. А вот что вы скажете по поводу события, которое произошло два дня назад в вашем кабинете, когда я заскочил к вам, чтобы вы мне помогли. Буквально через пять минут сюда нагрянули полицейские. Как вы это объясните?

— Но… но я не имею к этому никакого отношения! Это был обычный обыск. Да если бы я и захотел, у меня просто не было времени вызвать охрану! А если бы я и вызвал, то они не смогли бы появиться так быстро.

— Хватит с этим. Я думаю, что скорее всего не вы подстроили мне глупую сцену в будуаре Адоранны. Хотя, как знать, может быть, вы решили убрать меня с дороги, чтобы никто не смог помешать реализации ваших планов.

— Конечно же нет! Я был поражен этим не меньше вашего.

— Ну, ну. А мне надо просто не обращать внимания на то, что рассказал Лод о ваших планах.

— Лафайет! Действительно, один раз я обращался к Лоду, надеясь с его помощью узнать кое-какие детали. Я предложил ему… скажем, вознаграждение, если он расскажет мне все, что ему известно… об определенных вещах.

Взгляд Никодеуса упал на секиру: в руках О'Лири лезвие блеснуло в лучах света, и по краю была четко видна коричневая засохшая полоска. Лицо волшебника покрылось испариной, глаза забегали.

— Гм… говоришь, определенное вознаграждение, — например, Адоранна?

— Нет! — воскликнул волшебник. — Неужели он так сказал? Лод был весьма грубым субъектом, но, по-своему, прямолинейным и неспособным на такую подлость. Не мог он меня очернить!

— Ну… — О'Лири стал вспоминать разговор с Лодом. — Он назвал тебя предателем, а себя — твоим агентом.

— Нет, подожди. Скажи мне только одно — неужели он на самом деле сказал, что я обещал отдать ему ее высочество?

— Он все время твердил о заговоре во дворце, о том, что ты собираешься захватить трон и разделаться с Адоранной.

— Заговорщики во дворце? — Никодеус нахмурился. — Вот что, дорогой мой, он говорил не обо мне. Это я тебе точно говорю. Что он еще успел рассказать тебе?

— Он сказал, что ты использовал его, а когда он стал не нужен, исчез и не рассчитался с ним.

— Да, я давал великану обещание — это я не отрицаю. Но речь шла о том, что если Лод расскажет все, что он знает об… определенных вещах, то я помогу ему утвердить его положение и прослежу, чтобы обещанное вознаграждение он полу-чип наличными. Лод обещал подумать над этим. Но что касается трона, убийства…

— Давай-ка поконкретнее, Никодеус! Что это за определенные вещи?

— Я… я не имею права говорить об этом.

— Неужели ты думаешь, что, играя в темную, тебе удастся заговорить меня и выпутаться таким образом? — О'Лири шагнул вперед, поднимая секиру.

— Остановись! — Никодеус поднял обе руки. — Я скажу тебе, Лафайет. Но предупреждаю — это великая тайна!

— Валяй! — О'Лири ждал с секирой наготове.

— Я… являюсь представителем огромной, важной организации. Можно сказать — секретным агентом. У меня было задание исследовать здесь определенные нарушения…

— Определенные вещи, определенные нарушения — хватит с меня этой «определенности»!

— Хорошо. Я был послан Центральной. Здесь, в этом месте, был обнаружен локальный всплеск Поля Вероятности. Меня послали выяснить, в чем тут дело.

— Здорово, — сказал О'Лири, тряхнув головой. — Но не очень убедительно. Придумай еще что-нибудь.

— Смотри… — Никодеус порылся в складках своего просторного одеяния и извлек сверкающий предмет, имеющий форму щита. — Мой знак. И если ты позволишь мне взять вон тот ящичек, я покажу тебе мое удостоверение.

О'Лири наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть значок. В центре значка были выгравированы цифры 7-8-6, сплетенные вместе таким образом, что образовывали стилизованное изображение луковицы. По краю шла надпись: «Помощник инспектора по континуумам». Нахмурившись, О'Лири взглянул на Никодеуса и опустил секиру.

— Что все это значит?

— Одна из обязанностей Центральной — обнаружение и нейтрализация несанкционированных всплесков напряжений Поля Вероятности. Эти всплески могут причинить огромный вред упорядоченному процессу развития человечества.

О'Лири приподнял секиру.

— Это выше моего понимания. Ты можешь объяснить попроще?

— Постараюсь, Лафайет. Я совсем не уверен, что сам все знаю. Это связано с координатным уровнем… гм… ну… вселенной, с ее размерностью. Это один из аспектов многомерной реальности.

— Ты хочешь сказать, всего мира? — О'Лири взмахнул рукой, как бы охватывая всю Артезию.

— Совершенно верно! Ты хорошо сказал. Несколько десятилетий назад этот мир был ареной вероятностной ошибки, что привело к постоянному напряжению в континууме. Естественно, что это потребовало выяснения, так как вдоль линии напряжения могут произойти всякого рода неблагоприятные события, особенно в тех местах, где произошел сдвиг материи.

— Ну, хорошо. Давайте не будем об этом. Я сказал бы, что все ваши истории весьма занятны, кроме той, что случилась в последнее время со мной. Жаль, что у нас нет времени обсудить ее поподробнее. Но все же, как насчет Адоранны?

— Все мои действия продиктованы добрыми намерениями, мой дорогой. Лет двадцать-тридцать тому назад здесь произошла вероятностная ошибка, ставшая причиной постоянного напряжения в континууме. И до сих пор ситуация остается неразрешенной. Моя обязанность — найти центр поля напряжения, восстановить все анахронизмы и сверхдлительные явления, поместить их в нормальные пространственно-временные ниши и таким образом устранить аномалию. Должен признаться, я не очень-то преуспел в этом. Центр поля находится где-то здесь, поблизости. Был такой момент, что я начал подозревать вас, Лафайет. В конце концов вы появились здесь при весьма таинственных обстоятельствах. Однако данные обследования показали, что вы чисты, как пятки младенца. — Никодеус кисло улыбнулся.

— Данные? Что вы имеете в виду?

— Когда я зашел к вам перед балом, я снял с вас показания. С помощью зажигалки, вы помните? Ваши показания оказались нейтральными. Если бы индексация оказалась положительной, то это означало бы, что вы — человек из другого континуума. Но поскольку вы не пришелец, то и индексация ваша — нейтральная.

— М… м… Вы бы лучше как следует проверили свой прибор. Однако это все не имеет ни малейшего отношения к поискам Адоранны. Я-то был уверен, что она у вас. А если это не так… — О'Лири взглянул на Никодеуса с выражением полной беспомощности. — Кто же тогда?

— Так вы говорите, что Лод рассказывал о заговоре во дворце? — спросил Никодеус, задумчиво потирая подбородок.

— Я его не очень внимательно слушал. Я ведь был уверен, что он говорит о вас. Он был хоть и под мухой, но говорил достаточно осторожно, не называя имен.

— Ладно. Давайте подумаем: кому выгодно исчезновение ее высочества? Это должен быть некто, с амбициями узурпатора, близкий к трону и находящийся вне подозрений, — размышлял вслух Никодеус. — Не может ли это быть кто-нибудь из размалеванных придворных Горубла?

— Больше всех о троне мечтал Лод, да и об Адоранне тоже. Может быть, это Алан? Пожалуй, нет. Несмотря на его ошибки, я думаю, что он все-таки честный человек. Теперь вы. Не знаю почему, но я верю тому, что вы мне рассказали. Мне хотелось бы узнать, откуда стало известно, что я еду в город? Меня встретили уже у ворот. Вы уверены, что никому не проговорились?

— Уверяю вас, я был нем как рыба, даже королю Горублу… — Никодеус вдруг замолчал и о чем-то глубоко задумался.

— Так что насчет Горубла? — резко спросил Лафайет.

— Сразу же после твоего визита я имел разговор с его величеством. Тогда я не мог понять его намеков. Мне казалось, что он подозревал меня в том, что я покрываю тебя.

— Вы ему сказали, что я был здесь?

— Нет… Хотя вот сейчас, когда вы спрашиваете меня об этом, мне кажется, что он об этом знал… — Глаза Никодеуса вдруг округлились. — Боже мой, Лафайет! Возможно ли это? Я все время ищу какого-то пришельца, но король…

— Лод говорил, что кто-то хочет захватить трон, а ведь Горубл и так им владеет.

Никодеус нахмурился:

— Знаете, в подобных случаях это связано с какой-нибудь личностью, агентом, изменившим Центральной. Он ищет тепленькое местечко в менее развитом окружении, чтобы стать там диктатором. Центральная обычно не возражает, если это не влечет за собой какие-либо аномалии. Но мне никогда и в голову не приходило…

— …что он уже захватил трон, — закончил за него О'Лири. — Я не очень хорошо знаком с историей Артезии, но по некоторым наблюдениям у меня создалось впечатление, что короля Горубла не очень-то здесь жалуют. Ведь он пришел к власти лет двадцать назад, при весьма неясных обстоятельствах.

— Я был слепцом! — воскликнул Никодеус. — Я никогда не тестировал его. Да и кто бы стал подозревать короля? Но все сходится, Лафайет. Все сходится! Только у него была возможность свободно войти в ее апартаменты, не вызвав тревоги, увлечь ее за собой, спрятать в какой-нибудь комнате, а потом поднять крик!

— Но зачем ему все это? Она ведь его племянница.

— Если наша догадка верна, то никакая она ему не племянница, дружище! Он — пришелец, узурпатор, и прав на трон у него не больше, чем у вас! А Адоранна, как племянница предшествующего короля, представляет реальную угрозу, особенно если учесть его непопулярность в народе. А принцессу Адоранну все просто обожают.

— Тогда что же получается? Это он имел сговор с Лодом, и он же является заговорщиком? — задумчиво проговорил О'Лири, покусывая губу. — Постойте, Никодеус. Здесь есть одна неувязка: насколько я понял — Лод тоже откуда-то прибыл. Пользуясь вашей терминологией — из какого-то другого континуума; как и его динозавр, которого он держал у себя. Да и само его убежище — создается такое впечатление, что его откуда-то вырвали и перенесли в пустыню специально для Лода. Заговорщик, которого мы ищем, специально использовал Лода, чтобы отвлекать внимание, чтобы люди поменьше думали о его собственных делах. А убежище в пустыне и дракон — это, так сказать, только часть платы за сделку. Но единственный человек во всем окружении, имеющий внешние ресурсы для этого, — вы, Никодеус?

— Я?.. Но, Лафайет! Я же только инспектор! Не в моих силах переносить здания и распоряжаться тиранозаврами. Моя деятельность здесь ограничивается несколькими скромными приборами для наблюдения, и ничего больше! Не забывайте, что злоумышленник является пришельцем. Если он смог добраться сюда, то почему бы не предположить, что он смог сделать и все остальное?

— Все-таки вы не до конца откровенны со мной, Никодеус. Чем же на самом деле вы занимаетесь? Там, внизу, я видел какие-то огромные машины. Вряд ли они предназначены только для того, чтобы регистрировать данные подозреваемых.

— Чем я занимаюсь? Я вас не совсем понимаю, Лафайет.

— Там, в подвале, есть большая комната с железной дверью, и еще одна, поменьше, похожая на морозильную камеру.

— На что, на что? — Глаза Никодеуса забегали. — Вы сказали, похожая на большую морозильную камеру?

— Да, и…

— С большой дверью, на которой вот такой огромный запор? — он очертил его в воздухе.

— Точно! И что же это такое?

Никодеус застонал.

— Боюсь, Лафайет, что мы никогда больше не увидим Адоранну. Устройство, которое ты описал, очень похоже на транспортный корабль, предназначенный для доставки небольших грузов с одного координатного уровня на другой. Один такой корабль забросил меня сюда, и, я надеюсь, другой в свое время заберет меня отсюда. И если у Горубла есть подобный корабль, который он украл у Центральной, то скорей всего Адоранна уже недосягаема для нас.

— Вы действительно думаете, что человек, которого мы ищем, Горубл?

— А кто же еще? Ах, как жаль Адоранну! Она была такая милая девушка!

— Может быть, еще не все потеряно! — воскликнул О'Лири. — Давайте поскорей нанесем визит его величеству! На этот раз я не буду с ним миндальничать!

Когда они спускались по главной лестнице с третьего этажа, их заметил красномордый сержант охраны. Он закричал и подскочил к ним, держа наготове мушкет.

— Спокойно, сержант! — предупредил его Никодеус. — Я веду сэра Лафайета поговорить с его величеством по вопросу, касающемуся безопасности королевства! Соблаговолите вызвать охрану для почетного эскорта!

— Почетного эскорта? — Сержант угрожающе поднял свой мушкет. — Я должен оказывать почет этому негодяю, который похитил нашу принцессу?

— Я никого не похищал! — вмешался О'Лири в разговор. — Однако я знаю, кто это сделал. Но если вы собираетесь пристрелить меня, не выслушав, что ж, валяйте!

Сержант явно колебался.

— Опусти-ка лучше свою секиру, негодяй. Брось ее тут.

— И не подумаю! — резко заявил Лафайет. — Или пошли с нами, или отстань — мне все равно, но только не стой у меня на пути.

Лафайет повернулся и направился в королевские покои. Немного поколебавшись, сержант выругался и громко скомандовал охранникам следовать за ними. Мгновение спустя О'Лири с Никодеусом шли в плотном кольце из десяти человек, державших наперевес свои мушкеты и не сводивших с них угрожающих взглядов.

— Не вздумай дергаться! — предупредил О'Лири идущий рядом охранник. — Я сразу же прочищу ствол мушкета!

Лафайет подошел к покоям и, не обращая внимания на двух изумленных часовых, повернул замысловатую золотую ручку и широко распахнул дверь. Послышался неуверенный голос:

— Да как ты смеешь…

— Выходи, Горубл! — позвал О'Лири.

Он окинул взглядом шитые золотом портьеры, дорогие ковры, мебель с резными ножками и матовым блеском редчайших пород дерева. В комнате никого не было. О'Лири прошел через комнату к внутренней двери и распахнул ее. Это была богато украшенная ванная комната с огромной ванной и разными золотыми штучками. Следующая дверь вела в просторную спальню с кроватью под балдахином, напоминающим распущенные паруса. Лафайет, сопровождаемый Никодеусом, проверил еще две комнаты. За ними неотступно следовали в молчании стражники, полные благоговейного трепета от столь грубого вторжения в королевские покои.

— Его здесь нет, — сказал Никодеус, когда О'Лири осматривал королевские одежды в настенном шкафу последней комнаты.

— Он должен быть здесь, — произнес один из стражников. — Незамеченным он выйти не мог. В конце концов, мы телохранители короля!

— Мне кажется, я знаю, куда он делся! — воскликнул О'Лири. — Сейчас проверим.

— Ты никуда не пойдешь, парень! — выступил вперед сержант, олицетворяя уязвленную власть. — Я упеку тебя в тюрьму, внизу, а когда появится его величество…

— Я очень сожалею, но у меня нет времени.

С этими словами Лафайет подхватил с пола за рукоятку секиру и нанес сильный удар сержанту прямо под третью пуговицу. Тот ойкнул и сложился пополам. О'Лири перехватил секиру и сначала разделался с солдатом, стоящим сзади, а потом и с тем, что был впереди и готовился стрелять. После этого он подбежал к двери, юркнул в нее и с шумом захлопнул прямо перед носом преследователей. Поворачивая ключ в замке, он слышал громкие крики и глухой стук падающего тела. Лафайет в три прыжка пересек комнату и отодвинул драпировку, окаймлявшую портрет короля, мрачно взиравшего на мир. Он стал поспешно ощупывать панели до тех пор, пока одна из них не отодвинулась. О'Лири проскользнул вовнутрь и быстро захлопнул ее за собой.

— Ловко у тебя получается, Лафайет, — раздался глухой голос Йокабампа.

— Честно признаться, я ожидал, что ты вот-вот здесь появишься. Куда ты спешишь?

— Я рад, что встретил тебя! — произнес О'Лири. — Ты помнишь комнаты в подвале? С такими большими машинами, помнишь?

— А, ты имеешь в виду те комнаты, в которых Горубл думает? Конечно! А что случилось?

— Я должен немедленно попасть туда!

— Может быть, тебе лучше пока не ходить туда? Около часа тому назад я по этим переходам отвел туда самого старика, и, доложу тебе, настроение у него было отвратительное.

— Около часа назад? Тогда, может быть, еще не все потеряно. Быстро, Йокабамп! Веди меня туда как можно быстрее, может, еще успеем!

Неслышно ступая по узким проходам и поднимая за собой клубы пыли, О'Лири подошел к потертой плоской двери, которая была плотно закрыта.

— Он еще здесь, — прошептал Йокабамп.

Было слышно, как внутри урчала динамо-машина, потом она остановилась.

— По отпечаткам ног видно, что он зашел, но не видно, чтобы он выходил.

— У тебя глаза как у кошки, — похвалил О'Лири.

— Это и помогает мне ориентироваться здесь.

Йокабамп приложил ухо к двери:

— Тишина…

О'Лири зажмурился.

— Тут, у края, должна быть замочная скважина, — говорил он себе. — И ключ… он должен быть на гвозде, вбитом в балку…

В гладком потоке времени почувствовалось легкое колебание. Лафайет усмехнулся. Он пошарил по шершавой поверхности балки и нащупал маленький ключ.

— Откуда ты узнал, что он там? — прошептал Йокабамп.

— Тес.

О'Лири вставил ключ и осторожно его повернул. Раздался слабый щелчок. Дверь беззвучно распахнулась. В тусклом освещении были видны циферблаты, световые индикаторы, корпуса массивных приборов с гирляндами проводов и трубок. В центре комнаты, в кресле, сидел Горубл. На коленях он держал готовый к бою пулемет.

— Входите, сэр Лафайет, — мрачно пригласил его король. — Я жду вас.

12

О'Лири мысленно прикинул расстояние до возвышавшегося посредине комнаты монарха. Если кинуться в сторону и низко пригнуться…

— Я бы не советовал, — сказал Горубл. — Я бью без промаха. Лучше отойди-ка от двери. Не хочу, чтобы у тебя было такое искушение. Сядь вон там, в кресло. — Король кивком головы показал на кресло, стоявшее у приборной панели.

Лафайет прошел через комнату и, неудобно напружинив ноги, осторожно сел, не расслабляясь и в любую минуту готовый вскочить, когда позволят обстоятельства.

— Тебе, кажется, неудобно? — произнес Горубл. Его голос звучал жестко.

— Будь добр, откинься назад и вытяни ноги. Из такого положения тебе будет сложнее выкинуть какую-нибудь глупость.

О'Лири повиновался. Это был совсем другой Горубл. Версия Никодеуса, казавшаяся вначале неправдоподобной, получала теперь все больше подтверждений. Его маленькие сверкающие глазки свидетельствовали о том, что этот человек способен на все.

— Где Адоранна? — резко спросил Лафайет.

— Я скажу, если ты ответишь на мои вопросы. Я бы хотел получить кое-какую информацию перед тем, как расправиться с тобой.

— С помощью этого? — О'Лири кивнул на пулемет.

— Да нет. Постараюсь обойтись без кровопролития, если ты не вынудишь меня к этому. Эта вынужденная мера не доставит мне особого удовольствия. Я просто отправлю тебя в такое место, откуда ты не сможешь причинить мне никаких хлопот.

— Что это за место?

— Не забивай себе голову, — холодно ответил Горубл. — А теперь расскажи мне все, что ты знаешь. Если будешь артачиться, то я сошлю тебя на один маленький остров. Там вполне можно выжить, но развлечений я тебе не гарантирую. Однако за каждую конкретную информацию, которую ты мне сообщишь, ты получишь дополнительные удобства в своем изгнании.

— Кажется, я догадываюсь, о каком месте ты говоришь, но мне совсем там не нравится, поэтому-то, хочу тебе напомнить, я и сбежал оттуда.

О'Лири произнес это совершенно машинально и теперь с интересом следил за реакцией дородного правителя. Губы Горубла искривились в судорожной гримасе.

— На сей раз у тебя не будет помощника, который прихватил бы тебя назад. Ну, а теперь, будь добр, начинай свой рассказ. Что известно в Центральной?

Лафайету пришло на ум несколько остроумных ответов, но он решил отказаться от них и, после небольшой паузы, коротко произнес:

— Достаточно.

— Я так понимаю, что ты полностью доверился Никодеусу, и он в курсе всех твоих дел. Как он раскрыл тебя?

О'Лири решил рискнуть.

— Я сам сказал ему.

— Ах так! — король хитро взглянул на Лафайета. — А как ты обнаружил, кто он такой?

— Мне кто-то сказал об этом, — быстро ответил О'Лири.

Горубл нахмурился:

— Советую говорить правду. Выкладывай все, что знаешь.

О'Лири молчал.

— Чем скорее скажешь, тем для тебя же будет лучше, — продолжал король.

— Запомни, в моей власти причинить тебе массу… неудобств или обеспечить тебе на острове относительно легкое положение, без особых проблем.

Лафайет внимательно вглядывался в полуоткрытую дверь за спиной короля. В этой комнате должна быть какая-нибудь склянка, стоящая где-нибудь на краю и готовая упасть от малейшего толчка. Если бы раздался какой-нибудь резкий звук, скажем, кто-нибудь бы чихнул…

— Думаю, что ты не настолько наивен, чтобы рассчитывать отвлечь мое внимание, притворясь, что ты видишь кого-то за моей спиной, — сказал Горубл, кисло улыбаясь. — Я… — Он зашмыгал носом. — Я далек…

Вдруг Горубл резко задержал дыхание и взрывоподобно чихнул. Еще не придя в себя, он тут же схватил пулемет и направил его точно на Лафайета.

— Чтобы меня отвлечь, чиха недостаточно. Тут нужен, скорее, выстрел…

Он полез во внутренний карман за платком.

— По этим потайным коридорам мало кто ходит. Здесь полно пыли, но я уже почти привык к ней.

Мощный чих Горубла потряс воздух; слегка скрипнув, приоткрылась дверь. На темной полке что-то блеснуло, маленькая мензурка объемом в восемь унций закачалась и упала…

От звука разбивающегося о бетон стекла Горубл подпрыгнул. Пулемет полетел на пол, выпуская очереди и разрывая в клочья обшивку кресла, с которого молнией успел вскочить О'Лири. Он нанес сильный удар Горублу, подхватил выпавший из рук короля пулемет и, резко повернувшись, направил его прямо в выпирающий живот монарха.

— Отличная машина, — сказал Лафайет. — Держу пари, что парочка таких штучек решила все дело, когда ты захватывал трон.

Горубл угрожающе зарычал.

— Сядь вон там! — приказал О'Лири. — Не будем долго разглагольствовать. Где Адоранна?

Он ощупывал пальцами выпирающие части незнакомого оружия, пытаясь угадать, какая из них является спуском. Если у Горубла еще где-нибудь припрятано оружие и он захочет сейчас им воспользоваться…

— Послушай, дурак набитый, — начал король. — Ты не знаешь, что делаешь…

— Ты хотел факты, — сказал Лафайет, — тогда слушай. Ты сидишь на троне, на который не имеешь ни малейшего права. Ты похитил ее высочество, которая на самом деле никакая тебе не племянница. И сделал ты это потому, что она представляет для тебя определенную угрозу. Ты перенес Лода из Внешнего Мира с его любимцем ящером. К сожалению, придется тебя огорчить — я вынужден был убить их обоих.

— Ты… — начал было Горубл и сник, увидев, как палец О'Лири коснулся выступающей части около затвора оружия.

Пули просвистели прямо над ухом монарха и с чмоканьем впились в стену, сделав на ней ряд выбоин.

— Это всего лишь предупредительный выстрел, — успокоил короля Лафайет.

— А теперь выкладывай, где она?

Король стоял на четвереньках и трясся от страха. Его толстые щеки и двойной подбородок, обычно такие жизнерадостно розовые, были покрыты потом и приобрели какой-то безжизненный оттенок.

— Ну, хорошо, хорошо, не волнуйся, — пробормотал Горубл, поднимаясь с колен. Его все еще трясло. — Я расскажу тебе все, что ты хочешь узнать. Не буду скрывать, что все это время я хотел с тобой договориться. — Он стряхнул пыль со своего костюма. — Ты конечно же не думаешь, что я могу поступить по-свински, не так ли, мой дорогой? Я просто хотел, так сказать, объединить сделанные мной усовершенствования, а уж потом вызвать, то есть пригласить тебя или…

— Ближе к делу. Где она?

— Она в надежном месте, — поспешно заверил Горубл.

— Если с ней что-нибудь произойдет, я сверну тебе башку!

— Уверяю тебя. С ней все в порядке. В конце концов, я тебе не причинил ни малейшего вреда, так ведь? Я не кровожаден. Ну, а в тот раз был просто несчастный случай.

— Что, что? Ну-ка, расскажи мне об этом.

Горубл развел руками:

— Просто не повезло. Я пришел к нему в покои, чтобы сделать предложение, вполне разумное предложение, а он…

— «Он» — это твой предшественник?

— Ну да, мой предшественник. И не с чего ему было впадать в такой гнев. Ни с того, ни с сего он так разъярился… В конце концов, учитывая мои возможности и тот вклад, который я мог бы сделать, вполне можно было бы пойти мне навстречу. Вместо этого он повернул дело так, что будто бы я его оскорбил, как будто бы почетное предложение взять в жены его сестру можно трактовать таким примитивным образом. Недоразвитый народ!

— Ясно, ясно. Давай дальше.

— Меня это, конечно, задело. Я был с ним совершенно откровенен. Он напал на меня, мы схватились. В то время я был достаточно силен. Он упал.

— Ты, наверно, ударил его по голове?

— Нет. У него была шпага и, не знаю как, но во время драки он напоролся на нее. Укол пришелся прямо в сердце. Все произошло в одно мгновение. Он тут же скончался, понимаешь? И ничего уже нельзя было поделать.

Горубл вспотел и откинулся в изрешеченное пулями кресло, вытирая виски кружевным платочком.

— Сам понимаешь, что положение мое было незавидное. Не мог же я вызвать стражу и рассказать им, что случилось. Единственный выход, который был передо мной в этой ситуации, — избавиться от тела. Я перенес его вниз по внутренним проходам и… отправил его. Но что было делать дальше? Пораскинув мозгами, я решил, что выход только один — принять на себя верховную власть, временно, конечно, до того момента, когда эту проблему можно будет решить соответствующим образом. Я провел кое-какую подготовительную работу, созвал членов Совета, объяснил им ситуацию и заручился их поддержкой. Правда, нашлось два или три человека, которые пытались возражать, но они сразу успокоились, когда им в деталях объяснили их собственное положение.

— В основном мне все ясно. — О'Лири подошел к Горублу и упер ствол пулемета в его подбородок. — Веди меня к Адоранне, прямо сейчас! Остальные твои признания я выслушаю позже.

Глаза короля потемнели, когда его взгляд упал на холодную сталь оружия.

— Хорошо. Дорогое дитя в полном порядке.

— Хватит болтать. Покажи ее мне.

Горубл осторожно поднялся и пошел по коридору. О'Лири посмотрел по сторонам, Йокабамп как в воду канул. Клоун, похоже, исчез сразу же, как только понял, что дело пахнет керосином. Король шел впереди, двигаясь в полумраке по направлению к комнате, которую Лафайет определил для себя как «морозильную камеру». Под пристальным взглядом О'Лири король порылся в кармане, нашел ключи, повозился с замком, и тяжелая дверь беззвучно открылась. Горубл слегка отпрянул, ослепленный ярким светом, наполнявшим комнату. Внутри она представляла собой уютное помещение размером восемь на десять футов. Лафайет через открытую дверь увидел увешанную циферблатами стену и установки на консолях. Все это напоминало хорошо оборудованную электронными приборами кухню. У одной из стен он увидел Адоранну — со связанными руками и ногами и кляпом из шелкового шарфа во рту. Она была привязана к креслу с обивкой из золотой парчи. Взглянув на О'Лири, Адоранна широко раскрыла голубые глаза и начала изо всех сил рваться, пытаясь развязать веревки. На ней была бледно-голубая ночная сорочка, как успел отметить Лафайет, из богатой ткани, похожей на тончайшую паутинку. О'Лири ободряюще улыбнулся девушке и направил пулемет в сторону Горубла.

— Только после вас, ваше временное величество, — сказал он.

Горубл проворно вошел, быстро подскочил к креслу, к которому была привязана Адоранна, шмыгнул за него и обратился к Лафайету.

— Я должен еще кое-что тебе сообщить, — сказал король с самодовольным видом. — Во-первых…

— Оставим это. Развяжи ее.

Горубл поднял пухлую руку.

— Будь добр, потерпи немного. Я не думаю, что у тебя хватит смелости выстрелить в меня, когда я нахожусь так близко от предмета твоих вожделений… — И он фамильярно положил руку на обнаженное округлое плечико принцессы. — И если, несмотря ни на что, тебе захочется предпринять что-нибудь грубое по отношению ко мне, прошу учесть, что контрольный пульт находится у меня под рукой, — он кивнул на стену слева, где было множество переключателей. — Конечно, ты можешь остановить меня, но учти опасность рикошета, — Горубл самодовольно ухмыльнулся. — Я бы советовал тебе быть осторожнее.

О'Лири перевел взгляд с Адоранны на монарха. Действительно, стена была совсем рядом, и переключатели находились у него прямо под рукой.

— Ну, ладно, — выдавил он сквозь зубы, — оставим это…

— Находящийся здесь корабль, как ты, вероятно, уже знаешь, является стандартной моделью, используемой для коммуникационных целей. Он может доставить груз в любую заданную заранее точку, а потом вернуться в исходное место. Разумеется, при этом за пультом должен находиться оператор. Но есть и то, чего ты не знаешь. Я ввел кое-какие усовершенствования для своих, гм… особых целей!

Король кивком головы указал на место между собой и Лафайетом, все еще стоящим по ту сторону полуоткрытой двери.

— Подойди чуть-чуть поближе, чтобы я мог показать тебе эти усовершенствования. Так, хватит, отсюда уже все будет видно, — резко остановил его король, когда О'Лири подошел к порогу. — Для удобства я устроил все таким образом, что теперь могу доставлять полезный груз в любую точку, и при этом нет необходимости сопровождать его самому. — Он указал на многочисленные переплетенные медные кабели, свисавшие с панелей.

— Мои переделки, вероятно, весьма несовершенны, но я достиг желаемого. Я получил возможность перенести все, что находится в комнате и в коридоре, на расстояние, примерно, пятнадцати футов. — Он удовлетворенно улыбнулся и потянулся к переключателю.

О'Лири уже хотел стрелять, но тут же ярко представил себе, как разрывные пули раздирают нежное тело Адоранны. Он отбросил пулемет в сторону, бросился в прыжке…

…и упал лицом вниз. Лафайет лежал на песчаной дюне у каменной стены, возвышавшейся над нагромождениями прибрежного сверкающего льда. Задыхаясь от резких порывов холодного арктического ветра, сквозь пелену слез, застилавших глаза, О'Лири увидел совсем низко на черном небе маленькое пурпурное солнце и рваную линию ледяных торосов. Он ловил ртом разреженный воздух, который проникал в легкие, словно острые лезвия бритв. Лафайет предпринял попытку подняться, но ветер тут же сбил его с ног. О'Лири смирился и, свернувшись калачиком, пристроился в небольшой расщелине, образовавшейся в дюне. Его утешала мысль, что долго он здесь не пробудет. Должно же быть какое-нибудь место, куда он сможет перебраться из этого холода… В десяти футах от него каменная стена резко поворачивала. Там, за поворотом, среди нагромождений камней, обязательно должен быть какой-нибудь вход. Просто его отсюда не видно. Надо только добраться до него. Лафайет мысленно уже нарисовал его, потом… Вот!

Было ли при этом знаменитое слабое колебание в ровном потоке времени, сказать трудно. Особенно при таком безумном ветре. Скорее всего, было. Сейчас температура, наверное, минус сто. Камень за спиной и лед под руками вначале обжигали, как раскаленные уголья. А теперь его будто заключили в плотный пластик, и это жжение уходило все дальше и дальше.

Заставляя себя двигаться, Лафайет пытался ползти вперед. Очередной порыв ветра обрушился на него с дикой силой, заставляя прижиматься лицом к земле. Его руки стали походить на деревянные молоточки. О'Лири прополз еще немного и снова был отброшен свирепым порывом ветра. При очередной попытке прямо перед собой он увидел слабое мерцание желтого света, весело отражающегося ото льда. Лафайет обогнул скалу и… Наконец-то! Вот она, стеклянная дверь в алюминиевой окантовке, его спасение в царстве холода, большой и теплый светящийся прямоугольник.

Не надо думать о ее неуместности здесь, надо просто войти. Задвижка была в нескольких сантиметрах от него, только бы дотянуться непослушными руками. О'Лири всем телом подался вперед, ухватил задвижку, дернул… и почувствовал, что дверь открывается. Едва переступив порог, Лафайет окунулся в море тепла. Он на мгновение застыл, а потом рухнул на пол. Дверь со свистом захлопнулась. Тишину нарушала только тихая музыка. О'Лири лежал, прижавшись щекой к ковру, глотая воздух. Каждый вздох отдавался мучительной болью в легких. Наконец он сел и огляделся. Потертые стены, когда-то окрашенные масляной краской, встроенный бар со сверкающими стаканами на серебряном подносе, картина на стене, изображавшая какое-то буйство красок на серебристом фоне. Лафайет с трудом поднялся на ноги, доковылял до бара, плеснул в стакан самую крепкую жидкость из того, что было в баре, и залпом выпил.

Отлично! Теперь нельзя терять ни минуты. Гадать о том, где он очутился, совсем нет времени. Единственное, что можно сказать сразу, — это место не на родной старушке Земле, а где-нибудь в глухом закоулке Вселенной.

Он должен вернуться назад. Горубл, по всей видимости, полностью подготовился к полету и теперь ждет момента, чтобы разделаться со своим врагом. О'Лири закрыл глаза. Не обращая внимания на то, что в руках, ногах и ушах снова стало появляться ощущение пульсации, он представил себе темные, грязные проходы под дворцом. Адоранна еще там, она ждет его помощи…

Раздался толчок, как будто весь мир приземлился на песчаном откосе.

О'Лири открыл глаза. Стояла кромешная тьма, в нос ударил запах пыли и пораженной плесенью древесины. Неужели он ошибся?

— Сюда, сэр Лафайет, — пророкотал кто-то над ухом. — Ты, конечно, выбрался, мой мальчик.

— Йокабамп!

О'Лири начал пробираться на звук голоса, пока не коснулся сильного плеча на уровне своей талии.

— Где он? Я старался попасть сюда как можно скорее.

— Ух! У тебя руки как ледышки! — Йокабамп потащил О'Лири вперед. — Дверь вот здесь, прямо за углом. Я боялся попасться на глаза и поэтому не видел, что там у вас происходило. Я слышал твой крик, сдавленный смех Горубла. Потом, когда он стал разговаривать сам с собой, я проскользнул, чтобы посмотреть, в чем дело. Когда я увидел ее высочество, привязанную к креслу, я еле сдержался, чтобы не броситься на этого изверга. Но потом я решил…

— Так они еще здесь?

— Конечно! Причем его величество орудует один, как целая банда, переключая какие-то провода. Я рад, что ты уже здесь.

— Как ты узнал, где я?

— Я услышал какой-то своеобразный свист, точно такой же, который сопровождал твое исчезновение из тюрьмы…

— А-а, так ты, выходит, все время крутился где-то рядом?

— Конечно, я всегда люблю быть в курсе.

— Тс-с! — Лафайет выглянул через грубую деревянную дверь в коридор, который он покинул не по своей воле пять минут назад.

До распахнутой двери комнаты, в которой находился транспортный корабль, было футов пятнадцать. Приблизительно такое же расстояние он прополз по кромке прибрежного льда. Горубл был поглощен изучением показаний циферблатов. Адоранна по-прежнему находилась в кресле и тщетно пыталась распутать узлы на шнуре от звонка, которым были связаны ее руки. Лафайет проскользнул в коридор и начал осторожно пробираться вперед. Только бы добраться до двери, а там, одним прыжком, он дотянется до Горубла и оттолкнет его от пульта управления. И тут, в этой кромешной тьме, О'Лири треснулся головой о низкую балку. От шума Горубл на мгновение застыл и, оторвав взгляд от приборов, прислушался. Полуоглушенный Лафайет заплетающимися ногами продолжал пробираться к нему. Король резко повернулся, и в тот же миг О'Лири прыгнул…

…Вспыхнул яркий свет, какая-то сила стремительно подхватила Лафайета за ноги и швырнула в заросли колючего кустарника. Его окутало облако влажного воздуха, наполненного запахом свежесрезанной зелени, разлагающихся растений, мокрой земли и молодой поросли. Было влажно и душно, как в турецкой бане. Он барахтался, пытаясь вырваться, отдирал от себя цепкие усики каких-то растений и одновременно отбивался от насекомого длиною в дюйм, зудящего у него под носом. Красные и зеленые листья с острыми краями царапали его кожу. Вокруг звенящим роем вились насекомые. Неожиданно послышалось шуршание. Прямо перед собой, среди густой листвы, О'Лири увидел змею. Цвета свежей зелени, толщиной в человеческую руку, она ползла, грациозно обвивая сук. Заметив Лафайета, змея подняла клинообразную голову и уставилась на него. Где-то высоко, в вершинах гигантских деревьев, с резким криком порхали птицы.

О'Лири с трудом поднялся и поискал ногами надежную опору среди наваленных сучьев и листвы.

На этот раз он переиграет Горубла. Что-то подсказывало Лафайету, что на сей раз король находился недалеко от него, футах в десяти, если двигаться в том направлении. Змея, застыв как изваяние, продолжала рассматривать О'Лири. Лафайет обогнул сук, на котором она сидела, и переполз через поваленное дерево, отмахиваясь от роя мошкары. Это где-то здесь…

Боковым зрением О'Лири увидел какое-то движение и резко повернулся. Прямо над головой, футах в десяти, в развилке дерева сидела огромная полосатая кошка с пушистой желтоватой гривой. Она уставилась на него своими зелеными глазами. Ее взгляд пронзал как шпага. Кошка раскрыла пасть и зарычала, заставив дрожать окрестную листву. Потом, готовясь к прыжку, она перенесла всю тяжесть тела на задние лапы, снова зарычала и прыгнула.

Лафайет зажмурился и, пробормотав что-то, резко метнулся в сторону. В ту же секунду мимо него со свистом пролетело тело хищника. Он ударился о твердую, как камень, стену. Сзади послышался мощный удар, душераздирающий рык и звук рвущейся ткани.

О'Лири с трудом выпрямился. Он снова оказался в комнате, где был транспортный корабль, прямо за креслом с Адоранной. Огромная кошка, оправившись от удара, повернулась в сторону падающего Горубла. Бархатный костюм монарха в результате неудачной атаки хищника был разорван сверху донизу, так, что было видно шелковое белье с монограммой. Не сводя глаз с короля, О'Лири заметил, как у него за спиной, в коридоре, мелькнуло лицо Йокабампа с большим носом. Атакующий хищник, резко затормозив перед лежащим лицом вниз Горублом, развернулся и вновь приготовился возобновить нападение. О'Лири рванул вниз рычаг, которым пользовался Горубл, и мгновенно полутигр-полулев перескочил через порог и исчез, шумно всколыхнув воздух. Лафайет с облегчением вздохнул. Йокабамп вразвалочку подошел к двери, остановился и почесал под коленкой.

— У старика неплохая реакция. Я чуть не промахнулся. Теперь он не опасен.

О'Лири подошел к Адоранне.

— Сейчас я развяжу вас, — сказал он, распутывая узлы.

В руках у Йокабампа оказался складной нож, которым он перерезал узлы у нее на запястьях. Через мгновение Адоранна соскочила с кресла и бросилась в объятия О'Лири.

— О, сэр Лафайет…

Он почувствовал у себя на шее ее горячие слезы. Его лицо расплылось в улыбке. Лафайет ласково, успокаивающе похлопал ее по спине, затянутой в шелка:

— Ну, ну же, ваше высочество. Теперь все позади. Можно петь и танцевать.

— О-о, он все еще живой, — сказал Йокабамп, указывая на корчившегося на полу и стонавшего Горубла.

— Свяжи-ка лучше его, — предложил О'Лири. — Эта бестия слишком хитра, чтобы оставлять ее на свободе.

— Как прикажете, сэр Лафайет.

Карлик шагнул к Горублу и присел на корточки.

— Ну, вот и все, ваше величество. Есть ли у вас какое-нибудь последнее желание перед… перед…

— Что… — в изумлении уставился король. — Где…

— Лежите спокойно, ваше величество. Говорят, так легче.

— Легче? О, моя голова…

Горубл попытался сесть. Йокабамп не дал ему сделать это.

— Это было великолепно, ваше величество. Он победил вас, вырвал все ваши внутренности. Не смотрите, это слишком ужасно.

— Мои внутренности? Но я ничего не чувствую, вот только голова…

— Это благословенный дар природы. Лучше поторопитесь с последним желанием.

— Так что, со мной все кончено? — Горубл откинулся. — Ах, как жаль, Йокабамп… И все это из-за моего доброго сердца. Если бы я еще тогда разделался с младенцем…

— Доброе сердце? — прервал его Лафайет. — Ты убил короля, захватил его трон, сидел на нем более двадцати лет, притащил сюда головореза, чтобы он держал в страхе твоих подданных (которые на самом деле твоими не были), дал ему в помощь динозавра и, наконец, пытался разделаться с ее высочеством. И это ты называешь «добрым сердцем»?

— Совершив одно, я вынужден был совершить и следующее, — задыхаясь, произнес Горубл. — Ты и сам с этим столкнешься. Мне необходимо было чем-то отвлечь народ. В массах росло недовольство налогами. Даже по прошествии стольких лет очень многие задавали вопросы о причинах смерти короля. Их не устраивала моя версия — что я, дескать, его блудный кузен, который наконец вернулся домой. Поэтому мне пришлось помотаться в корабле и отыскать Лода, который жил черт знает где, в пещере. Я перенес его сюда. Потом я отыскал и притащил эту огромную безобразную рептилию. Все это соответствовало старинной легенде о драконе. Конечно, потом я собирался отделаться от него под аплодисменты черни. Но этот план привел к результатам, на которые я не рассчитывал. Все обернулось против меня. Пока я изо дня в день прислушивался к нарастающему ропоту недовольства, Лод постепенно набирал силы. Народ хотел видеть на троне Адоранну, ходили слухи об исчезновении принца, — он вздохнул. — Подумать только, я мог бы все сохранить, если бы нашел в себе силы убить младенца!

— О каком младенце вы говорите?

— Как о каком? Я имею в виду принца. Все, что я смог сделать, — это заслать его в другой мир. И вот, посмотрите, как это все против меня обернулось.

— Вы… услали маленького принца? — чуть слышно выдохнула Адоранна. — Вы жестокий, гадкий человек! Подумать только, я считала вас своим дядей! И все эти годы вы знали, где находится настоящий наследник престола!

— Нет, моя дорогая, я не знал. Он плакал в своей кроватке, несчастное дитя, не знавшее материнской ласки, а я, собственной рукой, сделал его полным сиротой. И я отправил его — сам не знаю куда. Но он выжил, и пожалуй, даже преуспел. Я думаю, что в этом заключена Вселенская справедливость. А теперь…

— Откуда вы знаете, что с ним все в порядке? — воскликнула Адоранна.

— Да взгляните на него сами, — сказал Горубл. — Вот он — стоит надо мной, смотрит сверху вниз взглядом, полным укора.

Адоранна застыла в изумлении. О'Лири озадаченно посмотрел по сторонам. Йокабамп многозначительно кивнул своей огромной головой.

— Ну вот, теперь у вас начались галлюцинации, — прокомментировал Лафайет. — К сожалению, для раскаяния уже слишком поздно.

Горубл пристально посмотрел на О'Лири:

— Ты хочешь сказать, что не знал этого?

— Чего этого?

— Ребенок — принц, которого я забросил куда-то двадцать три года назад, — это ты!

Адоранна, которая стояла за спиной О'Лири, запинаясь, громко воскликнула:

— В таком случае… вы, сэр Лафайет, являетесь полноправным королем Артезии.

— Постойте, постойте, — стал возражать О'Лири. — Вы что, с ума посходили? Я — американец. Первый раз я увидел вашу страну где-то неделю назад.

— Я узнал тебя по перстню, — сказал Горубл слабым голосом.

— Какой перстень? — быстро спросила Адоранна.

О'Лири протянул правую руку.

— Вы это имеете в виду?

Адоранна схватила его ладонь и повернула перстень, чтобы разглядеть печатку.

— Секира и дракон — королевская печать!

Она смотрела на Лафайета широко раскрытыми глазами.

— Почему вы не показали его мне раньше, сэр Лафайет — ваше величество?

— Он сказал, чтобы я перевернул его, — ответил О'Лири. — Но…

— Мне уже тогда надо было догадаться, что все мои планы рухнули, — продолжал Горубл. — Но я решил, что, бросив на тебя подозрение, я смогу безболезненно от тебя отделаться.

— Ну, положим, тюрьма была далеко не безболезненным местом, — вставил О'Лири.

— Тебе каким-то образом удалось бежать. И тогда потребовались более жестокие меры. С помощью усовершенствованного мною оборудования я выслал тебя. Я до сих пор не понимаю, как ты смог вернуться. Я следил за каждым твоим шагом и ждал тебя здесь, чтобы наконец раскрыть все карты. Но увы, все закончилось моим поражением, и вот — я лежу здесь, распотрошенный хищным чудовищем, которого спустил с привязи своей собственной рукой.

— Эй! — позвал изнутри корабля Йокабамп, где он с интересом рассматривал рычаги и циферблаты. — Это была всего лишь шутка, ваше бывшее величество. На самом деле с вами все в порядке. Вставайте! Мы посадим вас на вашего дракона, а потом вас будут судить!

— Я в порядке? — Горубл сел и стал осторожно ощупывать свои объемные телеса.

— Так значит… — Через открытую дверь он взглянул на свою, вернее когда-то им похищенную, машину.

В следующее мгновение он вскочил на ноги, проскочил между Адоранной и О'Лири и метнулся к выходу. Йокабамп схватил рычаг, подождал, пока толстый монарх не влетел в корабль, и дернул его. Раздался шум воздуха, и Горубл исчез.

— Я надеюсь, что он окажется в том же месте, где и его кошка, — сказал шут, вытирая руки. — Подлец оставил меня без работы, если, конечно, новое величество не захочет меня нанять! — И он с надеждой посмотрел на О'Лири.

— Потерпи немного, — запротестовал Лафайет. — Трон по праву должен принадлежать Адоранне. Я просто человек, случайно попавший сюда.

Принцесса взяла его за руку и тепло на него посмотрела:

— Я знаю, как разрешить эту проблему. Все станет на свои места, если мы… если я… если вы…

— О детки! — воскликнул Йокабамп. — Подождите, я сообщу это всем. Ничто не сможет поднять народный дух лучше, чем королевская свадьба.

13

Сверкающее собрание заполнило танцевальный зал. Все робко сторонились О'Лири, отдавая дань уважения его новому высокому положению.

— Как я полагаю, Лафайет, то есть ваше высочество… — говорил Никодеус.

— Выбрось из головы эту чепуху, все эти высочества, — прервал его О'Лири. — Королева — Адоранна. Я ведь уже говорил, как я сюда попал.

— Замечательно, — тряхнул головой Никодеус. — У вас было сильное природное влечение к этой части многомерной Вселенной, поскольку вы прожили здесь до двухлетнего возраста. Странно, что вы совсем не помните жизнь во дворце.

— Иногда мне кажется, что я что-то припоминаю. Но я думал, что это игра моего воображения. Ведь и язык я понял сразу. Наверное, все это было у меня в подсознании.

— Конечно, и когда вы уже сознательно пытались разрушить межкоординатные барьеры, в первую очередь вы должны были обратиться к той части Вселенной, где вы родились, и тем самым ликвидировать всплеск поля вероятности, который вы создали в другом континууме. Но раньше я не думал, что этого можно достичь без специального оборудования. Это настоящее достижение.

— Я сам до сих пор не могу понять, как все произошло, — прервал его Лафайет. — Ведь я все это выдумал. Как это могло оказаться реальностью?

— Это всегда было у вас в душе, Лафайет. Ваша неудовлетворенность однообразной жизнью была выражением подсознательной острой тоски по своей настоящей родине. Что же касается вашего нынешнего высокого положения, то даже при наличии широкого выбора из бесконечного множества вселенных каждый разумный человек выбрал бы то место, где его ждет трон.

— Но все это не объясняет, как мне удается материализовать разные вещи, начиная от ванны для купания и кончая игуанодоном, который поджидает меня за следующим поворотом.

— А вы ничего и не создавали. Эти вещи уже где-то существовали. Вы просто манипулировали ими вдоль линий ослабления поля Вероятности. Я уже сообщил об этом и думаю, что все должно скоро кончиться. Мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь, пусть даже вы, ваше высочество, нарушал естественный порядок вещей.

О'Лири посмотрел на часы.

— А где Адоранна? — спросил он. — Вечер вот-вот начнется.

— Она скоро придет. А я должен идти, Лафайет. Наступает время моего регулярного отчета, который я делаю по вечерам каждую пятницу.

Инспектор по континуумам кивнул и заспешил прочь. Оркестр играл что-то весьма похожее на вальс Штрауса, хотя О'Лири уверяли, что автор этой вещи — некто по имени Кушман Й. Блатц. Лафайет вышел через высокие стеклянные двери на террасу и вдохнул аромат цветов, витавший в теплом ночном воздухе. Совсем даже недурное место эта Артезия, независимо от того — король ты или нет. А вот что касается Адоранны в качестве его будущей невесты…

Со стороны лужайки послышались шаги. О'Лири посмотрел вниз и увидел мрачного графа Алана, наклонившегося перед балюстрадой со шпагой в руке. От неожиданности Лафайет выронил стакан, который с шумом разбился.

— Э-эй, вы испугали меня, — начал он.

Алан подскочил к нему и приставил острие шпаги к новому зеленому бархатному костюму.

— Ну, говори, где она, грязный заговорщик! — прохрипел граф. — Только пикни, и я проколю тебя. Выкладывай, и дай бог, чтобы она была невредима.

— Послушай, ты все перепутал, — проговорил Лафайет, отступая назад.

Алан продолжал надвигаться.

— Ты смелый негодяй, — продолжал граф. — Ты разделался с его величеством, так вот, здесь, на этой террасе, при всех, тебе будет не до развлечений!

— Да мы просто вышвырнули его.

— И ее высочество!

Казалось, что шпага вот-вот проткнет О'Лири.

— Она здесь! Через минуту она будет здесь, внизу. Послушай, Ал, я все объясню тебе, старик.

— Как я и думал, она всегда была у тебя. А я, болван, целые сутки потратил зря.

— Я ведь тебе предупреждал, что ты зря тратишь время. Ты видел, что осталось от Лода?

— Когда воры перессорятся… — процитировал его Алан. — Я думаю, что ты просто одурачил его. Но уж меня-то ты не обманешь.

Со стороны открытых дверей послышался резкий крик. О'Лири увидел в дверях Адоранну — невыразимо прелестную в своем белом платье, с бриллиантами в волосах.

— Ваше высочество! — хрипло выдавил граф. — С вами все в порядке? А что касается этого негодяя…

Он еще больше напряг свою руку, глядя прямо в глаза Лафайету.

Адоранна вскрикнула. За спиной Алана возникла темная тень. Послышался глухой удар. Молодой дворянин выронил шпагу, которая загремела по каменным плитам, и стал медленно падать прямо на О'Лири. Лафайет подхватил его и осторожно опустил на пол. И тут О'Лири увидел коренастую фигуру Рыжего Быка, который стоял, ухмыляясь во весь рот с плутовским видом.

— Я вижу, что этот слюнтяй чуть не проколол вас, — радостно объявил громила.

Он кивнул своей красной гривой в сторону Адоранны:

— Привет, ваше высочество.

Рыжий Бык потянул Лафайета за вялую руку.

— Послушай, я постоял там немного, как ты предлагал, и улов оказался неплохой.

Он полез своей пятерней с толстыми красными пальцами в обвисший боковой карман и достал с полдюжины золотых часов.

— Спасибо, приятель. Из нас с тобой получилась отличная команда. У меня появилась одна знатная мысль, там будет такая добыча, что эта покажется ничтожной.

Адоранна судорожно всхлипнула и стала оседать в проеме дверей. О'Лири подскочил, подхватил и поднял на руки изящное тело принцессы.

— Она без сознания, — объявил он растерянно. — Да сделайте же что-нибудь!

— Мне надо быстро испариться, старик, — заявил Рыжий Бык. — Давай встретимся во вторник, в полночь, в таверне «Секира и Дракон», идет? На этот раз я приколю желтый тюльпан, ладно?

Он перескочил через балюстраду и исчез в темноте. Отовсюду подбегали люди и вскрикивали, обнаружив принцессу в глубоком обмороке.

— Я отнесу ее высочество в покои, — сказал О'Лири. — Бедная девочка в шоке.

Сопровождаемый суетливым камергером, который показывал дорогу, и толпой придворных дам, которые кудахтали не умолкая, Лафайет взбежал на третий этаж и, тяжело ступая, пошел по коридору, выложенному мрамором. Он подождал, пока откроют дверь, вошел, подошел к широкой кровати с балдахином, застеленной желтым шелковым покрывалом, и осторожно опустил свою ношу. Обернувшись, Лафайет обнаружил, что в комнате, кроме него, никого нет. Он остался один на один с Адоранной.

— Черт бы побрал этих дураков! Где же нюхательная соль? Наверно, оттого, что он не удостоил их своим королевским приглашением, они не осмелились войти с ним. Ну…

Глаза Адоранны приоткрылись.

— Граф Алан, — прошептала она. — Он жив?

О'Лири присел на край кровати.

— Конечно жив. Рыжий Бык слегка стукнул его по голове. Вам лучше?

— Да, да, Лафайет. Но вы… он угрожал вам шпагой.

— Бедолага просто не знает, в чем тут дело. Все нормально. Он хотел вам помочь.

— Вы ведь не будете держать на него зла?

Прелестные руки принцессы обвили шею Лафайета и притянули его лицо. Ее губы были мягкие, как розовый бархат. Где-то здесь, на груди ее серебряного платья, должны быть крошечные бриллиантовые пуговицы. Руки О'Лири лихорадочно пытались отыскать их.

— Ваше величество… — прошептала Адоранна.

— А может быть, нам подождать до завтра? — Лафайет с удивлением услышал свой собственный хриплый голос.

— Вы король, — таков был ответ принцессы.

Руки Адоранны потянулись к пуговицам. Они расстегивались на удивление легко. Одна, две… показался изгиб белой шеи… три, четыре, пять… показались кружева… шесть, осталось дернуть за ленточку, и…

Послышался отчетливый хлопок. Все лампочки разом погасли, кроме одной, тускло светившей в пятидесяти футах над темным проемом двери. О'Лири выпрямился, под ним скрипнули пружины.

— Адоранна?

Он пошарил рукой и нащупал только грубое одеяло, лежащее поверх комковатого матраца.

— Эй, ты, заткнись! — проворчал кто-то совсем близко. — Дай же немного поспать!

— Где… где я? — задыхаясь, проговорил Лафайет.

— Ого, — раздалось рядом. — Я, кажется, долго проспал. Когда я сюда пришел, тебя еще не было. Ты в ночлежке железнодорожников, третий этаж, по доллару за место и еще сорок центов сверху за душ. А я и говорю: кому он нужен, этот душ?

О'Лири, пошатываясь, встал и протиснулся между кроватями к освещенной двери. Он быстро спустился вниз, шагая через две ступеньки, выскочил через вращающуюся дверь на улицу и уставился на темные витрины магазина, на голубое мерцание люминесцентных ламп, свисающих с высоких стальных столбов. Немногочисленные прохожие с любопытством рассматривали его наряд. Он снова очутился в Колби Конерз.

Прошел час. О'Лири стоял на углу, хмуро глядя на лунный серп, нависший над гастрономом и рынком Винербургер. А ведь еще совсем недавно он смотрел, как эта луна поднимается над городской стеной, бросая мерцающий свет сквозь тополиную листву и отражаясь в фонтане над террасой, где они стояли с Никодеусом в ожидании Адоранны. Да, судьба подарила ему такой лакомый кусочек, а он застрял у него в горле. Адоранна… и эти пуговицы… Лафайет расправил плечи. Надо еще попытаться. Он должен вернуться туда. Торчать тут — это просто несправедливо после всего, что он преодолел. О'Лири зажмурил глаза. В памяти всплыл сад, музыка — вальс Блатца. Лафайет зашмыгал носом, вспоминая запах жасмина, свежий аромат сада, шелест ветра в кронах деревьев.

Послышался скрежет металла и урчание: ур… ур… ур… Этот звук вернул О'Лири к действительности. Заработал автомобильный двигатель. Лафайет угрюмо смотрел на ветхую колымагу, стоящую на обочине дороги. Автомобиль так резко тронулся с места, что завизжали покрышки. Секунду спустя он уже исчез из вида, оставив за собой клубы выхлопных газов. Ладно, хватит аромата жасмина в ночи и ветерка в ивняке. Что-то не получается. Раньше, когда его ничто не отвлекало, например, щелканье шпор динозавра, ему всегда удавалось перемещаться. Конечно, для этого приходилось достаточно сильно сосредоточиваться. А теперь — полный провал. Создавалось впечатление, что его способности были парализованы. Сконцентрировав всю свою психическую энергию, О'Лири не почувствовал даже подобия какого-либо движения. Но ведь должен же быть какой-нибудь выход? Ах, если бы он мог поговорить с Никодеусом, сказать ему…

Лафайет застыл, боясь спугнуть идею, которая забрезжила в мозгу. Никодеус… так ведь он разговаривал с ним по телефону… из тюрьмы. Так, номер… Там было десять цифр, он помнил, что… О'Лири зажмурился и изо всех сил пытался его восстановить… Затхлый запах камеры, прохладный утренний воздух (странно, но в Артезии было прохладнее, чем в Колби Конерз), побеленные известкой стены. Там был еще такой старинный телефонный аппарат с медным микрофоном. А вот номер… Он начинался с девятки… пять, три, четыре… так, так… точно, потом девять, два нуля и заканчивался два одиннадцать… или один, один, два?

Лафайет бросил взгляд вдоль улицы. В полуквартале от того места, где он стоял, была видна телефонная будка. Пошарив в кармане, он нашел монету в десять центов и направился к телефонной будке.

Будка была маленькая, тесная, старого образца со складывающейся деревянной дверью. Внутри находился старинный аппарат с медным микрофоном и изогнутой слуховой трубкой, висящей на стене. Стена изобиловала вырезанными инициалами и откровенными анатомическими рисунками вперемежку с телефонными номерами. Затаив дыхание, он опустил монету и покрутил ручку. Сначала была долгая тишина, потом раздался щелчок, потом опять тишина, потом резкий гудок и что-то зажужжало.

— Центральная! — крикнул звонкий голос прямо ему в ухо. — Номер, пожалуйста!

— Хм… 9…5…3…4…9…0…0…2…11, — выпалил Лафайет.

— Такой номер у нас больше не значится. Проверьте, пожалуйста, по справочнику.

— Подождите! — закричал О'Лири в трубку. — Мне нужно с вами поговорить.

— Да, сэр?

— Мне необходимо снова вернуться в Артезию. — Лафайет в волнении сглотнул воздух и лихорадочно пытался собраться с мыслями. — Понимаете, я там был, и все шло хорошо, затем, без всякой причины, — бал, и я здесь. А сейчас…

— Прошу прощения, сэр, откуда, говорите, вы звоните?

— Что? А… ну из этой, из телефонной будки в Колби Конерз, на углу, недалеко от кондитерского магазина Шрумфа. Да какое это имеет…

— Произошла ошибка, сэр. Звонок из этого сектора запрещен.

— Позвольте мне поговорить с инспектором! — потребовал О'Лири. — Речь идет о жизни или… высылке! Всего только одну минуту. Пожалуйста!

О'Лири ждал, прислушиваясь к громким ударам своего сердца. Прошло полминуты. Потом раздался хорошо поставленный голос:

— Да?

— Здравствуйте. Понимаете, я — жертва какой-то ошибки. Я был совершенно счастлив там, в Артезии… Я родился там…

— Одну секунду, пожалуйста, — прервали его. Затем кому-то в сторону: «Оператор, это, видимо, какой-то чудак. Я вижу, что звонят из одного из нулевых секторов. Наверное, какой-нибудь местный пьяница набрал по ошибке наш номер. И как это ему повезло? Сразу же соединили, а ведь линия так перегружена, что иногда приходится ждать пятьдесят лет!»

— Я не пьян! О, господи, впору в самом деле напиться! — закричал Лафайет. — Да послушайте, как вас там! Я король Артезии Лафайет Первый. Произошла какая-то ужасная ошибка. Я хочу поговорить с Никодеусом! Он все вам объяснит. Пусть он подумает. Вполне вероятно, что все это произошло по его ошибке. Он подготавливал свой отчет и, видимо, что-то напутал и забыл сообщить вам, что я родом оттуда, несмотря на то, что прибыл туда… м… неофициально.

— Никодеус? Я слышал о его великолепном отчете полчаса назад. Вы говорите, что принимали в этом участие?

— Я был там! Вы не можете оставить меня здесь! Я родился в Артезии. Моя маленькая невеста ждет меня там, и народ требует своего короля, Йокабампу нужна работа, а я, как только вспомню о литейном цехе…

— А, вы, должно быть, тот самый парень… Фишнер, кажется, или что-то в этом роде. Старик здорово попотел, вычисляя вас. Вам известно, что в настоящее время вы на несколько недель создали напряжение в поле Вероятности? Вы разработали замечательный метод, но мы, здесь в Центральной, не можем допустить, чтобы это продолжалось и дальше. Вы вызвали довольно мощную утечку энергии из Космического Энергетического Источника. Один динозавр…

— Я этого не делал! Он уже был там!

— Да, один был, но вы, кажется, доставили еще одного. Как бы там ни было, в настоящий момент вы находитесь под воздействием Подавителя. Он будет прочно удерживать вас там, где вы находитесь, — в настоящем континууме. Он даже лишит вас всех сновидений, и скоро вы сможете спать без всяких помех и утомительных фантазий.

— Да не хочу я спать спокойно без видений! Я хочу вернуться на родину, домой, в Артезию! Я же там родился. Неужели вы не понимаете?

— Ну, конечно, понимаю, мой дорогой. Вполне понимаю ваше желание вернуться в это приятное, хоть, как указывает наш человек в своем отчете, весьма допотопное место. Но мы не можем позволить вам скакать по всем континуумам, не так ли? Спасибо, что позвонили. До свидания.

— Подождите, позовите Никодеуса! Он подтвердит все, что я сказал.

— Я занятый человек, мистер Фишнер. У меня неотложные дела…

— Если вы оставите меня здесь, то… произойдет новый вероятностный всплеск, а при вашей слабой системе регистрации вам потребуется лет сорок для того, чтобы выяснить причину. А к этому времени я буду уже… чертежником, ушедшим на пенсию, который по-прежнему будет питаться сардинами и не будет видеть никаких снов!

— Ну, ладно, я сейчас кое-что проверю. Не кладите, пожалуйста, трубку, а то, если вы попытаетесь перезвонить, то вас могут больше никогда не соединить.

О'Лири ждал, судорожно сжимая трубку. Через стекло в дверце он увидел, что по улице идет толстая женщина и роется в кошельке, отыскивая монету. Она взялась за ручку дверцы и дернула ее. Увидев Лафайета, дама бросила на него негодующий взгляд. Он прикрыл микрофон рукой.

— Меня соединят через минуту, — пробормотал он, четко артикулируя губами через закрытую дверцу.

Женщина поджала губы и по-прежнему не спускала с него глаз.

Прошла еще одна минута. В трубке ничего не было слышно, кроме то усиливающегося, то ослабевающего гула. Женщина постучала по стеклу. О'Лири кивнул, показывая знаками, что ждет ответа. Она рванула ручку и сказала в полураскрытую дверь:

— Послушайте, вы, я очень тороплюсь.

Лафайет рывком захлопнул дверь и прижал ее ногою, так как теперь разъяренная особа буквально ломилась в будку.

— Ну, что — никак? — подзадоривал ее О'Лири.

Наконец толстячка отступила. Лафайет вздохнул с облегчением.

«Интересно, что он там делает, на другом конце провода? Прошло уже добрых пять минут. А что, если он вообще не вернется? Как он сказал: ждать придется пятьдесят лет?»

О'Лири представил себе свежее личико, черные, как смоль, волосы, дерзкую улыбку.

«Господи, неужели я никогда больше ее не увижу? Постой… постой… откуда черные волосы? Адоранна ведь блондинка?»

Лафайет обернулся на звук. Толстячка вернулась, но уже в сопровождении рослого полицейского.

— Это он! — пронзительно верещала женщина, так, что было слышно сквозь стекло. — Он уже сидит здесь полчаса, просто назло мне, он даже не разговаривает. Смотрите сами!

Полицейский нагнулся и заглянул внутрь будки, осматривая О'Лири с головы до ног — его бархатный зеленый костюм, желтые длинные, плотно облегающие чулки, рюши вокруг шеи, ордена, ленты, золотую цепь.

— Эй, там, послушайте, — сказал полицейский и потянулся к дверце.

Лафайет подналег всем телом на дверь и заклинил ее ногой. Полицейский попытался снова открыть ее…

Телефонная будка замерцала, ее очертания стали расплываться и… она исчезла, словно растаяв в воздухе.

О'Лири почувствовал, что он сидит на мраморной скамейке, на одной из тех, которые стояли вдоль дорожки, посыпанной гравием. Вокруг возвышались темные деревья.

Он вскочил на ноги и стал озираться по сторонам: дворцовый сад, высокие освещенные окна, цветные лампочки вокруг танцевального павильона. Он вернулся! Он снова в Артезии!

О'Лири побежал по траве, продрался сквозь стену кустарника и резко остановился. Прямо около звенящего фонтана стояла Адоранна и… целовала графа Алана.

Лафайет пригнулся, чтобы его не заметили.

— Алан, все это так загадочно, — говорила принцесса. — Не могу поверить, что он ушел, вот так, даже не попрощавшись.

— Адоранна, теперь уже ничего не вернешь. Я уверен, что он не хотел тебя обидеть. В конце концов, он был кем-то вроде колдуна.

— Он был замечательный человек, благородный и смелый. Я никогда не забуду его, — продолжала принцесса.

— Я благодарен ему за то, что он спас вас. Зря он, конечно, оставил в боковом саду дракона, который объедает сейчас кусты роз! В легенде говорилось, что он принесет шкуру монстра, а он приволок и его, вместе со шкурой.

— Я так рада, так рада, что вы здесь, Алан!

Адоранна смотрела снизу вверх, на симпатичное лицо графа.

— Скажи, ты ведь никогда не уйдешь и не оставишь меня здесь одну? Правда?

— Никогда, ваше высочество…

И пара, взявшись за руки, пошла дальше.

Как только они скрылись из вида, О'Лири вышел из-за укрытия, прошел к террасе и добрался по ней до маленькой двери, ведущей в кухню. Находившийся там повар с испугом посмотрел на него.

— Тс…с! — предупредил Лафайет. — Я путешествую инкогнито.

Он прошел через кухню, лавируя между горящими плитами и столами, заваленными продуктами, и вышел через заднюю дверь. Наконец по служебной лестнице Лафайет поднялся на пятый этаж. Здесь, в служебном крыле, никого не было видно. О'Лири быстро прошел по коридору и свернул за угол. Горничная в замызганном сером халате, оторвавшись от тряпки, подняла на него глаза. Лафайет внимательно посмотрел в покрасневшие от слез глаза Дафны. На лице у девушки отразились все чувства, переполнявшие ее. Сердце О'Лири готово было разорваться от счастья. Она улыбнулась. У Лафайета перехватило дыхание.

— Ваше высочество! — прошептала Дафна.

— Для тебя, девочка, Лафайет! — сказал О'Лири и обнял ее. — Принцесса Адоранна просто прелесть, и я обязан был сделать для нее все возможное. Но когда все было позади, именно твое лицо постоянно стояло передо мной.

— Но… Вы ведь король, сэр… а я простая…

— У нас и без того будет чем заняться. Зачем брать на себя хлопоты по управлению страной?

Эпилог

Выписка из вахтенного журнала Никодеуса, инспектора, порядковый номер 786.

«Местонахождение: Альфа 9–3, плоскость V-87, Фокс-22, 1-В (Артезия).

По вопросу: проведение вербовки Л. О'Лири.

…на следующий день после двойной свадьбы, отказавшись от трона в пользу принцессы Адоранны, объект, похоже, абсолютно успокоился, живет со своей супругой, леди Дафной, в комфортабельных апартаментах в западной пристройке дворца. Оборудование для транспортировки по-прежнему находится на своем месте, в закрытом помещении бывшей лаборатории настоящего корреспондента. Линия и впредь будет круглосуточно под наблюдением. Количество поступающих квалифицированных добровольцев явно недостаточно, поэтому ряд важных заданий ждут своей очереди. Несколько раз объект поднимал трубку, прислушивался к гулу, но пока ни разу не звонил».

ЗАТЕРЯВШИЙСЯ В МИРАХ

1

Теплым осенним днем Лафайет О'Лири сидел в обитом парчой кресле в своей просторной библиотеке. Ее высокое окно со шторами выходило во дворцовые сады Артезии. Лафайет О'Лири, в прошлом гражданин США, теперь, после пожалования ему рыцарского звания, стал сэром Лафайетом О'Лири. На нем были алые брюки до колен, белоснежная рубашка из дорогого шелка и туфли из мягкой кожи с золотыми пряжками. На одном из пальцев поблескивало кольцо с крупным изумрудом, а другой палец украшал массивный серебряный перстень с изображением секиры и дракона. Рядом на столе стоял высокий бокал с холодным вином. Из усилителей, скрытых портьерами, лилась нежная мелодия Дебюсси.

О'Лири подавил зевок и отложил в сторону книгу, которую рассеянно листал. Это был толстый, обтянутый кожей том по искусству внушения — со множеством гравюр, но, увы, без конкретных рекомендаций. Вот уже три года — с тех самых пор, как Центральная сняла досадное вероятностное напряжение в континуумах, перенеся его сюда из Колби Конерз, — он без видимых результатов пытался восстановить свою утраченную способность управлять физическими энергиями. Об этом писал профессор доктор Ганс Йозеф Шиммеркопф в своем основательном труде по практике месмеризма. «Вот уж действительно стоящая книга!» — подумал Лафайет. К сожалению, он успел прочитать только начало первой главы. Какая жалость, что ему не удалось захватить ее с собой в Артезию! Но под конец события стали развиваться слишком стремительно — ему пришлось выбирать: либо пансион миссис Макглинт, либо жизнь с Дафной во дворце. Разве можно было колебаться?

«Чудесное было время», — размышлял Лафайет. Все эти годы в Колби Конерз он чувствовал, что не создан для того, чтобы быть простым чертежником и получать гроши, питаясь сардинами. Жизнь проходила в мечтах. И вот однажды ему в руки случайно попала старинная книга профессора Шиммеркопфа.

Стиль был несколько архаичен, но основную мысль он понял: если сосредоточиться, то мечты могут превратиться в реальность, или, по крайней мере, возникнет иллюзия того, что они превратились в реальность. Ну что ж, если посредством самовнушения можно превратить убогую комнату в покои, украшенные шелковыми узорчатыми портьерами и наполненные ночными ароматами и отдаленной музыкой, то почему бы не попробовать?

Лафайет попробовал — и его попытка увенчалась поразительным успехом. Только он представил живописную старинную улочку в живописном старинном городке, как — раз: он тут же там и оказался. Окружающие его предметы, звуки и запахи делали иллюзию вполне реальной. Он знал, что это всего лишь самовнушение, но от этого мираж не утрачивал своего очарования. Когда же события приняли нежелательный оборот, он сделал еще одно удивительное открытие: если это и был мираж, то он не мог вернуться из него к реальной действительности. Артезия оказалась настоящей, такой же настоящей, как и Колби Конерз. Более того, некоторые утверждали, что Колби Конерз — сон, приснившийся ему, а по-настоящему существует только Артезия.

Конечно, потребовалось время, чтобы понять, что именно Артезия была его духовной родиной. Какое-то время Лафайету казалось, что он вот-вот ответит на извечный вопрос о том, проснется ли когда-нибудь человек, которому приснилось, что он упал со скалы. Впрочем, со скалы он не падал, зато у него была реальная возможность умереть практически любым иным способом. Сначала его вызвал на дуэль граф Алан, и только ночной горшок, метко брошенный Дафной из окна дворца в психологически верный момент, спас его от верной смерти. Затем король Горубл потребовал, чтобы он отправился на охоту на дракона, обещая взамен сохранить ему жизнь. После этого, удачно избежав всевозможных опасностей, он убил Лода, двуглавого великана. Позже Лафайет узнал, что и Лод, и его прирученный алозавр — дракон, наводивший ужас на всю страну, — были перенесены в Артезию с другой планеты по приказу лжекороля Горубла.

В душе Лафайет признавал, что его заслуги во всем этом мало. Только благодаря счастливому стечению обстоятельств ему удалось разоблачить узурпатора, убившего законного короля и похитившего наследника. Лжекороль Горубл перенес ребенка в другой континуум на корабле «Травелер», который он незаконно прихватил из Центральной, где прежде выполнял обязанности агента и обладал большими полномочиями в межпространственных вопросах. Лишь в самый последний момент Лафайет сумел спасти принцессу Адоранну. Горубл решил избавиться от нее, пытаясь сохранить за собой королевский трон. Лишь по чистой случайности, полагая, что рана его смертельна, Горубл признался, что Лафайет О'Лири и есть законный король Артезии.

Возникла весьма неловкая ситуация, из которой сам же Горубл нашел выход — упав в «Травелер», он мгновенно исчез из их жизни. После этого Лафайет отрекся от престола в пользу принцессы Адоранны и счастливо зажил с очаровательной и преданной Дафной.

Лафайет вздохнул и, поднявшись на ноги, посмотрел в окно. Внизу, в дворцовых садах, гости пили чай. Видимо, чаепитие подходило к концу, так как вот уже несколько минут Лафайет не слышал ни разговоров, ни смеха. Дорожки и лужайки почти опустели. Последние гости шли к воротам; одинокий дворецкий спешил к кухне с подносом чашек, тарелок и смятых салфеток. Служанка в короткой юбке, открывавшей стройные ножки, сметала крошки с мраморного столика у фонтана. Вид ее кокетливого платья вызвал в душе Лафайета грустные воспоминания. Если сощуриться, то можно представить, что это Дафна — такая, какой он впервые увидел ее. «Все было тогда как-то веселее и проще», — печально подумал он. Конечно, были некоторые сложности: старый король Горубл был настроен отрубить ему голову, да и у великана Лода были примерно такие же намерения. Кроме того, надо было победить дракона, а о сложных отношениях с графом Аланом и Рыжим Быком и говорить не приходится.

Но теперь Лод и его страшный дракон были мертвы. Что же касается игуанодона, ручного дракона Лафайета, то он был жив и прекрасно себя чувствовал в заброшенном пороховом складе поблизости, где ежедневно съедал двенадцать охапок свежего сена. Алан женился на Адоранне и стал вполне любезен, так как повода к ревности больше не было. Рыжий Бык написал воспоминания и обзавелся маленькой уютной гостиницей под названием «Одноглазый», которая находилась на окраине столицы. Ну, а о Горубле никто ничего не знал — слишком уж поспешно покинул он данное измерение на своем «Травелере». Дафна была по-прежнему мила и очаровательна, но он редко видел ее. Титул графини не слишком вскружил ей голову, просто теперь ее жизнь, казалось, состояла из сплошных развлечений. Не то чтобы ему вновь хотелось оказаться в положении преследуемого беглеца или чтобы Дафна стала горничной, любящей его бескорыстной любовью, но…

Жизнь как будто остановилась: одно запланированное увеселение сменялось другим. Взять хотя бы намеченный на сегодня обед! А как прекрасно было бы очутиться вдвоем с Дафной вдали от всего света, в каком-нибудь уютном ресторанчике, где из проигрывателя льется тихая музыка…

Он очнулся от задумчивости. В Артезии не было ни ресторанчиков, ни неона, ни проигрывателей. Зато здесь есть маленькие уютные таверны с закопченными балками и пивными бочонками, перетянутыми медными обручами. В них парень с девушкой могут пообедать олениной при свете сальных свечей. И он с Дафной мог бы пойти в такую таверну. Им вовсе не обязательно участвовать в еще одном блестящем празднике.

Лафайет быстро направился к двери и, пройдя в соседнюю комнату, открыл дверцу шкафа, в котором висело множество великолепных туалетов. Он достал лиловый камзол с серебряными пуговицами. В такую погоду можно было бы обойтись и без камзола, но по протоколу он не мог появиться перед гостями в рубашке. Это вызвало бы недоуменные взгляды и расстроило Дафну, а принцесса Адоранна подняла бы свою идеально очерченную бровь…

Подумать только, чем все кончилось, размышлял Лафайет, натягивая камзол и торопливо спускаясь в зал: раз и навсегда заведенный порядок, однообразная рутина. Господи, да разве не то же самое сводило его с ума в Штатах, где он был бедным чертежником? Впрочем, он и сейчас находился в Штатах, по крайней мере географически. Артезия располагалась на карте там же, где и Колби Конерз. Она просто была в другом измерении, и в ней, как он считал, шла настоящая жизнь.

Но что же это за жизнь? Королевский бал, королевская охота, королевская регата. Бесконечная цепь блестящих праздников, на которых присутствовало блестящее общество, ведущее блестящие разговоры.

Что же его не устраивало? Разве не об этом он мечтал, когда жил в пансионе и ел на ужин сардины?

Именно об этом, с грустью признал он. И все-таки… все-таки ему было скучно.

Скучно. В Артезии, о которой он мечтал, — и скучно!

— Ерунда какая-то! — воскликнул Лафайет, спускаясь по широкой винтовой лестнице в Большой зал, украшенный позолотой и зеркалами. — У меня есть все, что мне нужно, а если чего-то нет, то стоит только приказать, и мне сразу же принесут. О такой девушке, как Дафна, можно только мечтать. В моем распоряжении на королевской конюшне три горячих скакуна, не считая Динни. В гардеробе у меня двести туалетов, каждый вечер — банкет и… и…

Он шел по черно-красным старинным плитам, и его шаги гулко разносились по залу. При мысли о завтрашнем дне, еще одном банкете, времени, потраченном впустую, его вдруг охватила тоска.

— К чему же я все-таки стремлюсь? — спрашивал он себя вслух, проходя мимо собственных отражений в высоких зеркалах, украшавших стены зала. Весь смысл работы сводится к тому, чтобы получить деньги и делать то, что ты хочешь. Я же и так делаю то, что хочу. — Он глянул в зеркало, отражавшее все великолепие его пурпурно-лилового наряда, расшитого золотом. — Правильно я говорю?

— Мы уедем, — бормотал он, торопливо направляясь к саду, — в горы или, может быть, в пустыню. Или же к морю. Держу пари, Дафна никогда раньше не купалась без купальника ночью, при луне. Со мною, во всяком случае. Мы возьмем еду и будем сами готовить, и наблюдать за рыбами и птицами, и описывать растения, и…

Он остановился на террасе, стараясь разглядеть в зелени сада стройную изящную фигурку Дафны. Последние гости ушли; дворецкий исчез, служанка тоже. Только старик-садовник медленно брел вдалеке.

Лафайет ступил на дорожку и замедлил шаг, не замечая ни аромата цветущей гардении, ни ленивого жужжания пчел, ни нежных вздохов ветерка в подстриженных кронах деревьев. Его энтузиазм растаял. Что толку уезжать отсюда? И он, и Дафна останутся прежними. Первый порыв воодушевления пройдет, ему станет не хватать удобного кресла и холодильника с продуктами, а Дафна начнет беспокоиться о своей прическе и о том, что происходит в ее отсутствие на праздниках во дворце. И потом укусы насекомых, палящее солнце и холодные ночи, подгоревшая еда и много других неудобств, от которых он успел отвыкнуть…

В конце дорожки мелькнула высокая фигура: граф Алан спешил куда-то. Лафайет окликнул его, но граф скрылся из виду, прежде чем Лафайет дошел до скрещения дорожек. Он повернул назад, теперь уже в совершенно подавленном состоянии. Впервые за три года у него возникло то щемящее чувство, которое он прежде испытывал в Колби Конерз, гуляя в сгущающихся сумерках по улицам и думая обо всем том, что он когда-нибудь сделает…

Лафайет выпрямился. Хватит валять дурака. Ему повезло, как никому на свете, и теперь надо просто наслаждаться жизнью. К чему искушать судьбу? Через час будет обед, на который он пойдет, как обычно, и будет, как обычно, принимать участие в разговоре. Но ему все еще не хотелось возвращаться. Не было настроения участвовать в светской беседе. Он посидит еще немного на своей любимой мраморной скамейке, пролистает последний номер «Популярного чародейства» и после этого вновь окунется в атмосферу веселья и шуток, парящую за обеденным столом. Надо не забыть сказать Дафне, как потрясающе она выглядит в своем новом платье, сшитом по последней артезианской моде. А потом они незаметно проскользнут в свои покои и…

Лафайет подумал, что уже давно не шептал соблазнительных предложений в хорошенькое маленькое ушко Дафны. Конечно, он был занят — пил вино и поддерживал беседу, а Дафну вполне устраивало общество других придворных дам, ведущих разговоры о плетении кружев и тому подобных вещах, пока мужчины сидят за бренди, курят сигары и обмениваются пикантными анекдотами.

Лафайет остановился и в недоумении посмотрел на куст азалии перед собой. Он так глубоко задумался, что не заметил, как прошел свой любимый уголок сада — скамейку у цветущего земляничного дерева, нежно журчащий фонтан, тенистые, раскидистые вязы и ровную лужайку, полого спускающуюся к тополям у озера.

Он пошел назад и вновь очутился на повороте дорожки, где перед ним промелькнул Алан. Странно. Он опять повернул, оглядел пустые дорожки, тряхнул головой и решительно направился вперед. Через десять шагов он увидел перед собой широкую аллею, ведущую назад к террасе.

— Я разучился ориентироваться, — пробормотал он. — Я уверен, что это первый поворот после фонтана…

Он помедлил, растерянно глядя на неожиданно уменьшившуюся лужайку. Фонтана нигде не было видно. Перед ним была только усыпанная опавшими листьями дорожка из гравия, которая упиралась в кирпичную стену. Но ведь кирпичная стена должна быть дальше, за прудом с утками. Лафайет поспешил вперед, свернул… Дорожка переходила в еле заметную тропку, скрывавшуюся в густо разросшейся траве. Он повернулся — и наткнулся на плотную стену кустарника. Острые ветки преграждали ему путь, цепляясь за кружевные манжеты. Он с трудом выбрался на маленькую полянку, усеянную одуванчиками. Нигде не было видно ни клумб, ни скамеек, ни дорожек. Дворец, казавшийся покинутым и заброшенным, вырисовывался на фоне помрачневшего неба. Наглухо закрытые окна походили на невидящие глаза; по террасе ветер гнал опавшие листья.

О'Лири быстро взбежал по ступенькам на террасу и через застекленную дверь вошел в зеркальный зал. Пыль толстым слоем лежала на мраморном полу. Его шаги отдавались гулким эхом, пока он торопливо шел к караульному помещению. Он распахнул дверь — из пустой комнаты пахнуло затхлостью и сыростью.

Вернувшись в коридор, Лафайет крикнул. Ответа не последовало. Он стал открывать двери, заглядывая в пустые комнаты. Потом остановился, прислушиваясь, но до него донеслось только далекое щебетанье птиц.

— Этого не может быть, — сказал он вслух, стараясь взять себя в руки. Не могли же они все собраться и незаметно уехать, не сказав мне ни слова. Дафна на такое не способна…

Он кинулся вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Из коридора верхнего этажа исчез ковер, со стен сняли старинные портреты придворных. Он распахнул дверь в свои покои и увидел пустую комнату с голыми окнами.

— Боже милостивый, меня ограбили! — ахнул Лафайет. Он повернулся к шкафу и чуть было не ударился лбом о стену. Никакого шкафа не было, а стена стояла на двенадцать футов ближе, чем раньше.

— Дафна! — прокричал он и бросился в зал. Зал сделался заметно меньше, а потолок — ниже. И стало темнее, так как половина окон исчезла. Его крик, эхом прокатившийся по пустому дворцу, остался без ответа.

— Никодеус! — вспомнил он. — Мне нужно позвонить в Центральную Никодеусу! Он подскажет, что делать.

Лафайет кинулся к двери, ведущей в башню, и устремился вверх по каменным ступеням узкой винтовой лестницы в лабораторию бывшего придворного мага. Конечно, Никодеуса давно там не было: его отозвала Центральная для работы в другом месте. Но в шкафчике на стене лаборатории сохранился телефон. Успеть бы попасть туда, прежде чем… прежде чем… Лафайет отогнал прочь эту мысль. О том, что шкафчик может быть пуст, он старался даже не думать.

Тяжело дыша, он вбежал на верхнюю лестничную площадку и протиснулся в узкую комнатку с гранитными стенами. Верстаки и полки в ней были завалены чучелами сов, будильниками, бутылками, обрывками проволоки и устройствами странной формы из меди, латуни и стекла. С высокого, покрытого паутиной потолка свешивался на проволоке позолоченный скелет под толстым слоем пыли. Сразу же за ним находился длинный, черный, потрескавшийся пульт управления со множеством шкал и датчиков, теперь погасших и немых. Лафайет повернулся к запертому шкафчику у двери, достал маленький золотой ключик, вставил его в замочную скважину и, затаив дыхание, открыл дверцу. Со вздохом облегчения он схватил трубку старомодного телефонного аппарата, оказавшегося внутри. Раздался слабый и далекий прерывистый гудок.

О'Лири облизнул пересохшие губы, стараясь сосредоточиться.

«9-5-3-4-9-0-0-2-1-1», — набирал он номер, произнося каждую цифру.

В трубке раздались щелчки. Лафайет почувствовал, как пол шевелится под ним. Он посмотрел под ноги: вместо шероховатых каменных плит пол теперь покрывали неструганые доски.

— Скорей же, черт возьми! — простонал Лафайет. Он подергал за рычаг и услышал в ответ мягкое электрическое потрескивание.

— Отвечайте же! — завопил он. — Только вы мне можете помочь.

Его волос коснулся порыв холодного ветра. Он резко повернулся — крыша исчезла, Лафайет стоял в совершенно пустой комнате, пол которой покрывали сухие листья и птичий помет. На его глазах освещение стало меняться. Он вновь обернулся — стены, на которой крепился шкафчик, не было; ее заменил один-единственный столб. Трубка стала выскальзывать из руки, и, все еще поворачиваясь, он судорожно вцепился в телефонный аппарат, который покачивался теперь на крыле ветхой ветряной мельницы, а сам он примостился на ее крыше. Стараясь удержаться на шатающейся и скрипящей мельнице, он глянул вниз и увидел перед собой нечто напоминающее заброшенное капустное поле.

— Центральная! — проговорил он с трудом, как будто чья-то рука сдавила ему горло. — Вы не можете бросить меня здесь. — Он отчаянно потряс аппарат. Все было бесполезно.

После трех безуспешных попыток Лафайет с непонятной осторожностью бережно повесил трубку. Схватившись за свою ненадежную опору, он огляделся вокруг. Внизу простирались покрытые ежевикой холмы, а на расстоянии четверти мили виднелся меленький городок несколько убогих домишек на берегу озера, не больше. Он заметил, что ландшафт был точно такой же, как в Артезии — или Колби Конерз, — но не было видно ни башен, ни улиц, ни парков.

— Все исчезло, — прошептал он. — Все, чем я был недоволен, — он запнулся. — А заодно и то, чем я был доволен — Дафна, наши покои, дворец. Как раз подходило время обеда…

При этой мысли у него засосало под ложечкой, где-то рядом со средней пуговицей изящного камзола, который он надел менее получаса назад. Лафайет поежился. Становилось холодно, быстро сгущалась тьма. Нельзя было дольше оставаться здесь, на ветряной мельнице, около умолкшего телефона. Прежде всего, необходимо спуститься на землю, а там…

Это все, что ему пришло в голову. «Первым делом надо подумать о самом необходимом, — сказал он себе. — А потом я решу, что делать дальше».

Лафайет неуверенно попытался поставить ногу на прогнившее крыло: оно казалось очень непрочным. Он занозил руки о неструганое дерево. А при первой же попытке двинуться крыло со страшным скрипом медленно подалось вниз.

Лоб О'Лири, несмотря на холодный ветер, покрыла легкая испарина. Было ясно, что праздная жизнь сказалась на его физическом состоянии. Ушли в прошлое дни, когда он вставал на рассвете, проводил целый день за чертежной доской, ужинал сардинами, и у него хватало сил ставить вечерами опыты с пластмассами и выращивать культуры пенициллина. Как только он выберется отсюда — если вообще сумеет выбраться, — он серьезно займется атлетизмом, утренней гимнастикой, каратэ, джиу-джитсу, будет ходить на прогулки и сядет на белковую диету…

* * *

Легкое дребезжание звонка было почти неслышным под открытым небом. Лафайет замер, прислушиваясь, стараясь определить, не послышалось ли ему. Может быть, это был звон колокола в деревне или отдаленное позвякивание колокольчика коровы, если здесь вообще были коровы с позвякивающими колокольчиками…

Когда раздался второй звонок, Лафайет так стремительно ринулся вверх, что сломал два ногтя. Он оступился, на мгновение повиснув на одной руке, но вряд ли заметил это. Через секунду он схватил трубку и прижал ее к уху — не тем концом.

— Алло, — прокричал он, задыхаясь. — Алло, Лафайет О'Лири слушает… Услышав пронзительный писк у самого рта, он быстро перевернул трубку.

— …Говорит Прэтвик, помощник инспектора по континуумам, — раздалась скороговорка. — Простите, что потревожил вас в ваше свободное время, но здесь, в Центральной, возникла чрезвычайная ситуация, а в связи с этим основной личный состав должен приступить к исполнению служебных обязанностей. По нашим сведениям, вы состоите в резерве в Локусе Альфа 9–3, Плоскость V-87, Фокс-22, 1-В, иначе говоря, в Артезии. Правильно?

— Да, — ответил Лафайет. — То есть нет, не совсем правильно. Дело в том, что…

— Итак, обстоятельства требуют, чтобы вы немедленно покинули дворец и начали действовать в подполье. Отныне вы — заключенный лагеря строгого режима, где отбываете девяносто девять лет за особо серьезное нарушение закона. Понятно?

— Послушайте, мистер Прэтвик, вы не вполне представляете мое положение, — поспешно перебил его О'Лири. — В настоящий момент я сижу на ветряной мельнице — по-видимому, это все, что осталось от королевского дворца.

— Вы немедленно прибудете в секретный центр, находящийся на пересечении дворцовой сточной трубы и городского коллектора. Это на двенадцать футов ниже Королевской очистной станции, в двух милях к северу от города. Все ясно? Вы, конечно, будете переодеты: лохмотья, вши, ну и все прочее. Наш человек переправит вас в лагерь, предварительно снабдив всем необходимым: искусственными мозолями, кандалами, цинготными кровоподтеками…

— Минуточку! — прокричал Лафайет. — Я не могу выполнять секретное задание в Артезии.

— Почему же? — прозвучал удивленный вопрос.

— Потому что меня нет в Артезии, черт побери! Я пытаюсь вам это объяснить. Я нахожусь на высоте ста футов над пустырем, от смерти на волосок. Стоило мне выйти прогуляться в сад, как исчезла скамейка, и весь сад вместе с ней, и…

— Вы сказали, что вы не в Артезии?

— Почему вы не даете мне договорить? Случилось нечто ужасное…

— Отвечайте: да или нет, — резко перебил его голос в трубке. — Вы, видимо, не понимаете, что возникшая чрезвычайная ситуация может повлиять на весь континуум, включая и Артезию!

— В этом-то все и дело! — вскричал О'Лири. — Нет! Я не в Артезии…

— Вот как, — коротко прозвучало в трубке. — В таком случае, простите за беспокойство…

— Прэтвик! Не вешайте трубку! — взмолился О'Лири. — Вы моя единственная надежда. Мне нужна ваша помощь. Все исчезло, вам понятно? Дворец, город, само королевство, насколько я могу судить…

— О'Лири, я мог бы попробовать соединить вас с бюро находок и…

— Эй, послушайте! Я помог вам однажды! Теперь ваша очередь! Помогите мне выбраться отсюда и вернуться обратно в Артезию!

— Исключено, — последовал резкий ответ. — Мы занимаемся сегодня вопросами девятой очередности, ваше же дело едва тянет на третью. Поэтому…

— Вы не можете вот так бросить меня здесь! Где Никодеус? Он скажет вам…

— Никодеус переведен в Локус бета 2–0, он действует теперь под видом монаха-капуцина, занимающегося алхимией. Вы не сможете с ним связаться в течение следующих двадцати восьми лет плюс-минус шесть месяцев.

— Неужели нельзя что-нибудь сделать? — простонал Лафайет.

— Знаете что, О'Лири, я тут просмотрел ваше досье. Похоже, что вы попали в черный список за несанкционированное использование физических энергий, а затем на вас направили гаситель, подавляющий энергии. Вы действительно оказали нам в свое время важные услуги. Тем не менее прекратить действие гасителя я не уполномочен, но, между нами говоря, это, конечно, не для протокола, — я бы мог вам кое-что посоветовать. Только не проболтайтесь, что я с вами говорил об этом.

— Не тяните время, говорите же!

— Так. Сейчас-сейчас. Нашел:

Вы можете отведать рагу и фрикадельки,

Но что на свете может быть прекрасней, чем сардельки?

Что каждому по вкусу — от Бронкса до Майами?

Ответ загадки прост — …

— Ну все, О'Лири. Идет главный инспектор, мне пора идти. Удачи! Звоните нам, если, конечно, останетесь в живых.

— Минуточку! Вы не сказали, какой ответ загадки. — Лафайет в бешенстве задергал рычаг, но услышал только насмешливые гудки. Затем раздалось шипение, и телефон умолк.

Лафайет застонал и повесил трубку.

— Фрикадельки! — раздраженно повторил он. — Рагу! Вот вся благодарность за годы верной службы. Делаешь вид, что тебя вполне устраивает вся эта жизнь — Дафна, вино, обеды, псовые охоты, а на самом деле постоянно готов приступить к делу при первом же звонке проклятого телефона…

Он замолчал, тяжело вздохнув.

— Опять говоришь чепуху, О'Лири, — решительно сказал он себе. Признайся: это были лучшие годы твоей жизни. Ты мог бы в любой момент позвонить в Центральную и попросить назначения на трудную работу, но ты этого почему-то не сделал. Нечего хныкать теперь, когда наступили тяжелые дни. Затяни потуже ремень, оцени обстановку и действуй.

Он посмотрел вниз. В густеющих сумерках далеко под ним лежала земля.

— Итак — с чего начать? — спросил он себя. — Какие шаги необходимо предпринять, чтобы попасть из одного измерения в другое?

— Физические энергии! — вдруг осенило его. — Какой же я болван! Разве не благодаря им я из Колби Конерз попал в Артезию? И надо перестать разговаривать с собой, — добавил он вполголоса. — Не то люди подумают, что я рехнулся.

Вцепившись в крышу, О'Лири закрыл глаза и постарался сосредоточиться на мыслях об Артезии: вспомнить ее запахи и звуки; живописные старинные улочки, разбегающиеся от дворцовых башен; таверны и высокие дома с каменными основаниями; крошечные, чистенькие магазины, булыжную мостовую, паровые автомобили и электрические лампочки в сорок ватт…

Он приоткрыл один глаз — никаких изменений. Он все так же сидел на самом верху ветряной мельницы, а под ним все тот же пустынный склон вел к убогой деревушке у озера. В Артезии это озеро было зеркальным прудом, по которому среди цветущих лилий плавали лебеди. Даже в Колби Конерз это был вполне приличный пруд, и только конфетные фантики на его поверхности напоминали о цивилизации. Здесь же маслянистая поверхность озера была покрыта ряской. Пока он размышлял об этом, из хижины на берегу проковыляла женщина и выплеснула в воду ведро помоев. Лафайет поморщился и попытался еще раз. Он мысленно представил задорное личико Дафны, грубые черты шута Йокабампа, мужественное лицо графа Алана, будто взятое с рекламного объявления, и тонкий аристократический профиль принцессы Адоранны.

Ничего. Характерного толчка в ровном потоке времени не последовало. Конечно, ему не приходилось пользоваться физическими энергиями с тех самых пор, как на Центральной обнаружили, что именно он был виновником вероятностных напряжений в континуумах, и направили на него гаситель. И все-таки он надеялся, что здесь к нему вернется его утраченная способность. И тогда…

Что там такое говорил по телефону этот бюрократ? Хотел дать какой-то совет? А потом выпалил всю эту тарабарщину о загадке, прежде чем повесить трубку. Во всем этом мало проку. Он должен полагаться на свои собственные силы, и чем скорее он это поймет, тем лучше.

— Ну и что же теперь? — обратился Лафайет к холодным сумеркам и сам себе ответил:

— Для начала надо спуститься с этого насеста. Иначе ты окоченеешь и примерзнешь к мельнице.

Бросив прощальный взгляд на телефон, Лафайет начал медленно спускаться вниз.

Почти совсем стемнело, когда Лафайет очутился, наконец, на земле, в зарослях высохшей травы. Он потянул носом воздух — со стороны деревушки шел приятный запах жареного лука. Он нащупал в кармане несколько монет: надо попытаться найти приличную таверну, закусить и, быть может, заказать кувшинчик вина, чтобы успокоить нервы. Потом он попробует что-нибудь разузнать — очень осторожно, конечно. Лафайет еще не знал, с чего он начнет, но решил осмотреться на месте. Он начал спускаться по склону слегка прихрамывая, так как подвернул ногу, падая на землю. Похоже, что с возрастом он начал утрачивать форму. Давно прошли времена, когда он прыгал по крышам, как акробат, взбирался по веревкам, отбивался от грабителей, приручал драконов — и покорял Дафну. Сердце Лафайета болезненно сжалось, когда он представил себе ее задорное личико. Что она подумает, когда обнаружит его исчезновение? Бедняжка, ее сердце разобьется от горя…

А если нет? Последнее время он уделял ей так мало внимания, что она, вероятно, первое время вообще не заметит его отсутствия. Быть может, как раз сейчас с ней любезничает кто-нибудь из придворных щеголей, которые вечно болтаются во дворце. Предполагается, что они должны овладевать рыцарским искусством, на самом же деле — бездельничают, пьют, играют в карты и волочатся за женщинами…

Лафайет сжал кулаки. Они, словно стервятники, кинутся да бедную, беззащитную Дафну, как только узнают, что она осталась одна. Бедная, неопытная девочка, сможет ли она устоять против опытных обольстителей? А вдруг Дафна поддастся на льстивые уговоры и тогда…

— Что за ерунда, — опомнился Лафайет. — Я вполне могу положиться на Дафну. Может быть, она несколько легкомысленна, но сумеет дать отпор любому проходимцу, который попробует приударить за ней. Дафна достаточно долго орудовала метлой, чтобы не промахнуться в нужный момент. Да и став графиней, она не утратила ловкости движений, занимаясь верховой ездой, теннисом и плаванием. — Лафайет представил ее стройную изящную фигурку в открытом купальнике на мостике бассейна…

— Хватит об этом, — скомандовал он себе. — Сосредоточься на самом важном. Только что же сейчас самое важное? — подумал он.

Главная улица города представляла собой кривую, немощеную дорогу со множеством выбоин, по которой с трудом проехала бы повозка. На ее обочинах то тут, то там виднелись кучи мусора, очистки и яичная скорлупа. Лафайет отметил, что консервных банок здесь еще не было. В окнах, затянутых промасленной пергаментной бумагой, светили тусклые огоньки. По дороге он встретил двух-трех местных жителей, которые, оглядев его украдкой, скрылись в переулках еще более темных и узких, чем главная улица. Впереди он увидел грубо размалеванную вывеску, скрипящую под холодным ветром над покосившейся дверью. На ней был изображен уродливый мужчина в серой одежде и с тонзурой. В руке он держал кружку. Надпись, сделанная над ним кривыми готическими буквами, гласила: «Приют нищего». При виде этого убогого трактира Лафайет с тоской вспомнил уютную таверну под названием «Секира и Дракон», где он имел обыкновение устраивать пирушки в компании друзей…

Он опять подумал о том, что Дафна осталась дома одна.

— Во всяком случае, я надеюсь, что она одна, — простонал Лафайет. Какой же я был болван. Только бы вернуться, уж я постараюсь загладить свою вину…

И взяв себя в руки, он толкнул низкую дверь, ведущую в трактир.

От кухонного чада, стоявшего в трактире, у Лафайета защипало глаза. В нос ударил запах скисшего пива, угля, подгоревшей картошки и других, менее приятных компонентов. По неровному земляному полу он направился к покосившейся стойке, пригибая голову, чтобы не стукнуться о низкие балки, с которых свешивались связки лука. У стойки спиной к нему стояла худая женщина в сером домотканом платье, с засаленной косынкой на голове. Она протирала тряпкой закопченный горшок, напевая что-то себе под нос.

— Э… — начал Лафайет, — могу ли я заказать что-нибудь перекусить? Ничего особенного, скажем, парочку куропаток, несколько артишоков и хорошее сухое вино — например, Пуйи-Фвиссе, пятьдесят девятого года…

— Однако ты шутник, — заметила женщина, по-прежнему стоя к нему спиной.

— Ладно, в таком случае омлет, — поспешно сказал Лафайет. — Сыр с тунцом тоже подошел бы. Ну и горячие гренки с крепким пивом.

— Ты меня уморишь, — сказала женщина. — Я умираю со смеху: ха-ха-ха.

— Не могли бы вы мне сделать бутерброд с ветчиной? — в голосе Лафайета прозвучало отчаяние. — Я особенно люблю баварскую ветчину с ржаным хлебом…

— Колбаса с пивом, — отрезала кухарка. — Хочешь ешь, не хочешь убирайся.

— Я согласен, — сказал Лафайет. — Поджарьте ее без кожуры, пожалуйста.

Женщина повернулась, отбросила с лица прядь светлых волос.

— Эй, Халк, — прокричала она. — Отрежь кусок колбасы, очисть и поджарь ее для нашего гостя.

Лафайет с изумлением увидел большие голубые глаза, маленький, безупречной формы носик, растрепанные, но безусловно прекрасные светло-русые вьющиеся волосы.

— Принцесса Адоранна! — воскликнул он. — А вы как здесь очутились?

2

Кухарка устало взглянула на Лафайета.

— Мое имя Свайнхильд, приятель, — сказала она. — А как я сюда попала, слишком долго рассказывать.

— Адоранна, вы не узнаете меня? Я Лафайет, — в отчаянии прокричал он. Я разговаривал с вами только сегодня утром, за завтраком. — Раздвижное окошко за ее спиной с грохотом открылось, и оттуда показалось сердитое лицо с волевым подбородком и правильными чертами, но заросшее щетиной.

— За завтраком, да? — прорычал незнакомец. — Пожалуй, для начала я потолкую с этим парнем.

— Алан! — воскликнул Лафайет. — Ты тоже?

— Это что еще значит: я тоже?

— Я хотел сказать… Я думал, то есть, конечно, я и не подозревал до последнего момента, что она… Я хочу сказать, что ты…

— Что, опять мне наставила рога? — Владелец небритого лица вытянул длинную мускулистую руку, стараясь схватить женщину. Но та отскочила в сторону со сковородкой в руке.

— Только тронь меня, обезьяна, и я раскрою твою глупую башку! взвизгнула она.

— Ну, ну, полегче, Адоранна, — примирительно сказал Лафайет. — Сейчас не время для любовной ссоры…

— Любовной ссоры! Ха! Чего я только не натерпелась от этого идиота… Она не успела закончить мысль, как предмет их беседы выскочил из кухни через распахнувшуюся дверь. Женщина отпрыгнула в сторону, подняла сковородку и с глухим стуком опустила ее на взлохмаченную голову Халка. Тот сделал несколько неверных шагов и повалился на стойку рядом с Лафайетом.

— Что будем пить, дружище? — пробормотал он и свалился вниз с оглушительным грохотом. Женщина отбросила в сторону сковородку, послужившую для самообороны, и наградила Лафайета сердитым взглядом.

— Зачем понадобилось его злить? — спросила она, оглядывая О'Лири с ног до головы. — Ведь я тебя впервые вижу. Кто ты, в конце концов? Клянусь, я ему с тобой не изменяла.

— Не может быть, чтобы вы меня не помнили! — воскликнул Лафайет. — Что здесь произошло? Как вы с Аланом попали в этот свинарник? Где дворец? А Дафна? Вы не видели Дафну?

— Даффи? У нас зовут так одного бродягу, у которого не все дома. Он сюда заходит иногда — клянчит, чтобы ему налили. Только последнее время я его не видела…

— Да нет, я сказал Дафна. Это девушка, точнее, моя жена. Она невысокого роста, но маленькой ее не назовешь, красивая, стройная, у нее темные волосы…

— Мне бы она пришлась по вкусу, — послышалось с пола глухое бормотание. — Вот подождите, только встану на ноги…

Женщина пихнула Халка ногой в голову и властно прикрикнула:

— Проспись, болван!

Потом игриво взглянула на Лафайета и пригладила волосы.

— Послушай, чем я хуже этой особы, — небрежно спросила она.

— Адоранна! Я говорю о Дафне — графине — моей жене!

— Ну конечно, о графине! Сказать по правде, нам последнее время не до графинь. Все больше считаем наши жемчуга, такие дела. А теперь, если ты не возражаешь, я уберу эту падаль.

— Позвольте вам помочь, — быстро предложил Лафайет.

— Это лишнее. Я и сама могу справиться.

— С ним все в порядке? — Лафайет перегнулся через стойку и посмотрел на шеф-повара, не по своей воле отошедшего ко сну.

— С Халком-то? Его можно бить по башке подковой, даже если она будет на лошадином копыте.

И, схватив Халка за ноги, она потащила его на кухню.

— Постойте, Адоранна, послушайте…

— Что еще за имя ты придумал? Я уже сказала — меня зовут Свайнхильд.

— Вы и в самом деле меня не помните? — Лафайет вглядывался в знакомое прекрасное лицо, испачканное сажей и жиром.

— Ну, хватит, с меня довольно, дружок. Кончай паясничать и убирайся отсюда: мне пора закрывать трактир.

— Но ведь еще рано.

Свайнхильд вскинула бровь:

— А ты можешь еще что-нибудь предложить?

— Мне надо с вами поговорить, — взмолился Лафайет.

— За это нужно платить, — решительно ответила Свайнхильд.

— С-сколько?

— По часам или на всю ночь?

— Я думаю, мне хватит несколько минут, чтобы все объяснить, — живо отозвался Лафайет. — Прежде всего…

— Одну минутку. — Женщина отпустила ноги Халка. — Мне нужно надеть рабочую одежду.

— Вы и так прекрасно выглядите, — поспешно остановил ее Лафайет. — Как я только что сказал…

— Кто ты такой, чтобы учить меня, что мне делать?

— Как кто я такой? Ведь мы с вами давно знакомы. Помните нашу первую встречу? На балу, который устроил король Горубл, чтобы отпраздновать мое согласие отправиться на бой с драконом? На вас еще было голубое платье, расшитое жемчугом, а на поводке вы вели тигренка…

— Бедняга, — воскликнула Свайнхильд, начиная что-то понимать. — Ты не в своем уме, верно? Что же ты раньше не сказал? Послушай, — вдруг сообразила она, — когда ты сказал, что хочешь поговорить со мной, ты на самом деле хотел только поговорить, да?

— Конечно, что же еще? А теперь, Адоранна, выслушайте меня. Я не знаю, что произошло — быть может, какое-то гипнотическое внушение, — но я уверен, что если вы постараетесь, то вспомните меня. Попробуйте сосредоточиться: представьте большой дворец из розового кварца, рыцарей и дам в изысканных туалетах, вереницу веселых праздников и торжеств…

— Не торопись, голубчик. — Свайнхильд достала из-под прилавка бутылку, выбрала два мутных стакана из груды посуды, сваленной в деревянную мойку, и наполнила их. Она приподняла свой стакан и вздохнула.

— Твое здоровье, приятель. Ты такой же ненормальный, как пара скачущих белок, но, надо признаться, у тебя занятные фантазии.

Уверенным движением она подняла стакан и залпом осушила его. Лафайет отхлебнул из своего стакана, скривился, а затем выпил все до дна. С непривычки он закашлялся, и Свайнхильд сочувственно посмотрела на него.

— Дело в том, что… — начал Лафайет и запнулся. — Дело в том, что я не могу ничего объяснить, — безнадежно закончил он.

Вдруг с новой силой заныли ссадины и ушибы. Он с тоской подумал о хорошем обеде, горячей ванне и теплой постели.

Свайнхильд погладила его руку своей жесткой маленькой ладонью.

— Не переживай об этом, дорогой. Завтра, может быть, все станет лучше.

Потом резко прибавила:

— Только я в этом сильно сомневаюсь.

Она вновь наполнила свой стакан, осушила его и, взяв пробку, решительно заткнула ею бутылку.

— Лучше не будет, пока правит этот козел, герцог Родольфо.

Лафайет до краев наполнил свой стакан и вновь залпом выпил его, не сознавая, что он делает, пока огненная жидкость не обожгла ему горло. Отдышавшись, он спросил:

— Не могли бы вы сказать мне, где я нахожусь и что здесь происходит? Похоже, это не Артезия. И тем не менее, существует определенное сходство: вы с Аланом, например, да и ландшафт в целом. Если мне удастся установить и другие существенные параллели, то я, возможно, сумею во всем разобраться.

Свайнхильд рассеянно почесала под мышкой.

— Рассказывать-то особенно нечего. Пару лет тому назад это было вполне приличное герцогство. Мы, понятно, не были богаты, но как-то сводили концы с концами. Потом дела пошли хуже и хуже: налоги, правила, законы. Сначала все пожрала саранча, потом два года подряд урожай винограда страдал от милдью, потом кончились дрожжи, а вслед за ними исчез и эль. Мы кое-как перебивались на импортном роме, но потом и он кончился. С тех пор сидим на пиве и колбасе из сурков.

— Кстати, о сурках, — сказал Лафайет. — Это, должно быть, вкусно.

— Бедняга, ты, видно, проголодался.

С этими словами Свайнхильд подняла брошенную сковородку, помешала угли в очаге и бросила лепешку из серого подозрительного мяса в плавящийся на сковороде жир.

— Расскажи мне об этом герцоге Родольфо, — предложил Лафайет.

— Я только раз и видела его, когда однажды в три часа ночи возвращалась из герцогских казарм. Я там, понимаешь, навещала заболевшего приятеля. А старикашка в это время прогуливался в своем саду. Было еще рано, вот я и решила перелезть через забор и завести с ним знакомство. Такие, как он, не в моем вкусе, но связи во дворце никогда не помешают.

И Свайнхильд кинула на Лафайета взгляд, который должен был выражать смущение.

— Но старый дурак быстренько выдворил меня оттуда, — закончила она, разбивая крохотное яйцо о край сковороды. — Начал говорить, что я ему в племянницы гожусь. На большее у него ума не хватило. Вот я и спрашиваю: как может этот старый осел управлять страной?

Лафайет задумался.

— Скажи мне, э-э… Свайнхильд, как мне получить аудиенцию у этого герцога?

— Не стоит пробовать, — посоветовала она. — У него скверная привычка бросать львам всех, кто ему не угодит.

— Только он может знать, что здесь происходит, — размышлял вслух Лафайет. — Видишь ли, я полагаю, что Артезия на самом деле не исчезла исчез я.

Свайнхильд глянула на неге через плечо, прищелкнула языком и покачала головой.

— Подумать только, тебе ведь не дашь много лет, — сказала она.

— Много лет? Да мне еще нет и тридцати, — возразил Лафайет. — Хотя, по правде сказать, сегодня я чувствую себя столетним стариком. Но теперь у меня есть хоть какой-то план, это уже легче. — Он принюхался. Свайнхильд поставила перед ним тарелку с отбитыми краями, на которую переложила поджаренную лепешку и коричневатую яичницу.

— Это действительно сурок? — с сомнением спросил он, искоса разглядывая угощение.

— Совершенно верно, сурок, как я и обещала. Желаю приятного аппетита, господин. Лично я никогда не могла проглотить эту гадость.

— Послушай, почему бы тебе не называть меня Лафайетом, — предложил он, принимаясь за еду. По виду блюдо отдаленно напоминало клейстер, но оказалось совершенно безвкусным, что, вероятно, было к лучшему.

— Это слишком длинно. Я буду звать тебя Лейф.

— Лейф! Как будто я какой-нибудь увалень в комбинезоне на одной лямке и босиком, — запротестовал Лафайет.

— Ну вот что, Лейф, — сказала Свайнхильд тоном, не терпящим возражений, и положила локти на стол. — Хватит молоть ерунду. Чем скорее ты выкинешь из головы свои бредовые фантазии, тем лучше. К чему привлекать к себе внимание? Если люди Родольфо заподозрят, что ты нездешний, ты очутишься на дыбе прежде, чем успеешь крикнуть «караул». А потом они вытянут из тебя все твои секреты, пощекотав хорошенько плеткой.

— Секреты? Какие секреты? Моя жизнь — как открытая книга. Я невинная жертва обстоятельств.

— Ясное дело: ты безвредный дурачок. Но попробуй-ка убедить в этом Родольфо. Он подозрителен, как старая дева, учуявшая в душевой кабинке запах мужского одеколона.

— Я уверен, что ты преувеличиваешь, — твердо сказал Лафайет, подчищая тарелку. — Лучше всего чистосердечно рассказать ему обо всем. Я поговорю с ним, как мужчина с мужчиной. Объясню, что я совершенно случайно попал сюда при неясных обстоятельствах, а потом спрошу, не знает ли он кого-нибудь, кто занимался бы несанкционированными опытами по регулированию физических энергий. Да я почти уверен, — продолжал он, увлекаясь, — что он сам имеет связь с Центральной. Здесь наверняка работает помощник инспектора по континуумам, и как только я все объясню…

— Вот с этим всем ты пойдешь к герцогу? — спросила Свайнхильд. Послушай, Лейф, это меня не касается, но на твоем месте я бы не делала этого, понятно?

— Завтра же утром я отправлюсь в путь, — пробормотал Лафайет, вылизывая тарелку. — Где, ты сказала, резиденция герцога?

— Я тебе этого не говорила. Но могу и сказать, ты все равно узнаешь. Он живет в столице, в двадцати милях к западу отсюда.

— Хм-м. Это где-то в районе штаб-квартиры Лода в Артезии. В пустыне, верно? — обратился он к Свайнхильд.

— Не угадал, дорогуша. Столица на острове, на Пустынном озере.

— Подумать только, как меняется уровень моря в континуумах, — заметил Лафайет. — В Колби Конерз вся эта территория находится под водами залива. В Артезии на этом месте настоящая Сахара. А здесь нечто среднее. Ну, как бы там ни было, пора отдохнуть. Где здесь гостиница, Свайнхильд? Ничего особенного мне не надо: скромная комната с ванной, желательно с окнами на восток. Я люблю просыпаться с лучами солнца.

— Я брошу свежего сена в козий хлев, — сказала Свайнхильд. — Не бойся, — прибавила она, заметив растерянный взгляд Лафайета. — Там никто не живет с тех самых пор, как мы съели козу.

— Неужели в этом городе нет гостиницы?

— Для парня, у которого не все дома, ты быстро соображаешь. Ну, пошли.

Вслед за Свайнхильд он вышел через заднюю дверь на каменистую тропинку, которая вела к воротам, заросшим сорной травой. Неподалеку виднелось покосившееся строение. Лафайет поплотнее запахнул камзол под порывами холодного ветра.

— Полезай-ка сюда, — пригласила его Свайнхильд. — Устраивайся под навесом, если хочешь. Я за это денег не возьму.

Лафайет заглянул внутрь, стараясь разглядеть что-нибудь в темноте. Четыре подгнивших столба кое-как подпирали проржавевшую металлическую крышу. Под ней густо разрослась сорная трава. Он принюхался — в хлеву явственно различался запах, по которому можно было догадаться о его прежней обитательнице.

— Нельзя ли найти что-нибудь поприличнее, — взмолился Лафайет. — Я до конца своих дней был бы тебе признателен.

— Ничего не выйдет, приятель, — заявила Свайнхильд. — Деньги вперед. Два пенса за еду, два за ночлег, пять за разговор.

Лафайет порылся в карманах и достал пригоршню серебряных и золотых монет. Он протянул Свайнхильд плоскую монету достоинством в 50 артезианских пенсов.

— Этого хватит?

Свайнхильд взвесила монету на ладони, попробовала ее на зуб и уставилась на Лафайета.

— Это же настоящее серебро, — прошептала она. — Ради всего святого, Лейф, то есть Лафайет, что же ты раньше не сказал, что ты при деньгах? Пойдем, дорогой. Для тебя — все самое лучшее.

О'Лири последовал за ней обратно в дом. Она зажгла свечу и по крутой лестнице проводила его наверх, в крохотную комнатку с низким потолком. Он огляделся: кровать под лоскутным одеялом, круглое оконце, застекленное донышками от бутылок, на подоконнике горшок с геранью. Он осторожно принюхался, но в комнате пахло только дешевым мылом.

— Великолепно, — просиял он. — Только где же ванная?

— Корыто под кроватью. Я сейчас принесу горячей воды.

Лафайет вытащил медное корыто, снял камзол и сел на кровать, чтобы разуться. За окном всходила луна, освещая далекие холмы, чем-то похожие на холмы Артезии. А во дворце сейчас Дафна, наверно, идет к столу об руку с каким-нибудь болтливым денди, удивляясь про себя исчезновению мужа и, может быть, смахивая иногда с ресниц слезинку…

Усилием воли он отогнал прочь мысли о ее гибком стане и вздохнул поглубже, чтобы успокоиться. Ни к чему расстраиваться. В конце концов, он делает все, что в его силах. Где есть желание, там есть и возможность. В разлуке сердце любит сильнее…

— Кого? — пробормотал он. — Меня или того, кто поближе?

Открылась дверь, и на пороге появилась Свайнхильд с двумя ведрами, от которых валил пар. Она вылила воду в корыто и локтем попробовала воду.

— В самый раз, — сказала она.

Лафайет прикрыл за ней дверь, разделся, обнаружив при этом, что дорогая ткань камзола была местами порвана, и со вздохом облегчения погрузился в горячую воду. Мочалки нигде не было видно, но под рукой оказался кусок коричневого мыла. Лафайет намылился и горстями стал поливать воду на голову — мыло сразу же попало ему в глаза. Он ополоснулся, расплескивая воду и что-то бормоча, поднялся и потянулся за полотенцем.

— Черт, — выругался он. — Забыл попросить…

— Вот, возьми, — раздался рядом голос Свайнхильд, и жесткая ткань коснулась его руки.

О'Лири схватил полотенце и живо обмотался им.

— Что ты тут делаешь? — спросил он, становясь на холодный пол. Уголком полотенца он протер глаза и увидел, как в этот самый момент девушка сняла сорочку из грубого хлопка.

— Эй! — воскликнул он. — Что ты делаешь?

— Если тебе больше не нужна вода, — язвительно ответила она, — то я приму ванну.

О'Лири быстро отвел глаза — не из эстетических соображений, напротив. То, что он успел заметить — стройное тело, ножка, пробующая воду, — было очаровательно. Несмотря на растрепанные волосы и обломанные ногти, у Свайнхильд была фигура принцессы — точнее, принцессы Адоранны. Он быстро вытер спину и грудь, слегка коснулся полотенцем ног, откинул покрывало и юркнул в постель, натянув одеяло до подбородка.

Свайнхильд что-то мурлыкала себе под нос, беспечно плескаясь в корыте.

— Поторопись, — сказал он, разглядывая стену. — Что если Алан, то есть Халк, поднимется сюда?

— Ему придется подождать своей очереди, — сказала Свайнхильд. Впрочем, этот неряха никогда не моется ниже подбородка.

— Он твой муж?

— Можно сказать, что да. Над нами никто не произносил магических слов, у нас даже не было вшивой гражданской церемонии в ближнем городке. Этот бездельник утверждает, что так нам не придется платить налоги, но если ты хочешь знать мое мнение…

— Ну, все? — выдавил из себя О'Лири и зажмурился, стараясь не смотреть на Свайнхильд.

— Почти. Осталось только…

— Свайнхильд, пожалуйста, мне надо выспаться перед дальней дорогой.

— Где полотенце?

— В ногах постели.

Легкое женское дыхание, шлепанье босых женских ног, близость молодого женского тела.

— Подвинься, — услышал он нежный женский голос у своего уха.

— Что? — Лафайет подскочил на постели. — Господи, Свайнхильд, ты не можешь здесь спать!

— Неужели ты считаешь, что я не могу спать в своей собственной постели? — с негодованием воскликнула она. — Что же мне, по-твоему, устроиться на ночь в козьем хлеву?

— Нет, конечно, нет, но…

— Послушай, Лейф, давай без глупостей! Либо у нас все поровну, либо отправляйся спать на кухонном столе, со всеми своими деньгами. — Он почувствовал рядом с собой ее горячее, молодое тело. Она перегнулась через него, чтобы задуть свечу.

— Дело вовсе не в этом, — слабо запротестовал Лафайет. — Дело в том, что…

— Тогда в чем же?

— Я что-то никак не соображу, в чем дело. Мне только кажется, что мы оказались в довольно щекотливой ситуации: внизу храпит твой муженек, а выход отсюда только один.

— Кстати, о храпе, — неожиданно заметила Свайнхильд. — Уже несколько минут я не слышу ни звука.

При этих словах дверь с треском распахнулась. При свете высоко поднятого масляного фонаря Лафайет увидел разъяренное лицо Халка. Его глаз украшал огромный синяк, а над ухом вздулась шишка величиной с куриное яйцо.

— Ага! — заорал он. — Блудница Иезавель! Прямо под моей крышей!

— Под твоей крышей! — передразнила его Свайнхильд, Лафайет же в это время старался вжаться в стену. — Насколько я помню, этот притон достался мне от моего отца, и я по доброте сердечной подобрала тебя на улице, после того как мартышка стащила твою шарманку или что ты там еще мне наплел!

— Как только я увидел этого прилизанного хлыща, я сразу же заподозрил неладное, — прорычал Халк, тыча в сторону О'Лири пальцем словно кавалерийским пистолетом. Он повесил фонарь на крюк у двери, засучил рукава, обнажив бицепсы размером с тыкву, и ринулся к кровати. Отчаянным движением Лафайет выпутался из одеяла и соскользнул в щель между матрацем и стеною. Голова Халка врезалась в стену с треском, напоминающим удар разъяренного быка в ограду арены. Великан пошатнулся и осел на пол, как мешок с консервами.

— Ну и удар у тебя, Лейф, — прозвучал откуда-то сверху восхищенный голос Свайнхильд. — Наконец-то этот грубиян получил по заслугам.

Кое-как высвободив руки и ноги из обмотавшегося вокруг него одеяла, Лафайет вылез из-под кровати — и встретил устремленный на него взгляд Свайнхильд.

— Чудной ты парень, — сказала она. — Сначала сшибаешь его с ног одним ударом, а потом прячешься под кроватью.

— Я уронил контактные линзы, — надменно ответил Лафайет, поднимаясь на ноги. — Ну, да бог с этим. Я редко пользуюсь ими, разве что придется написать завещание. — Он схватил свои вещи и стал натягивать их с предельной скоростью.

— Я думаю, завещание не помешает, — вздохнула Свайнхильд, перекидывая прядь светло-русых волос через плечо. — Когда Халк придет в себя, он вряд ли будет в хорошем настроении.

Она разыскала в скомканных простынях свои вещи и стала одеваться.

— Не беспокойся, не стоит меня провожать, — поспешно сказал Лафайет. Я знаю, где выход.

— О чем это ты говоришь, приятель? Ты что же, думаешь, я останусь здесь после всего, что произошло? Давай-ка уберемся отсюда, пока он не очнулся, не то тебе опять придется усмирять его.

— Пожалуй, ты права. Тебе неплохо было бы пожить у матери, пока Халк поостынет. А тогда ты сможешь объяснить ему, что он ошибся, и на самом деле все было совсем не так.

— Совсем не так? — недоуменно переспросила Свайнхильд. — А как же все было? Но можешь не отвечать. Ты странный парень, Лейф, но я думаю, ты действуешь из лучших побуждений — чего нельзя сказать об этой большой обезьяне, Халке!

Лафайету показалось, что в уголке голубого глаза блеснула слезинка, но, прежде чем он успел в этом удостовериться, Свайнхильд отвернулась.

Она застегнула корсаж, открыла скрипучие дверцы шкафа, встроенного в стену за дверью, и достала широкую накидку.

— Пойду приготовлю что-нибудь перекусить нам в дорогу, — сказала она, спускаясь по темной лестнице. Лафайет взял фонарь и последовал за ней в кухню. Пока Свайнхильд складывала в корзину буханку грубого хлеба, кусок черноватой колбасы, яблоки, желтый сыр, кухонный нож и бутыль подозрительного лиловатого вина, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, напряженно прислушиваясь к каждому звуку, доносящемуся сверху.

— Ты очень предусмотрительна, — сказал Лафайет, беря корзину. Надеюсь, ты не будешь против, если я тоже кое-что добавлю в знак признательности?

Лафайет стал рыться в карманах, во Свайнхильд остановила его:

— Не надо. Деньги пригодятся нам в дороге.

— Нам? — Лафайет удивленно поднял брови. — Где живет твоя мать?

— Вот заладил! Ты что, помешался на матерях? Моя мать умерла, когда мне был год. Давай поторапливаться, Лейф. Нам надо уйти подальше, прежде чем мой благоверный пустится за нами в погоню.

И она распахнула заднюю дверь навстречу порыву холодного ветра.

— Но ты не можешь идти со мною!

— Почему это? Нам по пути.

— Ты тоже хочешь увидеть герцога? Но мне казалось, ты сказала…

— Да пропади пропадом твой герцог! Я просто хочу попасть в большой город, посмотреть на сверкающие огни, пожить немного в свое удовольствие, пока я еще молодая. Лучшие годы жизни я провела за стиркой носков этого борова, предварительно силой стягивая их с него. И что я за это получила? Великолепный бросок, последовавший за ударом сковородкой в целях самозащиты.

— Но… что могут люди подумать? Ведь Халк вряд ли поверит, что ты меня не интересуешь, я хотел сказать, не интересуешь, как…

Свайнхильд с вызовом подняла подбородок и оттопырила нижнюю губку выражение, при помощи которого принцесса Адоранна разбила не одно сердце.

— Прошу прощенья, благородный сэр, мне это как-то не пришло в голову. Но теперь я поняла свою ошибку и оставлю вас. Ступай вперед! Я как-нибудь обойдусь без твоей помощи.

Она развернулась и пошла по освещенной луной улице. На этот раз О'Лири был уверен, что увидел слезинку на ее щеке.

— Свайнхильд, подожди! — Он бросился вслед за ней и схватил ее за накидку. — Я хотел сказать… Я не хотел сказать…

— Оставь, пожалуйста, — сказала Свайнхильд голосом, в котором Лафайету почудились нотки отчаяния. — Я прекрасно жила до того, как ты явился, смогу как-нибудь прожить без тебя и дальше.

— Свайнхильд, я скажу тебе правду, — выпалил он, забегая вперед. Истинная причина того, что я… э-э-э… сомневался, стоит ли нам путешествовать вместе, заключается в том, что я испытываю к тебе сильное влечение. Поэтому я не могу ручаться, что всегда буду вести себя, как полагается джентльмену. А я женатый мужчина, и ты замужем, и…

Он остановился и перевел дух. Свайнхильд тоже остановилась, пристально взглянула ему в лицо и обвила его шею руками. Ее бархатные губы прижались к его губам, и он ощутил все изгибы ее стройного тела…

— А я уж подумала, что мои чары на тебя не действуют, — призналась она, покусывая его за ухо. — Чудной ты, Лейф. Но я тебе верю. Ты и впрямь такой джентльмен, что никак не можешь оскорблять девушку.

— Именно так, — поспешно согласился Лафайет. — А еще я подумал, что скажут моя жена и твой муж.

— Ну, об этом не стоит беспокоиться, — и Свайнхильд вскинула голову. Прибавь-ка шагу: если мы поторопимся, то к рассвету будем в Порт-Миазме.

3

Стоя на вершине каменистого холма, Лафайет оглядывал залитый лунным светом пологий, пустынный склон, опускавшийся к серебристой поверхности большого озера, протянувшегося до самого горизонта. Острова, раскинувшиеся широким полукругом на его неподвижной глади, являлись продолжением гряды гор, которая протянулась по левому берегу. На самом последнем островке в цепи мерцали огни далекого города.

— Я с трудом могу поверить, что уже однажды путешествовал по этой местности, — сказал он. — Если бы мне не посчастливилось найти оазис с автоматом кока-колы, я бы умер в пустыне от жажды.

— Я стерла ноги, — простонала Свайнхильд. — Давай немного передохнем.

Они расположились на склоне. Лафайет открыл корзину с едой — и в нос ему ударил резкий запах чеснока. Он нарезал колбасу, и они принялись жевать ее, глядя на звезды.

— Странно, — сказала Свайнхильд, — когда я была маленькой, я думала, что на всех этих звездах живут люди. Целыми днями они гуляют в прекрасных садах, танцуют и развлекаются. Я представляла, что я сирота и меня похитили с такой звезды. Я верила, что когда-нибудь за мной вернутся и заберут обратно.

— А я, как ни странно, никогда ни о чем подобном не думал, — ответил Лафайет, — но однажды обнаружил, что стоит мне сосредоточить физические энергии, и раз — я в Артезии!

— Послушай, Лейф, — прервала его Свайнхильд. — Ты отличный парень, только перестань молоть чепуху! Одно дело мечтать, и совсем другое дело принимать мечты за правду. Забудь весь этот бред об энергиях и вернись с неба на землю: ты всего-навсего в Меланже, нравится тебе это или нет. Меланж не бог весть что, но с этим надо смириться.

— Артезия, — вздохнул Лафайет. — Я бы мог быть там королем — только я отказался от престола. Слишком большая ответственность. Но ты была принцессой, Свайнхильд. А Халк — графом. Отличный парень, если только его получше узнать…

— Ну, какая я принцесса? — невесело рассмеялась Свайнхильд. — Я кухарка, Лейф, и этим все сказано. Сам подумай, мыслимое ли это дело: я разряжена в пух и прах, смотрю на всех свысока, а рядом бежит пудель на поводке?

— Не пудель, а тигренок, — поправил ее Лафайет. — И ты ни на кого не смотрела свысока, у тебя был прекрасный характер. Правда, однажды ты вспылила, когда решила, что я пригласил горничную на бал…

— А как же иначе? — удивилась Свайнхильд. — С какой стати я стала бы приглашать на свою пирушку всяких служанок-замарашек?

— Минуточку, — вспылил Лафайет. — Дафна ни в чем не уступала никому из приглашенных дам — разве что тебе. Она настоящая красавица, надо было только отмыть ее и прилично одеть.

— Мне бы новые тряпки не помогли — я все равно не стала бы леди, уверенно заявила Свайнхильд.

— Чепуха, — возразил Лафайет. — Если бы ты только постаралась, ты была бы не хуже других — даже лучше.

— Ты считаешь, что я стану лучше, если надену модное платье, отмою руки и буду ходить на цыпочках, так, что ли?

— Я вовсе не это имел в виду. Я хотел сказать, что…

— Пустое, Лейф. Болтаем невесть о чем. У меня неплохая фигура, я сильная и выносливая — этого вполне достаточно. На что мне еще кружевные панталоны? Ты согласен со мной?

— Знаешь что? Когда мы попадем в столицу, мы пойдем к парикмахеру и сделаем тебе прическу, а потом…

— Не стоит, Лейф. Я не стыжусь своих волос. К тому же пора в путь. До отдыха еще далеко — впереди длинная дорога. К тому же нам предстоит переправиться через озеро, а это нелегкое дело, можешь мне поверить.

Берег озера у подножья скалистого мыса оказался заболоченным; от воды шел запах водорослей и разложившейся рыбы. Поеживаясь, Лафайет и Свайнхильд вошли по щиколотку в илистую воду и стали оглядывать неровный темный берег. Но тщетно старались обнаружить они признаки каких-нибудь плавающих средств, при помощи которых можно было бы переправиться в город на острове, чьи огни сияли и искрились над темной водой.

— Старое корыто, видно, потонуло, — заключила Свайнхильд. — Раньше оно каждый час плавало в город, и за полтора доллара можно было переправиться на ту сторону.

— Очевидно, нам следует подумать о другом способе переправы, — заметил Лафайет. — Посмотри, видишь эти лачуги на берегу? Там, должно быть, живут рыбаки. Я уверен, что кто-нибудь из них за плату согласится доставить нас на тот берег.

— Будь осторожен, Лейф: об этих рыбаках идет дурная слава. Они запросто могут тебя прикончить, очистить карманы, а тело бросить в воду.

— Ничего не поделаешь, придется рискнуть. Нельзя же оставаться здесь мы так совсем окоченеем.

— Послушай, Лейф… — она схватила его за рукав. — Давай пройдем вдоль берега и поищем лодку, которая плохо привязана, и…

— Ты предлагаешь, чтобы мы украли лодку и тем самым лишили какого-нибудь беднягу средств к существованию? Стыдись, Свайнхильд!

— Ну, ладно, ладно. Оставайся здесь, я сама позабочусь о лодке.

— Эти слова не делают тебе чести, Свайнхильд, — строго сказал Лафайет. — Мы будем действовать прямо и открыто. Помни, что в жизни следует оставаться честным при любых обстоятельствах.

— Чудно говоришь, Лейф. Ну да делай как знаешь.

По илистому берегу Лафайет направился к ближайшей хижине, которая представляла собой покосившееся строение из прогнивших досок. Из заржавелой трубы поднимались худосочные колечки дыма, подхватываемые порывами ледяного ветра. Из-под опущенного на единственном окне ставня просачивалась тонкая полоска света. Лафайет постучал в дверь. Через некоторое время внутри послышался скрип пружин кровати.

— Кто там? — раздался хриплый недовольный голос.

— Э-э-э… Мы путешественники, — ответил Лафайет. — Нам надо переправиться в столицу. Мы готовы хорошо заплатить. — Он охнул, получив от Свайнхильд удар локтем в бок. — Насколько позволят наши средства, конечно.

Послышалось чертыхание, сопровождаемое звуком отодвигаемого засова. Дверь слегка приоткрылась, и где-то на уровне плеча Лафайета показался воспаленный, слезящийся глаз, который уставился на них из-под косматой брови.

— Какого черта! — прозвучал голос, принадлежавший владельцу глаза. Чего вам надо, придурки?

— Выбирай выражения, — одернул его Лафайет. — Здесь дама.

Слезящийся глаз оценивающе оглядел Свайнхильд, стоявшую позади Лафайета. Широкий рот растянулся в ухмылке, обнажившей множество больших гнилых зубов.

— Чего же ты раньше не сказал, сквайр? Это меняет дело. — Глаз продолжал изучать Свайнхильд. — Так чего вам надо?

— Нам нужно попасть в Порт-Миазм, — объяснил Лафайет, стараясь загородить собою Свайнхильд. — Дело крайне важное.

— Понятно. Ну что ж, утром…

— Мы не можем ждать до утра, — перебил его Лафайет. — Мы не намерены ночевать в этой грязи, и к тому же нам нужно побыстрее убраться отсюда, то есть я хотел сказать, незамедлительно попасть в столицу.

— Ну хорошо, вот что мы сделаем: я, так и быть, пущу красотку переночевать в дом. А тебе, сквайр, выкину кусок брезента, чтоб тебя не просквозило на ветру, а утречком…

— Как ты не поймешь! — прервал его О'Лири. — Мы хотим отправиться сейчас же — немедленно — без всяких проволочек.

— Ага, — кивнул абориген и широко зевнул, прикрывая громадный рот ручищей, густо покрытой черной растительностью. — В этом случае, дружище, тебе нужна лодка.

— Послушай, — вспылил О'Лири, — я тут стою на холоде, предлагая тебе вот это, — и, порывшись в кармане, он достал еще одну серебряную артезианскую монету в пятьдесят пенсов, — только за то, чтобы ты переправил нас на ту сторону. Согласен ты или нет?

— Ух ты! — рыбак разинул рот от удивления. — Похоже на чистое серебро.

— Так оно и есть, — подтвердил Лафайет. — Итак, ты повезешь нас или нет?

— Спасибо тебе, приятель, — и огромная лапа потянулась за монетой, но Лафайет быстро отдернул руку.

— Зачем же так? — укоризненно произнес он. — Сначала переправь нас в город.

— Угу.

Ручища почесала лохматую голову, заросшую черными жесткими волосами. Звук, раздавшийся при этом, напоминал скрежет напильника по дереву.

— Тут, правда, есть одно маленькое препятствие. Но я постараюсь найти выход, — поспешно прибавил рыбак. — Плата — серебро и немного внимания и любви вашей дамы. Надеюсь, она мне не откажет.

Его ручища попыталась отпихнуть О'Лири в сторону, но тот изо всех сил ударил по костяшкам пальцев. Рыбак резко отдернул руку и засунул пальцы в рот.

— У-у-у! — протянул он, обиженно глядя на О'Лири. — Больно же, парень!

— Иначе и быть не могло, — холодно отозвался Лафайет. — Если бы я не торопился, я бы выволок тебя наружу и вздул.

— Неужели? Тебе бы пришлось потрудиться, сквайр. Меня не так-то просто вздуть.

В доме послышался шорох, и в дверь просунулась голова, за которой последовали широченные плечи и массивный торс. Вслед за этим на четвереньках появился сам хозяин хижины. Он поднялся на ноги, которые напоминали два столба, и оказался ростом под два с половиной метра.

— Ладно, возьму с вас деньги на той стороне, — сказал гигант. — Думаю, мне не вредно будет немного попотеть. Ждите здесь, я мигом вернусь.

— Надо отдать тебе должное, Лейф, — прошептала Свайнхильд, провожая глазами гиганта, пока тот не скрылся в тумане. — Ты не струсил перед этим верзилой.

Она задумчиво посмотрела вслед ушедшему великану.

— В нем, однако, есть своя прелесть, что-то животное, — прибавила она.

— Пусть только пальнем тебя тронет, и я оторву ему голову, — отрезал Лафайет.

— Да ты ревнуешь, Лейф, — с удовлетворением заметила Свайнхильд. — Но смотри, не увлекайся, — прибавила она. — Я по горло сыта оплеухами, которые получала в трактире всякий раз, когда какой-нибудь бродяга заглядывался на меня.

— Я? Ревную? Да ты с ума сошла.

О'Лири засунул руки в карманы и принялся ходить взад и вперед, а Свайнхильд тем временем занялась своей прической, напевая что-то вполголоса.

Прошло более четверти часа. Наконец они вновь увидели гиганта — он шел к ним, ступая удивительно легко и неслышно.

— Все готово, — хрипло прошептал он. — Пошли.

— К чему такая таинственность? — громко спросил Лафайет. — Что…

Стремительным движением гигант зажал ему рот рукой, задубевшей, словно седельная кожа.

— Потише, приятель, — прошипел он. — Ты же не хочешь разбудить соседей. Ребята устали, им надо выспаться.

Лафайет отстранил руку великана, от которой шел резкий запах смолы и селедки.

— Извини, я не хотел никого беспокоить, — прошептал он.

Взяв Свайнхильд за руку, он направился за рыбаком по илистому берегу к наполовину развалившемуся каменному причалу, у которого качалась неуклюжая рыбачья плоскодонка. Она осела дюймов на шесть, когда их спутник влез в нее и устроился на веслах. Лафайет помог спуститься Свайнхильд и заскрежетал зубами, когда великан подхватил ее за талию и опустил на корму.

— Садись вперед, приятель, и смотри, чтобы мы не наскочили на плавающие бревна.

Лафайет едва успел сесть, как весла опустились в воду, и лодка стремительно отчалила от берега. От резкого толчка Лафайет едва не свалился в воду. Он крепко вцепился в борт и стал прислушиваться к скрипу уключин и плеску волн о нос лодки. Причал быстро скрывался из виду, растворяясь в густеющем тумане. Он посмотрел через плечо на огни далекого города, мерцающие над неспокойной темной водой. Влажный ветер, казалось, пронизывал его до костей.

— Долго плыть до города? — спросил он охрипшим голосом, поплотнее запахивая камзол.

— Ш-ш-ш… — прошипел рыбак, не оборачиваясь.

— Ну, а сейчас в чем дело? — не выдержал Лафайет. — Боишься разбудить рыбу?

— Потише, пожалуйста, парень, — взмолился великан. — Ты и представить себе не можешь, как звук переносится по воде. — Он наклонил голову, словно прислушиваясь. Со стороны берега донеслись едва различимые крики.

— Похоже, не все так щепетильны, как мы, — язвительно заметил Лафайет. — Ну, теперь мы можем говорить или…

— Заткнись, болван, — прошипел великан, — не то они нас услышат.

— Кто? — громко спросил Лафайет. — Что здесь происходит? Почему мы должны от кого-то скрываться?

— Потому что парню, у которого я позаимствовал лодку, это может не понравиться, — прорычал гигант. — Но боюсь, уже поздно. У этих ребят слух, как у летучих мышей.

— Что может не понравиться парню, у которого ты позаимствовал лодку? недоуменно переспросил Лафайет.

— То, что я ее позаимствовал.

— Ты хочешь сказать, что не спросил его разрешения?

— Зачем было будить человека среди ночи с такой дурацкой просьбой?

— Не может быть! Ты… ты…

— Зови меня Кранч, а все ругательства прибереги для бездельников, которые уже наверняка пустились за нами в погоню. — Кранч приналег на весла, и лодка понеслась вперед.

— Чудесно, — простонал Лафайет. — Просто великолепно. Вот награда за нашу честность: ночные гонки с полицией на хвосте.

— Послушай меня, парень, — сказал Кранч. — Эти ребята никакие не полицейские. И они без всяких там предрассудков. Если нас поймают, то в суд не потащат, можешь мне поверить.

— А может быть, повернуть назад, — предложил Лафайет. — Мы бы объяснили, что вышло недоразумение.

— Мне совсем не хочется идти на корм рыбам, ваша светлость, не знаю, как тебе, — заявил Кранч. — И потом, нам надо подумать о малютке. Эти ребята не церемонятся с девчонками.

— Побереги дыхание, — сказал Лафайет. — Лучше приналяг на весла.

— Если я еще приналягу на весла, то они сломаются, — сказал Кранч. Похоже, они нас догоняют, приятель. Придется мне облегчить корабль.

— Неплохая мысль, — согласился Лафайет. — Что мы можем выбросить за борт?

— Никаких снастей в лодке нет — значит, их не скинешь за борт. Я на веслах и не могу бросить эту посудину. Ну, и милашку нельзя выбросить за борт, разве что в крайнем случае. Поэтому, видишь ли, приятель, кроме тебя, никого не остается.

— Кроме меня? — машинально повторил Лафайет. — Да ты что, Кранч? Я же тебя нанял, забыл ты, что ли? Ты шутишь…

— Какие уж тут шутки.

Великан положил весла в лодку, отер руки и повернулся к Лафайету.

— Но — кто тебе заплатит, если я буду в озере?

О'Лири пытался выиграть время, отодвигаясь как можно дальше на нос лодки.

— Да, это сложный вопрос, — согласился Кранч, почесывая подбородок. Послушай, отдай-ка мне прежде кошелек.

— Ни за что. Кошелек останется при мне.

— Ну, ничего не поделаешь. Раз уж ты такой жмот, придется взять двойную плату с твоей подружки.

И с этими словами Кранч наклонился вперед, стараясь схватить Лафайета. Но тот увернулся и бросился на великана, пытаясь ударить его головой в живот.

Однако вместо живота вдруг оказалась кирпичная стена. Упав на дно лодки, О'Лири краем уха услышал свистящий звук, за которым последовал глухой удар, словно деревянным молотком ударили о кол.

Затем произошло землетрясение, подбросившее лодку вверх, как ореховую скорлупку. Лафайета окатило водой с головы до ног. Он вскочил, беспорядочно размахивая кулаками.

— Полегче, Лейф, — прозвучал голос Свайнхильд. — Я стукнула его веслом, и он свалился носом вниз. Чуть было не потопил нас к чертовой матери. Давай-ка побыстрей выбросим его за борт.

— Мы… мы не можем этого сделать, — с трудом проговорил Лафайет. — Он без сознания и наверняка утонет.

О'Лири взял из ее рук весло и ощупью нашел скамейку. Отпихнув слоновью ногу Кранча, он погрузил весло в воду и приналег…

Раздался сухой треск, и весло сломалось, отбросив его к борту.

— Видно, я перестаралась, — печально заметила Свайнхильд. — Это все привычка орудовать сковородками и котелками…

Лафайет с трудом поднялся и сел на скамью, стараясь на обращать внимания на боль в голове, шее, глазах и других местах.

— Придется грести одним веслом, — сказал он, задыхаясь. — Только в каком направлении?

— Понятия не имею, — ответила Свайнхильд. — Думаю, это и неважно теперь. Глянь-ка!

О'Лири посмотрел по направлению ее вытянутой руки. Из густого тумана с левого борта на них надвигалось что-то белое, напоминающее по форме треугольник.

— Это парусник, — прошептал Лафайет, глядя, как судно их преследователей, покачиваясь на волнах, приближалось из тумана. На палубе столпилось с полдюжины человек. При виде неподвижной лодки они подняли крик и, изменив курс, направили к ней судно. Оставшееся весло Лафайет разбил о голову первого моряка, попытавшегося перепрыгнуть в лодку. Но потом на него, казалось, обрушился неизвестно откуда взявшийся айсберг, погребая его под тоннами камней и оледеневших костей мамонта.

Придя в себя, О'Лири обнаружил, что лежит ничком в ледяном капустном супе, а в голове у него раздаются удары медного гонга. Пол под ним вздымался и падал в затяжной мертвой петле, а когда он попытался за что-нибудь схватиться, то обнаружил, что его руки обрублены по плечи. Он пошевелил ногами — и лицо его еще глубже ушло в холодную жижу, которая с бульканьем потекла ему за ворот. Он сильнее оттолкнулся ногами и кое-как перевернулся на спину. Оглядевшись, он понял, что лежит на палубе небольшого парусного судна. Руки все-таки на месте, решил он, почувствовав обжигающую боль в крепко связанных запястьях.

— Никак наш щеголь проснулся? — услышал он чей-то веселый голос. — Надо бы врезать ему пару раз по морде.

— Подожди, сначала вытянем жребий, кому достанется девчонка.

О'Лири потряс головой и, застонав от нестерпимой боли, окончательно пришел в себя. Прямо перед собой он увидел с дюжину обутых в резиновые сапожища ног, топчущихся у нактоуза. Ногам под стать были и крепкие тела их владельцев. Неподалеку стояла Свайнхильд, которую держал сзади за локти детина с отрубленным ухом и лицом, изрытым оспой. Изловчившись, она неожиданно лягнула его. От такой любезности детина подскочил и выругался под дружный хохот своих товарищей.

— Ишь ты, живая какая! — ухмыльнулся беззубый парень с сальными волосами до плеч. — Ну, давайте тянуть жребий. У кого соломинки?

— Какие же соломинки на корабле? — отозвался другой. — Придется тащить рыбу.

— Рыбу… — неуверенно протянул широкоплечий коротышка, до самых глаз заросший иссиня-черной бородой. — Никогда не слыхал, чтобы из-за девки тянули рыбу. А нам все надо сделать честь по чести, по всем правилам.

— Оставьте в покое ваш улов, мальчики, — предложила Свайнхильд. — Я привыкла сама выбирать себе дружков. Вот ты, красавчик, — вызывающе обратилась она к самому рослому члену команды. Это был белобрысый парень с огромным подбородком и лицом цвета овсянки. — Ты мне нравишься. Ты что же, уступишь меня этим бродягам?

Тот, к кому были обращены эти слова, разинул рот, потом ухмыльнулся и, распрямив широкие сутулые плечи, выпятил грудь колесом.

— Ну, что ж, ребята, я думаю, дело ясное…

Свайка, брошенная чьей-то рукой, описала короткую дугу и угодила в челюсть говорившего, который рухнул на пол как подкошенный.

— Брось свои штучки, девка, — скомандовал чей-то хриплый голос. — Не пытайся нас перессорить. Здесь все поровну. Верно, ребята?

В ответ раздались голоса одобрения. Лафайет попытался сесть и ударился головой о румпель, расположенный как раз над ним. Рулем никто не управлял — румпель был закреплен канатом, и судно неслось по ветру над пенящимися волнами. Порывы ветра надували растянутый по гику парус. О'Лири попытался освободить руки, но врезающиеся в запястья веревки были крепки, как стальные наручники. Пока матросы хохотали над грубой шуткой, подмигивая Свайнхильд, один из них старательно собирал в кулак копченые селедки, высунув от усердия кончик языка. А Свайнхильд, предмет дележки, стояла в мокром, облепившем ее стройное тело платье, с высоко поднятым подбородком и посиневшими губами.

Лафайет простонал сквозь зубы. Хорошо же он защищает девушку, ничего не скажешь! Если бы он упрямо не настаивал на своем, с ними бы ничего подобного не произошло. Из этой переделки он вряд ли сумеет выбраться живым, ведь Свайнхильд предупреждала его, что местные жители не моргнув глазом пустят его на корм рыбам. Возможно, они сначала подчистую ограбят его и уж потом бросят за борт. А с ножом под ребром или нет — это уже не важно. А что будет с бедняжкой Свайнхильд! Ее мечтам о красивой жизни в большом городе не суждено сбыться. Лафайет яростно потянул веревки. Если бы только ему удалось освободить одну руку, если бы он смог повалить вниз одного из этих хохочущих уродов, если бы у него осталась хоть капля его прежней способности управлять психическими энергиями…

Лафайет глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. К чему пытаться пробить головой еще одну каменную стену? Голыми руками ему не порвать крепкую пеньковую веревку. Но если бы ему удалось совершить одно-единственное маленькое чудо — пустяк по сравнению с перемещением в Артезию, вызовом дракона или даже появлением коробки конфет по первому его требованию. Нужно попытаться лишь чуть-чуть изменить ситуацию, чтобы у него появился хоть какой-то шанс.

— Большего мне не надо, — прошептал он, плотно закрывая глаза. Один-единственный шанс.

«Но я должен знать, чего именно я хочу, — напомнил он себе. — Ведь сосредоточение психических энергий — никакое не волшебство. Все сводится к управлению энтропийными энергиями во Вселенной, для того чтобы изменять положение предметов по своему желанию. Например, ослабить веревки…»

Но веревка не может ослабнуть, вспомнил он. Нельзя повлиять на уже известный элемент ситуации. В лучшем случае я могу оказать воздействие на то, что должно произойти. Да и это не всегда получается.

«Ну ладно. Вот если бы здесь, на палубе, оказался нож — старый заржавленный нож для чистки рыбы, случайно брошенный кем-то. Я бы дотянулся до него и…»

— Лежи спокойно, сухопутная крыса, — раздался над ним окрик, сопровождаемый ударом в ухо, от которого у Лафайета перед глазами замелькали мириады планет. Он зажмурился и ощутил в носу резкий запах сыра и чеснока. Что-то похожее на колючую проволоку оцарапало ему шею. Он попытался отодвинуться и почувствовал, как под ним хрустнуло что-то круглое. Яблоко, догадался он по свежему запаху. И сыр с колбасой…

Лафайет затаил дыхание. Это была корзина с едой. Пираты прихватили ее с собой заодно с пленниками. А в корзине был нож.

Лафайет приоткрыл один глаз, оценивая положение. Четверо матросов сгрудились вокруг своего товарища, изучая рыбьи головы, зажатые у него в кулаке. Шестой храпел у их ног. Свайнхильд скорчилась на палубе, куда ее, очевидно, толкнул один из поклонников.

Связанными руками О'Лири осторожно ощупал под собой палубу. Передвинувшись в сторону, он натолкнулся на размокшую буханку хлеба и еще одно яблоко, расплющенное чьим-то сапогом. Он дотянулся до корзины и ощупал ее — она оказалась пуста. Под ней лежала колбаса. Лафайет подвинулся еще вперед, раздавив лопатками сыр. Волны с силой качнули корабль — и его онемевшие пальцы наконец-то обхватили рукоятку ножа.

Нож был небольшой, длиной всего в четыре дюйма, но этого было вполне достаточно для того, что он задумал. Лафайет перевернулся на живот и встал на колени, опираясь спиной о румпель. Зажав в руке нож, он нащупал канат и начал его перепиливать.

Минуты две мучительной работы — и раздался резкий, музыкальный щелчок. Освободившийся румпель с силой отбросил Лафайета в сторону и ударился о правый борт. Судно резко накренилось, разворачиваясь против ветра. Потеряв от неожиданности равновесие, матросы старались ухватиться за леер. Судно зарылось в волны, а парус стал полоскаться на ветру. Снасти заскрипели, на секунду парус провис, а затем с сухим треском, похожим на пистолетный выстрел, натянулся под ветром. Гик пронесся над палубой — как раз на уровне голов, отметил Лафайет, — и, сбив с ног четырех матросов, скинул их за борт. Со страшным плеском они упали в воду, а неуправляемое судно понеслось вперед по черным волнам.

4

— Бедный ты, бедный, — приговаривала Свайнхильд, прикладывая холодный компресс из куска юбки к одной из шишек на голове О'Лири. — Эти парни швыряли тебя, словно мешок с турнепсом.

— У меня ухо раздулось и горит, как печеный картофель, — сказал Лафайет. — Вот только не светится в темноте. — Он стоял за штурвалом, вглядываясь в приближавшиеся к ним огни города.

— В какой-то степени пираты оказали нам услугу, — заметил он. — На веслах мы бы не смогли приплыть так быстро.

— Твоя привычка видеть во всем только хорошее может вывести из себя, вздохнула Свайнхильд. — С этим что-то надо делать.

— Не вешай нос, Свайнхильд, — подбодрил ее Лафайет. — Мы, конечно, замерзли, промокли и устали до смерти, но самое страшное уже позади. Мы выкрутились из очень сложной переделки, сравнительно легко отделавшись: мои синяки и покушение на твою честь. Через несколько минут мы устроимся за столиком в каком-нибудь трактире, закажем по тарелке горячего супа и что-нибудь выпить, чтобы согреться. А потом отправимся в самую лучшую гостиницу города.

— Да, тебе легко говорить! С твоим-то языком ты, наверно, сразу раздобудешь тепленькое местечко при дворе герцога: будешь судьбу предсказывать или что-нибудь еще.

— Не нужно мне никакое местечко, — ответил Лафайет. — Я всего-навсего хочу выбраться из Меланжа и вернуться к той однообразной жизни, на которую я имел глупость сетовать несколько часов назад.

Он уверенно развернул судно и направил его правым галсом к приближающимся огням города, раскинувшегося на берегу. Они проплыли мимо буя с подвешенным над ним колоколом, звон которого уныло раздавался над водой. Вдоль берега протянулись высокие здания, напоминавшие набережную Амстердама, а за ними дома ярусами поднимались к мрачному замку из серого гранита. Они подплыли к освещенному доку, у которого мягко покачивались на волнах невзрачного вида суденышки. Когда их парусник подошел достаточно близко, Свайнхильд бросила канат мальчишке, стоящему на берегу. Тот поймал и закрепил его. Мигающие газовые фонари на набережной бросали тусклый свет на Мокрую булыжную мостовую, усеянную мусором. Пара бродяг без особого интереса наблюдала, как Лафайет помог Свайнхильд сойти на берег и бросил монету мальчишке. Мимо них к корабельным складам пробежала бродячая собака с обрубленным хвостом.

— Вот это да, какой город! — восхищенно воскликнула Свайнхильд, отбрасывая со лба прядь волос. — Порт-Миазм еще больше и красивее, чем я думала.

— Хм-м… — неопределенно протянул Лафайет, сворачивая в переулок и направляясь к покосившемуся винному погребку, над входом в который выцветшая вывеска гласила: «Трактир».

Они вошли в прокуренное, но теплое помещение и сели за столик в углу. Заспанный трактирщик молча принял их заказ и ушел, шаркая ногами.

— Вот так-то лучше, — сказал Лафайет, удовлетворенно вздыхая. — Нам досталось этой ночью, но теперь можно и отдохнуть: поужинаем и спать.

— Этот большой город пугает меня, Лейф, — сказала Свайнхильд. — Он какой-то безликий, все спешат и суетятся, у людей нет времени для общения друг с другом, а ведь это так много значит.

— Все спешат и суетятся? — изумился Лафайет. — Да здесь все вымерло, как в морге.

— Вот, к примеру, этот трактир, — продолжала Свайнхильд. — Открыт среди ночи. Никогда не видала ничего подобного.

— Да еще и десяти нет, — возразил Лафайет. — К тому же…

— К тому же мне надо выйти, — добавила Свайнхильд. — И ни кустика поблизости.

— Здесь для этого есть специальная комната, — поспешно объяснил Лафайет. — Вон там, где написано: «Женский туалет».

— Как это, прямо внутри?

— Конечно. Ты же в городе, Свайнхильд. Тебе придется привыкать к городским удобствам…

— Да ладно, я сбегаю в переулок.

— Свайнхильд! В туалет, пожалуйста!

— Ты тоже пойдешь со мной.

— Я не могу — это только для дам. Для мужчин другой туалет.

— Надо же! — недоверчиво покачала головой Свайнхильд.

— Ну, поторопись, сейчас уже подадут суп.

— Пожелай мне удачи.

Свайнхильд поднялась и неуверенно направилась к туалету. Лафайет вздохнул, отвернул насквозь промокшие кружевные манжеты, вытер влажное лицо застиранной салфеткой, лежащей рядом с тарелкой, и принюхался к запаху цыпленка и лука, идущему из кухни. При мысли об ужине у него потекли слюнки. Если не считать куска салями и тарелки сомнительного угощения в «Приюте нищего», он ничего не ел с самого обеда…

Сколько времени прошло с тех пор? Десять часов или миллион лет? Обед: изящно сервированный стол, накрытый на террасе; белоснежная скатерть и сверкающее серебро; расторопный слуга, разливающий по бокалам пенистое вино из запотевшей бутылки, обернутой салфеткой; тонкие ломтики аппетитной ветчины, бисквитный торт со взбитыми сливками, прозрачные чашечки с ароматным кофе…

— Эй, ты! — неожиданно раздался низкий голос, прерывая размышления О'Лири. Он огляделся, стараясь понять, кому адресовано столь невежливое обращение, и увидел двух здоровенных молодцов в синих ливреях с золотыми галунами, белых бриджах, туфлях с пряжками и шляпах-треуголках. Они стояли в дверях и обращались к нему.

— Да, это он, — сказал тот, что был пониже, и схватился за эфес шпаги. — Ты только посмотри, Снардли, кого мы поймали! Ишь ты, важная птица! Как бы он не улизнул от нас.

И, со звоном обнажив шпагу, он бросился к О'Лири.

— Не двигайся, приятель, — приказал он ледяным тоном. — Именем герцога ты арестован.

Его товарищ вытащил кремневый пистолет с длинным дулом, который мог бы принадлежать Джону Сильверу, и небрежно направил его Лафайету в голову.

— Веди себя тихо, бродяга, не то я пристрелю тебя за оказание сопротивления при аресте.

— Вы поймали не того бродягу, — нетерпеливо перебил его Лафайет. — Я только что приехал в этот город и не успел нарушить никаких законов, разве что здесь запрещено дышать.

— Пока еще нет, но об этом стоит подумать. — И стражник подтолкнул его шпагой. — Следуй за нами и не умничай, понятно? Нам с Йоквеллом все равно, живым тебя доставить или мертвым. Награда будет одна и та же.

— Я собственными глазами видел, как ты отделал парочку моих приятелей, — предупредил Йоквелл. — И мне ох как не терпится с тобой поквитаться. Он со зловещим щелчком взвел курок своего громадного пистолета.

— Да вы с ума сошли! — запротестовал О'Лири. — Я никогда в жизни не бывал прежде в этом паршивом городишке.

— Об этом ты расскажешь герцогу Родольфо. — И стражник еще раз ткнул его шпагой в бок. — Поднимайся, красавчик. Тут недалеко идти.

Встав на ноги, Лафайет бросил взгляд в сторону туалета: дверь была закрыта и за ней не слышно было ни звука. Хозяин трактира стоял, опустив глаза, у стойки и протирал оловянную пивную кружку. О'Лири поймал на себе его взгляд и попытался губами подать знак. Но трактирщик заморгал глазами и испуганно замахал рукой, как бы отгоняя нечистую силу.

— Вы, ребята, совершаете большую ошибку, — обратился Лафайет к стражникам, которые пинками подталкивали его к выходу. — Пока вы напрасно тратите здесь время, человек, которого вы разыскиваете, успеет скрыться. Вашему начальству это не понравится…

— Тебе тоже. А теперь заткнись.

Случайные прохожие жались к домам, пропуская стражников, ведущих О'Лири по узкой, кривой улочке к мрачной громаде, возвышающейся над городом. Они миновали высокие железные ворота, которые охраняли двое часовых в такой же форме, как и у сопровождавших О'Лири охранников. По мощеному двору они направились к деревянной двери, освещаемой двумя чадящими факелами. Войдя внутрь, они очутились в ярко освещенной комнате, по стенам которой были развешаны написанные от руки описания разыскиваемых преступников. У стола, заваленного ворохом пыльных бумаг, стояла скамейка.

— Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал, — сказал худой парень с желтоватым лицом, берясь за перо и придвигая к себе чистый лист бумаги. Ты напрасно вернулся в наш город, приятель…

— Я — вернулся?!

Резкий удар в спину прервал возражение О'Лири. Стражники схватили его под руки, толкнули в дверь из металлических прутьев и потащили по темному коридору, в конце которого ступеньки вели в зловонное подземелье.

— Я не пойду, — запротестовал Лафайет, изо всех сил упираясь ногами в пол. — Вы не можете оставить меня здесь.

— Еще как можем, — отозвался Йоквелл. — До встречи, приятель!

Получив пинок в зад, Лафайет кубарем скатился по ступенькам и очутился на полу подземелья с низким потолком, освещенного одной-единственной сальной свечой. Сквозь прутья решеток камер на Лафайета глядели, ухмыляясь, заросшие, утратившие человеческий облик заключенные. У стены на треногом табурете сидел здоровенный широкоплечий детина и подрезал ногти длинным охотничьим ножом.

— Добро пожаловать в нашу компанию, — проговорил тюремщик голосом, напоминающим скрежет мясорубки, перемалывающей хрящи. — Тебе повезло, у нас как раз оказалось свободное местечко.

Лафайет вскочил на ноги и бросился к лестнице. Железная решетка с грохотом опустилась перед самым его носом.

— Еще чуть-чуть, и мне пришлось бы сгребать с пола твои мозги, заметил тюремщик.

— Что все это значит? — спросил Лафайет прерывающимся голосом.

— Спокойней, — сказал охранник. — Это значит, что ты снова в каталажке, и на этот раз тебе не удастся от меня ускользнуть.

— Я требую адвоката. Я не знаю, в чем меня обвиняют, но я ни в чем не виноват!

— Неужели? Ты никогда никого не бил по голове? — Тюремщик поднял брови в притворном изумлении.

— Ну, что касается этого…

— И никого не убивал?

— Я не хотел. Дело в том, что…

— Никогда не пытался ничего украсть?

— Я все объясню, — завопил Лафайет.

— Не стоит, — зевнул тюремщик, перебирая связку ключей. — Суд уже был, и ты признан виновным по всем пунктам обвинения. Лучше успокойся и постарайся уснуть, чтобы завтра быть в форме.

— Завтра? А что будет завтра?

— Да ничего особенного, — тюремщик схватил Лафайета за ворот истрепанного лилового камзола и втолкнул в камеру. — Завтра кое-кому отрубят голову. И этот кто-то — ты.

Лафайет скорчился на полу, стараясь не обращать внимания на ноющую боль от ушибов, укусы насекомых, кишащих в камере, мышей, которые пробегали по ногам, зловоние и громкий, свистящий храп других заключенных. Он старался, но без особого успеха, не думать о неприятном событии, которое должно было произойти на следующее утро.

— Бедняжка Свайнхильд, — прошептал он, уткнувшись в колени. — Она решит, что я сбежал и бросил ее. Несчастная! Одна в этом убогом подобии средневекового города, без денег, без друзей, без крыши над головой…

— Ты здесь, Лейф? — раздался откуда-то из темноты знакомый голос. Скорей сюда. У нас есть шесть минут, чтобы добраться до потайной двери, прежде чем стража начнет обход.

— Свайнхильд, — только и вымолвил Лафайет, уставившись на всклокоченную белокурую голову, просунувшуюся из прямоугольного отверстия в задней стене камеры. — Где ты… как ты… что ты?..

— Тсс… разбудишь сторожа.

Лафайет взглянул на тюремщика. Тот сидел на табурете, прислонясь к стене и сложив руки на животе. Его поза напоминала спящего Будду.

— Я поползу назад, — прошептала Свайнхильд. — Поторапливайся, отсюда долго выбираться.

Лафайет вскочил на ноги и заглянул в отверстие. За ним открывался узкий проход, из которого на него дохнуло холодом. С большим трудом ему удалось протиснуться вслед за Свайнхильд.

— Заложи дыру камнем, — услышал он ее шепот.

— Как? Ногами?

— Ну, ладно, оставь так, как есть. Может, и не заметят ничего какое-то время.

В темноте он наткнулся на лицо Свайнхильд, коснувшись губами ее щеки. Она хихикнула.

— Ну, Лейф, ты даешь! Нашел время целоваться! Любой другой на твоем месте думал бы только о том, как поскорей убраться отсюда.

— Как ты узнала, где я? — спросил Лафайет, пробираясь за ней по узкому проходу.

— Трактирщик сказал мне, что тебя сцапали. Я пошла следом за вами до ворот, а там познакомилась со стражниками. Один из них проболтался о подземном ходе. Похоже, что всего пару дней назад другой заключенный смылся отсюда таким же образом.

— И все это они тебе рассказали? Да ведь ты их впервые увидела!

— Ну и что же? Ты только подумай, Лейф, какие гроши они получают за свою собачью работу! Да им плевать, если какой-нибудь бедолага, которого схватил Родольфо, сумеет сбежать отсюда.

— Это было очень любезно с их стороны.

— Да, только тяжеловато для моей спины. Ты и не представляешь, на каких холодных плитах должны стоять эти ребята!

— Свайнхильд, не может быть, чтобы ты… а впрочем, неважно, — поспешно сказал Лафайет. — Лучше уж мне не знать об этом.

— Осторожней, — предупредила она. — Сейчас будет резкий подъем, и мы вылезем у можжевелового куста. А рядом как раз тропинка, по которой проходит дозором стражник.

Упираясь ногами и локтями, Лафайет полез вверх. У самого выхода из подземного хода он замер, пока Свайнхильд прислушивалась.

— Вот он, — прошептала она.

Послышался легкий скрип шагов, и сквозь туман мелькнул луч света. А через секунду они бросились через дорогу к невысокой стене. Перемахнув через нее, Лафайет и Свайнхильд оказались в маленьком парке. Пробравшись сквозь заросли кустарника, они вышли на небольшую поляну, окруженную со всех сторон миртом.

— А я еще волновался за тебя, — сказал Лафайет, опускаясь на землю. Свайнхильд, это просто чудо! Я все еще не могу поверить своему счастью. Если бы не ты, я через три часа лишился бы головы.

— А если бы не ты, Лейф, я бы все еще крутилась на палубе с этими гориллами.

Она теснее прижалась к нему на ковре из опавшей листвы.

— Да, конечно, но ведь все это случилось по моей вине. Из-за меня тебе пришлось убежать из дома среди ночи…

— Да, но из-за меня ты повздорил с Халком. На самом-то деле он неплохой малый, только уж слишком простоват, все время ему что-то мерещится. Да вот хотя бы сейчас! Если бы этот дурак увидел нас в кустах, он бы наверняка подумал бог знает что!

— Э-э-э… возможно.

Лафайет на всякий случай подальше отодвинулся от нее.

— Но сейчас нам нужно подумать о том, что же делать дальше. Я не могу показаться во дворце: либо меня принимают за кого-то другого, либо матросы, которых мы скинули в воду, оказались самыми быстрыми пловцами в мире.

— Мы так ничего и не поели, — вздохнула Свайнхильд. — Или тебя покормили в тюрьме?

— Сегодня у них, должно быть, выходной на кухне, — печально пошутил Лафайет. — Я бы сейчас не отказался даже от той колбасы, которая была у тебя в корзине.

— Вот, пожалуйста, — сказала Свайнхильд, доставая колбасу из глубокой сумки. Оттуда же появились кухонный нож и бутылка, которую он последний раз видел на палубе парусника.

— Молодец, — обрадовался Лафайет. Он нарезал ножом толстые куски колбасы с чесноком, разрезал пополам яблоко и вынул пробку из бутылки с подозрительным вином.

— Что может быть лучше пикника под звездным небом, — сказал он, вгрызаясь в жесткое мясо.

— Да, именно о такой жизни я и мечтала, — прошептала Свайнхильд, придвигаясь поближе и просовывая руку ему под рубашку. — Жить одной в большом городе, встречаться с интересными людьми, осматривать достопримечательности…

— Прогулка по местным тюрьмам не совсем в моем вкусе, — возразил Лафайет. — И не можем же мы оставаться под кустом — скоро рассветет. Нам нужно попытаться добраться до пристани и сесть на наше судно, если оно все еще там.

— Неужели ты уже хочешь уехать из Порт-Миазма? Мы же еще не побывали в музее восковых фигур!

— Досадное упущение. Но, принимая во внимание тот факт, что местные власти сначала вешают, а потом начинают расследование, я, пожалуй, обойдусь без этого удовольствия.

— Ну что ж, возможно, ты прав, Лейф. Только я слышала, что там есть одна фигура — Павингейл убивает змея, — ну совсем как настоящая, даже слышно, как кровь капает.

— Действительно интересно, — согласился Лафайет. — Но не настолько, чтобы рисковать из-за этого жизнью.

— Халк не особенно обрадуется, когда увидит нас, — уверенно сказала Свайнхильд.

— А тебе не обязательно возвращаться, — ответил Лафайет. — Похоже, ты здесь неплохо устроишься. Это меня почему-то хотят непременно повесить. Впрочем, я тоже не собираюсь возвращаться обратно. Что находится на противоположном берегу озера?

— Да ничего особенного. Пустошь, горы Чантспел, дикари, бесконечный лес, чудовища. Потом Стеклянное дерево. Ну и все такое прочее.

— А города там есть?

— Говорят, король Эрл построил что-то под землей в горах. А что?

— Я вряд ли найду в норе под землей то, что мне надо, — с сомнением протянул Лафайет. — Центральная, как правило, посылает своих представителей в большие города.

— Ничем не могу помочь тебе, Лейф. Насколько мне известно, Порт-Миазм единственный город в этой части Меланжа.

— Всего один город? Да быть такого не может! — рассмеялся Лафайет.

— Почему?

— Да, действительно, почему? Я как-то над этим не задумывался раньше. Лафайет вздохнул. — Ну что ж, в этом случае мне придется остаться и еще раз попытаться увидеть герцога. Хорошо бы изменить внешность: переодеться, наклеить бороду, может быть, надеть повязку на глаз…

— Жаль, что я не прихватила для тебя солдатскую форму, — сказала Свайнхильд. — А ведь это было так просто сделать: она прямо передо мной лежала на стуле.

— Мне нужно попасть в замок, только и всего. Стоит мне увидеть герцога и объяснить ему, как важно для меня вернуться в Артезию, и все мои неприятности кончатся.

— Не торопись с этим, Лейф. Говорят, герцог стал очень подозрителен последнее время. И все после того, как какой-то проходимец стукнул Родольфо по голове стулом, на котором тот сидел.

— У меня еще будет время над этим подумать, — ответил О'Лири. — Но все это лишь воздушные замки. Если мне не удастся изменить внешность, я ничего не смогу предпринять.

Он отрезал еще один кусок колбасы и мрачно принялся жевать его.

— Не падай духом, Лейф, — попыталась подбодрить его Свайнхильд. — Кто знает, что тебя ждет впереди? А вдруг ты найдешь все, что тебе нужно, прямо здесь, под кустом?

— Если бы все было так просто! А ведь раньше я запросто мог это сделать. Стоило мне сосредоточить физические энергии, и все устраивалось по моему желанию. Конечно, мои возможности были не безграничны. Я мог оказывать воздействие только на те события, которые еще не произошли, и на предметы, которые я не видел, — ну, к примеру, на то, что было за углом.

— Ловко это ты придумал, Лейф, — с восхищением проговорила Свайнхильд, невольно поддаваясь настроению Лафайета. — Стоит тебе только пожелать, и раз — у тебя уже есть и драгоценности, и шелковые сорочки, и все, что душе угодно.

— Ну, меня бы сейчас вполне устроил накладной нос и очки в придачу, вставные зубы, а к ним усы щеточкой, — сказал Лафайет. — Не помешал бы и рыжий парик, а также ряса монаха и подушка, которую можно было бы засунуть под рясу. И все это могло лежать под кустом, забытое кем-то…

Он запнулся, широко открыв глаза:

— Ты слышала?

— Угу. Повтори-ка это еще раз.

— Ты не почувствовала… толчка? Словно нас подбросило на дорожной выбоине?

— Нет. Ну, так что ты такое говорил об исполнении трех желаний? Я хочу, чтобы у меня были черные кружевные панталоны с тоненькой розовой ленточкой…

— Тсс… — перебил ее Лафайет. Он наклонил голову, прислушиваясь. Где-то рядом послышался приглушенный смех, сопровождаемый возней и пыхтеньем, как при дружеской встрече двух борцов.

— Оставайся здесь.

Лафайет прополз между кустов и обогнул посадку карликовых кедров. Звуки доносились откуда-то из зарослей впереди него. Неожиданно громко хрустнула сухая ветка.

— Ты слышала, Пуделия? Что это? — послышался хриплый шепот. Кусты дрогнули, и из-за них выглянуло лицо с отекшими глазами под челкой волос мышиного цвета. Выпученные голубые глаза уставились прямо на застывшего О'Лири. Затем до его слуха донеслось чертыхание, и голова исчезла.

— Это твой муж! — прохрипел сдавленный голос. — Собственной персоной!

Раздался женский визг, а вслед за ним послышался шум убегающих ног. Лафайет облегченно вздохнул и огляделся.

Что-то свешивающееся с куста привлекло его внимание. Это была широкая серая ряса, к подолу которой пристали опавшие листья. А рядом с ней лежала черная атласная подушка, на которой розовыми и желтыми нитками было вышито: «Инчон».

— Господи, — прошептал Лафайет. — Неужели…

Он ощупал руками землю и наткнулся на что-то мягкое, похожее на маленького пушистого зверька. О'Лири поднес находку к глазам.

— Парик!..

— Лейф, что там происходит? — раздался за ним шепот Свайнхильд. Откуда ты это взял?

— Он… он лежал здесь.

— А вот и ряса — и моя сорочка.

Свайнхильд схватила находку и прижала к груди.

— Лейф, признайся, что ты знал обо всем этом. Ты меня просто разыгрывал, когда говорил об исполнении желаний.

— Здесь должно быть кое-что еще, — сказал Лафайет, шаря руками по земле. — Есть!

Он вытащил из-под куста накладной нос с приделанными к нему очками, вставные зубы и усы.

— А вот и панталоны! Как раз такие, о каких я всегда мечтала! восторженно вскрикнула Свайнхильд, хватая что-то прозрачное.

— Лейф, негодник ты этакий!

Она обвила его шею руками и крепко поцеловала.

— Боже мой! — воскликнул Лафайет, освобождаясь из ее объятий. — Ко мне вернулись мои прежние способности. Не знаю, почему и как, но…

Он закрыл глаза:

— Наган, а к нему семь патронов.

Он выждал какое-то время, открыл глаза, а затем наклонился и пошарил под деревом.

— Странно.

Он попробовал еще раз:

— Под скамейкой лежит маузер семьсот шестьдесят пятый, автоматический, в черной кожаной кобуре, с запасной обоймой, заряженный.

Он подошел к скамейке и разрыл листву под ней.

— Ничего не понимаю — сначала получилось, а теперь — нет.

— Да брось ты, Лейф. Это была неплохая шутка, но всему свое время — нам пора сматываться. Тебе повезло, что местный повеса вырядился в рясу, отправляясь на свидание к своей милашке. Этот наряд даже лучше, чем солдатская форма.

— Неужели это было простое совпадение, — размышлял вслух Лафайет, запихивая под ремень подушку и примеряя рясу. Затем он надел парик и прикрепил нос. Свайнхильд хихикнула.

— Ну, как я выгляжу? — Лафайет повернулся.

— Шикарно! Ты похож на менестреля, одного из странствующих братьев.

— Ну что ж, неплохо.

— Да что ты, просто великолепно! Послушай, Лейф, забудь ты об этом герцоге! Ты вполне можешь стать странствующим менестрелем. Мы бы подыскали себе какой-нибудь уютный чердачок, повесили на окно занавески, а на подоконник поставили горшок с геранью и…

— Перестань говорить ерунду, Свайнхильд, — перебил ее Лафайет. — Герцог Родольфо — моя единственная надежда выбраться из этого злосчастного места.

Свайнхильд схватила его за руку:

— Лейф, не ходи во дворец! Если тебя опять схватят, тебе наверняка крышка. Неужели ты не можешь спокойно жить в Меланже и быть счастливым?

— Счастливым? Меня бьют по голове, бросают в темницу, грозят отрубить голову, а я должен быть счастлив?

— Я… я буду с тобой, Лейф.

— Ну, ну, Свайнхильд, ты добрая девушка, и я ценю твою помощь, но об этом не может быть и речи. Разве ты забыла, что меня ждет жена?

— Да, конечно… Но она где-то там, а я здесь.

Он погладил ее руку:

— Свайнхильд, у тебя все впереди. Я уверен, ты многого добьешься в этом большом городе. Ну, а у меня есть дело посерьезнее, и никто, кроме меня, не сможет его уладить. Прощай, и будь счастлива.

— Может, возьмешь с собой что-нибудь поесть?

И она протянула ему бутылку и остатки колбасы:

— Вдруг тебя опять загребут в каталажку.

— Спасибо, оставь это себе. Я надеюсь, что в следующий раз смогу поесть по-человечески.

За живой изгородью послышалось цоканье конских копыт. Лафайет бросился к проходу и выглянул на улицу. К нему приближалась кавалькада всадников в желтых ливреях и шлемах, украшенных плюмажем. Следом за ними ехала золоченая карета, запряженная парой вороных лошадей в серебряных сбруях.

В открытом окне кареты Лафайет заметил женскую ручку в перчатке и рукав платья из голубого бархата. Наклоненная женская головка повернулась в его сторону.

— Дафна! — закричал он.

Кучер щелкнул кнутом — и карета прогрохотала мимо, набирая скорость. Лафайет пролез сквозь живую изгородь и бросился за ней, стараясь заглянуть в окно. Пассажирка кареты недоуменно посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Дафна, — проговорил, задыхаясь, О'Лири. — Я узнал тебя. Остановись! Подожди!

Один из всадников эскорта крикнул что-то громовым голосом и повернул к нему лошадь. Поравнявшись с О'Лири, он занес над ним саблю. Лафайет успел увернуться от удара, но, споткнувшись о выбоину в мостовой, растянулся на земле во весь рост. Приподняв голову, он посмотрел вслед удаляющейся карете. А через секунду его окружили всадники на гарцующих лошадях. Прямо перед собой он увидел свирепое лицо капитана эскорта.

— Бросить этого мерзавца в темницу! — прорычал он. — Заковать его в кандалы! Вздернуть на дыбу! Пытать, но не до смерти! Леди Андрагорра, несомненно, захочет присутствовать на его казни.

— Дафна, — растерянно пробормотал Лафайет, получив удар копьем от одного из всадников. — Она даже не обернулась…

5

Новая камера Лафайета оказалась гораздо скромнее первой. В ней было сыро, а пол по размерам не превышал площадь карточного столика. О'Лири заковали в кандалы, от которых у него на лодыжках сразу же появились синяки. По ту сторону решетки камеры большерукий человек в кожаных штанах громко и весело насвистывал что-то, шевеля кочергой угли в очаге, над которым висели странной формы клещи и огромные щипцы. Справа от очага возвышалась металлическая дыба, чем-то напоминающая кровать, поставленную на попа. Но от последней ее отличали нарезные металлические прутья с ручками на обоих концах. Картину довершал стоящий слева саркофаг, утыканный заржавевшими длинными шипами.

— Послушай, — в сотый раз повторял Лафайет, — это какое-то недоразумение! Если бы ты согласился сообщить обо мне герцогу…

— Смилуйся, приятель, — прервал его заплечных дел мастер, устало улыбнувшись. — Тебе здесь все в диковинку, а мне это уже до смерти надоело. Я вот что тебе посоветую: успокойся и подумай о чем-нибудь постороннем — о цветах, к примеру. Самое милое дело! Представь, как они с утра пораньше поднимают свои нежные головки, покрытые росой и бог знает чем еще. Ты и не почувствуешь, что с тобой происходит.

— Ты переоцениваешь мои возможности самовнушения, — ответил Лафайет. Ну, да дело не в этом. У меня совсем особый случай. Я всего-навсего путешественник и не совершал никаких преступлений. Мне бы только лично переговорить с его светлостью герцогом! А потом я бы и за тебя замолвил словечко и…

— Эх, приятель, не трать слов попусту! Как у тебя только ума хватило нацепить монашескую рясу, чтобы обделывать свои делишки! И время-то выбрал как нельзя лучше: сейчас вся герцогская стража с ног сбилась, разыскивая мерзавца, который уже который день всех нас за нос водит. Тебя, видать, одолела бесовская похоть, раз ты прыгнул в карету к ее светлости прямо у самых ворот. Но я тебя понимаю, понимаю — она действительно прехорошенькая.

— И это все, в чем меня э-э-э… обвиняют?

— А тебе что, мало? Сам герцог имеет виды на ее светлость. Будь уверен, уж он не будет снисходителен к негодяям, которые посягают на ее честь.

— А не висят ли надо мной старые обвинения? Какие-нибудь прошлые дурацкие провинности, за которые можно было бы, скажем, отрубить голову?

— Отрубить голову? Нет, что ты. Сначала тебя по всем правилам обработают клещами, а потом аккуратненько задушат. Вообще-то завтра должны были отрубить голову одному молодцу, но я слышал, что он оказался колдуном — обратился в летучую мышь и вылетел через дымоход.

— Ловко придумал. Хорошо бы и мне узнать его секрет.

Лафайет плотно закрыл глаза.

— Я в Артезии, в пустыне, — зашептал он. — Тихая ночь, светят звезды, мне надо пройти по песку каких-нибудь двадцать миль — и я снова окажусь во дворце…

— Эй, что ты там бормочешь? — недовольно спросил палач. — У тебя и так неприятностей выше головы. Хочешь, чтобы тебя и в чародействе обвинили?

— Все бесполезно, — простонал О'Лири. — Я думал, что получится, но только зря тешил себя надеждой. Я навсегда застрял здесь — если только не смогу переговорить с герцогом, — прибавил он безнадежно. — Ну, что тебе стоит? Я не шучу ты мог бы получить повышение по службе.

— Не нужно мне твое повышение, приятель. Я и так на самом верху и вполне доволен своей работой.

— Как, неужели тебе нравится быть палачом?!

— Ну, ну, выбирай выражения, — обиделся собеседник О'Лири. — Я — СФВ, специалист по физическому воздействию. Не надо меня путать со всякими недоучками, которые только позорят наше ремесло.

— Что ж, по-твоему, нужна специальная подготовка, чтобы жечь людей каленым железом?

— Все не так просто. Взять, к примеру, твое дело: у меня строгий приказ не уморить тебя до возвращения ее светлости. А так как ее не будет недели две, то, сам понимаешь, мне предстоит нелегкая работа. Это не всякому по плечу.

— Послушай, у меня есть предложение, — небрежно сказал Лафайет. — Что, если ты забудешь обо мне на эти две недели? А потом ты смог бы нарисовать красной краской несколько шрамов, а из воска приделать парочку рубцов, и тогда…

— Замолчи, — решительно остановил его СФВ. — Будем считать, что я ничего не слышал. Да за такую штуку меня сразу вышибут из гильдии!

— Не вышибут, — поспешил успокоить его Лафайет. — Если ты будешь молчать, то я тоже не проболтаюсь. Обещаю.

— Да, заманчивое предложение, но я не моту на это пойти. — СФВ пошевелил угли, чтобы огонь равномерно накалял щипцы. — Видишь ли, приятель, тут дело принципа. Как я могу забыть о своем призвании и долге? Даже если бы ты был нем, как рыба, я никогда не согласился бы на это.

Он вынул из огня щипцы и критически осмотрел их. Потом послюнявил палец и дотронулся им до раскаленного металла — раздалось громкое шипение.

— Отлично, у меня все готово. Не мог бы ты раздеться до пояса? Нам пора начинать.

— К чему такая спешка? — попробовал возразить Лафайет, отступая в дальний угол камеры. Он судорожно ощупал кладку стены.

— Один-единственный неплотно пригнанный камень, — взмолился он. — Хоть какой-нибудь заброшенный подземный ход!

— Сказать по правде, я и так уже замешкался с тобой, — отозвался СФВ. Хватит тянуть время! Для начала поработаем немножко над эпидермисом, потом перейдем к физическому воздействию, а в полночь перекусим. Да, забыл тебя спросить: ты будешь заказывать ужин? Полтора доллара. Дороговато, конечно, но я слышал, сегодня будет куриный салат и булочка с вареньем.

— Благодарю, я на разгрузочной диете. Кстати, я нахожусь под наблюдением врача. Мне противопоказаны любые потрясения и удары, особенно электрические…

— Ерунда все это! На твоем месте я бы ел все подряд, по американскому методу. Но…

— А ты что-нибудь слышал об Америке? — изумленно спросил Лафайет.

— Кто же не слышал о знаменитом Луиджи Америке? Он делает вермишель и макароны. Вот только герцог у нас скупердяй — не хочет ввести талоны на питание…

— Я все слышал, Гроунвельт, — раздался громкий мужской голос.

В дверь, находящуюся в противоположном конце подземелья, вошел высокий, подтянутый мужчина в пенсне, с гладко зачесанными седеющими волосами. На нем были облегающие желтые брюки, туфли из красной кожи с загнутыми мысами и рубашка с оборками. На пальцах сверкали перстни с драгоценными камнями. Под коротким плащом, отделанным горностаем, угадывалось небольшое брюшко. Лафайет безмолвно уставился на него.

— А, это вы, ваша светлость, — небрежно бросил палач. — Ведь вы же знаете, что я всегда говорю то, что думаю.

— Смотри, как бы ты однажды не сказал лишнего, — оборвал его незнакомец. — Выйди, мне нужно поговорить с заключенным.

— Так нечестно, ваша светлость. Я как раз раскалил щипцы под номером четыре до рабочей температуры.

— Неужели я должен объяснять тебе, что мне трудно будет вести беседу с твоим клиентом, если здесь будет стоять запах паленой кожи?

— Пожалуй, вы правы.

Гроунвельт засунул щипцы обратно в угли и с сожалением посмотрел на О'Лири:

— Ничего не поделаешь, приятель.

Седовласый мужчина, прищурившись, разглядывал О'Лири. Как только за СФВ закрылась дверь, он подошел к решетке.

— Итак, мы снова встретились, — начал он и вдруг замолчал, нахмурившись. — Что такое? — спросил он. — У тебя такой вид, словно ты повстречался с привидением.

— Ни…Никодеус? — прошептал Лафайет.

— Если это пароль, то мне он неизвестен, — резко оборвал его герцог Родольфо.

— Вы… вы не Никодеус? Разве вы не помощник инспектора по континуумам? Не могли бы вы заказать срочный телефонный разговор и отправить меня в Артезию?

Герцог свирепо уставился на О'Лири:

— Перестань молоть чепуху, Ланселот. Сначала ты врываешься в мои приемные покои и несешь всякий вздор. Потом под самым носом у самых надежных охранников убегаешь из тюрьмы строгого режима. И для чего? Чтобы открыто заявиться в пивнушку на набережной — просто напрашиваешься, чтобы тебя снова арестовали. И снова убегаешь. Тебя хватают в третий раз, когда ты на глазах у стражи кидаешься в карету некоей знатной дамы. Ну что ж, может быть, я не слишком быстро соображаю, но все-таки я понял, что к чему: ты хочешь мне кое-что продать.

— Да? — только и смог выговорить Лафайет. — Да, конечно. Значит, вы поняли наконец?

— И что же дальше? — зарычал Родольфо.

— Дальше? — переспросил О'Лири.

— Ну что ж, ты, видно, намерен играть со мной в прятки. Это ни к чему не приведет, уверяю тебя. Давай, попробуй сбежать еще раз! Но не обольщайся — я не приползу к тебе и не стану умолять, чтобы ты рассказал мне все, что тебе известно о леди Андрагорре…

В голосе герцога зазвучали просительные нотки, он чуть ли не с мольбой заглянул в глаза Лафайету.

— О леди Андрагорре? — пробормотал О'Лири. — Я должен рассказать вам…

— Ну хорошо, Ланселот, — вздохнул герцог. — Я признаю, что с самого начала взял с тобой неверный тон. Я сожалею о своей ошибке. Но ведь и меня можно понять: вспомни о яйце-пашот и пузыре с чернилами! И несмотря на это, я готов загладить свою вину. Вот, я прошу у тебя прощения, хотя это не в моих правилах. Теперь, я полагаю, ты согласишься спокойно и здраво обсудить со мной это дело?

— Э-э-э… да, конечно. Я готов вас выслушать, — рискнул согласиться Лафайет. — Вот только камера пыток не особенно располагает к задушевным беседам.

Герцог проворчал что-то и позвал Гроунвельта:

— Позаботься о том, чтобы благородного рыцаря освободили, вымыли, накормили и одели, как подобает его званию. Через полчаса он должен быть в моих покоях, — распорядился герцог, бросая пронзительный взгляд на О'Лири. — И никаких исчезновений на этот раз, Ланселот, — резко прибавил он, направляясь к выходу.

— Ну что ж, ничего не поделаешь, — философски заметил Гроунвельт, отпирая камеру. — Видать, нам не судьба поближе познакомиться, а жаль. Ты мне чертовски понравился, старина. Кто знает, может, нам доведется встретиться еще раз.

— Вполне возможно, — ответил Лафайет. — Скажи мне, Гроунвельт, что ты знаешь об этой… э-э-э… леди Андрагорре?

— Да так, ничего особенного. Только то, что она самая богатая и самая красивая дама во всем Меланже. Да еще что в герцоге разгорелась страсть к ней, словно пожар в Чикаго.

— Тебе известно о пожаре в Чикаго?

— А как же, пивнушка такая. Сгорела дотла на прошлой неделе. А что?

— Нет, ничего. Так о чем ты говорил?

— Я говорил, что у его светлости ничего с ней не выйдет.

— А почему?

Гроунвельт хитро подмигнул и понизил голос:

— Да ходят слухи, что у нее есть кто-то другой, вот почему.

— Кто-то другой?

Лафайету показалось, что сердце остановилось у него в груди.

Гроунвельт ткнул его локтем под ребро:

— Ну да! Герцог Родольфо и не подозревает, что его уже опередили. Говорят, мошенника зовут не то Долговязый Лоренцо, не то Счастливчик Ланселот.

— Долговязый Лоренцо? — пробормотал Лафайет, а Гроунвельт тем временем принялся за его кандалы.

— Скажу тебе по секрету, — заговорщицки прошептал СФВ, — все думают, что миледи нынче отправилась проведать свою престарелую тетку и ее двенадцать кошек. Но, между нами говоря, она держит путь в охотничий домик в горах, где намеревается провести медовый месяц с ловким повесой.

— Медовый месяц?

— Совершенно верно. Ну, а теперь нам пора отправляться к гофмейстеру. Он приоденет тебя для аудиенции у его светлости.

Герцог Родольфо сидел в большом кожаном кресле с подлокотниками, когда Лафайета ввели в его покои. На О'Лири был новый чистый костюм из расшитого блестками шелка, который пришелся ему почти впору.

— Садись, Ланселот, — предложил герцог с деланной сердечностью. Что-нибудь выпить? Сигару? — Он указал рукой на глубокое кресло и низкий столик, на котором стояли бутылка, бокалы и ящичек с сигарами.

— Благодарю. — Лафайет плюхнулся в кресло и широко зевнул. — Прошу прощения, в это время я уже обычно сплю. Кстати, меня зовут Лафайет.

— Ты хорошо пообедал?

— Вполне, если учесть, что во время обеда шесть служанок терли мне спину, накладывали пластыри на нарывы и растирали ушибы. Но я не жалуюсь.

— Прекрасно. В таком случае не будем ходить вокруг да около, Ланселот. Скажи мне, какие у тебя… э-э-э… отношения с леди Андрагоррой?

Герцог дернул себя за заусенец на пальце и в упор посмотрел на Лафайета.

— Мои отношения с леди Андрагоррой? — переспросил тот, пытаясь выиграть время. — Ну, как бы это сказать… дело в том, что я ее муж.

Лицо герцога окаменело.

— Как, муж?! — проговорил он неожиданно осевшим голосом.

— Но мы живем врозь, — поспешил уточнить Лафайет. — Сказать по правде, мы практически не общаемся.

— Я и не знал, что миледи вышла замуж, — в голосе Родольфо прозвучала угроза. Он потянулся к бутылке, налил себе полный бокал и залпом осушил его.

— Да к тому же еще и развелась.

— Она прекрасная девушка, — вставил Лафайет. — Такая веселая, жизнерадостная…

— Меня не интересуют интимные подробности, — оборвал его Родольфо. Он закусил нижнюю губу. — Теперь мне понятно донесение капитана Ритзпо. Он доложил, что ты пытался заговорить с ней на улице, за что получил удар хлыстом.

— Капитан Ритзпо… — начал было Лафайет, — …очень проницательный человек, — закончил он.

— Остается только гадать, чем ты вызвал столь сильное отвращение у такой благородной леди.

— Ну, началось все с шутки в постели, — начал О'Лири и вдруг заметил, что черты герцога покрыла мрачная тень.

— Шутка — так зовут ее кошку, — придумал он на ходу. — Леди Андрагорра привыкла спать с ней, а у меня аллергия на кошек. Так что, вы сами понимаете, семейная жизнь у нас не сложилась.

— Так значит, она не… ты не…

— Именно так.

Лафайет с облегчением отер пот со лба кружевным манжетом и налил себе бренди.

— Твое счастье, Ланселот, — проговорил Родольфо ледяным голосом. — В противном случае я был бы вынужден немедленно казнить тебя.

— Меня зовут Лафайет. И не стоит больше говорить об этом, — сказал О'Лири, осушив бокал. Сморщившись, он продолжал:

— По какой-то причине я вам понадобился: вы приказали меня одеть и доставить в ваши покои. Чем же я могу быть полезен?

Герцог забарабанил пальцами по столу, но вдруг резко остановился:

— Я воспылал страстью к миледи, — отрывисто сказал он. — По этой причине я пригласил ее провести несколько дней со мной в моем зимнем дворце. Однако, вместо того, чтобы с благодарностью принять мое приглашение, она отказалась, сославшись на то, что должна навестить престарелую родственницу.

— Ну и что?

— Возможно, я становлюсь чересчур мнителен, но мне почудилась некоторая холодность в ее манерах.

Герцог вновь наполнил свой бокал.

— А что, если вы не в ее вкусе? — высказал предположение Лафайет и последовал примеру герцога.

— Что значит «не в ее вкусе»?

— Ну, начать с того, что вы ей в отцы годитесь, — заметил О'Лири.

— Это не имеет значения.

— Возможно, для вас, но не для нее. К тому же, если позволите мне быть до конца откровенным, вам не хватает жизнерадостности. А Даф… то есть леди Андрагорра, не прочь поразвлечься.

— Жизнерадостности? Да откуда же ей взяться, если меня замучали государственные заботы, несварение желудка, головные боли и неблагоприятный платежный баланс?

Герцог схватил бутылку и наполнил свой бокал. Затем, вспомнив о Лафайете, налил и ему.

— Вот об этом я и говорю, ваша светлость: чрезмерные заботы лишают вас жизнерадостности. Мешай дело с бездельем — проживешь жизнь с весельем, заключил он.

— Как-как? Мешай дело с бездельем? Отлично сказано!

Они чокнулись и выпили. Герцог облизнул губы:

— Да, теперь я понял свою ошибку! Какой же я был идиот! Ну что мне стоило без всяких церемоний подойти к ней и пригласить на увеселительную прогулку в музей — мы могли бы вместе осмотреть мумии. Или предложить провести вечерок в непринужденной обстановке за картами? Так нет, я приглашал ее на официальные обеды или в гостевую ложу на заседания Тайного совета.

— Ты все схватываешь на лету, Родольфо!

На этот раз бренди налил Лафайет.

— Еще немного — и ты решишься пригласить ее на прогулку в парк, или на пляж, а может, даже на пикник. Что может быть прекраснее муравьев в картофельном салате? В такой обстановке все преграды между вами сразу же рухнут. Ну, давай выпьем!

— Ты прав, мой мальчик! Как это я раньше не додумался?

Родольфо попытался наполнить бокалы — и пролил бренди на стол.

— Какой же я дурак! Тупой, бесчувственный болван!

— Ну, не надо, Рули, — сказал Лафайет, поднимая бокал. — В конце концов, тебе же надо было управлять герцогством!

— Верно. Но с сегодняшнего дня все пойдет по-другому. И это благодаря тебе, мой друг. Я буду угощать ее моими любимыми кушаньями, заставлю попробовать мои лучшие вина. Она прочтет книги, которые мне нравятся. Я сам буду выбирать для нее духи и платья.

— Не все сразу, Руди. — Лафайет предостерегающе помахал пальцем у него перед носом. — А вдруг ей это не понравится?

— Что? Как это ей может не понравиться паштет из куриной печенки, а к нему пепси и белое вино! Ты только представь: духовой оркестр играет вариации на тему траурного марша из «Саула»…

— Ну да, а она — в длинном платье, благоухает французскими духами. Трудно сказать, Руди! Женщины — странные маленькие создания. Никогда не знаешь наверняка, что у них на уме, Я тебе обязательно расскажу о принцессе, с которой я как-то был помолвлен.

— Я это сделаю сегодня же! — воскликнул Родольфо, стукнув кулаком по подносу. — Я… Но как же это я забыл, ведь ее нет в городе! Она вернется только через две недели.

— Тоже была прехорошенькая, — продолжал Лафайет. — Но стоило мне отвернуться…

— Черт побери, герцог я или не герцог?

Родольфо с победоносным видом взглянул на Лафайета:

— Я прикажу ее вернуть. Кавалерийский отряд нагонит ее через пару часов, а я тем временем как раз успею охладить пепси и…

— Руди, Руди! — укоризненно покачал головой О'Лири. — Сколько раз тебе говорить: забудь про силу, действуй уговорами и посулами.

— Но так гораздо быстрее.

— Кого бы ты предпочел: хмурую рабыню, неохотно выполняющую твои желания, или веселую подружку, очарованную твоими милостями и щедростью?

— Хм-м. Если подумать, то с рабыней было бы меньше хлопот.

— Глупости, Руди. Ведь ты хочешь, чтобы она сама упала в твои объятия, верно? Поэтому выкинь из головы всякие мысли об отряде потных солдат на взмыленных лошадях. Они только испортят все дело, притащив в замок сопротивляющуюся, разгневанную девушку. Тебе нужен сведущий в таких вопросах человек, который смог бы достойно выполнить возложенное на него деликатное поручение.

— Ей-богу, сынок, ты, как всегда, прав. — Родольфо глубокомысленно наморщил лоб. — Но кому же из окружающих меня кретинов и тупиц я смог бы поручить это дело?

— Тебе нужен ловкий, изобретательный и отважный человек. Кто-нибудь, кто не продаст свою лошадь и не станет торговать твоим автографом на письме, как только окажется за стенами замка. Преданный, находчивый, благородный…

— Что это за письмо, о котором ты говоришь?

— Письмо, которое ты сейчас напишешь. Ты должен рассказать ей о том, что уже давно обожаешь ее, — пояснил О'Лири.

Он потряс пустую бутылку и бросил ее через плечо.

— Отличная мысль! — воскликнул Родольфо и вновь стукнул по подносу, опрокинув бокалы. — Но… но что же я напишу ей? — Он принялся грызть ноготь пальца, украшенного перстнем. — Сказать по правде, мой мальчик…

— Руди, зови меня просто Лафайет.

— Я думал, тебя зовут Ланселот, — сказал герцог. — Но это неважно. Так вот, сказать по правде, я не мастер писать витиеватые послания…

— Кто тебе об этом сказал?

— Как кто? Ты же сам предложил написать письмо.

— Я не об этом. Я спрашиваю, кто тебе сказал, что меня зовут Ланселот?

— При чем здесь Ланселот? — Родольфо недоуменно взглянул на него, но вдруг просиял. — Ну конечно, — воскликнул он, выплевывая откусанный заусенец. — Ланселот подойдет для моего поручения. Ты предан, находчив и неплохо соображаешь. А ты пьешь? — спросил он, подозрительно взглянув на Лафайета.

— Да, если бутылка не выпита до дна.

— Это хорошо. Нельзя доверять человеку, который не умеет пить. Кстати, бутылка выпита.

Родольфо поднялся и, пошатываясь, направился к шкафчику в противоположном конце комнаты. Достав из него полную бутылку, он неверными шагами вернулся к креслу.

— Да, так вот, я и говорю: ступай к ней, открой ей свою душу, объясни, что высшее предназначение женщины — служить своему господину и хозяину. Разумеется, с тобой ее ждет нелегкая доля, ведь ты подневольный человек. Но, с другой стороны, жизнь не вечна, когда-нибудь это все кончится.

— Это, несомненно, веский довод, — согласился Лафайет, вытаскивая пробку из бутылки. — Но вот что странно: мне почему-то казалось, что ты хотел заполучить девушку для себя. — Он нахмурился, стараясь глядеть в одну точку. — Или я что-то путаю?

— Ты прав, Ланселот, клянусь дьяволом! Конечно же для себя, а для кого же еще! — Герцог зло уставился на Лафайета. — Как ты смеешь ставить мне палки в колеса! Кокетка без ума от меня. Но я застенчив и поэтому посылаю доверенное лицо, чтобы лаской притащить ее обратно в замок. То есть, я хотел сказать, пинками уговорить ее.

— Отличная мысль, — поддержал герцога Лафайет, проливая бренди мимо бокала на стол. — Кому только это поручить?

— Что ты скажешь о Гроунвельте?

— Нет, он не подойдет, это очевидно. Ему не хватает… как бы это сказать, обходительности.

— Ланселот, я придумал! Почему бы тебе не заняться этим делом?

— Нет, Руди, и не проси, — ответил Лафайет. — Ты не должен отвлекать меня от моей основной задачи.

— А что это за задача?

— Убедить тебя послать меня за леди Андрагоррой.

— Исключено! Не слишком ли много ты на себя берешь?

Герцог схватил бутылку и попытался разлить бренди по бокалам. Лафайет хитро прищурился и предложил:

— А что, если мы пойдем на компромисс?

— Что ты имеешь в виду?

— Я доставлю письмо миледи, и за эту услугу ты назначишь меня своим посланником.

— Пожалуй, это возможно. Итак, как только ты ее нагонишь, ты расскажешь ей о моей искренней преданности и в красках опишешь мои неисчислимые достоинства. Короче говоря, она должна понять, как ей повезло.

— Что-нибудь еще?

— Нет, этого достаточно.

Похоже было, что Родольфо силится разглядеть нечто находящееся правее уха Лафайета.

— После этого я сам начну ухаживать за леди Андрагоррой.

— Ну что ж, Руди, я согласен. Ты правильно сделал, обратившись ко мне за помощью.

— Я знал, что могу на тебя рассчитывать, — проговорил герцог заплетающимся языком. Он поднялся и протянул Лафайету массивный перстень. Потом пожал ему руку и добавил:

— Я никогда этого не забуду. Ты вселил в меня новую надежду.

— Не стоит благодарности, Руди. А теперь оставь меня одного, я очень устал. К тому же завтра мне предстоит тяжелый день.

— А что у нас завтра?

— Вторник.

— Да, верно. Кстати, о завтрашнем дне. Открою тебе маленький секрет, только это между нами: одна маленькая птичка прощебетала, что меня, возможно, посетит некая дама.

— Ну, ты молодец, Руди! Прими мои поздравления.

— Только смотри не проболтайся, не то все испортишь. А теперь прощай. Мы прекрасно провели вечер, пора и отдохнуть.

— Куда это ты так рано? — Лафайет приподнял наполовину выпитую бутылку и, прищурившись, принялся ее разглядывать.

— Почти что полная, — заметил он.

— Я никогда не прикасаюсь к спиртному, — надменно отозвался герцог. Сказывается на умственных способностях, как я слышал. Спокойной ночи, Ланселот. — И с этими словами он нетвердой походкой направился к двери.

После ухода Родольфо Лафайет какое-то время стоял, пошатываясь, в центре комнаты. Потом он добрался до ванной, облил холодной водой голову и насухо вытер ее полотенцем. В герцогском шкафу О'Лири обнаружил широкий плащ на шерстяной подкладке. Он захватил пригоршню сигар, запихнул в карман перчатки для верховой езды и вышел в коридор.

Старший конюх спросонья долго тер глаза, пока Лафайет объяснял, что ему нужна лучшая лошадь с герцогской конюшни. Пять минут спустя О'Лири подъехал, слегка покачиваясь в седле, к воротам замка и показал перстень стражникам. Те, поворчав, открыли ворота и выпустили его. Пустив лошадь галопом, он по темным улицам спустился к пристани. Не обращая внимания на недовольные сетования шкипера, О'Лири реквизировал герцогскую барку с помощью все того же перстня. Час спустя, основательно продрогнув, Лафайет ступил на западный берег озера. Голова его раскалывалась от нестерпимой боли.

От пристани вверх уходила в лес изрытая колеями дорога.

— В какую сторону проехал кортеж леди Андрагорры? — обратился он к дрожащему от холода лодочнику. — По этой коровьей тропе?

— Да вроде по этой. Хорош кортеж, в этакую-то ночь! — Старик подул на озябшие руки. — Попомни мои слова, приятель, до рассвета начнется снегопад.

— Великолепно, — пробурчал Лафайет в поднятый воротник. — Этого-то мне и не хватало для полного счастья.

Он пришпорил лошадь и скрылся под темной сенью леса.

6

Следующие два часа Лафайет ехал, никуда не сворачивая, по извилистой дороге, мимо гигантских деревьев, скал, едва различимых в темноте, и стремительных ручьев, сбегавших вниз по замшелым камням. В дорожной пыли он различал следы колес кареты и отпечатки лошадиных копыт. Холодный ветер пронизывал его до костей. Судя по всему, он был далеко от цели своего путешествия.

— Боюсь, что все это ни к чему не приведет, — пробормотал он. — Я делаю одну ошибку за другой. Сначала мне не удалось убедить этого Прэтвика соединить меня с инспектором. Но это и понятно: я так растерялся, что не мог толком объяснить, где нахожусь. Впрочем, я и сейчас это плохо себе представляю. Меланж какой-то. Слыхали вы о таком? А Порт-Миазм? Да это немыслимая дыра…

А каких глупостей он наделал, повстречав Свайнхильд! Удивительно, однако, до чего она похожа на Адоранну. Бедняжка, ей и так жилось несладко, а он своими дурацкими выходками все окончательно испортил. В Порт-Миазме его угораздило сразу же попасться на глаза герцогской охранке. И наконец, верх опрометчивости — он попытался прыгнуть в карету к Дафне, то есть к леди Андрагорре. Он мог бы догадаться, что она его не узнает. В этом безумном месте люди оказываются вовсе не теми, за кого их принимал Лафайет. А потом эта дурацкая комедия с герцогом…

— Стоило ли ночь напролет спаивать Родольфо, если леди Андрагорра скрылась в неизвестном направлении? — простонал он. — И вообще, что я, собственно, здесь делаю? Если я ее все-таки догоню, то меня, скорее всего, отстегают кнутом, как и обещал Руди. Но ничего другого мне не остается. Если это и не Дафна, то она как две капли воды похожа на нее. Не могу же я допустить, чтобы она попала в лапы к этому типу, Долговязому Лоренцо. Или Счастливчику Ланселоту?

Лафайет поудобнее уселся в седле. От холода у него онемели пальцы рук и ног. И кто знает, туда ли он едет? Следы на дороге были точно такие же, как в самом начале пути.

О'Лири щелкнул поводьями и пустил лошадь галопом. Пригнувшись к ее шее, он помчался вперед по узкой дороге мимо сосен, ветки которых хлестали его по спине. Дорога сделала поворот — и Лафайет натянул поводья: ехать дальше было нельзя.

— Ого, — прошептал он и почувствовал, что в горле у него пересохло. Тут дело нечисто…

Посреди дороги одиноко стояла позолоченная карета леди Андрагорры; распахнутая дверца покачивалась под порывами ветра. Лафайет спешился, поморщившись от резкой боли в висках, подошел к карете и заглянул внутрь. Карета была обита розовым бархатом, на коврике из шкуры ягненка лежал кружевной платочек. Он поднял его и поднес к лицу.

— «Лунная роза», любимые духи Дафны, — простонал он.

Оглядевшись, Лафайет обнаружил, что в этом месте следы обрывались. Дорога была пустынна: поблизости не было видно ни четверки великолепных вороных лошадей, ни всадников эскорта. Только странный след уходил от тропинки в лес.

— Непонятно — нет ни убитых, ни раненых, — пробормотал Лафайет. Видно, эти трусливые негодяи не оказали никакого сопротивления.

Он повернулся и вдруг услышал треск сучьев в кустах у дороги. О'Лири схватился за шпагу, которую получил от слуг герцога.

— Ни с места, не то я проткну тебе глотку, изменник, — раздался позади него хриплый голос.

Лафайет резко повернулся и увидел прямо перед собой свирепое усатое лицо и обнаженный клинок. Из укрытия стали выходить и другие люди со шпагами. О'Лири успел заметить, что на них были желтые ливреи слуг леди Андрагорры, но тут кто-то грубо схватил его сзади за руки.

— Что, вернулся полюбоваться на свое преступление или решил заняться грабежом? — Капитан ткнул Лафайета шпагой в живот. — Отвечай, мерзавец, где она!

— Я… я вас хотел об этом спросить.

— Говори, а то я не ручаюсь за своих парней — им не терпится спустить с тебя шкуру.

— Это вы ее сопровождали, — обрел наконец дар речи Лафайет. — Почему же вы меня спрашиваете, где она? Вы что, сбежали и бросили ее одну?

— Ах, вот ты как заговорил! Может, ты у нас выкуп за нее потребуешь?

Лафайет вскрикнул от боли, почувствовав новый укол шпагой.

— Ты у меня получишь выкуп, подлый трус! А ну, говори! Что ты сделал с нашей госпожой, самой прекрасной дамой герцогства!

— Я выполняю официальное поручение, — выпалил Лафайет. — Вот, взгляните на этот перстень с печаткой.

Грубые руки попытались стянуть у него с пальца массивное кольцо.

— Никак не снимается, — доложил капрал. — Прикажете отрубить палец вместе с кольцом?

— Уж не хочешь ли ты откупится от нас своей побрякушкой? — прорычал капитан.

— Вовсе нет! Этот перстень принадлежит герцогу Родольфо, но палец мой. Не могли бы вы не трогать его?

— Надо же, какая наглость! Спер у герцога кольцо да еще и хвастается этим! — прорычал сержант.

— Да ничего я не крал, он сам дал мне перстень!

— Не пора ли с ним кончать, капитан? — подал голос один из стражников. — Он так нагло лжет, что так и хочется пощекотать его шпагой. Кто ж не знает, что у его светлости зимой снега не выпросишь?

— Да как мне растолковать вам, что я никого не похищал? Я выполняю важное поручение и…

— Что за поручение?

— Я должен догнать леди Андрагорру и вернуть ее обратно…

— Ага, ты сознаешься в этом.

— Но я не собирался этого делать, — повысил голос Лафайет, стараясь превозмочь головную боль и собраться с мыслями. — Я хотел уехать в противоположном направлении и…

— И слегка задержался на месте своего подлого преступления! — взревел капитан. — Тащите веревку, ребята. Вздернем его здесь, чтоб другим было неповадно.

— Постойте, — закричал Лафайет. — Сдаюсь, ваша взяла. Я… я все расскажу.

— Отлично! — Капитан приставил шпагу к груди Лафайета. — Рассказывай!

— Пусть начнет с того, как Лу свернул в кусты, — предложил сержант.

— Ладно. Как только Лу свернул в кусты, я… я…

— Стукнул его по голове, верно? — подсказал один из стражников.

— Верно. А потом я… э…

— Потом, когда мы остановились и послали двух парней узнать, почему замешкался Лу, ты и им дал по черепушке, так, что ли?

— Именно так.

— А потом, когда мы все лазили по кустам, разыскивая пропавших ребят, ты прокрался сюда и похитил ее светлость прямо под носом у Леса — он остался придержать лошадей. Правильно?

— Кто это все рассказывает: вы или я? — язвительно спросил О'Лири.

— А ну, говори, где она?

— Откуда я знаю? Ведь я бил Лу по голове и крался под носом у Леса, забыли вы, что ли?

— А, ты знаешь, как зовут наших парней?! Видно, давно обдумывал это дельце.

— Замолчи, Квэквелл, — рявкнул капитан. — Мы только теряем время. Говори, где ее светлость, а не то я тебе в два счета кишки выпущу.

— Она… она в охотничьем домике с Долговязым Лоренцо.

— С Долговязым Лоренцо? А где же находится этот домик?

— Он… э… в нескольких милях отсюда. К нему можно проехать по дороге.

— Врешь, — рассвирепел капитан. — Дорога ведет к замку тетушки Пруссик, куда ехала наша госпожа.

— Ты уверен в этом? — спросил его Лафайет.

— Конечно. Миледи сама сказала мне об этом.

— А ты и поверил, — насмешливо сказал О'Лири. — Ходят слухи, что там живет не то Долговязый Лоренцо, не то Лохинвар. А может, и Лотарио.

— Я что-то не пойму, к чему ты клонишь, негодяй, — холодно сказал капитан. — Уж не намекаешь ли ты на то, что миледи преднамеренно ввела меня в заблуждение? Что она сама назначила кому-то тайное свидание здесь, в горах Чантспел?

— Ну, не очень-то тайное, если учесть, что ее сопровождало с дюжину всадников, — заметил О'Лири.

— Что ты хочешь этим сказать? Неужто ты думаешь, что она бросила нас по собственному желанию? — рассвирепел сержант.

— Подумайте сами, — сказал Лафайет. — Если бы она была со мной, неужели я оставил бы ее одну и вернулся сюда, чтобы вы меня сцапали?

— Замолчи, негодяй! С меня хватит этих грязных намеков, — рявкнул капитан. — Отойдите в сторону, ребята. Сейчас я разделаюсь с этим мерзавцем!

— Подождите минутку, — сказал сержант, почесывая затылок. — Прошу прощения, капитан, но его слова не лишены смысла. Ведь ее светлость сама велела нам вернуться за Вайти и Фредом, верно?

— Да, пожалуй. И я что-то не припомню, чтобы она прежде говорила о тетке, которая живет здесь, в горах, — добавил один из всадников.

— Глупости это, — не особенно уверенно проговорил капитан. — Ее светлость никогда бы не поступила так со мной. Я столько лет служу ей верой и правдой.

— Как знать, кэп. Дамы!.. Кто может сказать, что у них на уме?

— Думай, что говоришь. — Капитан решительным жестом одернул мундир. — Я сыт по горло нелепыми измышлениями этого негодяя. Пора вздернуть его.

— Постойте, ребята, — закричал О'Лири. — Я говорю правду. Леди Андрагорра находится, быть может, всего лишь в нескольких милях отсюда. Если поторопиться, то мы сможем догнать ее. Нечего терять время на напрасные споры!

— Он хочет обмануть нас, — оборвал его капитан. — Я уверен, что миледи лежит связанная где-нибудь поблизости, там, где он ее бросил.

— Да он просто спятил, — запротестовал Лафайет. — Он боится ехать в погоню за ней, вот и все! Это просто уловка, чтобы запутать все дело и вернуться назад.

— Хватит! Приготовьте преступника к казни!

— Подождите, — завопил Лафайет, почувствовав на своей шее петлю. Разве нам нельзя обо всем договориться, как подобает джентльменам?

Наступила неожиданная тишина. Сержант смотрел на капитана, а тот, в свою очередь, мрачно уставился на О'Лири.

— Так ты хочешь, чтобы с тобой обошлись как с джентльменом? А на каком основании?

— Я сэр Лафайет О'Лири, член-основатель… э… Национального географического общества.

— Похоже, что он прав, кэп, — заметил сержант. — С этакими званиями нам нельзя его так запросто вздернуть.

— Совершенно верно, — поспешно вставил Лафайет. — Вы погорячились, ребята. Я уверен, вы и сами понимаете, что меня нельзя казнить без суда и следствия.

— Ненужная проволочка, — проворчал капитан. — Ну да ладно. Уберите веревку.

— Чудесно. Я рад, что мы наконец поладили, — сказал Лафайет. — А теперь…

— Достаньте пистолеты!

— Это… это зачем? — запинаясь, спросил Лафайет.

Стражники между тем вынули длинные кавалерийские пистолеты, набили их порохом и вставили новые кремни.

— Станьте у дерева, сэр рыцарь, — скомандовал капитан. — И побыстрее у нас мало времени.

— У… у этого дерева?

Лафайет чуть было не упал, споткнувшись о корявые корни.

— Приготовиться, ребята! Целься!

— Остановитесь! — прокричал Лафайет срывающимся голосом. — Вы не можете расстрелять меня!

— Ты же хотел умереть как джентльмен, верно? Целься…

— Но неужели вы будете стрелять с такого расстояния? — попробовал возразить Лафайет. — Я-то думал, что вы метко стреляете.

— В июне мы заняли первое место в соревнованиях по стрельбе среди охранников, — ответил сержант.

— Тогда отойдите чуть-чуть подальше, — предложил Лафайет. — Вы бы смогли показать свое мастерство.

Он отступил назад футов на десять и наткнулся на дерево.

— Приготовиться! — скомандовал капитан. — Целься…

— Все еще слишком близко, — прокричал Лафайет. — Покажите, на что вы способны.

И он поспешно отошел еще ярда на четыре.

— Все, достаточно! — крикнул капитан. — Остановитесь, сэр, будьте готовы достойно встретить свою смерть. — Он взмахнул шпагой. Приготовиться! Целься!

С губ офицера уже было готово сорваться последнее слово, когда в кустах за его спиной неожиданно раздался пронзительный вой. Все разом посмотрели в том направлений, откуда донеслись душераздирающие звуки.

— Должно быть, ночная кошка, — предположил один из стрелков.

Не дожидаясь появления зверя, Лафайет метнулся в сторону, отскочил за дерево и со всех ног кинулся в лес. Позади него послышались крики, раздались выстрелы, и он услышал над головой свист свинцовых пуль.

Луна показалась из-за туч и осветила бледным светом маленькую бревенчатую избушку в долине, окаймленной гигантскими деревьями. Лафайет растянулся на животе под ежевичным кустом, страдая одновременно от похмелья, усталости и ушибов. Прошло полчаса с тех пор, как стихли последние крики его преследователей, прочесывавших кусты; минут двадцать назад он оказался на склоне долины и увидел внизу неяркий свет, струившийся из окна хижины. За все это время он не заметил внутри никаких признаков жизни, до его слуха не донеслось ни звука. А сам он уже успел порядком продрогнуть. Под утро стало холодать, листья деревьев покрылись искрящимся инеем. Лафайет подул на руки и посмотрел на освещенное окно крохотного домика в долине.

— Она наверняка там, — старался убедить он себя. — Где же еще ей быть в этом глухом лесу? Несомненно, — продолжал он размышлять, — ее похититель, кем бы он ни был, тоже там: ждет, наверное, с заряженным пистолетом непрошеных гостей… С другой стороны, если я останусь здесь, то окончательно замерзну, — решил Лафайет.

Он с трудом поднялся на ноги, похлопал себя озябшими руками, сильно закашлявшись при этом, и начал медленно спускаться по крутому склону. Подойдя к домику, он обошел вокруг него, вглядываясь в темноту и прислушиваясь. Но стояла тишина: не было слышно ни цокота лошадиных копыт, ни шорохов внутри избушки. Задернутые цветастые занавески не позволяли ему заглянуть внутрь.

Лафайет крадучись приблизился к задней двери, миновав поленницу дров и бочку для дождевой воды. Он осторожно приложил ухо к шероховатым доскам.

Внутри слышался легкий скрип, прерываемый время от времени еще более легким пощелкиванием. Слова, произносимые шепотом, невозможно было разобрать. По спине Лафайета пробежал холодок. Он неожиданно вспомнил старую сказку о Гансе и Гретель, которые очутились в домике ведьмы.

— Чепуха! — решительно произнес он. — На свете ведьм не бывает. Там нет никого, кроме негодяя Лоренцо и леди Андрагорры. Бедняжка! Она, должно быть, связана по рукам и ногам, испугана до полусмерти и все-таки надеется, что кто-нибудь придет к ней на помощь. Тогда чего же я жду? Почему не вышибу дверь и не вытащу Лоренцо за шиворот, чтобы…

Щелчки, раздававшиеся все громче и громче, внезапно прекратились. Прозвучал хлопок, сопровождаемый легким позвякиванием металла. Вновь послышался скрип, а потом тихий скрежет, будто кто-то перемалывал кости на мясорубке.

— Это чудовище Лоренцо пытает леди Андрагорру!

Он отошел назад и, разбежавшись, ударил в дверь. Она широко распахнулась — и Лафайет влетел в уютную комнатку, освещенную огнем очага. В кресле-качалке на вязаном пледе сидела старушка с кошкой на коленях. Рядом на столе стояла синяя фарфоровая тарелка.

— Как, это опять ты, Лоренцо? Добро пожаловать, — сказала старушка, не скрывая удивления. — Угощайся, — и она протянула ему тарелку с кукурузными хлопьями.

Сидя у очага, Лафайет пытался привести в порядок смешавшиеся мысли. Перед ним стояла тарелка с хрустящими золотистыми кукурузными хлопьями и чашка с густым какао. Хозяйка избушки шила покрывало, которое она извлекла из комода у окна. Старушка все время бормотала что-то монотонным скрипучим голосом. Лафайет никак не мог уловить, что именно она говорила — какая-то кукушечка, порхающая с ветки на ветку, решила вздремнуть у большого цветка…

Лафайет ударился подбородком о грудь — и проснулся.

— Ах ты бедняжка! Ты же спать хочешь! И немудрено, столько времени провел на ногах. Да, чуть не забыла: тут побывали твои приятели, — сказала хозяйка с хитрой усмешкой.

— Какие приятели? — зевнул Лафайет.

Сколько времени он проспал? Неделю? Или дня три… или… Неужели только прошлой ночью он лежал в широкой постели на шелковых простынях…

— …сказали, чтобы я не будила тебя. Они хотят сделать тебе сюрприз. Но я подумала, что тебе будет интересно узнать об этом.

Лафайет сквозь сон едва различал ее бормотание.

Он постарался стряхнуть с себя оцепенение и сосредоточиться на том, что говорила старушка. Ему показалось, что он уже прежде слышал этот голос. Где они могли встретиться? Или…

— О чем узнать? — переспросил он спросонья.

— О том, что они вернутся.

— Э-э-э… кто вернется?

— Эти любезные джентльмены на лошадях.

Весь сон Лафайета как рукой сняло. Он резко спросил:

— Когда они были здесь?

— Да ты с ними совсем немного разминулся, Лоренцо, — эдак на полчаса.

И она уставилась на него сквозь очки старыми подслеповатыми глазами. А может, вовсе и не старыми и не подслеповатыми? Приглядевшись внимательно, Лафайет с удивлением обнаружил, что глаза старушки были поразительно зоркие. Он попытался вспомнить, где он мог видеть этот пронзительный взгляд раньше.

— Сударыня, вы были очень любезны, но мне пора. Да, я еще хотел сказать вам: я не Лоренцо.

— Не Лоренцо? А кто же ты такой?

Она взглянула на него поверх очков.

— Я полагал, что найду здесь человека по имени Лоренцо. А может быть, Лотарио или Ланселот. Но вы были со мной так любезны: обогрели, накормили, и я… дело в том, что я замерз и был голоден… В общем, я воспользовался вашим гостеприимством. Но сейчас мне пора идти…

— Как? Да я и слышать об этом не хочу! В этакую ночь ты просто замерзнешь в лесу…

— Боюсь, что вы меня не поняли, — перебил ее Лафайет, двигаясь боком к двери. — Мы с вами не знакомы. Я попал сюда совершенно случайно…

— Не может этого быть! Ведь это ты снял у меня комнату, верно? старушка близоруко сощурилась, глядя на него.

Лафайет отрицательно покачал головой:

— К сожалению, вы ошибаетесь. Я искал леди Андрагорру…

— Боже мой, так ты знаешь мою племянницу! Это чудесно! Что же ты мне раньше не сказал? Ну, теперь-то я тебя ни за что не отпущу! Ветер так и воет в лесу, тебе лучше остаться у меня. Кстати, где же дорогая Энди? Я почему-то думала, что она должна приехать с тобой.

— Значит, вы и есть тетка Даф… то есть леди Андрагорры?

— Ну конечно! Разве ты этого не знал? Но ты не ответил на мой вопрос.

Лафайет огляделся вокруг. Комнатка была чисто прибрана и уютна, но без особых удобств.

— Мне показалось, что леди Андрагорра очень богата, — проговорил он. Неужели это все, что она смогла сделать для вас?

— Ах ты дурачок! Да мне просто нравится жить среди птиц и цветов! Здесь так тихо и спокойно!

— А кто вам колет дрова?

— Дрова? Ко мне приходит по вторникам один человек… Но ты говорил о леди Андрагорре.

— Ничего я не говорил о леди Андрагорре. Я не знаю, где она. Ну, спасибо вам большое за все…

— Я тебя не отпущу, — резко перебила его старушка. — Ни за что на свете!

Лафайет надел плащ и направился к двери.

— Боюсь, что не смогу воспользоваться вашим гостеприимством…

Он запнулся, услышав позади себя странный звук. О'Лири повернулся — за его спиной старушка занесла руку, целясь ему в висок. Он успел пригнуться, и удар пришелся ему в предплечье. Лафайет вскрикнул от боли — и получил еще один сильнейший удар. Защищаясь, он угодил своей хозяйке кулаком в бок, но от нового удара в солнечное сплетение свалился в кресло-качалку.

— Решил меня надуть! — завизжала старуха. — Продался этому длинноносому Родольфо, и это после всего, что я пообещала сделать для тебя! Откуда только у тебя нахальство взялось заявляться сюда и врать мне в глаза, что ты впервые меня видишь!

Старушонка метнулась к креслу, но Лафайет свалился на пол, успев при этом лягнуть ее. Вскочив на ноги, он приготовился к обороне.

— Где она? Черт тебя дери? Зачем только я вытащила тебя из вонючего болота, где ты пас своих свиней…

Старуха неожиданно умолкла, прислушиваясь к чему-то. Лафайет явственно различил приближающийся конский топот.

— Дьявол!

Старушонка прыгнула к двери, сдернула с крюка плащ и обернула его вокруг себя.

— Ты еще ответишь мне за это, Лоренцо, — завизжала старуха изменившимся голосом: вместо хриплого сопрано Лафайет услышал отвратительный тенор. Погоди, я доберусь до тебя, негодяй! Ты проклянешь тот день, когда впервые увидел Стеклянное Дерево!

Она распахнула дверь и скрылась в темноте.

О'Лири кинулся за ней, но было уже слишком поздно. Старуха стояла на поляне, застегивая пуговицы плаща. Лафайет бросился к ней, но она со свистом взмыла в воздух. Быстро набирая высоту, старуха понеслась к лесу. Развевающийся на ветру плащ, словно шлейф, стелился за ней.

— Эй! — слабо прокричал Лафайет.

Неожиданно до его сознания дошло, что топот копыт становится все громче и громче. Он кинулся к дому, вбежал в комнату и, выскочив через заднюю дверь, со всех ног помчался к лесу.

Занимался серый, ненастный день, но в лесу стало лишь немного светлее. Окончательно продрогнув и выбившись из сил, Лафайет опустился под огромное дерево, в стволе которого можно было бы проложить туннель. У него болела голова, в животе, казалось, разгорался костер, а в глаза будто насыпали песку. Во рту был противный привкус испортившегося маринованного лука. В ветвях над его головой тоскливо прокричала птица.

— Да, это конец, — простонал Лафайет. — Я болен, голоден, продрог, голова раскалывается, и к тому же у меня расстройство желудка. Я потерял лошадь, след леди Андрагорры — короче, все. И я не знаю, куда и зачем я иду. И ко всему прочему у меня начались галлюцинации. Летающие старухи, надо же такое придумать! А что, если мне привиделась не только старуха, но и ее домик? Предсмертный бред или что-нибудь в этом роде. Может быть, эти недотепы в желтых ливреях меня все-таки застрелили и я уже мертвый?

Он ощупал себя, но отверстий от пуль не обнаружил.

— Чепуха какая-то! Если бы я был мертв, у меня не болела бы голова.

Лафайет затянул потуже ремень и с трудом поднялся на ноги. Пройдя несколько футов, он опустился на колени перед маленьким ручейком, зачерпнул ледяной воды и умылся. Потом растер лицо краем плаща и сделал несколько глотков.

— Вот и хорошо, — решительно сказал он сам себе. — Что толку стоять и разговаривать вслух? Пора действовать.

— Чудесно, — ответил он. — Только что же мне делать?

— Ну, можно отправиться в путь, — предложил он. — До Порт-Миазма всего каких-нибудь миль двадцать.

— Вряд ли Родольфо обрадуется, узнав, что я вернулся с пустыми руками, — возразил он сам себе. — Но, возможно, я смогу оправдаться — перед Гроунвельтом. Впрочем, я все равно не знаю, в какую сторону идти.

Лафайет запрокинул голову, стараясь разглядеть что-нибудь сквозь густую листву деревьев. Но плотные серые облака не пропускали ни лучика света, по которому можно было бы определить положение солнца.

— Кроме того, не могу же я убежать и бросить леди Андрагорру на произвол судьбы.

— Ну хорошо, ты меня убедил: я буду продолжать поиск. Но куда же все-таки идти?

Он зажмурился, повернулся три раза на месте и, остановившись, вытянул руку:

— Туда.

— Знаешь, — заметил Лафайет доверительно, — не так уж это глупо разговаривать с собой. Узнаешь много нового.

— Да и решительности прибавляется.

— Но все-таки это значит, что ты рехнулся.

— Ну и что из этого? Шизофрения какая-то! Да это пустяк по сравнению со всеми моими прочими недомоганиями.

И Лафайет решительно направился вперед, прихрамывая попеременно на обе ноги — прошлой ночью он вывихнул их при падениях и прыжках. Постепенно деревья начали редеть, а молодая поросль и вьющиеся растения у него под ногами стали гуще. Время от времени попадались громадные валуны. Наконец он очутился на открытом, продуваемом со всех сторон склоне, поросшем одинокими, чахлыми кедрами. Начался дождь: его острые струи слепили глаза, затекали под плащ. В пятидесяти футах склон круто обрывался. О'Лири подполз к самому краю и заглянул вниз — где-то далеко под ним клубились клочья тумана.

— Чудесно, — заметил он, глядя в бездонную пропасть. — Просто великолепно. Ничего другого и нельзя было ожидать. Не удивительно, что старуха улетела на метле, то есть без метлы. Тут и муха не проползла бы.

— Ну что ж, значит, я пойду вдоль края, пока не найду дороги, тропинки или спуска.

— Ты забыл о веревочной лестнице и фуникулере.

— Досадное упущение. Ну, тронулись.

И он направился вдоль обрыва. Час прошел без всяких перемен. Лафайет упорно шел вперед, несмотря на боль, усталость и холод. Раза два он поскользнулся и чуть было не сорвался в пропасть.

— Что с тобой, О'Лири? — спросил он, с трудом поднимаясь на ноги после очередного падения. — Неужели тебе не под силу небольшая прогулка в горах?

— А что здесь удивительного? Нельзя же столько лет жить в роскоши и праздности и при этом оставаться в форме.

— Да, ты прав, как это ни печально. Вот тебе урок на будущее.

Ветер усилился; вниз по склонам несся стремительный поток. О'Лири поплелся дальше. Руки, ноги и губы у него окончательно онемели. Он прошел еще полмили — и остановился для нового совещания.

— Рано или поздно я что-нибудь обязательно обнаружу, — сказал он себе без особой уверенности и принялся растирать замерзшие уши негнущимися пальцами. — След какой-нибудь или брошенный платочек…

П-и-и… П-и-и… П-и-и… Писк раздавался где-то совсем рядом. Лафайет огляделся по сторонам, но ничего не обнаружил.

— Послушай, — громко сказал он. — Хватит того, что я разговариваю сам с собой. Азбука Морзе — это уже слишком.

И он снова потер уши.

П-и-и… П-и-и… П-и-и… — услышал он отчетливо. О'Лири взглянул на свои руки. На среднем пальце сверкал перстень герцога Родольфо. Рубин светился неровным светом: то ярче, то слабее, то ярче, то слабее.

— Ох, — простонал О'Лири. Он осторожно поднес перстень к уху: раздался писк и одновременно рубин вспыхнул ярким светом.

— Раньше он не пищал, — подозрительно заметил Лафайет.

— Ну, а теперь пищит, — решительно ответил он сам себе. — И за этим что-то кроется.

— А что, если это радиолуч, радиомаяк — как на авиалиниях?

— Может быть. Надо проверить.

Он спустился по склону футов на пятьдесят и вновь прислушался.

П-и-и… П-и-и… П-и-и…

— Ага! Значит, я сбился с правильного курса!

Он опять вскарабкался наверх. Теперь перстень издавал непрерывный гудящий звук.

— Ясно, — пробормотал О'Лири. — Только вот куда он меня ведет?

— Какая разница? Только бы не оставаться здесь.

— Верно.

О'Лири двинулся вперед, низко нагнув голову и прижав перстень к уху. Гудение все усиливалось. Путь ему преградила куча намокшего валежника. Он кое-как перебрался через нее — и повис над пропастью. Судорожно замахав руками в воздухе, он старался уцепиться за что-нибудь. Потом ураганный ветер засвистел у него в ушах, а перед глазами понеслась отвесная каменная стена, похожая на шахту скоростного лифта. Он успел заметить огромную цифру 21, написанную белой краской, 20, 19… А потом все слилось у него перед глазами.

Получив откуда-то снизу удар гигантской бейсбольной битой, он перелетел через забор и понесся вперед под крики тысячной толпы и вспышки фейерверка.

7

Кто-то спутал его спину с трамплином или, может быть, ее приняли за персидский ковер и хорошенько выбили стальными прутьями. А у него в животе бригада дорожных рабочих варила гудрон: он до сих пор явственно ощущал, как внутри него надувались и лопались пузыри. Голова служила вместо мяча игрокам в баскетбол, а глаза… Их, видимо, вынули из глазниц, использовали в чемпионате по настольному теннису, а потом грубо запихнули обратно.

— Эй, похоже, он приходит в себя, — раздался чей-то скрипучий голос. В его стонах слышится больше жизни.

— Он полностью в твоем распоряжении, Рой. Дай мне знать, если ему станет хуже.

Послышались шаги, открылась и закрылась дверь. Лафайет приоткрыл один глаз — над ним был перфорированный акустический потолок с лампами дневного света. Стараясь не обращать внимания на гарпун, который кто-то всадил ему в шею, он повернул голову и увидел коренастого человечка с большим носом и веселыми глазами, который участливо смотрел на него.

— Как дела, приятель? — спросил человечек.

— Йокабамп, — только и смог выговорить О'Лири.

Он откинулся на подушку — лампы на потолке закружились у него перед глазами.

— Вот те на! Иностранец, — сказал человечек скрипучим голосом. Извини, Длинный, я не говорить по-венгерски. Ты понимать?

— Видно, вы не Йокабамп, — еле слышно прошептал О'Лири. — Вы просто похожи на него. В этом кошмарном месте все похожи на кого-то еще.

— Так ты все-таки умеешь говорить, приятель! Ну и напугал же ты меня. Я никогда в жизни не терял заказчиков, а сегодня был очень близок к этому. Куда ты так торопился? Не мог даже лифта дождаться!

Маленький человечек отер пот со лба красным шелковым платком, на котором зелеными нитками были вышиты его инициалы.

Лафайет обвел комнату глазами: стены из слоновой кости, выложенный плитками пол. Из решетки над дверью доносится приглушенное гудение кондиционера.

— Что со мной случилось? — Он сделал попытку сесть.

— Не волнуйся. Длинный, — успокоил его человечек. — Врач сказал, что с тобой все в порядке — небольшая встряска, только и всего.

— У меня в голове… все смешалось, — прошептал О'Лири. — Я, кажется, упал в шахту лифта… прямо из чащи леса.

— Да… пролетел пару этажей. К счастью, обошлось без переломов.

— Довольно странное место для шахты лифта.

Человечек, казалось, удивился:

— А как еще нам подниматься и спускаться? Эй, послушай! Уж не хочешь ли ты подать жалобу на компанию? Это было бы несправедливо. Как только я услышал позывные, я помчался к тебе со всех ног. Тебе нужно было немножко подождать, только и всего.

— Я не сомневаюсь, что все так и было. Кстати, а кто вы такой?

Человечек протянул широкую мозолистую руку:

— Меня зовут Спронройл, приятель. Отдел обслуживания заказчиков. Рад с тобой познакомиться. Между прочим, ты прибыл на день раньше условленного срока. Заказ еще не совсем готов.

— Ах да… заказ, — проговорил Лафайет, стараясь выиграть время. Сказать по правде, у меня что-то с памятью. Из-за падения, наверно. А… что за заказ?

— Видно, у тебя небольшое сотрясение. Это всегда сказывается на памяти.

Спронройл сочувственно покачал большой головой:

— Твой босс, принц Крупкин, заплатил аванс за двухместный ковер-самолет, плащ-невидимку и десяток миражей, набор N_78.

— Ну как же, конечно. Двухместный набор и десяток ковров, — пробормотал О'Лири. — Так вы говорите, заказ будет готов завтра?

— Тебе лучше прилечь и немного отдохнуть, дружок, — посоветовал Спронройл. — У тебя с головой явно что-то не в порядке.

— Нет, нет, я себя прекрасно чувствую.

Лафайет с трудом сел в постели. Он обнаружил, что его вымыли, побрили, перебинтовали в некоторых местах и одели в просторную пижаму — желтую в красный горошек.

— Кстати, — сказал он, — а как вы… э-э-э… узнали, что я прибыл сюда за… э-э-э… заказом принца?

Спронройл недоуменно заморгал:

— Как я об этом узнал? Но ведь у тебя одно из лучевых сигнальных устройств, которые мы для него сделали.

— Ну, конечно. Как это я забыл?

О'Лири свесил ноги с постели и попытался подняться. Несмотря на дрожь в коленях, он не упал.

— Мне нужно немного мыслей, чтобы развеяться, — начал Лафайет. — То есть немного порядка, чтобы развеять мысли… я хотел сказать, чтобы привести мысли в порядок…

Спронройл поддержал Лафайета под локоть.

— Все хорошо. Длинный, ты только не волнуйся. Давай-ка перекусим немного, и все твои болезни как рукой снимет.

— Перекусим, — повторил Лафайет. — Да, да, непременно.

— Ну, вот и отлично. Пойдем потихоньку, я тебе помогу.

Человечек подал ему халат и вывел в извилистый коридор, который проходил, очевидно, внутри скалы. По коридору, устланному светлым нейлоновым ковром, они прошли в комнату с низким потолком, отделанную деревянными панелями. У столиков, накрытых клетчатыми скатертями, сидели за кофе маленькие, крепкие человечки и оживленно разговаривали о чем-то. Некоторые из них дружески кивнули спутнику Лафайета, который направился к столику у окна с занавесками. По стеклу хлестал дождь, а в комнате было тепло и уютно. В воздухе стоял аппетитный аромат свежемолотого кофе и свежевыпеченного хлеба. К их столику подбежала толстушка-официантка со вздернутым носиком, которая едва доходила Лафайету до груди. Она поставила перед ними чашки, подмигнула Лафайету и достала блокнот с карандашом.

— Что будем заказывать, мальчики? Оладьи? Ветчину с яичницей? Клубнику со сливками? Гренки с вареньем?

— Да, — с готовностью отозвался Лафайет. — И большой стакан молока.

— Звучит неплохо, Герти, — сказал Спронройл. — Мне то же самое.

Спронройл, ухмыльнувшись, потер руки:

— Другое дело, верно? Сейчас подкрепимся — и настроение у тебя сразу поднимется.

— Здесь гораздо лучше, чем снаружи, — заметил Лафайет, указывая на сплошную стену дождя за окном. — Одно меня беспокоит: где я все-таки нахожусь?

— Я тебя что-то не понимаю, Длинный. Ты в филиале специализированного завода «Аякс» в Меланже, завтракаешь в зале Игдрейзил.

— Ах, вот оно что: значит, это фабрика. Это уже легче. Не смейтесь, я почему-то вообразил, что нахожусь внутри скалы.

— Так оно и есть на самом деле. Только это не всегда была скала. Когда здесь закладывался завод, мы начинали строительство под землей. Но из-за геологической активности, деформаций и всего такого прочего почвы осели. Впрочем, мы привыкли к такому перепаду уровней, да и вид отсюда неплохой.

— Геологическая активность? — наморщил лоб Лафайет. — Вы имеете в виду землетрясение?

— Да нет же, просто горообразовательные процессы. Такие вещи случаются время от времени, понятно? В другой раз мы можем оказаться на дне моря, кто знает.

— А ну-ка, подвиньте локти, — сказала Герти, ставя на стол полный поднос.

Пока она расставляла тарелки, Лафайет еще как-то сдерживался, но, как только официантка ушла, он с жадностью набросился на еду.

— Послушай, Длинный, — сказал Спронройл с полным ртом. — А ты давно работаешь у принца?

— А? Нет, не очень, — ответил Лафайет, не переставая жевать. — Можно сказать, что совсем недавно.

— Это, конечно, останется между нами, но… что ты думаешь о его кредитоспособности?

— О его кредитоспособности? — Лафайет поспешил набить рот оладьями и пробормотал что-то нечленораздельное.

Служащий отдела обслуживания заказчиков поднял руку.

— Пойми нас правильно, мы нисколько не беспокоимся, — заверил он Лафайета. — Но принц нам все еще должен приличную сумму за Стеклянное Дерево.

Лафайет застыл с вилкой в руке.

— Стеклянное Дерево… — задумчиво проговорил он. — Где я мог слышать о нем раньше?

— Да ты, видно, все начисто забыл!

— У меня идея, мистер Спронройл, — сказал О'Лири. — Давайте представим, что я вообще ничего не знаю, и вы расскажете мне обо всем по порядку. Я бы тогда все быстрее вспомнил.

— Зови меня просто Рой. Так с чего же начать? Впервые мы услышали о его высочестве года три назад: он тогда искал работу. В то время он был еще незнатного рода. У него были кое-какие интересные идеи, ну, мы и устроили его в опытно-конструкторский отдел. Но через пару месяцев его пришлось уволить: у него оказался самый большой счет за электричество, а работа и с места не сдвинулась. Потом он снова появился — на этот раз с тугим кошельком и новыми предложениями, попросил нас сделать несколько изделий по индивидуальному заказу. Заказ его мы выполнили, он расплатился шлифованными драгоценными камнями, и все были довольны. После этого он вдруг присвоил себе титул принца и решил начать строительство. Он опять обратился к нам — не возьмемся ли мы за строительный подряд? Цену назначил подходящую, вот мы и согласились. И я тебе честно скажу: мы свою работу сделали отлично — вся постройка из силикона, армированного микроволокном. Вид шикарный, можешь мне поверить.

— Да, конечно. Но какое отношение это все имеет к Стеклянному Дереву, о котором вы говорили?

— Да просто строители прозвали этот замок Стеклянным Деревом; с тех пор все так и зовут его. Он и впрямь похож на дерево — все эти башенки, минареты, ответвления, отходящие от центральной части. На солнце он весь так и сверкает. Вот только нам за работу не заплатили, — мрачно закончил Спронройл.

— А не работает ли на принца старуха, которая летает на метле? Я хотел сказать, без метлы.

Собеседник О'Лири сочувственно взглянул на него:

— Длинный, может, тебе лучше вернуться и прилечь?

— Послушай, Рой, прошлой ночью старуха говорила про Стеклянное Дерево, а до этого она пыталась меня убить.

— Надо же! Из пистолета?

— Нет, она…

— Тогда ножом?

— Нет, она хотела убить меня голыми руками.

— Ты, наверно, в это время спал, так, что ли?

— Нет, конечно! Но…

— Послушай, ты ведь мне рассказываешь о старухе, я тебя правильно понял?

— Пожалуйста, Рой, не перебивай меня. Я пытаюсь объяснить тебе…

— Длинный, а что, если тебе начать поднимать гантели? Как ты на это смотришь? Ты бы стал сильным, мужественным и перестал бояться всяких там старух. Я могу со скидкой продать тебе наш набор «Атлас-223» в комплекте с акустическим устройством — тебя будут подбадривать, воодушевлять…

— Не надо меня подбадривать! Я пытаюсь тебе объяснить, что эта старуха как-то связана с исчезновением леди Андрагорры.

— Кого-кого?

— Леди Андрагорры. Это моя жена. То есть на самом деле она вовсе не моя жена, но…

— Я все понял, — подмигнул ему Спронройл. — Можешь положиться на меня, Длинный, я не проболтаюсь.

— Я вовсе не это хотел сказать! Леди Андрагорра — очаровательная девушка. Она исчезла, когда ее собирались похитить. То есть ее похитили, когда она хотела исчезнуть. Короче, она пропала! А старая ведьма в избушке говорила о Стеклянном Дереве!

— Ну и что из этого? Здесь, наверно, все знают о Стеклянном Дереве. Спронройл нахмурился. — Вот только здесь никто не живет, насколько мне известно.

— Старуха наверняка работает на принца Крупкина! Она приняла меня за кого-то другого — плохо видит, должно быть, — и проболталась, что леди Андрагорру должны были привезти в ее избушку.

— Что-то я тебя не пойму. Если старуха работает на принца так же, как и ты, то с какой стати ей кидаться на тебя?

— Она решила, что я обманул ее, привел к ней стражников герцога Родольфо.

— Вот как? Выходит, ты знаешь герцога Родольфо? Его светлость однажды направил нам запрос, интересовался персональным генератором ауры. Но мы не смогли договориться о пене.

— Послушай, я уверен, что именно Крупкин задумал похищение. Но кто-то помешал ему: леди Андрагорра исчезла, прежде чем старуха смогла сделать свое дело.

— Значит, эта леди А — подданная герцога Родольфо? — Спронройл недоверчиво покачал головой. — Боюсь, ты ошибаешься, Длинный. Герцогство слишком далеко отсюда, чтобы Крупкин мог стоять за всем этим.

— Он ее сначала заманил сюда, в горы, — леди Андрагорра думала, что едет на свидание с неким мошенником по имени Лоренцо, который втерся к ней в доверие. Она и не догадывалась, что негодяй намеревался передать ее Крупкину.

Лафайет потер лицо — ту его сторону, на которой не было синяков.

— Но кто же мог перехватить ее?

— В самом деле, кто? Трудно сказать. В здешних лесах полно воров и разбойников. Забудь-ка все это, Длинный. Давай лучше перейдем к делу. Что касается просроченных платежей…

— Как? Забыть самое прекрасное, восхитительное, преданное, очаровательное существо, которое когда-либо носило бикини! Да ты с ума сошел, Рой! А вдруг как раз сейчас ей угрожает смертельная опасность? Она покинута всеми, испугана, ее, может быть, пытают или… или…

— Но ведь ты сам сказал, что она собиралась встретиться с каким-то Лоренцо, верно? — попробовал успокоить его Спронройл, намазывая варенье на третий кусок подрумяненного хлебца. — Похоже, что Крупкин вообще не имеет к этому делу никакого отношения, и тебе не о чем волноваться.

— Да я же сказал тебе, что ее обманули!

— А, понимаю. Этот тип пригласил ее осмотреть какое-нибудь имение или прокатиться в карете новой модели, так, что ли?

— Да нет. Это должен был быть в некотором роде медовый месяц, признался Лафайет. — Но какое теперь это имеет значение? Ее похитили, и я хочу ее спасти.

— А что ты думаешь об этом Лоренцо? Может, похищение — его рук дело?

— Я не исключаю такой возможности. Он мог передумать в последний момент — решил обмануть Крупкина. Скажу тебе честно, чем больше я об этом думаю, тем правдоподобнее кажется мне эта версия. Он, должно быть, похитил ее из кареты, как и было задумано, а потом, вместо того, чтобы привезти ее в избушку, отправился с ней… куда-то еще.

— Отличный пример дедуктивного рассуждения, Длинный. Итак, я полагаю, победил достойнейший — и с тех пор они жили в любви и согласии. Хотя, может, и не достойнейший, как знать? Может, он тоже боялся старух. Я хочу сказать…

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — резко перебил его Лафайет. Послушай, Рой, я должен ее найти!

— Я восхищаюсь твоей преданностью хозяину, Длинный, но боюсь, ему придется придумать что-нибудь еще…

— Да плевал я на него! И вообще, никакой он мне не хозяин.

— Как? Ты уволился?

— Я никогда на него не работал. Я должен был тебе раньше сказать об этом. Извини.

— Так. Откуда же тогда у тебя сигнальное устройство?

— Если ты имеешь в виду этот перстень, — Лафайет протянул руку — на пальце сверкало кольцо с красным камнем, — то мне дал его герцог Родольфо.

— Неужели? — Спронройл схватил О'Лири за палец и принялся тщательно изучать перстень.

— Это и впрямь перстень Крупкина.

Человечек понизил голос:

— Если честно; Длинный, как ты его достал? Перерезал горло Крупкину, что ли?

— Нет, конечно. Я его вообще в глаза не видел.

Спронройл покачал головой, недоверчиво глядя на О'Лири.

— Что-то здесь не так. Как мог перстень принца попасть к герцогу? Его высочество очень дорожит этой безделушкой, уж я-то знаю.

— Ну, а я знаю, что перстень был у герцога — и он дал его мне.

Лафайет снял перстень с пальца.

— Вот, — сказал он, — можешь получить его обратно, мне он не нужен. Я хочу найти леди Андрагорру, а все остальное меня не касается.

Его собеседник мрачно взвесил перстень на ладони.

— Боюсь, Длинный, у тебя могут быть большие неприятности.

Он встал, резко отодвинув стул.

— Пошли, тебе придется рассказать обо всем Флимберту. Он у нас начальник службы безопасности, следователь, суд присяжных заседателей в одном лице, и он же приводит приговоры в исполнение. Вряд ли ему это все понравится. Советую тебе придумать что-нибудь более убедительное по дороге, в противном случае нам придется действовать в строгом соответствии с инструкциями, регулирующими коммерческую деятельность «Аякса».

— Что же это за инструкции? — раздраженно спросил его О'Лири. — Я лишусь вашего кредита?

— Да нет, Длинный, скорее ты лишишься своей головы.

Флимберт оказался круглолицым лысым коротышкой. Он был в очках с толстыми линзами, которые, казалось, приросли к его голове. Флимберт, не переставая, барабанил толстыми пальцами по крышке стола, пока Спронройл рассказывал ему об О'Лири.

— Я проверил: это действительно наш перстень; мы сделали его для принца Крупкина, — закончил он.

— Дело совершенно ясное: убийство и крупная кража, отягченные незаконным проникновением на территорию завода под ложным предлогом и дачей ложных показаний, — пропищал фистулой Флимберт. — Твое последнее слово.

Он взглянул на О'Лири сквозь очки, словно золотая рыбка из аквариума.

— Последнее слово? Да я еще и первого не сказал! Выслушайте меня: я совершенно случайно свалился в эту вашу шахту, когда тихо и мирно шел по своему делу. Мне бы и в голову не пришло сказать, что я от Крупкина, — это была идея Роя. И кто, в конце концов, вынес смертный приговор? Где показания свидетелей…

— Принц Крупкин никогда в жизни не расстался бы по собственной воле со своим персональным сигнальным устройством. Следовательно, чтобы получить его, ты должен был убить принца. Дело открыто и закрыто. Властью, которой я облечен…

— Я же сказал вам, что получил перстень от Родольфо!

— Невозможно! Крупкин не отдал бы его и Родольфо…

— Но он отдал! Почему бы вам не проверить мою версию, вместо того, чтобы казнить меня без суда и следствия!

— Знаешь, Берт, — начал Рой, потирая свой тяжелый подбородок, — все это очень странно. Может, Длинный говорит правду? Ну с какой стати ему так нескладно врать? Если бы он на самом деле что-то задумал, разве он признался бы, что Крупкин не посылал его? Он мог бы и дальше меня дурачить. Поверь мне, парень прекрасно осведомлен о всех делах принца.

— Вовсе нет, — запротестовал Лафайет.

— Старая уловка! — сказал начальник службы безопасности. — Хитрость наоборот — вот как мы называем этот прием! Практически невозможно отличить от тупости.

— Это и впрямь трудно — взять хотя бы вас, к примеру, — вставил Лафайет. — Послушайте, Крупкин дал перстень Родольфо, Родольфо дал перстень мне. Я попал к вам случайно и теперь хочу уйти, только и всего.

— Невозможно, мы поймали тебя с поличным, приятель. Фактическое владение при отсутствии правооснования — одно из самых тяжких преступлений по нашим правилам. Тебя закуют в кандалы, и следующие триста лет ты проведешь на камнедробилке, двенадцатый уровень.

— Боюсь, мне придется вас разочаровать, — прервал его Лафайет. — Я не проживу триста лет.

— Извини, приятель, я не знал, что ты болен. В таком случае, я вынесу тебе пожизненный приговор. Так что не переживай, если не сможешь отработать триста лет.

— Спасибо за заботу. Но почему бы вам не проверить мою версию, хотя бы просто из любопытства? Что, если у Родольфо все-таки был перстень Крупкина?

— У его светлости кольцо его высочества? — Флимберт в задумчивости соединил кончики пальцев рук. — Ну, во-первых, это было бы серьезным нарушением условий продажи. Во-вторых, это не в характере Крупкина: он ничего не делает просто так, без причины…

— Значит, у него была причина, только и всего. Неужели вам неинтересно выяснить, что это за причина?

— Любопытно.

Спронройл взял перстень, поднес его к носу и принялся изучать.

— Как ты думаешь, он не мог тут что-нибудь переделать?

— Чепуха, только специалист из нашей лаборатории мог бы это сделать. Флимберт запнулся. — Но ведь Крупкин работал в наших лабораториях, не так ли?

— Да… И он отличный специалист, прекрасно разбирается в микроэлектронике, — подтвердил Спронройл. — Ну, дела! Но зачем это ему могло понадобиться?

Начальник службы безопасности достал увеличительное стекло и начал внимательно рассматривать перстень.

— Я так и думал, — бросил он отрывисто. — Следы механических повреждений.

Отложив перстень в сторону, он нажал кнопку в крышке стола.

— Соедините меня с лабораторией, — приказал он.

— Пинчкрафт слушает, — раздался недовольный голос. — Что вам надо, я занят ответственной работой.

— Понимаю, понимаю, ты, наверное, устанавливаешь микротелекамеру на спине у комара?

— Вовсе нет. Я вылавливаю соломинкой маслину из мартини. Мне почти удалось ее достать, а из-за вашего звонка я ее опять уронил.

— Забудь о маслине. Я иду в лабораторию. Мне нужно, чтобы ты взглянул на одно изделие, прежде чем я приведу в исполнение смертный приговор шпиону.

Лаборатория находилась в пещере и была до предела набита сложной и громоздкой аппаратурой, чье название было так же непонятно для О'Лири, как сборник китайских анекдотов. Перед столом на высоком табурете сидел хозяин лаборатории и рассматривал прибор из изогнутых стеклянных трубок, в которых булькали жидкости розового, желтого и зеленого цветов. Над таинственным прибором поднимался сиреневый пар.

Флимберт, начальник службы безопасности, положил на стол перстень. Заведующий лабораторией повернулся на вертящемся табурете, включил яркий свет и, достав увеличительное стекло, склонился над перстнем.

— Ага, — пробормотал он. — Печать сломана.

Он поджал губы и пристально взглянул на О'Лири. Потом подцепил рубин приборчиком с иглой на конце и вынул его из гнезда, внутри которого оказалось крошечное устройство.

— Ну и ну, — протянул он. — Ты, оказывается, неплохо потрудился.

Он положил перстень на стол и быстро прикрыл его пустой чашкой.

— Ну, что? — нетерпеливо спросил Рой.

— Да так, ничего особенного — он по-новому смонтировал весь прибор, только и всего, — отрывисто произнес Пинчкрафт. — Теперь это камера-шпион.

Он грозно уставился на О'Лири:

— Что ты хотел здесь выведать? Отвечай! Секреты нашего производства? Так они хорошо известны: здравый смысл и постоянная работа.

— Не надо на меня так смотреть, — сказал О'Лири. — Я здесь ни при чем.

— Э-э-э… перстень был сделан для принца Крупкина, — пояснил Рой.

— Вот как? Никогда не доверял этому мошеннику с бегающими Глазами.

— Так-то оно так. Но вот Длинный говорит, что получил эту безделушку вовсе не от Крупкина. Он утверждает, что перстень дал ему герцог Родольфо.

— Не может такого быть. Я прекрасно помню этот заказ: я сам собирал схемы в соответствии с требованиями Крупкина. Теперь мне понятно, почему он так возражал против каких-нибудь модификаций! Он все предусмотрел заранее — этот приборчик можно без труда переделать. Ему нужно было только заземлить вывод А, провести соединение В к А, а соединение С к D, потом поменять соединение D на Е, подключить вывод F к сопротивлению Х и добавить маленькую камеру — вот и вся работа!

— И все-таки я получил его от Родольфо! — горячо сказал Лафайет. Герцог поручил мне одно важное дело, и перстень должен был служить мне пропуском.

— Тебе придется придумать что-нибудь более убедительное, — сказал Флимберт. — С этим перстнем тебя задержал бы первый дозор, даже если бы он состоял из одних мальчишек.

— Постой-ка, — перебил его Рой. — Может, он хотел тебе дать герцогский перстень с печаткой? Я сам видел его у герцога на пальце, когда он с нами торговался. Это тоже перстень с рубином, а на нем выгравированы две буквы: PP. Он, видимо, по ошибке дал тебе не тот перстень. Какое было при этом освещение?

— Влажное, насколько я помню, — ответил Лафайет. — Послушайте, джентльмены, мы напрасно теряем время. Теперь недоразумение улажено, и, если бы вы вернули мне одежду, я смог бы продолжить путь…

— Не торопись, приятель, — оборвал его Флимберт. — Мы знаем, как вести себя с теми, кто нарушает условия контракта.

— В таком случае, обратитесь к Крупкину, потому что именно он подписывал контракт.

— Он прав, — согласился Пинчкрафт. — Крупкин, как партнер по контракту, несет ответственность. Этот парень всего лишь его соучастник.

— Какое ему за это грозит наказание?

— Гораздо менее суровое, — неохотно признался Флимберт. — Каких-нибудь сто лет на камнедробилке.

— Ты слышал, Длинный? Тебе повезло, — поздравил его Рой.

— Я просто в восторге, — отозвался Лафайет. — А нельзя ли нам вместе что-нибудь придумать? Как вы смотрите на условный приговор, к примеру?

— А что, если он совершит какой-нибудь геройский поступок? — предложил Рой. — У нас есть партия галстуков ручной работы, которые никак не удается сбыть. Он вполне мог бы торговать ими вразнос…

— Да что за ерунда! — вспылил О'Лири. — Это все дело рук Крупкина, а я ни в чем не виновен. Кроме того, я уверен, что именно Хрупкий похитил леди Андрагорру.

— Это нас не касается.

— Возможно, но у меня создалось впечатление, что у вас предусмотрено суровое наказание всякому, кто попытается переделывать ваши изделия.

— Хм-м… — почесал нос Флимберт. — Это действительно так.

— Тогда давайте сделаем вот что, — горячо предложил О'Лири. — Если Крупкину удалось преобразовать персональное сигнальное устройство в камеру-шпион, то почему бы вам не смонтировать прибор таким образом, чтобы его действие стало обратным?

— То есть?

— Переделайте его так, чтобы он передавал сюда, в лабораторию, то, что происходит у Крупкина, а не наоборот.

Пинчкрафт наморщил лоб:

— Вполне возможно, вполне возможно.

Он знаком приказал всем молчать, поднял чашку и, поднеся перстень к свету, принялся за работу. Остальные молча наблюдали за его действиями.

— Так… соединение В к контакту D… проводник Е к излучателю X… красный… синий… зеленый…

Через десять минут Пинчкрафт удовлетворенно хмыкнул, вставил камень обратно в гнездо и поднес перстень к уху. На его лице появилась широкая улыбка.

— Я его слышу, — сказал он. — Вне всякого сомнения, это кольцо настроено на точно такое же парное, которое Крупкин держит при себе.

Он передал перстень Флимберту.

— Хм-м. В самом деле, это его голос.

— Ну, и что же он говорит? — спросил О'Лири.

— Поет. Что-то о дороге в Мандалай.

— Дайте мне послушать.

Флимберт передал ему кольцо; Лафайет поднес его к уху.

— …идола из глины звали Буддо-о-ой…

Слова заглушал шум воды. Лафайет нахмурился: казалось, он уже когда-то раньше слышал этот голос. Неожиданно пение оборвалось. Лафайет различил легкий стук, за которым последовало чертыхание, потом шаги и звук отворяемой двери.

— Ну? — недовольно спросил голос, певший перед этим песню.

— Ваше высочество… плен… то есть, я хотел сказать, ваша гостья отказывается от приглашения присоединиться к завтраку и… э-э-э… приносит подобающие извинения.

— Черт бы ее побрал! Я хочу, чтобы она чувствовала себя здесь, как дома, только и всего! И не надо мне лгать, Хонч. Эта дрянная девчонка не знает, что такое извинения. Она только и делает, что топает ногами и приказывает с тех самых пор, как появилась здесь. Я тебе честно скажу, иногда меня берут сомнения, стоит ли вообще с ней так церемониться.

— Должен ли я… э-э-э… передать ей приглашение вашего высочества к обеду?

— Нет, это лишнее. Позаботься только, чтобы ей подавали в комнату все, что она потребует. И вот еще: она должна быть всем довольна, насколько это вообще возможно. Я не хочу, чтобы у нее появились морщинки или растрескались руки, пока она здесь находится.

— Конечно, ваше высочество.

Шаги, звук закрывающейся двери, негромкий свист, и вдруг — тишина и тяжелое дыхание.

— О, дьявол! — пробормотал голос. — Неужели эти коротышки…

Фраза оборвалась. Послышался громкий скрежет, потом глухой удар, за которым наступила полная тишина.

— Угу, — сказал Лафайет. — Он перестал передавать.

Все остальные тоже послушали по очереди.

— Он, видно, сообразил, что что-то не так, — заметил Пинчкрафт. Вероятно, положил кольцо в шкатулку и захлопнул крышку. Ну, что ж, конец контрразведке.

— Очень жаль, — беспечно сказал О'Лири. — Только-только стало интересно.

— Да. Ну, ладно, пойдем, приятель, — приказал Флимберт. — Тебя ждет камнедробилка.

— Пошли. Прощай, Рой, — сказал О'Лири. — Я готов выполнить свой долг перед обществом, но мне очень жаль, что веселье начнется без меня.

— Не переживай, Длинный, жизнь на «Аяксе» не отличается особым разнообразием, так что ты ничего не упустишь.

— Кроме нападения, — сказал Лафайет. — Вторжение на «Аякс» Крупкина со своей армией, военно-воздушными силами и флотом будет, вероятно, впечатляющим.

— Какое вторжение? — перебил его Флимберт. — О чем это ты говоришь?

— Ах, да, я совсем забыл: вы же не могли его слышать. Впрочем, он, наверное, дурачился, только и всего.

— Кто?

— Принц Крупкин. Он как раз излагал план наступления на заседании Военного совета. Он прекратил передачу в тот самый момент, когда собирался объявить время штурма «Аякса» при участии трех видов войск.

— Не может быть! Крупкин никогда бы не решился на это!

— Охотно верю. Это могла быть просто шутка. Вот только он не знал, что мы могли его слышать. Но, с другой стороны, у него, возможно, своеобразное чувство юмора, и он мог зачитывать какие-нибудь логические схемы просто так, ради развлечения.

— Какая низость! Неужели он сможет использовать нашу технику против нас же самих? — спросил потрясенный до глубины души Флимберт.

— Он способен на все! — ответил Пинчкрафт.

— Джентльмены, вы, кажется, забыли, что мне пора на камнедробилку? напомнил Лафайет. — Похоже, у вас будет уйма дел в ближайшие двадцать четыре часа: надо будет составить завещания, закопать драгоценности…

— Минуточку. Что еще сказал Крупкин? Когда он собирается напасть на нас? Каков численный состав его армии? Что он планирует атаковать в первую очередь? Какое вооружение…

— Мне очень жаль, но об этом он не успел рассказать.

— Черт возьми! Почему мы не подключились раньше!

— Послушай, Пинчкрафт, ты не мог бы что-нибудь придумать? — спросил Флимберт. — Нам просто необходимо знать, что там происходит.

— Нет, без датчика в покоях принца это невозможно.

— А что, если послать туда птицу-робота — она разбросает аппараты для тайного наблюдения.

— Ничего не выйдет. У этих микроустройств очень небольшой радиус действия. Датчик должен находиться вблизи от интересующего нас человека, иначе он бесполезен.

— Мы пошлем к ним лазутчика.

— Нет, это не годится. Наших ребят посылать нельзя: их сразу же заметят среди этих долговязых верзил. Разве что…

Все взоры обратились на О'Лири.

— Что?! Вы думаете, я сам положу голову в пасть ко льву? — сказал он, удивленно поднимая брови. — Нет уж, увольте. Разве вы забыли, что меня ждет уютная, безопасная камнедробилка?

— Ну-ну, мой мальчик, — стал ласково увещевать его Флимберт, словно отец невесты-бесприданницы. — Стоит ли беспокоиться о камнедробилке? Ты успеешь отработать свой срок после того, как вернешься…

— Забудьте о сроке, — решительно сказал Пинчкрафт. — У нас есть дела поважнее. Скажи мне, приятель, неужели ты не желаешь выполнить свой долг, постояв за правое дело?

— И что я получу в награду, постояв за правое дело? — насмешливо спросил О'Лири. — Нет, увольте, ребята. Вам придется обойтись без меня, у вас это прекрасно получалось до моего появления.

— Послушай, Длинный, — обратился к нему Рой. — Мне казалось, ты не из тех, кто пасует в трудную минуту.

— Ты забываешь, что для меня трудная минута наступила полчаса назад — и по твоей вине.

— Сэр, — вновь вступил в разговор Пинчкрафт. — Мы взываем к вашему великодушию: помогите нам, и мы будем вам навеки признательны.

Лафайет с трудом подавил зевок.

— Благодарю, я по горло сыт признательностью.

— Мы бы могли обсудить сделку на выгодных для тебя условиях… предложил Флимберт.

О'Лири поднял бровь и поджал губы.

— Тебе будет предоставлено лучшее оборудование из наших лабораторий, поспешно проговорил Пинчкрафт. — Я как раз заканчиваю работу над плащом-невидимкой твоего размера и…

— Мы высадим тебя на балкон главной башни Стеклянного Дерева, продолжил Флимберт. — Полет на одноместном ковре-самолете займет менее часа.

— Да вы что, с ума сошли! — возмутился О'Лири. — Я могу пробраться туда только после того, как стемнеет, да и то если мне посчастливится найти незапертую дверь.

— Совсем не обязательно, ведь на тебе будет вот это!

Пинчкрафт спрыгнул с табурета, схватил со стола длинный плащ из зеленого бархата на красной подкладке и обернул его вокруг себя. Тяжелая ткань взвилась, блеснув бархатными складками, — и исчезла, а с нею и маленький мастер.

— Вот это да! — изумленно проговорил О'Лири.

— Неплохо, правда? — прозвучал откуда-то из пустоты голос Пинчкрафта.

— Во-волшебство? — спросил, запинаясь, Лафайет.

— Вовсе нет. Электроника.

Перед ними вновь возникло лицо Пинчкрафта.

— Ну, что скажешь?

О'Лири постарался придать липу равнодушное выражение.

— Может быть, я и соглашусь, в конце концов, — как можно небрежнее сказал он. — Но ковер должен быть двухместным.

— Как ты скажешь, — поспешил согласиться Рой. — Для героя-добровольца все только самое лучшее.

— Не беспокойся, мы поможем тебе добраться туда, — успокоил его Пинчкрафт.

— А выбраться оттуда? — поинтересовался Лафайет.

— Всему свое время, — ответил Флимберт. — Ну, пошли, приятель, пора собирать тебя в дорогу. Ты должен к вечеру проникнуть в замок Стеклянное Дерево.

8

По узкому коридору Спронройл провел Лафайета к двустворчатой двери, за которой оказался крошечный балкончик. На долину, расстилавшуюся перед ними, опускался вечер.

— Так, Длинный, не забудь, что с ковром надо обращаться осторожно, объяснял сотрудник из отдела обслуживания заказчиков.

Он развернул перед ним синий прямоугольник размером шесть на восемь футов, который ничем не отличался от обычного ковра.

— Все схемы настроены на твои излучения, так что никто не украдет у тебя этот ковер. Он управляется голосом, поэтому думай, что ты говоришь. И не забывай, что поручней нет — будь особенно осторожен на виражах. В ковер, конечно, вмонтирована система управления по крену, но если ты невнимателен… В общем, помни, что парашюта у тебя нет.

— Вы меня успокоили, — сказал Лафайет, расправляя складки плаща-невидимки и стараясь справиться с неприятным сосущим чувством под ложечкой. — Со всеми этими приборами, которые я получил от Пинчкрафта, у меня маневренности не больше, чем у баржи с мусором.

— Сказать по правде, для него — это идеальная возможность испытать в эксплуатационных условиях все эти диковинные приборы, над которыми он с ребятами работал долгими зимними ночами. Взять, к примеру, его чихательный генератор: наше начальство не разрешило бы испытать его даже на добровольцах! А плоскоход: прекрасная идея, но если он не будет работать фьють! Пропал наш изобретатель со своей лабораторией.

— Еще несколько подробностей — и я откажусь лететь, — предупредил О'Лири. — Лучше укажите мне нужное направление, прежде чем здравый смысл возьмет верх над моим инстинктом совершать ошибки.

— Лети на запад, Длинный. Стеклянное Дерево нельзя пропустить.

— Если бы ты знал, сколько я в своей жизни пропустил! — сказал Лафайет. — Кстати, на будущее: меня зовут вовсе не Длинный, а Лафайет О'Лири.

— Неужели? Подумать только! Впрочем, это неважно. Да, кстати, не забудь повернуть рычажок на аппарате скрытого наблюдения, прежде чем ты положишь его в карман к интересующему нас лицу.

— Ну что ж, — сказал Лафайет, усаживаясь по-турецки на ковре. Поехали.

Он закрыл глаза и стал мысленно повторять координаты, полученные полчаса назад от Флимберта. Густой ворс на ковре под ним стал мелко вибрировать. Затем ковер зашевелился, дернулся и натянулся. У Лафайета возникло непроизвольное желание схватиться за что-нибудь, но усилием воли он заставил себя остаться на месте и расслабиться.

— Представь, будто ты мешок картошки, — повторил он, чувствуя, как у него по спине струится пот. — Большой джутовый мешок картошки из Айдахо…

Покачивание и рывки усилились; поднявшийся ветер дул ему в лицо, трепал волосы и срывал с плеч плащ.

— Ну же, поднимайся, пока этот умник Флимберт не сообразил, что я их надул, — прошептал О'Лири.

Никаких изменений. Ветер все так же обдувал его, ковер казался неподвижным.

— Великолепно! — воскликнул Лафайет. — Я мог бы с самого начала догадаться, что из этой затеи ничего не получится.

Он открыл глаза и увидел над собой бескрайнее синее небо. Затем он оглянулся…

Где-то далеко внизу на крошечном балкончике, прилепившемся к громадному утесу, стояла крошечная фигурка и махала ему вслед платком. Лафайет заставил себя взглянуть вниз на стремительно проносящуюся под ним зеленую равнину и снова зажмурился.

— Мама миа, — простонал он. — А вдруг меня укачает? Ведь я не захватил с собой даже бумажного пакета.

Замок, известный под названием Стеклянное Дерево, возник на западе, словно звезда на горной вершине. В лучах заходящего солнца от его многочисленных хрустальных шпилей исходило радужное сияние. Стеклянное Дерево, все из высоких сверкающих башен, ослепительных минаретов и позолоченных шпилей, находилось на самой высокой вершине горной гряды.

— Ну что ж, плащ, делай свое дело, — прошептал Лафайет, расправляя вокруг себя складки так, чтобы плащ покрывал большую часть ковра.

Спронройл уверял его, что у принца Крупкина нет средств противовоздушной обороны, но О'Лири на всякий случай пригнулся пониже, чтобы не представлять собой удобной мишени. Ковер начал снижаться к быстро приближающемуся дворцу.

Когда до него оставалось около полумили, Лафайет приказал ковру убавить скорость. Если какие-то изменения и произошли, он их не почувствовал. С ужасающей быстротой на него неслась самая высокая башня, сверкающая и переливающаяся на солнце…

В последний момент ковер затормозил, сделал крутой вираж — при этом оцепеневший от страха Лафайет чуть не свалился вниз — и облетел вокруг башни.

— Точь-в-точь как мешок с картошкой, — пролепетал О'Лири. — Кто-нибудь там, наверху, помоги мне выбраться из этой переделки целым и невредимым, и я буду регулярно платить церковную десятину…

Ковер остановился и повис, покачиваясь в воздухе, у высокого окна с балкончиком в мавританском стиле.

— Отлично! Вперед, тихий ход, — скомандовал Лафайет.

Ковер вплотную подлетел к полупрозрачной, отшлифованной стене. Когда он коснулся хрустальных перил, Лафайет осторожно протянул руку и схватился за них. Пока он перелезал на балкон, ковер под ним покачивался и прогибался, а потом, сразу став намного легче, начал уплывать, слегка колеблемый ветерком. О'Лири схватил его за угол, подтащил к себе и, свернув, поставил в угол балкона.

— Подожди здесь, пока я вернусь, — прошептал он.

Расправив под плащом вышитую рубашку, полученную от Спронройла, Лафайет вытащил из ножен, усыпанных драгоценными камнями, шпагу и нажал кнопку, которая была вделана в головку эфеса.

— Бабочка, я Лепешка, — зашептал он. — Добрался до места благополучно.

— Отлично, — раздался скрипучий голос из радиопередатчика, вмонтированного в эфес шпаги. — Теперь войди внутрь и направляйся в королевские покои. Они находятся на одиннадцатом этаже главной башни. Будь осторожен: не выдай себя, разбив по пути вазу или отдавив кому-нибудь ногу.

— Спасибо за совет, — ответил О'Лири. — А я-то собирался отправиться в покои принца, распевая песни и играя на гавайской гитаре.

Лафайет нажал на ручку двери — и очутился в неярко освещенной комнате, устланной мягким ковром и украшенной серебристо-розовыми портьерами. Против балкона стояла кровать под серебристо-розовым балдахином. С розового потолка, на котором резвились серебряные купидоны, свисала люстра с хрустальными подвесками, мелодично звенящими от порывов ветерка из открытого окна. Лафайет направился было к широкой белой двери в противоположном конце комнаты, но остановился, услышав голоса за ней.

— …выпили бы по рюмочке перед сном, — раздался вкрадчивый мужской голос. — Ну, кроме того, — продолжал увещевать он, — вам может понадобиться помощь со всеми этими пуговицами.

— Сэр, вы ведете себя дерзко, — игриво ответил знакомый женский голос. — Но я разрешаю вам зайти — на несколько минут, не больше.

— Неужели Дафна? — пробормотал Лафайет.

Услышав поворот ключа в замке, он кинулся к кровати под балдахином, надеясь спрятаться под ней. Едва он успел упасть плашмя на ковер и залезть под кровать, накрытую парчовым покрывалом, как дверь отворилась и он увидел из своего укрытия пару стройных ножек в черных лаковых туфельках с серебряными пряжками. За ними следом появились начищенные черные сапоги со звенящими шпорами, украшенными драгоценными камнями. Две пары ног пересекли комнату, скрывшись из его поля зрения. До слуха Лафайета донеслись приглушенные звуки, напоминающие борьбу, за которыми последовал тихий смех.

— Поосторожнее, сэр, — прозвучал нежный женский голосок. — Вы испортите мне прическу.

Стараясь разглядеть, что происходит в комнате, Лафайет подполз к резной ножке кровати и вытянул из-под покрывала — при этом его шпага глухо ударилась об пол. Наступила мгновенная тишина.

— Милорд Чонси, вы слышали?

— Э-э-э… Думаю, мне пора, — нарочито громко ответил дрогнувший мужской голос. — Как вы знаете, его высочество — самый благородный и великодушный господин — приказал, чтобы вы имели все, что только пожелаете, но боюсь, что, если я задержусь у вас, потакая вашим прихотям, мое поведение будет неверно истолковано…

— Да как вы смеете!

Прозвучал удар — как будто разгневанная женщина дала пощечину наглому мужчине.

— Я вас сюда не приглашала!

— Да, конечно… так что, с вашего позволения…

— Нет уж, сначала осмотрите комнату! А вдруг здесь притаилась мерзкая, огромная крыса!

— Да, но…

Маленькая ножка топнула.

— Выполняйте, Чонси, иначе я сообщу принцу, что вы имели наглость преследовать меня!

— Кто, я, ваша светлость?

— Вы слышали мой приказ.

— Что ж, ладно…

Лафайет увидел, как сапоги прошли по комнате к шкафу, дверца открылась и закрылась. Потом они приблизились к ванной комнате, исчезли в ней, появились опять. Затем шаги раздались на балконе, снова в комнате.

— Никого нет. Вам это, верно, почудилось.

— Неправда, вы тоже слышали! И вы забыли посмотреть под кроватью!

Лафайет затаил дыхание, наблюдая, как сапоги пересекли комнату и остановились в двух шагах от его носа. Покрывало поднялось — и прямо перед собой О'Лири увидел узкое лицо со свирепыми острыми усиками и маленькими глазками.

— Здесь никого нет, — сказал Чонси и опустил покрывало.

Лафайет с облегчением вздохнул.

— Как я мог забыть о плаще! — прошептал он.

— А раз так, — продолжил мужской голос, — я не вижу причины торопиться.

— Так о чем же мы говорили? — весело спросил женский голос. — Ой, осторожнее, вы сломаете мне молнию!

— Ах ты… — начал Лафайет — и замер, так как разговор вновь оборвался.

— Чонси — здесь кто-то есть! — сказал женский голос. — Я… я это чувствую.

— Э-э-э… так вот я и говорю, что мне надо провести инвентаризацию постельного белья, поэтому я никак не могу задерживаться у вас…

— Ну что вы, Чонси! Какая инвентаризация в такой поздний час? Уж не испугались ли вы?

— Кто, я? — пробормотал Чонси срывающимся голосом. — Нет, конечно. Просто я очень люблю проводить инвентаризации, а если я поработаю ночью, то сэкономлю время и тогда…

— Чонси — мы хотели погулять под луной, вы помните? Вдвоем — только вы и я…

— Да, конечно…

— Тогда я переоденусь, и мы пойдем. Подождите здесь, не уходите.

— Ну и ну! — ахнул Лафайет.

— В этой комнате ужасная акустика, — нервно пробормотал Чонси. — Готов поклясться, кто-то только что прошептал здесь «ну и ну».

— Дурачок, — ответил другой голос.

Послышалось легкое шуршание и громкий вздох Чонси. Вновь появились женские ножки; они остановились перед шкафом; затем тонкие пальцы в кольцах сняли сначала одну туфлю, потом другую. Женщина встала на цыпочки — и вслед за этим на пол упало широкое платье, а за ним что-то легкое и прозрачное.

— Миледи, что же это? — пискнул Чонси. — Его высочество… да к чертям его высочество!

Сапоги простучали по полу, и Лафайет увидел, как огромная лапища наступила на маленькую босую ножку. Раздался громкий крик, а потом прозвучала пощечина — вторая за вечер.

— Ах ты, неуклюжий идиот! — взвизгнул женский голос. — Да я лучше навсегда останусь здесь, чем позволю тебе…

— Так вот в чем дело! — завопил Чонси. — Негодная распутница, вот чего стоят все твои посулы и обещания! Значит, ты заманила меня к себе, надеясь, что я помогу тебе сбежать! Нет, мидели, вы просчитались, на этот раз ваша хитрость не удастся! Я немедленно позову…

Лафайет вылез из-под кровати и поспешно вскочил на ноги. Обладатель сапог — высокий тощий придворный времен раннего средневековья — обернулся на шум и, выхватив шпагу, дико осмотрелся по сторонам, глядя сквозь О'Лири. За Чонси Лафайет увидел Дафну — или леди Андрагорру — с обнаженными плечами, в одной сорочке. Она стояла на одной ноге, растирая пальцы другой. Подойдя вплотную к Чонси, О'Лири взял его за подбородок и коротким боковым ударом свалил с ног. Чонси отлетел к стене, ударился о нее и упал плашмя на пол.

— Чонси! — прошептала миледи, наблюдая за траекторией его полета. — Что — как — почему?

— Развратник, я тебе покажу, как залезать в спальни к дамам! Будешь знать, как расстегивать им пуговицы! — проговорил Лафайет, приближаясь к полураздетой девушке. — А ты, как тебе не стыдно! Связалась с этим шутом!

— Я слышу твой голос… О, любимый — я слышу тебя — но не вижу! Где ты? Ты… ты не призрак?

— Отнюдь нет! — Лафайет сдернул плащ с лица. — Можешь сама в этом убедиться. Что же касается этого спектакля, то должен сказать тебе…

Мгновение миледи неподвижно глядела в лицо О'Лири, потом глаза ее закатились. С легким вздохом она упала на розовый ковер.

— Дафна, — прошептал Лафайет, склоняясь над девушкой. — Очнись, я тебя прощаю! Нам надо торопиться, у нас мало времени!

В этот момент раздался оглушительный стук в дверь.

— Там мужчина! — прозвучал в коридоре чей-то громкий голос. — Ломайте дверь, ребята!

— К чему такая спешка, сержант? У меня есть ключ…

— Вы слышали, что я сказал! — Раздался оглушительный удар, от которого дверь чуть было не слетела с петель. Потом послышались глухие толчки.

— Ладно, доставай ключ.

Лафайет подхватил бесчувственную девушку и кинулся с ней к портьерам. Едва он успел спрятаться за ними, как щелкнул замок, повернулась ручка — и дверь распахнулась настежь. В комнату ввалились трое стражников в вишневых мундирах, с кружевными воротниками и манжетами, в узких светлых брюках, с обнаженными шпагами в руках.

Они огляделись вокруг, затем осторожно обошли комнату.

— Пусто, — сказал один.

— Здесь никого нет, — уточнил другой.

— Да, но мы слышали голоса. Вы что, забыли?

— Наверное, нам послышалось.

— Может быть. Или…

— Или мы все спятили.

— А что, если здесь привидения?

— Я, пожалуй, пойду: у меня отложена партия в безик, — сказал один из стражников, пятясь к двери.

— Стоять, — рявкнул сержант. — Я сам скажу, когда тебе играть в безик.

— Вот как? Значит, ты решил остаться здесь и пожать руку Обезглавленному Конюху?

— Так вот, я тебе говорю: пора играть в безик, — решительно закончил сержант. — Пошли, ребята.

Три пары ног осторожно направились к двери. Стражники уже было вышли из комнаты, когда Лафайет, притаившийся за портьерами с бесчувственной девушкой на руках, услышал легкое потрескивание, шедшее от эфеса его шпаги.

— Нет, только не это! — взмолился он.

«Лепешка, я Бабочка! — прозвучал сердитый голос где-то у его левого локтя. — Что там у тебя происходит? Ты не выходил на связь больше пяти минут!»

— Туда, к портьерам! — раздалась отрывистая команда.

«Лепешка, ты меня слышишь?»

— Заткнись, трепло! — прошипел Лафайет, обращаясь к своему левому бедру, и шагнул в сторону. В то же мгновение чья-то грубая рука отдернула портьеру.

— Вот это да! — воскликнул стражник, уставившись на шпагу Лафайета.

— Ух, ты! — ахнул его товарищ, заглянув ему через плечо. Он провел толстым розовым языком по губам, словно слизывая прилипшие к ним крошки.

— Господи, помилуй! — прошептал третий. — Она… она висит в воздухе.

— Ишь ты, у нее на белье вышиты розочки! — заметил первый. — Это ж надо!

— Да, чертовски хороша! — заключил первый. — И то, что она летает, совсем ее не портит.

О'Лири сделал несколько шагов в сторону.

— Гляньте-ка, она поплыла к дверям на балкон! — проговорил стражник. Загородите ей дорогу, ребята!

О'Лири попытался обойти трех дворцовых стражников, выстроившихся у него на пути. Один из них несмело протянул руку к проплывающей мимо него миледи. Лафайет изо всех сил лягнул его в коленную чашечку и отскочил в сторону. Взвыв от боли, стражник схватился за колено и запрыгал по комнате на одной ноге. На какое-то мгновение путь к балкону оказался свободен. Лафайет устремился вперед, не заметив, что подпрыгнувший в очередной раз стражник наступил ему на край плаща. Не успел О'Лири сообразить, что произошло, как плащ был сорван у него с плеч.

— Смотрите, ребята, парень! Откуда ж он взялся? — завопил один из стражников. — Держи его, Ренфру!

Лафайет бросился вперед, увернувшись от сокрушительного удара. Но кто-то схватил его за ноги, и, падая, он почувствовал, что девушку вырвали у него из рук. О'Лири ударился головой о плинтус — и все поплыло у него перед глазами. Его поставили на ноги и прислонили к стене.

— Ну и ну, гляньте только, кого мы поймали! — сказал довольно ухмыляющийся стражник, внимательно разглядывая пленника. Тем временем его товарищи выворачивали карманы Лафайета, освобождая его от многочисленных приборов, которыми снабдил его Пинчкрафт. — Какой же шустрый, право слово! Но я бы на твоем месте хорошенько подумал, прежде чем пускаться на такое дело. Кое-кому наверху не очень-то понравится, что ты оказался здесь, вдвоем с ее светлостью, да к тому же ее светлость в таком виде!

— Ни в каком она не в виде, — пробормотал Лафайет, стараясь собраться с мыслями. — На ней розочки.

— Эй, а это кто там лежит за кроватью? — удивленно спросил другой стражник. — Никак, лорд Чонси? Вы только посмотрите, какой у него синяк под глазом!

— Ну, ты даешь, парень! Теперь тебе припишут еще и нападение на его милость, — сказал сержант. — Ты, видно, совсем не соображаешь, что делаешь. Сидел бы себе на месте, и все было бы хорошо. Так нет!

Двое стражников держали Лафайета за руки, а третий положил бесчувственную девушку на постель.

— Ну, ладно. Мел, хватит глазеть, — проворчал сержант. — Пошли, надо препроводить этого молодчика обратно в камеру, пока кто-нибудь не хватился, что он исчез. А то потом разговоров не оберешься!

— Можно… можно я скажу ей пару слов? — взмолился Лафайет, подталкиваемый к двери.

— Ну что ж, валяй, думаю, ты заслужил это право. Только быстро!

— Дафна, — зашептал он. Веки девушки дрогнули, она медленно открыла глаза. — Дафна, с тобой все в порядке?

Какое-то мгновение она в недоумении смотрела вокруг, потом взгляд ее остановился на Лафайете.

— Ланселот? — чуть слышно проговорила она. — Ланселот… любимый…

— Ну, хватит, пошли! — заторопил его сержант.

Лафайет в отчаянии бросил на девушку последний взгляд — и вышел из комнаты в сопровождении трех охранников.

9

Лафайет сидел в кромешной темноте, прислонившись спиной к сырой каменной стене, и дрожал от холода. В камере стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шуршанием мышей в гнилой соломе да хриплым дыханием другого заключенного, который спал на подстилке в углу. За все то время, что Лафайет находился здесь, он так и не проснулся. Несмотря на вонь в темнице, О'Лири, казалось, все еще ощущал запах «Лунной розы». При мысли о прекрасной, стройной девушке, которую он так недолго держал в объятиях, сердце Лафайета сжималось от тоски. Он вновь и вновь вспоминал все, что произошло с ним с того самого момента, как он очутился в Стеклянном Дереве.

— Да, нечего сказать, я блестяще справился с этим делом, — бормотал Лафайет. — А ведь мне повезло, как никогда, — я сразу же попал к ней в комнату — и все равно ничего не вышло. Я делаю ошибку за ошибкой с тех самых пор, как очутился на крыше ветряной мельницы. Я подвожу всех и каждого: Свайнхильд, Родольфо, Пинчкрафта, не говоря уж о Дафн… то есть, леди Андрагорре.

Встав на ноги, он сделал четыре шага. Дальше была стена, как он уже знал, успев обследовать камеру. Постояв, он повернул обратно.

— Но ведь должен же быть какой-то выход! — простонал он. — А вдруг… Он закрыл глаза (что было совершенно излишне при данных обстоятельствах) и попытался сконцентрировать физические энергии.

— Я снова в Артезии, — зашептал он. — Я на маскараде — поэтому на мне этот дурацкий костюм от Спронройла. Я вышел в сад подышать свежим воздухом. Сейчас я открою глаза и окажусь во дворце и…

Лафайет умолк. Из-за вони, стоящей в камере, он никак не мог мысленно перенестись в сад, где самым сильным запахом был аромат гардении.

— Ну… тогда я осматриваю трущобы, — поправился Лафайет. — Вот только в Артезии нет трущоб, — вдруг вспомнил он. — Зато они есть в Колби Конерз. За моим пансионом была отличная маленькая трущобка. Там поселились решительные люди — они до конца дней своих были готовы хранить уголь в ванне.

Он еще сильнее зажмурился, сосредоточившись на своих физических способностях.

— Я — участник федерального проекта по оказанию помощи неблагополучным семьям. Я собираю материал для книги о том, сколько времени потребуется малообеспеченной семье, чтобы превратить в привычный хлев чистую, новую квартиру, полученную от благотворительной организации.

— Послушай, нельзя ли бредить чуть-чуть потише? — раздался из угла неприятный, ворчливый голос. — Я пытаюсь немного вздремнуть.

— Вот как? Значит, ты все-таки живой, — ответил Лафайет. — Я восхищен твоей способностью спать в этом свинарнике.

— А ты можешь предложить что-нибудь другое? — последовал недовольный вопрос. — Может, лучше лежать и думать о всех неудобствах этой камеры?

— А что, если тебе подумать о том, как отсюда выбраться? — спросил его, в свою очередь, Лафайет. — Неплохо бы нам обоим попытаться ответить на этот вопрос.

— Да, ты умеешь задавать вопросы. А как у тебя с ответами на них?

Лафайет решил про себя, что, судя по голосу, его собеседник был заносчивым, нетерпимым и слабохарактерным типом. Он едва сдержался, чтобы не ответить ему резкостью.

— Я осмотрел дверь, — сказал он с напускным оптимизмом. — Похоже, что она отлита из чугуна, что существенно уменьшает наши возможности.

— Что ты говоришь? Неужели тебя может остановить такой пустяк, как чугунная дверь? Судя по всему, ты можешь взять и сорвать ее с петель, а потом ударить ею кого-нибудь по башке.

— Нам придется придумать какой-нибудь другой способ, чтобы выбраться отсюда, только и всего, — сказал, еле сдерживаясь, Лафайет.

— Ну, и прекрасно. Займись этим, а я пока немного вздремну. Последние сорок восемь часов у меня были очень напряженными…

— Вот как? Ну, не такими напряженными, как у меня. Начать с того, что я очутился на крыше ветряной мельницы, потом сразился с великаном, который задумал меня убить; попал в плен к пиратам, два раза побывал в тюрьме, упал в шахту лифта, был обвинен в шпионаже и летал на ковре-самолете. Я уж ничего не говорю о теперешней переделке.

— А-га! — зевнул его товарищ по несчастью. — Тебе повезло. Вот мне действительно пришлось несладко: я вел переговоры с сумасшедшим принцем, торговался с герцогом, участвовал в дерзкой спасательной операции и обманул колдунью. Меня били кулаками, ногами, пытали и бросили в темницу.

— Ясно. Ну, и что же дальше?

— А ничего. Видишь ли, на самом деле это просто сон. Я скоро проснусь и ты исчезнешь, а я смогу вернуться к моей прежней жизни.

— Все понятно: бедняга, ты помешался в одиночном заключении! Забавно, однако, — прибавил О'Лири, невесело усмехнувшись. — Ты уверен, что я плод твоего воображения. Со мной тоже такое бывало раньше. К сожалению, все мои галлюцинации оказались вполне реальными.

— Если бы ты теперь перестал разговаривать и дал мне поспать, я был бы тебе очень признателен, — прервал его неприятный голос.

— Послушай, ты. Спящая Красавица! — решительно сказал О'Лири. — Все это происходит с тобой на самом деле. Возможно, ты спятил от всего, что тебе пришлось пережить, но постарайся понять своим слабым умишком: ты — в камере, настоящей, трехмерной камере, кишащей мышами. И если ты не хочешь сгнить здесь заживо или попасть в лапы к палачу, тебе лучше побыстрее выбраться отсюда.

— Ну, а теперь уходи, мне надо заснуть.

— С удовольствием, только как? Проснись, болван! Может быть, вдвоем мы что-нибудь придумаем.

— Ох, ты всего-навсего плод моего воображения. Если я усну, то проснусь в Хэтчерз Кроссроудз и буду снова сортировать овощи в лавке Баузера.

Лафайет невесело рассмеялся.

— Ты похож на одного простофилю, с которым я был знаком, — сказал он. Кстати, где находится Хэтчерз Кроссроудз?

— Территориальный округ Оклахома. Но где тебе знать о нем? Ведь мой сон вовсе не об этом.

— Оклахома — ты что же, из Штатов?

— Значит, ты знаешь о Штатах? А впрочем, почему бы и нет? Теоретически, ты мог бы знать все, что я знаю, верно? Ну, пока, я отправляюсь в страну снов…

— Погоди, — запротестовал О'Лири. — Так, значит, ты попал сюда из США? Выходит, ты не местный житель?

— Из США? Это еще что такое? И конечно, я не местный житель. Разве я похож на дикаря, который бегает в набедренной повязке, потрясая копьем?

— Не знаю, мне в темноте не видно. Но если ты из Оклахомы, то ты должен знать, что такое США.

— Может быть, ты имеешь в виду СКА?

— А это что такое?

— Как что? Соединенные Колонии Америки, разумеется. Но послушай, исчезни и дай мне немного вздремнуть, сделай милость. Поначалу это было довольно забавно, но теперь мне все порядком надоело, а завтра у меня тяжелый день. Мистер Баузер начинает продажу соленых грецких орехов, и у нас соберется весь город…

— Да пойми же ты, наконец, болван, — взревел О'Лири, — ты — в Меланже, нравится тебе это или нет! Все это происходит с тобой на самом деле! И если они тебя повесят или отрубят голову, то это произойдет наяву, а не во сне, тебе понятно? Мы должны с тобой все обсудить. Похоже, тебя похитили и перенесли сюда так же, как и меня.

— Подумать только, я и не предполагал, что подсознательные образы могут быть так навязчивы! Если бы я не был уверен, что ты — явление субъективное, я бы поклялся, что ты реален.

— Слушай, поговорим об этом после, а сейчас представь, что я существую на самом деле. Расскажи мне, как ты сюда попал.

— Очень просто. Меня схватили и доставили сюда гвардейцы принца Крупкина. Тебе этого достаточно?

— Нет, я не об этом. Как ты вообще очутился в Меланже?

— Ах, вот ты о чем. Ты спрашиваешь, как мне удалось сконцентрировать космические течения? — невесело рассмеялся его сосед по камере. — Откуда мне было знать, чем все это кончится! Ел бы спокойно свою копченую селедку и пончики с вареньем, так нет! Я начал научный поиск, хотел докопаться до самой сути явлений! А тут еще мне подвернулась книга профессора Хоззлшрампфа «Современное чародейство, или Как управлять самовнушением». Я воспользовался его формулой — и пожалуйста: из моей комнаты в пансионе миссис Гринберг я в одно мгновение очутился в раскаленной от солнца пустыне.

— Вот как? Это интересно. Но продолжай, пожалуйста.

— Я пошел на восток — так мне солнце не слепило глаза — и через какое-то время очутился в горах. Там было прохладнее, мне попался ручей, я нарвал орехов и ягод. Так вот я и шел, пока не набрел на вспаханное поле около какого-то городка. Я зашел в трактир, но только собрался попробовать бутерброд с сыром, как явились стражники. Они отвели меня к принцу, а тот предложил мне одно дельце. Оно показалось мне занятным, и я согласился. Все шло прекрасно, пока я не увидел леди Андрагорру.

— Леди Андрагорру? Что ты знаешь о леди Андрагорре? — перебил его Лафайет.

— Мне все время надо напоминать себе, что это только сон, — прозвучал из темноты взволнованный голос, — а не то я начну рвать волосы на голове!

Лафайет услышал глубокий и протяжный вздох.

— Но ведь это сон, фантазия. На самом деле Беверли не попалась в ловушку этого мерзавца Крупкина, а меня не обманули и не бросили в темницу. И я вовсе не голоден! И если ты заткнешься и исчезнешь, то я смогу продолжить свою карьеру у Баузера!

— Давай-ка вернемся к леди Андрагорре!

— А разве я против? Эти нежные губы и стройный стан…

— Ах, ты…! — с трудом сдержался Лафайет. — Послушай, как там тебя! Взгляни, наконец, правде в глаза! Ты должен помочь мне спасти леди Андрагорру! Она оказалась в лапах этих негодяев…

— Всего неделю назад мистер Баузер говорил мне: Лоренцо, мой мальчик, тебя ждет большое будущее в торговле…

— Лоренцо? Так, значит, это ты продал леди Андрагорру?! — Бросившись в направлении, откуда доносился голос, Лафайет ударился головой о стену, получив еще одну шишку. — Где ты? — заорал он, беспорядочно размахивая руками. — Грязный, лживый предатель!

— Что ты так разволновался? — послышался голос из противоположного угла. — Что общего может быть у Бев… то есть, леди Андрагорры с таким мошенником, как ты?

— Мошенником, говоришь? — прорычал Лафайет, осторожно двигаясь по направлению к ненавистному голосу. — Ишь, как ты рассуждаешь, отоспавшись в камере…

Он кинулся вперед, схватил кого-то за руку, но тут же получил сокрушительный удар в челюсть.

— Эй, ты, полегче! — заорал его сосед по камере. — Мало мне своих неприятностей, так еще посадили сюда маньяка!

— Негодяй, ты выманил ее из города, чтобы отвезти в домик к тетке, этой старой ведьме, которая работает на Крупкина…

— Родольфо тоже так решил — но стоило мне ее увидеть, как я фазу же передумал. Впрочем, тебя это не касается!

— Вот как? Ну, и куда же ты ее повез? В какое-нибудь любовное гнездышко?

— Да, если тебя это так интересует. И мы бы добрались туда, если бы поблизости не оказался отряд вооруженных всадников. Они бросились за нами в погоню, нам пришлось спасаться, а тут как назло подвернулся этот длинноногий рыцарь, лорд Чонси: он охотился в лесу и схватил нас.

— Ну что ж, может, это и к лучшему. По крайней мере, здесь у нее есть постель, на которой она сможет выспаться.

— Что? Откуда тебе известно о постели, на которой спит Бев… то есть, леди Андрагорра?

— Дело в том, что я провел под ней незабываемые полчаса.

— Ты сказал — под ней?

— Совершенно верно. Мне было слышно, как она старалась избавиться от назойливых домоганий этого типа, Чонси. А мой ковер-самолет — то есть, персональное транспортное средство, модель четыре — как раз был поблизости, на балконе. Я уже почти что вынес ее из комнаты, как вдруг появилась дворцовая стража!

— Ведь я предупреждал Крупкина о Чонси! Похоже, они подоспели вовремя!

— Какое там вовремя! Я держал ее в объятиях, когда они ворвались…

Что?! — кто-то невидимый метнулся мимо О'Лири. Он подставил подножку и не без удовольствия услышал грохот падающего тела. Ему показалось даже, что сразу стихла боль от удара, который он получил от Лоренцо.

— Послушай, Лоренцо, — сказал Лафайет. — Что толку драться в темноте? Похоже, нам обоим небезразлична судьба леди Андрагорры. Мы должны спасти ее, а для этого нам лучше объединить наши усилия. Когда же она будет в безопасности, мы как-нибудь решим наш спор.

— Что толку объединять наши усилия! — послышался откуда-то с пола голос его соседа по камере. — Мы заперты в подземелье, и голыми руками нам не отпереть засовы. Но, — продолжал он, — может быть, у тебя припасено что-нибудь на этот случай?

— Они все у меня отобрали, — вздохнул Лафайет. — У меня было с собой кое-что: шпага с переговорным устройством, плащ-невидимка, плоскоход…

О'Лири неожиданно замолчал и стал ощупывать ремень. Плоскоход оказался на месте. Он отстегнул его, расправил, нащупал молнию и потянул за нее.

— Не падай духом, Лоренцо, — сказал он решительно. — Может быть, нам удастся выбраться отсюда!

— О каких шпагах и плащах ты говоришь? — послышался недовольный голос. — Нам бы пригодился динамит или крепкий лом.

— У меня, пожалуй, есть кое-что получше, — отозвался Лафайет, вынимая из футляра плоский прямоугольник размером один на два дюйма, сделанный из материала, похожего на пластик. — Они не заметили плоскоход.

— Что такое плоскоход?

— Как объяснял Пинчкрафт, плоскоход генерирует поле, которое модифицирует пространственные отношения пользователя к окружающим его внешним условиям. Плоскоход преобразует любую одномерную величину в эквивалентное смещение по перпендикулярной волюметрической оси. Одновременно создается гармоника, имеющая аналогичный эффект, и…

— А как бы ты все это объяснил простому смертному? — перебил его Лоренцо.

— Попробую. Плоскоход сводит одно из измерений пользователя практически к нулю. При этом происходит соответствующее увеличение плотности материального поля в квазидвухмерном состоянии.

— Представь теперь, что перед тобой идиот.

— Ты становишься плоским.

— Как если бы мы натянули на себя корсеты? — спросил Лоренцо.

— Нет, ты становишься абсолютно плоским. Ты сможешь проникать сквозь молекулы обычной материи — проходить сквозь стены, другими словами. Вот почему прибор и называется плоскоход.

— О господи, а ведь я мог быть сейчас на свободе! Я почти что ускользнул от этого длинноногого негодяя, который засадил меня сюда.

— Вот это я понимаю, Лоренцо! Мне нравится твоя решительность! А теперь отойди в сторону — я испробую эту штуку. Так, Пинчкрафт говорил, что продольную ось прибора нужно совместить с моей продольной осью, а гладкая сторона должна быть параллельна наиболее широкой плоскости моего тела… Или наоборот?

— Наверное, они нарочно придумали эту изощренную пытку! — простонал Лоренцо. — Запереть меня с сумасшедшим! А я-то ему поверил… Несчастная Беверли, теперь ей никто не поможет! Она, конечно, будет сопротивляться, но в конце концов назойливые ухаживания и обещания принца сделают свое дело. Ее воля будет сломлена, она согласится править этой отсталой страной и…

— Знакомая история, — заметил Лафайет. — Все это отвратительно. А теперь перестань ныть и не мешай мне проводить эксперимент.

Лафайет нащупал в центре плоскохода небольшое утолщение и нажал на него. Ничего не произошло — его по-прежнему окружала кромешная темнота.

— Черт возьми! — в сердцах выругался Лафайет. — Но, видно, все не так просто. Ладно, попробуем придумать что-нибудь другое. Эй, Лоренцо, какая высота камеры? Может быть, в потолке есть люк, и если я стану к тебе на плечи, то смогу дотянуться до него.

Приподнявшись на цыпочки, он вытянул вверх руку, стараясь коснуться потолка. Потом подпрыгнул, но до потолка так и не достал.

— Что ты на это скажешь? — спросил он. — Ты заберешься ко мне на плечи или я к тебе?

Ответа не последовало. Даже мыши прекратили шуршать в соломе.

— Отвечай, Лоренцо! Или ты опять уснул?

О'Лири направился к противоположному углу камеры, выставив вперед руки, чтобы не налететь на стену. Сделав десять шагов, он начал двигаться медленнее и осторожнее. Еще пять шагов — и он вовсе остановился.

— Странно, — пробормотал Лафайет, стараясь в кромешном мраке нащупать стену. — Мне казалось, что камера была шириной в десять шагов…

Он повернулся и пошел назад, отсчитывая шаги: 15, еще 5, потом 10, 15… Неожиданно в глаза ему ударил ослепительный свет. О'Лири заморгал, увидя прямо перед собой нечто похожее на светящуюся стену из матового стекла. Он повернулся — стена, казалось, сомкнулась вокруг него; возникли цветовые линии, пятна, точки, которые слились воедино, образуя знакомую, хотя и несколько искаженную картину, тускло освещенный коридор со стеклянными стенами и стеклянным полом, вдоль стен тяжелые двери из черного стекла.

— Я на воле, — прошептал О'Лири. — Получилось! Лоренцо…

Он обернулся — стена перед ним начала расплываться, словно отражение в кривом зеркале.

— Эффект двухмерного пространства, должно быть, — решил он. — Так, теперь определим, откуда я пришел.

Зажмурившись, он неуверенно шагнул вперед; свет сменился полной темнотой. Он сделал шагов 15 и остановился.

— Лоренцо, — зашептал он. — У меня получилось!

Ответа не было.

— Хм-м… может, он меня не слышит… или я его не слышу… Ведь прибор все еще включен…

Лафайет нажал на переключатель. Казалось, ничего не изменилось, он только почувствовал легкое дуновение воздуха — и услышал приглушенные рыдания.

— О господи, сейчас же прекрати, — приказал Лафайет. — Слезами делу не поможешь!

Кто-то изумленно ахнул.

— Лейф? — услышал он знакомый голос. — Это действительно ты?

Лафайет потянул носом воздух: неужели чеснок?

— Свайнхильд, — только и смог вымолвить он. — А ты как здесь очутилась?

— Ты… ты не велел мне ходить за тобой, — говорила, всхлипывая, Свайнхильд пять минут спустя. Лафайет тем временем ласково гладил ее по плечу, стараясь успокоить. — Но я осталась у ворот и видела, как ты уехал из замка. А там рядом у пивнушки была привязана лошадь, ну, я вскочила на нее и поскакала за тобой. Парень на переправе показал мне, куда ты поехал. А когда я тебя догнала, тебе как раз повязали на шею галстук…

— Так, значит, это ты взвыла, как пантера!

— Ничего лучшего мне в голову не пришло.

— Свайнхильд, ты спасла мне жизнь!

— Да. Ну так вот, я так торопилась убраться оттуда, что даже не заметила, как сбилась с дороги. Ездила я по лесу, ездила, вдруг моя лошадь чего-то испугалась и сбросила меня прямо в кусты. Ну, я, конечно, из кустов вылезла, гляжу — прямо передо мной на пне сидит старуха, сигару курит. Я так обрадовалась живому человеку, что чуть не бросилась к ней на шею. А она увидела меня да как подпрыгнет! Словно на кактус села или привидение повстречала. «Господи, — говорит, — быть такого не может! Но в конце концов, почему бы не попробовать?» Только я собралась спросить ее, с чего это она так перепугалась, как она выхватила из кармана какую-то железную банку с кнопкой на крышке и сунула ее мне под нос. Тут я почувствовала запах нафталина — и все, больше ничего не помню.

— Похоже, я знаю эту старуху, — мрачно заметил Лафайет. — Ну, она мне за все заплатит сполна!

— Потом мне приснился чудной сон: будто я летаю по воздуху. А проснулась я уже в какой-то комнате — передо мной сидит прилизанный старикашка, видно, брат той старухи, уж очень они похожи. Он принялся задавать мне дурацкие вопросы, я хотела уйти, а он меня не пускал. Ну, пришлось врезать ему как следует. Тут сразу стража набежала, меня схватили и приволокли сюда. — Свайнхильд вздохнула. — Я, может, и погорячилась немного, но у этого старикашки были такие холодные руки! Впрочем, все это пустяки! Я знала, что ты меня найдешь, Лейф! — И она ткнулась губами ему в ухо.

— Кстати, — зашептала Свайнхильд. — Я прихватила с собой наш завтрак. Не хочешь перекусить колбасой с сыром? Сыр, правда, слегка раскрошился мне пришлось засунуть его под корсет…

— Нет, спасибо, — поспешно отказался Лафайет, высвобождаясь из объятий Свайнхильд. — Нам надо поскорее выбраться отсюда. Я сейчас вернусь в коридор и постараюсь достать ключи…

— Послушай, Лейф, а как ты попал сюда? Я не слышала, как открывалась дверь…

— Я прошел сквозь стену. Не удивляйся, в этом нет ничего особенного, я тебе потом все объясню. Но тебя я не смогу так вывести из камеры. Мне нужно будет открыть дверь. Поэтому посиди здесь, пока я…

— Ты опять оставляешь меня одну?

— Ничего не поделаешь, Свайнхильд. Сиди и жди меня. Я постараюсь вернуться побыстрее. Вряд ли поиск ключей займет много времени.

— Ну, что ж, тебе видней, Лейф. Но не задерживайся — я не люблю одна сидеть в темноте.

— Все будет хорошо, Свайнхильд. — Он погладил ее по плечу. — Постарайся думать о чем-нибудь приятном. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как я вернусь.

— Ладно, Лейф, прощай. Будь осторожен.

Лафайет ощупью добрался до стены и, включив плоскоход, шагнул вперед в тускло освещенный коридор. Ему опять пришлось привыкать к расплывающимся и сужающимся контурам предметов, окружающих его. В узком проходе, где он очутился, по-прежнему никого не было. Он отключил плоскоход — и предметы вновь приняли знакомые очертания. О'Лири осторожно прокрался вперед, к тому месту, где проход пересекался с другим коридором. Футах в двадцати от него в освещенном дверном проеме стояли двое стражников в малиновых ливреях. У одного из них — толстого парня с одутловатым лицом и всклокоченными волосами — с пояса свисала большая связка ключей. Не было никакой возможности незаметно подкрасться к нему. Пришлось опять нажать на кнопку плоскохода — стены коридора тотчас же расплылись, образуя переливающуюся завесу вокруг Лафайета.

— Смотри, ничего не перепутай, — строго приказал он сам себе. — Иди прямо, никуда не сворачивая; как только пройдешь двадцать шагов, материализуйся. Потом, пока они будут приходить в себя от изумления, быстро схвати ключи и исчезни опять. Понятно?

— Понятно, — ответил он себе же и двинулся вперед.

При первом же шаге коридор поехал куда-то в сторону и начал сужаться, превращаясь в пелену тумана. Лафайет протянул руку, но ничто не преграждало ему дорогу.

— Как бы не сбиться с пути, — сказал он вслух. — Но все равно надо идти дальше!

Лафайет испытывал странное чувство, двигаясь сквозь светящуюся молочную дымку. Поворачивая голову то вправо, то влево, он мог видеть, как навстречу ему плывут стены из стеклянных кирпичей. Казалось, что он идет сквозь бесконечное кривое зеркало. Пройдя пять шагов, О'Лири почувствовал легкое головокружение. Сделав еще пять, он вынужден был остановиться и глубоко вздохнуть, чтобы справиться с приступом морской болезни.

— Да, Пинчкрафт что-то явно не доработал, — сказал он задыхаясь. Плоскоход еще рано предлагать покупателям.

О'Лири двинулся дальше. Сколько же шагов он сделал? Десять? Двадцать? Или…

Вдруг впереди что-то вспыхнуло и засверкало, окружая его со всех сторон. Взметнулся алый вихрь, заблестела медь. Прямо перед собой он увидел позвонки и студенистую розоватую массу…

Сделав усилие, Лафайет протиснулся вперед и вновь очутился на свободе. Он с облегчением вздохнул, пытаясь сориентироваться в темноте, которая вновь обступила его.

— Пинчкрафт даже не предупредил меня, что я смогу пройти сквозь человека, — пробормотал он задыхаясь.

Ему понадобилось целых пять минут, чтобы немного прийти в себя. Он снова двинулся вперед — сделал наугад пять шагов, затем еще два — так, на всякий случай. Потом он остановился и отключил плоскоход.

— Ты как здесь очутился? — услышал Лафайет удивленный голос. В ослепительных лучах солнца он на секунду увидел внутренний двор замка, словно освещенный вспышкой молнии, чью-то ухмыляющуюся физиономию, шляпу с перьями и занесенную над собой дубинку… Потом ему на голову обрушилась ближняя башня, и свет померк перед глазами.

10

— Одно могу сказать, ваше высочество, — этот мошенник будто из-под земли вырос. Стоит посреди тюремного двора и глазами хлопает — ну, точь-в-точь сова. — Голос ударял в виски Лафайету, словно океанский прибой о скалы в тропиках. — Я его вежливо так прошу пройти со мной, а он возьми да и выхвати нож. Ну, я его, конечно, и пальцем не тронул, говорю только: отдай нож, пожалуйста. А он вместо этого побежал, но поскользнулся на банановой корке, упал и ударился головой о булыжник. Я тогда его аккуратненько поднял и принес сюда — ведь я же знаю, что вы, ваше высочество, очень беспокоитесь об этом заключенном. Хотя, сказать по правде, я никак не возьму в толк, что это вы с ним так носитесь. Я вот уже двадцать один год служу…

— Молчать, идиот! Тебе было приказано беречь его, как зеницу ока! Что это за шишка у него на голове размером с королевскую печать? Еще одно слово — и я прикажу скормить тебя пираньям!

Лафайет слушал и никак не мог сообразить, где он находится. С трудом приоткрыв один глаз, он обнаружил, что стоит, поддерживаемый сзади стражником, посреди просторной комнаты, украшенной гобеленами, канделябрами, коврами, зеркалами в позолоченных рамах и дорогой мебелью из темного дерева. Прямо перед ним в удобном кресле сидел великолепно одетый седоволосый мужчина. Правильные черты его лица, столь хорошо знакомые Лафайету, были искажены гневом.

— Го-го-го-го, — залепетал О'Лири.

— Сержант, если он повредился рассудком, тебе не сносить головы! взвизгнул седовласый. Он встал с кресла и подошел к Лафайету.

— Лоренцо, — заговорил он. — Лоренцо! Ты меня узнаешь? Это я, принц Крупкин. Ты понимаешь, что я говорю? — Он внимательно посмотрел О'Лири в лицо.

— Я… я… вас понимаю, — с трудом проговорил Лафайет. — Но… но… вы… вы…

— Вот и отлично! Эй вы, кретины, усадите моего гостя вот здесь, на подушки. Да принесите вина! Как твоя голова, мой мальчик?

— Ужасно, — ответил Лафайет, морщась от боли. — Только у меня прошло похмелье, как я свалился в шахту лифта. Едва я оправился от падения, как этот негодяй стукнул меня дубинкой по голове. У меня, должно быть, было подряд три сотрясения мозга. Мне нужен врач. Я хочу спать и есть. Дайте мне таблетку аспирина…

— Обязательно, обязательно, дружок. Ты только не волнуйся. Приношу свои извинения за этот досадный инцидент. И надеюсь, ты простишь меня за все то, что я наговорил при нашей последней встрече. Я погорячился. Знаешь, я как раз собирался послать за тобой, когда сержант доложил, что встретил тебя в тюремном дворе. Кстати, как ты туда попал?

— Очевидно, я прошел сквозь стену. Сейчас мне трудно вспомнить.

— Ну, конечно, конечно. Не думай об этом, лучше отдохни, выпей что-нибудь. А потом можно и поспать. Только сначала мы с тобой побеседуем, хорошо?

— Не хочу беседовать, хочу спать. Мне нужно сделать анестезию, а может быть, переливание крови и пересадку почки. Только вряд ли это поможет, потому что я умираю…

— Глупости, Лоренцо! Ты скоро опять будешь в форме. Лучше скажи мне вот что: где она?

— Кто?

— Не валяй дурака, Лоренцо! — в голосе Крупкина послышалось раздражение. — Ты прекрасно знаешь — кто!

— И все-таки напомните мне.

Крупкин вплотную придвинулся к нему.

— Леди Андрагорра, — рявкнул он. — Что ты с ней сделал?

— Почему вы решили, что я с ней что-то сделал?

Его высочество свирепо уставился на О'Лири и хрустнул пальцами — этот звук отозвался в голове Лафайета новым приступом боли.

— Кто же еще, по-твоему, посмел бы похитить ее из роскошных покоев, куда я по своей доброте поместил это неблагодарное создание?

— Хороший вопрос, — пробормотал О'Лири. — Это вполне бы мог сделать Лоренцо. Вот только он сидит в камере…

— Совершенно верно! Именно поэтому я еще раз спрашиваю тебя: где она?

— Понятия не имею. Но я очень рад, если ей удалось сбежать отсюда.

— Ах ты, неблагодарный обманщик! Ты скажешь мне правду, а не то я прикажу пытать тебя каленым железом!

— Я думал, что меня полагается беречь, как зеницу ока, — заметил Лафайет. Он прикрыл глаза и сосредоточился на красных кругах, которые возникали перед ним в такт с ударами сердца.

— Вот ты как заговорил! Ну, подожди, я с тебя живьем шкуру спущу… Крупкин неожиданно замолчал, глубоко вздохнул и со свистом выпустил воздух сквозь зубы.

— Да, нелегко править империей, — прошипел он. — Даешь еще один последний — шанс негодяю, который предал тебя, и вот что из этого получается. Он не нуждается в снисхождении…

Лафайет с трудом приоткрыл глаза и принялся внимательно рассматривать искаженное яростью лицо принца.

— Поразительно, — прошептал он. — Вы говорите точно так же, как он. Если бы я уже не повстречал Свайнхильд, Халка, леди Андрагорру, Спронройла и герцога Родольфо, я бы поклялся, что вы…

— А-а-а, так ты знаком с этим плутом Родольфо! Это он переманил тебя, заставив забыть о долге, верно? Говори, что он тебе пообещал? Я дам тебе вдвое больше! Втрое!

— Ну что ж, попробуем вспомнить: он говорил что-то о бесконечной признательности…

— От меня ты получишь в десять раз больше признательности, чем от этого напыщенного вельможи!

— Так чего мне все-таки ждать от вас? — спросил Лафайет. — Почестей и благодарности или дыбу?

— Ну, ну, мой мальчик, я пошутил. Нас ждут великие свершения. Мы сможем перевернуть весь мир, если только будем вместе. Нам станут доступны все сокровища рудников, морей и лесов, все сказочные богатства Востока! Крупкин подался вперед, глаза его горели. — Ты только подумай: здесь никто понятия не имеет, где находятся месторождения золота, алмазов и изумрудов! Но мы-то с тобой знаем об этом, так? — Он хитро подмигнул. — Мы будем работать вместе. Мой гений предпринимательства и твои необычайные способности! — он подмигнул еще раз. — Ты только представь, чего мы сможем достигнуть!

— Мои необычайные способности? Я немного играю на губной гармошке выучился по самоучителю…

— Ну, ну, меня-то не надо разыгрывать, дружок, — принц снисходительно погрозил ему пальцем.

— Крупкин, послушайте меня — вы напрасно тратите время. Если миледи исчезла из своих покоев, то я здесь ни при чем.

Лафайет застонал и обхватил руками голову, словно треснувший арбуз. Сквозь пальцы он увидел, как Крупкин открыл было рот, чтобы ответить ему, но вдруг неподвижно застыл, в неподдельном изумлении уставившись прямо перед собой.

— Ну, конечно, — прошептал принц, — конечно.

— Что это вы увидели?

— А? Да нет, ничего, ровным счетом ничего. Я ничего не замечаю. То есть я хотел сказать, что абсолютно ничего не увидел. Просто мне вдруг пришло в голову, что ты ужасно устал, мой мальчик. Ты, наверное, мечтаешь о горячей ванне и теплой постели, правда? Отдохни как следует, ну а потом мы решим, что тебе делать дальше, договорились? Эй! — Он кивком головы подозвал слугу. — Приготовьте королевские покои для моего почетного гостя! Ванну с ароматными травами, самых лучших массажисток — пусть придворный хирург займется ранами этого достойного джентльмена!

Лафайет широко зевнул.

— Покой, — пробормотал он. — Наконец-то! О, господи…

Как во сне, он покинул покои принца в сопровождении слуг. Они прошли по широкому коридору, потом поднялись по великолепной лестнице. В просторной комнате, устланной коврами, чьи-то нежные руки сняли с него грязную одежду, опустили в большую ванну, наполненную горячей водой; вымыли, вытерли, уложили в постель, застланную свежими простынями. Розоватый свет медленно погас, и, блаженно вздохнув, Лафайет погрузился в сон…

Он вздрогнул и проснулся, глядя в темноту широко раскрытыми глазами.

«Мы знаем о местонахождении алмазных рудников… о месторождениях золота, — казалось, звучал у него в ушах вкрадчивый голос Крупкина. — Твои необычайные способности…»

— Ни один житель Меланжа не знает о месторождениях золота и изумрудов. Только кто-то из более развитой цивилизации мог бы обладать такими сведениями, — прошептал Лафайет. — Геологическое строение земной коры примерно одинаково во всех континуумах — и человек, обладающий подобной информацией, мог бы начать копать в Кимберли или любом другом месте, будучи абсолютно уверенным в успехе. А это значит, что Крупкин вовсе не житель Меланжа. Он пришелец из другого мира, так же, как и я. Но не только это… — Лафайет подпрыгнул на постели. — Крупкин знает, кто я! То есть он встречал меня раньше! А это значит, что он тот, на кого похож: Горубл, бывший король Артезии! Но ведь он может перемещаться из одного мира в другой! Возможно, он согласится перенести меня назад в Артезию и…

Вскочив с постели, Лафайет ощупью нашел лампу, включил ее и подбежал к шкафу. Открыв дверцу, он обнаружил в нем свою вычищенную и выглаженную одежду — в том числе и ничем не примечательный плащ-невидимку.

— Но чем объяснить его интерес к леди Андрагорре? — размышлял он, торопливо одеваясь. — И к Свайнхильд? Но… конечно же! Ведь он прекрасно понимает, что Свайнхильд — двойник принцессы Адоранны, а леди Андрагорра как две капли воды похожа на Дафну…

— Но сейчас не время думать об этом, — прервал он сам себя. — Прежде всего ты должен вырвать из его лап Даф… то есть, леди Андрагорру. Ну и Свайнхильд, конечно. А уж потом, когда они будут в безопасности, ты сможешь говорить с ним с позиции силы. Он наверняка пойдет на компромисс согласится доставить тебя назад, в Артезию, лишь бы в Центральной не узнали о его делишках.

— Верно, — согласился он сам с собой. — Так. Теперь надо определить, где находится башня.

Подойдя к окну, он отдернул штору и выглянул наружу: в сгущающихся сумерках минареты Стеклянного Дерева сверкали, словно остроконечные горные вершины, покрытые многоцветным льдом. Он мысленно проложил маршрут от основного здания, где он находился, до башни.

— Только бы мне не отклониться в сторону на всех этих подвесных мостиках, переходах, стенах…

Крадучись, он вышел из комнаты. Одинокий стражник, стоявший под фонарем в дальнем конце коридора, даже не взглянул в его сторону, когда он осторожно пересек устланный коврами зал.

В течение последующих тридцати минут О'Лири трижды заходил в тупик, возвращался обратно и выбирал новый маршрут. Но в конце концов он добрался до винтовой лестницы, по которой всего несколько часов назад его проволокли в подземелье. Прямо перед ним на лестничной площадке стоял, позевывая, вооруженный стражник в малиново-белой ливрее. Под покровом плаща-невидимки О'Лири бесшумно подкрался к нему и, оглушив ударом по голове, положил на пол. Он нажал на ручку двери, но она не поддавалась. Тогда он постучал.

— Леди Андрагорра! Откройте! Я ваш друг! Я пришел спасти вас!

Никакого ответа. За дверью не было слышно ни звука. Обыскав стражника, Лафайет вынул у него из кармана связку ключей. Ему пришлось перепробовать четыре ключа, прежде чем он нашел нужный. Открыв дверь, он вошел в темную, пустую комнату.

— Дафна? — тихо проговорил он. Потом заглянул в ванную комнату, проверил шкаф, прошел в смежную гостиную.

— Все сходится, — проговорил он. — Крупкин-Горубл сказал, что она исчезла. Вот только куда она могла деться?

Он вышел на балкон. В углу, где он оставил транспортное средство четвертой модели, было пусто. Лафайет застонал.

— Почему, почему я не спрятал его? Ну как же, ведь я был уверен, что через десять минут вернусь с Дафной и мы сразу же улетим. И вот теперь все пропало — даже если я найду ее, нам отсюда не выбраться.

Лафайет вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Стражник невнятно забормотал что-то, начиная приходить в себя. Лафайет склонился над ним, стараясь разобрать, что он говорит.

— …я не виноват, сержант. Откуда мне было знать, что она сбежит из комнаты на самом верху башни? Ведь она могла только выпрыгнуть из окошка. А внизу на дворе нет никаких следов — значит, она не разбилась. Вот я и думаю: может, ее и вовсе не было в комнате…

— Что? — переспросил Лафайет. — Интересная мысль. Действительно, как она могла сбежать? Разве что воспользовалась моей четвертой моделью. Но это невозможно. Никто, кроме меня, не отличит ее от обычного ковра.

— Ох! — Стражник сел и принялся тереть затылок. — Мне определенно нужен отпуск. Сперва обмороки, теперь я слышу голоса…

— Ерунда, — перебил его Лафайет. — Ничего ты не слышишь.

— Да? Это уже легче. — Стражник прислонился спиной к стене. — А то мне показалось…

«В данный момент я ничем не могу помочь леди Андрагорре, — сказал Лафайет, теперь уже про себя. — Но… как же это я забыл о Свайнхильд! Бедняжка, сидит одна в темноте…»

И он кинулся вниз по лестнице — к подземелью.

Лафайет крался по темному, узкому и извилистому коридору, который уходил вниз к камерам, вырубленным в скале. Он проходил мимо решеток, за которыми на соломенных подстилках сидели, скрючившись, изможденные узники в грязных лохмотьях и с длинными бородами. Коридор освещался тусклыми пятнадцативаттными лампочками, ввернутыми в патроны в потолке. В самом глубоком отсеке подземелья двери, запертые на тяжелые засовы и проржавевшие замки, были сделаны из сплошных чугунных плит.

— Одиночки, — прошептал Лафайет. — Ну, теперь уже близко. — Так… это должно быть где-то здесь… — О'Лири попытался найти то место, где он вышел из камеры, в которой он сидел с Лоренцо. Он начал внимательно изучать стену — ему совсем не хотелось вновь очутиться на тюремном дворе или повиснуть где-нибудь в воздухе. Неожиданно он услышал за собой чьи-то осторожные шаги — кто-то крадучись спускался по коридору. В то же мгновение О'Лири включил плоскоход, шагнул вперед — и очутился в кромешной темноте. После этого он вновь принял обычный вид.

— Свайнхильд? — прошептал он. — Свайнхильд?

За его спиной послышался скрежет и лязганье засовов. В камеру проник узкий луч света. В дверном проеме появилась мужская фигура в помятой шляпе с поломанным пером и со связкой ключей в руках.

— Лафайет! — прошипел сердитый голос. — Ты здесь?

— Лоренцо! — воскликнул Лафайет. — Что ты тут делаешь? Я думал…

— Значит, ты все-таки вернулся, — с облегчением сказал Лоренцо. — Давно пора! Я уже третий раз возвращаюсь в эту вонючую дыру! Пошли скорее, как бы стражники не хватились!

— Но ведь я же оставил тебя в камере; как тебе удалось выбраться?

— А вот как когда ты исчез, даже не попрощавшись, я понял, что существует какая-то лазейка. Я стал исследовать камеру — и точно: в потолке оказался люк. Мне чудом удалось выбраться, и с тех пор мне ужасно везло. И знаешь, ты оказался прав: нужно действовать так, будто все это происходит на самом деле. По крайней мере, играть в прятки со стражниками во дворце куда интереснее, чем спать с мышами в камере. Ну, а теперь пошли…

— Постой, а как же леди, а? Она исчезла…

— Она со мной. Я оставил ее на твоей четвертой модели за окном лестничной площадки. Отличная штука этот ковер! Хорошо, что это мне только снится, иначе я бы ни за что тебе не поверил, когда ты о нем рассказывал. Ну, ладно, пошли!

— Великолепно! — проворчал Лафайет. — А я-то полагал, что четвертая модель настроена исключительно на мою волну…

— Да тише ты! На верхней лестничной площадке стражники играют в безик!

— Подожди минутку! — вдруг воскликнул Лафайет. — Дай-ка мне ключи… Мне надо здесь кое-что сделать…

— Да ты что, спятил! Я рискую головой и прихожу в камеру — а вдруг ты за мной вернулся? — и все это потому, что мне, видите ли, неудобно воспользоваться твоей четвертой моделью и бросить тебя на произвол судьбы! А ты вдруг начинаешь молоть ерунду о каких-то там делах! — Он швырнул ключи. — Делай как знаешь; я ухожу!

Ключи упали на пол. Лафайет подобрал их и выскочил из камеры. Он успел заметить, как Лоренцо свернул в узкий проход.

— Ждите меня на ковре! — крикнул ему вслед О'Лири и начал поспешно осматривать двери камер. Выбрав одну, он подобрал ключ и широко распахнул дверь. Из темноты послышалось глухое звериное рычание. О'Лири едва успел захлопнуть дверь перед носом у свирепого заключенного. Он выбрал другую дверь и осторожно приоткрыл ее.

— Свайнхильд? — позвал он. На этот раз он с облегчением услышал громкий вздох и радостный крик Свайнхильд. Рядом с ним послышался шорох, он ощутил запах чеснока и через мгновение очутился в ее горячих объятиях.

— Лейф, я уж подумала, что ты меня бросил! — Сильные, гибкие руки обхватили его за шею, его губ коснулись нежные губы Свайнхильд.

— М-м-м-м-м… — замычал О'Лири. Оказывается, целовать Свайнхильд было очень приятно. А кроме того, напомнил он себе, девушка обиделась бы, если бы он холодно воспринял ее дружеские излияния. Поэтому следующие тридцать секунд он полностью отдавался нахлынувшему чувству…

— Но, Лейф, сейчас не время для любви, — прошептала Свайнхильд, отстраняясь от него. — Нам надо побыстрее выбраться отсюда. Кстати, вот наш завтрак, спрячь его куда-нибудь. Я больше не могу носить его на груди.

Он запихнул промасленный сверток в карман и, взяв Свайнхильд за руку, вышел на цыпочках в коридор. Неожиданно где-то сверху раздались громкие голоса: грубый окрик, вопль Лоренцо и женский визг.

— Быстрее! — крикнул Лафайет, кинувшись вперед.

Тяжелое дыхание дерущихся, глухие удары и грохот падающих тел становились все громче. Еще один поворот — и он увидел двух могучих стражников, сцепившихся с его бывшим соседом по камере. Третий крепко держал леди Андрагорру за стройную талию. В это мгновение один из дерущихся дал подножку Лоренцо и, свалив его на пол, поставил ногу ему на спину. Как раз в это время стражник, державший леди Андрагорру, заметил Лафайета. От удивления от вытаращил глаза и открыл рот…

Набросив на плечи плащ-невидимку, Лафайет шагнул вперед и нанес одному из стражников сокрушительный удар в солнечное сплетение. Одновременно он изловчился и изо всех сил лягнул другого стражника своим остроконечным сапогом. Увертываясь от беспорядочных ударов обоих пострадавших, Лафайет бросился к леди Андрагорре и ударил третьего кулаком в бок. Тот охнул и отпустил девушку. Воспользовавшись этим, О'Лири мгновенно схватил ее за руку.

— Не бойтесь, я ваш друг! — прошептал он, увлекая ее мимо вопящих и чертыхающихся стражников. Один из них попытался схватить девушку и тотчас же получил точный удар в челюсть, от которого повалился на колени с дико выпученными глазами. Появившаяся в этот момент Свайнхильд в изумлении уставилась на леди Андрагорру и на кого-то за спиной Лафайета.

— Лейф, — ахнула она, — откуда у тебя эта шляпа?

— Быстрее! Спускайся вниз и садись с леди Андрагоррой на ковер; он за окном на следующей лестничной площадке, — отрывисто приказал Лафайет и подтолкнул девушку вперед.

— Ух, ты, Лейф, я и не знала, что ты умеешь чревовещать, — пролепетала Свайнхильд.

Лафайет обернулся — Лоренцо с синяком под глазом, разбитым в кровь носом и, сбившейся на бок шляпе с пером с трудом поднимался на четвереньки.

— Я задержу этих шутов, пока вы не сядете на ковер, — крикнул Лафайет. — Поторопитесь!

Он шагнул к одному из стражников, который попытался было задержать Лоренцо, и сбил его с ног. Оттолкнув его товарища, Лафайет бросился вниз по коридору вслед за остальными.

Впереди в окне он увидел лицо Свайнхильд, которая тянула за руку все еще не пришедшего в себя Лоренцо.

— Кто ты такая? — спросил он заплетающимся языком. — Аспира Фонделл, королева Мюзик-холла? Но я не люблю тебя, я люблю Бев… то есть, леди Андрагорру — или все-таки Беверли?

— Конечно, конечно. Она уже здесь, — отозвалась Свайнхильд. — Ну же, полезай!

Она потянула Лоренцо за руку, и тот исчез в оконном проеме. В ту же секунду снизу послышались приглушенные крики. Лафайет бросился к окну и высунулся наружу: прямо под ним под тяжестью трех сгрудившихся на нем человек прогибался и медленно оседал ковер четвертой модели.

— Он перегружен, — прозвучал откуда-то снизу испуганный голос Свайнхильд. — Лейф, мне кажется, нас слишком много, поэтому… поэтому мне кажется, что я тебя никогда больше не увижу. Прощай — и спасибо за все…

И на глазах у окаменевшего от ужаса Лафайета Свайнхильд соскользнула с ковра и полетела в темную бездну. Ковер сразу же взмыл в воздух и скрылся из виду.

— О господи, нет! — взмолился Лафайет. — Она не разбилась… Она упала на балкон… Он как раз подо мной, внизу…

Он высунулся из окна. В сгущающихся сумерках О'Лири с трудом различил крошечную фигурку, которая уцепилась за куст, проросший из расселины скалы.

— Свайнхильд, держись!

Он перекинул ногу через подоконник и начал спускаться вниз по неровной поверхности скалы. Добравшись до Свайнхильд, он схватил ее за руку и, подтянув вверх, поставил на узкий каменный уступ рядом с собой.

— Ах ты дурочка! — проговорил он, задыхаясь. — Чего ради ты это сделала?

— Лейф… Лейф… ты вернулся за мной, — сказала Свайнхильд дрогнувшим голосом, и на ее лице появилась слабая улыбка. Но… выходит, ты оставил ее светлость?

— С ней Лоренцо, черт бы его побрал! — успокоил ее Лафайет, начиная в полной мере осознавать всю опасность их положения. Холодный ветер хлестал их в лицо, а под ними зияла бездонная пропасть.

— Кто такой Лоренцо?

— Это шут в помятой шляпе. Он почему-то вообразил, что леди Андрагорра — его подружка, которую зовут Беверли. По всей вероятности, он направлялся с ней в любовное гнездышко, когда его схватили люди Крупкина.

— Знаешь, Лейф, я что-то ничего не понимаю: не могу поспеть за всеми этими событиями. Наверное, такая жизнь не для меня.

— И не для меня, — отозвался Лафайет, поглядев вверх, на стеклянные стены замка, и вниз, в пропасть. Он покрепче уцепился за выступы в скале и зажмурил глаза.

— Ну, куда теперь, Лейф? — спросила Свайнхильд. — Вверх или вниз?

О'Лири осторожно попытался сделать шаг в сторону, поскользнулся, с трудом удержал равновесие. Стараясь не дышать, он неподвижно застыл на уступе скалы, чтобы не сдвинуть неосторожным движением какой-нибудь камень. Ледяной ветер ударил ему в лицо и взметнул юбку Свайнхильд.

— Знаешь, что нам пригодилось бы сейчас? — спросил он. — Какая-нибудь маленькая дверца в скале.

— А эта не подойдет? — спросила Свайнхильд.

О'Лири почувствовал, как камень зашатался у него под ногой.

— Где? — Он медленно повернул голову и в десяти футах от себя увидел в нише скалы маленькую дубовую дверцу на стальных петлях.

— Придется попробовать, — решил он. — Это наш единственный шанс.

Он разжал онемевшие пальцы, передвинул ногу влево и продвинулся вперед на шесть дюймов. Медленно двигаясь по каменному карнизу, О'Лири через пять минут добрался до кустика, росшего как раз около дверцы. Он осторожно протянул руку и схватился за засов.

— Быстрее, Лейф, — спокойно сказала Свайнхильд. — А то я начинаю съезжать вниз.

Он дернул засов, покрутил его, потянул на себя, поднял вверх — дверь была заперта. О'Лири застонал.

— Почему я не уточнил, что дверь должна быть открыта?!

— Попробуй постучать, — посоветовала Свайнхильд сдавленным голосом.

Лафайет изо всех сил ударил в дверь кулаком, не обращая внимания на камешки, которые посыпались у него из-под ног.

— Не будем прощаться, Лейф, — раздался дрожащий голос Свайнхильд. — Я уже раз сказала тебе «прощай». Но знаешь, мне было приятно с тобой познакомиться. Ты первый человек в моей жизни, который обращался со мной, как с леди…

— Свайнхильд! — Лафайет бросился к девушке и схватил ее за руку в тот самый момент, как она начала соскальзывать вниз.

Сзади послышался щелчок и скрип; из распахнувшейся двери в Лафайета ударила струя теплого воздуха. В дверном проеме стоял, подбоченясь, плотный, коренастый человечек с озабоченным лицом.

— Да заходите же, черт вас возьми! — скомандовал Пинчкрафт. Мозолистая рука подхватила Лафайета — и в следующую секунду он оказался в безопасности. Следом за ним Пинчкрафт втащил и Свайнхильд.

— Как… как вы здесь очутились? — в изумлении спросил О'Лири, прислонившись к неровной каменной стене прохода, освещаемого факелом.

— Я прибыл сюда с командой, чтобы снова вступить во владение нашей собственностью, — отчеканил заведующий техотделом «Аякса». — Мы решили проникнуть в замок и захватить то, что принадлежит нам по праву, прежде чем Крупкин успеет сообразить, что произошло.

— Ну, спасибо тебе, дорогуша, — сказала Свайнхильд.

— Девушка, не называй меня дорогушей, — рявкнул Пинчкрафт. Он вынул большой носовой платок, отер им лоб, потом высморкался. — Сколько раз я говорил этому идиоту Гронснарту, чтобы он прекратил поставки, пока Крупкин не погасит задолженность. Так нет: они там все в отделе заказов помешались на легкой прибыли.

— Значит, вы решили захватить Стеклянное Дерево?

— Что? Этого бронтозавра? Нет, мы все еще надеемся, что нам за него заплатят. Мы прибыли, чтобы вернуть себе последнюю партию переносных товаров, которые мы по простоте душевной доставили Крупкину.

— Ну, как бы там ни было, я рад, что вы прибыли сюда. Надо срочно схватить Крупкина! Он совсем не тот, за кого выдает себя! Дело в том, что он узнал меня, а это значит, что на самом деле он бывший король Артезии, а вовсе не его двойник. Но он, конечно, не знает, что я знаю…

— Не так быстро, молодой человек, — прервал его Пинчкрафт. — Я опоздал! Ловкий мошенник с личной охраной успел покинуть свою резиденцию! Он со всеми пожитками смотался отсюда за минуту до того, как мы прибыли в замок!

11

— Я опоздал, — простонал Лафайет. Уронив голову на руки, он сидел за столом в столовой стеклянного дворца. Оставшиеся слуги и стражники в нерешительности наблюдали за действиями группы захвата, но неожиданное бегство хозяина плюс решительный вид спутников Пинчкрафта не располагали к оказанию сопротивления. В прекрасно оборудованной кухне поваров не оказалось, однако Свайнхильд быстро сготовила яичницу с ветчиной и кофе. И вот теперь отряд Пинчкрафта мрачно сидел за столом, разглядывая убранство королевских покоев и мысленно подсчитывая убытки.

— А что же теперь будет со мной? — раздраженно начал представитель «Аякса». — В течение последних трех лет этот проходимец, который называл себя Крупкиным, накапливал ресурсы — главным образом, за счет «Аякса» для осуществления какой-то грандиозной махинации. И вот теперь, за минуту до моего появления, он неожиданно исчезает, бросив все это! — Пинчкрафт обвел рукой всю окружающую их роскошь, приобретенную в кредит. — А кто же, спрашивается, оплатит счета?

— Почему он неожиданно отказался от своих планов? — спросил Лафайет. Неужели я его напугал? Решил, что я предупрежу Центральную о готовящемся захвате «Аякса»?

Пинчкрафт глубоко задумался, нахмурив лоб.

— Приятель, уж не хочешь ли ты сказать, что знаешь о Центральной? Но ведь это вторая по значимости тайна, которая не подлежит разглашению у нас, на «Аяксе»…

— Конечно, знаю. Я в некотором роде сам являюсь агентом Центральной, ответил Лафайет. — Но Горубл узнал меня, именно поэтому он так внезапно собрался и исчез под покровом ночи — предварительно отправив меня спать, чтобы я не мешал ему. Он боялся, что я узнаю его; но я так устал, что плохо соображал, что происходит. А когда я понял, что к чему, было уже поздно.

Он выпрямился в кресле и застонал:

— Если бы я сразу отправился в его покои вместо того, чтобы напрасно искать леди Андрагорру, я бы, наверно, был уже дома!

— Не переживай так, Лейф, — попыталась успокоить его Свайнхильд. — Ты сделал все, что мог.

— Нет, не все! — Лафайет стукнул кулаком по столу. — Я еще могу опередить его. Он не знает, что я знаю то, что знаю, — хотя знаю не так уж много. Но у меня есть некоторые преимущества — Горублу неизвестно, что я узнал его. И кроме того, он не знает, что у меня есть договоренность о кредите с «Аяксом»!

— Откуда ты взял, что у тебя есть договоренность о кредите с «Аяксом»? — перебил его Пинчкрафт.

— Я полагаю, при сложившихся обстоятельствах… поскольку наши интересы совпадают — мы хотим схватить Крупкина-Горубла…

— Ну, ладно, — уступил Пинчкрафт. — Но в определенных пределах. Так что же ты намерен предпринять?

— Мне нужно вернуться в Порт-Миазм и предупредить Родольфо. Вполне возможно, что нам вдвоем удастся расстроить планы Горубла. Что вы на это скажете, Пинчкрафт? Вы поможете мне?

— Я полагаю, мы сможем это устроить — но ты уже должен нам за целый ряд услуг…

— Мы уладим все это после. А сейчас пора отправляться в путь; у нас впереди долгая дорога, а время — деньги, ну, и все такое прочее.

— Пожалуй, нам придется потесниться и посадить тебя в подземный поезд, на котором мы приехали, — неохотно предложил Пинчкрафт. — Правда, он для служебного пользования…

— Подземный поезд? Что это значит? Разве от завода «Аякс» к Стеклянному Дереву проложен туннель?

— А ты как думаешь? Я же говорил тебе, что не особенно доверял этому типу…

— Тогда почему, — начал Лафайет, — вы послали меня сюда на этом коврике четвертой модели? Ведь я же мог сломать себе шею!

— Все хорошо, что хорошо кончается, — заметил Пинчкрафт. — Мне нужно было прикрытие, чтобы провести операцию по вступлению во владение. И когда бы еще мне представился такой случай провести испытания оборудования в эксплуатационных условиях? Ну, ладно, пошли, ребята. Ночь еще не кончилась, и у нас впереди много дел.

Подняв тучу пыли, крошечные вагончики с грохотом понеслись по рельсам, проложенным в извилистом подземном туннеле — как раз под той самой пустынной равниной, над которой прошлой ночью Лафайет совершил свой дерзкий перелет. Прижавшись к нему на узеньком сиденье, Свайнхильд безмятежно проспала всю недолгую поездку до конечной станции на заводе «Аякс».

Она беспрестанно ахала и охала, проходя по литейным, штамповочным и аффинажным цехам. Размеры подземного производства, грохот станков и непривычные запахи совершенно потрясли ее.

— Мне приходилось слышать о том, что в горных подземельях работают гномы, — обратился Лафайет к их провожатому, когда они поднялись на относительно спокойный административный уровень. — Но я всегда представлял себе крошечных бородатых человечков, работающих в маленьких кузницах.

— Мы недавно модернизировали производство, — пояснил ему Спронройл. Только за последний финансовый век производительность труда возросла на восемьсот процентов.

В отделе сбыта Свайнхильд молча наблюдала, как расторопные электронщики по указанию Пинчкрафта разворачивали перед ними небольшой темно-зеленый ковер.

— Это двенадцатая модель, самая последняя, — с гордостью сказал управляющий производством. — Лобовое стекло, кондиционер и магнитофон, ремни безопасности и мягчайший густой ворс — ручная работа.

— Он очень миленький, — сказала Свайнхильд. — Но на нем нет места для меня.

— Ты не можешь лететь со мной, — решительно сказал Лафайет. — Слишком опасно.

— Нет, я тоже полечу, — упрямо возразила Свайнхильд. — Только попробуй мне помешать!

— Неужели ты думаешь, что я стану подвергать твою жизнь опасности на этой летающей подстилке? Ни за что на свете!

— Неужели ты думаешь, что я буду сидеть на этой мраморной фабрике, подпирая головой потолок, пока ты будешь где-то летать, рискуя сломать себе шею?

— Ни в коем случае, милочка, — сказал Спронройл. — Фитцблумер, разверни тринадцатую модель — двухместную. — Он с вызовом взглянул на О'Лири. Если кто-то думает, что я взвалю на себя заботу о девице, которая на два фута выше меня, то он глубоко заблуждается.

— Ну… тогда другое дело, — уступил О'Лири.

В течение десяти минут были проверены схемы, и тринадцатую модель поместили на пусковой площадке, после чего осталось только сбалансировать подъемную силовую установку, которая обеспечивала бы ровный, горизонтальный полет.

— Летающая подстилка! — бормотал себе под нос Пинчкрафт. — Да она надежнее океанского лайнера! Не превышай шестидесяти миль в час первое время, пока не освоишься с системой управления, только и всего.

— Ладно, — ответил Лафайет, закутываясь в подбитый мехом плащ-невидимку, чтобы не продрогнуть на ветру. Свайнхильд устроилась сзади, обняв его за талию.

— Ну, поехали, — скомандовал О'Лири.

Он ощутил знакомый толчок, потом на какое-то мгновение у него закружилась голова — это ковер ложился на выбранный курс. А дальше только ветер засвистел у них в ушах. Где-то далеко внизу стремительно исчезали огни специализированного завода «Аякс».

— Надеюсь, ты не очень сердишься, что я полетела с тобой? — прошептала ему в самое ухо Свайнхильд.

— Да нет, не очень, — ответил Лафайет, не оборачиваясь. — Только не мешай мне, когда дело примет серьезный оборот. Крупкин сбежал, потому что испугался, что я узнаю его и пущу в ход свои психические энергии. — Он невесело рассмеялся. — И я действительно его узнал — но вот использовать психическую энергию против него уже не в моих силах.

— Зато тебе везет, — ответила Свайнхильд. — Мы чудом спаслись только потому, что ты обнаружил дверцу в скале. По-моему, это тоже неплохо.

— В моем везении есть что-то странное, — заметил О'Лири. — Мне либо чертовски везет, либо чертовски не везет. Помнишь, как я нашел рясу монаха в парке? Или еще раньше, на паруснике, когда у меня под рукой оказался нож — без него мы бы пропали. Мне иногда начинает даже казаться, что я опять могу управлять психическими энергиями. Но потом я пробую опять — и никакого толку. Что-то здесь не так.

— Не стоит переживать об этом, Лейф. Лучше положись во всем на судьбу. Я именно так и делаю и до сих пор как-то выкручивалась.

— Ну, тебе-то проще, — возразил Лафайет. — Ведь о чем ты мечтаешь? Попасть в большой город и пожить в свое удовольствие. А я… Знаешь, мне порой даже хочется вернуться в пансион миссис Макглинт. По крайней мере, можно было бы спокойно жить, питаясь сардинами.

— Да, Лейф, ты прав — тебе здорово достается. Ты настоящий герой.

— Да какой я герой? — рассмеялся О'Лири. — Ты ошибаешься, — сказал он с деланной скромностью. — То есть, я хочу сказать, что настоящие герои любят опасность. Ну, а я хочу тишины и покоя — только и всего.

— Ты хочешь тишины и покоя? Нет ничего проще, Лейф! Нужно только развернуться и лететь на юг. Я слыхала, там есть чудесные острова — мы бы построили хижину, ели кокосы, ловили рыбу…

— Если бы все было так просто, Свайнхильд! Но сначала я должен расквитаться с этим прохвостом Крупкиным-Горублом! Только бы мне добраться до него! Хотел бы я видеть его лицо, когда я скажу ему, что знаю, кто он такой и что затевает. Тогда…

Ковер подбросило, словно он попал в восходящее течение.

— Осторожнее! — вскрикнула Свайнхильд, указывая на что-то возникшее прямо перед ними. Лафайет прокричал команду — но было уже слишком поздно. Резко накренившись влево, ковер на полной скорости вошел в снеговое облако, перевернулся и кувырком понесся к земле в потоке мельчайших ледяных кристалликов, похожих на сахарный песок. Лафайет почувствовал, как Свайнхильд вцепилась в него, а ремни безопасности врезались в грудь. Снег бил ему в лицо, словно песчаный смерч…

На головокружительной скорости ковер врезался в сугроб. Лафайет попытался сесть. Вокруг него мелькали огни фонарей, двигались тени, откуда-то доносились хриплые голоса, цоканье копыт…

— Опять ты, — услышал он знакомый голос. — Как — когда — на чем — но главное, зачем? Когда я видел тебя последний раз, ты мирно спал в роскошных покоях. Что ты делаешь в этом сугробе?

О'Лири заморгал ресницами, по которым стекал растаявший снег, и, словно сквозь туман, увидел прямо перед собой озабоченное лицо Горубла-Крупкина. За ним стояли, раскрыв рты, вооруженные стражники.

— Решил незаметно скрыться, а? — сказал Лафайет срывающимся голосом. На этот раз вам это не удастся, ваше бывшее королевское величество. Я узнал тебя и знаю, что ты задумал…

Лафайет потянул за край ковра, который каким-то образом обмотался вокруг него, но тщетно — его словно накрепко связали веревками.

— По-послушай, мой мальчик, — пролепетал, запинаясь, Горубл. Он жестом приказал стражникам отойти в сторону. — Почему бы нам не договориться по-хорошему? Ведь ты неплохо устроился, к чему тебе мне мешать? Видишь ли, совсем нелегко стать простым смертным после того, как правил королевством. Будь ко мне снисходителен. Если бы ты согласился помочь мне вернуть престол в Артезии, я бы отблагодарил тебя по-королевски, можешь мне поверить. Хочешь, я отдам в полное твое распоряжение Меланж…

— Забудь об этом, — ответил Лафайет, стараясь незаметно высвободить руку. — В Артезии я имею все, что захочу. С какой стати я буду помогать тебе?

— Но здесь ты был бы полновластным хозяином всех богатств — движимого и недвижимого имущества, природных ресурсов, лесов…

— Что-о-о? Остаться в Меланже? Да ты с ума сошел! Я сплю и вижу, как бы мне побыстрее вернуться домой! Здесь не жизнь, а сплошное мучение!

Горубл хотел было что-то сказать, но передумал и внимательно посмотрел на Лафайета.

— В таком случае, — осторожно начал он, — почему бы тебе не вернуться в Артезию?

— Дело в том, что…

— Насколько я припоминаю, ты был в весьма незавидном положении, когда тебя схватили мои ребята. И вот теперь — этот странный способ передвижения… Сдается мне, что ты больше не хозяин своей судьбы. Бывший король задумчиво потер подбородок. — Я знаю, что ты — Лафайет О'Лири; я заметил у тебя на пальце перстень с изображением секиры и дракона. Больше ни у кого такого перстня нет. Но… Мальчик мой, неужели, — промурлыкал Горубл, словно тигр перед обедом, — неужели ты утратил свою бесценную способность управлять вероятностями по своему желанию? А?

— Конечно, нет. Я… я просто хотел поговорить с тобой и… и поэтому оказался здесь.

— Да, конечно… и при этом рот у тебя забит снегом, а на лбу уже появились новые шишки. Ну, что ж, отлично, сэр Лафайет: прежде чем мы продолжим нашу беседу, докажите мне свое могущество. Пусть здесь окажется маленький, удобный шатер, а в нем, скажем, походная печка и бар — мы бы могли в уютной обстановке продолжить наши переговоры.

Неуверенно хмыкнув, Лафайет ответил:

— С какой стати я буду тратить на это свое время?

— Тогда что-нибудь попроще: как насчет маленького веселого костра, вон там, под скалой… — Горубл махнул рукой в направлении белой снежной завесы.

— Зачем это все? — выдохнул Лафайет. — Тебе проще сдаться — в этом случае я замолвлю мистеру Прэтвику за тебя словечко…

Горубл склонился над ним и прошипел прямо в лицо:

— Признайся! Ведь ты ничего не можешь сделать! Ты всего-навсего ни на что не годный болван!

— Вовсе нет! — в отчаянии крикнул О'Лири. — Мои способности практически безграничны!

— Тогда для начала попробуй избавиться от этого ковра, в который ты каким-то образом завернулся!

Лафайет дернулся, изо всех сил стараясь освободиться, но все было бесполезно. Он был намертво спеленут, словно гусеница в коконе. Горубл довольно рассмеялся:

— Великолепно, просто великолепно! Я не знаю, как ты попал в основной район моих опорных пунктов, сэр Лафайет, но большого вреда ты мне не причинишь. Более того… — Он, задумавшись, закивал головой. — Мои планы приобретут дополнительное измерение, если можно так выразиться. Да, именно так. Почему бы и нет? Теперь я обладаю важными сведениями, и мне совсем необязательно задерживаться в Меланже. Почему бы мне не расширить свою империю — я мог бы включить в нее все сочетаемое множество миров… Ну, а пока вот что: где находится эта неуловимая девчонка, которую ты выкрал у меня?

— Ты ее никогда не найдешь, — ответил Лафайет.

— Какой ты, однако, скрытный! Ну, ничего, это можно легко поправить. У нас с тобой будут долгие беседы, мой мальчик. У моего вассала, герцога Родольфо, есть опытный специалист по ведению допросов, некий Гроунвельт, так он быстро развяжет тебе язык!

Стремительно развернувшись, Горубл отдал команду гвардейцам в красных мундирах: они подскочили к Лафайету и, поставив его на ноги, размотали смерзшийся ковер.

— Вот те на — дама! — ахнул один из них, увидев в складках тринадцатой модели ошеломленную и дрожащую Свайнхильд.

Горубл радостно засмеялся:

— Ну, наконец-то мне повезло! — крикнул он. — Судьба мне улыбнулась! Это знамение — знамение, ты меня слышишь?

Он так и сиял от счастья, глядя, как его слуги крепко схватили девушку за руки и поставили ее на ноги. Про ковер все, казалось, забыли. Воспользовавшись этим, Лафайет бросился к тринадцатой модели, но чьи-то руки мгновенно схватили его.

О'Лири рванулся из последних сил — и поставил ногу на запорошенный снегом ворс ковра.

— Домой, — скомандовал он, обращаясь к входной схеме приемника. Полная скорость и никаких отклонений от курса.

При этих словах ковер развернулся, обдав Лафайета фонтаном ледяных кристаллов, подпрыгнул на шесть футов и неподвижно повис в воздухе. Когда же пришедший в себя от удивления гвардеец попытался схватить его, он взмыл вверх и скрылся в снежном буране.

— Он заколдован! — вскрикнул гвардеец, отскакивая в сторону.

— Глупости! — отрезал Горубл. — Наверняка еще одна штучка из «Аякса». Так значит, ты заодно с этими умниками, сэр Лафайет? А? Ну ничего: я разделаюсь с ними, как, впрочем, и со всем этим отсталым герцогством!

— Кишка тонка! — ответил Лафайет. — Твои планы захватить Артезию провалились, провалится и этот!

— Связать их и положить на лошадей! — приказал Горубл капитану гвардейцев. — Ночь на морозе и день на дыбе научат тебя хорошим манерам!

— Вот ты и вернулся, приятель, — радостно обратился к О'Лири специалист по физическому воздействию герцога Родольфо. Гвардейцы бросили полуживого Лафайета на деревянную скамью около очага, в котором лежали наготове с полдюжины раскаленных докрасна щипцов.

— М-м-м-н-н-н-г-г-г, — промычал Лафайет сквозь стиснутые зубы. Согреться хоть немного, пусть даже у меня обгорят пятки.

— Пожалуйста, пожалуйста, дружище. Ну, так на чем же мы остановились прошлый раз? — Гроунвельт потер ладонью щетинистый подбородок — звук, раздавшийся при этом, напоминал треск разрываемого брезента. — Мы могли бы начать со щипцов, как ты сам предложил. Быстренько восстановим кровообращение, а потом как следует разомнем суставчики на дыбе. Ну, что ты об этом думаешь?

— Весьма продуманная программа, — пробормотал Лафайет. — Но нельзя ли сначала посильнее развести огонь?

— Вот это мне нравится! Хотя, может, ты захочешь испытать новое оборудование? Я его только на днях получил. Отличный гидравлический пресс для обработки суставов, весь на роликовых подшипниках! Универсальная штучка: прекрасно действует как на тазобедренные суставы, так и на суставы пальцев. Впрочем, пресс и автоматическую машину по сдиранию кожи мы лучше прибережем напоследок — их воздействие необратимо. Надеюсь, ты понимаешь, что это значит? Ведь мы не хотим расстаться с тобой, прежде чем ты заговоришь. Герцог очень хочет получить от тебя кое-какие сведения.

— Герцог тут ни при чем! — уточнил Лафайет. — Это негодяй Крупкин надеется выпытать у меня нужную ему информацию. Послушай, Гроунвельт, как верный подданный герцога Родольфо, ты должен бороться с Крупкиным, а не помогать ему. Ведь он хочет захватить вашу страну и превратить ее в плацдарм для нападения на Артезию!

— Ох уж эта мне политика! — вздохнул Гроунвельт. — Знаешь, она меня никогда особенно не интересовала. Правители приходят и уходят, а опытный специалист остается…

— Неужели в тебе нет ни капли патриотизма? — с возмущением спросил О'Лири. — Этот человек — маньяк! Он ограбит Меланж: лишит его продовольственных запасов, оружия, природных ресурсов и… и…

— Да, да, конечно. Только вот нам пора начинать. Но ты можешь говорить, пока я работаю. Давай-ка, снимай рубашку и становись вот сюда: мне нужно привязать тебя, прежде чем мы приступим к делу.

— А… а можно мне еще минутку погреть ноги?

— Неплохая мысль. Дай я сниму с тебя сапоги, и мы закрепим лодыжки в оптимальном положении. Слишком близко — будет много дыма, а слишком далеко — ты не почувствуешь в полной мере…

— Постой, постой! Я тут немного подумал и решил все тебе рассказать все, что тебя интересует. Не утруждай себя! — поспешно предложил О'Лири. Вот только с чего начать? С того момента, как я очутился на крыше ветряной мельницы две недели назад? Или три недели? А может быть, раньше, с того времени, когда у меня было все, что только можно пожелать, а мне этого было мало? Или…

— Эй, приятель, не торопись! — прошептал, нервно озираясь по сторонам, Гроунвельт. — Ты что же, хочешь, чтобы я лишился работы?

— Вовсе нет, просто этим вечером мае хочется поговорить…

— Да ты что? Сейчас утро. Ты, малый, перепутал все на свете.

— Утро, вечер — какая разница? Я люблю поговорить и ночью, и днем. Ну, так вот…

— Ш-ш-ш! — СФВ приложил толстый палец к красным губам. — Ты меня погубишь! Я потеряю из-за тебя самое лучшее место при дворе герцога! Вот ты сейчас все выболтаешь, и я даже не успею дотронуться до тебя щипцами, а потом пойдут разговоры о сокращении лишних штатных единиц. В моем возрасте мне никак нельзя попасть под сокращение, понятно? Поэтому, будь добр, заткнись, ладно?

— Давай… давай вот что сделаем, — начал Лафайет, не спуская глаз с дымящихся щипцов, зажатых в волосатом кулаке палача. — Ты немного отдохнешь, а я тем временем постараюсь помолчать — займусь йогой. Это поможет мне сосредоточиться и по достоинству оценить твое мастерство.

— Вот это ты здорово придумал! Молодец!

— Я рад, что тебе понравилось мое предложение, Гроунвельт! Всегда готов помочь тебе. Кстати, ты случайно не знаешь, что стало с молодой леди, которая прибыла в замок одновременно со мной?

— Ах, с этой! Знаю, конечно. Ее отмыли, и она оказалась совсем недурна! Я видел, как наши ребята отвели ее к экономке. Похоже, что у принца Крупкина есть на нее какие-то виды. — Гроунвельт хитро подмигнул.

— Негодяй, — прорычал сквозь зубы Лафайет. — Гроунвельт, ведь ты порядочный человек неужели ты и пальцем не пошевелишь, чтобы остановить этого беспринципного мерзавца, который обделывает свои делишки прямо у тебя над головой?

СФВ сочувственно вздохнул:

— Да, молодо-зелено. Вы, молодые, хотите изменить к лучшему весь мир. Но вот беда: когда становишься старше, начинаешь понимать, что все не так-то просто. Вот я, к примеру: довольствуюсь своим делом, горжусь своим мастерством. Я всю душу вкладываю в своих подопечных, и мне никогда не бывает стыдно за свою работу. Я ее делаю на совесть! Кстати, о работе: не пора ли вам начинать? В любую минуту может пожаловать старина Родольфо; захочет узнать, как наши успехи…

— Я уже здесь, — раздался холодный голос.

СФВ быстро обернулся — на пороге стоял герцог Родольфо и недовольно оглядывался вокруг.

— Ох, и напугали же вы меня, ваша светлость, — воскликнул Гроунвельт. Что это за привычка у вас такая — незаметно подкрадываться к людям! Я уж, право, и не знаю, смогу ли продолжать работу.

Он поднял руки, словно желая убедиться, что они не дрожат.

— Да перестань ты! — резко перебил его Родольфо. — Его высочество решил удостоить тебя своим посещением. Поэтому возьми себя в руки и постарайся произвести на него хорошее впечатление.

Услышав в коридоре приближающиеся шаги, герцог обернулся.

— Сюда, дорогой принц, — сказал он с деланной улыбкой. Никаких особых удобств здесь нет, но вот оборудование…

— Да, да, конечно, — нетерпеливо перебил его Крупкин, входя в подземелье в сопровождении двух слуг, которые, казалось, были готовы на ходу вылизать ему башмаки. Он окинул внимательным взглядом камеру и, заметив Лафайета, пробормотал что-то сквозь зубы.

— Рули, оставь нас одних, — небрежно приказал он. — И захвати с собой слуг, они мне ужасно надоели, — добавил он, отпихнув лакея, который хотел было расправить складки его одежды. — А ты останься, — обратился он к Гроунвельту.

— Но я не показал вам наши новые орудия пыток… — запротестовал Родольфо.

— Ты можешь нас покинуть! — рявкнул Крупкин-Горубл.

При этих словах герцог и слуги поспешили удалиться. Принц подошел к О'Лири, который встал на ноги при его приближении. Бывший король осмотрел его с ног до головы, потом бросил взгляд на перстень с изображением секиры и дракона. Заложив пальцы за широкий пояс, украшенный драгоценными камнями, он оттопырил нижнюю губу.

— Итак, сэр Лафайет, — начал он, понизив голос, чтобы СФВ, возившийся в дальнем конце подземелья с испанским сапогом, не мог их слышать. Последний шанс. Без твоих прежних способностей ты не представляешь для меня особой ценности. Тем не менее, твоя помощь могла бы мне пригодиться. Я провел несколько часов, обдумывая свои перспективы, и пришел к выводу, что планы, которые я намеревался осуществить, весьма незначительны. Завоевать Меланж! Да кому он нужен! Как ты правильно отметил, здесь не жизнь, а мучение. Но твое появление открыло передо мной новые горизонты. Из-за твоего вмешательства я потерял Артезию, а теперь ты поможешь мне вернуть ее.

— Не говори ерунду, — устало сказал О'Лири. — После того что ты попытался сделать с Адоранной, люди забросают тебя камнями на улице. Конечно, если тебе удастся вернуться в Артезию, в чем я сильно сомневаюсь.

Горубл ткнул О'Лири пальцем в грудь:

— Оставь свои сомнения, сэр Лафайет. Эта часть плана самая простая. Всего час назад я направил заказ нашим общим друзьям со специализированного завода «Аякс». Полагаю, что в течение нескольких дней они доставят сюда корабль «Травелер».

— Тебя ждет большое разочарование. Они лишили тебя кредита, так что доставки не будет.

— Вот как? — промурлыкал Горубл-Крупкин, вертя в пальцах булавку с драгоценным камнем, которая украшала его воротник. — Ну, что ж, я думаю, что в скором времени в мое распоряжение поступят новые денежные средства от моего дорогого друга герцога Родольфо.

Что же касается возможной враждебности со стороны жителей Артезии, то она рассеется, как утренний туман, как только принцесса Адоранна публично объявит, что слухи, ранее распускаемые обо мне, были злостной клеветой, исходившей от врагов государства, что на самом деле я ее единственный благодетель и что она отказывается в мою пользу от престола, исходя из интересов государства, так как я обладаю большим опытом и мудростью.

— Она этого никогда не сделает, — уверенно сказал О'Лири.

— Возможно, возможно, — согласился Горубл, кивая головой. — Но вот некая особа по имени Свайнхильд сделает.

— При чем тут Свайнхильд… — начал было О'Лири и осекся. — Неужели… неужели ты хочешь выдать Свайнхильд за Адоранну?

Он снисходительно улыбнулся:

— Опомнись, Горубл. Свайнхильд — милая девушка, но она никого не сможет обмануть.

Горубл повернулся и приказал что-то Гроунвельту. Тот подошел к двери и, высунув голову, передал приказ дальше. Послышался звук приближающихся шагов. СФВ отступил в сторону и с изумлением уставился на стройную, изящную женщину, которая неуверенно вошла в подземелье. Вошедшая была воплощением женского очарования. Лафайет не мог отвести глаз от изумительного платья, украшенного драгоценными камнями; от грациозной головки, которую обрамляла аура золотых волос.

— При…принцесса Адоранна! — только и смог выговорить он. — Что… как…

— Лейф! С тобой все в порядке, дорогуша? — раздался знакомый голос Свайнхильд.

— Нам придется поработать над ее манерой выражаться, прежде чем она выступит публично, — заметил Горубл. — Но это уже детали.

— Свайнхильд! Неужели ты поможешь этому мошеннику осуществить его грязные планы? — взволнованно спросил Лафайет.

— Он… он сказал, что если я откажусь… то он сделает из тебя котлету. Ну, вот я и решила, Лейф…

— Довольно! Уведите ее! — заорал, побагровев, Горубл.

Пока Гроунвельт с низким поклоном провожал Свайнхильд, Горубл стремительно повернулся к О'Лири.

— Девка лжет, — прорычал он. — Она сама ухватилась за возможность стать принцессой — спать на шелковых простынях, есть на золоте! Еще бы какая-то кухарка!

— А что же станет с настоящей Адоранной?

— Я обнаружил определенную симметрию в межконтинуумных перемещениях, с хитрой улыбочкой начал Горубл. — Бывшая принцесса окажется в Меланже в роли посудомойки. И поделом ей — как она посмела захватить престол!

Горубл довольно потер руки:

— Да, мой мальчик, с твоим появлением передо мной открылись новые перспективы. Сначала я хотел заманить леди Андрагорру в ловушку, чтобы держать в руках герцога Родольфо, который не желал оценить по достоинству мудрость моего плана. Но теперь все изменилось! Она будет всего-навсего пешкой в моей игре, она и этот безмозглый Родольфо. Их присутствие поможет осуществлению моих планов. Кстати, тебе тоже отводится маленькая роль.

Его лицо приняло жестокое выражение.

— Помоги мне — добровольно, — и ты сохранишь свое завидное положение при дворе. Если же ты откажешься, то я придумаю тебе такую казнь, от которой у тебя волосы на голове станут дыбом!

— Да ты окончательно спятил, если решил, что я соглашусь помогать тебе!

— Вот как? Очень жаль. А я-то собирался отдать женщин в твое полное распоряжение, после того как они сослужат свою службу. Но, увы, теперь они, очевидно, окажутся в гареме другого, боже преданного слуги.

— Ты не сделать этого!

— Сделаю, — ответил Горубл и помахал пальцем у него перец носом. Беспощадность — вот залог успеха, мой мальчик. Я это хорошо усвоил. Если бы я в свое время избавился от двух младенцев — принцессы Адоранны и некоего принца Лафайета, — у меня не было бы всех этих неприятностей.

— Я не буду помогать тебе! — выкрикнул Лафайет. — Давай, действуй! Центральная вычислит тебя, и тогда…

Горубл рассмеялся:

— Не вычислят, мой дорогой мальчик! В том-то и прелесть плана! Признаю, что долгое время опасность вмешательства Центральной сдерживала игру моего воображения. Но новое уравнение энергий сводит такую возможность к нулю. При взаимном перемещении людей энергетические уравнения остаются неизменны. В матрице вероятностей не возникнет несоответствия, ничто не привлечет внимания Центральной к мирной Артезии, одному-единственному континууму среди миллиона других. Поверь мне, я знаю, что говорю. Ведь я раньше был инспектором по континуумам! Нет, от Центральной тебе помощи ждать нечего. Лучше последуй моему совету и помоги мне. А уж я в долгу не останусь!

— Пошел ты к черту! — в сердцах ответил Лафайет. — Без меня Свайнхильд никогда не согласится помочь тебе, а без нее все твои планы рухнут.

— Ну что ж, делай, как знаешь, — сказал Горубл с самодовольной улыбкой. — Я хорошо отношусь к тебе, мой мальчик, и только поэтому сделал это предложение. Но в моем распоряжении есть и другие средства или — как бы это поточнее сказать? — лица.

— Неправда! — закричал Лафайет. — Ты думаешь, что сможешь выдать леди Андрагорру за Дафну, не так ли? Но я-то знаю, что она в полной безопасности.

— Неужели?

Горубл широко зевнул и повернулся к Гроунвельту.

— Нам не потребуются твои услуги, — обратился он к палачу. — Тебе не придется выяснять у этого изменника, где находится леди Андрагорра. Полчаса назад она и ее спутник были схвачены. Они будут доставлены сюда с минуты на минуту. А этого предателя можешь бросить к Прожорливому Горогу. Он, как мне известно, не ел несколько дней и не откажется от хорошего обеда.

— Ну вот, мне опять не повезло, приятель, — печально заметил Гроунвельт; он вел закованного в цепи Лафайета по еле освещенному коридору. — Я всегда знал, что у меня есть враги при дворе. И кому я там мог помешать? Да я в жизни никого и пальцем не тронул, разве что по долгу службы. И вот тебе награда за преданность.

Он взглянул в темноту сквозь толстые прутья решетки:

— Отлично, он спит у себя в берлоге. Значит, мне придется использовать электрическую дубинку, чтобы не дать ему выскочить, когда я открою дверь. Знаешь, у меня душа переворачивается, когда бьют бессловесную тварь.

Из клетки чудовища на Лафайета повеяло сыростью; на полу он разглядел соломенную подстилку и разбросанные кости. Невольно попятившись, он пролепетал:

— Послушай, Гроунвельт, ведь мы с тобой старые друзья, не так ли? Почему бы тебе не проводить меня назад в камеру? Герцог ничего не узнает…

— Как? А Горог опять останется без обеда? Да как же тебе такое в голову пришло? Стыдись, приятель!

Отперев дверь, СФВ приоткрыл ее ровно настолько, чтобы впихнуть Лафайета. О'Лири изо всех сил уперся каблуками, но железная лапища Гроунвельта протолкнула его в зловонную камеру. Дверь с грохотом захлопнулась у него за спиной.

— Ну, пока, приятель, — сказал СФВ, запирая замок. — Ты мог бы стать отличным клиентом. Жаль, что мне так и не удалось поработать с тобой.

Когда его шаги стихли, из отверстия в стене камеры послышалось глухое, грозное ворчание. Лафайет отскочил в сторону от входа в берлогу — судя по ее размерам, там вполне мог бы притаиться взрослый тигр. Из темноты на него сверкнули красноватые глаза. Потом показалась голова — но не клыкастая морда медведя или тигра, а узколобое, заросшее черной щетиной и покрытое слоем грязи лицо некоего подобия человека. Опять послышалось глухое ворчание.

— Извиняюсь, — раздался хриплый, низкий голос. — Я так давно не ел, что у меня внутри кишки марш играют.

О'Лири попятился. За головой появились широкие плечи и туловище, похожее на бочку. Великан распрямился и, отряхнув пыль с колен, принялся разглядывать Лафайета.

— Эй, послушай, — пророкотал голос, — да ведь я тебя знаю! Ты тот самый парень, которого я перевозил сюда с премиленькой девчонкой! Она еще ударила меня веслом по голове.

— Кранч! — ахнул Лафайет. — А ты-то как здесь очутился? Я думал, это клетка Прожорливого Горога…

— Да, верно, я дерусь под этим именем. Ребята герцога схватили меня по доносу одного бродяги, когда я приехал в город, чтобы найти тебя. Я пытался отбиться от этих олухов, но потом приустал, и они свалили меня, набросившись с двух сторон разом. А потом еще трахнули дубинкой по башке.

Великан осторожно ощупал затылок.

— Ты хотел меня найти? — переспросил О'Лири, прижимаясь к стене. Ему вдруг стало трудно дышать, словно в горле у него застрял биллиардный шар. — За-зачем это?

— Чтобы отдать тебе должок, приятель, вот зачем. Я не из тех, кто забывает такие вещи.

— Послушай, Кранч, я единственный кормилец двух незамужних тетушек, пролепетал О'Лири срывающимся голосом. — Только не это! После всего, что я пережил, встретить конец в этой берлоге!

— Чего-чего? Это не конец, малыш, а только начало, — прорычал Кранч. Мой должок не так-то просто будет отдать.

— Что я тебе такого сделал? — простонал О'Лири.

— Дело не в том, что ты сделал, приятель, а в том, чего ты не сделал.

— Не сделал?

— Вот именно. Ты не выбросил меня из лодки, хотя запросто мог это сделать. Ты не думай, что я был оглушен; я все слышал: как твоя милашка предложила бросить меня акулам и как ты вступился за меня. Сказал, что я без сознания и потому, мол, нельзя меня бросать в озеро.

— И… и вот теперь ты меня хочешь отблагодарить?

— Совершенно верно, малыш.

Великан потер рукой живот, из которого опять послышалось урчание.

— Да, я чертовски проголодался!

Лафайет зажмурился.

— Хорошо, — прошептал он. — Начинай поскорее, не то я не выдержу и закричу Гроунвельту, что я передумал.

— О чем ты, парень?

— Ну, давай, ешь меня, — выдавил из себя Лафайет.

— Что-о-о? Есть тебя? — переспросил Кранч. — Да ты что, приятель! Ты меня, видать, не понял. Как я могу съесть человека, который спас мне жизнь?

О'Лири приоткрыл один глаз.

— Так ты не растерзаешь меня на куски?

— Зачем бы это мне понадобилось?

— Неважно, — сказал Лафайет, съезжая по стене на пол. Он с облегчением вздохнул и пробормотал:

— На некоторые вопросы лучше не отвечать.

Отдышавшись немного, О'Лири взглянул на великана, который озабоченно разглядывал его с высоты своего гигантского роста.

— Послушай, если ты действительно хочешь меня отблагодарить, придумай, как нам отсюда выбраться.

Кранч почесал затылок пальцем, который был не меньше ручки молотка.

— Надо подумать…

— Что, если сделать в стене проход? — предложил О'Лири, ковыряя известку между каменными плитами. — Но нам не обойтись без стальных инструментов… И к тому же на это ушли бы годы.

Он оглядел темную камеру:

— Может, в потолке есть люк…

Кранч отрицательно покачал головой:

— Я уж неделю задеваю башкой за этот потолок. Он сделан из дубовых досок толщиной в четыре дюйма.

— Ну… тогда пол…

— Каменные плиты толщиной в шесть дюймов.

Минут десять Лафайет осматривал пол, стены и дверь камеры, а затем прислонился к решетке.

— Ну, что ж, — сказал он без всякой надежды, — приходится признать, что я проиграл. Крупкин заставит Свайнхильд делать то, что ему надо; Адоранна очутится здесь, в Порт-Миазме, и станет мыть грязные горшки; Горубл захватит Артезию, а Дафна… Дафна, скорее всего, тоже окажется здесь, после того как леди Андрагорра попадет в Артезию. И если она не достанется Родольфо, то ее получит Счастливчик Лоренцо. Или Долговязый Ланселот…

— Эй… Я кое-что придумал, — начал Кранч.

— Лучше ляг и поспи, Кранч, — без всякого интереса отозвался О'Лири.

— Да, но…

— И хватит думать об этом — все равно никакого толку. Знаешь, может, было бы лучше, если б ты в конце концов разорвал меня на части.

— А все-таки, что, если…

— Иначе и быть не могло. Ведь я только и делаю, что сижу по тюрьмам с тех самых пор, как попал в Меланж. Я бы мог догадаться, что окончу свои дни в одной из них.

— Конечно, это не бог весть что, но почему бы не попробовать? проговорил Кранч.

— О чем это ты? — безразлично спросил О'Лири.

— Да все о том же, о моем плане.

— Ну хорошо, рассказывай.

— Так вот что я придумал… Вот только вряд ли тебе понравится: у меня все слишком просто, без всяких там хитрых подземных ходов.

— Выкладывай, Кранч.

— Ну, так вот… Ты уж только не суди меня слишком строго… Просто я подумал, что, если сорвать дверь с петель?

— Что, если со… — Лафайет повернулся и посмотрел на тяжелую стальную решетчатую дверь. Он невесело рассмеялся.

— Ну что ж, попробуй.

— Ладно.

Кранч шагнул вперед и схватился за толстые прутья. Набрав в грудь воздуха, он поднатужился: послышался легкий скрежет металла, потом громкий треск. Кусок каменной плиты отлетел от стены и упал на пол. С оглушительным скрежетом, как если бы столкнулись два «роллс-ройса», решетка поддалась, прогнулась внутрь и слетела с петель. Кранч с грохотом отбросил ее в сторону и отер ладони о кожаные штаны.

— Вот и все, приятель, — сказал он. — Что дальше?

В одно мгновение освободив Лафайета от кандалов, Кранч направился вслед за ним по освещенному факелами коридору. Из-за решеток камер к ним тянулись руки грязных, взлохмаченных узников с горящими глазами. Однако камера пыток была пуста.

— Не повезло, — сказал Лафайет. — Я рассчитывал на помощь Гроунвельта.

— Глянь-ка, какие удобные, — сказал Кранч, подбрасывая на ладони остро отточенные ножницы, предназначенные для обрезания ушей и носов. — Как раз для меня — будет чем ногти стричь.

— Послушай, Кранч, — перебил его О'Лири. — Нам необходим план действий. Если мы будем бродить по коридорам, нас в конце концов схватят и снова бросят в камеру. Во дворце полным-полно гвардейцев: стражники Родольфо плюс вооруженный отряд Горубла. Мы должны как-то отвлечь их внимание, чтобы я смог незаметно выкрасть Свайнхильд и леди Андрагорру у них из-под носа.

— Эй, вы! — закричал кто-то пронзительным голосом в одной из камер. — Я требую адвоката! Я хочу видеть американского консула! Я имею право позвонить по телефону!

— Это наверняка Лоренцо!

Лафайет бросился к камере, откуда доносились крики. К своему удивлению, он увидел молодого человека с вандейковской бородкой, аккуратно подстриженными усиками и прической, как у Эдгара По. На нем была рубашка с высоким воротничком времен Наполеона. Холеными руками он изо всех сил тряс решетку.

— Эй, ты… — начал было он. — Послушай, мы с тобой не встречались раньше?

— Лоренцо? — Лафайет пристально вглядывался в своего собеседника. Значит, тебя все-таки схватили? При вашей последней встрече ты преспокойно бросил меня в беде и смылся, во, видимо, далеко убежать тебе не удалось. Скажи-ка на милость, откуда у тебя взялась борода? И зачем ты так вырядился?

— Переставь молоть ерунду, — перебил О'Лири заключенный. Его неприятная манера разговаривать была хорошо знакома Лафайету по темной камере в Стеклянном Дереве. — Меня зовут Лафкадио. Впрочем, это тебя не касается. А все-таки, кто ты такой? Готов поклясться, что мы где-то встречались…

— Сейчас не время препираться, — прервал его Лафайет. — Нам с Кранчем удалось бежать. Я хочу попытаться освободить леди Андрагорру, но…

— Очевидно, ты имеешь в виду Синтию. Значит, ты тоже замешан в этом дурацком заговоре? Ну подожди, ты мне за это заплатишь! И не смей приближаться к моей невесте…

— Я думал, что ее зовут Беверли. Впрочем, это неважно. Если мы освободим тебя, согласишься ли ты помочь мне отвлечь внимание гвардейцев?

— Освободите меня! — заорал бородатый узник. — А уж потом мы обо всем договоримся.

— Кранч, — позвал Лафайет. — Займись, пожалуйста, этой дверью.

Он направился дальше по коридору. Большинство заключенных спали на соломенных подстилках, во некоторые провожали его настороженными взглядами.

— Эй, послушайте, — прокричал он. — Нам удалось освободиться. Обещаете ли вы помочь нам — напасть на стражников, бегать по коридорам, орать, крушить все на своем пути, — если мы освободим вас?

— Идет, приятель!

— Договорились!

— Мажешь рассчитывать на меня!

— Отлично.

Лафайет кинулся назад, чтобы дать указания Кранчу. Минуту спустя великан принялся деловито выламывать решетки камер. Заросшие бродяги в лохмотьях всех видов столпились в камере пыток. Лафайет заметил Лоренцо, теперь уже без бороды. Он протиснулся к нему:

— Слушай, нам надо действовать вместе…

Он запнулся, глядя на своего бывшего товарища по камере, который в свою очередь озадаченно смотрел на него. О'Лири вдруг подумал, что ему впервые по-настоящему удалось рассмотреть лицо Лоренцо.

— Эй, — пробасил Кранч, — я думал, ты вон туда пошел…

Он остановился:

— Хм-м.

Он недоуменно перевел взгляд с Лафайета на его собеседника.

— Похоже, у меня с головой что-то не в порядке… Кто ж из вас двоих мой приятель, с которым я сидел в камере?

— Я Лафайет, — ответил О'Лири. — А это — Лоренцо…

— Ничего подобного, меня зовут Лотарио, и я никогда в жизни не видел этого питекантропа.

Он смерил взглядом Кранча.

— Ты чего ж не сказал мне, что у тебя есть брат-близнец? — спросил Кранч.

— Брат-близнец? — разом переспросили Лафайет и Лотарио.

— Ну да. И вот еще, приятель: с чего это ты нацепил на себя этакие штаны из кожи и сапоги? Удивить меня решил, что ли?

Лафайет присмотрелся повнимательнее к Лоренцо — или Лотарио: на нем был облегающий дублет, плащ из узорчатой парчи и рубашка с оборками — все не первой свежести.

— Он совсем на меня не похож, — возразил он негодующе. — Ну, может, есть некоторое поверхностное сходство… Но у меня нет этого бездумного выражения лица, этого беспомощного взгляда…

— Что? Я похож на тебя? — воскликнул его собеседник. — Да кто тебе дал право оскорблять меня? Так, где здесь ближайшее отделение королевской почты? Я немедленно направлю сообщение нашему пресс-атташе, и уж он-то мигом наведет порядок в этом сумасшедшем доме!

— Ты здесь! — прокричал кто-то, перекрывая шум толпы. — Лафайет!

О'Лири обернулся. К нему пробирался, размахивая руками, молодой человек, как две капли воды похожий на его собеседника. Вот только одет он был по-другому. Лафайет оглянулся — человек, назвавшийся Лотарио, исчез в толпе.

— Ты-то как здесь очутился? — спросил, подходя ближе, Лоренцо. — Я рад, что ты на свободе. Послушай, я так и не успел поблагодарить тебя за то, что ты спас меня от гвардейцев Крупкина. Бедняжка Беверли рассказала мне все, что произошло. Она была так потрясена случившимся, что даже забыла, как меня зовут…

— А как тебя зовут? — перебил его Лафайет, чувствуя, что начинает сходить с ума.

— А? Ну, разумеется, Лоренцо.

— А как… — Лафайет перевел дух. — Как твоя фамилия?

— О'Лири. А что? — ответил Лоренцо.

— Значит, Лоренцо О'Лири, — пробормотал Лафайет. — Почему бы и нет? Ведь у Адоранны, Дафны, Йокабампа и Никодеуса есть двойники. Должен он быть и у меня.

12

— Эй, ребята! — громовой голос Кранча заставил очнуться двух оцепеневших О'Лири. — Нам пора двигаться, а не то мы пропустим все на свете.

Лафайет огляделся: вокруг них никого не осталось, освобожденные узники, прихватив расставленные в камере орудия пыток, с оглушительным ревом бежали по коридору.

— Знаешь, Лоренцо, мы потом уточним, кто есть кто, — проговорил он, стараясь перекричать шум удаляющейся толпы. — Главное сейчас — освободить Свайнхильд и леди Андрагорру, которые оказались в лапах Горубла. Для тебя это Крупкин. У него дьявольский план — захватить Артезию, и что самое ужасное, похоже, ему это удастся. Мне теперь понятно, почему он не особенно переживал, когда я отказался помочь ему, он вполне мог использовать тебя, добившись помощи Свайнхильд. Впрочем, не будем об этом. Я хочу попытаться проникнуть в покои Родольфо и рассказать ему обо всем. Возможно, еще не слишком поздно, и нам удастся расстроить планы Крупкина. Ты мог бы помочь мне. Если нас будет двое, одному наверняка повезет. Я тебе все объясню по дороге. Ну, что скажешь?

— Я согласен. Ты, видимо, разбираешься в том, что здесь происходит. Но учти — забудь о Беверли.

— А я-то думал, ее зовут Синтия, — пробурчал Лафайет.

Прихватив из камеры пыток пару крепких дубинок, они поспешили за Кранчем. Неожиданно впереди послышались испуганные крики и шум завязавшейся драки, которые явственно свидетельствовали о том, что заключенные встретились с дворцовой стражей.

— За мной, — крикнул Лафайет, устремляясь в боковой коридор. — Мы их обойдем и поднимемся по боковой лестнице.

— Слушай, а какую же роль во всем этом играешь ты? — задыхаясь, спросил на бегу Лоренцо.

— Да никакую, — заверил своего двойника Лафайет. — Я спокойно жил в Артезии, занимаясь своими делами, как вдруг раз — и я в Меланже. А потом ни с того ни с сего на меня посыпались обвинения…

Он свернул на боковую лестницу, ведущую вверх.

— Полагаю, это случилось по твоей вине — они приняли меня за тебя. Ты, должно быть, неплохо поработал, судя по тому, как стражники набросились на меня.

— Я сначала не заметил никакого подвоха, — проговорил, тяжело дыша, Лоренцо. Он с трудом поспевал за Лафайетом, а за ними пыхтел Кранч. Крупкин… пообещал отправить меня домой… и оставить в живых… если я выполню его поручение. Я должен был проникнуть… в покои леди Андрагорры… и договориться о свидании. Ну… я перемахнул пару стен… дал пару взяток… и в конце концов попал к леди Андрагорре. Но потом… я увидел, что это Беверли. Нам не удалось поговорить… но я передал ей записку, в которой назначал свидание в охотничьем домике… все, как планировал Крупкин. Но дальше я намеревался… кое-что изменить… в сценарии…

— Вот только Крупкин обвел тебя вокруг пальца, — докончил Лафайет. — Я не знаю, как ему удалось доставить тебя в Меланж… но вряд ли он отправил бы тебя обратно… в Соединенные Колонии…

С лестничной площадки они выбежали в широкий коридор. Со всех сторон до них доносился шум драки.

— Так — я думаю, нам сюда, — проговорил Лафайет.

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как сзади раздался дикий вопль. Лафайет обернулся: Кранч схватился за голову и бросился назад, к лестнице.

— Ах вы мерзавцы! — взревел он, кидаясь вниз по ступенькам.

— Кранч, — крикнул Лафайет, но великан уже исчез. Секунду спустя внизу раздался страшный грохот, за которым последовал шум рукопашной схватки.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Лоренцо и кинулся к парадной лестнице в конце коридора. Лафайет последовал за ним. На лестничную площадку неожиданно выскочил гвардеец в малиновой ливрее и прицелился в них из мушкета.

— Не вздумай стрелять, идиот! — завопил Лоренцо. — Ты испортишь обои!

Часовой испуганно заморгал — в то же мгновение двое беглецов налетели на него. Гвардеец упал под оглушительный грохот мушкета, который разрядился в потолок, расписанный цветочными узорами.

— Я же сказал тебе, чтобы ты не портил обои, — крикнул Лоренцо, перепрыгивая через гвардейца и устремляясь вверх по лестнице.

Они поднялись еще на два пролета и очутились в коридоре, устланном ковром. К счастью, стражников нигде не было видно. Звуки драки сюда почти что не доносились. Они остановились перевести дух.

— Лоренцо, с герцогом говорить буду я, — начал Лафайет. — Мы с Руди старые приятели…

В противоположном конце коридора распахнулась дверь: в сопровождении четырех могучих гвардейцев в малиновых ливреях появилась маленькая напыщенная фигурка Крупкина-Горубла. Обернувшись, он крикнул через плечо:

— Это приказ, а не просьба, Руди. Через полчаса ты и твои министры должны собраться в Большом бальном зале. Ты публично утвердишь мои указы о мобилизации, комендантском часе, военно-полевых судах и введении продуктовых карточек. В противном случае я повешу тебя на стене твоего собственного замка!

Бывший король Артезии поправил отделанную горностаем мантию и удалился в сопровождении своих телохранителей.

— Похоже, на помощь Крупкина вам рассчитывать не приходится, — заключил Лоренца. — Какие будут предложения?

Лафайет нахмурился, закусив нижнюю губу:

— Ты случайно не знаешь, где находится этот бальный зал?

— Двумя этажами выше, в южном крыле.

— Я так и думал; судя по звукам бьющегося стекла, там сейчас самое пекло.

— Ну и что из этого? — спросил Лоренцо. — Нам следует держаться подальше. Лучше попробуем пробраться в покои к Беверли и выкрасть ее, пока политики играют в свои игры.

— У меня есть причины полагать, что Даф… я хотел сказать, леди Андрагорра, будет в бальном зале. А с нею и Свайнхильд. Это входит в планы Горубла. Мы должны остановить его, пока не поздно!

— Но как? Ведь нас только двое. Что мы можем сделать против вооруженных гвардейцев, которые заполнили весь дворец?

— Не знаю, но мы должны попытаться что-то сделать! Пошли, нельзя тереть ни минуты!

Из тридцати минут, отведенных Родольфо, прошло двадцать пять. Лафайет с Лоренцо притаились на дворцовой крыше. В тридцати футах под ними светились окна бального зала, из которого ухе доносились приглушенные звуки оживленных разговоров. Через несколько минут здесь должны были произойти важные события.

— Ну что ж, — начал Лафайет, — кто спускается первым: ты или я?

— Мы оба разобьемся, — ответил Лоренцо, перегнувшись через парапет. Карниз отступает от стены на три фута. Невозможно…

— Хорошо, я буду первым. Если я… — Лафайет запнулся, — если я сорвусь, ты будешь действовать в одиночку. И помни — леди Андрагорра, то есть Беверли, рассчитывает на тебя.

Он сея верхом на парапет, идущий по краю крыши, и, стараясь не глядеть вниз, приготовился спускаться.

— Погоди! — остановил его Лоренцо. — Металлический край крыши может перетереть веревку. Нужно что-нибудь подложить под нее…

— Вот, возьми! — Лафайет сиял яркий камзол, полученный от служащих «Аякса», сложил его и подложил под веревку, которую они прихватили из кладовки на чердаке.

— И потом, нам нужны рукавицы из толстой кожи, — начал перечислять Лоренцо, — и наколенники, и ботинки с шипами…

— Конечно. А еще неплохо бы иметь страховой полис на кругленькую сумму, — добавил Лафайет. — Но поскольку ничего этого у нас нет и не будет, пора действовать. Медлить больше нельзя.

Стиснув зубы, он ухватился за веревку и соскользнул в черную бездну.

Ветер будто когтистой лапой ударил его в спину. Он отчаянно попытался упереться ногами в стену, до которой было три фута. Грубая веревка врезалась ему в ладони, словно колючая проволока. Он осторожно спустился почти что к самому окну. Нога его ударилась о стену — раздался грохот, который, как показалось Лафайету, мог бы разбудить целое графство. Стараясь не замечать боли в руках и сосущего чувства под ложечкой, забыв о зияющей под ним бездне, Лафайет опустился еще немного и оказался как раз между двумя окнами. Из зала до него долетали обрывки разговоров; слышалось шарканье ног.

— …не могу понять, что все это значит, — воскликнул тенор. — Но полагаю, что мне наконец-то решили пожаловать звание Почетного сквайра, ухаживающего за ногтями его светлости.

— Пора бы утвердить мое назначение Почетным парикмахером, отвечающим за усы его светлости, — возразил звучный баритон. — Однако какой странный час для церемонии…

— Поскольку у его светлости нет усов, тебе придется долго ждать, Фонтли, — заметил ядовитый голос. — Но посмотрите-ка: вот и они…

— Эй, у тебя там все в порядке? — послышался сверху шепот Лоренцо.

Лафайет вытянул шею, но ничего не увидел, кроме нависавшего над ним темного карниза.

Между тем из зала раздались звуки фанфар, потом послышались вежливые хлопки, и гнусавый голос одного из придворных что-то неразборчиво объявил. После этого заговорил герцог Родольфо. До Лафайета едва доносились обрывки фраз:

— …собрались здесь… это торжественное событие… имею честь представить вам… несколько слов… прошу внимания…

Опять редкие хлопки, а за ними — неожиданная тишина.

— Я не буду скрывать от вас правды, — услышал Лафайет отчетливые слова Горубла. — Создалась крайне опасная ситуация, которая требует введения чрезвычайных мер…

В это мгновение веревка, на которой повис Лафайет, задрожала, и через секунду он увидел быстро спускающегося Лоренцо.

— Эй, потише! — зашипел Лафайет, почувствовав, как на него сверху опустились остроносые ботинки и Лоренцо всем своим весом навалился ему на плечи.

— Лафайет! Где ты?

— Идиот, ты стоишь на мне! — проговорил Лафайет сквозь стиснутые от боли зубы. — Слезай сейчас же!

— Как это слезай! — раздался шепот Лоренцо. — Куда?

— Куда хочешь, только поторопись, а не то я не выдержу и мы оба сорвемся вниз.

Сверху донеслось сопение и пыхтение, а затем Лафайет с облегчением почувствовал, что больше ничто не давит ему на плечи.

— Ну что, доволен? Я, как муха, зацепился за трещину в стене, в которую нельзя и монету просунуть, — прошептал Лоренцо дрогнувшим голосом. — Что дальше?

— Заткнись и слушай!

— …и по этой причине я решил взять в жены достойную леди, — продолжал Горубл вкрадчивым голосом. — Вас пригласили сюда, чтобы сообщить эту радостную новость. Мы по достоинству оценили вашу преданность и здравый смысл, который подсказал вам, как поступить при данных обстоятельствах.

Последовала зловещая пауза.

— Или, может быть, кто-либо полагает, что существуют причины, по которым я не могу вступить в брак с леди Андрагоррой?

— Ах ты гнусный обманщик! — воскликнул Лафайет.

— Ах ты гнусный обманщик! — раздался из зала гневный возглас, принадлежащий, без сомнения, герцогу Родольфо. — Мы так не договаривались, мерзкий выскочка!

— Схватить предателя! — крикнул Горубл.

— Что там происходит? — прошептал Лоренцо, до которого стали доноситься звуки суматохи в зале.

— Негодяй Хрупкий собирается жениться на леди Андрагорре! Родольфо это не устраивает, а Крупкина не устраивает то, что Родольфо это не устраивает!

Гомон голосов в зале усиливался и стал напоминать шум, возникающий при дорожной пробке. Приказы, выкрикиваемые Горублом, слились с восклицаниями, ругательствами и разъяренными воплями Родольфо. Над головой Лафайета раздался скрип веревки и треск, после чего Лоренцо оказался почти что на одном с ним уровне.

— Прочь с дороги! — заорал он, отталкивая Лафайета. — Наконец-то я доберусь до этого гнусного похитителя, обманщика и соблазнителя невест!

Лоренцо отпихнул О'Лири, и тот чуть было не сорвался вниз.

— Эй, потише, — заорал Лафайет своему двойнику.

— Не мешай мне! Я сейчас придушу этого негодяя!

С этими словами Лоренцо изо всех сил ударил ботинком по стеклу, которое со звоном разлетелось на мелкие осколки. В ту же секунду Лоренцо исчез за взметнувшимися шторами.

— Господи, какой идиот! — простонал Лафайет. — Ведь его разорвут на куски, и он ничем не сможет помочь Дафне; то есть, Беверли; то есть, Синтии; то есть, леди Андрагорре!

Вытянув шею, Лафайет попытался разглядеть что-нибудь в пестрой толпе придворных. Лоренцо изо всех сил старался протиснуться вперед сквозь нарядные платья и камзолы, а со всех сторон к нему устремились стражники в малиновых ливреях…

В это мгновение Горубл обернулся — и получил сокрушительный удар в правую скулу. Принц, на которого было совершено дерзкое нападение, зашатался, и в ту же секунду на Лоренцо навалились рослые гвардейцы.

— Ну, вот и все, — пробормотал Лафайет. — Во всяком случае, удар был отличный…

Он вновь приник к окну.

— Ага! — взревел Горубл, прижимая большой кружевной платок к заплывшему глазу. — Опять ты, Лоренцо! Ну что ж, я найду для тебя применение, мой мальчик! Горог уже пообедал сегодня, но он, конечно, не откажется от добавки! Но прежде чем ты умрешь, ты будешь удостоен чести присутствовать на церемонии бракосочетания меня и той особы, которой ты смел досаждать своими ухаживаниями.

— Ми-ми-миледи Андрагорра! — возвестил дрожащим голосом дворецкий в наступившей тишине.

Толпа расступилась, и в дверях возникло прекрасное видение: темноволосая очаровательная невеста в белом платье, а рядом с ней две костлявые придворные дамы в нарядах подружек невесты, которые мало соответствовали злобному выражению их лиц.

— Приступайте к церемонии! — заорал Горубл, забыв о придворном этикете. — Сегодня моя свадьба, а завтра я завоюю новую вселенную!

Прижавшись к стене, Лафайет дрожал крупной дрожью под порывами ледяного ветра. Его руки онемели от напряжения, а пальцы ног превратились в мороженых креветок. Он чувствовал, что в любой момент может сорваться и полететь в зияющую под ним бездну. Он прижался подбородком к холодным камням, прислушиваясь к словам брачной церемонии в зале.

— Ну почему, почему это должно было вот так закончиться? — простонал он. — Почему я вообще здесь оказался? Почему Прэтвик отказался помочь мне и зачитал какой-то дурацкий стишок — это бессмысленное слово, которое ни с чем не рифмуется…

Что каждому по вкусу — от Бронкса до Майами?

Ответ загадки прост…

Ну, что тем может быть? Что рифмуется с Майами? Майами? Мамми? Огурцами?

Что каждому по вкусу — от Бронкса до Майами?

Ответ загадки прост… прост…

Неожиданно в зале раздался крик:

— Беверли, скажи «нет»! Пусть он перережет мне горло, но я не переживу, если ты станешь его женой!

Вслед за воплем Лоренцо последовал глухой удар и звук падающего тела.

— Он всего-навсего оглушен, моя прелесть, — вкрадчиво проговорил Горубл. — Эй, вы, продолжайте!

— Со-согласны ли вы… леди Андрагорра… взять этого… этого… принца…

— Нет! — взмолился Лафайет. — Это слишком ужасно! Это неправда! Полный, полный провал… А ведь мне всегда удивительно везло… я нашел эту дверцу в скале, и рясу сумасшедшего монаха, и… и…

Он замер, стараясь уловить призрачную мысль, которая пронеслась у него в голове.

— Думай, — приказал он себе. — Я называл это везением. Но это совершенно неправдоподобно! Тебе не могло так везти. Подобные вещи случаются лишь в том случае, если ты способен управлять вероятностями. Следовательно, вывод напрашивается сам собой: ты управлял космическими энергиями. И это у тебя получалось — иногда. А иногда нет. Но в чем же разница? Почему в одном случае тебе удавалось управлять физическими энергиями, а в другом — нет?

— Подайте нюхательную соль, — крикнул в зале Горубл. — Бедняжка лишилась чувств; видимо, от счастья.

— Ну, ничего не приходит в голову, — простонал Лафайет. — Мысля все время возвращаются к Дафне и Свайнхильд. Какая, однако, милая девушка! Вот только от нее всегда пахнет чесноком…

Чеснок…

— Магия и чародейство всегда были связаны с чесноком, — бормотал Лафайет, пытаясь сосредоточиться. — А магия — это не что иное, как любительская попытка управлять космическими энергиями. Неужели чеснок? Или, может быть, сама Свайнхильд? Но Свайнхильд не рифмуется с Майами. Чеснок, впрочем, тоже. И во всяком случае, от нее пахло чесноком только потому, что она делала бутерброд с салями…

— Салями! — воскликнул Лафайет. — Именно так.

Что каждому по вкусу — от Бронкса до Майами?

Ответ загадки прост — салями!

Он задохнулся от волнения и чуть было не полетел вниз.

— Подо мной на палубе была колбаса салями — и мне удалось дотянуться до ножа. Когда я нашел рясу, мы ели салями. На утесе колбаса была у меня в кармане камзола. И теперь мне надо…

О'Лири похолодел.

— В кармане. Салями в кармане моего камзола. А он наверху, подложен под веревку!

— Ну что ж, — ответил он сам себе. — Значит, тебе придется лезть наверх, только и всего.

— Наверх? Но как? У меня руки заледенели, а сил осталось не больше, чем у котенка. Я совсем окоченел… И все равно будет слишком поздно…

— Вперед!

— Я… я попробую.

С трудом разжав руку, Лафайет перехватил веревку и подтянулся. Теперь он больше не упирался ногами в стену. Он почувствовал, как тело у него наливается свинцом, а руки становятся, словно тесто.

— Бесполезно…

— Попробуй!

Он кое-как поднялся на несколько футов. Потом еще на шесть дюймов. Сильный порыв ветра качнул веревку, и Лафайет ударился о стену замка. Он взглянул вверх: на парапете, свисая вниз, лежало что-то черное.

— Слишком высоко, — прошептал он. — И все равно…

Словно во сне, Лафайет неожиданно заметил, что его камзол начал медленно съезжать из-под веревки. Фалды из узорчатой парчи громко захлопали на ветру. Камзол все дальше и дальше съезжал по парапету. Какое-то мгновение он висел на самом краю, потом новый порыв ветра подхватил его…

Он падал, казалось, прямо на О'Лири. Пустые рукава взметнулись вверх, словно для последнего прощания. Внезапный порыв ветра отбросил его от замка.

В отчаянной попытке Лафайет потянулся за ним. Камзол скользнул по его вытянутой руке, но О'Лири сжал пальцы и схватился за край полы. Под дикие завывания ветра он нащупал в кармане липкий кусок салями, положенный туда Свайнхильд…

— Чудо! Любое чудо! Только побыстрее!

В то же мгновение на О'Лири обрушился страшный удар, его закрутило и подбросило вверх, в темноту, а потом он понесся куда-то в кромешном мраке под крики, визги и звон бьющегося стекла. Дальше иступила тишина, словно он очутился в могиле.

— Это просто чудо! — услышал Лафайет голос над собой. Он с трудом разбирая слова, доносившиеся до него будто из другого мира.

— Насколько я понимаю, он упал с крыши, ударился о флагшток и, подлетев вверх, катапультировал прямо в зал, приземлившись на его высочество, который как раз спешил к окну, чтобы выяснить причину непонятного шума снаружи.

— Расступитесь, ему трудно дышать, — приказал кто-то отрывисто.

Лафайет открыл глаза в прямо над собой увидел лицо Лоренцо — украшенное синяком, но, как и прежде, полное решимости.

— Ты бы мог посвятить меня в свои планы, — обратился он к Лафайету, — а то я уже начинал волноваться, когда ты наконец появился.

— Вы… вы были великолепны, сэр, — прошептал чей-то нежный голос.

О'Лири с усилием перевел взгляд и увидел улыбающееся лицо Дафны. Нет, не Дафны, а леди Андрагорры, уточнил он, и сердце его сжалось от боли.

— Вы… вы действительно не знаете меня? — спросил он слабым голосом.

— Вы удивительно похожи на одного рыцаря, которого я знаю. Его имя Ланселот, — тихо ответила девушка. — И я полагаю, что именно вас я видела из окна кареты, когда ехала на свидание в лесу. Но… но нет, благородный рыцарь, мы с вами незнакомы… и тем больше я признательна вам.

— И я тоже, — раздался мужской голос.

Рядом с леди Андрагоррой стоял молодой человек, уверенно обнимая ее за стройную талию. У него была короткая бородка и закрученные усы, а голову украшала широкополая шляпа.

— Я думал, что мне до конца дней своих придется томиться в подземелье герцога, но тут появились вы и освободили меня.

Он пристально вгляделся в лицо Лафайета.

— Хотя, клянусь жизнью, я не вижу между нами того поразительного сходства, о котором говорила моя невеста.

— Ты только подумай, Лафайет, — прервал его Лоренцо, — этот тип был в одной из камер тюрьмы. Похоже, что он из Меланжа. Раньше он был герцогом, а потом появился Крупкин и посадил на его место Родольфо. Теперь он снова на свободе и может управлять страной, а Крупкин взят под стражу. И эта дама, оказывается, вовсе не Беверли. Она убедила меня. — Лоренцо вздохнул. — Так что… мы с тобой здесь лишние.

— Свайнхильд, — прошептал Лафайет и с трудом сел, опершись о стену. Что с ней?

— Я здесь — и в полном порядке благодаря тебе, Лейф, — прокричала очаровательная женщина в придворном платье. Бывшая кухарка оттолкнула в сторону растерявшегося врача и склонилась, улыбаясь, над О'Лири. — О господи, голубчик, ты ужасно выглядишь.

— Я хочу поговорить с ней! — раздался сзади резкий мужской голос.

Сквозь толпу придворных пробился взволнованный молодой человек в облегающем костюме. Он грозно взглянул на Лафайета и остановился перед леди Андрагоррой.

— Что все это значит, Эронн? Кто этот усатый Дон Жуан, который держит тебя за талию? Откуда у тебя такое платье? И вообще, где мы и что здесь происходит?

— Не горячись, приятель, — сказал Лоренцо и взял незнакомца за локоть. — Видишь ли, мы с тобой оказались в одинаковом положении…

— Заткнись, сопляк, кто тебя просил вмешиваться? — Мужчина оттолкнул Лоренцо. — Итак, Эронн? — обратился он к леди Андрагорре. — Можно подумать, ты меня впервые видишь. Это я, Лотарио О'Лири, твой жених. Неужели ты не узнаешь меня?

— Эту даму зовут леди Андрагорра, — резко ответил ему усатый герцог Ланселот. — И она моя невеста!

— Неужели?

— Именно так. Или ты мне не веришь?

Пока придворные пытались успокоить спорящих, Лафайет неуверенно поднялся на ноги и, поддерживаемый Свайнхильд, побрел из зала.

— Мне надо побыстрее выбраться отсюда, — сказал он. — Знаешь, Свайнхильд, мне наконец-то повезло. Я вновь обрел способность управлять космическими энергиями, так что теперь я смогу вернуться домой. И я хотел спросить тебя… Только пойми меня правильно: дома меня ждет Дафна… но… не хотела бы ты отправиться в Артезию вместе со мной? Я бы мог представить тебя как кузину принцессы Адоранны. Я уверен, что, если тебя немного подучить, ты вполне могла бы…

— Ой, Лейф, неужели ты и впрямь должен ехать?

— Ну, конечно! Но, как я уже сказал, ты можешь поехать со мной. Так что, если ты готова…

— Прошу прощения, сударыня, — раздался сзади них неуверенный мужской голос. — Извините меня, ваша светлость, я тут ищу… мне сказали, что… э-э-э… моя жена… вообще-то, она мне не жена, но я женюсь на ней, как только…

— Халк! — вскрикнула Свайнхильд. — Ты пришел за мной! Ты любишь меня!

— Свайнхильд! — пролепетал Халк в изумлении. — Господи боже мой, да ты настоящая красавица!

— Хм-м, — протянул Лафайет, глядя, как Свайнхильд кинулась в объятия к Халку. Незаметно выбравшись из зала, он проскользнул в маленькую туалетную комнату.

— Домой, — сказал он, поглаживая себя по карману, — скорее домой…

Он нахмурился и стал ощупывать все карманы по очереди.

— О, дьявол! Я потерял салями… Должно быть, выронил где-нибудь на полпути от флагштока к голове Горубла.

Он кинулся обратно в зал, где столкнулся с Лоренцо.

— А, вот ты где! — воскликнул его двойник. — Послушай, Лафайет, мне нужно с тобой поговорить. Может быть, нам вдвоем удастся сконцентрировать достаточно космической энергии, чтобы вернуться домой. Я просто с ума схожу, глядя, как герцог Ланселот обнимает Андрагорру…

— Тогда помоги мне найти салями, — ответил Лафайет, — а там посмотрим, что мы сможем сделать.

— Как! Думать о еде в такое время?

Тем не менее он последовал за Лафайетом во двор замка. Они нашли то самое место, над которым полчаса назад Лафайет совершил свой чудесный полет.

— Она должна быть где-то здесь…

— Ради бога, пойди на кухню и съешь там что-нибудь!

— Послушай, Лоренцо, это может показаться глупым, но я должен найти салями! Без нее я не смогу управлять космическими энергиями. Я не знаю, почему это так. Об этом надо спросить одного бюрократа по имени Прэтвик.

В течение десяти минут они тщательно осматривали двор перед замком, но так ничего и не нашли.

— Слушай, я держал в руках салями, когда влетел в окно? — допытывался он у Лоренцо.

— Откуда я знаю? В это время на мне сидело двое стражников. Я понятия не имел о том, что происходит, до тех самых пор, пока в зал не ворвался этот Ланселот и не потребовал, чтобы ему возвратили его герцогство.

— Нам придется вернуться и узнать насчет салями.

Бальный зал почти опустел. Бывшие сторонники взятого под стражу герцога Родольфо толпились вокруг нового суверена, демонстрируя свою преданность. Лафайет останавливал придворных, повторяя один и тот же вопрос, но тщетно. Люди недоуменно смотрели на него, а некоторые открыто смеялись.

— Все бесполезно, — сказал он подошедшему Лоренцо, который также ничего не узнал. — Подумать только — счастье было так близко…

— Что здесь происходит, Лейф? — раздался за его спиной голос Свайнхильд. — Ты что-нибудь потерял?

— Свайнхильд, ты не видела салями? Ту, что ты захватила с собой из дома?

— Нет, а что? Мы можем спросить у Халка — он ее обожает.

В этот самый момент к ним подошел Халк, утирая рукой рот.

— Кто меня спрашивает? — сказал он, икнув. — Прошу прощения, — виновато добавил он. — Вечно меня пучит от салями.

Лафайет потянул носом воздух:

— Халк… ты случайно не съел салями?

— А она что, ваша была, мистер О'Лири? Тогда извиняюсь. Салями у нас больше нет, но зато дома, в «Приюте нищего», осталось полно ливерной колбасы.

— Все кончено, — воскликнул Лафайет. — Я пропал. Теперь мне не выбраться отсюда.

Он упал в кресло, закрыв лицо руками.

— Дафна, — прошептал он. — Увижу ли я тебя когда-нибудь?

Он застонал, представив себе ее нежный облик, легкую походку, голос, прикосновение руки…

* * *

В зале наступила странная тишина. Лафайет открыл глаза. Оброненный носовой платок да растоптанные по полу обрывки сигар — вот все, что напоминало о шумной толпе, которая наполняла зал несколько минут назад. Из коридора доносились удаляющиеся голоса. Лафайет вскочил на ноги и бросился к высокой резной двери с массивной серебряной ручкой. Толкнув ее, он очутился в зале, покрытом красным ковром. Впереди мелькнула мужская фигура.

«Кажется, Лотарио», — подумал Лафайет. Или Лоренцо?

Он окликнул его, но не получил ответа. О'Лири побежал по коридору, заглядывая в комнаты.

— Все, как в прошлый раз, — прошептал он. — Все исчезли, и я остался один. Почему? Как?

В боковом коридоре послышались чьи-то шаги. Лафайет увидел коренастого, плотного человечка в зеленых кожаных штанах и клетчатой спортивной куртке, возглавлявшего группу служащих «Аякса».

— Спронройл! — окликнул О'Лири начальника отдела обслуживания заказчиков. — Слава богу, хоть кто-то живой!

— А, привет. Длинный. Ты уже здесь! Мы с ребятами прибыли сюда, чтобы побеседовать с Крупкиным…

— Он заключен в подземелье…

— Вот как? Слушай, мы на полфазы не совпадаем по времени с Меланжем, так спокойнее работать — никто не мешает. Но ты-то как сюда попал? Когда тринадцатая модель вернулась на «Аякс», мы решили, что ты передумал и…

— Об этом долго рассказывать. Послушай, Спронройл, я хочу тебя кое о чем попросить. Крупкин дал вам чертежи корабля «Травелер». Не могли бы вы построить его для меня? Я бы тогда вернулся назад, в Артезию…

— Исключено, приятель. — Спронройл в испуге замахал обеими руками:

— Если мы пойдем на такое, Центральная обрушится на нас, как вагонетка с ураном!

— Центральная! Отлично! Соедините меня с Центральной, чтобы я все им объяснил…

— Ничего не получится, Длинный. Пинчкрафт только-только уладил один щекотливый вопрос с бюрократом из Центральной по имени Фэнвик или что-то в этом роде. Нас, видишь ли, обвинили в том, что мы выдали Крупкину сверхсекретную информацию космического значения. Нам еле удалось замять это дело, так что мы ни за что не будем тревожить этот гадюшник, можешь мне поверить!

— Но… где все остальные?

— Мы доложили Центральной о том, что здесь происходит. Похоже, Крупкин использовал материалы, которые мы ему поставили, для создания устройства, при помощи которого он мог влиять на вероятностные напряжения. Он взял и выдернул в Меланж парня по имени Лоренцо. Хотел использовать его, чтобы заманить в ловушку леди А. Надеялся, что так он сможет заручиться поддержкой герцога Родольфо, который был готов на все ради упомянутой дамы. Но он что-то не рассчитал — началась цепная реакция: он получил Лоренцо и в придачу еще десятка два молодцов из параллельных континуумов. Что тут началось! Но в Центральной быстро сообразили, что к чему, и отправили перемещенных лиц назад, домой. Не представляю, зачем они тебя оставили здесь, в полуфазе, где вообще нет жизни!

Лафайет прислонился к стене и закрыл глаза.

— Я обречен, — прошептал он. — Все ополчились против меня. Но… но, может быть, если я вернусь вместе с вами на «Аякс» и сам поговорю с Пинчкрафтом, он что-нибудь придумает?

Наступившая тишина показалась О'Лири подозрительной. Он открыл глаза. Спронройл исчез, коридор был пуст. На ворсе голубого ковра не осталось даже отпечатков ног на том месте, где он стоял за минуту до этого.

— Голубой ковер? — недоуменно пробормотал Лафайет. — Мне почему-то казалось, что он был красный. Я только раз в жизни видел такой голубой ковер: это было во дворце Лода…

О'Лири бросился по коридору к лестнице. Перескакивая через ступеньки, он спустился вниз и, выбежав на занесенную песком площадку, обернулся. Над входом в здание он увидел покосившиеся голубые буквы: ЛАС-ВЕГАС ХИЛТОН.

— Да, так оно и есть, — прошептал он. — Это именно та гостиница, которую Горубл подарил Лоду. А значит… значит, я вновь в Артезии!

Он вгляделся в расстилающуюся перед ним пустыню.

— Или… или это еще одна несуществующая страна? Ну, что ж, придется самому все выяснить, — сказал он. — Отсюда до столицы двадцать миль по пустыне. Пора в путь.

В небе занимался рассвет, когда Лафайет, покачиваясь, подошел к таверне «Одноглазый» на западной окраине города.

— Рыжий Бык, — прошептал он охрипшим голосом и постучал в тяжелую дверь. — Пусти меня.

Ответа не последовало. За закрытыми ставнями не было слышно ни звука. Лафайет похолодел.

— Никого, — пробормотал он. — Город-призрак, покинутый континуум. Они убрали меня из Меланжа, чтобы я не нарушал уравнение вероятностей. Но вместо того, чтобы отправить домой, они бросили меня…

О'Лири заковылял по пустынным улицам. Впереди, за высокой стеной, возвышался королевский дворец. Он остановился перед маленькой дверцей и нерешительно толкнул ее.

Между неподвижных деревьев стелился утренний туман. На траве блестела роса. Где-то вдали прощебетала утренняя птица. К дворцу из розового мрамора вела мощеная дорожка, обсаженная цветами. В саду не слышно было веселых голосов. На окнах не колыхались занавески. Никто не выбежал навстречу Лафайету с приветствиями.

— Никого, — прошептал он. — Все куда-то исчезли…

Словно во сне он пошел по мокрой траве, мимо фонтана, где чуть слышно журчала вода. Впереди была его любимая скамья. Он немного отдохнет на вей, а потом…

Что будет потом, он не знал.

Вот и цветущее земляничное дерево, скамья как раз за ним. Он шагнул вперед…

Она неподвижно сидела на скамье. На плечах у нее была серебристая шаль, а в руках — нераспустившаяся роза. Она повернула голову, взглянула на него. В то же мгновение улыбка озарила самые прекрасные женские черты, которые Лафайету доводилось когда-либо видеть.

— Лафайет! Ты вернулся!

— Дафна… Я… я… ты…

Через секунду он заключил ее в объятия.

ПОХИТИТЕЛЬ ТЕЛ

1

Над дворцовыми садами ярко сияла луна. Сэр Лафайет О'Лири крадучись удалялся от двери буфетной. Он беззвучно шел на цыпочках по гравийной дорожке, ведущей вдоль рододендроновой изгороди, окружающей королевский огород Артезии и огибающей птичий двор, в котором клохтала сонная курица, недовольная его появлением. У калитки на улицу он помедлил, чтобы оглянуться на темные башни, размытый силуэт которых вырисовывался на фоне ярких облаков. Слабый огонек светился в окнах его покоев на четвертом этаже. Там, наверху, его ждала Дафна, свернувшись калачиком между шелковыми простынями. Он отправил ее спать, сказав, что придет, как только внимательно прочитает еще одну главу из новой книги по гипнозу. Вместо этого он крался как вор в ночи на тайное свидание с неизвестным лицом или лицами, все из-за этой нелепой записки, найденной под салфеткой с послеобеденным напитком.

Он вытащил неряшливый кусок бумаги из кармана и перечитал при тусклом свете лампы стенного бра:

«Дарагой сэр Лафает.

Я нивидил вас сто лет, но многа думал о вас. Я пишу вам патаму што мне удалось дастать штуку с каторой мне без вас нисправица. Сичас я нимагу больше ничиво сказать а то кто нибуть можит все захватить. Но встричайти миня в полнач в Сикире и Драконе и я вас патключю Х (вместо подписи)»

«Наверно, это от Рыжего Быка, — думал Лафайет. — Никто больше так затейливо писать не может. Но к чему эти замашки „плаща и кинжала“? Можно подумать, что О'Лири все еще зарабатывает на жизнь, срезая кошельки, а не является легендарным героем, заслужившим королевское помилование и Орден Дракона за службу короне. Похоже, он взялся за старые проделки. Вероятно, у него какой-нибудь сумасбродный план обмана соседей либо идея превращения неблагородного металла в золото. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы сейчас же вернулся и забыл об этом».

Но вместо того чтобы вернуться, О'Лири засунул записку в карман и без дальнейших колебаний вышел из калитки. Здесь, в узком переулке, ветер казался прохладней и доносил слабый запах дворцового свиного загона, где пара призовых китайских свиней ожидала завтрашнего пира. Когда Лафайет проходил мимо, он услышал грустное похрюкивание. В дальнем углу загона Жорж, четырехсотфунтовый хряк, толкался о стенку, как бы отступая от чуть менее грузной Джемимы.

«Бедный Жорж, — подумал Лафайет. — Наверно, тебя так же несправедливо проклинали, как и меня».

Тут Жорж, казалось, поймал его взгляд. Отчаянно подпрыгнув, он уклонился от амуров свиньи и продрался к Лафайету, издавая жалобное бормотание.

— Не повторяй моей ошибки, Жорж, цени то, что имеешь, пока не потерял все, — посоветовал Лафайет борову, который тщетно пытался перепрыгнуть через забор и наконец шлепнулся обратно в грязь с оглушительным шумом.

— Пойди к Джемиме, извинись и забудь о неизбежном празднестве, — Лафайет запнулся, так как Жорж бросился на забор Раздался зловещий скрип толстых досок. — Ш-ш-ш, — шепнул Лафайет. — Ты поднимешь дворцовый караул! Будь благоразумен, Жорж, живи, пока живется.

Но печальное похрюкивание преследовало его, пока он быстро удалялся по темной улице.

На фронтонах, нависающих над булыжной мостовой, редко светились окна со свинцовым стеклом: добропорядочные жители столицы в это время уже видели сны.

Лафайет подумал, что только такие авантюрные натуры, как он и тот, к которому он шел, могли в такой час очутиться на улице.

Вдалеке слышались окрики городского сторожа, делающего обход, лай собаки, звон колокольчика. Паровая машина прогромыхала мимо перекрестка; над ее задней дверцей болтался красный фонарь, а железные колеса грохотали по булыжной мостовой. Вдали виднелась вывеска со знакомой эмблемой: нос корабля викингов и боевая секира с длинным древком. Под ней — низкая дубовая дверь с железным переплетом и прочными скобяными петлями.

Вид вызывал пикантные воспоминания. «Секира и Дракон» — это первое, что он увидел, очутившись в Артезии. Несколько лет назад его внезапно перенесли из Колби Конерз, США, психические энергии, сфокусированные при помощи гипноза по методу профессора, доктора Ганса Иосифа Шиммеркопфа, описанному в толстом томе «Наука гипноза». Там же его сразу арестовали за колдовство королевские мушкетеры, так как он, не задумываясь, перелил несколько галлонов первосортного вина из литровой бутылки, Он добился помилования только отчаянным обещанием победить дракона. В конце концов дракона он убил, вернее, одного из них. А второй стал служить ему домашним любимым конем… Еще он истребил страшного двуглавого гиганта Лода, что было в какой-то мере стыдно: одна из его голов была совсем недурна. Лафайет на этом не остановился, он сверг узурпатора Горубла и восстановил правление принцессы Адоранны. С тех пор он и его очаровательная жена, бывшая горничная, Дафна — почетные граждане необычного королевства Артезии. Они занимают просторные покои в западном крыле дворца. У них самые дружеские отношения с Адоранной и принцем Аланом, ее супругом.

А теперь он снова на холодной темной улице, вновь приближается к двери, которая когда-то открыла перед ним такие приключения…

Но он твердо решил, что на этот раз приключений не будет. В прошлый раз он извлек хороший урок и просто жаждал спокойной жизни. За то что он вмешивался не в свое дело, Центральная, главное ведомство межпространственной службы, прислала ему безумное задание. В результате он чуть не остался навсегда в заброшенном параллельном мире в весьма затруднительном положении. Но на этот раз он будет осмотрителен. Он пришел сюда просто шутки ради. В принципе было довольно весело, поеживаясь от холода, вспоминать ушедшие денечки, когда он был чертежником без гроша в кармане, загнанным в пансион миссис Макглинт, и жил на сардинах, приправленных мечтами, но это только потому что его ждала уютная кровать во дворце. Он думал о том, как ужасно действительно оказаться каким-нибудь бездомным цыганом без крыши над головой в такой час, голодным и холодным, без всякой надежды на лучшее.

— Долой мрачные мысли, — решительно прервал он сам себя, подходя к двери таверны. — Через час я укутаюсь вместе с Дафной, а после активной прогулки по ночному воздуху это еще приятнее.

И в самом благодушном настроении он скинул плащ и шагнул в теплый пивной аромат «Секиры и Дракона».

* * *

Угли, тлеющие в огромном камине, тускло освещали длинную узкую комнату, ряды дощатых столов, винные и пивные бочонки. Казалось, никого не было, кроме молчаливого буфетчика за стойкой на опорах, пока из тени в дальнем конце комнаты не поднялась большая фигура.

— Сюда, дружище! — пробасил дружелюбный голос. — Отдохни немножко, и мы поднимем стаканчик-другой в память о былом!

— Рыжий Бык! — воскликнул Лафайет, нагибая голову под низкими, почерневшими от времени перекладинами. — Я так и знал, что это ты!

Он пожал загрубевшую руку богатыря, который смотрел на него, радостно улыбаясь. Небольшие глаза с покрасневшими веками сияли на массивном лице, покрытом шрамами. Лафайет отметил появление седины в густых щетинистых рыжих волосах над ушами, напоминающими цветную капусту. Больше судьба по доброте своей ничего не изменила в знакомом облике.

— Где ты скрывался? — спросил Лафайет, усаживаясь на предложенный стул.

— Я тебя здесь уже год, а то и больше, не видел.

— Послушай, я дам тебе дружеский совет, — грустно сказал Рыжий Бык, наполняя вином стакан О'Лири. — Держись подальше от этих провинциальных тюряг.

— Уж не принялся ли ты за старое? — сурово потребовал ответа Лафайет. — Я-то думал, ты взялся за ум, Рыжий Бык.

— Теперь они повязали меня за то, что я сел на клячу, на которой было тавро какого-то другого раззявы. Ведь ты же знаешь, как все эти гнедые кобылы походят друг на друга на стоянке?

— Я тебя предупреждал насчет твоего беспечного отношения к праву собственности, — напомнил Лафайет. — В первый же вечер нашей встречи, прямо здесь, за этим самым столом.

— Ага, потому я и выбрал это местечко для сентиментальных воспоминаний, — признался великан и вздохнул. — Ты, приятель, верно рассудил, бросил срезать кошельки и пошел по прямой дорожке, и теперь…

— Ты опять подумываешь о старом? — грозно спросил Лафайет. — Я никогда не был карманником, не знаю, откуда у тебя такие мысли.

— Ладно, дружище, не бери в голову, — Рыжий Бык подмигнул, при этом каждая черточка его грубого липа пришла в движение. — Пусть это останется между нами, что ты бывал неуловимым разбойником, жутким привидением.

— Это все чушь собачья. Рыжий Бык, — прервал его Лафайет, пробуя вино, — уже потому только, что, когда ты меня впервые встретил, на мне быка куртка из бордового бархата и бриджи из коричневой замши.

— Да, и они сидели всегда без морщиночки, правда? Прямо по бедрам. И у тебя была французская шляпа, заломленная на лбу, и кусок кружева у подбородка.

— Это имеет никакого значения, просто так вышло, что я вызывал… Я имею в виду, — спохватился он, сообразив, что чуть не усложнил дело: Рыжий Бык никогда не понял бы функционирования психических энергий. — Я имею в виду, что на самом деле я собирался надеть серый костюм и фетровую шляпу, во что-то не пошло, и…

— Да ладно, слышал я уже всю эту ерунду, приятель. Все равно я в газетах видел, что в ту ночь луна будет как призрачный галеон, и ветер разгонит тьму, и тому подобное, вот я и… ну…

— Давай, пожалуйста, к делу, — отрезал Лафайет. — Мне и в самом деле давно пора спать…

— Само собой, дружище. Пей вино, пока я тебя посвящаю. Дело, видишь ли, вот в чем. Тащусь я вдоль заставы из местечка, где мне дельце пришили; тут настигла меня ночь. Ну, я нашел приют в пещере, а утром — как же я удивился, что булыжник, который я держал за подушку, оказался аккуратненьким маленьким бочоночком, навроде сейфика для вкладов.

— Ну да?

— Ага. Ну, я его потряс маленько, дверки и отстали. Угадай, что внутри?

— Деньги? Драгоценности? — пытался угадать Лафайет, сделав еще глоток вина. Это была противная жидкость, слабая и кислая. Очень жаль, что Центральная наложила это ограничение, а то они могли бы запросто пить дворцовый Лафит-Ротшильд.

— Как бы не так, — ехидно заметил Рыжий Бык. — Там была какая-то фигня — помесь консервной открывалки с набором для штопки. Только, похоже, она сломалась. Я уж хотел ее выкинуть, но засек, что на дне написано.

— Что там написано? — зевнул Лафайет. — «Сделано в Японии»?

— Глянь-ка сам, приятель. — Рыжий Бык запустил свою изрезанную шрамами пятерню в грязный кожаный камзол, вынул маленький приборчик, отдаленно напоминающий, как показалось Лафайету, патентованную кофеварку шестидюймовой высоты, а может, миниатюрный патефон-автомат. У вещицы было круглое донышко темно-красного цвета, на котором возвышался корпус из чистого пластика, сквозь который просвечивала путаница из проводков, колесиков, рычажков, шестеренок, крохотных кусочков цветного стекла и пластика.

— Что бы это могло быть? — заинтересовался Лафайет. — Это же похоже на конденсаторы и транзисторы, но это глупо. Никто еще не изобрел транзисторы в Артезии.

— Отлично, приятель! — воскликнул Рыжий Бык. — Я знал, что ты получишь прямую подсказку.

— Я не получаю подсказок, ни прямых, ни косвенных, — возразил О'Лири. — Не имею ни малейшего понятия, что это за штука. — Нахмурившись, он повернул ее. — Для чего она, Рыжий Бык?

— Ха! До этого мне не допетрить, дружище. Но я тут подумал, что она делает что-то сногсшибательное, и стоит нам только догадаться, что именно, и дело — в шляпе!

— Чушь! — оттолкнул прибор Лафайет. — Рад был повидаться, Рыжий Бык, но, боюсь, ты попусту отнимаешь у меня время. Ты уверен, что не сам это состряпал? В жизни не видел, чтобы механические и электронные детали были перемешаны подобным образом.

— Кто, я? — возмутился Рыжий Бык. — Я бы не стал водить за нос тебя, приятель! Как я уже говорил, я нашел штучку в пещере, и…

— Фу, Рыжий Бык. — Лафайет допил вино, отодвинул кружку. — Я иду домой спать, там мое место. Забегай как-нибудь вечерком, и мы поболтаем о прошлом, когда я был бездомным простачком без друзей, без денег и надо мной навис смертный приговор.

— Эй, приятель, погоди! Ты же не видел, что написано на дне: я и не выбросил эту штуковину только когда увидел это!

Лафайет нетерпеливо хмыкнул, взял устройство и взглянул на дно с другой стороны. Он нахмурился, поднял его повыше к свету.

— Так что же ты мне сразу не сказал? — воскликнул он. — Это же может быть что-то важное! Где, говоришь, нашел?

— В пещере схоронили. И как только я увидел королевский герб, то сразу и смекнул, что нам подфартило, правда, браток?

— Личный картуш Горубла, — бормотал Лафайет. — Но, похоже, его вручную проштамповали на металле. Там еще что-то…

— Что там написано, браток? — Рыжий Бык нетерпеливо перегнулся через стол.

— Ты что, не читал? — изумился Лафайет.

— У-у, я не шибко-то посещая школу, когда был мальчуганом, — смутился здоровяк.

— Трудно читать при таком освещении, но я различаю: «Собственность Центральной лаборатории вероятностей». — Лафайет потер потускневшую поверхность пальцем — на ней проступили другие буквы: ГЛАВНЫЙ РЕФЕРЕНТ — ПЕРЕМЕННЫЙ РЕЖИМ (ПОЛНЫЙ РАДИУС ДЕЙСТВИЯ), МОДЕЛЬ МАРК III. ОСТОРОЖНО — ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ. ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ.

— Ух ты! — оценил Рыжий Бык.

— Боже мой! — сказал Лафайет. — Бьюсь об заклад, это часть добычи, которую двадцать пять лет назад привез в Артезию Горубл. Он утащил ее из Центральной службы управления! Никодеус, помню, рассказывал, что они обнаружили «Травелер» с грузом оборудования из лаборатории, которую он наспех смонтировал в катакомбах дворца, но отчеты показывают, что не все удалось найти. — Он помолчал. — Рыжий Бык, эта пещера, ты можешь ее найти? Там может быть целая прорва других деталей!

— Именно об этом я тебе и толкую, приятель, — обиженно ответил он. — Как только я смекнул, что напал на дельные вещи, я пошарил вокруг и нашел целую кучу чудных штуковин под настилом. Я не могу притащить все сразу, вот я их опять запрятал и поспешил к тебе рассказать обо всем.

— Бог мой. Рыжий Бык, этот клад — динамит! Если бы он попал в плохие руки…

— Верно, браток! Поэтому я и подумал о тебе! Ладно, насколько до меня доходит, я приношу по паре вещичек, так? И при помощи твоих старых связей с тех времен, когда ты был в игре, мы вскоре сможем сорвать куш.

— Куш! Ты что, с ума сошел? Это же экспериментальное оборудование из Лаборатории Времени, где проводятся эксперименты по вероятности, путешествиям во времени, отношениям между измерениями. Только ввяжись в это, и одному Богу известно, каких вероятностных потрясений ты наделаешь. Ты же можешь сместить половину Артезии в другую фазу существования, а то и хуже!

Рыжий Бык помрачнел:

— Что общего между моим предложением и расписанием времени? Уж кому-кому, а мне-то можно сделать послабление; пять лет в одной компании, и все, что мы делали…

— Ты не понимаешь, Рыжий Бык! Нам нельзя продавать это барахло. Оно принадлежит Центральной! Горубл его украл! Нам придется вернуть все сразу, пока не произошло что-нибудь ужасное!

— Послушай, приятель, — убеждал Рыжий Бык. — Будет хуже, если какой-нибудь другой сукин сын доберется до клада.

— Рыжий Бык, постарайся вбить себе в голову одну мысль, — строго сказал Лафайет. — Эта штука потенциально опаснее атомной бомбы, хотя ты не знаешь, что такое атомная бомба. Просто поверь мне на слово: необходимо передать все властям Центральной сразу… Если я смогу с ними связаться, — добавил он не столь уверенно.

— Не-е, приятель, — огромная ручища Рыжего Быка накрыла лежащий на изрезанном столе прибор. — Только передай прибор этим спекулянтам, и они прикарманят добычу себе. Нет уж, дудки! Если не хочешь в долю, я сыграю один.

— Нет, Рыжий Бык, ты так ничего и не понял! Слушай, я обещаю тебе хорошее вознаграждение, если отдашь это мне. Скажем, сотню золотых монет.

— А как насчет остального? — недоверчиво спросил Рыжий Бык, потирая огрубевшей рукой свой давно не бритый подбородок, щетина которого трещала, как сало на горячей сковородке.

— Нам нельзя ничего трогать. Я позвоню по особому телефону в старую лабораторию Никодеуса, чтобы связаться с Центральной и добиться командировки Инспектора по континуумам сюда. Он взял бы все в свои руки.

— Ты говорил о вознаграждении. Как насчет десяти тысяч долларов наличными на месте?

— Уверен, можно договориться. Нет проблем, Рыжий Бык. Я позабочусь, чтобы твои интересы были соблюдены.

— Что ж, это уже лучше. Жаль, конечно, мы с тобой могли бы славно поработать: мой ум и твои ловкие фокусы, вроде прогулок по небу или превращения в дым под самым носом у Джонов.

— Ты несешь чепуху, Рыжий Бык. Поверь мне, я позабочусь, чтобы ты на этом не проиграл. Теперь расскажи мне точно, где эта пещера?

— Ну… я не знаю, приятель, — неуверенно промямлил Рыжий Бык. — Ты честный простак и все такое, но это самая большая возможность преуспеть на моем пути. — Он поднялся. — Мне надо в уборную, — признался он. — Дай мне минутку обдумать дела.

Он важно прошествовал в глубь таверны. Лафайет взял модель Марк III и вгляделся в ее содержимое. Модель не напоминала ни один прибор из тех, которые он когда-либо видел.

Это было похоже на детали часов с восьмидневным заводом или переносного телевизора, тщательно перемешанные и упакованные.

С одной стороны около донышка была маленькая плоская кнопка, привлекавшая слабым свечением. Лафайет нажал ее.

Вселенная вывернулась наизнанку. Лафайет, прижимаясь к внутренней стенке обширной тверди, окружающей пустой пузырь, в который обратилась Земля, смутно сознавал, что его тело теперь заполняет пустоту бесконечного пространства, в то время как его глаза, находившиеся в самом центре реальности, воззрились друг на друга, исследуя бездонное небытие, которое закручивалось, расширялось…

Стены комнаты плыли мимо как замедляющая вращение карусель. Лафайет зажмурился от головокружения, нащупал свой бокал с вином, от души хлебнул и сел. Его сотрясала дрожь, и для восстановления дыхания он сделал несколько глубоких вздохов. В рассеянности он заглотил кусок пищи размером с крутое яйцо, отодвигаясь как можно дальше от невинного на вид приборчика, лежащего перед ним на столе.

— Да, О'Лири, ты гений, — пробормотал он про себя, похлопывая карман в поисках платка, чтобы промокнуть со лба холодный пот. — Читаешь Рыжему Быку лекцию об опасности общения с экспериментальным оборудованием Лаборатории Времени, а сам тычешь в кнопку, и чуть… чуть… не делаешь, что же я чуть не сделал?!

Неожиданно со стороны аллеи за таверной послышался шум драки.

Бармен вышел из-за стойки с толстой дубинкой в руке. Он резко остановился, уставившись на Лафайета.

— У нас закрыто, ты! — грубо заявил он. — Как ты вообще сюда попал, а?

— Через дверь. Том, как всегда, — парировал Лафайет. — И что дальше?

— Выметайся со своими манатками, ты, гнусный мошенник! — Бармен показал толстым большим пальцем на дверь. — Вон!

— Что на тебя нашло. Том? — вспылил О'Лири. — Пойди, вытри стакан или еще что-нибудь.

— Послушай, оборванец, я открыл кабак, чтобы мой старый кореш, Рыжий Бык, мог спокойно повидаться с важным человеком. Это не значит, что всякий уличный мерзавец может греться у моего камина.

— Да, стоящий камин, — огрызнулся Лафайет, — «Секира и Дракон» когда-то был недурным погребком по сравнению с другими забегаловками, но сейчас испортился. — Он поперхнулся, так как Том дал ему дубиной под дых, схватил за шиворот и пособил встать со скамьи.

— Говорят тебе, вон, бродяга, значит, вон!

Когда хозяин толкнул Лафайета к двери, он, спотыкаясь, схватился за один из столбов, которые поддерживали прогибающиеся балки, завернул за него и прямо в подбородок ударил бармена. Тот кубарем полетел на утоптанный земляной пол, угодив головой под стол.

— Благодарю вас, я как раз собирался уходить, — произнес Лафайет, хватая Марка III со стола, и заметил, что его голос стал хриплым и дребезжащим. И неудивительно после такого вероломного нападении старого знакомого.

— Думаю, тебе лучше отложить испытания посетителей. Том, Это разлагает твою личность. — Он задержался у двери, чтобы поправить пальто в отогнуть лацканы. Ткань оказалась необъяснимо сальной. Он посмотрел вниз, в ужасе уставился на грязные бридже, рваные чулки в истасканные туфли.

— Всего-то из-за одной небольшой потасовки? — вслух удивился он.

Хозяин с трудом выполз из-под стола.

— Погодите-ка, мистер, — невнятно бормотал он, — мы еще не расквитались. — Когда он встал, пошатываясь, Лафайет выскользнул на темную улицу.

Заморосил холодный дождь, подул порывистый ветер.

Рыжего Быка нигде не было.

— И куда же он запропастился? — вслух удивился Лафайет, собираясь обернуться плащом. Но тут обнаружил, что теплая вещь пропала.

— Проклятье! — выругался он, вновь оборачиваясь к двери таверны.

— Том, я кое-что забыл! — крикнул он, но, как только он заговорил, огонь внутри погас. Лафайет изо всех сил забарабанил кулаками, во все впустую. Дубовая дверь была крепко заперта.

— Хорошенькое дело! — зарычал он. — Теперь он на меня взъелся, а это был мой чуть ли не самый лучший плащ. Тот, что сшила Ларди, тетушка Дафны.

Лафайет поднял ворот пиджака, рассеянно отметив, что он из грубой шерсти; смешно, что он схватил пиджак в темном чулане. Только он не мог припомнить, чтобы в его гардеробе вообще имелись такие потрепанные вещи. Может, он принадлежит человеку, который приходил очистить трубу от ласточкиного гнезда…

— Но это все равно, — твердо решил он. — Главное — передать эту адскую машинку в нужные руки. Я закрою ее в подвале дворца, а потом попытаюсь связаться с Центральной, и… — От дальнейших размышлений его отвлек топот тяжелых сапог по плитам аллеи, проходящей между узкими зданиями на несколько ярдов вперед. О'Лири отступил, инстинктивно хватаясь за рукоятку меча.

Но, увы, меча на месте не оказалось — он это понял сразу, как только пальцы сомкнулись на пустом месте. Много лет он не надевал меч, разве что по праздникам, и тогда только легкую модель, усыпанную драгоценностями и предназначенную для представлений. Кроме того, он давно не разгуливал один по полуночным улицам. Так что ему и в голову не пришло, подобно герою мелодрамы, нацепить старое лезвие, которое когда-то сослужило ему службу.

Пока он наспех прятал модель Марк III, из проема аллеи показались три человека, все в мягких шляпах с пером, жакетах в желтую и зеленую полоску — цвета Адоранны; широкие алые шарфы, свободные мешковатые штаны над сапогами с отворотами — королевская городская стража.

— Эй, старина! Ребята, как я вам рад! — поприветствовал Лафайет всех троих. — Я уж думал, это грабители, а то и хуже. Послушайте, меня нужно сопроводить обратно во дворец, и…

— Стой, бродяга! — рявкнул первый мушкетер.

— К стене! Повернись и поставь на нее руки над головой, — да ты знаком с процедурой! — скомандовал второй стражник, держа руку на эфесе.

— Шутить не время, — строго перебил О'Лири. — Я нашел краденую вещь из королевского подвала. Очень важная штука, Коротышка, — обратился он к невысокому пухлому сержанту с лихо закрученными усами, — ты иди впереди, а вы, двое, замыкайте.

— Не смей называть меня по кличке! — заорал сержант, выхватывая клинок.

— И мы тебе не ребята!

— Какая муха тебя укусила, Коротышка? — опешил Лафайет. — Неужели ты бесишься из-за того, что я выиграл у тебя в кегли со счетом два — пятьдесят вчера вечером? — У его горла тотчас очутился меч.

— Если ты не закроешь рот, Клайд, я приколю тебя к стенке! — Коротышка сделал резкий выпад. — Обыщите-ка его, парни. Я чувствую, что этот тип не простой бродяга.

— Вы что, все с ума посходили? — завопил О'Лири, когда стражники грубо придавили его к стене и не более деликатно принялись ощупывать карманы.

— Коротышка, ты что, в самом деле не узнаешь меня?

— Эй, постойте, парни, — остановил мушкетеров Коротышка. — А ну, повернись, ты! — обратился он к Лафайету. — Ты утверждаешь, что я тебя знаю, да? — нахмурившись, он всматривался в лицо О'Лири. — Ну, может, ты опустился с тех пор, как я тебя видел в последний раз. Но я бы не отвернулся от старого приятеля. Как, говоришь, тебя зовут?

— О'Лири! — крикнул Лафайет. — Лафайет О'Лири. Сэр Лафайет О'Лири, если хочешь официально!

— Чудненько, — спокойно отреагировал Коротышка. — Не ту мишень выбрал, негодяй. Так уж выходит, что мы с сэром Лафайетом во как! — Он поднял два пальца вместе, изображая таким образом близость отношений. — Еще бы, ведь пять лет назад, когда сэр Лафайет в один прекрасный вечер впервые появился в городе, он оказал мне такую услугу… Я этого никогда не забуду, я и Гертруда тоже!

— Правильно! — воскликнул Лафайет. — Это было как раз перед тем, как меня всего затрясло, и я чуть не улетучился обратно в пансион миссис Макглинт. Но я застрял здесь ради ваших ребят, а то ведь вы не все смогли бы объяснить судейскому приставу?

— Ого! — удивился рядовой. — Глянь-ка, что я нашел, Сарж!

Он поднял толстые золотые часы в форме желтой репы.

— А-а… откуда они? — спросил Лафайет, заикаясь от недоброго предчувствия.

— А как насчет этого? — второй стражник достал драгоценный кулон из другого кармана О'Лири.

— А это? — он выставил на обозрение лосиный зуб, инкрустированный серебром, богато отделанную табакерку с бриллиантовым гребнем и пригоршню безделушек помельче. — Похоже, твой старый приятель работал, Сарж!

— Это мае подстроили! — запротестовал в негодовании Лафайет. — Это мне кто-то подсунул!

— Брось прикидываться! — рявкнул Унтер. — Дурачка нашел, ишь ты! Посидишь на червивом хлебе да на тухлой воде с месяц-другой еще до суда, умник!

— Давайте только сходим во дворец! — кричал Лафайет. — Мы попросим Дафну, графиню Дафну, выйти к тебе, недоумок; она подтвердит моя слова. А когда все выяснится…

— Надень ему браслеты, Фред, — предложил Коротышка. — О-ля-ля, через десять минут смена дежурства.

— О нет! — прошептал Лафайет себе под нос. — Нельзя допустить, чтобы все обернулось одним этих идиотских фарсов, в которых все попадают из огня да в полымя только потому, что ни у кого не хватает ума выяснить обстоятельства. Нужно спокойно и уверенно поговорить с этими совершенно разумными блюстителями порядка, и…

Неожиданно из ближайшей аллеи послышалось шарканье кожаных подошв о булыжник. Коротышка резко обернулся, схватившись за рукоятку меча, когда замаячили темные фигуры. Раздался неясный звук, будто резко ударили битой по седлу. У Коротышки-сержанта свалилась шляпа с пером, и он, попятившись, упал. Клинки уже покинули ножны, и остальные три мушкетера, получив удар в челюсть, рухнули под звон стали, хлопанье перьев на шляпах и шелест шелковой ткани. Три высокие темные фигуры в отделанных драгоценностями кожах и ярких шелках, свидетельствующих об их принадлежности к банде «Племя путников», окружили Лафайета.

— Пошли, Зорро, — шепнул один из них, и хрипота его голоса явно указывала на пораженные голосовые связки, что подтверждал длинный рубец поперек смуглого горла, который не мог скрыть грязный шарф, завязанный на узел. Другой член шайки, одноглазый проныра с массивной золотой серьгой, быстро обшаривал карманы сбитых с ног караульных.

— Эй, подождите минуточку! — в замешательстве выпалил О'Лири. — Что здесь происходит? Кто вы? Почему избиваете караульных? Что…

— Спятил, Зорро? — грубо оборвал его главарь. — У меня чуть ноги не подкосились, когда увидел тебя в лапах этих собак Роуми. — Он наклонился и коротким движением ножа длиною в один фут срезал с ремня ближайшего мушкетера кинжал в искусно сработанных ножнах.

— Скорее, — прохрипел главарь, — кто-то сюда идет. — Он схватил О'Лири за руку и потащил к аллее, из которой несколькими минутами раньше выскочили налетчики.

— Парии, погодите! — пытался возразить Лафайет. — Послушайте, я пеню ваш поступок и все такое, но в этом нет необходимости. Я просто заскочу куда следует, все выложу, объясню, что это все недоразумение, и…

— Бедный Зорро, от удара по голове у него поехала крыша, Луппо, — посочувствовал маленький смуглый человечек с огромной бородой.

— Неужели вам непонятно! — решительно настаивал Лафайет, вынужденный бежать вдоль аллеи. — Я хочу в суд! Вы только хуже делаете! И перестаньте называть меня Зорро! Меня зовут О'Лири!

Главарь шайки развернул Лафайета к себе лицом и внимательно посмотрел на вето. Его длинная — около семи футов — поджарая фигура возвышалась над О'Лири.

— Хуже? Что это значит, Зорро? Ты что, не закончил свою большую ходку?

— Он тряхнул О'Лири так, что у того хрустнули кости. — И ты решил, что, вместо того чтобы предстать перед бароном Шосто, ты чуток поболтаешься у Роуми в арестантской, так, что ли?

— Нет, чертова горилла! — крикнул Лафайет и со всего размаха врезал по мощной голени Путника.

Пока жертва вопила, потирая ушибленное место, Лафайет рывком высвободился, но, обернувшись, увидел полдюжины охотничьих ножей, зажатых в коричневых кулаках.

— Послушайте, парни, давайте поговорим, — начал было Лафайет, но в этот момент со стороны улицы, где остались лежать три мушкетера, раздался вопль. Лафайет открыл рот, чтобы ответить, но успел лишь заметить, как над его головой мелькнул плащ. Его завернули в кисло пахнущую материю, подняли, перекинули через костлявое плечо и унесли с места происшествия.

2

Завернутый в вонючий плащ и стянутый веревками, Лафайет лежал, судя по тарахтению необшитых колес по булыжникам и скрипу упряжи, на скамье фургона. Он пытался кричать, что ему душно, но в ответ получал лишь сильные тычки, после чего смирился и посвятил все усилия тому, чтобы не задохнуться. Теперь он лежал, не шевелясь, но ушибленные места пульсировали с каждым толчком громоздкой повозки.

Через некоторое время булыжники сменились более мягкой, немощеной поверхностью. Кожа заскрипела, когда накренилась скамья фургона, это свидетельствовало о том, что дорога пошла на подъем. Воздух становился прохладнее.

Наконец, накренившись в последний раз, фургон остановился. Лафайет попытался сесть, но его быстро схватили и передали через край фургона, где чьи-то руки сразу подхватили его под гортанные звуки голосов, говоривших на отрывистом диалекте. Веревки развязали, сняли удушливый плащ. Лафайет чихнул, сплюнул пыль, протер глаза и глубоко вдохнул холодный, пахнущий смолой воздух.

Он стоял на опушке леса. Ясный лунный свет струился сквозь ветки высоких сосен и освещал старые палатки и фургоны с высокими колесами и когда-то яркими экипажами. Теперь они облупились, выгорели и выглядели блекло. Пестрая толпа черноволосых мужчин, женщин и детишек с оливковой кожей серьезно рассматривала его. Все были разодеты в грязные наряды ярких, безвкусно подобранных тонов. Любопытные лица выглядывали из палаток и слабо освещенных окон фургонов. Стояла глубокая тишина, которую нарушал лишь мягкий шорох листьев деревьев, встревоженных дуновением ветерка, да стук копыт лошадей, перебирающих на месте ногами.

— Однако… — начал было Лафайет, но приступ кашля помешал ему выдержать возмущенный тон. — Полагаю, к-ха, вы меня похитили, к-ха, к-ха, с целью…

— Обожди, Зорро, не торопись, — обратился к нему одноглазый разбойник, — тебе сейчас все объяснят.

Ряды заколебались, толпа расступилась. Подошел пожилой человек, все еще сохранивший величественную осанку, несмотря на убеленные сединой волосы и обветренное лицо. На нем была пурпурная атласная рубашка с розовыми нарукавными повязками, мешковатые штаны цвета шартреза поверх коротких красных сапожек с загнутыми носами. Толстые пальцы были унизаны кольцами. Шея, испещренная шрамами, была украшена нитью бус. Из-за широкого зеленого ремня из крокодиловой кожи торчали пистолет и нож с большим лезвием. В пластмассовой рукоятке ножа красовались фальшивые изумруды и рубины. Он остановился перед Лафайетом и оглядел его с ног до головы с неодобрительным выражением на давно не бритом лице цвета красного дерева.

— Ха! — заговорил он. — А мистер Большеротый Зорро не такой уж смельчак, как он о себе воображает. — Он ухватил длинный кудрявый волосок, торчавший из носа, вырвал его, поднял, посмотрел и перевел прищуренные глаза на Лафайета.

— Послушайте, я не знаю, чем занимается этот Зорро, — сказал О'Лири, — но если вы в ответе за этот зверинец, то, может быть, не откажетесь выделить мне кого-нибудь для сопровождения обратно в город, пока ситуация не вышла из-под контроля. Я могу поправить дела, стоит только замолвить слово парню в отделе регистрации, и все будет шито-крыто, а…

— Довольно! — оборвал Лафайета старик. — Ты думаешь, что выпутаешься из положения, если притворишься, что у тебя не все дома? Бесполезно, Зорро! Это против древнего закона племени, а он еще действует!

Окружающие одобрительно зашумели. Раздались отдельные смешки, и только в первом ряду кто-то очень юный и черноглазый сдавленно зарыдал.

— Какое отношение имеет закон вашего племени ко мне? — горячился Лафайет. — Я спокойно шел по своим делам, когда ваша шайка головорезов схватила меня…

— Хорошо, я передам этой шайке, — перебил старик, свирепо сверкнув глазами и зловеще оскалив зубы. — Вчера вечером ты выпил несколько бутылок Старой Серной, и на тебя нашла большая дурь. Ты осмелился приставать к племяннице барона! По закону племени это предложение; оно не может остаться без внимания, даже если его делает такой пустоголовый болван как ты! Значит, так, бедный старина: барон Шосто дает тебе шанс! — Смуглый человек ударил себя в грудь.

— Слушайте, вы меня с кем-то спутали, — сказал Лафайет, — меня зовут О'Лири, и…

— Но, само собой, чтобы получить право ухаживать за Гизель, ты сперва должен принести домой трофей. Ради этого ты пробрался в город под покровом тьмы. Я послал Луппо и еще несколько парней присмотреть за тобой. И — первым делом полицаи Роуми хватают тебя. Хорошенькое дело! Ха!

— Похоже, что это вы обознались, — вновь пустился в объяснения Лафайет.

— Я в жизни не видел вас раньше. Мое имя О'Лири. Я живу во дворце с женой, графиней Дафной, и я не знаю, о чем вы думаете!..

— О? — коварно улыбнулся старый главарь. — О'Лири, э? У тебя есть свидетельство?

— Конечно! — быстро выпалил Лафайет, щупая карманы. — У меня множество… документов… только… — Сердце у него упало, когда он увидел грязный красный носовой платок, который был в кармане его штанов. — Только, кажется, я забыл бумажник в другом костюме…

— Какая жалость! — покачал головой барон Шосто, коварно улыбнувшись своим помощникам. — Он забыл его в другом костюме, — улыбка сошла с его липа. — Ладно, давай посмотрим, что у тебя в этом костюме, похвались после ночной работы! Покажи нам трофей, который докажет ловкость твоих пальцев!

Все глаза устремились на Лафайета: он неуверенно порылся, нашел измятую пачку ядовитых на вид черных сигарет, перочинный нож с искусственным жемчугом на рукоятке, набор старых медных кастетов, еще один очень грязный носовой платок ядовито-зеленого цвета и обглоданную зубочистку слоновой кости.

— Я, к-кажется, схватил чужой пиджак, — попробовал объяснить он.

— И чьи-то чужие штаны, — прошипел барон Шосто. — И эти чьи-то штаны принадлежат Зорро! — Внезапно огромный нож появился в руке старика, принявшегося размахивать им перед носом О'Лири. — Сейчас я вырежу тебе сердце! — зарычал он. — Только это слишком быстрая смерть!

— Минуточку! — Лафайет сделал шаг назад, но его схватили и крепко держали жаждущие крови добровольцы.

— Наказание за то, что не принес домой добычу, — смерть на Тысяче Крюков! — громко объявил Шосто. — Даю ночь на гулянье и выпивку, чтобы настроиться и сделать дело подобающим образом!

— Зорро! А как же потайные карманы? — раздался плачущий женский голос. Девушка, проявлявшая признаки беспокойства с самого прибытия Лафайета, вырвалась вперед и схватила его за руку, как бы пытаясь освободить его из рук мужчин. — Покажи им, Зорито! Покажи, что ты такой же вор, как и они!

— Гизель, иди, испеки пиццу! — гневно прикрикнул на нее старик. — Это не твоего ума дело! Эта трусливая свинья умрет!

— Но это та самая трусливая свинья, которую я люблю! — вопила девушка, всем своим видом выказывая непокорность.

— С меня хватит! — закричал Шосто. — Ты… и этот собиратель отбросов! Эта ядовитая змея на моей груди! Этот выскочка! Не видать ему тебя!

— Зорито! — девушка вновь, рыдая, обратилась к О'Лири. — Неужели ты не помнишь, что я подшивала тебе потайные кармашки, а ты собирался набить их вещичками? Неужели у тебя нет ни одного подарочка после прогулки, чтобы показать им?

— Потайные кармашки? — недовольно переспросил Шосто. — Что еще за бред?

— В рукавах у него! — Гизель схватила Лафайета за манжету, отвернула ее и обследовала своими смуглыми пальчиками. С радостным возгласом она вытащила изящные серебристые часики, свисавшие с мерцающей цепочки.

— Видите? Зорито, мой герой! — Она обвила руками шею Лафайета, а Шосто схватил часы и уставился на них.

— Эй! — воскликнул мужчина по имени Луппо. — Можете считать меня олухом, если это не часы лорда мэра Артезии, из чистой платины!

— Где взял? — потребовал ответа Шосто.

— Что… я, ой… — заикался Лафайет.

— Да украл он, ты, негодяй, — крикнула Гизель. — Ты что думаешь, он их в ломбарде купил?

— Ладно, Шосто, похоже, на этот раз Зорро провел тебя, — высказался кто-то.

— Он не только часы лорда мэра стянул, он еще и комедиант-то какой! — восхитился другой член шайки. — Готов поклясться, у него не было общеизвестного окошка, чтобы это выкинуть, и ведь все это время он припрятывал кражу в подшивке своей куртки!

— Давай, Шосто, будь другом! — подзадоривал еще один. — Признай, что вы были заодно!

— Ну, может, я дам ему еще шанс. — Шосто наградил себя ударом в грудь, от которого человек послабее пошатнулся бы, и неожиданно оскалился в улыбке. — Три тысячи чертей, гром и молния на жестяной крыше! — заорал он.

— Это действительно повод для того, чтобы погулять! А ну, всем веселиться, не отменять же праздник! Жаль, что придется отказаться от удовольствия присутствовать на смерти на Тысяче Крюков, — добавил он с сожалением, глядя на Лафайета. — Но мы еще можем передумать, если он не угодит моей маленькой Гизель! — барон сделал величественный жест, и люди, державшие Лафайета, отпустили его.

Путники собрались вокруг него, хлопали по спине, трясли руку. Кто-то заиграл мелодию на концертино, другие присоединились. Появились кувшины и пошли по рукам. Как только Лафайету удалось освободиться, он воспользовался зеленым платком, чтобы вытереть пот со лба.

— Большое спасибо, — сказал он Гизели. — Я вам очень благодарен за участие, мисс.

Она порывисто сжала его руку и взглянула на него с ослепительной улыбкой. Глаза ее были огромные, темные с искринкой, носик приятно вздернут, губы очаровательно изогнуты, а щеки — с ямочками.

— Не думай об этом, Зорито. В конце концов, я же не могла отдать тебя им на растерзание, правда?

— Рад, что хоть кто-то здесь так думает. Но как же мне все-таки попасть домой? Не могли бы вы помочь мне нанять лошадь — только на ночь, конечно…

Взрыв смеха с галерки был ответом на вопрос. Гизель поджала губы и властно взяла Лафайета за руку.

— Ну и шутник же ты, Зорито! — сухо произнесла она, а потом улыбнулась.

— Но это все равно. Я тебя люблю несмотря ни на что! А теперь — праздновать! — Она схватила его за руку и закружила под звуки музыки.

* * *

Прошло три часа. В двадцатигаллоновой цистерне оставалось полдюйма пунша с осадком и кашицей; жареного вола ободрали до костей. Музыканты уже давно сползли под скамьи и храпели. Только несколько крепких выпивох еще хрипло орали старые песни Путников. Гизель ненадолго удалилась по своим делам. Действовать нужно было сейчас или никогда.

Лафайет поставил кожаную чашу, которую нежно держал, и молча скользнул в тень. Никто его не окликнул. Он пересек залитый лунным светом участок лужайки и притаился в тени деревьев. Пьяное пение не прекращалось. Лафайет повернулся и скрылся в лесу.

Сотня футов вверх по тропе — и вот уже затерялись звуки и запахи праздника в сочном аромате сосен и легком шепоте ветра в тяжелых ветвях. Лафайет остановился убедиться, нет ли погони. Никого не заметив, он сошел с тропы и прямым путем направился в столицу, которая, по его подсчетам, была милях в десяти к югу. Дальняя, конечно, прогулка, но она стоила того, чтобы избавиться от сборища маньяков. Маленькая Гизель была единственным здравомыслящим существом в лагере, но даже у нее наблюдались серьезные отклонения.

Ладно, он пошлет ей что-нибудь симпатичное на память, если доберется до города целым и невредимым. Бусы, например, или выходное платье. Если ее принарядить, то приятно было бы посмотреть. Он представил себе Гизель в официальном придворном туалете с драгоценностями в волосах, с накрашенными ногтями и надушенную за ушком.

Может, я даже приглашу ее на пир или бал, размышлял он. Ее чуть-чуть почистить, так она сенсацией будет. Может, даже найдется хороший молодой человек, который наденет кольцо ей на палец, и…

Наклонив голову под низкой длинной веткой, Лафайет остановился, недовольно уставившись на пару больших ботинок под кустом. Он перевел взор на ноги хозяина ботинок, затем на туловище и, наконец, на недружелюбное лицо Луппо. Тот стоял, подперев бока руками, и криво улыбался с высоты своего роста.

— Что-нибудь потерял, Зорро? — спросил он сиплым голосом.

— Я просто немного размялся, — ответил Лафайет, выпрямляясь и принимая достойный вид.

— Если бы я страдал подозрительностью, — ворчал Луппо, — я бы подумал, что ты хочешь напасть на мою сестру как грязная коварная крыса.

Пробормотав «хм», Лафайет повернулся и пошел назад по тропе. Большой разбойник иронически прищелкнул языком ему вслед.

Считая, что уже ушел на значительное расстояние от Луппо, Лафайет выбрал местечко, где подлесок был пореже, вновь сошел с тропы и подался влево. Густые заросли ежевики преградили ему путь. Чтобы их обойти, он, срезав угол, поднялся на холм, пролез под колючками, взобрался на выросшую из-под земли скалу, повернулся, чтобы взять свои пожитки, и увидел Борако, который, опершись о дерево, небрежно строгал палку. Путник посмотрел вверх и сплюнул.

— Еще один короткий путь? — полюбопытствовал он с хитрой улыбкой.

— Точно, — запальчиво ответил Лафайет. — Думаю, напал на редкую разновидность лысухи на этом пути.

— Не лысуха, — возразил Борако. — Я думаю — дикий гусь.

— Ладно, некогда мне тут болтать, — надменно прервал его Лафайет. — Гизель будет беспокоиться.

Он пошел назад в лагерь. Сзади Борако топал башмаками. Гизель ждала его у опушки.

— Зорито! Иди сюда! Пора готовиться к свадьбе.

— А что, у кого-нибудь будет свадьба? — спросил Лафайет. — Ладно, я думаю, будет весело, ценю предложение, но… — Возражение было оборвано сразу, так как Гизель обвила его шею руками. — Уф, Гизель! — начал было он. — Я должен тебе кое-что сказать…

— Зорито! Замолчи! А то как я тебя поцелую?

— Ты уверена, что знаешь меня достаточно хорошо? — Он замолчал, так как она прильнула к нему.

— Есть старый обычай племени, — проворковала Гизель, покусывая его ушко, — стащить небольшой образец перед покупкой…

— Покупкой? — Лафайет задержался. — Ты имеешь в виду кражу, да?

Гизель хихикнула:

— Само собой, ты понял, о чем я? Пошли! — Она поймала его за руку и потащила к своему фургону. Когда они приблизились к нему, из тени вышел верзила.

— Ну чего тебе надо, дубина ты здоровенная? — бойко вскинув голову, спросила Гизель.

— Древний Закон не говорит ничего о том, чтобы жертве давали сильное успокоительное перед свадьбой, — угрюмо заявил разбойник.

— А тебе-то что, Борако?

— Ты знаешь, ты меня допекла, Гизель!

— Сделай так, чтоб тебя искали, — вступил в разговор Лафайет. — Разве ты не видишь, что беспокоишь леди?

— Может, пройдемся по аллее, и ты повторишь, что сказал? — грозно наступал Борако.

— Нет! — крикнула Гизель, набросившись на него. Он грубо отшвырнул ее.

— Эй, ты! — воскликнул Лафайет. — Не смей!

— Посмотрим, как ты меня остановишь! — Борако сорвал с ремня широкий нож и пошел на Лафайета, припадая к земле.

Когда он размахнулся, Лафайет уклонился, поймал запястье противника сложным захватом двумя руками и, сорвав его с места, перекинул через бедро. Борако сделал сальто и, тяжело рухнув на челюсть, остался смирно лежать на месте. Нож с подскоком полетел по траве.

— Зорито! Мой герой! — взвизгнула Гизель, бросаясь на шею Лафайету. — Думаю, на некоторое время мы в безопасности! Но ты же защитил меня, рискуя жизнью! Ты в самом деле любишь меня, мой герой!

— Ты сделала то же самое для меня, — пробормотал Лафайет между поцелуями благодарной девушки.

— Это все от быстроты реакции, — произнес Лафайет с акцентом племени, но тут же повторил без него.

— Ага! Сбился! Забыл про свой поддельный акцент! — Гизель обняла его еще крепче. — По правде, я уж стала немного удивляться…

— Послушай, — сказал Лафайет, отстраняясь и держа ее на расстоянии вытянутой руки. — Посмотри на меня! Что, я действительно похож на этого самого Зорро?

— Ну и шут же ты, Зорито! — Гизель схватила его за уши и, шутя, покусала за щеку. — Конечно, ты похож на себя, глупый! Почему бы нет?

— Потому, что я — не я! Я имею в виду, что я не тот, кого зовут Зорито! Я Лафайет О'Лири! Я — мирный Роуми, я просто случайно пробирался в темноте по своим делам и был пойман городской стражей, а Луппо со своими головорезами по ошибке спас меня! А теперь, кажется, все думают, что я — не я!

Гизель с сомнением смотрела на него:

— Никто не может быть так похож на моего Зорито и быть не Зорито… если только, может, у тебя есть брат-близнец?

— Нет, я не близнец, — твердо ответил Лафайет. — По крайней мере, не близнец, если не считать таких лиц, как Лоренцо и Лотарио О'Лири, и, конечно, Лоэнгрин О'Лири, и Лафкадио, и Ланселот, — он остановился.

— Но я тебя только с толку сбиваю. Их на самом деле нет, во всяком случае в этом континууме.

— Ты, конечно, порешь ерунду, Зорито, — сказала Гизель. — О! Я знаю! Сними одежду!

— А… ты думаешь, у нас есть время? — уклонился Лафайет. — Я имею в виду…

— У тебя родимое пятнышко на пояснице, — объяснила Гизель. — Дай посмотрю, скорей!

— Минуточку, кто-нибудь может прийти и не так понять! — протестовал Лафайет, но девушка уже схватила его рубашку, вырвала ее из-под ремня и стащила пояс, чтобы обнажить поясницу.

— Видишь? Именно так, как я помню! — Она, торжествуя, показала пятно в форме бабочки на оливковой коже. — Я знала, что ты дурачился все это время, Зорито!

— Это невозможно, — сказал Лафайет, уставившись на пятно. Он даже ковырнул его на всякий случай. — У меня в жизни не было родимого пятна. Я… — Его голос надломился, когда взгляд упал на кончик пальца. Это был длинный тонкий палец с грязным, здорово обгрызенным ногтем.

— Это, — сказал Лафайет, с трудом проглотив ком, подступивший к горлу, — это не мой палец!

* * *

— Я в полном порядке, — успокаивал себя Лафайет, сосредоточившись на внутренней стороне век. — Пульс шестьдесят, кровяное давление и температура нормальные, сенсорные впечатления четкие, память отличная.

— Зорито, — сказала Гизель, — почему ты стоишь с закрытыми глазами и разговариваешь сам с собой?

— Я разговариваю не сам с собой, моя милая. Я разговариваю с тем, в кого я обратился, кто, я бы сказал, является объектом, имеющимся в наличии, понимаешь ли…

— Зорито, ты ни в кого не обращаешься, ты все равно — ты!

— Я понимаю, что у нас будут кое-какие недоразумения и неясности, — сказал Лафайет, чувствуя, что начинает впадать в состояние, над которым скоро потеряет контроль. Усилием воли он взял себя в руки.

— Я уже пробовал объяснить твоему дядюшке, что у меня важное дело в столице…

— Важнее твоей брачной ночи?

— Моей брачной ночи? — повторил ошеломленный Лафайет.

— Твоей и моей, — мрачно сказала Гизель.

— Подожди минуточку, — попросил Лафайет, — это уже слишком далеко зашло! Во-первых, я даже не знаю тебя, а во-вторых, у меня уже есть жена, и… — Он отпрыгнул как раз вовремя, так как в девичьей руке сверкнуло тонкое лезвие.

— Так вот, значит, как, да? — прошипела она, надвигаясь. — Ты думаешь, что можно играть сердцем Гизель? Ты думаешь, что можно поцеловаться и убежать, да? Я тебя так отделаю, что ты никогда больше не сможешь разбить сердце бедной девочки, ты, травяная гадина!

Она подскочила, Лафайет стукнулся о другую стенку фургона; над ним взметнулось лезвие…

Но Гизель не ударила его, она заколебалась. Неожиданно из-под длинных ресниц брызнули слезы. Стилет выпал из разжавшихся пальцев, и она закрыла руками лицо.

— Я не могу, — рыдала она. — Теперь обо мне все будут судачить, но мне все равно. Я себя убью лучше… — Она нащупала нож на полу, но Лафайет взял ее за руки.

— Нет, Гизель! Остановись! Послушай меня! Я… Я…

— Ты… значит, я тебе не безразлична? — дрожащим голосом спросила Гизель, мигая от слез.

— Конечно, не безразлична! Я имею в виду… — Он подождал, пока пикантное лицо девушки не перестанет менять выражения.

— Теперь ты вспомнил, как ты меня любишь? — настойчиво спросила она.

— Нет — я имею в виду, что не помню, но…

— Бедненький мой, милый! — Внезапное раскаяние преобразило черты Гизели. Она теперь напоминала ангела милосердия. — Луппо сказал, что тебя ударили по голове! От этого у тебя потеря памяти, да? Поэтому ты не помнишь о нашей большой любви!

— Это… наверно, поэтому, — замешкался Лафайет.

— Мой Зорито, — ворковала Гизель. — Это из-за меня тебя стукнули по голове. Пойдем в дом, скоро ты все вспомнишь. — Она повернула его к двери фургона.

— Но… а если твой дядя нас увидит…

— Пусть это изгложет его сердце, — небрежно бросила Гизель.

— Отлично, а если он вместо этого решит вырезать мое сердце?

— Тебе больше незачем разыгрывать невинность, Зорито. Ты свое дало сделал. Теперь получай награду. — Она подняла тяжелую щеколду и решительно распахнула дверь. Свеча на столе отбрасывала романтический свет на гобелены, иконы, тряпки, вышитую бисером занавеску, за которой виднелась высокая кровать с красно-черным атласным покрывалом и множеством розовых и зеленых подушечек, а также тусклое овальное зеркало.

Как зачарованный, Лафайет глядел на узкое смуглое черноглазое лицо, отражавшееся в зеркале. Блестящие иссиня-черные волосы, растущие треугольником на лбу над высоко изогнутыми бровями. Нос длинный и с горбинкой, рот хорошо очерчен, разве что чуть безвольный, но зубы как из белого фарфора, кроме одного золотого переднего вверху слева. Лицо было бы ничего, думал Лафайет, если может нравиться лицо, блестящее от обильного масла для волос.

Нерешительно он потрогал пальцем ухо, ткнул в щеку, скривил губы. Лицо в зеркале передразнило каждый жест.

— Зорито, почему у тебя губы кривятся? — забеспокоилась Гизель. — У тебя не будет припадка, а?

— Как знать? — ответил он с безнадежным смешком, пощупывая худой, но твердый бицепс. — Меня, кажется, снабдили чьим-то чужим телом, которое может иметь что угодно, от полупаралича до грудной жабы. Думаю, это выяснится, как только будет первый приступ.

— Ты противный мальчишка, Зорито. Не сказал мне, что ты больной человек, — укоризненно отметила Гизель. — Но это ничего, я все равно за тебя пойду. Интереснее будет жить! — Она ласково поцеловала его. — Я быстро, — выдохнула она и ускользнула в соседнюю комнату, мягко позвякивая бусами.

Сквозь занавеску было неясно видно, как она ловко отбросила что-то из нарядов. Он разглядел, как блестела ее кожа цвета слоновой кости при цветном освещении.

— Чего ты не устраиваешься? — тихо сказала она. — И налей-ка нам по стаканчику смородинового вина. Оно в буфете над столом.

«Надо выбираться отсюда, — подумал Лафайет, отводя глаза от соблазнительного видения. — Дафна никогда не поймет закона племени». — Он на цыпочках подошел к двери, взялся за ручку, но за спиной прозвучал голос Гизели:

— Глупый — это не буфет. Соседняя дверка!

Он обернулся. Она стояла в проеме двери в невидимом нижнем белье.

— А, конечно. Ты же знаешь, потеря памяти, — он отдернул руку.

— Ничего, что потеря памяти, — отрезала она, — ты не думаешь, что я кого-нибудь еще пускала в спальню, а?

— Не обижайся, — быстро сказал Лафайет, заставляя себя смотреть в угол комнаты, а не на ее фигуру.

Гизель подавилась смешком:

— Ой, мальчик, какой был бы сейчас сюрприз, если бы ты вышел и наскочил на Борако. Один твой вид сводит его с ума от ревности.

— Может, я лучше выйду и поговорю с ним? — предложил Лафайет.

— Не надо слишком-то геройствовать, мой Зорито. Борако пока еще лучше всех владеет ножом, даже несмотря на то что ты его случайно опрокинул. Лучше дай ему время, пусть остынет… — Она подошла к нему, обняла за шею.

— А сейчас лучше поцелуй меня, пока я не остыла, мой любимый!

— А… м-м-м, — протянул Лафайет, когда их губы соприкоснулись. — Я только что вспомнил, что мне нужно…

Гизель сделала быстрое движение, нож блеснул под носом у Лафайета.

— Думаю, ты вспоминаешь не то и не вовремя, мальчик, — сказала она холодно. — Лучше выполняй то, что следует!

— Ты что, все время носишь этот нож при себе? — поинтересовался Лафайет, уклоняясь от занесенного клинка.

— Пока на мне остается последний клочок одежды, чтоб его спрятать, — не без ехидства произнесла она.

— А, — сказал Лафайет. — В таком случае, я имею в виду, что…

— Ты забыл про вино, — сказала Гизель. Она прошмыгнула мимо него, достала бутылку темно-красного цвета, две рюмки на длинной ножке и налила их до краев.

— За наше семейное счастье, — прошептала она и пригубила вино. — В чем дело? Ты не пьешь? — недовольно спросила она, видя, что Лафайет замешкался.

— А… за семейное счастье, — сказал он и выпил.

— А теперь, почему бы нам, э-э, не выпить за… м-м… брачное ложе? — Гизель хихикнула.

— Я потушу свет, — сказал Лафайет и быстро задул свечу.

— Тебе что, неприятно на меня смотреть? — надула губки Гизель. — Ты считаешь меня безобразной?

— Я опасаюсь сердечного приступа, — ответил Лафайет, — можно, я… м-м-м… помогу тебе раздеться?

— Как пожелаешь, кариссимо, — выдохнула она. Пальцы Лафайета прошлись по атласной коже, и шуршащее неглиже оказалось у него в руках. По колену шлепнуло нечто тяжелее чистого шелка — нож в тонких кожаных ножнах. — Теперь бери меня, мой Зорито, я — твоя!

— Ох, я лучше проверю, закрыта ли дверь, — сказал Лафайет, отступая прочь от звука ее голоса.

— Не беспокойся по пустякам в такой момент! — нетерпеливо шептала она.

— Где ты, Зорито?

— А задняя дверь? — настаивал Лафайет, нащупывая в темноте дверную ручку.

— Здесь нет задней двери!

— Я только еще раз проверю, — сказал Лафайет, найдя щеколду. Он распахнул дверь, выскользнул на яркий лунный свет, захлопнул дверь и забил болт на место. За стеной Гизель растерянно звала его, Лафайет быстро спустился с трех крутых ступенек. В тени, футах в пятидесяти от фургона, росло гигантское дерево. От него отделилась грузная фигура Борако.

— Ха! — зловеще сверкнул при лунном свете широкий белозубый оскал. — Выдворила, да? Вот как получается… Так теперь-то я тебя насовсем пристрою. — Борако сорвал с ремня нож и потер его о волосатое предплечье, приближаясь к Лафайету.

— Слушай, Борако, — сказал Лафайет, отступая от него. — Я тебя уже один раз ткнул головой о землю. Видимо, придется повторить…

— В тот раз ты перехитрил меня, — огрызнулся Борако. — Теперь я с друзьями, они будут судьями. — Тут из густой тени выросли три гиганта.

— Ну, раз уж вас четверо, можете сыграть в гольф, — съязвил Лафайет.

Дверь в фургоне непрерывно сотрясалась, раздался пронзительный разъяренный крик, затем гневный стук женских кулачков в стены.

— Эй, ты что с нею сделал? — в голосе Борако звучала угроза.

— Ничего, — ответил Лафайет, — поэтому она и бесится.

Как только шайка бросилась к закрытой двери, Борако, зарычав, набросился на Лафайета. Тот сделал ложный выпад, увернулся и подставил ногу, зацепив ею лодыжку Борако. Путник влетел головой в колесо фургона, и она крепко застряла между большими деревянными спицами. Остальные трое были при деле — они мешали друг другу открыть дверь. Лафайет проскользнул за фургоны, повернулся и дал стрекача, надеясь укрыться в глухом лесу.

3

Битых полчаса О'Лири лежал лицом вниз, скрывшись, как потом он выяснил, в ежевичных кустах, а вокруг то ближе, то дальше раздавались голоса мужчин, обыскивающих кусты. В конце концов их энтузиазм иссяк, и, выругавшись напоследок, они удалились. Наступила тишина. Лафайет выбрался, отряхнул пыль, морщась от разнообразия болевых ощущений, приобретенных за время ночных приключений. Он прощупал пиджак изнутри. Марк III был на месте. Лафайет внимательно вгляделся в темноту вниз по склону. Опасные террасы, образованные в результате выветривания скальных пород, вели вниз.

Он начал спускаться, изо всех сил стараясь не смотреть на черные кроны деревьев внизу. Двадцать минут тяжелого спуска — и Лафайет плюхнулся на широкий выступ отдохнуть.

«Не в форме, — с отвращением подумал он. — Лежу во дворце без всякого движения, только время от времени партия большого тенниса. Старею я от этого. Когда вернусь, придется сесть на диету и регулярно выкладываться. Я буду бегать трусцой рано утром, скажем, десять кругов по садам, пока еще на розах роса, потом хороший легкий завтрак, некоторое время без шампанского, затем, перед ленчем, немного поработаю с нагрузкой…» Он остановился, заслышав внизу, в кустах, слабый звук. Кошка на охоте? Или Борако со своими дружками все еще продолжает поиск?.. Лафайет встал и снова начал осторожно спускаться. Луна зашла за облако. В кромешной тьме он искал точку опоры. Камень сдвинулся под ногой. Он поскользнулся, хватаясь за гибкие корни, неожиданно скатился по крутому откосу и, сильно ударившись, остановился. Мелкие камни вокруг него продолжали катиться вниз.

Некоторое время он лежал неподвижно, прислушиваясь к шорохам, доносившимся сверху. Ночная тишина нарушалась только слабым высоким звуком, будто жужжало пойманное насекомое. Лафайет осторожно встал на ноги. Еще несколько дюймов от места его падения — и выступ обрывался вертикально вниз. По бокам от него было примерно по ярду.

— Ничего себе, О'Лири! Попался, как кур во щи!

Глаза его ухе привыкали к темноте, но внезапно он заметил слабое свечение, исходящее из вертикальной трещины в скале в двух шагах вправо от уступа. Он перегнулся через край, всматриваясь в узкий затененный проем, уходящий в глубь скалы и едва различимый из-за слабого свечения невидимого источника.

«Может, туда можно протиснуться, — подумал он, — ж мажет, там, с другой стороны, тоже есть выход? Или есть, или ух придется провести здесь остаток ночи, ожидая восхода солнца, чтобы Борако и Луппо нашли меня». Не раздумывая, он сделал рывок, нащупал ногой опору и протиснулся в узкое отверстие. Тесный проход уходил на десять шагов вглубь, резво сворачивая направо, и неожиданно открывал широкую прохладную пещеру, залитую призрачным голубым светом.

* * *

Пещера, в которой очутился Лафайет, имела высокий свод, гладкий пол и грубо отесанные стены. Сверхъестественный свет исходил от объекта, расположенного в центре на двух подставках. Объект этот неприятно напоминал гроб. Он имел семь футов в длину, фут в высоту, а ширину до трех футов на одном конце, резко сужаясь на другом. Множество проводков и трубочек тянулось от дна саркофага — если это был саркофаг — вниз, к тяжелому основанию, на котором ядовито-желтым светом горело множество цифр.

Не переживай, успокаивал себя Лафайет. Тут нет ничего, смахивающего на видения. Все совершенно естественно. Скоро снаружи взойдет солнце. Просто здесь оказалась пещера с ящиком, и все…

О'Лири обошел вокруг гроба, если это был гроб. Он упрямо не верил своим глазам, подавляя тенденцию волос встать дыбом на затылке. Больше в пещере ничего не было. Не было и другого выхода из нее. Тишину нарушало мягкое гудение, напоминавшее работу морозильной установки большой мощности.

— Холодильник в форме гроба? Кому это понадобился холодильник в форме гроба? — бодро поинтересовался О'Лири вслух. Но его слова прозвучали глухо, отозвались эхом, и вышло невесело. Лафайет молча приблизился к ящику. Он был покрыт толстым слоем свинца и опечатан полосой губки. Подойдя поближе, он увидел пыль на гладком серовато-зеленом пластике. Лафайет провел пальцем по поверхности, оставляя отчетливый след.

— Пыль за несколько дней или за несколько недель, — заключил он. — Итак, что бы это ни было, здесь оно находится с недавних пор.

Сбоку на ящике оказалась маленькая табличка. Лафайет с трудом различил написанное при слабом освещении.

STASIS POD, MARK XXIV 220 V, 50 A, 12 л.с.

Под этой выразительной надписью были тщательно затерты другие слова, металл выскоблили дочиста. Лафайет почувствовал, что начинает сильно волноваться.

— Опять оборудование Центральной, — прошептал он. — Сначала Главный Референт, да слухи о других таких же приборах в какой-то пещере, а теперь вот это — в другой. Должна быть связь, и эта связь должна увязаться с тем, что я кто-то, а не я…

Он ощупал пластиковый ящик в поисках дополнительных ключей к разгадке его предназначения. Руки чувствовали слабую вибрацию, а также едва ощутимый намек на электрический ток, идущий по поверхности. Палец нашел небольшое углубление. Когда Лафайет его исследовал, глубоко внутри контейнера раздался мягкий щелчок.

Звук прибора сразу изменился, стал ниже тоном. Лафайет, вздрогнув, отпрянул. Из ящика раздались щелчки и треск, как от срабатывающего реле. Звук очень напоминал тот, что бывает при запуске мотора вентилятора. Отсветы мигающих огней падали на плиту. Стрелки на циферблатах пришли в движение и запрыгали, продвигаясь к красным делениям. Лафайет схватил переключатель, который он задел, и отчаянно задергал его, но процесс, приведенный им в действие, спокойно продолжался. Он поискал другой переключатель, но его не было. Встав на четвереньки, Лафайет всматривался в циферблаты прибора, но читались лишь загадочные письмена:

97.1 SBT; ВМ 176… 77…78; NF 1.02; 1АР 15 Kpsc

— Ну, вот я и сделал это, — пробормотал он. Поднимаясь на ноги, он сильно ударился головой о дно контейнера. Голова закружилась. Сквозь мгновенно затуманившееся сознание ему показалось, что верхняя часть ящика медленно поползла в сторону, открывая внутреннюю часть, подбитую красным атласом.

— Похоже на гроб Дракулы, — прошептал он, держась за голову обеими руками. — В нем даже… — Он запнулся, так как из открытого отверстия показалась пара ног в узконосых черных туфлях. — У него даже ноги как у Дракулы… и…

Теперь уже видны были все ноги, обтянутые пурпурной материей. Длинный плащ закрывал колени и бедра. У талии висела тяжелая золотая цепь. Руки с длинными костлявыми пальцами были сложены на широкой груди. На них во мраке сверкали кольца. Появилась белая борода, скрывающая морщинистый, но волевой подбородок. Показался большой ястребиный нос, закрытые глаза под густыми черными бровями, благородная линия лба, пурпурного бархата берет поверх откинутых назад белых локонов.

— Не Дракула, однако, — сообразил О'Лири. — Это Мерлин… Словно зачарованный, Лафайет наблюдал, как грудь спящего поднималась и опускалась. Шевельнулся палец. Губы приоткрылись, раздался вздох. Веки дрогнули, открылись. Лафайет уставился в огромные бледно-фиолетовые глаза, взгляд которых неподвижно сфокусировался на нем.

— Я… о, извините, сэр, — торопливо заговорил О'Лири, — я просто случайно оказался рядом, и я… ах, случайно, кажется… э-э… вмешался в ваши планы. Надеюсь, я не причинил вам серьезного неудобства, — он говорил, пятясь. Гипнотические глаза преследовали его.

— Я пойду за подмогой, — сказал О'Лири, подбираясь к выходу, — и прежде, чем вы успеете опомниться… — Голос его начал терять уверенность, так как пристальный взгляд старика, казалось, буравил его насквозь. Мерлин неожиданно сел. Его благородные черты исказило выражение жестокости. Он глубоко вздохнул, страшно зарычал и бросился вперед…

Словно исцелившись от паралича, О'Лири одним махом подскочил к выходу, протиснулся в узкий проход, ободравшись о трещину в скале. Нога болталась в воздухе. Он за что-то ухватился, поскользнулся, завопил…

И полетел в пространство. Довольно долго он чувствовал порывы ветра, видел звездный полог над собой…

Затем беззвучный взрыв наполнил мир искрами.

* * *

«Как здорово, — мечтал Лафайет, — лежать в большой мягкой кровати, теплой и уютной, без всяких проблем».

«Да, действительно, — шептал успокаивающий голос. — Давай — расслабься и прокрути в уме все события за последние несколько недель. До первой встречи с ним. Это было… где…»

«Кто? — равнодушно спросил Лафайет, — или с кем?»

Ему было не очень интересно. Намного лучше было бы просто пустить все это по морю из черных взбитых сливок…

«Скажите мне! — настаивал голос менее терпеливо. — Где он теперь? И где это? Говорите!»

«Извините, — отвечал Лафайет. — Я сейчас не расположен строить догадки. Найдите кого-нибудь другого для этой игры! Я просто хочу еще чуть-чуть подремать, а потом Дафна принесет мне чашечку кофе и расскажет обо всем, что запланировано на день, начиная с завтрака на балконе…»

Он минуту помедлил, погрузившись в приятные размышления, и не мог вспомнить, какой сегодня день. Воскресенье? Возможно… но как-то не похоже на воскресенье. И что-то еще подспудно сверлило его мозг, когда он подумал об этом. Что-то он должен был сделать…

Он пытался проигнорировать навязчивую мысль и снова заснуть, но все уже нарушилось. Он просыпался нехотя, несмотря на инстинкт подсознания, который говорил о том, что, чем дольше он проспит, тем ему будет приятнее.

Он открыл глаза, посмотрел на навес из переплетенных трав и листьев.

— О, так рано проснулся? — живо спросил веселый голос где-то совсем рядом. — Как насчет легкого завтрака?

Лафайет повернул голову. На него, широко улыбаясь, смотрело круглое лицо в морщинах.

— Кто… — просипел Лафайет и прокашлялся, почувствовав, как сильно пульсирует задняя часть головы. — Кто вы?

— Я? Ну, что касается имени, можете звать меня Лом. В самом деле, имя ничуть не хуже других, правда? А как насчет баварской ветчины, яичницы «бенедикт», овсяного хлеба, слегка обжаренного на несоленом датском масле, и кусочка лимонного мармелада и, конечно, кофе? Он в новоорлеанском стиле. Надеюсь, не возражаете против капельки цикория?

— Не говорите мне об этом, — прошептал Лафайет, у которого слюнки потекли. — Я умер и попал туда, куда попадают сознательные грешники.

— Вовсе нет, дорогой сэр. — Хозяин Лафайета слегка прищелкнул языком. — Вы малость ушиблись, но ничего, мы вас скоро приведем в полный порядок.

— Прекрасно… но… где я? — Лафайет поднял голову и увидел грубые стены навеса из палок и яркое солнце весеннего утра, пробивающееся сквозь дверь.

— Да, вы разделяете со мной мое скромное жилище, — сказал Лом. — Извините за несколько примитивное убранство, но здесь сделано все, что возможно из подручных средств, э?

— А мы раньше не встречались? Ваш голос кажется мне знакомым.

— Сомневаюсь… хотя кто знает, а? — Лом лукаво посмотрел на О'Лири.

— Последнее, что я помню, — сказал Лафайет, — это как я падал с утеса… — Он шевельнулся, пытаясь сесть, но боль пронзила правую руку.

— Ой, вы лучше не двигайтесь, — поспешно сказал старик. — Понимаете, вы неудачно упали. Но вам повезло, что вы пролетели мимо ряда верхушек деревьев, а потом упали в заросли папоротника.

— Который час? — спросил О'Лири. — Какой сегодня день?

— О, я бы сказал, что сейчас пол-одиннадцатого, — весело ответил Лом.

— А какой день… м-м-м. Боюсь, я потерял счет.

— Но когда я вас нашел, была прошлая ночь, или, точнее, раннее утро. Боже, какой вы устроили грохот!

— Пол-одиннадцатого, о, боги! Я теряю время. — О'Лири еще раз сделал попытку подняться, во Лом вновь заставил его лечь.

— Милый друг, не думайте пока выходить. Боюсь, последствия будут самые серьезные.

— Они будут вдвое серьезнее, если я не пойду своей дорогой, — запротестовал О'Лири, но обмяк и лег. Лом повернулся и, подняв уставленный яствами поднос, поставил ему на колени.

— Ну вот. Кусочек-другой — и вам полегчает.

— Да, но, — начал было Лафайет и набрал полный рот яичницы, от которой шел мягкий пар. — М-м-м, ням-м-м ням-м-м-м.

— Вот так, молодец, а теперь кусочек ветчинки, ну?

— Вкусно! — оценил Лафайет, не переставая жевать. — Но вы не понимаете, мистер Лом, я на деле не тот, кем кажусь. То есть, у меня есть неотложные важные дела. — Он откусил большой кусок горячей масленой гренки. — Понимаете, я должен… — Он помедлил; под мягким взглядом доброго старика дело, о котором он собирался поведать, казалось слишком нереальным. — …А… сделать кое-какие дела, — сказал он, — а потом, я должен… м-м-м… сделать кое-какие другие дела.

— Конечно, — сочувственно кивнул старик. — Кусочек мармелада?

— Я вовсе не хочу казаться таинственным, — продолжал Лафайет, принимаясь за бледно-зеленое желе, — но это очень секретно, понимаете?

— А-а… По правде, я никак не мог понять, что это вас занесло на высоту, но если вы по делу… — Лом понимающе улыбнулся.

— Совершенно верно. А теперь скажите, сколько отсюда до города. — Лафайет вытянул шею и посмотрел через щель в стене. Похоже, что все вокруг было покрыто дикорастущей листвой.

— Недалеко, ворона долетит, — ответил Лом. — Но, должен признаться, что трудновато вести переговоры между городом и здешними местами.

— Можно мне спросить, — сказал Лафайет, от души хлебнув кофе, — почему вы здесь живете совсем один?

Старик вздохнул:

— Действительно, здесь одиноко. Но спокойно. Созерцательный образ жизни имеет свои преимущества.

— Что вы делаете, когда идет дождь? — настаивал Лафайет, заметивший дыры в крыше из листьев папоротника, сквозь которые виднелось ярко-голубое небо.

— О, я принимаю соответствующие меры. — Лом ушел от проблемы, махнув рукой.

— Похоже, вы управляетесь здесь очень неплохо, — согласился Лафайет.

— Люди свыкаются с некоторыми неудобствами, — сказал Лом извиняющимся тоном.

— Само собой… Я не собираюсь совать нос не в свое дело, мистер Лом.

— Просто Лом, не надо мистер. Я пренебрегаю светскими титулами.

— О! Ладно, Лом, завтрак мне, конечно, очень понравился. Но сейчас мае действительно необходимо отправиться в путь.

— Глупости, мой мальчик. Вам нельзя двигаться по крайней мере неделю.

— Вы же еще не все знаете, Лом. От одного моего вовремя сказанного слова зависит будущее королевства!

— У меня идея, — живо предложил Лом. — Может, я передам ваше сообщение?

— Очень любезно с вашей стороны, Лом, но дело слишком важное, чтобы доверить его кому-то другому.

Лафайет отодвинул поднос, сел, игнорируя рой ярких огоньков, плывших перед глазами. Он свесил ноги с узкого тюфяка, на котором лежал, и с беспристрастным интересом стал наблюдать, как пол подскочил и нанес ему жуткий удар по голове.

— …действительно нельзя! — расплывался голос Лома. Лафайет опять лежал в постели, часто мигая от дурманящего тумана в голове.

— Я не отвечаю за последствия!

— Кажется… чуть слабее… чем думал, — задыхался Лафайет.

— Да, в самом деле. А теперь сообщение: что мне передать?

— Это благородно с вашей стороны, Лом, — слабо ответил Лафайет. — И вы не пожалеете об этом. Пойдите прямо к принцессе Адоранне, или нет, лучше сначала к Дафне. Это графиня Дафна О'Лири. Бедная девочка с ума сойдет! Скажите, где я и что… — О'Лири помолчал. — Что, ох, есть какие-то артефакты…

— Какие артефакты?

— Извините, не могу вам сказать. Но в любом случае эти артефакты есть. Скажите ей, что в этом будет очень заинтересован Никодеус. И они спрятаны…

— Спрятаны… — подсказывал Лом.

— Ну, я не могу вам сказать, где. Это очень опасная информация, вы ведь понимаете. Но если она свяжется с кем нужно, то он ей покажет, где.

— Могу я узнать имя того, кто нужен?

— Секретно, — сказал О'Лири. — С этим все. Вы можете все это запомнить?

— Думаю, могу, — ответил Лом. — Что-то где-то спрятано, и кто-то может ей сказать, где это находится.

— Хм-м. Если такое сказать, то мало что понятно.

— Мальчик мой, посмотрите правде в глаза: это ведь дребедень какая-то.

— В таком случае… мне придется идти самому, несмотря ни на что.

— Если бы вы могли хоть капельку яснее выразиться…

— Невозможно.

— Для вас также невозможно пуститься в путь, пока вы не наберетесь сил.

— Тем не менее, я иду.

Лом задумчиво потер подбородок.

— Хм-м. Послушайте, мой мальчик, если уж вы решились — а я вижу, что да, — мне, конечно, и в голову не придет вам воспрепятствовать. Но отчего бы вам не отдохнуть еще минут пять. Ну, чтобы переварить завтрак — только спазма желудка вам и не хватает. А потом я вас быстренько выведу на дорогу.

— Ладно. Нужно заметить, меня слегка шатает… — Лафайет лег и закрыл глаза.

— Не спать! — сказал он про себя. — Головокружение пройдет, как только я встану на ноги и начну двигаться. Это не может быть далеко… через час-другой приду на какую-нибудь ферму, найму повозку — и рано утром буду во дворце… дозвонюсь…

* * *

— Да? — ответил телефонист. — Центральная слушает. Говорите, пожалуйста!

— Это Лафайет О'Лири. Я звоню из Артезии. Локус Альфа 9–3.

— Извините, сэр. Такого пункта нет в справочнике Центральной. Пожалуйста, перезвоните.

— Подождите минуточку! Не кладите трубку! Мне, может, только через несколько лет удастся опять до вас дозвониться. А это срочно! Это касается тайника с незаконным оборудованием, которое украли из Центральной.

— Никто не докладывал о пропаже оборудования, сэр. Прошу вас повесить трубку, схемы нужны.

— Я видел его! Есть прибор, который называется Главный референт и еще что-то, на чем написано STASIS POD. И мне сообщили о целой пещере с другим оборудованием.

— Весьма неправдоподобно, сэр. Вероятно, вы заблуждаетесь.

— Говорю же вам, я его видел! Фактически Марк III у меня сейчас в потайном кармане куртки! Я знаю, о чем говорю! Я аккредитованный заочный агент Центральной! Если вы не верите мне, поговорите с Николасом. Он все подтвердит!

— В нашем справочнике служащих никто не числится под таким именем.

— Значит, ваши записи неточны. Он тот, кто помог мне раскрыть заговор Горубла о захвате страны!

— Да, сэр! И как же вас зовут?

— О'Лири! Лафайет О'Лири! Сэр Лафайет О'Лири!

— Ах, да! Это имя у меня записано… Но ваш голос не соответствует кодовому образцу О'Лири, и визуальное изображение не похоже на фото мистера О'Лири в нашей картотеке. Из этого я должен сделать заключение о том, что вы — самозванец. Наказанием…

— Я не самозванец! Я просто так выгляжу! Я могу объяснить!

— Хорошо. Объясните.

— Ну, на самом деле объяснить я не могу, но…

— Если вам больше нечего добавить, сэр, я должен прервать этот разговор немедленно. Спасибо за звонок.

— Нет! Подождите! Вам нужно передать информацию кому следует, пока не слишком поздно. Алло! Алло! Центральная!

* * *

Лафайет с трудом приходил в себя — он еще слышал собственные крики. «Наверное, задремал», — пробормотал он, оглядывая хижину. Лома нигде не было. Свет снаружи казался другим, сумеречным.

— Сколько же я проспал? — прошептал О'Лири. Он через силу встал. Голова была легкой, ноги не подкашивались.

— Лом! Где вы? — позвал он. Ответа не последовало. Лафайет вышел. Хижина — шаткая лачуга из палок и листьев — была окружена площадкой диаметром не более двадцати ярдов, окруженной высоким кустарником, за которым отдаленные вершины гор высоко поднимались в окрашенное сумерками небо.

— Боже! Уже почти темно! Видно, я проспал несколько часов! — Лафайет продрался сквозь кольцо кустарника и остановился как вкопанный. У его ног обрывался на головокружительную глубину вертикальный утес. Он резко отпрянул. Через пять минут до него дошло, в какое он попал положение.

— Изолирован! — прорычал он. — Заброшен на столовую гору. Следовало бы подумать, прежде чем довериться типчику, живущему в травяной хижине, да на баварской ветчине…

Далеко внизу расстилалась зеленая опрятная долина с образцово возделанными полями и извивающимися дорогами. Вдали сверкали башни дворца, ярко-красные от заходящего солнца. Самый близкий пик, маячивший над воздушной бездной, окружавшей Лафайета, был, по его мнению, милях в пяти.

— Я сюда упал, да? Откуда? И как только этот маленький тщедушный старичок приволок в эту хижину мои сто семьдесят пять фунтов без посторонней помощи? Видно, я был чокнутый, раз не учуял предательства.

Неожиданно мелькнула мысль, Лафайет схватился за куртку.

Марк III исчез.

* * *

— Здорово тебя обошли, О'Лири! — поздравил он сам себя после получаса безрезультатных поисков на плоскости в пол-акра. — Ты прямо как чемпион прошел каждый дюйм пути. С той самой минуты, когда ты получил эту идиотскую записку, ты был олицетворением проницательности. Тебе бы не удалось зайти в более безнадежный тупик, даже если бы это было запланировано.

Он остановился, прислушиваясь, как эхо вторило его словам.

— Запланировано? Конечно же все было запланировано, но не тобой, болван! Рыжий Бык, верно, был замешан в этом; может, кто-то заплатил ему, чтоб он подвел меня, а потом… — Он призадумался. — А потом… что? Зачем было по-бандитски нападать на меня, давать мне чужое лицо и сажать меня на вершину горы?

— Я не знаю, — ответил он. — Но сейчас это оставим. Сейчас важнее спуститься. Лому это удалось. Мне тоже следует этого добиться.

— Может, он использовал веревки?

— А может, я кенгуру?

— Возможно. Давно не проверял?

Лафайет осмотрел свои руки, ощупал лицо.

— Пока я Зорро, — заключил он. — Это хуже.

— А там, внизу, кто-то еще на свободе. И вполне вероятно, что он может сместить Артезию в другой континуум. А что ты тут сделаешь? — Как бы в ответ на его вопрос небо задрожало, словно дефектный отрезок кинопленки, и потемнело, но не постепенно, а резко переходя от ранних сумерек к глубокому мраку. Пушистые розовые облака, плывшие у близлежащей вершины, пропали, исчезли из поля зрения, как пыль под тряпкой. И это еще не все. В тот самый головокружительный момент О'Лири понял, что ушла сама вершина, равно как и соседние. Он увидел, что остатки света растворились и оставили его в кромешной тьме. Он сделал шаг назад и почувствовал, что почва под ногами становится мягче и мягче. Он проваливался, падая все быстрее в черную пустоту.

4

Ветер с воем бил в лицо Лафайета. Инстинктивно он расставил руки, как бы замедляя безудержное падение. Струя воздуха сначала слегка рванула, будто для пробы, а затем накатила мощной волной, от которой затрещали кости в плечах. Он автоматически взмахнул руками, складывая их под углом, чтобы загородиться от потока воздуха. Он почувствовал рывок притяжения, ответный подъем гигантских крыльев, почувствовал, что с уверенной скоростью взлетает высоко во тьму.

— Господи! — вырвалось у него. — Я лечу!

* * *

Взошла луна, обнаружив далеко внизу лесной пейзаж. На мгновение Лафайет испытал бешеное желание ухватиться за что-нибудь, но инстинкт, приобретенный вместе с крыльями, предупредил его судорожное движение внезапным, захватывающим дух снижением.

— Спокойно! — раздался полуистерический крик в какой-то части его мозга. — Пока ты спокоен, все будет хорошо.

— Прекрасно, но как мне приземлиться?

— Об этом будешь беспокоиться потом.

Одинокая птица, похоже сова, подлетела, оглядела его холодными птичьими глазами и улетела по своим совиным делам.

— Может, мне удастся продлить полет? — подумал он. — Если долечу до столицы и Дафны… — Он безуспешно осматривал горизонт в поисках городских огней. Он осторожно попробовал развернуться, но грациозно исполнил круг влево. Внизу до горизонта расстилалась темная земля, беспросветная, хоть глаз выколи.

— Я пропал, — прошептал О'Лири. — Никто еще в жизни так не влипал!

Он попробовал взмахнуть руками, мгновенно потерял скорость и вошел в плоский штопор.

Он силился выправиться, постепенно выпрямился и полетел ровно.

— Это коварнее, чем кажется, — сказал он, задыхаясь, чувствуя, как его сердце сильно бьется в груди, а может, это был просто порыв ветра? Трудно сказать. Вообще трудно что-либо сказать, таскаясь в этой темнотище. Нужно спуститься, ступить ногами на землю…

Он накренил крылья, горизонт медленно поплыл вверх; звук ветра в ушах стал выше. Воздух стал бить сильнее.

— Пока все в норме, — поздравил он себя. — Я просто буду держать курс, пока не наберу скорость, потом вырвусь и… — Он заметил, что горизонт поднялся еще выше. Фактически ему пришлось изогнуть шею, чтобы его увидеть. И даже когда он закатил глаза вверх, горизонт продолжал отдаляться.

— Боже мой! Я вертикально падаю! — Он сжал растопыренные пальцы, но это было все равно что сунуть руку в Ниагарский водопад.

— Ничего такого не было в свободном полете, — пробормотал он, скрипя зубами от усилий. — И чего я не отрастил несъемные прочные крылья, пока я этим занимался…

Гряда гор, поросшая деревьями, неслась ему навстречу с невероятной скоростью. Лафайет положил все силы на последнюю попытку спастись. Он силился напрячь крылья и тщетно ими хлопал. Темная масса листвы вырастала перед ним…

С оглушительным грохотом он пробил зеленый заслон, чувствуя, как ломаются ветви… или кости. Что-то сильно ударило его по голове и скинуло в бездонную тишину.

«Как хорошо, — размышлял в полусне Лафайет, — лежать на снежном берегу и грезить, что ты в большой мягкой кровати, теплой и уютной. А поблизости пахнет ветчиной, яичницей и кофе…»

Он немного задержался на этих приятных мыслях и удивился, почему все это кажется таким знакомым. Что-то его подспудно тревожило. Он смутно ощущал, будто это с ним уже было.

«О, нет, нет! — он решительно оборвал цепь своих размышлений. — Я знаю, что со мной не все в порядке. Это галлюцинация, но я ей не поддамся без борьбы…»

«Ты и прежде тоже так думал, — возразил бесстрастный голос опыта. — Но в прошлый раз это не прошло и сейчас не поможет. У тебя проблемы, О'Лири. Просыпайся и приступай к их решению!»

«Но есть хоть одно утешение, — пришел он к заключению. — Какие бы проблемы передо мной ни стояли, они не так глупы, как те, что мне снились. Уже вот крылья есть. И шайка Путников за мной по следу, и ожившая мумия, и…»

«Не смотри сейчас, О'Лири… у тебя будет шок».

Лафайет приоткрыл один глаз. Сквозь занавес необычно больших листьев он смотрел на верхушки деревьев в отдалении… верхушки деревьев размером с цирковой тент. Они виднелись насколько мог охватить пространство глаз. Он судорожно хватался в поисках опоры, его взгляд упал на ровную поверхность грубой шоколадно-коричневой коры, на которой он лежал.

— О, нет! — сказал он. — Это, должно быть, не шутка. Я на самом деле не разбился о вершину дерева, когда превратился в человека-птицу.

Он начал карабкаться, пытаясь встать, но почувствовал острую боль. Она начиналась примерно за десять шагов от кончика пальца и горячей волной выстреливала вверх, к шее. Повернув голову, он увидел громадное золотистое крыло, раскинутое над широким суком, на котором он лежал. Перья были испачканы и в беспорядке. Он попробовал свести лопатки и заметил соответствующее движение незнакомых конечностей, сопровождающееся еще одним приступом острой боли. Это напоминало боль, когда случайно надкусишь осколочек кости чувствительным зубом.

— Это правда, — с удивлением констатировал Лафайет. Он осторожно сел, нагнулся и посмотрел вниз сквозь густую листву. Где-то внизу была земля.

— А я здесь, наверху, со сломанным крылом. Одному Зорпу известно, как это высоко. Значит, спуститься мне будет трудно. — Он присмотрелся к ветви под собой. Шириной она была в два ярда и шла под лиственными сводами к затененной колонне ствола.

— Похоже, диаметр футов пятьдесят. Такого не бывает. В Артезии нет таких деревьев, и нигде нет, особенно с листьями как у переросшего платана.

— Правильно, — быстро решил он. — Мило рассудил. Дерева не может быть, твоих крыльев не может быть, все это невозможно. И что же теперь делать?

— Спускайся вниз.

— И тащить сломанное крыло?

— Если у тебя нет идеи получше.

— Выбирай, О'Лири, — прошептал он. — Дерзай и разбейся насмерть либо останься здесь и умри со сравнительным комфортом.

— Поправочка, — напомнил он себе. — Ты не можешь умереть, пока Рыжий Бык жаждет продать запасы Горубла за обед с цыпленком любому проходимцу.

— Кроме того, — приободрился он, — я еще и сам съем несколько обедов с цыпленком.

— Вот это по-нашему! Вперед и вверх! Сказано — сделано!

Лафайет встал, превозмогая боль и поддерживая поврежденную конечность. Повернув голову, он увидел, что крылья растут от спины между плечами и основанием шеи. Грудь вздута, как у голубя, мускулы твердые. Он проверил их, потыкав длинными тонкими пальцами, которые были ему незнакомы. Его лицо, судя по результатам ощупывания, было узким с высокими скулами и маленькими, близко поставленными глазками. Кустики волос росли углом на лбу. Даже без зеркала он знал, что они черные и блестящие, а глаза зеленые и лучистые, зубы белоснежные, а лицо загорелое.

— Прощай, Зорро, — прошептал он. — Было отчасти приятно быть тобой. Интересно, кто я теперь? Или что?

В листьях кто-то захлопал крыльями, раздалось резкое «кви-кви!». На него налетела маленькая белая птичка. Лафайет сильно стукнул ее от неожиданности, почти потерял равновесие и громко взвыл от пронзительной боли в крыле, пытаясь найти опору. Птичка выжидала, непонимающе квикая. Через минуту к ней присоединились еще две. Лафайет прислонился спиной к ветви и отражал их беспрерывные попытки прорваться ближе.

— Прочь! Будьте вы прокляты! — кричал он. — Мало мне горя, еще не хватало, чтобы меня клевали кровожадные какаду!

Птицы все слетались. Издавая негодующие пронзительные крики, они кружились над головой Лафайета. Он пятился по ветке. Птицы преследовали. Лафайет уперся спиной в гигантский ствол. Теперь вокруг него хлопало крыльями не менее дюжины птиц.

— Подождите, по крайней мере, пока я не умру! — кричал он.

Внезапно рядом раздался резкий свист. Все птицы в мгновение ока разлетелись. Ветвь под ногами Лафайета слегка задрожала. Лафайет насторожился. Показалась маленькая изящная фигурка, окутанная плащом из перьев.

— Нет, не плащом, — О'Лири присмотрелся повнимательнее, — крыльями.

В десяти шагах перед ним стоял еще один человек-птица.

* * *

Мужчина был узкоплечий, узколицый, с длинным острым носом, поджатыми губами и треугольными бровками над светлыми сверкающими глазами. На нем были облегающие зеленые брюки, свободная туника, украшенная золотыми петлями на манжетах. Ноги босые. Длинные хрупкие пальцы ног захватывали грубую кору.

— Ит ик икик; риз изит тиз тиззик ик? — спросил пришелец высоким музыкальным голосом.

— Извините, — сказал Лафайет, замечая, как неловко слетело слово с его губ. — Я не… ох, не понима-а-ю вашу т-а-а-рабарщину.

— Тиб, ит, ик икик; рзи изит тиз тиззик ик, изйик! — Тон летающего человека был нетерпелив, но вряд ли Лафайет это заметил. Какой-то частью своего ума он воспринимал лишь серию свистящих отрывистых звуков, но другой — различал смысл речи:

— Я спросил, в чем дело? Ты что, ел ягоды сники?

— Не, — ответил Лафайет, но почувствовал, как произнес нечто вроде «ниф». — Я думал, может, этот зик-зик нашел червяка зазз, — ясно проступил смысл сквозь жужжание и пощелкивание.

— Я думаю, они пытались меня живьем съесть, — сказал О'Лири и услышал, как сам выводит такие же рулады.

— Хаз, ты хорошо себя чувствуешь? — Летающий человек подошел быстрой семенящей походкой. — Ты говоришь, как будто у тебя каша во рту.

— Если честно, — ответил О'Лири, — я не слишком хорошо себя чувствую. Боюсь, у меня головокружение от высоты. Ты не мог бы мне сказать, как быстрей спуститься?

— Сбоку, конечно, как же еще? — Летающий человек удивленно уставился на Лафайета. Он скользнул взглядом по крылу О'Лири, которое тот прислонил к стволу для опоры. — Эге… похоже… вот те раз, чего ж ты молчишь? Или это фриблярная кость сломана, или ковылять мне по земле!

— Полагаю, — ответил Лафайет, но вдруг ему показалось, что голос раздается откуда-то издалека. — Полагаю… это так… к тому же…

Сознание покрыла пелена тумана. Он сообразил, что его подхватили чьи-то руки, слышал над собой щебетанье и свист, чувствовал, что его несут по неровной тропе, поднимают, тянут. Он ощущал приступы боли от перелома, слабые и отдаленные, а потом — момент давления — давления внутри костей, в мозгу, мгновение странного головокружения, будто мир вывернулся наизнанку.

Затем была прохлада и тьма и запах камфары; он утопал в мягкой постели под шепот, растворившийся в мягком зеленом сне.

* * *

— Уже три раза, — проговорил он, просыпаясь. — Мой череп больше не выдержит.

— Чего, Тазло, милый? — прошептал мягкий нежный голос.

— Ударов тупым предметом, — ответил О'Лири.

Он с трудом открыл глаза и взглянул на пикантное женское лицо, склонившееся над ним с выражением нежного участия.

— Бедный Тазло. Как это случилось? Ты всегда так искусно летал…

— Ты правда здесь? — спросил Лафайет. — Или это еще сон?

— Я здесь, мой Тазло. — Мягкая рука с изящными пальцами нежно дотронулась до щеки Лафайета. — Очень больно?

— Очень, если учесть, что мне пришлось вынести. Странно. Хожу месяцами, да что там месяцами — годами, ни разу не споткнувшись, и вдруг — бам, плюх, бах! И мою голову начинают использовать как макет для отработки ударов. Вот как я всегда могу сказать, что приключение начинается. Но больше я уже не в силах терпеть.

— Но теперь ты в безопасности, милый Тазло.

— У-у-у-х, — он лениво улыбнулся девушке. — А вот и награда за непоседливый образ жизни: эти восхитительные сновидения перед пробуждением.

Он осмотрел комнату. Она была круглая, стены из дерева вертикальной структуры. Темный отшлифованный пол, очень высокий потолок, теряющийся в сумраке, сквозь который пробивался луч света. У кровати, на которой он лежал, была резная подставка и мягкий как пух матрац.

— Полагаю, минуту спустя я обнаружу, что сижу на острой ветке на высоте сто ярдов над узким ущельем, которое поросло кактусами или кишит крокодилами, — покорно сказал он, — но пока мне не на что пожаловаться.

— Тазло, пожалуйста… — Ее голос прервался от сдавленных рыданий. — Говори вразумительно, скажи, что ты знаешь меня, твою маленькую Сисли Пим.

— Ты Сисли Пим, моя милая?

— Я Сисли Пим, твоя суженая! Ты меня не помнишь?! — Миниатюрное личико сморщилось от слез, но она сдержалась усилием воли и выдавила слабенькую улыбку. — Но ты не виноват, я знаю. Это ты ударился головой и стал странным.

— Я странный? — Лафайет снисходительно улыбнулся. — Я единственный нормальный во всем этом глупом сновидении, нет, ты, Сисли, не глупость, ты просто восхитительна…

— Ты так считаешь? — Она очаровательно улыбнулась. При слабом освещении Лафайет решил, что ее волосы похожи на султаны из перьев. Бледно-фиолетовые, они обрамляли ее лицо сердечком.

— Да, конечно! Но все остальное — это мои типичные сновидения перед тем, как проснуться. Вот и этот язык, на котором я говорю, всего лишь плод моего подсознания для завершения окружающей картины — просто тарабарщина какая-то, но сейчас он кажется вполне осмысленным. Плохо, что я не могу записать это на магнитофон. Интересно было бы узнать, имеет ли этот язык свою систему, или это просто набор случайных звуков.

— Тазло, пожалуйста, не надо! Ты меня пугаешь! Ты… ты даже говоришь не по-своему!

— Действительно, — признал О'Лири. — На самом деле меня зовут Лафайет О'Лири. Но не пугайся, я не опасный.

— Тазло, не надо! — прошептала Сисли. — Вдруг Уизнер Хиз тебя услышит?

— Кто это?

— Тазло, Уизнер Хиз — смотритель Таллатлона! Он может не понять, что ты просто бредишь, потому что ударился головой! Он может всерьез принять твои речи, будто ты кто-то другой! Вспомни, что случилось с Фуфли Ханом!

— Боюсь, я забыл. Что случилось с бедным стариком Фуфли?

— Они… Они заставили его слушать пение до умопомрачения.

Лафайет прищелкнул языком:

— Сисли, если уж кто высидит на концерте королевской филармонии Артезии, то никакой другой хор ему не страшен. — Лафайет сел и ощутил острую боль в пояснице. Эта боль начиналась где-то в воздухе фута на два выше и влево от лопатки. Он повернул голову и увидел кипу белых повязок, из которых торчали довольно грязные золотисто-коричневые перья.

— Как… вы все здесь?

— Кто? — тревожно спросила Сисли. — Тазло, надеюсь тебе не мерещатся невидимые враги?

— Я говорю об этих чертовых крыльях, — ответил Лафайет. — Мне снилось, что я летел по воздуху легче легкого, а потом разбился о верхушку дерева. Затем последовало нечто вроде нападения плотоядных голубей, потом появился человек-птица и… и это все, что я помню. — Он потер голову. — Смешно, сейчас мне следовало бы уже проснуться и хорошенько повеселиться по поводу всего этого.

— Тазло, ты бодрствуешь! Разве ты не видишь? Ты здесь, в Таллатлоне, со мной!

— А до того как я начал летать, — продолжал Лафайет, хмурясь от напряжения мысли, — я был изолирован на вершине горы. Совершенно явная символика, отражающая мое ощущение изоляции вкупе с проблемой. Понимаешь, я нашел Главный Референт — разновидность прибора вероятностных энергий, думаю, украденного из Центральной. Я ужасно намучился, пытаясь добиться разговора с властями…

— Тазло, забудь об этом! Это был просто страшный сон! Теперь ты проснулся! Ты совсем поправишься, как только заживет твое крыло!

— Я считаю, что если восстановить все события сна сразу же после пробуждения, то можно зафиксировать его в сознательной памяти. Итак, надо подумать: в пещере находился человек — это было привидение. Он был, пожалуй, под чарами, если не учитывать, что логическая часть моего мозга сохранила нечто под названием STASIS POD, чтобы все рационализировать. Предположим, он олицетворяет Мудрость. Но факт его нападения наводит на мысль, что у меня скрытый страх перед непознанным.

— Тазло, может, нам выйти на солнышко, чтобы рассеялись эти нездоровые фантазии…

— Постой, это же очень интересно. Я и не знал, что можно проводить самопсихоанализ, разбирая собственные сны! Я всегда думал, что верю в Науку, а на самом деле она меня подспудно пугала! Так, теперь посмотрим: был еще старичок, похожий на ангелочка. Он нашел меня, когда я упал с утеса, принес меня домой и накормил роскошным завтраком, — Лафайет улыбнулся при воспоминании.

— Тогда даже не казалось странным, что у человека, живущего в травяной хижине, полный холодильник гастрономических продуктов.

— Ты голоден, Тазло? У меня прекрасный большой булфрут, только что сорван.

— Конечно, отчего бы и нет? — Лафайет довольно улыбнулся девушке. — Я могу попробовать все, что в этом сне, включая тебя… — Он поймал ее руку и нежно поцеловал в губы.

— Тазло! — Сисли взглянула на него, и было ясно, что она приятно удивлена. На близком расстоянии он видел бархатисто-гладкую поверхность ее щеки, длинные ресницы, обрамляющие светло-зеленые глаза, и пушистые кудрявые перья на гладком лобике.

— Ты хочешь… ты правда хочешь…

— Хочу чего? — рассеянно спросил Лафайет, впервые замечая грациозные белые крылья, закрывающие Сисли словно сверкающим плащом из перьев.

— Ты хочешь жениться на мне!

— Подожди минуточку, — улыбнулся Лафайет, — с чего ты это взяла?

— Но ты… ты же поцеловал меня, да?

— Ну, конечно, а кто бы это не сделал? Но…

— О, Тазло! Это самый чудесный миг в моей жизни! Я должна сейчас же сказать папе! — Она вскочила — изящное миниатюрное существо, сияющее от счастья.

— Погоди минуточку… давай не будем никого вводить в этот сон. Мне нравится именно так, как есть!

— Папа будет так счастлив! Он всегда мечтал об этом дне! Я на минуточку, мой самый дорогой, я сразу вернусь. — Сисли повернулась и исчезла. Лафайет неуверенно встал, помычал от боли в перевязанном крыле, поковылял за ней и… налетел на твердую стену. Он отступил, ощупал грубо отесанную поверхность дерева в поисках двери, в которую вышла Сисли.

— Она должна быть здесь, — пробормотал он. — Я видел ее собственными глазами, или уж хотя бы теми глазами, которыми пользуюсь сейчас… — Но несколько минут поиска не привели ни к какому результату: стена была сплошной.

— Мой мальчик! — раздался за спиной свистящий носовой голос. О'Лири пришел в смятение: посреди комнаты стоял угловатый морщинистый древний старик. На лице его светилась беззубая улыбка.

— Моя малышка только что сообщила мне счастливую новость! Поздравляю! Я, конечно, согласен, милый юноша! Приди в мои объятия! — Старик бросился вперед, чтобы обнять Лафайета, который с недоумением уставился поверх лысой головы старика на пару молодцов с рельефными бицепсами, которые молча появились и встали возле Сисли Пим, скрестив руки на груди с выражением скуки и снисходительности.

— Папа сказал, что церемонию можно провести прямо сегодня вечером, Тазло! — воскликнула Сисли. — Правда, здорово?

— Все произошло слишком быстро, — ответил Лафайет, — вы делаете поспешные выводы. — Он помедлил, неожиданно заметив, что лица двоих молодых людей — по-видимому, ее братьев — нахмурились.

— Что ты имеешь в виду? — спросил один из них.

— Я хочу сказать, что… мне, конечно, очень нравится Сисли… но…

— Но что? — запальчиво перебил второй молодец.

— Но я не могу… то есть… ну, черт побери, я не могу жениться на ней или еще на ком-нибудь!

— Эй! В чем дело? — прощебетал старик, отступая и царапая Лафайета взглядом, как острыми когтями. — Не можешь жениться на моей дочери?

Сисли Пим издала жалобный вопль. Оба брата угрожающе наступили.

— Я хочу сказать… Я не могу быть женихом! — выпалил Лафайет, отступая на шаг.

— Как это… не можешь? — заинтересовался старик.

— У тебя запас желудей есть, так? — напомнил один из братьев.

— Гнездо у тебя подходящее, так? — наступал другой.

— И ты же поцеловал ее, — вновь вмешался первый брат.

— И она не возражала, — поддержал его второй, — значит, она согласна, так?

— А тогда, какие могут быть препятствия? — прокаркал старик, будто дело было уже решенное.

— Просто… просто…

— Тазло… ты не… не… не…

— Надеюсь, ты не хочешь сказать, что уже обещал какой-нибудь другой девице в Таллатлоне? — с угрозой спросил один из братьев, тот, что был покрупнее.

— Конечно, нет! Но я не могу просить Сисли Пим выйти за меня замуж, — твердо сказал Лафайет. — Сожалею, что поцеловал ее. Я не имел это в виду.

Внезапно сверкнул стальной клинок, и в горло Лафайета уперся конец ножа, который сжимал в сильном смуглом кулаке меньший брат.

— Сожалеешь, что поцеловал мою сестру, да? — прошипел он.

— Нет, на самом деле я не сожалею, — заявил Лафайет и сильно наступил на подъем ноги нападавшего, одновременно отбивая запястье и ударяя кулаком в ребра.

Юноша согнулся, кашляя и прыгая на одной ноге.

— Между прочим, мне это очень понравилось, — вызывающе заявил О'Лири. — Но факт есть факт. Я никогда ранее не встречал Сисли, я ее увидел всего десять минут назад. Как же вы можете желать, чтобы она вышла замуж за незнакомца?

— Никогда не видел? — голос старика дрогнул, он жестом показал второму брату, чтобы тот не подходил. — Что это значит? Вы же вместе выросли! Вы же почти ежедневно встречались в течение последних двадцати двух лет!

— Папа, кажется, я поняла! — вскрикнула Сисли, кидаясь между Лафайетом и своими родственниками. — Бедный Тазло считает, что в его состоянии было бы нечестно жениться на мне.

— Состояние? Какое состояние? — раздраженно спросил отец.

— При падении, когда он сломал крыло, он ударился головой и потерял память.

— Это звучит правдоподобно, — заметил старший брат.

— Во-первых, как его… хм… угораздило упасть? — проворчал младший, потирая область желудка, запястье и голень одновременно.

— Да, как же это ты упал, Тазло? Ведь никто же не падает? — спросил старик. — Такой мастер полета, как ты!

— Это длинная история, — коротко ответил Лафайет. — Вы не поймете…

— Пожалуйста… ну как он вам расскажет? — спросила Сисли. — Он же ничего не помнит!

— Однако он вспомнил, как целуют ничего не подозревающих девиц, — прорычал младший брат.

— Послушайте, парни, давайте просто забудем об этом. Я признаю свою ошибку, прошу прощения, если ввел вас в заблуждение…

— В заблуждение? Эта глупая гусыня прилетела к нам на всех парах, выпалила радостную весть, и ее слышала половина обитателей! Теперь мы станем посмешищем, особенно, если уйдем и оставим вас в комнате без присмотра!

— Ну, тогда я куда-нибудь уйду. Я не ищу неприятностей. Только укажите мне, где ближайший телефон…

— Ближайший что?.. — три голоса прозвучали как один.

— Ну, тогда телефонную станцию. Или полицейский участок. Или остановку автобуса. Мне нужно сделать сообщение…

— О чем он говорит?

— Бредит, наверное.

— Думаю, следует сообщить Уизнеру Хизу.

— Нет! Тазло ничего такого не сделал! — вступилась Сисли. — Он поправится, как только вы уйдете и оставите нас одних!

— Вряд ли, — мрачно усомнился младший брат.

— Ты, девочка, пойдешь с нами, а я позабочусь, чтобы Хаз перешел в холостяцкое гнездо…

— Я ему нужна! А теперь убирайтесь оба и ты, папа, если ты на их стороне!

— Я никогда ни к чему не присоединяюсь, — быстро ответил старик. — Спокойно, дитя мое. Мы посоветуемся. Нужно что-то предпринять. Эх, а пока, я думаю, мы просто будем все держать в секрете. Незачем давать пищу острым языкам.

— Тогда вам придется оставить Тазло здесь, — решительно заявила Сисли.

— Если он уйдет, каждому станет ясно… что что-то не так…

— Ба-а, крошка права, — сказал младший брат.

— Тазло, может, лучше ляжешь? — спросила Сисли, взяв Лафайета за руку.

— Мне хорошо, — ответил Лафайет. — Но они правы. Я не могу здесь оставаться. — Он повернулся к троим мужам семейства, но в комнате были только он и Сисли.

— Куда они ушли?

— М-м-м. — Сисли задумалась. — Папа, наверное, поспешил к насесту своего дядюшки Тимро, чтобы обсудить ситуацию за чашечкой-другой булсидра, а Вугдо и Генбо стоят шагах в двадцати и разговаривают. Думаю, они не особенно довольны. Но ты об этом знаешь не хуже меня, Тазло.

— Как они выбрались?

— Они просто… вышли, конечно. Что ты имеешь в виду?

— Я искал… дверь, — Лафайет споткнулся на слове. — Я не могу ее найти.

— Что такое две-ерь, Тазло?

— Ты знаешь. Это часть стены, которая подвижна. Ну, открывается или отъезжает в сторону. Я, кажется, не знаю, как это по-таллатлонски.

Сисли, казалось, заинтересовалась:

— Для чего она, Тазло? Наверное, просто для украшения?..

— Чтобы входить и выходить. Ты знаешь — дверь!

— Тазло, что бы это ни было, тебе не требуется дверь, чтобы выходить. Я думаю, все это последствия удара по голове…

— Ну ладно, как ты выходишь без двери?

— А вот так… — Сисли повернулась к стене и шагнула к ней… сквозь нее! Лафайет увидел, как ее нога погрузилась в твердое дерево, затем тело. Кончики крыльев пропали последними. Стена оставалась целой, как и прежде. Он прыгнул за ней и стукнулся руками о шероховатое дерево. Он было целое, слегка теплое на ощупь…

Сисли появилась опять, прямо у Лафайета под подбородком, слегка задев его, когда он отпрянул назад. Она растерянно засмеялась.

— Как… как, черт возьми, ты это сделала? — задыхаясь, спросил он.

— Тазло, ты меня разыгрываешь, да?

— Разыгрываю? Разыгрываю, что схожу с ума… — Лафайет остановился, вздохнул и натянуто улыбнулся. — Я постоянно забываю. Чуть было не решил, что все это на самом деле, а не во сне. Потом ты прошла сквозь стену и испортила впечатление. Не пора ли в самом деле просыпаться? — Он слегка пошлепал себя по щекам. — Давай, О'Лири, проснись! Проснись!

— Тазло! — Сисли поймала его запястье. — Пожалуйста, перестань разыгрывать сумасшедшего! Если Уизнер Хиз увидит тебя, произойдет ужасное!

— Мои сновидения всегда были чересчур реальны, — сказал Лафайет. — И это еще более усугубилось с тех пор, как я прочитал все эти книги по гипнозу. Если бы Центральная не держала на мне этот ограничитель, я бы, пожалуй, подумал, что меня перенесли в другой вероятностный континуум…

— Прошу тебя, Тазло, — хныкала Сисли. — Лучше ляг и поспи хорошенько.

— В том-то и беда, Сисли, что я сплю, и ты мне снишься. Мне нужно проснуться и заняться спасением королевства.

— Какого королевства? Таллатлон не королевство, а ограниченная мифократия!

— Я говорю об Артезии. Она несколько старомодна в некотором смысле, но в целом это очень милое местечко. Мне приходилось бывать ее королем, по крайней мере, несколько дней, пока я не решил отречься в пользу принцессы Адоранны. Это случилось после того, как я убил Лода, двуглавого великана, и его любимого дракона. На самом-то деле это был, конечно, не дракон, а просто динозавр, которого Горубл переправил из локуса с более примитивной формой жизни… и…

— Тазло, ляг, только закрой глаза, и все эти дикие фантазии улетучатся!

— То не дикие фантазии. А вот это — дикая фантазия. Разве ты не видишь, как все нелепо? Люди с крыльями, которые ходят сквозь стены? Типичные образы из снов, возможно отражающие мое подсознательное желание освободиться от всех ограничений…

— Тазло, подумай! Конечно, у нас крылья. Иначе как бы мы летали? И, конечно, мы ходим сквозь стены, а как же еще мы выходили бы?

— Все именно так: присутствует примитивная внутренняя логика хорошо организованного сна.

— Весь этот разговор о великанах и драконах — фантазия, Тазло, неужели ты не понимаешь? Это символы препятствий, которые тебе предстоит преодолеть. А то, что ты был королем, — транспортное осуществление желания. Воображаемое отречение значит, что ты имеешь все привилегии королевской власти без обязанностей.

— Ну и ну… да ты сама неплохо владеешь терминологией! Но я полагаю, этого следовало ожидать, раз уж ты — порождение моего подсознания…

Сисли топнула ножкой:

— Твоего подсознания! Тазло Хаз, я заставлю тебя признать, что я настоящая, живая женщина во плоти, существующая в трехмерном пространстве, и твое подсознание не имеет с этим ничего общего!

Она обняла Лафайета за шею и поцеловала его нежно и продолжительно.

— Вот! — сказала она, задыхаясь. — Теперь скажи, что я — плод твоего воображения!

— Но… но, если ты настоящая, — с трудом соображал Лафайет, — тогда как же насчет Артезии… и Рыжего Быка, и пещеры, полной хитроумных механизмов, и старика в гробу, и Лома, и…

— Это тебе просто приснилось, Тазло, милый, — прошептала Сисли. — Теперь ляг. Давай-ка я покормлю тебя холодным булфрутом и поговорим о нашем будущем.

— Ну… — заколебался Лафайет. — Тут только вот какое дело. — Он оглядел голые стены вокруг себя. — Вам очень хорошо ходить сквозь твердое дерево, и твоему папе, и братьям тоже. А как же я? Мне-то как выйти?

— Тазло, Тазло, ты же ходил сквозь стены с полутора лет!

— Полагаю, примерно в том возрасте я научился ходить, но не сквозь тиковые обшивки.

— Глупый мальчик! Пойдем… Я покажу тебе. — Она взяла его за руку, подвела к стене, проскользнула в нее. Лафайет смотрел, как дерево поглощало ее плоть, тело сливалось со стеной, будто она опускалась в темную воду. Видна была лишь ее рука, которой она держала его руку. Она быстро скрылась, дерево сомкнулось за ее предплечьем, запястьем… Пальцы Лафайета больно натолкнулись на дерево. Рука Сисли все еще сжимала его руку. Он вырвался, потирая ободранные костяшки, когда она снова появилась. В широко раскрытых глазах ее появилось выражение беспокойства.

— Тазло, в чем дело?

— Я же говорил тебе, что не умею ходить сквозь стены!

— Но… но, Тазло, тебе это необходимо!

— Факт есть факт, Сисли.

— Но если ты не умеешь ходить сквозь стену… — На лице ее появился испуг.

— Тогда, я полагаю, мне придется прорубить путь наружу. Можешь достать мне топор?

— Топор?

Он описал топор.

— В Таллатлоне нет ничего подобного. И… если бы даже было, то сколько же тебе потребуется времени, чтобы прорубить шесть футов твердого кривуда! Он же прочнее железа!

Лафайет опустился на кровать.

— Прекрасно! Я в ловушке. Но как же они меня сюда затащили?..

Прежде чем Сисли успела ответить, из стены появился младший брат Вугдо.

— Я только что переговорил с Уизнером Хизом, — сказал он. — Ладно, не сердись на меня, — добавил он, когда Сисли обернулась к нему. — Он нашел меня и спросил, как себя чувствует Хаз. Я ему сказал, что нормально. Вот он и хочет его повидать.

— Вугдо, как ты мог? — воскликнула Сисли.

— Хазу рано или поздно придется предстать перед ним. И чем раньше, тем лучше. Если он вызовет подозрение у старого дьявола, то… ну, ты знаешь, каков Уизнер.

— Когда… когда он хочет его видеть?

— Он сказал сейчас, сегодня вечером.

— Нет!

— Но я его уговорил подождать до утра. Я сказал, что у него голова болит. — Вугдо кисло глянул на Лафайета. — Я не сказал ему, что его головная боль — ничто по сравнению с моей.

Когда Вугдо ушел, Сисли посмотрела на Лафайета широко открытыми от страха глазами:

— Тазло, что делать?

— Не знаю, малыш, — мрачно ответил Лафайет. — Но лучше что-нибудь делать.

5

— Давай начнем сначала и посмотрим, нельзя ли что-нибудь понять, — предложил Лафайет. Он казался спокойным и рассудительным. — Итак, я был дома в безопасности, всем довольный, и вдруг получил записку от Рыжего Быка…

— Нет, не так, — сказала Сисли, тряхнув головкой. При этом ее фиолетовые султаны восхитительно заколыхались. — Ты был на охоте, собирался принести домой пару птичек уи-уи с золотыми хохолками, чтобы они жили у нашего домашнего очага, когда у нас будет свое гнездо.

— Ладно, пусть будет так, как ты говоришь. Итак, мне снилось, что я в Артезии, получил записку от Рыжего Быка. Под влиянием порыва я сделал то, о чем он просил: вышел один среди ночи на таинственную встречу в таверне «Секира и Дракон».

— Если ты был так доволен жизнью в этом сне, — сказала Сисли, — зачем же ты сделал такую глупость?

Лафайет вздохнул:

— Полагаю, я всегда был романтиком, — признался он. — Именно когда все устраивается наилучшим образом, у меня появляется эта неуемная тяга к приключениям. И наверное, мысль вернуться в «Секиру и Дракон» была связана с этим. Знаешь, оттуда ведь все и началось…

— Нет, я не знаю. Расскажи мне.

— Ладно… с чего бы начать? С Колби Конерз, видимо. Я был чертежником, работал на литейном заводе. Эта работа не очень захватывающая, и я много читал. Я читал о гипнозе. Однажды вечером я пытался освоить новую технику, которую вычитал из книги профессора Шиммеркопфа, и… ну вот я и попал в Артезию, в сумерках шел по мостовой. Доносился запах жареной гусятины и крепкого пива из таверны «Секира и Дракон».

— Другими словами, ты согласен, что Артезия вымышлена! — торжествующе воскликнула Сисли.

— Ладно… думаю, что на языке Колби Конерз, литейного завода, пансиона миссис Макглинт это был сон, но так как я там обитал, этот мир был так же реален, как и Колби Конерз, даже реальнее! У меня были приключения, я делал то, о чем всегда мечтал, приключения были такие, каких я всегда хотел…

— Осуществление желания…

— Пожалуйста, перестань говорить «осуществление желания». Я не помню такого желания, как быть обвиненным в похищении принцессы и очутиться в тюремной камере. Я не желал потеряться в пустыне, или быть запертым Лодом в клетку пыток.

— Но ты избежал всего этого?

— Ну, конечно! Если бы не избежал, то меня бы здесь не было. Фактически, я не уверен, что я здесь. Как мне увериться? Сон кажется реальным, пока спишь. Можно себя щипать, но ведь может и сниться, что ты себя щиплешь, и даже может сниться, что ты проснулся, и…

— Тазло, пожалуйста, не надо так волноваться! Ты мне рассказывал о приснившейся Артезии…

— Да. Так я закончил на том, что жил во дворце как постоянный гость принцессы Адоранны…

— Эта принцесса… она была хорошенькая?

— Невероятно! Золотые волосы, большие голубые глаза…

— Голубые глаза? Как нелепо!

— Вовсе нет, напротив! И фигура как у ангела…

— Ты… ты был влюблен в это существо?

— Ну… Я думал, что был, некоторое время… но…

— Но… но что?

— Но, — Лафайет внезапно замолчал, заметив тревогу Сисли. — Но, конечно, в конце концов я понял, что на самом деле я не влюблен в нее… и она вышла замуж за графа Алана и жила счастливо с тех пор… по крайней мере некоторое время.

— В то время ты занимал роскошные апартаменты в ее дворце! Как уютно!

— Поверь, мы с ней были добрыми друзьями, и все. А граф Алан был признан лучшим фехтовальщиком королевства, между прочим…

— Значит… только страх перед этим грозным воином удерживал тебя от ухаживаний?

— Перед кем? Перед Аланом? Чушь! Я с ним однажды дрался на дуэли и победил… с небольшой помощью Дафны, конечно…

— Кого? — холодно спросила Сисли. — Дафны?

— А, Дафна… бывшая горничная со второго этажа, — на ходу изменил Лафайет ход повествования. — Но не нужно отвлекать меня от попытки выяснить, что реально, а что нет. В любом случае я был в Артезии, встречался с Рыжим Быком. Я думал… ну, я думал, что будет как раньше, но было как-то не так. Даже Рыжий Бык казался каким-то не таким: он, казалось, лишился всякой сознательности…

— Во сне все меняется, Тазло.

— Думаю, да. Но не это было самой большой переменой. Рыжий Бык вышел на минуточку и вдруг… ну, эту часть очень трудно объяснить… неожиданно… я стал кем-то другим.

— Так всегда бывает во сне, — посочувствовала Сисли. — Но теперь ты проснулся, ты — это ты, тот же самый милый Тазло Хаз, которым был всегда…

— Но я не всегда был Тазло Хазом! — Я был Зорро, из шайки Путников!

— Кажется, ты говорил, что был каким-то Лафайетом, экс-королем Артезии! Вот видишь, Тазло, какие у тебя галлюцинации!

— Ты не понимаешь, все так просто! Сначала я был Лафайетом О'Лири, потом Зорро, а теперь я Тазло Хаз, только я все равно Лафайет О'Лири, если только ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, — вздохнула Сисли. — Я не понимаю. И это не решает нашу проблему, Тазло. Ты еще должен вспомнить, как выходить.

Лафайет сел на край кровати, обхватил голову руками, не обращая внимания на странное ощущение коротких кудрявых перьев вместо волос.

— Мне нужно как-то с этим бороться, — твердо решил он. — Или я не сплю, и это все реально, а у меня потеря памяти, и в этом случае я всегда мог ходить сквозь стены, или я сплю… И если я сплю, мне следует видеть во сне все, что я хочу… в том числе и то, как я прохожу сквозь стены! — Он посмотрел вверх с довольным выражением липа. — Следовательно… в любом случае, я это могу. — Он встал, вызывающе осмотрел стену, шагнул к ней и… ударился носом так сильно, что из глаз посыпались искры.

— О, Тазло, не так! — взвизгнула Сисли. Она прильнула к нему, издавая успокаивающие звуки: — Мой маленький-малюсенький, даже ходить не может, бедненький Тазлик, ну, ну же, нянюшка Сисли поможет…

— Я могу ходить сквозь стены! — убеждал себя Лафайет. — Это совершенно естественно в этом безумном месте, где смешались все представления о норме. И мне нужно только правильно держать рот, и… — Говоря это, он отстранился от девушки, приблизился к стене… и стукнулся о нее так, что зашатался.

— Тазло, ты все делаешь неправильно! — крикнула Сисли. — На самом деле здесь нет ничего трудного, нужно лишь ощутить слияние.

— Слияние, да? — мрачно переспросил Лафайет. — Ладно, Сисли, если хочешь помочь, научи меня сливаться!

* * *

Лафайет потерял счет времени. Сисли дважды выходила за пищей — пирожными из птичьих семечек и сладким соком, которые, несмотря на низкую калорийность, вполне утоляли голод. Впрочем, Лафайета это не радовало. Однажды появился Вугдо, чтобы сделать безапелляционное заявление, но Сисли выгнала его, проявив такую горячность, что О'Лири удивился. Несмотря на все усилия, ему так и не удалось протиснуться сквозь шестидюймовый кривуд.

— Ну же, Тазло, — повторяла девушка мягко и терпеливо, что очень тронуло Лафайета, несмотря на расстроенные чувства, — расслабься, и мы попробуем снова. Помни, это не трудно. Тут не требуются большие усилия или особая ловкость. Это всего лишь вопрос правильного осмысления.

— Ясно, — понуро сказал Лафайет. — Это все равно, что описывать незрячему разницу между лиловым и красновато-коричневым.

— Я смутно припоминаю, как я это сделала в первый раз, — задумчиво сказала Сисли.

Лафайет видел, что она устала до изнеможения, видел это по темным кругам под глазами, по опущенным изящным плечикам. Но при мягком свете горящего светильника она еще нежно улыбалась ему.

— Мне было около двух лет. Папа с мамой планировали пикник на верхушке дерева. Они мне столько раз рассказывали, как бывает, когда впервые видишь открытое небо.

— Впервые? В возрасте двух лет?

— Конечно, мой Тазло. Младенец не может покинуть гнездо, в котором родился, пока не научится сливаться.

— О, боже! А если малыш не может научиться, как я?

— Тогда… тогда он остается заключенным на всю жизнь. Но этого не случится, Тазло… этого не может случиться с тобой… с нами! — Ее голос прервали рыдания.

— Ну, ну, не принимай это близко к сердцу, малыш, — успокаивал Лафайет, прижимая к груди ее хрупкую, как перышко, фигурку и поглаживая по спине. — Я постепенно пойму…

— Ко… конечно, поймешь. Я глупая. — Она смахнула слезу и улыбнулась ему. — Ну, давай снова…

* * *

Серый свет утренней зари струился сквозь высокое световое отверстие в стене, о которую Лафайет шлепнулся в очередной раз и ощупывал последний кровоподтек на челюсти.

— Может, мне и не следовало сливаться, — устало сказал он. — Извини, Сисли. Я старался. И ты старалась. Ты старалась как никто другой… но…

— Тазло… если ты не явишься в назначенное время к Уизнеру Хизу, он поймет, что что-то не так. Он придет сюда… он тебе будет задавать вопросы… и когда узнает, что ты ничего не помнишь из своей жизни… что ты страдаешь этим страшным наваждением о других мирах… тогда он… он…

— Она горестно замолчала.

— Может быть, не так. Может быть, я смогу убедить его, что я просто спятил, что у меня в голове все перепуталось. Может, он мне еще даст время…

— Никогда! Ты знаешь, как он относится ко всему, в чем есть хоть намек на одержимость!

— Нет, а как?

— Тазло, ты не мог забыть все! — Сисли села рядом, взяла его руки и крепко сжала. — Хиз обладает даром проникать в суть явлений, и если он заметит что-нибудь… хоть малейший намек на то, что в кого-то вселился пожиратель умов, то несчастный выходит вон!

— Куда?

— Вон. В пустоту. Ты знаешь.

— Сисли, могли бы мы принять за рабочую гипотезу, что я ничего не знаю? Расскажи мне.

— Ладно… так глупо кажется рассказывать тебе то, что знает каждый… но… однажды, много лет назад на Таллатлон напали существа, слишком ужасные, чтобы их можно было описать. Они забирали умы людей, захватывали их в момент, когда люди понижали барьер с целью слияния, — и овладевали ими. Сначала жертва казалась чуть-чуть странной, будто она… потеряла память. Но мало-помалу она начинала изменяться. Во-первых, люди начинали терять перья, их кости росли, султаны выпадали, и на их месте появлялись гибкие тонкие волосы. В конце концов их крылья слабели и… и отпадали!

— Это ужасно, — сказал Лафайет. — Но на самом деле это просто миф. Люди не обращаются в других людей, — он внезапно замолчал, поняв значение того, что говорил. — Я имею в виду, что обычно…

— Вот именно, — сказала Сисли. — Я знаю, что ты до сих пор ты, Тазло, милый… но… но очень похоже… очень странно… и Уизнеру Хизу покажется более чем странным! Он будет уверен, что ты — пожиратель умов… и он… он пропоет тебя насквозь! И тебя не будет… навсегда… — Она расплакалась.

— Ну, ну, Сисли, не плачь, — утешал ее Лафайет, обнимая. — Все еще не так плохо, у нас еще есть немного времени. Может, до меня еще дойдет суть этого… или, может быть, он не придет, или…

— Я… я постараюсь быть храброй, — Сисли смахнула слезы и улыбнулась Лафайету. — Ты прав. Еще есть время. Мы не должны сдаваться. Давай попробуй еще: закрой глаза, думай, что стена сплетена из маленьких лучиков света. И эти лучики света — всего лишь крошечные крапинки, которые очень быстро двигаются… так быстро, что на самом деле их нет… и ты тянешься, ты их чувствуешь, ты подгоняешь под них образ своего мышления и…

— Все правильно, — неожиданно раздался резкий голос Вугдо. — Уизнер Хиз ждет, пойдем, Хаз.

Молодой человек стоял прямо внутри непроходимой стены — непроходимой для Лафайета по крайней мере, как он с отвращением думал, — и сердито смотрел. Все здесь, будь то мужчина, женщина или ребенок старше восемнадцати месяцев, имели свободу входить и выходить, все, кроме него!

— Он не готов, — Сисли вскочила и встала перед братом. — Хизу придется подождать.

— Ты должна быть поосмотрительнее…

— Уходи! Ты все портишь! Если бы ты дал нам время…

— Это не я, это Уизнер Хиз…

— Да, действительно, это Уизнер Хиз, — сказал другой голос, резкий, высокий — он, как показалось Лафайету, пронзил его кости. Лафайет обернулся и увидел худого крылатого старика с жестким лицом. К его морщинистому скальпу еще прилегали несколько серых султанов, нос напоминал орлиный клюв, а глаза — горящие угли.

— И я здесь, — зловеще прошипел Уизнер Хиз, — чтобы раскрыть правду об этом любопытном случае!

— Нечего тут раскрывать, — решительно сказала Сисли, обернувшись к Смотрителю. — Тазло сильно упал, он ушиб голову. Естественно, он немного не в себе. Но теперь… он все помнит… да, Тазло? — Она повернулась к нему, глаза ее горели страхом и решимостью.

— Ну, может, я еще не вспомнил кое-какие детали, — Лафайет пытался выиграть время.

— Так? Это действительно хорошая новость, — отрезал Уизнер. — Но, разумеется, это дело не может решиться так просто. Это касается интересов Таллатлона. Люди боятся самого плохого. Они требуют доказательств. Я уверен, что вы готовы пойти со мной и рассеять все страхи.

— Конечно, он пойдет, — торопливо заговорила Сисли, — но ему нужен покой. Он еще не поправился…

— У меня нет намерения утомлять пострадавшего, — строго заметил Уизнер.

— Несколько вопросов, несколько проверок на людях — и все. Тогда честный Тазло, если это действительно Тазло, сможет вернуться на свое скорбное ложе, если… ему еще требуется особое внимание…

— Завтра! Завтра ему будет намного лучше…

— Завтра может быть слишком поздно, девочка!

— Ему может стать хуже, если он сейчас выйдет…

— Предположим… — Уизнер указал на Сисли костлявым пальцем. — Предположим, что этот человек, которого мы зовем Тазло Хазом, на самом деле заражен паразитом из темных пространств между мирами! Ты бы стала нянчить его здесь, помогать ему подготовить место для развития таких же, как он?

— Он не заражен! Я знаю, что не заражен!

— Сисли, его необходимо проверить, — перебил появившийся Генбо.

— Сопротивление лишь повредит ему. Если он — Тазло, все закончится через несколько минут. Он не пострадает, если ответит на несколько вопросов, несмотря на физическую слабость, хотя мне он кажется достаточно крепким, — добавил Уизнер, взглянув на Лафайета далеко не сердечным взглядом.

— Он пойдет с вами сейчас, — твердо заявил Вугдо. — Не так ли, Тазло?

Лафайет медленно перевел взгляд с Вугдо на Уизнера Хиза, затем на Сисли. Наконец, тяжело вздохнув, он сказал:

— Нет. Боюсь, что не в моих силах сделать вам это одолжение.

— Нет, говоришь?! — взвизгнул Смотритель. — А я говорю, да! Вугдо, Генбо, взять его!

— Пошли, ты… — Вугдо схватил Лафайета за предплечье, Генбо крепко схватил его за раненое крыло и заломил его, когда Лафайет попытался вырваться. Сисли вскрикнула. Отец был в отчаянии. Лафайет напряг ноги, но боль в сломанном крыле жгла, как горячий меч, под лопаткой. Его толкнули на выход, оглушительно стукнув о неподдающуюся стену.

— Что это? — спросил Вугдо, стоявший наполовину в стене, наполовину снаружи. Он изумленно смотрел на Лафайета. — Сливайся, говорю тебе! Сливайся! Это глупое сопротивление!

— Извините, — ответил Лафайет. — Не могу. Я, кажется, забыл, как это делается.

— Ага! — ликовал Уизнер. — Видите? Доказательство! Подтверждение! Именно так было в прошлый раз, когда мы имели с ними дело, и мы их поймали в конце концов! Пожиратели умов не обладали нашим искусством слияния! И поэтому мы их заперли и уморили голодом…

— Нет! Это неправда! — рыдала Сисли. — Он просто забыл!

— Тихо, глупышка! Ты что, станешь защищать чудовище среди нас?

— Он не чудовище!

— Да? А откуда тебе знать?

— Потому… потому, что я смотрела ему в глаза… и он хороший!

— Тогда пусть он выйдет… и докажет, что он человек-птица.

— Бесполезно, Сисли, — сказал Лафайет. — Я не умею, и все.

— Значит, ты признаешься, что ты — пожиратель умов! — прошипел Уизнер Хиз, отступая назад. Вугдо и Генбо отошли и уставились на него. Только Сисли по-прежнему прижималась к его руке, пока отец не оттащил ее.

— Нет, — сказал Лафайет. — Ничего подобного я не признаю.

— Пошли, пусть сам себя покажет, — решил Уизнер Хиз. — Мы уйдем и оставим его одного. Если он настоящий человек и не одержим, то он выйдет. Если нет, то тогда пусть будет заключен здесь навеки в назидание остальным из его ужасного рода!

В полном молчании, нарушаемом лишь рыданиями Сисли, ее отец и братья прошествовали сквозь стену, будто сквозь пелену темно-коричневого дыма. Уизнер Хиз взял девушку за руку и потянул за собой, хотя она все еще сопротивлялась. Лафайет остался один в замурованной комнате.

* * *

В чашках еще было немного фруктового сока. О'Лири немного выпил, остальное оставил. Он обошел комнату, бессмысленно ощупывая и ковыряя стены в поисках какого-нибудь незамеченного выхода.

— Не теряй времени! — посоветовал он сам себе, падая на кровать. — Выхода нет, кроме одного — сквозь стену. Ты в ловушке. Так уже было. Тут все кончено… в ловушке глупого предрассудка…

«Но, — тут же подумал он, — может, это и не предрассудок вовсе. С одной стороны, Уизнер прав, я — пришелец. По-видимому, этот парень, Тазло Хаз, реальная личность. По крайней мере такая же реальная, как все в этом мире. Я не просто отрастил крылья, я забрал чье-то тело. И когда я был Зорро, произошло то же самое!» Он встал и зашагал по комнате.

— Зорро действительно был, он был Путник, у него была подружка Гизель и блестящая карьера карманника впереди. Это пока я не пришел и не украл его обличья. А тогда… — О'Лири сделал паузу, задумчиво потер подбородок.

— Тогда я опять поменялся внешностью — с Тазло Хазом. И на этот раз я поменялся не только телами, но и мирами. Почему бы и нет? Я это и раньше делал, не один раз. США — Артезия, потом полдюжины континуумов, в которые меня забрасывал Горубл, чтобы от меня избавиться, потом Меланж, а теперь Таллатлон.

Он вновь сел на кровать. «Но почему? Сначала я решил, что виновник Главный Референт. Я ткнул кнопку, и первое, что обнаружил впоследствии, было то, что меня никто не узнавал. Но на этот раз у меня не было Марка III. Я там просто стоял. И еще одна штука: раньше параллельные миры, в которые я попадал, всегда географически напоминали Колби Корнез. Были лишь некоторые различия, такие, как пустыня в Артезии с железнодорожной платформой, откуда можно было вернуться домой, но это все относительные мелочи. А здесь — все другое. Ничто не напоминает долину, где была гора. И люди не являются двойниками тех, которых я знал, как в прошлый раз Свайнхильд напоминала Адоранну, а Халк — графа Алана. — Он снова встал, беспокойно заходил. — Я должен признать несколько неоспоримых фактов. Во-первых, что я действительно получил записку от Рыжего Быка, и действительно встретился с ним в „Секире и Драконе“, и что каким-то образом я поменялся местами с Зорро… — Он остановился как вкопанный. — Это значит… Зорро поменялся местами со мной!»

* * *

— О господи! — Лафайет продолжал бормотать себе под нос, хотя прошло уже полчаса. — Это меняет дело. Никто меня искать не станет. А если и станет, то найдет меня бродящим в состоянии изумления, заявляющим, что меня зовут Зорро — Свинья. Или они меня уже нашли. Я, возможно, уже дома, а вокруг меня суетится Дафна, кормит меня супом. Или кормит Зорро супом! — Он бросился на койку. — Погодите, я доберусь до этого гнусного типа! Перенимать мои жесты, пользоваться благосклонностью Дафны… — Он остановился, на лице застыло выражение испуга. — Боже! Этот грязный интриган, подлая вошь! Таким способом обманывать бедную Дафну! Нужно выбираться отсюда! Нужно домой! — Он вскочил, заколотил в стену, закричал. Кругом по-прежнему было тихо. Лафайет шлепнулся о стену. — Прекрасно, — прошептал он. — Давай еще разок! Ори громче! И этого будет достаточно, чтобы убедить Уизнера Хиза, что ты именно тот, кем он тебя считает, если тебя вообще кто-нибудь услышит, что очень сомнительно. Это дерево твердое, как броня. — Он сел на кровати, потирая разбитые кулаки. — И, возможно, он прав. Таллатлон, очевидно, своего рода оторванный мир со своим уровнем существования, не обычный параллельный континуум. Может, он находится на какой-нибудь диагонали относительно серии вселенных, контролируемых Центральной. Может, люди, подобно мне, случайно появлялись здесь ранее, может, есть своего рода вероятностная кривая ошибок, сквозь которую можно проскользнуть… — Он со вздохом лег. Луч солнца снаружи образовал яркое пятно на темном полированном полу. Благовония Сисли все еще висели в воздухе.

— Может быть всякое, — прошептал он. — Может, лучше немного поспать, и тогда я смогу лучше думать, чем…

* * *

Сон был приятный: он лежал на берегу реки под ветвями платана, а рядом Дафна шептала мягким любящим голосом:

«…постарайся, пожалуйста, ради меня… ты это можешь, я знаю, что ты это можешь…»

— Что постараться? — искренне удивился Лафайет и протянул руку, чтобы обнять ее за плечи. Но она уже каким-то образом пропала. Он был один под деревом… и свет померк. Он остался в темноте и слышал, как она все звала, слабо, словно с большого расстояния.

«…только ради меня, мой Тазло… пожалуйста, попробуй, пожалуйста…»

— Дафна? Где ты? — Он встал, пошел на ощупь в полной тьме. — Куда ты ушла?

«Иди ко мне… иди… ты сможешь, если постараешься… попробуй… попробуй… попробуй…»

— Конечно, но где ты? Дафна!

«Постарайся, Тазло! Ты стараешься! Я чувствую, что ты стараешься! Вот так! Видишь? Думай так… и двигайся вот так…»

Он почувствовал, как эфемерные руки коснулись его мозга. Он почувствовал, как хитросплетения мыслей мягко развернулись, выровнялись, приняли направление. Его слегка потянуло, будто за какую-то нить. Он пошел вперед, прислушиваясь к ее голосу. Паутинки коснулись лица, потянули назад его тело, прошли сквозь тело…

Холодный свежий воздух вокруг него наполнился мягким шорохом. Он почувствовал запах зеленых растений, открыл глаза и увидел мерцание звезд сквозь сплетение листвы, увидел огни, светящиеся сквозь листья, увидел…

— Сисли! — вырвалось у него. — Как… что… — Она была у него в объятиях.

— Тазло, мой Тазло, я знала, что ты это можешь! Я знала!

Он повернулся, посмотрел на гофрированную поверхность шершавой коры. Он провел по ней рукой. Кора была твердая.

— Надо же, подумать только, — сказал он удивленно, — я прошел сквозь стену…

6

Уизнер Хиз все еще смотрел сердито, но даже Вугдо встал на сторону Сисли и Лафайета.

— Вы же говорили нам, что раз стена ему препятствует, то этот факт доказывает его одержимость, — сказал человек-птица. — Но само собой, когда ему дали немного времени разобраться, он вышел, как и обещала Сисли.

— Вы поставили условие сами, Уизнер Хиз, — пожал плечами Генбо. — Не жалуйтесь, что он его выполнил.

— Пойдем, Тазло, — сказала Сисли, тряхнув головкой. — Сейчас начнется праздник.

Лафайет заколебался, глядя на ветвь толщиной в ярд с блестящей тропинкой на поверхности. Она вела в освещенный танцевальный павильон.

— А что будет, — спросил он, — если поскользнешься?

— Почему ты должен поскользнуться? — Сисли прошла на несколько шагов вперед, встала на пальчики и сделала пируэт, расправив белые крылья: легкое движение воздуха напомнило вздох, листья вокруг задрожали.

— У меня же крыло сломано, ты что, не помнишь? — с ходу придумал О'Лири. — Есть идея. Почему бы нам не остаться здесь и не послушать издали.

— Глупый мальчик. — Она схватила его за руку и вывела на опасную тропинку. — Просто закрой глаза, и я поведу тебя, — сказала она с шаловливой-улыбкой. — Мне кажется, тебе просто хочется, чтобы с тобой немного понянчились, — добавила она.

— Пойдем, — сказал Вугдо, проталкиваясь мимо Лафайета, и чуть не столкнул его с ветки. — У меня есть кое-что из выпивки, чтобы подкрепиться после всего пережитого за этот день.

О'Лири прижался к ветке, за листву которой ухватился, чтобы не упасть. Сисли оттащила его.

— Ради неба, Тазло, перестань вести себя так, будто ты не был одним из лучших атлетов Таллатлона. Ты меня срамишь.

— Ладно, только дай мне время, чтобы ноги к небу привыкли. — Он закрыл глаза и сконцентрировался. — Это смешно, Сисли, — сказал он, — но когда я полностью расслабляюсь и мой разум как бы освобождается, а тело Тазло становится своим, я начинаю вспоминать. Ах! Крохотные фрагменты воспоминаний будто проплывают по воздуху в солнечный день, и я глубоко ныряю над зияющей бездной и даже хожу по вертикали…

— Ну конечно, Тазло, ты все это проделывал достаточно часто.

— И… даже с закрытыми глазами я тебя чувствую. Ты стоишь там, в шести шагах, и разговариваешь с кем-то, а Генбо, кажется, ушел… в том направлении.

— Ну конечно, мы ощущаем друг друга, — голос Сисли прозвучал озадаченно. — Как же еще можно найти дорогу в гнездо после дальнего полета?

— Думаю, в этом есть смысл. А чтобы ходить по веткам, нужно лишь правильно настроить ум, да?

— Правильно, — хихикнула Сисли. — Ты такой торжественный и целеустремленный, будто собираешься выполнить нечто небывало смелое и важное, а требуется всего лишь пройти вниз по дорожке.

— Я думаю, все относительно, — сказал Лафайет и смело последовал за ней на звуки музыки.

* * *

Жизнь в Таллатлоне весьма приятная, все продумано, рассеянно отмечал Лафайет, расслабившись на ночном празднике. Не одна причина повеселиться, так другая. Сегодняшний бал, например, в честь второй недели со дня его реабилитации. Подбродивший сок булфрута тек рекой. Воздушные танцоры были искусны и грациозны в тонких шарфах и вуалях. Жареный птичий корм на вкус лучше жареного бифштекса, а Сисли все время рядом и такая любящая и внимательная невеста, какой только может пожелать мужчина. Только одна эта мысль гасила его энтузиазм.

— Но в конце концов все кончится хорошо, — в десятый раз убеждал он себя. — Как только я догадаюсь, как вернуться в свое тело, Тазло Хаз будет в своем. Он сможет рассказать довольно невероятную историю, но все это можно будет свалить на удар по моей голове. А когда все утрясется, он и Сисли будут жить счастливо.

«Все это верно, — сказал он себе. — Только до тех пор, пока ты не увлекся и не провел брачную ночь с невестой».

— Это опять напоминает мне, что, может быть, прямо сейчас это пернатое подобие чистильщика отхожих мест ухаживает за Дафной!

«Не более, чем ты ухаживаешь за Сисли».

— Ты хочешь сказать, что он ее поцеловал?

«А ты бы не стал?»

— Конечно, но это разные вещи. Когда я целую Сисли, это просто… просто по дружбе.

«И он тоже. Ты можешь на это рассчитывать».

— Да я этому пернатому в волчьей шкуре… я ему и второе крыло сломаю!

«Надеюсь, ты подождешь, пока он вернется в птичью шкуру».

— Тазло, с кем ты разговариваешь? — спросила Сисли.

— А… просто с парнем по имени О'Лири. Он в некотором роде плод моего воображения. Или, может быть, я — плод его воображения. Это философский вопрос.

— Это не тот, которым был ты, когда еще бредил?

— Я мог упомянуть это имя. Но сейчас мне намного лучше, да? — Он мигнул, чтобы не мерещились двойники, и улыбнулся, глядя в глаза девушки, в которых застыл вопрос.

— В конце концов мне удалось слияние, и я ходил по веткам и ел птичий корм, и…

— Тазло, ты пугаешь меня, когда так говоришь. Это будто… будто ты играешь роль вместо того, чтобы быть собой.

— Не думай об этом совсем, милая, — серьезно сказал Лафайет. — Тебя сводит с ума то, что сказал старик Уиззи. Какая ерунда! Вот это и в самом деле захватывает умы. Возможно, просто был какой-нибудь несчастный агент Центральной с коротким циклом в схеме вероятности и совсем без всякого злого умысла.

— Безвредный, да? — раздался совсем рядом недоброжелательный голос. Уизнер Хиз сердито смотрел с высоты нескольких футов. Его насест оказался сбоку от крошечного столика, за которым сидели Лафайет и Сисли. — Я наблюдал за тобой, Хаз, или кто ты там. Ты ведешь себя ненормально. Ты не так чувствуешь…

— Конечно, он еще немного странный, — выпалила Сисли. — Он еще не совсем оправился от удара по голове!

— Уходи, Уигги Хиг, — презрительно кинул Лафайет. — Или Хиггли Уиг. Твое гнусное бормотание раздражает меня. Ночь создана для любви. Особенно сегодняшняя, здесь, на вершине дерева. Дома никогда в это не поверят… — Он повел рукой, как бы охватывая бумажные фонарики, растянутые на ветвях, и весело одетых крылатых мужчин и женщин, которые всюду весело порхали, и луну, плывущую высоко в небе.

— Дома? Где бы это могло быть? — колко спросил Смотритель.

— Это просто риторическая фраза, — быстро вмешалась Сисли. — Оставьте его в покое, Уизнер Хиз! Он никому не причиняет вреда!

— Никто из них не причинял — сначала. А потом они начинали… изменяться. Ты не помнишь, девочка, ты была слишком маленькая. Но я это видел! Я видел, как Булбо Виз начал превращаться в чудовище прямо у нас на глазах!

— Но Тазло не превращается в чудовище, — сказала Сисли и взяла его за руку.

— Разумеется, нет, — сказал Лафайет и погрозил крылатому старцу пальцем. — Я все тот же прежний я, кто бы это ни был. Пропади ты, Уиз, то есть Хиз… — Он замолчал, так как что-то пролетело мимо его лица. Повернувшись на плетеном табурете, он увидел большое красновато-коричневое перо, падающее сквозь листву вниз.

— Кто-то сбрасывает оперение? — искренне удивился он. За первым пером последовало второе. Что-то коснулось его руки выше локтя: третье перо! Он начал делать движения, словно чистился. — Что… что случилось? — спросил он и сдул пушистое перышко с верхней губы.

— О, нет… Тазло, нет! — взвизгнула Сисли.

— А-га! — завопил Уизнер Хиз.

— Хватай его! — рявкнул Вугдо.

— Кого? — спросил Лафайет, выискивая жертву глазами. На свой вопрос он тут же получил ответ: его схватили, заломили руки и потащили в центр танцевального павильона среди перьевых облаков.

— Что все это значит? — кричал Лафайет. — Я выполнил ваше условие или нет? — Он неожиданно смолк, когда заметил свое несломанное крыло в руках у толпы таллатлонцев, которые во все глаза пялились на него. Даже когда он неподвижно стоял и смотрел, с него упал еще пучок перьев и закружился в воздухе, подхваченный неожиданным порывом ветра.

— Не совсем, захватчик умов, — проскрежетал Уизнер Хиз. — Не совсем!

* * *

Четверо крылатых мужчин с хорошо развитой мускулатурой уткнули в Лафайета толстые жерди длиной в десять футов и таким образом лишили его возможности передвигаться в центре опустевшего ажурного павильона. Вокруг него собралось все население, разделившись по кастовой принадлежности на десять кругов. Все глаза устремились на него.

Сисли не было, ее унесли братья. Она плакала. Куда бы ни бросил взгляд Лафайет, нигде не было ни одного дружелюбного лица.

— Не торопитесь, пожалуйста, — попросил он, когда его больно ткнули в ребра концом жерди. — Я могу летать, не забывайте! Знаю, что все это выглядит не лучшим образом, но я попытаюсь объяснить, если вы хотя бы… о-о-х! — Его просьба была грубо прервана сильным толчком в живот.

— Не трудись понапрасну, мы знаем, как обращаться с тебе подобными, — крикнул Уизнер Хиз. Он потирал руки, прыгая за спинами тех, у кого были жерди, с живостью десятилетнего и распределял порядок построения толпы.

— Вы — туда, назад на несколько шагов! Так! Теперь вы, леди. Просто подойдите, займите пустое место. Вы, высокий, отодвиньтесь назад! Теперь, Пивло Пу, ты и Куигли встаньте сюда… сомкнитесь.

— Похоже на… публичную казнь, — с горечью сказал О'Лири. — Надеюсь, вы не планируете ничего варварского…

— Теперь все вместе, — скомандовал Уизнер Хиз, подняв руки и призывая к тишине. Он издал пронзительный свист, как из камертон-дудки, и сделал жест. Вся стая разом издала ответный звук.

— Репетиция хора? В такое время?! — вслух удивился Лафайет.

— Это последний хор, который ты услышишь в этом мире, — взвизгнул Уизнер Хиз, пригвоздив Лафайета взглядом, полным триумфа.

— Тебя вот-вот выпоют! Вон из этого мира! Назад, в темные пространства, откуда ты явился, зловонный пожиратель разума!

— Ой, правда? — с трудом улыбнулся Лафайет. — А что будет, если я не смогу исчезнуть? Это докажет мою невиновность?

— Не беспокойся, песнь изгнания духов всегда действует, — заверил его один из крылатых мужчин с сильными руками.

— Но если это не поможет, мы еще что-нибудь придумаем.

— На самом деле это обычный случай выпадения перьев, — сказал Лафайет.

— Это с каждым может случиться…

Уизнер Хиз повел рукой, и хор запел как один голос, заглушая слова Лафайета:

Вон из мира, Вон и вниз, Вновь за завесу, Посягатель, уберись!

По морю, по морю, Что шире ночи, Глубже и глубже, Чтоб не видели очи.

Плыви, откуда ты пришел, Захватчик душ, Обратно в глушь, Звонит большой там колокол.

Уйди навечно Из этого мира, Подальше от солнца Честного таллатлонца.

На крыльях Магической песни Навечно исчезни Из Таллатлона честного.

Песнь лилась бесконечно, волны звуков то затихали, то нарастали, накатывали на Лафайета со всех сторон, бились о него, как морской прибой. Такова была эта мелодия: зловещие звуки, напоминавшие стоны, повторялись вновь и вновь.

Вон из мира!

Вон и вниз…

Навечно из честного Таллатлона уберись…

Казалось, что певцы разевали рты беззвучно, как рыбы в воде, а завывающая мелодия возникала сама собой, и звуки ее то нарастали, то стихали с неизменным постоянством. Лица приобретали неясные очертания, сливались вместе.

На веки вечные, Пришелец, исчезни, Исчезни, пришелец, Из Таллатлона честного…

Слова теперь доносились как бы издалека. Огни померкли и, мигнув, пропали. О'Лири больше не видел лиц певцов, не чувствовал под ногами плетеного пола. Оставалась лишь песня, ощутимая сила, которая захватила его, подняла и вынесла в неосвещенные глубины. Потом она затихла, истощилась, стала призрачным эхом, затерявшись в кромешной тьме, в бесконечности абсолютной пустоты.

* * *

Лафайет таращил глаза в чернильную черноту, делая движения, отдаленно напоминавшие гребки пловцов. Вдали появилось нечто слабо светящееся, приблизилось, описав огромную спираль, выпучило на него глазищи шириной в ярд и ушло во тьму по спиралеобразной траектории.

— Как попасть наверх? — спросил Лафайет, но не услышал ни звука. Он понял, что фактически у него нет ни рта, ни языка, ни легких.

— Боже милосердный! Я не дышу!

Казалось, что мысль рванулась вперед и повисла в пространстве, загоревшись, как неоновый знак. Другие обрывки мыслей начали кружиться вокруг него, как обломки, плавающие у мельничного колеса:

…А — опять пра-астак из умбы-юмбы…

…попробуй дать гудок, а лучше сосчитай всех простофиль…

…сказал ему, чтобы упал замертво, дрянь…

…иими-уими-скуими-пип-пип…

…так я ему и говорю…

…направо, так, так держать!.. не двигайся…

…ЭЙ… У МЕНЯ НА НОМЕРЕ ДВЕНАДЦАТЬ БРОДЯЧЕЕ ПРИВИДЕНИЕ!

…льстивый парми, болтливый ниффли, уики скуики…

…ау, пойдем, крошка…

…ЭЙ — ВЫ — УСТАНОВИТЕ ЛИЧНОСТЬ!

…пум-пум-пум…

…тогда я поднимаюсь к нему, а он ко мне, а я к нему…

…ПРИВЕТ, НАРК ДЕВЯТЫЙ! У МЕНЯ ЧИТАЕТСЯ ПРИВИДЕНИЕ В ОБЛАСТИ ДВЕНАДЦАТОГО КАСКАДА.

— УГУ. Я ЗАКОНЧИЛ СЧИТКУ. ПРОСТО МУСОР. СБРОСЬ ЕГО, БАРФ ПЕРВЫЙ.

— ОСТОРОЖНО! Я ПОДОБРАЛ КАКОЙ-ТО ОБЪЕКТ НА КАСКАДЕ НОЛЬ-ШЕСТЬ-НОЛЬ, НАРК ДЕВЯТЫЙ. ВОЗМОЖНО, БРОДЯГА.

…НИК-НИК-НИК…

— СБРОСЬ ЕГО, НАРК ПЕРВЫЙ. НАМ НУЖНО УПРАВЛЯТЬ ТРАНСПОРТОМ, ПОМНИ!

— ЭЙ, ТЫ! ДАЙ МНЕ ОБЪЕКТ НА ШЕСТЬ-НОЛЬ, А ТО Я СБРОШУ, ЧИТАЕШЬ?

Нечто напоминающее путаницу из светящихся проволочных вешалок для одежды целенаправленно подплыло к О'Лири и зависло, медленно вращаясь.

— Похоже на бестелесную мигрень, — сказал он. — Интересно, пройдет ли, если я закрою глаза… если бы они у меня были…

— О'КЕЙ, ТАК ЛУЧШЕ. А ТЕПЕРЬ ДАВАЙ СЪЕДИМ ЭТОТ ЛИШНИЙ НОМЕР.

— Раз у меня нет глаз, стало быть, я ничего не вижу, — решил Лафайет. — И все-таки на меня надвигаются какие-то видения… и мой мозг их перерабатывает в зрительные и звуковые образы. Но…

— ОТВЕЧАЙ МНЕ, ЧУДО!

— Кто, — спросил Лафайет, — я?

— ЗАМЫКАЙ НА УРОВНЕ А! ЛИШНИЙ НОМЕР, СКОРЕЕ. У ТЕБЯ ТРАНСПОРТ ДАЛ ЗАДНИЙ ХОД, ПО ШЕСТИ ГЕКЗАМЕТРАМ НА ДЕВЯТИ УРОВНЯХ!

— Кто вы? Где вы? Где я? Выведите меня отсюда! — закричал Лафайет, изгибаясь, чтобы осмотреть все вокруг.

— КОНЕЧНО, КАК ТОЛЬКО ДАШЬ МНЕ ЛИШНИЙ НОМЕР, НА КОТОРОМ МОЖНО ЗАМКНУТЬСЯ!

— Я не знаю, что такое лишний номер! Похоже, что я плаваю в каком-то супе из светящегося алфавита. Не суп, а алфавит, вы понимаете…

Из тьмы возник человек; в плавном падении он вплотную приблизился к Лафайету. Одет он был в нечто напоминающее трико с блестками и светился зеленоватым светом. Лафайет кинулся навстречу с радостным криком. Слишком быстро! Он сдержался, чтобы избежать столкновения, краем глаза заметил испуганное лицо, которое повернулось, чтобы рассмотреть его перед вступлением в контакт.

Толчка не было, было лишь ощущение, что ты нырнул в облако кружащихся частиц, затянутый вздымающейся силой…

— Две дюжины чертей, пляшущих на турецком барабане! — прорычал незнакомый голос.

Свет и звук взорвались над О'Лири. Он уставился на пластиковую табличку, прикрепленную к запястью мужчины. На ней была выбита надпись:

ЛИШНИЙ НОМЕР 1705 ПОСЛЕДНИЙ ШАНС, ЧУДО! УХОЖУ… УХОЖУ…

— Лишний номер — одна тысяча семьсот пять! — выкрикнул О'Лири.

Откуда-то появился гигантский невидимый крюк, подцепил его сзади за шею и швырнул через Вселенную.

* * *

Когда голова Лафайета перестала вращаться, он обнаружил, что стоит в камере размером не больше лифта. Стены, потолок и пол мягко светились молочным светом. Со стены мигал красный свет. Раздался тихий смешок. Панель перед ним открылась, как вращающаяся дверь, в большую бледно-зеленую комнату с полом, застланным ковром. Потолок был звукопоглощающий. За письменным столом сидела безупречно ухоженная женщина неопределенного возраста. Она очень хорошо выглядела, несмотря на бледно-зеленые волосы и полное отсутствие бровей. Женщина строго взглянула на него, указала на стул, нажала кнопку на столе.

— Трудно пришлось? — спросила она тоном делового участия.

— А-а… слегка, — вежливо ответил Лафайет, осматривая комнату, обставленную легкими стульями, пальмами в горшках, увешанную эстампами на спортивную тему. Мягко работали кондиционеры.

— Вам нужны носилки или вы в состоянии передвигаться сами? — живо спросила зеленоволосая секретарша, когда Лафайет шагнул в комнату.

— Что? А-а, понимаю, вы имеете в виду мое перевязанное крыло. Оно уже не так меня беспокоит, благодарю.

Женщина нахмурилась:

— Не в порядке с головой?

— Ну, по правде говоря, я немного не в себе. Я знаю, это глупо звучит, но… кто вы? Где я?

— О, братец! — Женщина нажала другую кнопку и сказала в невидимый селектор: — Фринк, пошли сюда команду трогов с носилками. У меня 984 и, похоже, того… — Она глянула на Лафайета с усталым сочувствием. — Сядьте и не беспокойтесь, приятель. — Она покачала головой, как человек, проходящий тест, входящий в ряд требований к профессиональной пригодности.

— Спасибо, — Лафайет робко присел на край низкого стула, обтянутого оливковой кожей. — Вы у-у-узнаете меня? — спросил он.

Женщина уклончиво развела руками:

— Как мне уследить: кадровый список включает более чем тысяча двести человек. — Она моргнула, словно ей в голову пришла идея. — Вы не амнак?

— Это кто?

— Мама миа! Амнак означает отсутствие памяти. Потеря индивидуальности. Иными словами, вы не помните свое собственное имя.

— По правде, кажется, я не вполне уверен в этом.

— Правую руку, указательный палец, — сказала она утомленно.

Лафайет подошел к столу и предложил палец, который женщина схватила и прижала к стеклянной пластинке, встроенной в крышку стола. Множество подобных пластинок находилось между расположенными друг против друга кнопками. Мигнул свет, затрепетал и погас. На матовом стекле экрана появились буквы.

— Раунчини, — сказала она. — Динк 9, Фрэнчет 43, Гиммель низшей категории. Звонить? — Она с надеждой взглянула на него.

— Не слишком громко, — медлил Лафайет. — Послушайте, мэм, могу я все-таки быть с вами откровенным? Я, кажется, встретился с тем, что выше моего понимания.

— Повремените, Раунчини. Все это вы можете описать в докладной. У меня дел по горло.

— Вы не поняли. Фактически я не знаю, что происходит. То есть все началось довольно невинно, я просто выпил со старым знакомым, а когда увидел, что он нашел, то понял сразу, что это нужно передать высшим властям. Но… — он оглядел комнату, — у меня явное ощущение, что я не в Артезии, там ничего подобного нет. Поэтому, естественно, возникает вопрос, где я.

— Вы в Центральном Распределителе, естественно. Послушайте, возьмите там стул и…

— Центральном? Так я и думал! Слава богу! Значит, все мои проблемы решены! — Лафайет, облегченно вздохнув, опустился на угол стола. — Знаете, у меня жизненно важные данные, их нужно передать в соответствующий отдел. Я обнаружил, что, когда Горубл дезертировал, он отложил целый склад краденых приборов…

Дверь в комнату распахнулась, и вошла пара молодых людей в свежей бледно-голубой больничной форме, между ними была плоская пластина длиной в шесть футов. Она была похожа на пенорезину и плыла без поддержки в двух футах от пола, слегка покачиваясь, как надувной матрац на воде.

— О'кей, парень, — сказал один из них, снимая большой и сложный на вид гипердермик, — нам придется тебя пристроить в считанные секунды. Ты только подпрыгни и ляг сюда, вниз лицом…

— Мне не нужны носилки, — отрезал Лафайет. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь выслушал то, что я должен сказать.

— Будь уверен, у тебя будет шанс, парень, — успокоил санитар, приближаясь к нему. — Не кипятись…

Лафайет протиснулся за стол:

— Послушайте, найдите Никодеуса! Он меня знает! То, что я должен сообщить — трижды срочно! Я требую, чтобы меня выслушали, не то здесь головы покатятся как горох!

Санитар заколебался и в поисках поддержки посмотрел на женщину. Она бессильно взмахнула руками.

— Не смотрите на меня, — сказала она. — Я лишь служащий за первым столом. Придерживайтесь одного: Белариус — дежурный офицер, я позову его сюда, и он свернет ему шею.

Она нажала на кнопки и быстро заговорила. Санитар щелкнул переключателем в головах носилок, и они опустились на пол.

Три минуты прошли в напряженном молчании: Лафайет болтался за столом, те, кто принес носилки, зевали и почесывались, а зеленоволосая женщина с ожесточением пилила свои перламутровые зеленые ногти. Потом высокий широкоплечий человек с гладкими седыми волосами, похожий на профессора, вошел в комнату. Он посмотрел на всех, поджал губы, глядя на Лафайета.

— Итак, мисс Дорч? — начал он густым баритоном.

— Это агент Раунчини, сэр. С ним явно случай 984, но он не хочет успокоиться…

— Я не агент Раунчини, — выпалил Лафайет. — И у меня информация, требующая приоритета!

— Путается в объяснениях, да? — Прибывший одарил Лафайета ледяной улыбкой. — Пойдем-ка. Ну же, славный парень.

— Я хочу переговорить с инспектором Никодеусом!

— Это невозможно. Он на полевом задании, вернется через шесть месяцев.

— Я заключу сделку, — заявил О'Лири. — Послушайте, что я скажу, а потом я пойду спокойненько. Справедливо? Черт знает, я мог бы и вздремнуть. — Он зевнул.

Белариус посмотрел на часы:

— Молодой человек, мне не хотелось бы нарушать режим этого Центра.

— А как насчет Главного Референта в руках неуполномоченного? — вставил Лафайет. — Может, стоит ради этого пропустить прием чашечки кофе?

Выражение вежливости исчезло с лица Белариуса.

— Вы говорите… не говорите так! — Он поднял руку с безупречным маникюром и нервно взглянул на остальных.

— Пожалуй, мне лучше поговорить с агентом Раунчини, — сказал он. — Поговорить наедине. Может, пойдем ко мне в кабинет, а? — Он улыбнулся Лафайету в стиле сигнальной лампы и повернулся к двери.

— Ну, кажется, договорились, — пробормотал Лафайет, последовав за ним.

* * *

Седой человек повел Лафайета по тихому коридору в маленькую комнатку без украшений, за исключением ряда фотографий в рамках с изображением целеустремленных лиц.

Белариус сел за внушительный стол из отбеленного дуба, указал Лафайету на стул.

— Теперь выкладывайте все, что знаете, — сказал он твердо, — а я позабочусь и замолвлю за вас словечко.

— Конечно, хорошо, — Лафайет придвинул стул поближе.

— Это была модель Марк III. И из достоверного источника известно, что там, где взяли эту модель, есть еще и другие. К счастью, у него не было времени перевезти все оборудование в город и продать…

— Пожалуйста, начните с начала, агент. Когда к вам впервые подошли?

— Две недели назад. Я нашел записку в паре носков и…

— Кто контактер?

— Давайте не будем упоминать его имени. Он не знает, во что ввязался. Я уже говорил, что в записке мне предложили встретиться…

— Имя, Раунчини. Не пытайтесь скрыть сообщников!

— Дайте мне, пожалуйста, договорить! Я не Раунчини!

— Значит, вы заявляете, что подготовлены? Это подразумевает заговор значительного размаха. В доказательство скажите, что вы сделали с настоящим Раунчини?

— Ничего! Перестаньте уходить от темы! Важно захватить награбленное, пока Рыжий Бык… пока кто-нибудь еще не наложил на него лапу… и вернуть Марк III.

— Марк II. Этот аспект вы можете доверить мне. Мне нужны имена, даты, места встреч, суммы, которые выплачены…

— Вы все путаете, — перебил Лафайет. — Мне об этом ничего не известно. Все, что я знаю, — у меня украли Марк III, пока я спал, и… — Он замолчал, посмотрев на одну из фотографий, с которой слегка улыбался престарелый джентльмен в пенсне…

— Каким образом? При помощи деррик-крана? — раздраженно спросил Белариус.

— Что?! Откуда я знаю? Он был у меня в потайном кармане и…

— В кармане! Послушайте, Раунчини, не пытайтесь меня дурачить! Ваша единственная надежда оправдаться — точные данные и полностью все вспомнить.

— Я не Раунчини!

Белариус свирепо взглянул на него, повернулся к маленькой консоли у локтя и ткнул кнопку.

— Полное досье на агента Раунчини и дубликат ID, — приказал он.

— Послушайте, мистер Белариус, — сказал Лафайет. — Вы и потом можете поиграть в свои кнопки. Сейчас необходимо вызвать команду, собрать персонал и найти Марк III, пока его Лом не использовал!

Белариус повернулся на звук «бин», исходивший от панели перед ним.

— Точные данные на Раунчини ID, — произнес бодрый голос. — Отпечатки пальцев и сетчатка глаз тут же. Младший полевой агент, приписан к точке Бета Два-четыре, Плоскость Р-122, Чарли 381-f.

— У вас провода перепутались, — сказал Лафайет. — Я Лафайет О'Лири, или был им. Сейчас я — Тазло Хаз.

— Перестаньте болтать, мужчина! Ссылка на безумие вам не поможет!

— Кто безумный? Почему бы вам меня не выслушать? Я вам стараюсь принести пользу!

— Я сомневаюсь, что вы когда-либо видели Главный Референт, — отрезал Белариус. — Очевидно, вы не имеете ни малейшего понятия о физических характеристиках машины.

— Да? Высота шесть дюймов, пластиковый корпус, а внутри пучок проводов и колесиков!

— Ну вот и ясно, — перебил его Белариус. — Марк II — сильно усовершенствованная модель по сравнению с предшествующими, но он все же весит четыре с половиной тонны и занимает три кубоярда пространства!

— О, да? — растерялся О'Лири. — Вы, видно, не знаете, о чем говорите…

— Я, по воле случая, являюсь главой Научно-исследовательского центра, а также исполнителем Проекта программы разработки Главного Референта, которая, так уж повелось, классифицируется как «совершенно секретно»!

— Ну, я об этом думаю…

Белариус быстро вынул из-под стола что-то явно смахивающее на личное оружие.

— Пришлите команду принудителей в трог 87, срочно, — сказал он через плечо в селектор.

— Минуточку, — возразил Лафайет. — Вы делаете серьезную ошибку. Я понимаю, что немного странно выгляжу с крыльями…

— С крыльями? — Белариус отодвинулся к спинке стула. — Поторопитесь с принудительной командой, — сказал он через плечо. — Он может стать буйным в любой момент, а я не хочу его испарять, пока не доберусь до сути дела.

— Я могу объяснить, — настаивал Лафайет. — Или нет, я не могу объяснить, но уверяю вас, что я совершенно нормальный, но на каком-то ненормальном пути.

— Это все равно, — мрачно сказал Белариус. — Нормальный или нет, я скоро узнаю правду, используя метод выскребывания мозга. Это может сделать ваш головной мозг несколько неуправляемым, но в случаях угрозы безопасности континуума не остается места для полумер!

— Почему бы вам не проверить, что я говорю? — возразил Лафайет. — Почему вы так уверены, что все знаете?

— Если бы были хоть какие-то определенные данные для проверки, Раунчини, я бы с удовольствием проверил!

— Послушайте, — в отчаянии взывал О'Лири, — проверьте меня: О'Лири, Лафайет О'Лири, заочный агент из Артезии.

Белариус выпятил губы, дал краткое распоряжение в селектор. Пока они ждали, Лафайет перевел взгляд на фото, которое привлекло его внимание ранее. Он уже где-то видел это лицо…

— Кто это? — спросил он, указав на фотографию.

Белариус приподнял бровь, посмотрел в направлении пальца О'Лири. В лице его что-то дрогнуло.

— Почему вы спрашиваете? — спросил он небрежным тоном.

— Я его где-то видел. Недавно.

— Где? — живо заинтересовался Белариус.

Лафайет покачал головой:

— Я не помню. Все эти удары по голове…

— Значит, собираетесь играть в свои ворота, да? — рассердился Белариус.

— Сколько вы хотите за информацию? Неприкосновенность? Деньги? Перемещение?

— Я не знаю, о чем вы говорите, — отрезал Лафайет. — Я просто…

— Ладно, вы меня застали врасплох. Вы понимаете, как нам необходимо поймать Джорлемагна. Я не стану ссориться. Неприкосновенность, миллион наличными и место, куда захотите. Ну как, по рукам?

О'Лири нахмурился в недоумении.

— Вы что, с неба свалились? — начал он возмущенно. — Вы, кажется, не улавливаете смысла…

— Раунчини… Я добьюсь от вас всего, чего захочу, если не будет другого выхода!

— О'Лири! — поправил Лафайет не менее возмущенно.

— О'Лири. Уже здесь, шеф, — неожиданно раздался голос из селектора.

— Ну, слава богу, — вздохнул Лафайет.

— А кто, Лоренцо, Лафкадио, Лотарио, Ланселот, Леопольд или Людвиг? — по-деловому спросил тот же голос.

— Лафайет, — ответил О'Лири.

— Угу. Вот он. Резервное назначение в секретное место. Недействующий.

— Физическое описание? — выпалил Белариус.

— Шесть футов сто семьдесят, светло-коричневые волосы, голубые глаза, безобидная внешность…

— Эй, — возразил Лафайет.

Белариус повернулся к нему лицом:

— Ну, что, теперь выкладываете все начистоту?

— Послушайте, я могу объяснить, — сказал Лафайет, чувствуя, как пот проступает на лбу. — Понимаете, я случайно привел в действие Главный Референт. Я не нарочно, понимаете…

— И…

— И… ну… я… я изменил облик! Как видите, я превратился в данного Тазло Хаза и…

— Вы из О'Лири превратились в Хаза, так? — устало спросил Белариус, проводя рукой по лицу. — Ваш рассказ становится все интересней.

— Не совсем так, — возразил Лафайет. — До того, как стать Хазом, я был парнем по имени Зорро.

Белариус вздохнул:

— Не кажется ли вам, что это слегка смахивает на идиотизм… даже в вашем перевозбужденном состоянии?

— Ладно! Я с этим ничего не могу поделать, какая разница, как это выглядит, если целый травемер оборудования из Лаборатории Вероятности лежит в пещере и ждет кого угодно, а…

— И где же вероятное расположение этой самой пещеры?

— В Артезии, прямо за пределами одноименного города!

— Никогда о нем не слышал. — Белариус повернулся и задал вопрос в селектор, недовольно глядя на О'Лири, ждущего ответа.

— Верно, шеф, — ответил голос на том конце. — Вот она: Плоскость V-87, Фокс 22, 1-В, Альфа Девять-три.

— Мы там проводим какие-нибудь операции?

— Нет, сэр. Мы закрыли дело в прошлом году. — Наступила короткая пауза.

— Я буду краток, сэр. Секретное место, куда был назначен этот агент О'Лири, выходит тоже V-87, Фокс 22, 1-В, Альфа Девять-три. Придется послать это в картотеку… — голос оборвался. — Странно, сэр, у нас, кажется, в списке новый рекрут из данного места, только вчера прибыл.

— Имя?

— О'Лири. Правда, смешно? О'Лири записан как недействующий в главном банке.

— Говорите, О'Лири здесь, в Центральном распределителе… сейчас?

— Так точно, сэр.

— Пришлите О'Лири в трог 87 немедленно. — Белариус сурово нахмурился, искоса глянув на Лафайета. — Мы доберемся до сути этого дела, — пробормотал он.

— Не понимаю, — сказал Лафайет. — У вас записано, что я прибыл вчера?

— Не вы, Раунчини, а О'Лири. — Белариус забарабанил пальцами по столу. В дверь коротко позвонили, и вошли четыре человека в униформе с оружием наготове.

— Будьте начеку, ребята, — приказал Белариус, остановив их жестом.

— Могу поспорить, что это Лоренцо, — сказал Лафайет. — Или, может быть, Лотарио. Но как они могли попасть в Артезию? Они же принадлежат к совсем другому месту…

Обеспокоенный на вид младший служащий вошел и обернулся, чтобы пригласить второго, новенького, а именно маленькую аккуратную женщину, опрятно одетую в простую белую тунику и белые сапожки. Она обвела комнату огромными темными глазами. На ее красиво очерченных губах заиграла легкая нетерпеливая улыбка.

— Господь милосердный! — воскликнул Лафайет, подпрыгнув. — Дафна!

7

На минуту воцарилась полная тишина. Белариус посмотрел на Лафайета, на девушку и снова на Лафайета. Она, в свою очередь, уставилась на Лафайета, он широко и глупо улыбнулся, пошел к ней…

— Как тебя угораздило сюда попасть, девочка? Когда мне сказали, что у них О'Лири, мне и в голову не пришло, что это можешь быть ты…

— Откуда вам известно мое имя? — надменно оборвала его Дафна. Она развернулась к Белариусу. — Кто этот человек? Он что-нибудь знает о Лафайете?

— Знаю ли я о Лафайете? — крикнул О'Лири. — Дафна, я понял, тебя вводят в заблуждение крылья. Разве ты не знаешь меня?

— Впервые вижу! Что вы сделали с моим мужем?

— Я ничего не сделал с твоим мужем! Я — твой муж!

— Не подходите! — Она спряталась за рослого полицейского, который в порядке защиты обнял ее за плечи одной рукой.

— Убери от нее свои грязные лапы, ты, легавый! — завопил Лафайет.

— Минуточку! — решительно вмешался Белариус. — Вы, Раунчини, стойте на месте! Вы, рекрут О'Лири, отвечайте для записи: вы знаете этого агента?

— Впервые в жизни вижу!

— Зачем же тратить время и силы, Раунчини, — прошипел Белариус. — Вы слышали описание О'Лири: шесть футов сто семьдесят, голубые глаза, а вы — пятьдесят пять, двадцать, черные глаза, смуглый.

— Я знаю, что я… а? — О'Лири сделал паузу, посмотрел через левое плечо, потом через правое. — Крылья! — воскликнул он. — Они пропали! — Он посмотрел вниз, увидел бочкообразную грудь, солидное брюшко, кривые ноги, руки с коротенькими толстыми пальцами, поросшими густыми черными волосами. Он подошел к одной из фотографий в рамках, посмотрел на отражение своего лица в стекле. Оно было круглое, оливковое, с плоским носом и широким ртом, полным кривых зубов.

— О, боже мой, — опять это! — прорычал он. — Не удивительно, что вы меня приняли за тронутого, когда я говорил о крыльях!

— Мне уже можно уйти? — спросила рекрут О'Лири.

— Дафна! — в отчаянии крикнул Лафайет. — Ясно, что ты меня знаешь, неважно, как я выгляжу!

Дафна озадаченно смотрела на него.

— Ведь была же записка, — продолжал Лафайет. — Она была от Рыжего Быка, он хотел со мной встретиться в «Секире и Драконе». Я туда пошел, а у него была эта штучка, кое-что из того, что припас Горубл в пещере. Как бы там ни было, а когда я ее осматривал, у меня палец соскользнул и — щелк! Я превратился в кого-то другого!

— Он… он что… — вопросительно взглянула Дафна на Белариуса, обводя раковинку уха тонким указательным пальцем.

— Нет, я не чокнутый! Я пытался вернуться во дворец и доложить о том, что я обнаружил, а меня схватил городской караул! И не успел я объяснить, в чем дело, как Луппо с шайкой Путников вмешались и увезли меня в свой лагерь, но мне помогла убежать Гизель и…

— Гизель? — набросилась на него с безошибочным женским инстинктом Дафна.

— Да, ух, хорошая девушка, ты ее полюбишь. В любом случае, она повела меня в свой фургон и…

— Хм! — фыркнула Дафна, отворачиваясь. — Мне совсем не интересно знать про амуры этой личности, кто бы он ни был!

— Да этого не было! Это все платоническое!

— Довольно, Раунчини! — оборвал его Белариус. — О'Лири, можете идти. Ребята заберите Раунчини в трог 12 и приготовьте его к выскребыванию мозга!

— Что такое… что такое выскребывание мозга? — спросила Дафна, задержавшись у двери, и бросила неуверенный взгляд на Лафайета.

— Техника установления истины, — прорычал Белариус, — похоже на очистку грейпфрута.

— А это не повредит ему?

— Что? Ну, это его, конечно, попортит в какой-то степени, едва ли он будет годен для дальнейшего использования. В трудных случаях субъект остается бормочущим идиотом. Но не беспокойтесь, О'Лири. Он получит полную пенсию, все будет в порядке.

— Дафна! — окликнул ее Лафайет. — Если у тебя есть хоть малейшая возможность повлиять на эту кучку маньяков, попроси их выслушать меня!

Белариус сделал жест. Двое мужчин, шагнув вперед, схватили Лафайета за руки и потащили к двери.

— Не повезло тебе, приятель, — сказал полицейский. — Я бы тоже стал психом прикидываться, если бы только подумал, что мне угрожает что-либо подобное.

— Я бы сказал, братец, — согласился второй сопровождающий, — такое не каждый день случается.

— Хватит с тебя, негодяй! — прорычал Лафайет и сильно пнул в голень несчастного, который присматривал за девушкой. Когда он с воплем споткнулся, Лафайет вырвался, увернулся от захвата и подскочил к двери. Белариус как раз вовремя обошел стол и получил удар в зубы. Лафайет ушел в сторону от нападающего и вылетел в коридор.

— Дафна! — крикнул О'Лири, когда она повернулась и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — Если я больше никогда тебя не увижу, помни, я люблю тебя! И не забывай кормить Динни!

— Эй, схватить его! — крикнул один из ожидавших с носилками. Лафайет увернулся, подставил ему подножку, и парень растянулся. Еще два человека ворвались в комнату. Бежали и другие, окружая с двух сторон.

— Носилки! — неожиданно крикнула Дафна. — Воспользуйся носилками!

Лафайет увернулся с ловкостью зверя, прыгнул на лежанку, зависшую на высоте шага над ковром, резко нажал на красную кнопку, над которой было написано «ВЛЕВО». Лежанка выстрелила в потолок, сильно стукнула его о стену с обоями в цветочек. Он нащупал кнопку и нажал ее наобум. Носилки выстрелили назад, протерев Лафайетом ряд флуоресцентных ламп. Он вновь нащупал кнопку, опустил лежанку до уровня человеческого роста и вылетел вперед, успев дать по зубам приближавшемуся служащему безопасности, который со всего маху налетел на сослуживца. Лежак полным ходом полетел по коридору. Лафайет закрыл глаза и вцепился в него, когда тот со свистом полетел к перекрестку. В последнее мгновение лежак накренился, завернул за поворот и на большой скорости выстрелил в двойные, к счастью открытые, двери.

«Конь», на котором спасался Лафайет, быстро сделал три круга по большой комнате с зелеными стенами, пока он не нашел рычаг, приведший к сногсшибательному толчку, от которого О'Лири кувырком свалился на ковер. Он перекатился на четвереньки и обнаружил, что вновь находится в той комнате, в которую пришел вначале. Зеленоволосая женщина за столом истерично била свою консоль и звала на помощь.

— Эй, я помогу вам, — сказал Лафайет. Он с трудом встал, вскочил на стол и обеими руками нажал на множество кнопок сразу, переключил с полдюжины рычагов, перещелкал все выключатели. Завыла сирена, в комнате начал, шипя, выделяться бледно-розовый газ. Приемщица завизжала.

— Не бойтесь, я не буйный, — выкрикнул Лафайет. — Я просто хочу уйти. Где выход?

— Не подходите ко мне, вы ненормальный!

Лафайет подскочил к секции стены, сквозь которую он вошел, начал лихорадочно ее ощупывать. За ним вопили сигналы тревоги. Внезапно панель повернулась и открыла вход в слабоосвещенное помещение. Лафайет вышел, панель за ним захлопнулась. Зеленый свет сиял на противоположной стене. На мгновение он ощутил, будто его мозг «снялся с якоря» и на большой скорости завращался в черепе. Потом произошел взрыв темноты вокруг.

* * *

Его несло средь светящихся обломков, недоступных никакому пониманию…

«…тинки-тинки-тинки…»

«…вы думаете, что вы единственная птица в городе с парой этих…»

«…где ты? Входи, милый мальчик, если ты меня слышишь. Входи, входи…»

Широкая, мягко светящаяся конструкция из красновато-коричневой и красной лапши величаво проплыла мимо, медленно вращаясь. Рой светящихся голубовато-зеленых дробинок завернул поближе и прошел мимо него. Нечто широкое и иллюзорное, как светящийся дым, расплылось перед ним, окутало его и пропало. Кувыркаясь, надвигалось раздражающее скопление накаленных докрасна проволок из темной дали, оно свернуло с пути, чтобы перехватить Лафайета. Он подался назад, делая ненормальные плавательные движения, но скопление захватило его, обволокло, прилипая и пронизывая.

Ему словно ввели под кожу тысячу фунтов теплого воска, безболезненно вытесняя его самого сквозь поры.

«Ага! Попался, похититель тел!» — пронзительно крикнули ему в оба уха, не издавая ни звука.

— Эй, погодите! — крикнул О'Лири. — Может, обсудим все это?

«Нечего ждать! Вон! Вон!»

На мгновение О'Лири заметил мстительное лицо, то самое лицо, которое он видел в зеркале кабинета Белариуса. Оно свирепо взирало на него. Потом он поплыл в пустоту.

— Подождите! Помогите! Мне нужно передать Никодеусу!

«Пусть я не выберусь из преддверия Ада, если тебе удастся…» — слабо донеслось до Лафайета.

— Раунчини! Не покидайте меня здесь! Мне нужно попасть…

«Откуда… — слабо донесся удаляющийся голос, — откуда вам, известно мое имя…» — Голос пропал. Лафайет закричал, но понял, что не кричит, а каким-то образом передает. Но это он вычислит позднее, когда благополучно вернется домой. Ответа не было, только слабые, жуткие голоса вокруг.

«Сказала ему нет, но вы же знаете, каковы эти мужчины…»

«…упи-тупи-фупи-фум…»

«Девять… восемь… семь…»

— ДОРОГОЙ МАЛЬЧИК! НЕУЖЕЛИ ЭТО ВЫ? Я УЖЕ ПОЧТИ ПОТЕРЯЛ НАДЕЖДУ!

— Помогите! — пронзительно кричал Лафайет. Он теперь кувыркался с головы на ноги, а может, наоборот? Он чувствовал, что ощущение индивидуальности уходит, как растительное масло из разбитого горшка, мысли его слабеют…

— ДЕРЖИСЬ, ПАРЕНЬ… ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО СЕКУНД… НЕ БРОСАЙ КОРАБЛЬ… Нечто неосязаемое окутало, его подобно дыму. Замаячила неясная туманность и схватила, его словно в кулак, из тени. Он ощутил давление, взрыв света, и наступила тьма…

* * *

Он лежал на шероховатой жесткой поверхности и ощущал нестерпимый зуд. Он шевельнулся, чтобы почесаться, и обнаружил, что у него связаны колени, а также локти и подбородок. Он с трудом сел. При слабом лунном свете, проникающем сквозь листву над головой, он увидел, что наглухо заключен в клетку из связанных шестов. Он увидел, что лежит на изношенных матрацах с заляпанными драными чехлами. Около него стояла кружка с водой и лежали обглоданные корки хлеба. Он потянул носом. Запахи немытого белья, козьего сыра и дыма костра были, по крайней мере, знакомы.

Ноги и руки болели, спина болела, шея болела.

— Я, наверное, весь в синяках, — проворчал он. — Где я? Что со мной?

Послышались мягкие шаги: приближалась знакомая фигура.

— Гизель! — с облегчением вырвалось у Лафайета. — Как я рад тебя видеть! Выпусти меня отсюда!

Девушка стояла руки в боки и смотрела на него сверху с непонятным выражением лица.

— Зорро? — неуверенно спросила она.

О'Лири тяжело вздохнул:

— Я знаю, что выгляжу как парень по имени Раунчини. Но на самом деле я не Зорро, а тот парень, на которого ты думала, что он Зорро, только я на самом деле был, конечно, О'Лири. Но это я потом объясню.

— Ты уже не думаешь, что ты большая птица? Не пытаешься прыгать с утесов и хлопать руками?

— Что? Я не прыгал с утеса, я упал, и…

Гизель улыбнулась, обернулась и пронзительно свистнула. Ответили голоса. Минутой позже появилась громадная фигура Луппо. Он уставился на О'Лири с видом добермана, ожидающего команды «фас».

— Ты чего свистела? — промычал он. — Он…

— Он сказал, что он — это он, Зорро!

— Я, конечно, я, в своем роде, — отрезал Лафайет. — Но, ах, ладно, все равно. Вы не поймете. Хоть выпустите меня отсюда побыстрее!

— Угу, это он, — подтвердил Луппо.

— Порядок! В таком случае на восходе солнца можно приступать! — исступленно крикнула Гизель.

— Эй, послушай, Гизель, уж не собираешься ли ты вновь начать это дело со свадьбой? — забеспокоился Лафайет.

Луппо посмотрел на него, криво улыбнулся, сверкая золотым зубом.

— Не совсем, — ответил он. — Ты веришь… в Смерть от тысячи крюков?

* * *

— Это будет так захватывающе, Зорито! — поведала Гизель Лафайету, близко прислонясь к клетке, чтобы прошипеть это ему прямо в лицо. — Сначала будут вводить крючки. Раньше был один большой крюк, но ты знаешь, само собой, мы все усовершенствовали. Теперь мы берем маленькие, колючие рыболовные крючки, сотни и сотни крючков. Мы их медленно втыкаем в твое тело… повсюду. Потом мы к каждому привязываем веревочку и поднимаем тебя на них в воздух…

— Гизель, уволь меня от подробностей! — в ужасе рванулся О'Лири. — Если я Зорро, я все это уже знаю, а если нет, то я невиновен, и тебе следует меня освободить. Зачем это такой хорошей девушке, как ты, ввязываться в такое грязное дело?

— Освободить тебя? Грязную свинью, которая обманывает бедную девушку, которая имеет глупость любить тебя?

— Я же тебе сказал, что я — не я! То есть я на самом деле не Зорро! Я имею в виду, что физически я — Зорро, а на самом деле — Лафайет О'Лири! Сейчас я просто занимаю тело Зорро! В этом случае было бы неэтично жениться на тебе. Неужели ты этого не понимаешь?

— Сначала ты заставил меня оголиться, затем шмыгнул, как полицай в ночи, и запер меня в моем собственном будуаре! Миллиона рыболовных крючков мало, чтобы отплатить тебе за мучения, которые я вынесла из-за тебя, ты… овца в волчьей шкуре!

— Почему вы не сделали этого, пока я не соображал? Я бы тогда ничего не понял.

— Что? Обидеть божьего человека, беззащитного? Ты что же, считаешь нас варварами?

— Да, это было бы жестоко по отношению к Тазло Хазу. Бедный простак не смог бы понять, что происходит.

— Тазло Хаз — вот что ты все время выкрикивал, когда пытался летать, — сказала Гизель. — Что это такое?

— Это мое имя. То есть, это было имя Зорро, или имя того, кто вселился в тело Зорро, когда я вселился в него. Он человек-птица с крыльями, понимаешь? — Лафайет осторожно потрогал свои ободранные колени. — Я думаю, ему было так же трудно понять, что у него пропали крылья, как мне — ходить сквозь стены.

— Зорито, ты такой враль, вот что я тебе скажу, — сказала Гизель. — Но это не все. Я сейчас пойду посплю, чтобы хорошо выглядеть. Я хочу быть в лучшем виде для тебя завтра, когда ты будешь свисать с крючков. — Она отвернулась и поспешила прочь. О'Лири не был уверен, дрогнул ли ее голос при последних словах.

* * *

Лафайет отполз в угол клетки, положив на колени болевшую голову.

«Наверное, я старею, — мрачно подумал он. — Раньше я мог держаться на ногах, а теперь меня несет от одного крушения к другому. Если бы я мог хотя бы объяснить кому-нибудь хоть раз, что вообще происходит… но почему-то никто не хочет меня выслушать. Каждый как бы слышит то, что хочет услышать, или то, что ожидал услышать».

Он устроился поудобнее. Луна теперь спустилась. Через пару часов забрезжит рассвет. Он, может быть, протянет еще несколько часов после этого, но ко второму завтраку все будет кончено, если ему повезет. Деревянные столы поставят под деревьями. Они будут уставлены жареной индейкой и ветчиной, девятислойными шоколадными тортами и кувшинами дымящегося эля. Праздничная толпа будет весело пировать под его свисающим телом — основным объектом веселья. А там, в городе Артезии, Дафна будет прижиматься…

— О, нет, она не будет, — убеждал он себя. — Это единственное утешение, все-таки она в Центральной, ее обучают, она будет новым агентом.

«Да… но почему?»

— Ну, может, она обеспокоилась и набрала номер Центральной, доложила, что я пропал.

«Угу. На этот счет нет никакой записи. Белариус проверял».

— Может, — Лафайет ощутил, как его холодные пальцы впились в грудь. — Может, это и не Дафна была! Может, кто-нибудь и ее тело украл!

«Догадки! Это тебя ни к чему не приведет. Давай поближе к делу!»

— Прекрасно! А в чем дело?

«Дело в том, что у тебя примерно два часа жизни, если ты быстренько не предпримешь что-нибудь».

— Но что? — прорычал он, скрежеща зубами. — До сих пор меня швыряло, как лист в бурю, меня бросало из стороны в сторону, события развивались дико, бесконтрольно. Чтобы все изменить, придется научиться управлять по-своему. Но сначала нужно отсюда выбраться… Он в пятидесятый раз крадучись обошел клетку, обследуя каждое крепление, нашел, что все они надежно связаны сыромятными ремнями, как и в прошлый раз. Он проверил все перекладины: самая тонкая из них достигала в толщину его руки у локтя. Пространства между ними едва хватало, чтобы передать чашечку воды. Он попытался расшатать клетку, предполагая, что, если ее накренить, может появиться трещина. Но это было все равно, что расшатывать своды шахты.

— Ну, без ножа тут ничего не поделать, а как насчет более утонченной техники? Вроде фокусирования физических энергий, например?

О'Лири закрыл глаза и начал сосредоточивать мысли. «Раньше это помогало. Во-первых, таким образом ты попал в Артезию, помнишь? И таким же образом встретил Дафну. Помнишь, как ты попросил ванну и получил ее… вместе с владелицей? Она была в самом деле очаровательна, на ней ничего не было, кроме мыльной пены, и она прелестно улыбалась. А потом в розовато-серебряном туалете перед герцогиней… а потом обнимались в темноте…»

— Но так из клетки не выбраться, — резко прервал он свои мечты. — Вспомни о том времени, когда ты, умирая от жажды в пустыне, сделал аппарат для производства кока-колы на пути в крепость Лода. Или о заклинании Динни, когда нужно было ехать. Я достал динозавра вместо лошади, но эта ошибка оказалась удачной…

«Перестань вспоминать! — скомандовал он себе. — Ты собирался фокусировать физические энергии, помнишь?»

— Не могу, — промямлил он. — Центральная положила всему этому конец своим проклятым ограничителем. Посмотрим правде в глаза, я влип.

«В Меланже ты то же самое думал, но ведь ошибался!»

— Действительно, но это был особый случай. Я был в другом месте, правила изменились…

«Попробуй! Не время сдаваться!»

— Ладно… — Лафайет закрыл глаза, представил себе острый карманный нож в углу клетки. «Под какой-то подстилкой, — уточнил он. — Я его там не заметил. Я там и правда не прощупал. Я не ЗНАЮ, что там нет ножа… Так БУДЬ там, нож! Хорошенький маленький ножик с костяной рукояткой…»

Если в потоке энтропии была некоторая дрожь, то он ее не заметил.

— Но это не значит, что не вышло, — смело сказал он. — Проверь… — он продвинулся в намеченный угол, пошарил, разгреб опавшие листья, птичий помет и солому, обнажив голые доски. — Нет ножа, — прошептал он. — Понятно. Удача покинула меня. С самого начала не было шанса. Теперь я понимаю.

«Конечно. Но почему? Может, если понять почему, то будет шанс отбиться?»

— Почему? Откуда мне знать? Потому, что меня кто-то хотел убрать, наверно.

«А почему бы тебя просто не стукнуть по голове в таком случае? Чего ради вся эта затея с превращением в Зорро?»

— Может… может, это просто был побочный эффект? А что, если не только ты был обращен в Зорро, а Зорро тоже был обращен в тебя, и это кажется логичным предположением… при условии, что хоть малую толику этого безумия можно назвать логичной…

«Значит, возможно, было необходимо засунуть Зорро в мое тело, а меня закинули в его тело, чтоб не мешал».

— Возможно.

«Но зачем? Что это дает?»

— С одной стороны, если предположить, что всему виной Зорро, то во дворец он попал сразу, заняв твое место, пользуется твоей одеждой, зубной щеткой, постелью…

«Давай пока не думать об этом! О'кей, итак, Зорро научился воровать тела. Он велел Рыжему Быку передать мне преобразователь облика, Марк III. А я был просто болваном и нажал на кнопку. А что потом? Этим никак не объяснить STASIS POD и старикашку в синей робе».

— Господи! — вырвалось у О'Лири. — Так вот чье фото было там, в кабинете Белариуса! Старик, только без бороды!

* * *

«Итак, кое-что проясняется, — заверил себя Лафайет. — Мы установили связь между Центральной и Артезией, о чем Центральная или, по крайней мере, Белариус, похоже, ничего не знают».

— Точно, и, если помнишь, он стал немного смахивать на параноика, когда заметил, что ты уставился на фотографию… этого, как он его назвал, Джорлемагна. Хотел, чтобы ты навел на него, все разболтал. Он же полагал, что вы связаны, замешаны в этом… что бы это ни было.

«Но это не объясняет, почему Джорлемагн лежал в пещере, как спящая красавица на электронной койке, издавая странные звуки, если его побеспокоить».

— Подожди минуточку, давай посмотрим, что мы имеем. Там, в Центральной, было какое-то надувательство. Белариус расстроен тем, что сделал Джорлемагн, а Джорлемагн скрылся. Это связано, а может быть, и нет, с Главным Референтом, о котором Белариус, может, ничего и не знает, что вероятнее всего, так как он убежден, что прибор весит несколько тонн.

«Подожди минуточку. Кажется, он поправлял меня, когда я называл его Марком III. Он настаивал на том, что это был Марк II. Значит…»

— Значит, тот прибор, который был у тебя, может быть новой, уменьшенной до минимума, моделью. Но как же Белариус не знает о ней? В конце концов, он руководитель исследований, и Главный Референт — его детище.

«Не знаю. А в то же время у него неприятности из-за того, что Джорлемагн скрылся, видимо, с новой моделью Главного Референта, о которой даже Белариус не знает. В Артезии начались забавные штучки. И Джорлемагн именно в Артезии. Значит…»

— Значит, стоит мне только набрать мой спецномер и сказать им, где взять их мальчика!..

«Прекрасно, только ты все равно останешься Зорро, а кто-то другой с твоим лицом будет замещать тебя в твоем доме!»

— Может быть, Центральная и это может уладить…

— Я не могу столько ждать! Мне нужно вернуться и посмотреть, что происходит! Должна же быть у этого подлого обманщика причина, по которой он украл мое тело! Я хочу ее знать!

«А пока — как ты выберешься из клетки?»

— Да… еще это, — пробормотал О'Лири. — Я не могу прорубить выход, и я не могу так этого пожелать, чтобы оказаться снаружи. Похоже, тропа кончается. Черт! И как раз тогда, когда я только начал что-то понимать.

«Еще полно хвостов. Как насчет Лома, добренького старенького джентльмена, который тебя подобрал, покормил… а потом залез в твой карман?»

— Да, как же он? Да еще баварская ветчина. И датское масло. Никто в Артезии никогда не слышал о Дании или Баварии. А также о Новом Орлеане! — О'Лири ударил кулаком по ладони. — Очевидно! Лом — тоже агент Центральной.

«И когда он нашел Главный Референт у тебя, он, естественно, решил, что ты вор и что ты связан с Джорлемагном…»

— Поэтому он принял меры, чтоб от тебя избавиться. Сбросил тебя в Таллатлон.

«Угу. Но я улизнул по счастливой случайности… и завернул назад, сюда. Отлично, О'Лири. Что лучше, приятная прохладная камера в Таллатлоне или смерть от тысячи крюков?»

— Еще несколько часов — и это не будет иметь значения, так или иначе, — вздохнул О'Лири. — Но у меня был интересный путь, пока он не подошел к концу. Взамен скучной работы на литейном заводе я получил шесть лет отменной жизни во дворце. Полагаю, я должен удовлетвориться этим. Даже если бы я знал, чем это кончится, я бы не захотел ничего изменить. За исключением, может быть, последней фазы. Это, кажется, скверная смерть. И на этот раз чуда не будет. Но раз уж нет надежды, то самое большее, что я могу, — взять себя в руки и умереть как мужчина.

Луна зашла. Сквозь чернильную тьму Лафайет ничего не видел, кроме света дежурного костра ярдах в ста и единственной свечки в окне фургона. Что-то промелькнуло между огнем и Лафайетом. Из темноты послышались крадущиеся шаги.

— Эй, — запротестовал он, неожиданно обнаруживая неспособность говорить. — Еще рано.

— Ш-ш-ш! — Кто-то был у клетки — маленькая фигура с серебристыми волосами.

— Лом!

— Совершенно верно, мой мальчик. Извините, что я так долго. — Раздался скрежет стали, перетирающей толстую кожу. На лезвии ножа сверкнул отблеск далекого костра. Перетяжки разошлись, колья раздвинулись. Лафайет вылез, не обращая внимания на боль в ободранных коленях.

— Пойдемте-ка, мальчик, — шепнул Лом. — У нас с вами есть что обсудить, дружок.

8

Звезды таяли в серой дымке предрассветного утра. Лафайет, поеживаясь, собрался, в комок у небольшого костра, разведенного Ломом под нависшим выступом скалы.

— Извините, но на этот раз кофе нет, — сказал старый джентльмен. — Похоже, вы в нем действительно нуждаетесь.

— В стиле Нового Орлеана? — съехидничал О'Лири.

— М-м-м. Очень недурной, правда? Не беспокойтесь, скоро мы доберемся до моих раскопок и…

— В Артезии не бывает кофе из Нового Орлеана, Лом. А также немецкой ветчины…

Лом покачал головой:

— Милый друг, я просто читал, что написано на этикетках. Я понятия не имею, что значит Новый Орлеан, не говоря уж о Старом.

— А где вы все это взяли, Лом? За углом вашего утеса нет поблизости супермаркета.

Наступила пауза.

— О, боже! — сказал Лом.

— Ну?

— Я… Мне следовало знать, что тут что-то нечисто. Но в конце концов хозяина-то, похоже, не было. Продукты были сложены в пещере и… и я… ну, я присвоил их. Единственное, что меня оправдывает — это голод.

— Так вы нашли все это?

— Пожалуйста, поверьте мне. Будет ужасно, если у вас создастся дурное впечатление.

— Да, действительно…

— Вы на что-то намекаете?

— Не намекаю, Лом. Я хочу знать в какой мере вы во всем этом замешаны.

— Вы что-то темните, мой мальчик…

— Я не ваш мальчик, несмотря на то, что вы меня спасли. Давайте, Лом, начистоту! Что вам от меня нужно?

— Мне? Да вовсе ничего. Я просто чувствовал, что я каким-то образом за вас в ответе, и сделал все возможное, чтобы вам помочь…

— Как вы нашли меня? — перебил Лафайет.

— Ну, что до этого, то я использовал простое устройство, которое называется хоумер. Он посылает сигналы и, понимаете ли…

— Еще один электронный прибор? Где вы его взяли?

— Нашел клад в гроте.

— В гроте?

— В пещере. Надеюсь, я не ошибся, когда использовал его, чтобы спасти вас от жуткой смерти…

— Еще одна удачная находка, так? Вот вы и ответили на все вопросы сразу! Ладно, предположим, что это возможно. Видно, все пещеры Артезии напичканы ворованным оборудованием. Но каким образом вы пронесли меня от места падения до Орлиного гнезда? Горный козел и тот не смог бы взобраться на эти утесы, не говоря уже о том, что вам пришлось нести меня на спине.

— Взобраться… О, я понимаю, о чем вы подумали! Нет-нет, мне следовало сразу объяснить. Видите ли, там есть лестница. Фактически это эскалатор. Никаких фокусов, просто нужно было подтащить вас на несколько шагов и нажать кнопку, — просиял Лом.

— А-а, теперь понятно, — сказал Лафайет. — Ловко! Вы не карабкались, а воспользовались эскалатором. Как глупо с моей стороны не догадаться об этом!

— Вы будто бы сомневаетесь.

— Кто вы, Лом? Откуда вы явились? Зачем вы вызволили меня из клетки?

Лом вздохнул, замялся…

— Я, — сказал он уныло, — неудачник, — он посмотрел на Лафайета через трепещущие языки пламени. — Я когда-то занимал положение значительной важности. Потом… у меня все пошло кувырком. Было ограбление, подстроенное так, будто вор… будто вор — я. Я едва ушел от властей.

— И?

— Пришел сюда. В поисках пищи я наткнулся на продовольствие, о котором вам известно. Я нашел путь к изолированному укрытию. Потом… вы с неба упали. Я, само собой, сделал для вас все, что мог.

— А потом?

— Потом вы исчезли. Ох, я искал вас и, наконец, нашел, как видите. И вот вы здесь.

— Вы пропустили небольшую деталь. Что вы сделали с Марком III?

— Каким Марком?

— Может быть, вы и не бежали с денежным ящиком оттуда, откуда явились, — сказал О'Лири. — Но в потайном кармане моей куртки был спрятан прибор. Вы его взяли, когда я был без сознания. Я хочу получить его назад.

Лом выразительно покачал головой:

— Вы обижаете меня, мой мальчик…

— Зовите меня просто О'Лири.

— Это ваше имя? — быстро спросил Лом.

— Конечно…

— Тогда почему вы сказали той молодой женщине, которая, похоже, вас очень не любит, что вы Зорро?

— Потому, что я Зорро. То есть, она меня знает как Зорро…

— Но это не ваше настоящее имя? Странно, что буква Z вышита на кармане вашей рубашки и на носовом платке, и на носках.

— Я замаскирован, — ответил Лафайет. — Не пытайтесь уйти от ответа! Где Марк III?

— Расскажите мне о нем, — предложил Лом.

— Я вот что вам скажу, — рассердился Лафайет. — Это самый опасный прибор в стране! Я не знаю, зачем он вам был нужен, может быть, вы хотели его заложить, но…

— Мистер О'Лири, я у вас ничего не брал — ни когда вы спали, ни в какое-либо другое время!

— Не отпирайтесь, Лом! Мне нужно его вернуть!

— Можете обыскать меня, если желаете, вы же значительно сильнее меня. Я не могу вам воспрепятствовать.

— А какой в этом толк? Вы могли его спрятать.

— В самом деле! А зачем, если я вас ограбил, мне нужно было возвращаться и спасать вас от весьма неприятного жребия?

— А может, я вам был нужен для того, чтобы выяснить, как им пользоваться.

— Ясно. И не выдавая секрета, что он у меня, я полагаю.

— Ладно, черт побери! — согласился О'Лири. — Но если вы его не взяли, то где он?

— Возможно, — задумчиво сказал Лом, — он выпал из вашего кармана, когда вы падали…

Наступило минутное молчание. Лафайет пристально смотрел через костер на возмущенного старика, который также, в свою очередь, не отводил взгляд.

— Хорошо, — вздохнул О'Лири. — Я не могу доказать, что вы его взяли. Понятно, мне следует извиниться. И поблагодарить вас за то, что вы освободили меня из клетки.

— А почему бы вам не рассказать чуть больше об утерянной вещи, — предложил Лом.

— Забудьте о ней, Лом. Чем меньше об этом известно, тем лучше.

— Этот Марк III был вашей собственностью или вы его берегли для кого-то?

— Не допытывайтесь, Лом! Скажите, когда вы исследовали пещеры, вы не встречали в одной из них что-либо, э-э, ну, наподобие ящика?

— Если вы на мои вопросы не отвечаете, О'Лири, почему я должен отвечать на ваши?

— Потому что я должен дойти до сути всего, вот почему! Затевается заговор, Лом! Страшнее всего, что вы можете себе представить. И меня в него втянули. А я не хочу!

— О? В таком случае почему бы не рассказать мне все, что вы знаете…

— Неважно. — О'Лири, превозмогая боль, встал на ноги. — Мне нужно идти, Лом. Время не ждет. Я должен вступить в контакт с… — Он прервался. — С некоторыми друзьями.

— А если я пойду с вами? — предложил Лом, вскакивая.

— Ни в коем случае, — сказал Лафайет. — Я не хочу показаться грубым, но я не могу задерживаться. Кроме того, это может быть опасно.

— Не возражаю. Я сделаю все возможное, чтобы не отставать.

— Послушайте, Лом, здесь вам будет намного лучше. У вас домик, и вы можете прожить на листьях, ягодах и баварской ветчине тихо и мирно.

— Я еще надеюсь, — возразил Лом, — вернуть свое доброе имя.

— Барон Шосто и его парни будут прочесывать лес, искать меня. Если они поймают вас в моем обществе, то, возможно, разделят тысячу крючков на двоих.

— Сомневаюсь, дружок. Я знаю тропы в горах очень неплохо. Фактически вы вряд ли сможете добраться до города без моего сопровождения.

— Ладно, тогда пошли! Я не могу вам запретить. Но не надейтесь, что я буду вас ждать. — Он повернулся.

— Подождите! — неожиданно остановил его Лом. — Не сюда, мистер О'Лири.

— Он шагнул вперед и развел кусты, обнаруживая узкую тропинку, нисходящую со склона скалы. — Пойдем?

* * *

Дважды до восхода солнца О'Лири и Лому приходилось прятаться в глубине зарослей кустарника, так как шайка Путников проходила совсем рядом. Из обрывков разговоров стало ясно, что они не пожалеют крючков для того, кто оставил следы у продырявленной клетки, если он будет задержан вместе с бежавшим пленником.

— Какое немилосердное отношение, — откомментировал Лом, прищелкнув сокрушенно языком, когда они покинули свое последнее убежище.

— Погодите только, я еще доберусь до этого типа Зорро, — пригрозил Лафайет. — Он тут один из самых заводил…

— Я думал, что Зорро — это вы, — хитро сказал Лом.

— Это не так. Я просто выгляжу как Зорро. То есть, ладно, это все равно. Слишком сложно.

Он обернулся и увидел, что Лом сосредоточенно уставился на свой большой палец, которым пошевеливал с важным видом.

— Пальчиками играете? — вспылил О'Лири.

— Да вовсе нет, мальчик мой, — ответил Лом, засовывая обе руки в карманы. — Скажите, что вы будете делать, когда мы придем в город?

— Мне придется действовать по обстоятельствам. Когда я буду во дворце, если мне только удастся замолвить словечко Адоранне…

— Честно говоря, мой мальчик, ваш вид немножко дискредитирует вас. Ваши наряды хуже некуда, и, похоже, вы в последнее время не брились, а это золотое кольцо в левом ухе вряд ли внушит доверие приличной публике.

— Что-нибудь придумаю. Другого выхода нет.

Когда солнце ушло за вершины деревьев, они вышли из леса в район кладбищ, расположенных на склоне; повсюду мирно паслись коровы, которые безмятежно смотрели, как они спускались вниз по дороге. Проходившая мимо паровая телега подбросила их в город. Они шли по мощеной улице, окутанной запахами занимающегося рассвета — жареного кофе и свежеиспеченного хлеба. Редкие ранние прохожие с любопытством рассматривали их. Они постояли у ларька на тротуаре, откуда были видны башни дворца, розовеющие на фоне окрашенного ранним восходом неба. Быстро позавтракали яичницей, беконом, тостом с джемом. Лафайету показалось, что все это упало в прорву размером с муниципальный парк.

— Удивительно, как важно слегка перекусить! — заметил он, прикончив вторую чашку кофе. — Все сразу кажется проще. Я пойду к воротам дворца, объясню, что у меня важная информация, и потребую аудиенции. Потом я расскажу Адоранне кое-что такое, что могло быть известно только мне. После этого я смогу открыться и назвать свое подлинное имя. Потом все пойдет как по маслу. Завтра в это время все будет улажено.

— Должен ли я считать, что вы лично знакомы с принцессой Адоранной?

— Конечно. Мы старые друзья. Фактически мы с ней когда-то были помолвлены, но я очень быстро понял, что по-настоящему люблю именно Дафну.

— Вы… помолвлены с принцессой? — вид у Лома был весьма скептический.

— Конечно, а почему бы нет?

Лом поджал губы:

— Мистер О'Лири… сейчас, кажется, не время для розыгрышей. Кроме того, раз мы объединили силы…

— Кто сказал, что мы объединили силы? Я позволил вам прогуляться пешком, и все, Лом. У меня пока нет веской причины доверять вам. Фактически я считаю, что именно здесь наши пути должны разойтись. Вы идите своей дорогой, а я пойду своей.

— Вы обещали представить меня своим влиятельным друзьям, — быстро возразил Лом.

— Ну нет, я ничего подобного не обещал, — Лафайет покачал головой. — Это ваша идея.

— Послушайте, О'Лири, или Зорро, или как вас там, — вспылил Лом. — Я ведь могу вам пригодиться. Предположим, у вас будут трудности с допуском во дворец.

— Об этом не беспокойтесь, я справлюсь.

— Значит, за все мое беспокойство о вас вы собираетесь отплатить мне тем, что бросите меня здесь?

— Зачем же так ставить вопрос? Вот что я вам скажу, Лом: если все пойдет как надо, я вас потом найду и попытаюсь вам помочь, ладно?

— Я хочу что-нибудь сделать… что-нибудь хорошее, чтобы доказать, что я полезен. Так что, если я пойду с вами во дворец…

— Это исключено, я, может быть, договорюсь, чтобы впустили меня, но вас… ну, если начистоту, Лом, вы не особенно впечатляете в этих, знаете ли, лохмотьях и нестриженый.

— Конечно. Но я могу что-нибудь сделать?

— Ну ладно, если вы настаиваете, пойдите и найдите Рыжего Быка. Приведите его во дворец. Нет, я передумал, пусть это будет «Секира и Дракон». Если мне не удастся попасть во дворец, я встречу вас там. А если мне повезет, то я за вами пошлю, договорились?

— Хорошо… постараюсь. Рыжий Бык, говорите?

— Да. Поспрашивайте. Любой карманник в городе может помочь вам. А теперь мне пора. — Лафайет встал, заплатил за завтрак единственным серебряным долларом, который нашел в кармане Зорро, и деловой походкой направился в сторону дворца.

* * *

Блистательного вида стражник в медном шлеме, широких голубых штанах до колен и куртке в желтую и голубую полосочку лениво смерил О'Лири взглядом.

— Убирайся, Джек, пока я тебя не забрал за то, что слоняешься без дела, — накинулся он на Лафайета.

— Я здесь по делу, — ответил Лафайет. — У меня важные новости для принцессы Адоранны.

— Да-а? — Стражник небрежно перекинул аркебузу из одной руки в другую.

— О чем?

— Это секрет, — сказал О'Лири. — Послушайте, мы теряем время. Просто передайте мою просьбу дежурному сержанту.

— Умничаешь, да? — зарычал охранник. — Вон, жалкий оборванец, пока у тебя еще есть шанс!

— Ах, так? — вспылил Лафайет. Он сделал руки рупором и громко крикнул:

— Дежурный сержант, пост номер один — срочно!

— Как ты…

— Эй! Эй! Хорошо подумайте сначала! — предупредил О'Лири разъяренного стражника, когда тот поднял свою аркебузу с огромным дулом. — Запомните, свидетели!

— Ну, в чем дело? — спросил подошедший маленький толстенький сержант с усами, напоминающими руль велосипеда. Он остановился, смерил Лафайета взглядом. Его лицо налилось краской гнева.

— Коротышка! — крикнул Лафайет. — Как я рад тебя видеть!

— Схватить этого бездельника! — гаркнул сержант. — Это тот самый негодяй, что избил троих ребят из моей смены в прошлый понедельник!

* * *

Лафайет понимал, что трудно сохранить невозмутимость, когда трое здоровых стражников заворачивают тебе руки за спину, как сухой кренделек с солью, и волокут, по мощеному двору. И все же это было неподходящее время для вольных высказываний.

— Не могли бы вы… ой!.. выслушать то, что я скажу… ох!.. я уверен, что вы согласитесь, когда узнаете, что я должен сообщить… ух!..

— Что? Прикрути его еще на четверть, Ля Верн!

— Коротышка, ну хоть выслушай меня…

— Для тебя он сержант, негодяй! — зарычал владелец аркебузы. — В следующем месяце расскажешь это судье, когда он вернется из отпуска!

— Я не могу ждать месяц! Это срочно!

— Ля Верн, если он еще что-нибудь скажет, сунь ему в рот платок, тот, цветной, которым ты шею в жару промокаешь!

Они прошли стойла, помещение, где хранились сбруи, свернули в служебный ход мимо королевского свинарника. Стражники отпрянули, когда запертый хряк вдруг громко хрюкнул и кинулся всей своей тушей на забор.

— Что нашло на Жоржа? — удивился Ля Верн.

— Он уже пару недель сам не свой.

— Может, он чувствует, что в следующем месяце у нас назначен праздник, — предположил кто-то.

— В последнее время все идет не так, — посетовал Ля Верн.

— С тех пор как…

— Довольно! — завопил Коротышка. — Вас, слюнтяев, подслушивают!

Лафайет, подгоняемый стражниками, поднялся на три ступеньки и оказался в маленькой дежурной комнате, освещенной даже в этот час сорокаваттной лампой, висящей на запутанном шнуре. Небритый человек без пиджака сидел, взгромоздив на покосившийся стол ногу, обутую в ботинок, и ковырял в зубах коротким кинжалом. Он вопросительно приподнял бровь и потянулся за формой.

— Запиши это рыло как задержанного по подозрению, Сарж! — сказал Коротышка.

— По подозрению в чем?

— Сами решите. Может, подделка, или чрезмерное любопытство, или разбавление вина водой. Только продержите его до тех пор, пока я не состряпаю на него дельце, за которое он проторчит, пока меня на пенсию не отправят.

— Это уж слишком, — вмешался Лафайет. — Пока вы, полицейские ищейки, трепитесь, королевство могут захватить! Мне нужно немедленно видеть принцессу Адоранну!

Сержант за столом слушал, разинув рот от удивления. Он смерил Лафайета взглядом с ног до головы, потом недружелюбно уставился на Коротышку, арестовавшего Лафайета.

— Чего ради притащил мне помешанного? — возмутился он. — Ведь знаешь же, что в таких случаях сразу же отправляют в дом для лунатиков.

— Позовите принцессу Адоранну! — потребовал Лафайет слегка дрогнувшим голосом, несмотря на все его усилия держаться спокойно. — Просто попросите ее высочество спуститься на минуточку, договорились? — Он попытался дружелюбно улыбнуться, но вместо этого скривил такую гримасу, что сержант за столом отпрянул.

— Держите его, ребята, — пробормотал он. — У него сейчас начнется припадок. — Он позвонил в колокольчик на столе, дверь открылась, и появилась нечесаная голова с белесыми космами над толстогубым лицом с отечными глазами.

— Оглеторп, наладь-ка этому голубю кандалы, — распорядился сержант. — Брось его в камеру номер двенадцать, ту, что с дальней стороны. Мы не хотим, чтоб он орал и всех расстраивал.

— Кандалы?! — завопил Лафайет. — Да я вас всех, тюремных бездельников, заставлю в ночную смену дежурить! — Он рывком освободился, уклонился от захвата, нырнул к двери, но зацепился за подставленную ему подножку, и… искры посыпались у него из глаз, — такого «роскошного фейерверка» он не видел с третьего октября прошлого года, дня независимости Артезии. Ему грубо заломили руки и поволокли наверх. Он попытался передвигать ноги, потом сдался, и они безвольно волоклись следом. Он понимал, что поднимается по ступенькам, ковыляет по темному зловонному коридору, что поднялась тяжелая железная решетка. Толчок — и он полетел, спотыкаясь, в камеру с низким потолком, которая была наполнена вонью от чадящих керосиновых факелов, закрепленных в кронштейнах вдоль стены.

— Я сэ…Лаф…ет Лири, — бормотал он, тряся головой, чтобы прийти в себя. — Я требую адвоката! Я требую встречи с Адоранной! Я требую, чтобы моей жене, графине Дафне, передали записку… — Он замолчал, так как ему заломили руки назад и держали вместе двойным захватом.

— Похоже, пьянство лишило его ума, — сказал блондин-надзиратель, от которого несло перегаром, как из винной бочки.

— Запри его в номер двенадцать, Перси, в самом конце!

— Конечно, Оглеторп… но, черт меня побери, я же еще двенадцатый не мел… и…

— Неважно, нечего цацкаться с этим болваном. Это один из тех, кто сует свой нос куда не следует.

— Вот как? Оглеторп, а не этот ли парень лез по плющу в прошлом месяце, чтобы подсмотреть, как принцесса Адоранна принимает душ?

— Не имеет значения, Перси. Запри его и возвращайся к своим комиксам!

Лафайет рассеянно отметил, что Перси был выше ростом и умом блистал не более, чем Оглеторп. Он не сопротивлялся, когда его погнали до конца темного коридора, затем встал, прислонясь к стене, чтобы прошло головокружение, пока тюремщик выбирал огромный ключ на кольце у ремня.

— Скажи, приятель… ну… как это было? — доверительно обратился к нему допотопный страж, снимая наручники. — Я про… ее высочество… она голышом такая же аккуратненькая, как, парень, можно себе ее представить?

— Еще аккуратнее, — таинственно ответил Лафайет, потирая голову. — Это… это не твое дело. Но слушай… это все ошибка, понимаешь? Случайно приняли за другого. У меня новости для графини Дафны или для принцессы и…

— Ага, — кивнул тюремщик.

Когда он толкнул Лафайета в тесную и смрадную камеру, тот едва почувствовал, как провел рукой по боку другого охранника, а пальцами что-то незаметно снял и зажал в ладонь…

— Именно за этим ты и карабкался по плющу, ясно, — продолжал насмешничать Перси. — Самое подходящее алиби для такого бродяги! Я могу поспорить, что ты ничего и не разглядел…

— Это ты так думаешь! — крикнул Лафайет, когда захлопывалась дверь. Он прильнул к решетке небольшого квадратного окошка в металлической плите. — Я иду на сделку: ты передай мое послание, а я тебе все об этом расскажу!

— Идет, — с некоторым сомнением ответил Перси. — А как я узнаю, что ты не врешь?

— Даже если я вру, это все равно интереснее комиксов, — решительно заявил Лафайет.

— Псих, — надменно сказал Перси. — И вообще… что-то мне не нравится весь этот разговор, если учесть…

— Что учесть?

— Учесть, в каком состоянии ее высочество. — Нижняя губа тюремщика выпятилась. — Неужели не срам?

— Что не… Я имею в виду, не срам?

— Что принцесса находится на пороге смерти от лихорадки, которую никто не знает как лечить, вот что! И граф Алан, и леди Дафна тоже нездоровы.

— Ты сказал, на пороге смерти? — задохнулся О'Лири.

— Точно, бродяга. Говорят, уже две недели как они все разом заболели и нет надежды на выздоровление. Вот так и пришлось королю Лафайету приступить к обязанностям.

— К-королю Лафайету?

— Конечно. И первое, что он сделал — усилил охрану. Я был одним из первых, кого он нанял. Где ты-то был, между прочим?

— Но… но… но…

— Ага… тогда не больно-то умничай! — с достоинством сказал Перси. — Пока, бродяга! До встречи в компании смертников.

* * *

Лафайет сидел на куче влажной соломы, которая заменяла все удобства в камере, и оцепенело щупал шишки на голове.

— Не может быть, что все так плохо обернулось, — бормотал он. — Видно, я сам в лихорадке. Я в бреду, и мне все это мерещится. На самом деле я в кровати, а Дафна меня гладит… Постой! — вдруг подумал он. — Дафна не может лежать в кровати больная, я же ее видел в Центральной, ее вчера инструктировали как агента!

Он подскочил, застучал по решетке, пока не явился Перси с платком за воротом — он вытирал подбородок.

— Ты сказал, что графиня Дафна лежит больная две недели?

— Да, это так.

— И она не поправилась?

— Не-е. Похоже, и не собирается, бедная деточка!

— Откуда знаешь? Ты ее видел?

— Теперь я вижу, ты и впрямь спятил, деревенщина. Обещаю взглянуть украдкой на ее превосходительство сразу, как только меня повысят до адмирала.

— Кто сказал, что она больна?

Перси развел толстыми руками:

— Это то, что называется общеизвестным. Король Лафайет умалчивал об этом пару дней, а потом ему пришлось сообщить, а то все забеспокоились, что нет нигде принцессы.

Перси вынул костяную зубочистку и засунул глубоко за щеку.

— Ты видел этого короля Лафайета? — спросил О'Лири.

— Конечно. Я его вчера видел, он проводил смотр караула. Бедняга плохо выглядел. Да это и понятно, ведь эта маленькая графиня Дафна вот-вот отдаст концы и все…

— Как он выглядел?

— Знаешь… какой-то костлявый, длинноногий, с пучком коричневых кудряшек и какой-то странной улыбочкой… только вчера он не улыбался. Господи, какой характер! — Перси восхищенно покачал головой. — Ребята говорят, что еще он впервые кого-то кнутом бил.

— Он бьет людей кнутом?

— Конечно. Ну, у бедняги от проблем голова пошла кругом. Я думаю, он из-за этого пнул кошку…

— Он пнул кошку?

— Угу. Во всяком случае, пытался. Я слышал, что он всегда слыл добряком, но, думаю, когда на тебя сваливается одна беда за другой, то невольно сорвешься. А тут еще война. — Перси мрачно рассматривал зубочистку.

— Какая война?

— Да откуда ты явился, и в самом деле того, да? Война с вандалами, естественно.

— Ты хочешь сказать, что Артезия в состоянии войны?

— Сейчас еще нет. Но в любой день это может случиться, понимаешь? Эти вандалы планируют нападение. Они хотят захватить страну, чтобы воровать и грабить, и все такое. Первое, что они сделают, так это убьют всех мужчин, а всех женщин возьмут в плен!

— Кто так говорит?

— Ха! Король Лафайет так говорил в первый же день после коронования, которое ему пришлось принять, потому что принцесса слегла…

— Когда можно ждать нападения?

— В любой день уже. Вот почему все должны сдать деньги и драгоценности для организации будущей обороны. Ей-богу, стоило посмотреть, как орали богатые купцы, когда нашего брата послали на сборы. — Перси покрутил головой. — Некоторые из этих людей не имеют понятия о патриотизме.

Лафайет застонал.

— Да, приятель, сердце разрывается от всех этих дел. — Перси от души рыгнул. — Ну, скоро меня сменят. Так что расслабься, приятель, как сказал палач клиенту перед тем, как затянуть петлю…

Перси удалился насвистывая.

Лафайет неровной походкой доковылял до угла и медленно опустился на пол. Все начинало проясняться. Заговор был страшнее и лучше организован, чем он мог себе представить. Факт захвата налицо. Но не извне. Захватчик сэкономил массу времени и сил, проникнув в самый центр. Все было тщательно спланировано: сначала захват дворца, а подчинить страну уже не составит труда.

— Но как ему это удалось? — Лафайет встал и заходил по камере. — Предположим, этот Зорро наткнулся на краденое оборудование, припрятанное Горублом. Лом сказал, что в горах полно пещер, набитых этими вещами. Следовательно, Марк III в его руках, и он разобрался в его назначении. Он нашел Рыжего Быка и подсунул проклятую штуковину мне, зная, что я в достаточной степени болван, чтобы нажать кнопку. Когда я нажал, он поспешил во дворец и занял свободное место. Только… — Он задержался на мысли… — Только он не одурачил Дафну. Умница! Она почувствовала, что дело неладно, пошла в старую лабораторию Никодеуса и позвонила в Центральную по секретному телефону. Они ее забрали, и она доложила… доложила… — Лафайет задумался, почесывая подбородок. — Что она могла доложить? Она заметила, что что-то не так; она знает — я никогда не пинаю кошек. Но как ей догадаться, что я — не я, а Зорро, принявший мое обличие? Она просто подумала бы, что кто-то меня загипнотизировал или что-то в этом роде. Что бы она ни сказала, ей пришлось потрудиться, чтобы заставить этих бюрократов выслушать ее. Их политика — минимум вмешательства. Если бы они проверили, то нашли бы все явно нормальным. А им всего-то требовалось послать сюда агента, чтобы изучить ситуацию… — Лафайет остановился и ударил кулаком в ладонь. — Конечно! Какой же я идиот, что не понял этого раньше! Лом! Он же агент Центральной! Вот почему он знает то, чего не должен знать! И не удивительно, что он подозревал меня! Я заявлял, что являюсь Лафайетом О'Лири, человеком, о котором его прислали разузнать. Не удивительно, что он хотел пойти со мной в город! Он должен был за мной следить! Только… только почему он позволил мне уговорить его пуститься на поиски Рыжего Быка? Ладно, в конце концов, Рыжий Бык все равно в этом замешан. Может, он увидел в этом возможность получить дополнительные сведения к тому, что он уже знает от меня, рассчитывая, что моей персоне можно уделить внимание в любое другое время. Или, может быть… может быть, он уже уверился в моей невиновности или, по крайней мере, в том, что все куда сложнее, чем казалось вначале… и ему пришлось уйти, чтобы дать отчет штабу. Наверное, так. Он уже доложил, он вот-вот появится с бригадой принудителей из Центральной, чтобы освободить меня из тюрьмы и исправить все эти нарушения!

В этот момент послышались тяжелые шаги в коридоре. О'Лири с трудом встал, щурясь от света фонаря.

— Как это ты его потерял? — послышался грубый голос Оглеторпа.

— О'кей, о'кей, я возьму свой…

Железный ключ заскрипел в замке; дверь широко распахнулась. За спиной долговязого стражника Лафайет увидел щуплую фигурку и голову, посеребренную сединой.

— О'кей, о'кей, пошли, приятель! — брюзжал Оглеторп.

— Лом! Наконец-то! — Лафайет бросился вперед, но его остановила ручища, упершаяся в его грудь.

— Не пытайся что-нибудь выкинуть, Клайд, — предупредил его Оглеторп и наградил таким толчком, от которого он, спотыкаясь, полетел назад и лишь успел подняться, как столкнулся с Ломом, входившим в дверь. Тяжелая решетка захлопнулась.

— Ну вот, мы опять встретились, мой мальчик, — обратился к Лафайету старик с неизменной вежливостью.

9

— Вы хотите сказать, — произнес Лафайет упавшим голосом, — что вы не агент Центральной? Вас не посылали проверить сообщение Дафны? И с вами нет группы принудителей, чтобы задержать этого мнимого короля О'Лири?

Лом хмуро смотрел на О'Лири.

— Вы так говорите, — сказал он, — будто и впрямь надеялись, что я агент Центральной…

— Значит, вы не отрицаете, что вам известно о Центральной? По-моему, тут что-то кроется. Послушайте, Лом, кто вы? Какова ваша роль во всем этом деле?

— Как раз об этом я только что хотел спросить вас, — парировал Лом. — Откровенно говоря, мои прежние гипотезы в свете нынешних непредвиденных обстоятельств кажутся несколько несостоятельными.

— Какие гипотезы?

— Не торопитесь, молодой человек, — перебил его Лом, неожиданно изменив тон беседы. — Я не говорил, что верю в вашу добропорядочность, ни в коей мере! Фактически для меня очевидно, что вы либо невинная незадачливая жертва, либо еще больше замешаны, чем я думал. Искренне надеюсь, что вы можете доказать первое…

— Подождите минуточку! Вы так говорите, словно ожидали, что я стану перед вами оправдываться. Если вы не агент Центральной, значит, вы по уши увязли в этом безобразии!

— Как произошло, — спросил Лом тоном, не допускающим возражений, — что вам знаком прибор Главный Референт Марк III? Ведь это секрет, который, я полагал, известен лишь его изобретателю и еще одному лицу.

— Все просто. Мне его передал Рыжий Бык.

— Объяснение простое, но вряд ли правдивое.

— Я не знаю, почему оправдываюсь первым, — вспылил О'Лири. — Это вам следует кое-что объяснить. И не пытайтесь одурачить меня рассказом о случайно найденной пещере, полной как раз того, в чем вы нуждались! Если вас послала сюда Центральная, то все прекрасно. Они бы вас, само собой, обеспечили. Если нет, то вы, наверное, знаете намного больше, чем говорите.

— Возможно, — жестко ответил Лом. — Теперь расскажите мне, зачем вы бродили по этим горам?

— А что вы делали на вершине горы? — нашелся Лафайет.

— Зачем вы пришли сюда, в город Артезию? Кого вы собирались встретить?

— Откуда вам известно про Центральную? Никто в Артезии никогда о ней не слышал, кроме меня и Дафны!

— Какие у вас связи с Центральной?

— Я первый спросил!

— Сколько вам платят?

— Кто платит?

— Он, вот кто!

— Я не знаю, о чем вы говорите!

— Я заплачу вдвое больше!

— Говорите, или я сверну вашу костлявую шею!

— Только дотроньтесь до меня, и я вас накажу бичом для судорог!

— Ага! Теперь вы колдун! — Лафайет шагнул к старику и согнулся от болевого удара под ребра. Он отчаянно хватал руками воздух и вопил, а левую икру ему свело так, будто он весь день скакал на детской лошадке.

— Я вас предупреждал, — спокойно сказал Лом.

Лафайет попробовал еще раз и получил укол в бок. Он откинулся назад, на перекладины.

— Теперь говорите, — потребовал Лом. — Мне нужен законченный рассказ. В чем должна была заключаться ваша роль? Как случилось, что вы поссорились? Вы из-за этого бежали в горы, да? Но почему вы вернулись?

— Вы болтаете вздор, — задыхаясь и хватаясь за ребра, прошептал О'Лири.

— Я Лафайет О'Лири. Кто-то заманил меня… в жизнь Зорро… чтобы иметь возможность занять мое место…

— Если бы кто-то хотел притвориться О'Лири, он бы просто убрал его персону, а не отпустил бы путаться в ногах. Нет, приятель мой, так не пойдет. Давай, рассказывай. Правду давай на этот раз! А то я тебе устрою спазм глазных яблок, это ощущение ты никогда не забудешь!

— Вы так говорите, как будто… вы и правда не знаете, — с трудом заговорил Лафайет между приступами острой боли, напоминающими в его представлении предродовые схватки. Он наткнулся пальцами на какой-то предмет во внутреннем кармане, ощупал его. Внезапно ему вспомнилось, как те самые пальцы, натренированные пальцы Зорро, ловко метнулись и сняли что-то с ремня Перси, когда тот толкнул его в камеру. Он вынул предмет, перевел на него полные слез глаза.

— …не знаю, — между тем продолжал Лом. — Даже если бы я был убежден, что вы обычный простофиля, а я не убежден…

— Вы бы не имели ничего против, — перебил его Лафайет, — чтобы покинуть эту камеру?

— Я бы и в самом деле не возражал, — признался Лом. — Но не уходите от ответа! Я…

— Снимите с меня порчу… — задыхался О'Лири, — и мы обсудим это дело.

— Не раньше, чем вы мне все скажете!

— Вы заметили, что у меня в руке?

— Нет. Какая разница… — Лом замолчал. — Это… это похоже на большой ключ от какой-то двери. Это не… от этой двери ключ…

— Лучше бы от этой… или пальцы Зорро утратили свою сноровку. — Лафайет просунул ключ между перекладинами решетки.

— Осторожно, мой мальчик! Не уроните его! Внесите его обратно, осторожненько!

— Развяжите узел на моей двенадцатиперстной кишке!

— Я… я… ладно, ладно!

Лафайет пошатнулся от внезапного облегчения спазма желудка.

— Это был ловкий трюк, — сказал он. — Как вы это сделали?

— Вот этим, — Лом показал ему артефакт, напоминающий шариковую ручку. — Мое простенькое изобретение. Он проектирует сильный луч нужной частоты, чтобы вызывать мышечное сокращение. Видите, я вам доверяю. Теперь… ключ, дорогой мальчик!

— Договорились, — сказал Лафайет. — У нас перемирие. Мы объединяемся до тех пор, пока не выясним, что происходит.

— С чего мне доверять вам?

— Если вы не уйметесь, я так отодвину ключ, что его нельзя будет достать, и мы оба здесь застрянем. Я не смогу помочь Адоранне, может быть… но и вы не освободитесь, чтобы причинить ей еще какое-нибудь зло!

— Уверяю вас, дружище, я этого ни в коем случае не хочу!

— По рукам? — настаивал Лафайет.

— Ладно, по рукам. Но при первом неверном движении…

— Не будем терять времени! — сказал Лафайет, подбрасывая ключ Лому. — Нам нужно кое-что спланировать.

* * *

— Черт, вы когда-нибудь спите? — огорченно спросил Перси, запнувшись у двери. — Что вам на этот раз надо? Я вам уже сказал, что жратвы не будет до часу дня… — Он замолчал, всматриваясь в темноту камеры сквозь решетку. — Эй! Кажется, там с тобой был еще новичок. Маленький старикашка… — Внезапно он со стоном согнулся пополам и упал. Лафайет распахнул дверь и перешагнул через растянувшегося надзирателя, а Лом возник следом из темного угла, где ждал, лежа.

— С ним все будет в порядке, да?

— М-м-м. Я просто наслал на него ангину, — небрежно ответил Лом. — Через полчасика будет как новенький.

— Что теперь?

— На пути еще Оглеторп. Пошли!

Крадучись, беглецы продвигались по коридору мимо пустых камер к арке, за которой виднелся угол стола начальника тюрьмы и пара ботинок с сильно поношенными подошвами.

— Выстрели ему в лодыжку, — шепнул Лафайет.

Лом подался вперед, сфокусировал свой проектор, нажал на кнопку. Раздалось сдавленное восклицание. Большая волосатая рука опустилась, чтобы растереть ногу. Лом удвоил дозу — Оглеторп с воплем развернул стул, убирая ноги из поля зрения, но при этом подставляя голову и плечи. Лом хорошенько прицелился и снова «задел» его. Громила зарычал и так шлепнул себя по собственной челюсти, что звук напомнил выстрел из пистолета. Подпрыгнув, старый джентльмен прицелился ему в поясницу и еще раз выстрелил. Оглеторп выгнулся назад, потерял равновесие и треснулся головой о стол при падении.

— С ним кончено, — с удовлетворением отметил Лом.

— Вам придется упростить эту процедуру, пока она не превратилась в комедию со шлепками, — сказал ему О'Лири.

— Он наделал больше шума, чем враждующие шайки, вооруженные крышками от мусорного контейнера.

— Тем не менее мы, кажется, не вызвали тревоги. В конце концов, кто задумается о возможности побега из тюрьмы в это время дня?

— Ладно, давайте не будем стоять здесь и поздравлять друг друга! У нас впереди дорога. Давайте вытащим эти два ящика и посмотрим, нет ли там одежды.

Минут пять они рылись в ящиках, и им подвернулась пара поношенных плащей и затертая полотняная сумка, набитая старыми инструментами.

— Мы водопроводчики, — сказал О'Лири. — Я — главный слесарь, а вы — мой помощник.

— Все наоборот, — перебил его Лом, — седовласый подмастерье вряд ли вызовет доверие.

— Хорошо, не будем ссориться из-за распределения полномочий. — Лафайет обернулся плащом, скрывая насколько возможно свою запачканную шелковую рубашку и свободные атласные брюки. В ящике стола он нашел ключи от тяжелой решетки, закрывающей проход. Им удалось поднять ее, вызвав досадный скрип ржавого металла. Они быстро нырнули под нее и вернули на место. Через десять шагов проход разветвлялся.

— Куда? — вслух спросил Лом. — Признаться, я плохо ориентируюсь.

— Пошли — сказал О'Лири, направляясь первым к крутому пролету каменных ступеней. Наверху коридор расходился в разные стороны.

— Налево! — шепотом скомандовал Лафайет. — Нам придется пройти по дежурной комнате, не принимайте это близко к сердцу.

— Откуда, — прошептал Лом, — вы так хорошо знаете дорогу?

— Я здесь сидел в первую неделю по прибытии в Артезию. И с тех пор несколько раз навещал друзей.

— М-м-м. Знаете, мой мальчик, временами, у меня возникает соблазн поверить вашему рассказу…

— Верьте — не верьте, а мы оба замешаны в этом деле. Сейчас давайте поспешим, пока нас не арестовали за то, что слоняемся без дела. — Лафайет, крадучись, приблизился к комнате и рискнул заглянуть внутрь. Три стражника сидели за столом, черпая ложками бобы. Рубашки их были расстегнуты, мягкие шляпы небрежно лежали рядом, рапиры болтались на стене на деревянных вешалках. Один из троих оторвал взгляд от миски и встретился глазами с О'Лири.

— Эй, — рявкнул он, — кого ищешь?

— Роя, — быстро ответил Лафайет. — Он сказал, что вызов срочный.

— Коротышки не будет до шести часов вечера. Срочный вызов, да? Ты, верно, ветеринар?

— Точно, — нашелся Лафайет, пока стражник вставал и пробирался к нему, поправляя красно-зеленые подтяжки. Подошедший оглядел сумку с инструментами, ткнул ее толстым пальцем.

— Что ветеринару делать с набором ключей и труб? — удивился он. — Да еще с ножовкой! Ты не собираешься устроить побег? — Он оскалился в улыбке, довольный своей шуткой.

— Мы вообще-то должны кое-где осмотреть водопровод на этой стороне, — сказал Лафайет. — Мы врачуем животных и по совместительству водопроводчики, понятно?

— Да? — Стражник поскреб свой толстый загривок, зевнул. — Ладно, если вы сможете исправить водопровод старика Жоржа, то Джемима на всю жизнь станет твоим лучшим другом. — Он хихикнул, прокашлялся, сплюнул и презрительно взглянул на Лома:

— Папаша, мне кажется, я тебя где-то видел…

— Вряд ли, начальник. Если только у вас не было приступа козьей лихорадки, — парировал старик, — и не называйте меня палашей.

— Ну, пойдем лучше, — заторопился Лафайет. — Мы вообще-то по поводу протекающего крана. Рой сказал — в башне, значит…

— Не-е, дружище, никто в башню не ходит.

— Да, но Рой сказал, что утечка раздражает больную…

— Какую больную? В башне нет больных. Они все в королевском крыле дома.

— Я хотел сказать, что раздражает парней, которые на дежурстве, у них голова болит, — искусно вышел из положения О'Лири. — Только представь себе: тянешь лямку от зари до зари, а кран «кап-кап-кап, кап-кап-кап».

— Да-да, ясно. Ну, раз уж это ради моих парней, я пошлю туда с вами Кларенса. — Унтер кивнул парню с дряблым лицом, страдающему косоглазием.

— Не беспокойтесь, лейтенант, мы сами найдем, — начал было Лафайет, но стражник оборвал его резким жестом.

— Никто не ходит в башню без сопровождения, — твердо сказал он.

— Ну, раз так, то ладно, — решил О'Лири.

Кларенс натянул пальто, нацепил меч, рассеянно глянул на О'Лири и встал, выжидая.

— Вы как-то должны… ну… объяснить Кларенсу, что ему делать, — сказал унтер Лафайету, стоящему рядом. — Ну, всякие там подробности, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Пошли, Кларенс, — сказал Лафайет, — в башню!

* * *

Во дворе, ярко освещенном полуденным солнцем, Лом догнал О'Лири.

— Когда мы избавимся от этого кретина и убежим? — прошептал он.

— План меняется, — ответил Лафайет. — Этот Кларенс послан нам самим провидением! С конвоем можно идти куда хочешь.

— Вы что, из ума выжили? Единственный шанс для нас — выбраться отсюда и рвануть врассыпную!

— Давайте смотреть правде в глаза: нам из ворот никогда не выйти.

— Но… чего вы надеетесь достигнуть, скрываясь внутри львиного логова?

— Как я сказал страже, башня там, наверху, — Лафайет указал на величественный шпиль, парящий высоко в голубом небе. Знамя полоскалось от ветра на флагштоке, установленном на конце шпиля.

— Чего ради? — изумился Лом. — Мы попадем в ловушку!

— Секрет, — ответил Лафайет.

— Эй! — внезапно засипел Кларенс. — Чего это мы шепчемся?

— Это секретное задание, — ответил О'Лири. — Мы на вас рассчитываем, Кларенс.

— Вот это удача! — счастливо воскликнул Кларенс.

Лом фыркнул. Лафайет повел их во дворец через боковую дверь, сквозь которую он вышел в роковую ночь всего две недели назад. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как он пошел на злосчастное свидание с Рыжим Быком.

Он повел Лома и Кларенса вдоль узкого коридора, который шел за парадной столовой. В полуоткрытую дверь виднелись длинные столы, застеленные ослепительно белыми скатертями, украшенными красочными цветочными орнаментами в центре, — все это осталось в другой жизни.

— Похоже, готовятся к торжеству, — сделал вывод Лом.

— Ага, — с готовностью кивнул Кларенс. — Сегодня по расписанию большая пирушка. Повод есть. Король… он собирается сказать речь, все знатные особы соберутся.

— Пошли дальше! — зашипел Лом. — Нас увидят, и я сомневаюсь, что местного мажордома удовлетворят объяснения касательно медицинского обслуживания больных труб у этих сторожевых псов.

— Эй! Мне послышалось, тут кто-то непочтительно отзывается о стражниках короля, — пробормотал Кларенс.

— Ничего подобного, — разуверил его Лом.

Они возобновили осторожное продвижение, помедлили у парчового занавеса, за который Лафайет сунул голову и осмотрел зеркальный гранд-зал.

— Пошли, дорога свободна.

— Где все? — заинтересовался Лом. — Как в мавзолее!

— Не испытывайте фортуну. Лучше воспользуемся удачей!

Они добрались до черного хода без приключений. На третьем этаже прошли мимо служанки со шваброй и ведром. Она посмотрела им вслед заплаканными глазами и быстро пошла дальше. Поднялись на три пролета. Там на площадке торчал стражник; он читал газету, сосредоточенно водя по ней шершавым пальцем.

— Кто такие? — осведомился он, подозрительно глядя на две фигуры, закутанные в плащи. — Это что за балбесы, Кларенс?

— Это, вроде, секрет, — шепнул Кларенс, — ш-ш-ш…

— Особая миссия, — подтвердил О'Лири, — под личным контролем сэра Лафайета.

— Ты имеешь в виду короля Лафайета, конечно?

— Точно. И его величество сейчас за вами наблюдает, капрал…

— Такой же капрал, как моя бабушка соленый банан! — заворчал стражник.

— Я в этом мундире уже девять лет, и еще ни полосочки не получил.

— Получишь две, как только будет дело сделано, — обещал О'Лири. — Лично гарантирую.

— Да? А кто бы вы были, сэр?

— А… Лицо, которому его величество оказывает особое доверие.

— И куда вы, по-вашему, идете? — спросил стражник, когда О'Лири пошел мимо него.

— Туда, наверх, — указал О'Лири.

— Угу. — Стражник встал у Лафайета на пути. — Только с разрешения сержанта, приятель.

— Тебе не кажется, что король главнее сержанта, капрал?

— Может быть, только я подчиняюсь сержанту. Он — лейтенанту, а тот — полковнику…

— Я знаком с хитросплетениями военной иерархии, — рискнул заметить О'Лири. — Но у нас нет времени обращаться сейчас к полковникам.

— Никто без пропуска наверх не ходит, — сказал охранник.

— Этот подойдет? — осведомился Лом, стоя за локтем О'Лири. Раздался мягкий щелчок. Незадачливый караульный напрягся, проковылял два шага и тяжело упал на пурпурный ковер.

— Тэк-с! Напился на дежурстве, — промолвил Лафайет. — Отметьте это, Кларенс!

Они поспешили дальше. Лом тяжело пыхтел, Кларенс замыкал кавалькаду, поднимающуюся все выше по винтовой лестнице. Ступеньки становились уже и круче, сжимаемые каменными стенами. Подъем закончился маленькой площадкой пред массивной дверью, обшитой отделочной доской.

— Ч-что это? — задыхаясь, спросил Лом.

— Это то, куда мы идем, — без разъяснений ответил О'Лири. — Заметьте, затвор на двери. Я знаю комбинацию, вы — нет.

— Ну?

— Отдайте мне эту хитрую ручку, и я открою его.

— Вряд ли, — вспылил Лом. — Я и гроша не поставлю за то, что вы его откроете.

— Послушайте, — предложил О'Лири. Из колодца винтовой лестницы доносились звуки — звуки тревоги.

— Они нашли того парня, с которым мы побеседовали внизу, — сказал Лом.

— Надо было его спрятать.

— Они заметили, что его нет на месте. Через минуту-другую они будут здесь.

— В ловушке! Вы — предатель! Я должен был предвидеть…

— Ш-ш-ш, Кларенс не поймет, — понизил голос Лафайет, когда, тяжело дыша, появился стражник. — Тем не менее нас не поймают, если мы спрячемся там, внутри. — Он указал большим пальцем на дверь.

— Там что? Может, вы завели меня в тупик.

— Это старая лаборатория Никодеуса. Он был инспектором. Его сюда направила Центральная исследовать вероятностный стресс. Там полно специального оборудования. Мы найдем все, что нужно…

— Ладно, приятель, открой, бога ради! — перебил Лом, когда ясно послышались приближающиеся шаги.

— Сначала прибор, Лом, чтобы вы не соблазнились воспользоваться им против меня.

— А что удержит вас от использования его против меня?

— Я не стану, если только вы первый не сделаете неверного движения. Решайтесь! У нас примерно 30 секунд.

— Шантаж, — проворчал Лом и отдал оружие.

— Как только войдем, мы — дома, — пообещал О'Лири. — Так, посмотрим. Давненько я не пользовался этой комбинацией… — Он покрутил диск, — топот ног приближался. Замок открылся. О'Лири широко распахнул дверь:

— Кларенс, зайдите, быстро!

Стражник, поколебавшись, перешагнул порог. Лом нырнул за ним, следом О'Лири, затворил дверь и установил замок.

— Полно оборудования, да? — выдохнул Лом за спиной О'Лири.

Тот обернулся. В слабом свете, сочащемся сквозь фонарные окна, Лафайет испуганно уставился на голые каменные стены и пустой каменный пол.

— Обобрали! — зарычал он.

— Так я и думал. — Отчаянию Лома не было предела. — Предательство! Но боюсь, у вас не будет времени завершить задуманное. Вы изменник!

Лафайет обернулся и увидел отверстие дула изящного, но устрашающего пистолета.

— Очередное изобретение? — пятясь, спросил он.

— Совершенно верно. Я называю его орудием смерти по причинам, которых вам, увы, уже не узнать. Молитесь, мой мальчик, на счет «три» вы умрете!

* * *

Снаружи по ступенькам топали башмаки. Кто-то заколотил в дверь.

— Проклятие, куда они могли уйти? — раздался изумленный голос.

— Может, в дверь? — ответил другой.

— Это невозможно, Ирвинг. Они ушли в другом направлении. Ты, видать, не на ту лестницу нас послал, здесь их никогда не было.

— Так куда же им было идти? Они были вынуждены войти в дверь.

— Они не вошли!

— Откуда тебе знать?

— Они не вошли потому, что не могли, проклятие!

Дверь снова затарахтела.

— Д-да, думаю, ты прав. Как ты сказал, никто, кроме короля Лафайета не мог открыть этот замок… — Шепот постепенно затих.

Лафайет с трудом сглотнул, глядя на пушку:

— Ну… чего вы ждете? Они ушли. Никто не услышит, как вы меня прикончите. И я заслуживаю всего, что случится, за свою глупость. Я забыл вас обыскать.

Лом задумчиво нахмурился: — Этот парень сказал… что только король Лафайет знает комбинацию. В таком случае… как вы его открыли?

— Мы уже об этом говорили. Вы мне не поверили.

— Вы могли закричать, пока за дверью были люди. Это, может, и не спасло бы вам жизнь, но и моя песенка была бы спета. Вы… вы не смогли. Почему?

— Может, потому, что я пою на свой мотив.

— М-м-м, мой мальчик, я склонен дать вам еще шанс, несмотря на то, что вы меня завели в безвыходное положение. Скажите лишь, что вы собирались найти в этой пустой камере?

— Она не должна была быть пустой. Этот замок — особая модель лаборатории Вероятностей, к нему нельзя подобрать ключ. — Лафайет нахмурился, глубоко задумавшись. — Я заметил, что в плоти есть остаточные черты личности, даже когда разум отключен. В качестве Тазло Хаза я почти умел летать. И я освоил слияние с помощью небольшой концентрации. — Он посмотрел на руки. — И мне никогда не пришло бы в голову снять ключ с ремня Перси — пальцы Зорро сделали это сами по себе. Значит, парень, носящий мое тело, видимо, приобрел вместе с ним определенные умения, включая знание комбинации кода.

— Очень хорошо… — Лом отвел пистолет в сторону. — Предположим, я принимаю это довольно сомнительное объяснение. Что вы предлагаете теперь делать?

— Мы вновь партнеры?

— В некотором роде. Между прочим, верните-ка лучше ультразвуковой проектор! — Тут Лом подскочил от того, что Кларенс заговорил у него за спиной:

— Эй… вы что, парни, целый день трепаться собираетесь? Давайте чините секретные трубы и выметайтесь отсюда! В подразделении мне зададут…

— Не подкрадывайтесь ко мне сзади! — закричал на него Лом. — А что касается вас, О'Лири, или как вас там, вы меня сюда завели, так делайте что-нибудь!

Лафайет осмотрел мрачную камеру. В последний раз встроенные шкафы, зияющие теперь пустотой, были заполнены таинственными приборами. Рабочий стол придворного мага, некогда уставленный перегонными кубами, ретортами и сборами для колдовских напитков, выглядел теперь голой плитой из пятнистого мрамора. Наверху, там, где была черная панель из муара с выстроенными в ряд циферблатами, теперь путались провода, свисающие с голых стен.

— Даже скелета нет — посетовал О'Лири. — Он был позолоченный, висел на проволоке посреди комнаты. Очень соответствовал обстановке.

— Скелеты? — удивился Лом. — Что это еще за Мумбо Джумбо? Вы говорили, что этот парень, Никодеус, был инспектором по континууму, работал по заданию Центральной…

— Верно, скелет и чучело совы, а также глаз тритона в бутылке были просто для отвода глаз, в случае, если кто-нибудь сюда забредет.

— Как случилось, что вы сюда забрели? Ни один уважающий себя инспектор не допустит местного в свою рабочую комнату.

— Я не был местным. И если точно, то он меня не пускал сюда. Я пришел узнать у него о причинах исчезновения принцессы Адоранны… Честно говоря, я уже был готов перерезать ему глотку, но он меня разубедил.

— В самом деле? И каким же образом? Вы, кажется, весьма последовательны в ошибочных теориях.

— Ваша речь все больше удивляет меня, — заметил О'Лири. — Он убедил меня, что является тем, кем представился, и сделал это гораздо основательнее, чем это удалось вам.

— И как же он совершил этот подвиг?

— Он позвонил по телефону.

— О? А я понятия не имея, что в этой точке знают о телефонах.

— Не знают. Здесь только один, срочный прямой в Центральную. Он обычно был там, — указал О'Лири, — в шкафу за дверью.

— Все это очень напоминает о прошлом, я понимаю, но это тем не менее не помогает при данных сложившихся обстоятельствах, — заметил Лом.

— Эй, вы, спецы, — крикнул Кларенс с другого конца комнаты. — Чего…

— Погодите, Кларенс, — ответил О'Лири. — Послушайте, Лом, я не виноват, что лабораторию очистили. И бесполезно стоять здесь и перемалывать из пустого в порожнее. Мы ведь еще на свободе. Как мы ее используем?

— Кажется, вы тот руководитель, у которого все было под рукой! — съехидничал Лом. — Что вы предлагаете?

— Одна голова хорошо, а две лучше, Лом. Что нам делать, как вы думаете?

— Эй, парни, — вновь попытался обратить на себя внимание Кларенс, — а что это…

— Кларенс, погоди, — кинул Лом через плечо. — По правде говоря, мне кажется, в данном случае у нас нет выбора. Нам просто придется пойти на очную ставку с этим королем Лафайетом. Этим фальшивым королем Лафайетом, если верить вашим россказням, и… и…

— И что? Попросить его, чтобы он нас повесил на цепь на стену дворца?

— Черт возьми, если бы я только мог добраться до своих рук… — пробормотал Лом.

— Что бы это значило?

— Ничего. Забудьте об этом.

— У вас что-то с руками, не так ли? — не отставал О'Лири. — Не думайте, что я не видел, как вы играете своими пальцами, когда думаете, что я не смотрю.

— Я не играю, наглец, выскочка! Я… да ладно, все равно!

— Продолжайте! — потребовал О'Лири, прислонившись к стене. — По правде говоря, вы могли бы по-своему завершить это дело. Давайте смотреть правде в глаза: мы дошли до ручки…

Лом расхохотался: — Вы знаете, я почти убедился, что вы тот, за кого себя выдаете. Как жаль, что слишком поздно, уже ничем не поможешь…

— Эй, — вмешался Кларенс. — Простите, что прервал беседу, но что это за штука такая? Я нашел ее у буфета, за дверью!

Лафайет удрученно посмотрел в сторону говорящего и застыл.

— Телефон! — заорал он. — Не урони, Кларенс!

— Кларенс, дружочек, ты — гений, — ликовал Лом, быстро направляясь к нему. — Дай, дай его мне!..

— Ни за что на свете — сказал О'Лири и оттолкнул старика локтем, выхватывая старомодный, отделанный медью прибор из рук Кларенса. — Все равно только я знаю номер! — Он приложил трубку к уху, постучал по рычагу.

— Алло? Алло, Центральная…

Раздался резкий щелчок и беспрерывное гудение.

— Ну же! Отвечайте! — требовал Лафайет.

— Центральная, — живо ответил ему в ухо металлический голос. — Ваш номер?

— Так, погодите… девять, пять, три… четыре, девять, ноль-ноль, два, один-один.

— Это служебный номер, сэр. Пожалуйста, посмотрите в справочнике другой.

— У меня нет справочника! Пожалуйста! Это срочно!

— Хорошо… Я спрошу заведующего. Не кладите, пожалуйста, трубку.

— Что говорят? — не дыша спросил Лом.

— Она разговаривает с заведующим.

— О чем?

— Я не знаю.

— Слушайте, дайте мне телефон! — Лом ухватился за аппарат. Лафайет запутал его, обронил. Лом кинулся ловить. Кларенс блестяще спас прибор в дюйме от пола. Лом и Лафайет, попятившись и едва не упав, обнялись.

— У-у, нет, нет, — говорил Кларенс в трубку, пока Лафайет вырывался от противника. — Имя Кларенс: К… Л… А… Р… И… Н… С… — Он огорченно посмотрел на О'Лири, когда тот выхватил у него телефон.

— Да? С кем хотите говорить, сэр? — спросил оживленный голос.

— С инспектором Никодеусом… только я знаю, что он где-то на полевой работе, тогда дайте мне того, кто его замещает! У меня жизненно важная информация!

— Откуда вы звоните, сэр?

— Из Артезии… но это все равно, просто дайте мне кого-нибудь, кто может…

— Подождите, пожалуйста!

— Минуточку! Алло! Алло!

— Что они говорят? — настаивал Лом.

— Ничего. Я жду.

— О'Лири, если вы потеряете эту связь…

— Я знаю, может пятьдесят лет пройти, прежде чем я вновь дозвонюсь.

— Эй, там, О'Лири? — донесся доброжелательный голос. — Рад слышать вас. Теперь все хорошо, надеюсь?

— Хорошо? Вы что, смеетесь? Хуже быть не может! Адоранна и Алан умирают от неизвестной болезни, король-узурпатор разгуливает везде, пиная кошек, а я заперт в башне!

— Эй, кто это? Я знаю голос О'Лири. Это не он!

— Я уже объяснял! Я временно парень по имени Зорро, я на самом деле я — О'Лири, только кто-то другой — я, и он вне себя, и…

— Послушайте, кто бы вы ни были… Использовать без особого разрешения сеть Центральной коммуникации — преступление, за которое причитается выскребывание мозгов или заключение, либо и то, и другое! Сейчас же кладите трубку!

— Вы не слушаете! Со мной несчастье! Артезия в беде! Нам нужна помощь!

— Я уверен, — ответил голос холодно, — сейчас все хорошо, вам незачем больше беспокоиться.

— Беспокоиться? Чем вы там думаете? Если эти рассвирепевшие охранники доберутся сюда, меня же расстреляют!

— Послушайте, приятель, поделитесь-ка своими горестями с местным агентом. Если у вас дело законченное, его рассмотрят. А сейчас…

— Агент? Какой агент? Здесь я агент Центральной, а меня одурачили, вытеснили с места и…

— Официальное лицо, мистер О'Лири, выведен из строя, как известно. Тем не менее несколько часов назад на точку был выслан полевой агент по особым поручениям с инструкцией проследовать прямо во дворец и войти в контакт с принцессой Адоранной. В таком случае…

— Вы послали сюда агента? Сюда? В Артезию?

— Именно так я и сказал, — ответил голос. — Теперь прошу меня извинить…

— Где он? Как мне его узнать? Что…

Послышался резкий щелчок и волнообразный гудок прерванной связи. Лафайет стучал и вопил, но бесполезно.

— Ну? Ну? — Лом пританцовывал от нетерпения.

— Он повесил трубку. Но я все-таки добился хорошего известия: они послали сюда другого агента, возможно, одного из своих лучших людей, обладающих полнотой власти. Он быстро все исправит.

— О? Действительно. Понимаю. Ха-хм!

— Вы, кажется, не слишком рады?

Лом поджал нижнюю губу, напряженно хмурясь:

— Вообще-то, — сказал он, — я совсем не уверен, что это желательно именно сейчас.

— Что бы значило это замечание?

— Наш противник, мой мальчик, — человек дьявольского ума. В данный момент у него все карты в руках. Один агент против него не имеет шанса.

— Чепуха… Я допускаю, что этот парень не знает счета. Но сейчас главное — вступить в контакт с этим новым агентом, передать ему несколько фактов и накрыть…

— Но это нелегко будет сделать. Помните: мне известен один жизненно важный факт, которого вы не знаете.

— О? Что же это?

— Я, — сказал Лом, — знаю кто, этот негодяй!

10

— Вы сэкономили бы время, — упрекнул Лафайет, — если бы упомянули об этом чуть раньше.

— Как можно? Я думал, что вы соучастник его плана!

— Ладно… он кто? Зорро?

— Силы небесные! Нет…

— Не Рыжий ли Бык?

— Ничего подобного. Вы с ним ни разу не встречались. Фактически, этот изменник — спецуполномоченный Центральных властей по имени Квелиус.

— Спецуполномоченный? Господи! Один из верховных служащих…

— Именно. Теперь вы понимаете опасность его отступничества. Я был его первой жертвой. Потом вы. Теперь он заглатывает все королевство, и потребуется не только честное намерение, чтобы свалить этого сумасшедшего.

— Ладно… Что вы предлагаете?

— Во-первых, нужно вступить в контакт с этим новым парнем, которого заслала Центральная, пока он не попал в беду. По-видимому, он уже здесь, во дворце, возможно, замаскирован. Мы постараемся перехватить его, когда он навестит принцессу.

— Как мы его узнаем?

— У меня, — сказал Лом, похлопывая по карманам, — есть небольшое устройство для опознания агентов Центральной. На расстоянии пятидесяти шагов от карточки Центральных властей, удостоверяющей личность, оно издает предупредительный сигнал. Тот факт, что оно не среагировало на вас, был одной из причин моих подозрений.

— Да… Моя карточка в ящике туалетного столика, внизу.

— Спокойно! На этом я предлагаю разойтись. Таким образом, если один из нас будет пойман, второй еще сможет прорваться под шумок.

— М-м-м… Орел или решка?

— Я пойду первым, милый мальчик. Итак, кратчайший путь к королевским покоям?

Лафайет ему все объяснил.

— Будьте осторожны, — закончил он, — вокруг всего крыла шесть колец охраны.

— Не бойтесь! Я по-умному воспользуюсь звуковым проектором. И полагаю, вы можете с тем же успехом оставить себе оружие смерти. Но рекомендую использовать его только в крайнем случае. Этот образец ни разу не испытывали, знаете ли…

— Большое спасибо. — О'Лири осторожно принял оружие.

— Ну, думаю, медлить не стоит. Следуйте за мной минут… э-э… через десять. — Лом пошел к двери.

— Подождите минуточку, — попросил Лафайет. — У вас есть сигнал для определения агента, а что мне использовать?

— Я бы сказал, что любой незнакомец может оказаться тем, кого мы ищем. Так вот, дружок, увидимся при дворе. — Старик открыл дверь и выскользнул на лестницу.

Лафайет слушал. Прошли две минуты, тревоги не было слышно.

— Тем лучше, — пробормотал Лафайет. — Теперь моя очередь.

Кларенс крепко спал, сидя в углу. Его голова свесилась на плечо. Он открыл глаза, растерянно мигая, когда Лафайет похлопал его по колену.

— Я ухожу, Кларенс. Вы можете вернуться в караульную. Если кто спросит, скажите, что мы ушли домой. И огромное спасибо.

— Проклятье! — сказал Кларенс, протирая глаза. Он во весь рот зевнул. — Я хочу остаться при деле, босс. Игра в плащи и кинжалы — вот это жизнь!

— Конечно… Но нам вы нужны там, в войсках, на случай неудачи, вы же знаете реальное положение вещей!

— Ага! Вот это да! Ребята же никогда не узнают, что я на секретном деле, которое выполняю так, будто бы все просто, и все такое…

— Именно так… — Лафайет неожиданно подпрыгнул от резкого звонка, раздавшегося из шкафа за дверью.

— Э, вроде в дверь звонят, — сказал Кларенс. — О'кей, если я открою, босс?

— Это телефон, — сказал О'Лири и подхватил трубку. — Алло?

— А, это вы? — сказал тот же голос, с которым он разговаривал в прошлый раз. — Послушайте, вы, там! Что-то происходит, очень важная персона желает сказать вам пару слов. Только подождите!

Послышался треск, затем заговорил другой голос:

— Алло? Я инспектор Никодеус. С кем я разговариваю?

— Никодеус! Как я рад вас слышать! Когда вы вернулись?

— Будьте любезны представиться!

— Представиться? А, это все из-за голоса! Не обращайте внимания, это Лафайет. Просто считайте, что я немного охрип…

— Немного что? Послушайте, мне сказали, что какой-то парень утверждал, что он О'Лири в другом облике, но о голосе ничего не было сказано!

— Мой голос, — сказал О'Лири, силясь сохранять спокойствие, — не мой. Слушайте, Никодеус, здесь, в Артезии, очень срочное серьезное дело…

— Момент, — перебил Никодеус. — Повторите, что вы мне сказали при первой встрече, если считать, что вы, как утверждаете, сэр Лафайет?

— Слушайте, это необходимо?

— Да, — ответил Никодеус тоном, не допускающим возражений.

— Ну… э-э… кажется, вы меня спросили, откуда я, и я вам ответил.

— А? Хм… Возможно, вы правы. Я думал… но все равно. А теперь скажите, какой предмет я вам показал, и вы впервые заподозрили, что я не просто придворный маг?

— Дайте вспомнить… Зажигалку… «Ронсон»?

— Ей-богу! Вы действительно правы!. Неужели это вы, Лафайет?

— Конечно! Не будем терять времени! Как скоро вы сможете доставить сюда пару взводов особых полевых агентов, чтобы арестовать самозванца, который бесчинствует, пиная кошек, и спит в моей кровати?

— Именно поэтому я и звоню, Лафайет, Когда я узнал, что кто-то был в Центральной и назвался вашим именем, я сразу же прозондировал ситуацию… и то, что я обнаружил, не годится…

— Я уже знаю! Дело в том…

— Дело куда сложнее, чем вы думаете, Лафайет. Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Квелиус?

— Квелиус? Спецуполномоченный Квелиус?

— Именно. Так вот, похоже, что Квелиус изменник. Он был руководителем исследовательских работ, вы же знаете…

— Нет, я не знал, но уже слышал о нем. Рад, что вы подтвердили сведения моего друга Лома. Но нельзя ли отложить этот разговор, пока мы не разгребем этот беспорядок?

— Именно об этом я и толкую, Лафайет! Квелиус, как выяснилось, скрылся со всем содержимым Центральной космической лаборатории, прихватив главного исследователя Джорлемагна. Из отдельных свидетельских показаний мы узнали, что он завершил конструирование прибора, с помощью которого планирует отрезать континуум Артезии от всех дальнейших контактов с Центральной, в результате — сместить весь локус в новую горизонтальную проекцию, обеспечивая себе вечную безопасность от ареста, и навсегда подчинить себе Артезию!

— Никогда не слышал о подобном приборе! Это невозможно!

— Вовсе нет! Фактически это оказывается совсем просто, если знать основы теории. Помните прибор под названием Ограничитель?

— Еще бы мне забыть! Если бы не он, я не оказался бы в таком положении! Нельзя ли его отключить, чтобы я мог действовать?

— Боюсь, это уже не в наших силах, — мрачно ответил Никодеус. — Первая часть плана Квелиуса уже реализуется. Начальным шагом было — воздвигнуть ограничительный барьер вокруг всего локуса, отрезав все физические контакты. Все приведено в действие буквально считанные минуты назад. Наша единственная связь отныне — этот телефон…

— Вы имеете в виду, что больше не можете засылать людей?

— И высылать. Теперь все зависит от вас, Лафайет. Вы как-то должны найти этого человека, Квелиуса, и арестовать его, пока не осуществлена вторая часть плана и Артезию не отрезали навсегда!

— Сколько… сколько у меня времени?

— Боюсь, немного. Возможно — минуты. В лучшем случае — часы. Предлагаю начинать действовать, используя все доступные возможности. Мне не требуется напоминать вам, что на ставке.

— И Центральная ничем не может помочь?

— Откровенно, Лафайет, если бы было вовлечено несколько жизненно важных локусов, если бы над Центральной нависла реальная угроза, то определенные чрезвычайные меры могли бы быть приняты. Но в данном случае только мой личный, сентиментальный интерес к Артезии вынудил меня попробовать позвонить. Простейшее решение для Центральной, как вы понимаете, — пустить дело на самотек. Несомненно, это та самая реакция, благодаря которой Квелиус рассчитывает на неприкосновенность. Пусть. Может быть, мы удивим его.

— Я, с голыми руками, да еще один полевой агент, которых вы готовы покинуть? Что мы можем сделать?

— Боюсь, все зависит от вас, Лафайет, — сказал Никодеус, голос которого начал пропадать во все усиливающихся помехах. — Я вам очень доверяю, вы знаете.

— Как выглядит этот Квелиус? — крикнул Лафайет.

— Немолодой человек, примерно пятьдесят три года, лысый, как яйцо.

— Вы говорите — пятьдесят три года, престарелый и лысый, как яйцо?!

— Точно. Не очень внушительной наружности, но смертельный противник…

— С писклявым голосом?.

— Д-да! Вы его видели?

— О, да! Я его видел, — ответил Лафайет и глухо хохотнул. — Я провел его во дворец мимо стражи, прятал, пока она не ушла, подробно рассказал, как найти покои Адоранны, погладил по головке и отослал, куда ему надо…

— …файет… что это… слышу вас… все хуже… — Помехи усилились, и голос Никодеуса утонул в них.

— Фи, босс, что стряслось? — спросил Кларенс, когда О'Лири повесил трубку. — Вы белый, как могильный камень!

— При данных обстоятельствах это недурное сравненьице! — Лафайет покусывал нижнюю губу, обдумывая положение.

Лом, или Квелиус, по крайней мере не лгал, называя имя злодея этой земли. И он использовал его, как бумажное полотенце! Он забрался в ту же тюрьму, высосал из него всю информацию и удалился в безопасное место, оставив легковерного О'Лири на пути, ведущем прямо в руки поджидающего противника.

— Что ж, я его и здесь как-нибудь перехитрю, — сказал О'Лири вслух. — Кларенс, ты хотел бы получить настоящее тайное задание?

— Неужели, босс? Здорово!

— Хорошо, слушай внимательно…

* * *

— Подожди пять минут, — заканчивал О'Лири свои инструкции, — потом начинай и помни: придерживайся своей версии, несмотря ни на что, пока я не дам тебе сигнал.

— Понял, шеф.

— Ну, пока! И желаю удачи. — Лафайет открыл двойные стеклянные двери, ведущие на балкон, вышел под дождь, моросящий с неба цвета старого олова.

— Великолепно, — решил он. — Все точно вписывается в общую картину.

Железная ограда была холодной и скользила под руками. Он перелез через нее и очутился в густых зарослях винограда, нащупывая ногой, куда можно встать.

— Эй, — позвал Кларенс, перегнувшись, чтобы увидеть его. — Кто хочешь мог бы свихнуться, если б упал отсюда…

— Я уже лазил, — успокоил его О'Лири. — Давай иди назад, пока не простудился.

Он начал спускаться. Мокрые листья били его по липу, ледяная вода заливалась в рукава. К тому времени, когда Лафайет добрался до камня, перекрывающего ряд кладки стены в двадцати футах от крыши, он промок насквозь. Стараясь не смотреть на сто футов вниз, где простирался мощеный двор, он продвигался вокруг башни туда, где под ним бы оказалась покатая крыша жилого дома, крытая красной медью. Нужно было спуститься на пятнадцать футов до места, где он мог поставить ногу на выступ, который оказался куда более крутым и скользким, чем он его помнил.

«Сейчас не время раздумывать», — твердо решил Лафайет и прыгнул плашмя. Он царапал руками влажную поверхность, соскальзывая все дальше и дальше, пока его стопы, а затем голени и колени не ощутили край, и тут, наконец, остановился.

«Спокойно, сердце, успокойся…» Под пряжкой ремня у него был водосточный желоб. Он подтянулся в сторону, туда, где, по его расчетам было окно в маленькую кладовку, потом спустился через край. Окно было там, прямо перед ним, в трех футах под нависающим карнизом. Лафайет толкнул ногой шпингалет на ставнях — они распахнулись, хлопая на ветру. Вторым легким толчком он разбил вдребезги стекло, затем ботинком стряхнул осколки.

— Хорошо, О'Лири, — прошептал он, вглядываясь в темный оконный проем. — Вот где пригодится книжка по акробатике, которую ты прочитал.

Он раскачивался вперед-назад, вперед-назад. При движении вперед он отцепился, нацелив ноги в окно, и хлопнулся крестцом о пол комнаты.

* * *

— Ничего не сломал, — заключил О'Лири, когда ему удалось встать и проковылять несколько шагов. Он остановился, прислушиваясь к тишине. — Тревоги нет. Тем лучше. — Он приоткрыл на дюйм дверь в коридор. Путь был свободен. Не было даже обычных церемониальных постовых в дальнем конце. Лафайет выскользнул и тихо двинулся к белой с золотом двери покоев, ранее занимаемых любимым придворным Горубла. Внутри не было слышно ни звука. Он попробовал запор, тот поддался, и он вошел, закрыв за собой дверь.

Комнатой теперь явно не пользовались. На мебели были чехлы, драпировки оттянули назад, окно закрыли ставнями. Лафайет подошел к противоположной стене, простучал дубовые доски, нажал нужную точку в верхнем левом углу, которую ему когда-то давно показал Йокабамп. Доска качнулась внутрь со слабым скрипом, и О'Лири вошел в затхлый коридор.

— Лом не знал, что я придержал этот козырь, — порадовался он. — Теперь, если мне удастся добраться до Адоранны раньше его…

Затем он совершил нелегкое пятнадцатиминутное путешествие по грубо обработанному известковому проходу в системе потайных ходов вверх по узким лестницам под низкими проемами балок, которые О'Лири постоянно задевал головой, до черной стены, за которой располагались королевские покои. Лафайет прислушался, но ничего не услышал. Неприметный замок от его прикосновения открылся, и панель мягко поехала в сторону. У дальнего угла толстого ворсистого ковра виднелся край большой кровати Адоранны под балдахином на четырех опорах. В комнате никого не было видно. Он вошел и обернулся на неожиданный свист, который издает клинок, покидающий ножны. Острие уперлось ему в горло, а взгляд Лафайета, скользнув вдоль лезвия шпаги, — во враждебное лицо графа Алана, у которого скулы ходили от напряжения.

* * *

— Остановись, Алан, — с трудом проговорил О'Лири, так как его голова была неудобно наклонена, — я твой друг.

— Оригинальная манера входить в помещение, когда не замышляешь дурного, — съязвил Алан. — Кто вы? Что вам здесь нужно?

— Думаю, мне лучше пока не называть своего имени, это лишь усложнит дело. Просто считайте меня другом Йокабампа. Он мне показал сюда дорогу.

— Йокабамп… Что за чушь? Он лежит во дворцовой темнице, заключенный сумасшедшим узурпатором.

— Да. Но так вышло, что я сам только что бежал из тюрьмы. О, Алан, не могли бы вы опустить шпагу. Вы пораните мне кожу!

— Да-да, и еще несколько косточек! Говори, мошенник, кто тебя подослал?! Зачем? Уверен, ты замышляешь убийство.

— Ерунда! Я на вашей стороне, понимаете?

Дверь на противоположной стене комнаты открылась, и появилась стройная фигурка, одетая во что-то легкое небесно-голубого цвета. У вошедшей были прекрасные золотые волосы и огромные голубые глаза.

— Адоранна, скажите этому клоуну, чтобы он убрал шпагу, пока не попал в беду, — попросил О'Лири.

— Алан… кто…

— Незадачливый убийца, — прорычал Алан.

— Друг Йокабампа. Я пришел помочь! — возразил О'Лири.

— Алан, опусти лезвие. Давай выслушаем беднягу.

— Ну что ж, говори, но при первом неверном движении… — Алан сделал шаг назад и опустил шпагу. О'Лири пощупал горло и облегченно вздохнул.

— Послушайте, — сказал он, — на формальности нет времени. Я рад видеть вас обоих в добром здравии. Ходят слухи, что вы умираете от таинственной лихорадки…

— Опять это вранье, распускаемое предателем, которого я когда-то звал другом! — громко воскликнул Алан.

— Сюда идет один тип, человек по имени Квелиус либо Лом. — Лафайет описал своего недавнего союзника. — Вы его видели?

Алан и Адоранна отрицательно покачали головами.

— Ясно. Он один из зачинщиков всего этого заговора. Ну, представьте на минуту, друзья, что я начинаю вписываться в картину на стороне защитников ваших интересов…

— Приятель, ты слишком фамильярен, — начал было Алан, но Адоранна положила руку ему на плечо.

— Тише, — мягко предупредила она. — Допустим, вы друг Йокабампа. Как видите, нас держат как пленников в собственных покоях. Его величество уверяет нас, что это лишь временная мера…

— Если это величество, то моя бабушка — балерина! — вставил Алан. — Как только я впервые кинул взгляд на негодяя, я понял, что ничего хорошего из него не выйдет! Король Лафайет, как бы не так! Погодите, доберусь я до шеи предателя!

— Помнится мне, вы не вполне справились с задачей, когда столкнулись с ним в последний раз, — заметил О'Лири. — В любом случае, может быть, следует сделать скидку? Может, это вовсе и не Лафайет О'Лири, который, но всем описаниям, настоящий принц, и…

— Неужели вы думаете, что я не знаю этого негодника, который однажды втерся в доверие к ее высочеству при помощи своих штучек, и…

— Штучек! Это был не трюк, а просто сильнейший личный магнетизм. И убить Лода было достаточно трудно, даже если вам угодно списать это на ловкость рук… А как насчет убить дракона? Думаете, у вас это лучше бы вышло?

— Достаточно, сударь! — перебила Адоранна. — Алан, придерживайтесь темы!

— Хорошо. Итак, этот мерзавец, низким обманом внушивший нам на какое-то время ложное ощущение безопасности, неожиданно поднял свои подлинные знамена. Во-первых, он пришел к ее высочеству с рассказами о захватнической армии. Когда, по моему совету, она потребовала доказательств, он оттянул время, солгав. А сам принимал срочные меры, как он это назвал, которые ее высочество не санкционировала. После того как я выразил недовольство, мы утром обнаружили, что заперты под охраной грубых парней, только что набранных и оплачиваемых О'Лири. А когда преданная служанка нашептала нам новости в замочную скважину, мы узнали, что подлец на самом деле объявил себя регентом.

— Так… плохо, как и предполагалось, — сказал О'Лири. — Но есть аспекты, которых я пока не могу объяснить… вы мне не поверите, но все идет к тому, что мы должны прижать к ногтю этого Квелиуса. Он — та реальная сила, которая стоит за троном. Самозванец, утверждающий, что он О'Лири, работает на него…

— Он не самозванец, а сам О'Лири! — запальчиво крикнул Алан.

— Почему вы так уверены? Разве Лафайет О'Лири когда-нибудь ранее заставлял вас усомниться в нем? Разве он не был кристально чист, лоялен, честен?..

— Я никогда не верил мошеннику, — твердо заявил Алан. — Его нынешнее поведение лишь подтверждает мои скрытые опасения…

— Говорить о подтверждении скрытых опасений слишком рано, — рассердился Лафайет. — Я не вижу необходимости что-либо объяснять тебе, желторотый птенец!

— Придержи язык, недоумок, а то я позондирую твое горло моей шпагой!

— А, ну да, конечно. Но не будем терять время. Вы, двое — можете бежать тайными коридорами. Я подожду здесь появления Квелиуса. Я пристрелю его из его же собственного оружия. — Он погладил оружие смерти на ремне.

— Что? Ты думаешь, я убегу и оставлю, пусть даже такого гнусного мошенника, как ты, один на один с негодяем? Ха! Адоранна, иди, и…

— Глупости, — холодно оборвала его принцесса. — Я остаюсь.

— В обычной ситуации я бы с вами поспорил, — сказал Лафайет, — но при данных обстоятельствах вы сами должны решать. Если я промахнусь, то с Артезией все кончено!

— Как это получилось, сударь, что вы знакомы с информацией, не известной широкой публике, и даже ее высочеству? — спросил Алан.

— Это я объясню позже, если… будет позже.

— Так не пойдет, — рявкнул Алан. — Кто еще, кроме лакея тирана, мог бы знать его план? — Шпага взметнулась и уперлась в грудь О'Лири.

— Если хотите знать, информацию я получил из места, называемого Центральной!

Алан и Адоранна переглянулись.

— Правда? — пробормотал граф. — Раз так, я думаю, вам будет приятно встретиться с товарищем из Центральной?

— Конечно… Но вы не должны ничего знать о Центральной. Ее существование — секрет ото всех, кроме аккредитованных агентов.

— Неужели? — сказал Алан. — А случилось так, что эмиссар Центральной вас опередил.

— Правда! Я забыл! Где он?

— Лежит в соседней комнате. Адоранна, не позовешь ли агента?

Принцесса вышла из комнаты. Лафайет услышал приглушенные голоса, затем мягкие шаги по ковру. Стройная девичья фигурка в опрятной серой униформе появилась в дверном проеме.

— Дафна! — задохнулся Лафайет. — Что ты здесь делаешь?

— Вы знаете ее? — изумился Алан.

— Я думал, ты в безопасности и в распределителе Центральной, — сказал Лафайет, не сводя с нее глаз. — Бедная малышка, я знал, что они кого-то послали, но мне никогда не приходило в голову, что они такие идиоты, что…

Дафна выхватила пистолет из кобуры и прицелилась в О'Лири.

— Я не знаю откуда вам известно мое имя, — сказала она с едва заметной дрожью в голосе, — но еще один шаг, и я выстрелю!

— Дафна, это я, Лафайет! Разве ты не знаешь меня?

— Что, и вы? Неужели все думают, что я такая помешанная, что не узнаю собственного мужа?

Лафайет облизал губы и глубоко вздохнул.

— Послушай, Дафна, попробуй понять. Я не выгляжу собой, я знаю. Я выгляжу, как вор по имени Зорро. Но на самом деле я — это я, понимаешь?

— Я понимаю, что вы не в своем уме. Не подходите!

— Дафна, послушай меня! Я вышел в ту ночь, в среду, кажется, две недели тому назад, чтобы, э-э, заскочить в «Секиру и Дракон», и со мной произошло… это! Это все из-за штуки, которая называется Главный Референт. Парень по имени Квелиус за все в ответе. Он заплатил Рыжему Быку, чтобы тот меня туда заманил, и…

— Перестаньте! Вы не Лафайет! Он высокий и красивый, немного инфантильный, и у него кудрявые волосы и самая прелестная улыбка, особенно когда он делает что-нибудь глупое…

— Вроде этой? — Лафайет улыбнулся своей самой застенчивой улыбкой. — Видишь? — сказал он сквозь зубы.

Дафна взвизгнула и отскочила.

— Ничего похожего, ты, злобный монстр!

— Послушай, Зорро ничего не может поделать с тем, что у него глаза близко посажены!

— Довольно, мошенник! — зарычал Алан. — Ты что, рехнулся, скотина неотесанная? Не кажется ли тебе, что не только графиня Дафна, но ее высочество и я лично тоже знаем этого двуличного О'Лири в лицо?

— Он не двуличный! — крикнула Дафна, оборачиваясь к Алану. — Он просто… просто… болен… или еще что-нибудь. — Она неожиданно шмыгнула носом и смахнула слезу.

— Послушайте, нам сейчас нельзя ссориться из-за недоразумения, — взывал Лафайет, — забудьте о моем имени! Важно остановить Квелиуса, поспешите! У него нечто вроде машины вероятности на взводе. Она может повернуть Артезию в положение вне континуума! Если он сделает это, то будет навсегда свободен от внешнего влияния Центральной.

— Что вы знаете о Центральной?

— Разве ты не помнишь? Ты же меня там вчера видела! И даже помогла мне…

— Я там видела другого сумасшедшего, который пытался убедить меня, что он Лафайет О'Лири. Я вас никогда в жизни не видела… и его тоже!

— Дафна… они оба были мной! То есть я был обоими! То есть… о, все равно! Главное — я на твоей стороне, и на стороне Адоранны. Я просто переговорил с Никодеусом. Именно он предупредил меня о Ломе, то есть Квелиусе!

— У вас есть доказательства?

— Ничего из документов. Но, Дафна, послушай: закрой глаза и представь себе, что я сильно простужен, или меня по глотке ударили мячом для поло или еще чем-то. Теперь… помнишь вечер нашей первой встречи? На тебе ничего не было, кроме мыльной пены, помнишь? Поэтому я заказал для тебя милое бальное платье, розовое с серебром. А чуть позже, в тот же вечер, ты спасла мне жизнь в первый раз, уронив ночной горшок на голову графа Алана! И…

— Кто рассказал вам все это?

— Никто! Это я, я это помню! Просто представь себе, что я… я заколдован или нечто в этом роде, как царевна-лягушка. Под этой чумазой личиной тот же старый Лафайет, который ухаживал за тобой и завоевал тебя!

— В этом что-то есть… почти как будто…

— Значит, ты все же узнаешь меня?

— Нет. Но… но я думаю, не вредно выслушать то, что вы говорите, даже если вы сумасшедший.

— Ну, это уже кое-что…

— Мы уже наслушались бреда сумасшедшего, — сказал Алан. — Остается вопрос «что делать?». Мы знаем, что фальшивый король рассчитывает нынче вечером на большую удачу; слухи все упрощают. В таком случае его нужно опередить или вообще не начинать. Я имею в виду, что мне уже пора пробираться вперед, пробиваться сквозь заслон наемников узурпатора, которые охраняют нас здесь, и убрать их хозяина, когда он будет пировать в банкетном зале!

— Ты никогда не сделаешь этого, Алан! — твердо сказал О'Лири. — В любом случае нет нужды в показательных выступлениях. Мы можем воспользоваться тайными коридорами и появиться в зале неожиданно, сюрпризом…

— Если довериться этой тайной разведке…

— Алан, он наш друг, я это чувствую. Мне кажется, что я это знаю… — Адоранна испытующе смотрела на О'Лири.

Он вздохнул:

— Давайте не будем начинать все сначала, — попросил он. — В котором часу начинается эта большая операция?

— В восемь вечера, примерно через час.

— Если только я не заблуждаюсь, вас навестят гораздо раньше с той самой целью, в которой вы заподозрили меня. Квелиус не может себе позволить, чтобы вы остались живы, в то время как его марионетка сегодня вечером сделает важное заявление. Он, возможно, рассчитывает, что в суматохе танцев незаметно выкрадет тела из дворца. Позже он сделает печальное объявление, что вы пали жертвой лихорадки. Если вы появитесь в добром здравии, этот план будет сорван. После этого мы будем действовать, исходя из конкретной ситуации.

— В бальном зале на виду у людей, — рассуждал Алан, — мы будем в безопасности на время. Он не осмелится зарезать нас на виду у наших подданных.

— И уже одно наше присутствие, — добавила Адоранна, — обнаружит лживость его заявления о нашем недомогании.

Алан ударил кулаком в ладонь:

— Возможно, но вдруг эти тайные ходы ведут в ловушку… — Он свирепо взглянул на Лафайета. — Я знаю, кто первым умрет.

— Не беспокойся, Ал, вы доберетесь невредимыми, — уверил его О'Лири. — А теперь, я считаю, вам обоим следует выглядеть как можно лучше, чтобы произвести должное впечатление на присутствующих: медали, ордена, драгоценности, тиары.

— Тебе бы самому помыться, приятель, — обратился Алан к О'Лири. — От тебя козлом несет.

— Ванна? — изумился Лафайет. — Я уже забыл, что она существует!

— Там, — Алан указал на приоткрытую дверь через короткий коридорчик. Там виднелся бледно-зеленый кафель и золотая арматура. — И можешь сжечь эти ветхие тряпки; думаю, наряд моего лакея тебе вполне подойдет.

— Надеюсь, что успею, — сказал Лафайет, направляясь в ванную. С четверть часа он блаженствовал в горячей ароматизированной воде, натирая кожу фиалковым мылом.

— Полегче, мальчик, — посоветовал он себе. — Так всю шкуру сдерешь. Отчасти этот темный оттенок не смывается.

Затем О'Лири побрился, решив оставить усы Зорро, подделав их под Эррола Флинна парой маникюрных ножниц, которыми воспользовался также и для ногтей. Блестящие иссиня-черные волосы были также слегка подстрижены и насухо вытерты полотенцем, после чего, будучи причесанными, они рассыпались на довольно франтоватые естественные кудри. Алан оставил в передней одежду. Лафайет надел чистое белье, черные панталоны в обтяжку, белую сорочку со свободными рукавами и открытым воротом. Перед тем как надеть еще черную куртку, он обернулся алым кушаком из своего прежнего туалета — явно недавнее приобретение, почти не грязное. По необходимости он также оставил золотые кольца на руках и в левом ухе, так как они казались неотъемлемой частью образа. Он прогулочной походкой вернулся в гостиную. Дафна удивленно обернулась:

— О, это вы? Вы изменились.

— Где Адоранна и Алан?

— В своем будуаре, одеваются.

— Ты такая привлекательная в этой форме, Дафна, — сказал О'Лири, — но мне ты больше нравишься в мыльной пене.

— Прошу вас, оставьте эти фантастические воспоминания, сэр! У меня нет выбора, поэтому я имею с вами дело. Но глупо пытаться изображать из себя Лафайета, если у вас нет и капли сходства с ним.

— Что ж, видно, придется смириться с мыслью о платонических отношениях. Но это трудно, Дафна. Ты никогда не узнаешь, как я скучал по тебе эти последние две недели, как я хотел обнять тебя, и…

— Не нужно быть назойливым, — мягко сказала Дафна, — лучше изложите мне план.

— Ах да, план! Ну, если начистоту, то план нужно разработать. Дафна, знаешь, у тебя самые красивые в мире глаза!

— Вы действительно так считаете? Но все равно. Нужно поговорить о том, что мы будем делать, когда доберемся до бального зала.

— Ну, этот тип, Квелиус, — довольно могущественное действующее лицо. Наш единственный шанс — подкрасться к нему и прижать его к ногтю, пока он не использовал свой звуковой проектор. Ты знаешь, что у тебя волосы, как ониксовая пряжа? И даже в этой униформе твоя фигура может разбить мужское сердце с расстояния в сто ярдов!

— Какой глупый, — прошептала Дафна. — Должна заметить, что побритым вы выглядите лучше. Но в конце концов, мы не можем тут стоять и болтать весь день… — Она взглянула в лицо Лафайету, когда он подошел к ней. Он обвил ее руками. Дафна вздохнула и закрыла глаза, приоткрыв губы.

— Эй! Что вы делаете? — неожиданно сказал Лафайет. — Целуете незнакомца, да? Вы меня удивляете, Дафна!

Она сжалась, отступила назад и со всего маху так его ударила, что он, спотыкаясь, попятился.

— Эй! Что происходит? — сказал Алан за спиной О'Лири. Он стоял в дверном проеме, великолепный в роскошном голубом с алым костюме.

— Все нормально, — запальчиво сказала Дафна, отворачиваясь от О'Лири. — Я уже разобралась.

Алан криво улыбнулся О'Лири.

— Леди отвратительно верна супружеской клятве, — объяснил тот, мечтательно потирая щеку.

Появилась Адоранна, царственная, как сказочная королева, в серебряном платье, украшенном бриллиантами. Она повернулась к Алану, затем к О'Лири и Дафне, которая отвернулась к окну. Адоранна подошла к ней, обняла за талию:

— Ничего, Дафна, — прошептала она, — я знаю, когда-нибудь Лафайет придет в себя.

Дафна подавила рыдание, промокнула глаза, повернулась, расправив плечи. В этот момент раздался властный стук во входную дверь.

— Думаю, пора уходить, — сказала она.

11

Через десять минут они столпились в душной камере глубиной около ярда, длиной десять шагов, скрытой в толще стены за бальным залом.

— Теперь запомните, — сказал Лафайет. — Адоранна, вы с Аланом даете мне время на изучение положения. Потом ждете, когда этот жулик соберется сделать серьезное заявление, тогда появляетесь неожиданно. Ведите себя как ни в чем не бывало: это просто приятный сюрприз, вы неожиданно выздоровели — и вот уж тут как тут, присоединяетесь к веселью. Ему придется вам подыграть. А пока он будет занят попыткой перестроиться, у меня будет шанс нанести ему удар.

— Но… но это же опасно для вас! — воскликнула Дафна. — Почему бы нам не кинуть жребий, или что-нибудь в этом роде?

— Он вас всех знает, а я для него незнакомец. Он не станет за мной наблюдать.

— Он прав, девочка, — вмешался Алан. — Но я буду наготове, чтобы вступить в борьбу, если представится возможность.

— Хорошо, теперь я иду. — Лафайет открыл замок, панель отъехала в сторону, и он оказался в сиянии света и журчании приглушенной речи. Зал с белым мраморным полом размером с футбольное поле был заполнен гостями, разодетыми в кружева и атлас, сияющими драгоценностями в золотой оправе, которые горели в разноцветном свете огромных люстр на тисненом золотом своде высокого потолка.

Торжественные стражники в униформе с незнакомыми повязками стояли на расстоянии двадцати шагов друг от друга у парчовых стен. По счастливой случайности Лафайет появился между двумя из них. Несколько знакомых лиц случайно повернулись и взглянули в его сторону, но большинство присутствующих неотрывно смотрели на большой золотой стул, установленный в другом конце зала. Несмотря на внешнюю непринужденную веселость, в воздухе чувствовалось напряжение, нота ожидания слышалась в смехе и болтовне. Лафайет свободно продвигался сквозь толпу. Он взял напиток с подноса у проходящего мимо лакея и одним глотком осушил его. Неожиданно загудели рожки. Наступило молчание, нарушаемое нервозным покашливанием. Широкие двери на противоположной стороне широко распахнулись, зазвучали фанфары. Появился высокий стройный светловолосый человек. Он вошел в арку с беспечным, но в то же время властным видом. Он был одет в желтые шелка с белым горностаем, легкая корона небрежно сдвинута на бочок.

— Боже, заблудший бедняга выглядит круглым дурачком! — вслух пробормотал О'Лири. — Разве не ясно, что желтое полностью убивает цвет лица?

— Ш-ш-ш! — шепнул толстый придворный в пурпуре, стоящий рядом с Лафайетом. — У него везде шпионы!

— Послушайте, — быстро сказал О'Лири. — Этот попугай не настоящий…

— О, да знаю, знаю! Придержите язык, сэр! — Человек в пурпуре быстро удалился.

Регент подошел к помосту, взошел с помощью группы придворных и гордый собой уселся на нарядный стул. Одну ногу он отвел назад, а вторую выставил вперед и наклонился, подперев кулаком подбородок.

— Ха! Прямо как Генрих Восьмой в фильме класса В, — шепнул О'Лири, поймав на себе несколько понимающих взглядов со стороны окружающих. Пока он пробирался поближе, один служащий, бывший второй помощник сторожа кладовой, ныне разряженный в полный церемониальный костюм, выступил вперед, прочистил горло и развернул свиток с должной торжественностью:

— Милорды и леди! Его королевское высочество, принц Лафайет, милостиво обращается к собранию, — пропищал он тонким голосом. Раздались аплодисменты. Человек на золотом стуле перенес подбородок на другой кулак.

— Верноподданные, — сказал он мягким тенором, — как я восхищен смелостью вашего духа, вашей неустрашимой отвагой! Вы присоединились в этот вечер ко мне, бросая вызов унынию, отвергая меланхолические советы тех, кто заставил бы нас дрогнуть перед мрачным призраком, нависшим над нашей любимой принцессой и ее достойным супругом. Если бы они могли быть с нами в этот вечер, они бы первыми зааплодировали вам, поддерживающим праздничный дух, который они так любили, то есть любят. — Регент выдержал паузу, чтобы изменить положение.

— Посмотрите на этого болвана, он пытается говорить, подперев кулаком челюсть, — шепнул Лафайет как бы сам себе. — Он выглядит так, словно у него терминальный полупаралич.

Несколько человек отошли, но один маленький морщинистый человечек в алом бархате забормотал:

— Слушайте, слушайте!

— И чего все стоят и слушают этого клоуна? — обратился Лафайет к старому джентльмену. — Почему они ничего не делают?

— А? Вы задаете подобный вопрос? Вы что, забыли, что у сэра Лафайета много заслуг перед короной и эскадроны бандитов, которых он недавно нанял для сохранения своей пошатнувшейся популярности, в то время как он сам самоотверженно и добровольно служит, пока наша правительница нездорова.

— Лорд Арчибальд, что бы вы сказали, если бы я сообщил, что Адоранна вовсе и не больна в действительности? — поинтересовался Лафайет вполголоса.

— Сказал? Ну, я бы сказал, что вы желаемое выдаете за действительное. Скажите, сэр, мы когда-либо встречались?

— Нет… не совсем. Но если бы она правда была здорова, просто лишена возможности общаться…

— Тогда все головорезы ада не удержат ни одного меча от службы ей, сэр!

— Ш-ш-ш! До свидания, лорд Арчи, и смотрите в оба! — О'Лири отошел в сторону, пока регент продолжал бубнить, встал в десяти ярдах от говорящего в первом ряду толпы.

— …Поэтому на меня ложится обязанность, к которой я приступаю с невыразимым нежеланием, принять формально титул, соответствующий достоинству пребывающего главой государства Артезии. Соответственно… и с тяжелым сердцем, — регент замолчал, когда его взгляд упал на О'Лири. Он пристально уставился на него, но вдруг неожиданно выпрямился, глаза его ярко загорелись, и он указал на О'Лири пальцем. — Схватить мне этого предателя! — зарычал он.

* * *

Раздались короткие восклицания и неразборчивые выкрики, когда отряд крепких стражников проталкивался сквозь плотную толпу, чтобы схватить Лафайета. Он здорово пнул одного в униформе в коленную чашечку, затем его скрутили двойным замком на запястьях.

— Пока не убивайте его! — заорал регент, а потом, когда к нему обернулись удивленные лица, он выдавил подобие улыбки: — Я хотел сказать, помните ли вы конституционные права заключенных, парни, чтобы обращаться с ним с должной предусмотрительностью?

— В чем меня обвиняют? — с трудом пробормотал О'Лири из-за неудобного положения подбородка, прижатого к груди.

— Уберите его! — рявкнул регент. — Я допрошу его позднее.

— Минуточку, сэр, если можно! — раздался надломленный голос. Лорд Арчибальд пробрался вперед, вставая перед золотым стулом.

— Я тоже хотел бы знать причину обвинения, — сказал он.

— Что это? Вы осмеливаетесь задавать вопросы мне? Ах, это вы, мой милый Арчи… думаю, мы обсудим это дело потом, наедине. Затронута безопасность государства и все такое…

— Ваше величество, государственная безопасность всегда страдает, если граждан арестовывают произвольно!

Пошел одобрительный шепоток, но быстро стих, так как человек на стуле выпятил нижнюю губу и нахмурился, глядя в толпу.

— Осознаю, — сказал он, сменив тон, — что пришла пора насаждать более строгие порядки военного времени относительно свободы слова, а точнее — заговора!

— Заговора против чего, мессир?! — настаивал Арчибальд.

— Против меня, вашего повелителя!

— Моя повелительница — принцесса Адоранна, ваше величество! — громко заявил старый придворный.

— С тем же успехом могу вам сказать, что ваша принцесса умерла!

Мгновенно наступила мертвая тишина. И в этой тишине прозвучал чистый женский голос:

— Лжец!

Все головы повернулись. Адоранна, сияющая серебром с жемчугами в тумане длинных золотых волос, плывших за ней, прошла по островку, автоматически открывшемуся перед ней. За ней вышагивал граф Алан, высокий, впечатляюще красивый в камзоле и со шпорами. За ними шла Дафна, опрятная и милая. Лицо ее застыло в мучительных переживаниях. Начался сущий бедлам. Приветствия, смех, крики радости. Престарелая знать преклоняла колена, чтобы поцеловать руку принцессе. Молодые размахивали над головой парадными мечами, леди делали реверансы так, что касались пола головными уборами. Они поднимались с мокрыми глазами и обнимали тех, кто стоял рядом. Лафайет высвободил руки из неожиданно ослабевших захватов и увидел, как регент подскочил с искаженным яростью лицом.

— Обманщики! — зарычал он. — Фигляры, подделавшиеся под умерших! Я сам был свидетелем кончины ее высочества около часа назад, и с последним вздохом она передала мне тяжелое бремя — корону Артезии…

— Пропустите меня к этой твари, потерявшей совесть! — рычал Алан, вскакивая на помост.

— Нет! — вскрикнула Дафна и бросилась на него, тормозя рывок, а мнимый регент поспешил отскочить назад.

— Он не предатель, Алан, он просто временно потерял рассудок!

— Хватайте его! — завопил О'Лири, добавив: — Только не пораньте!

— Правильно! — чирикал лорд Арчибальд, пробираясь вперед с обнаженным хромированным лезвием. — Негодяй потребуется невредимым для суда!

Лафайета неожиданно потревожили, он обернулся и увидел, что к нему пробирается знакомая фигура.

— Лом! — вырвалось у него. — Или Квелиус, если точнее! — Он рванулся навстречу и застыл, так как звуковой проектор был нацелен на него.

— Подождите! — крикнул Лом. — Не делайте глупостей! Вы не знаете…

— Я знаю, что хочу ухватиться за вашу тощую шею! — крикнул О'Лири.

— Нет! Вы не понимаете! Нам нужно… — Лом замолк и присел, уклоняясь от захвата О'Лири, затем обернулся лицом к помосту:

— Квелиус, — зарычал он. — Оставайтесь на месте! Все кончено!

Лафайет остановился, заколебавшись, так как узурпатор повернулся к Лому.

— Вы… — Регент, казалось, задохнулся, — но… но… но…

— Верно, я! — воскликнул Лом, в то время как узурпатор на помосте путался в своих облачениях. Лом вытащил предмет размером с электрический консервный нож, повертел его в руках. Беззвучная детонация, закружив О'Лири, отбросила его в беспросветные глубины.

* * *

На него неслись звезды, они сильно толкали его, и от ударов он раздувался до формы расширяющейся оболочки из тонкого газа. Всматриваясь внутрь со всех концов света разом, он видел, как вся материя Вселенной собралась точно в центре него, сократилась до одной сияющей точки и мигом погасла. Он сразу начал падать внутрь, сокращаясь, сжимаясь. Возникло мгновенное ощущение опаляющего жара и давящего веса…

Он попятился, хватаясь за складки бархата, висящего у стены. Нечто тяжелое скользнуло по его правому глазу, стукнулось о пол и покатилось. Человек, которого он знал под именем Лом, быстро взглянул на него. Взгляд его, пронизывающий, как раскаленная игла, упал на О'Лири, рот растянулся в свирепой улыбке. Он поднял звуковой проектор и что-то крикнул.

В то же время сэр Арчибальд ударил его тупой стороной меча по запястью, выбив оружие. Оно полетело по полу.

— Я сказал, что он будет жив и предстанет перед судом, ты, старый козел! — выпалил престарелый придворный. — Хватайте его, джентльмены! И фальшивого регента тоже!

Жадные руки схватили Лома, который без толку пинался и ругался. Сильные руки с элегантным маникюром схватили О'Лири и потащили его прочь, а толпа уставилась на него во все глаза.

— Алан, — взмолился Лафайет, — отпусти, это же глупо! Все уже нормально. Я уже вернул свое обличье…

— Молчи, мошенник, или я с наслаждением перебью тебе хребет!

Внизу красивый смуглый парень в облегающем черном костюме с красным кушаком стоял с открытым ртом, оглядываясь с выражением крайнего удивления.

— Зорро! — вопил О'Лири. — Скажи им, что это не ты! Что ты больше не я! То есть, что я больше не ты!

— Не пытайся состряпать оправдание на основании безумия! — зарычал Алан в ухо О'Лири. — Тебя ждет камера, где приборы удостоверят твою личность, ты, двуликий узурпатор!

— Я не сумасшедший! Я — Лафайет О'Лири. Я был еще кем-то, но теперь я снова я, неужели не понимаешь, дубовая башка? И мы еще не избавились от беды!

— Как ты мог? — услышал он рядом полный слез женский голос. Дафна стояла, глядя ему в лицо. — Это действительно ты, Лафайет… или ты в некотором роде не ты на самом деле, и…

— Дафна… тогда я был не я… а теперь — я, разве не видишь? Я Лафайет О'Лири и никто другой…

— Кто-то звал сэра Лафайета? — неожиданно послышался чей-то голос. Появился Кларенс, пробиваясь сквозь толпу с довольной улыбкой. — Это я и есть, — объявил он, указывая на себя большим пальцем. — Кому тут что понадобилось?

— Нет, Кларенс! Не теперь! — крикнул О'Лири. — Кукурузная каша!

— Не обращайте внимания на этого типа! — увещевал толпу Кларенс. — Он выскочка, я… я герцог Маккой.

— Зорро! — взмолился О'Лири. — Я сказал Кларенсу, чтобы он настаивал на своей легенде, пока я не скажу «кукурузная каша». Потому что я тогда был ты, то есть…

— Я настоящий О'Лири! — орал Кларенс.

— Нет, не он! — кричала Дафна. — А он! — Она указала на Зорро, который в изумлении вытаращил на нее глаза. Дафна бросилась к нему и обняла за шею.

— Я тебя узнала, несмотря на твое облачение… как только ты до меня дотронулся, — рыдала она.

Зорро смотрел не мигая вдаль поверх ее головы. Удивление на его лице сменила улыбка. — Конечно, детка! — сказал он.

— Дафна! — вопил О'Лири. — Отойди от этого дегенерата! Кларенс…

Громкий крик неожиданно положил конец этой сцене. В толпе заволновались, раздались сердитые крики. Сквозь толпу пробивалась маленькая пышущая злобой фигурка в алой рубашке, блестящей черной блузе и звенящих серьгах. За ней следовало полдюжины путников, смуглых, черноволосых, в варварских нарядах.

— Гизель! Луппо! Что вы здесь делаете? — задыхаясь, спросил О'Лири.

Девушка прорвалась сквозь передний ряд и бросилась на Зорро, отскочившего из объятий Дафны. Он увернулся, ища укрытия, когда нож возлюбленной сверкнул у его ребер.

— Свинья! Развратник! Волокита! — визжала Гизель, но ее схватили за руки, и нож со стуком упал. — Погоди, я доберусь до тебя, ты, трусливый грязный червь!

— Эй! Присмотрите за ним! — крикнул Лафайет, но было уже поздно. Лом, пользуясь тем, что внимание его конвойного отвлек разыгравшийся скандал, вырвался, присел, подхватил нож Гизели и подскочил к Дафне, которая стояла одна. Лом схватил ее под руку и повернулся лицом к толпе, держа острие стилета у горла пленницы.

— Назад! — крикнул он. — Или я раскрою ей лицо от уха до уха!

Женщины завизжали, мужчины с бранью схватились за рукоятки мечей, но никто не двинулся с места. Никто, кроме одного. О'Лири в ужасе наблюдал, как высокий белобородый патриарх в сияющей синей мантии незаметно обошел Лома сзади. Последний медленно пятился, глаза бегали по сторонам. Он наклонился, подобрал предмет, который держал регент в момент, когда О'Лири вернулся в свое собственное тело.

— Нет! — вскрикнул Лафайет и набросился на мужчин, заградивших ему путь. — Не позволяйте ему…

Лом пронзительно хохотнул:

— Не позволить мне? Ха! Кто может меня остановить?

Высокий человек в голубом похлопал Лома по плечу.

— Я могу, — сказал он голосом, напоминающим набатный колокол.

Лом обернулся и испуганно уставился на высокое привидение, появившееся столь неожиданно.

— Джорлемагн! — выдохнул он, выронил нож, прижал к себе Дафну, нажал кнопку на приборе, который держал в руках… и с резким хлопком взорвавшегося воздуха растворился…

* * *

Минуты на две воцарился хаос. Лафайет делал безумные попытки освободиться, получил оглушительный удар по голове и повис на руках добровольных стражников. Калейдоскоп образов вертелся у него в голове, смешавшись с какофонией сотен голосов.

— Спокойно! — оборвал гам громогласный голос. — Леди и джентльмены, спокойствие! Мне нужна тишина, чтобы подумать!

— Кто вы, сэр? Куда он ушел? И что стало с графиней Дафной? — посыпались вопросы со всех сторон.

— Я сказал «тихо»! — повелительно крикнул старик. Он сделал едва заметный жест, и неожиданно наступила тишина. О'Лири видел, что его губы слабо шевелятся, но не было слышно ни звука. Толпа стояла как громом пораженная, уставившись в никуда.

— Ну, так-то лучше, — сказал незнакомец. — Итак… — он полуприкрыл глаза. — Хм-м… Квелиус — хитрый дьявол. Кто бы мог подумать, что ему придет в голову пользоваться третьей моделью Марка? И куда бы он мог бежать? Не в пещеры. Он знает, что мне известно…

— Лафайет! Помоги! — беззвучно пронеслось в ушах О'Лири… или нет, не в ушах — в голове!

— Дафна! Где ты? — крикнул он про себя.

— Темно! Лафайет! Лафайет!

Старик в голубом облачении стоял перед ним.

— Лафайет… это вы, не так ли? О, ничего, можете говорить.

— Мне надо выбраться отсюда, — сказал Лафайет, — я нужен Дафне…

— Лафайет, разве вы не знаете меня?

— Конечно, я видел вас в пещере, вы выбрались из гроба и пытались укусить меня!

— Лафайет, я — ваш союзник. Вы меня звали как Лома. Имя, правда, вымышленное, но я тогда был не в таком положении, чтобы довериться вам, не так ли? Мое подлинное имя — Джорлемагн.

— Вы Лом? Вы что, с ума сошли? Лом — ничтожный коротышка, ниже пяти футов шести дюймов, с лысой головой.

— Наверняка из всех людей один вы можете понять, Лафайет! Вы описали Квелиуса. Меня случайно поймали, а то ему никогда не удалось бы обменяться со мной внешностью!

— Вы хотите сказать, что вы были Ломом, а Лом был…

— Вами! Правда просто, когда я все объяснил?

— Подождите минуточку, даже если вы Лом, или Джорле-некто, или тот, кто бы он ни был, с кем я совершил побег из тюрьмы, почему вы думаете, что я считаю вас другом? Как я уже проанализировал, вы манипулировали мной, чтобы я вас провел во дворец, чтобы вы могли объединиться с вашим боковым нападающим. Вы играли мной…

— Но вы заблуждаетесь, мой мальчик. Зачем было заходить во дворец через запасной ход, если бы я был заодно с Квелиусом? На самом деле, когда я уходил из башни, я оказался примерно на полчаса в ловушке в чулане для метелок из-за четырех дворцовых стражников, игравших в поддавки. Когда их вызвали из-за беспорядка в бальном зале, я последовал за ними.

— И еще: я думал об этом неожиданном путешествии в Таллатлон, о крыльях и многом другом. Это не ваших рук дело, надеюсь?

— Ах, это! Умоляю, простите меня, приятель! Я тогда был под ложным впечатлением, что вы — простофиля от Квелиуса. Я использовал мудреное маленькое приспособленьице, которое должно было вас вернуть туда, где, по моему предположению, была ваша собственная точка, а именно — в Центральную. Но, естественно, раз вы фактически являлись О'Лири из Колби Конерз в теле Зорро, аборигена Артезии, то координаты, которыми я воспользовался, в результате выбросили вас из основной плоскости континуума. Но я все-таки следил за вами и вошел в контакт, как только вы вернулись в фазу, вы должны это учесть.

— Хорошо, все это теперь так же полезно, как подливка на скатерти. Что Квелиус?

— Ах, да! Квелиус… Он тщательно спланировал свою операцию, но под самый конец сорвался. Первоначальным его намерением было переместить мое эго в тело призового хряка, а мое тело сохранить, как и свое собственное — тело Лома, занятое разумом свиньи, в резервуаре STASIS для последующего использования. Но в последнюю секунду мне удалось изменить направление и перебросить свое эго в его оболочку, в то время как разум свиньи занял мое бессознательное тело. Понимаете?

— Нет. А где он был тогда?

— О, Квелиус принял вид подвернувшегося парня. Просто как временная мера, вы же понимаете. Его действительным намерением было поменяться внешностью с вами.

— Вы имеете в виду, что я не Рыжего Быка встретил в «Секире и Драконе»?

— Большой парень с щетинистыми волосами? Похоже, что это он. Потом, когда вас искусно подвели к использованию Марка III, он бы занял ваше место, в то время как вас забрал бы местный полицейский. Первая часть плана удалась, но вы каким-то образом ускользнули из его рук.

— Ну, я думаю, за это следует благодарить Луппо. Но как вы вернули свою форму?

Джорлемагн прищелкнул языком:

— Я застал Квелиуса на месте не без вашей помощи, конечно. Когда я навел на него звуковое ружье, он запаниковал и убрался назад в свое собственное тело, что, конечно, освободило меня из его оболочки, и я занял свое тело. А это, в свою очередь, заставило личность свиньи вернуться в свое собственное тело, и так далее. — Джорлемагн замотал головой. — Я пришел в себя, прислоненный головой к королевскому свинарнику, с острой тоской глядящий на призовую свиноматку.

— Ну, а как вы нашли Квелиуса? — спросил О'Лири. — Каким образом он совершил переселение? Только что они были здесь и вдруг — ф-фить!

— Марк III более разноплановое устройство, чем вы предполагаете. — Джорлемагн помрачнел. — Теперь перед нами проблема установить, куда он ее забрал.

— Туда! — показал О'Лири, закрыв глаза. — Примерно десять с половиной миль.

— О? Откуда вы знаете, мой мальчик?

— Просто небольшой трюк, который я перенял у Тазло Хаза. Теперь давайте вызовем стражу, и…

— Толпа местных только усложнит дело, — возразил Джорлемагн. — Только вы и я. Нам придется схватить его вдвоем.

— Тогда чего же мы ждем?

У двери мудрец помедлил, повел левым указательным пальцем, и сразу же шум голосов в комнате возобновился.

— Магия? — сдерживая волнение, спросил Лафайет.

— Не глупите, — фыркнул Джорлемагн. — Микрогипноз, не более.

— Значит, вот отчего вы все время играли пальцами, пальцами Лома!

— Пальцами Квелиуса, если точнее. Он умный человек, но ему не хватает необходимой сноровки пальцев для микрогипноза и манипуляции. Жаль, это могло уберечь нас от лишних неприятностей.

— Ну, главные неприятности еще впереди. Предстоит нелегкая получасовая погоня, а мы теряем время.

Конюшенные наперебой оказывали им услуги. Через пять минут, оседлав выносливых арабских жеребцов, они легким галопом выехали из ворот и полным ходом двинулись по пустынной улице на темную северную дорогу.

* * *

В ночном небе словно гигантский осколок черного стекла маячил пик.

— Хай Тор называется, — сказал О'Лири. — Они там, наверху, я уверен. Но почему там?

— Весь пласт пронизан многочисленными ходами, — сказал Джорлемагн, когда лошади завернули и пошли вверх по булыжной насыпи, ведущей к основанию столовой горы. — Это естественное сердце вулкана, оставшееся после постепенного разрушения конуса. Квелиус затратил достаточно времени и сил, прокладывая в нем туннели под предлогом строительства подземной станции-обсерватории. Держу пари, что привод вероятностного искривления установлен где-нибудь внутри. И Квелиус не задумается пустить его в ход на полную мощность, насколько я знаю его, а я знаю!

— Хорошо, примените какую-нибудь из ваших технических мер, — нетерпеливо перебил О'Лири. — Я жажду ощутить в руках эту тощую шею!

— Не так-то это просто, приятель. Боюсь, мои карманы пусты.

— Забираться сюда все равно что на стену многоэтажного дома, — заметил О'Лири, глядя на вертикальный отвес скалы, возвышающейся перед ними. Он спустился, изучил основание, выбрал место, поднялся на несколько шагов и свалился кубарем вниз, так как руки соскользнули с гладкого камня.

— Даже будучи невесомым, невозможно туда подняться, — сказал он. — Нам следовало прибыть с полевой артиллерией и пробить сквозь гору дыру!

— Ну… мы этого не сделали, — ответил Джорлемагн, — а раз мы не можем ходить сквозь стены, придется придумать еще что-нибудь.

— Эй! — сказал О'Лири. — Вы навели меня на мысль…

Он закрыл глаза, вспомнил времена Таллатлона, когда он стоял в замурованной камере, выдолбленной в гигантском дереве, и оставалось либо слиться, либо умереть. Он вспомнил запах вощеного смолистого дерева, ощущение, что он шагнул вперед, прижался к твердой поверхности — и прошел сквозь нее.

Это все равно что пробираться сквозь густой туман; туман столь густой, что тянул назад, в то время как он продавливал преграду. Он ощущал, что туман касался его кожи, обвивался вокруг его внутренностей, — и затем следовало ощущение лопающегося пузыря, когда он появлялся с другой стороны.

Он открыл глаза и обнаружил, что стоит в коридоре с низким потолком и каменными стенами перед пролетом грубо высеченных каменных ступенек.

* * *

— Для вас это не сулит ничего хорошего, молодая дама, — говорил скрипучий старческий голос, когда Лафайет взобрался на последнюю ступеньку и заглянул в круглую комнату, находившуюся, судя по боли в коленках О'Лири, на самом верху Тора. В противоположном конце маленькой камеры стояла Дафна. Она была еще красивее с локоном черных волос, падавшим на глаза, и без трех пуговиц на пиджаке. Она изо всех сил рвала наручники, приковавшие ее к массивному дубу. Квелиус стоял и смотрел на нее с выражением мягкого упрека.

— Понимаете ли, вы доставили мне бесконечное множество хлопот. Сначала вы вели себя весьма неженственно, отказавшись выйти замуж за мое королевское величество, затем бежали как маленькая дурочка, а потом уселись на меня верхом. Тем не менее из вас выйдет выгодная заложница, так как я закончил определенные приготовления, направленные против вмешательства извне.

— Я вас впервые вижу, гадкий старикашка, — холодно сказала она.

— Н-да! Как жаль, что вы не видите действительную суть ситуации! В качестве О'Лири я проложил путь к свержению вашей маленькой, легкой как перышко принцессы и ее неотесанного супруга. В то же время я уничтожил популярность О'Лири среди черни и одновременно учредил действующий полицейский аппарат с соответствующим военным фондом. Сцена теперь подготовлена для того, чтобы я вышел на нее и взял дирижерскую палочку.

— Когда Лафайет вас поймает, — бесстрашно заявила Дафна, — он вас скрутит и выбросит вон…

— Ага! Так дело вот в чем, дитя мое! Лафайет никогда меня не поймает! Сейчас бедный глупец несомненно несет наказание за мое возмутительное поведение!

— Ошибаетесь! — крикнул О'Лири и кинулся на Квелиуса. Старик обернулся, с неожиданной ловкостью отскочил к стене и дернул свисающую веревку.

Слишком поздно почувствовал Лафайет, что пол под ним ушел вниз, как ловушка палача. Он отчаянно пытался ухватиться за край, но промахнулся и упал на десять футов вниз, в темницу, которая сомкнулась вокруг него, как кулак.

* * *

Квелиус развязно стоял на площадке, весело улыбаясь Лафайету, подвешенному в открытом колодце головой вниз в позе эмбриона.

— И вы собирались меня скрутить? — добродушно спросил старик. — Или так предсказывала ваша жена? Ну что ж, простим леди ошибочные предсказания, а?

— Так просто вам не уйти, Квелиус! — постарался выговорить Лафайет как можно четче, хотя у него во рту была коленная чашечка. — Джорлемагн нарежет из вас ремешки.

— Позвольте мне возразить вам, мистер О'Лири. Джорлемагн бессилен. У меня полный иммунитет к его фокусам с пальцами. И хотя он действительно неглуп, я по случаю завладел содержимым его лаборатории. Поэтому, вы понимаете, у меня на руках не просто тузы, а вся колода.

— Я заметил, что вы покинули бальный зал в некоторой спешке, — парировал О'Лири. — Полагаю, что вы смелы оттого, что находитесь у себя в норе. Но заметьте, я вошел в нее без особого труда.

— Точно, — невозмутимо кивнул Квелиус. — Мои приборы показывают, что вы использовали довольно интересную технику поляризации молекул для исполнения трюка. Предлагаю вам воспользоваться тем же методом для освобождения в данной ситуации. — Он весело крякнул. — Вы подвергли меня тяжким испытаниям, О'Лири. Полоса неудач, встреча с Гими Свирепым, так он, кажется, называл себя, когда я вышел из таверны в ту ночь. Ей-богу, могу поклясться, что рыжеволосый негодяй, тело которого я использовал, ободрал костяшки, когда пришел в себя. Если бы не это вмешательство, вас бы спокойно упрятали в дворцовую тюрьму, чтобы вы были наготове, когда я стану воплощаться. А потом… все хорошо, что хорошо кончается.

— Зачем столько усилий ради того, чтобы затесаться в такую отсталую точку, как Артезия? — поинтересовался О'Лири.

— Хотите поболтать, О'Лири? Что ж, могу сделать вам одолжение. Привод вероятностного искривления не придет в полную готовность еще примерно полчаса. Почему Артезия, спрашиваете? Я нахожу ее идеально соответствующей моим целям. Слишком отсталая, чтобы обладать подходящей техникой для самообороны, но достаточно развитая, чтобы дать промышленную основу для обеспечения условий моей деятельности.

— И что? Никто здесь не способен оценить это. И вы в результате отрезаете все связи с Центральной, так что никто никогда и не узнает о ваших достижениях.

— Не совсем так, — просиял Квелиус. Он потер руки. Звук напоминал скрип песка в детской песочнице. — По моим подсчетам, потребуется не более года, чтобы собрать прибор большой мощности, способный эффективно работать против градиента вероятности. Ей-богу, не удавятся ли верховные власти Центральной, эти самозваные управляющие нравственностью континуума, когда обнаружат, что именно их собственный бюрократический улей отрезал их от всех внешних контактов? А тогда, О'Лири… тогда я смогу начать переустройство мира так, как мне больше нравится!

— Квелиус… вы псих… это вам известно?

— Конечно. С этим все нормально. Лучше прибегнуть к волнующей аномалии, чем разлагаться от докучной нормы. Одного вы отрицать не можете: мы, психи, живем интересно. — Квелиус вдруг сменил шутливый тон. — Теперь, — сказал он, — время приготовить вас, мистер О'Лири, и присмотреть за моим оборудованием. Сейчас я могу просто отрезать веревку и позволить вам продолжать ваше прерванное снижение, а могу опустить вас футов на шесть от пола подвала и развести костерчик, чтобы у вас косточки не мерзли. Что предпочитаете, мистер О'Лири?

— Будьте уверены, я предпочитаю умереть от старости.

— Если быть точным, то это предпочли бы все — все, кроме меня, конечно. В моем распоряжении неиссякаемый источник свежих молодых сосудов для содержания жизненной сущности моей личности. Возможно, я начну с миссис О'Лири, а? Может, забавно побыть женщиной, пока не надоест эта игра? Но это не решает проблемы вашего ближайшего будущего. Хм-м. У меня возникла идея… Если подождете минуточку. Только не уходите! — Квелиус хихикнул и поспешил уйти.

Толстая сеть из крученой пеньки толщиной в четверть дюйма медленно вращалась, позволяя О'Лири осматривать постоянно меняющуюся ретроспективу каменных стен. Свисая вниз головой, он также хорошо видел пол на сотню шагов вокруг. Он представил себе, какое было бы ощущение, когда лезвие ножа начало бы перепиливать веревку. Сначала порвалась бы одна стренга, затем другая и следующая и, наконец, последний стреляющий звук и — падение вниз…

— Подобного рода мысли никому не помогают, О'Лири, — твердо решил он. — Может, Джорлемагн припас трюк-другой. Может, полк королевской кавалерии скачет сейчас к убежищу, может, Дафна освободится от наручников и стукнет старого черта, когда он просунет голову в комнату…

— Может, захотите принять участие в эксперименте? — крикнул Квелиус, топая вновь по ступенькам. — Фактически неэкономно просто выбросить ценное экспериментальное животное, а по случаю у меня новая модификация одной из маленьких безделушек Джорлемагна, которую я хотел бы опробовать… Через несколько секунд все будет готово, но, пожалуйста, будьте терпеливы…

Закатив глаза, Лафайет мог видеть, как ренегат-комиссионер устанавливает на площадке прибор, который он принес в руках. Там был треножник, сферический зеленый предмет размером с надувной мяч, проводки, трубки и тяжелый черный ящик.

— Джорлемагн собирался использовать это устройство как вспомогательное средство при медицинских исследованиях, — объяснял Квелиус, работая. — Позволяет хирургу превосходно видеть внутренности, а? Оставалось лишь слегка переместить составляющие, чтоб его усовершенствовать, тем не менее мой вариант просто выворачивает объект наизнанку без всяких проблем. Печень и освещение — все на месте, исследовать удобно. Конечно, есть некоторая проблема в том, чтобы сложить все в прежнем порядке, но, в конце концов, нельзя ожидать от экспериментальной модели отсутствия технических дефектов, а?

Лафайет закрыл глаза. Нет смысла проводить последние минуты, выслушивая бред сумасшедшего, когда можно в последний раз вспомнить приятные сцены прошлого. Он нарисовал себе улыбающееся лицо Дафны… но видение ее, прикованной цепями, встало перед ним и стерло предыдущий образ. Он подумал об Адоранне и Алане и представил их себе униженными Квелиусом, который сидел развалясь на краденом троне, охраняемый тайной полицией. Возникла фигура Джорлемагна, тщетно качающего головой. Встал Луппо. Гизель в слезах смотрела на него. Осуждающе уставился на него Белариус, агент Раунчини показал ему кулак, упрекая. Тщедушное привидение Уизнера Хиза загорелось триумфом: он управлял хором. Лафайет открыл глаза. Квелиус деловито прикреплял провода.

— Сию минуту, О'Лири. Не будьте так нетерпеливы! — крикнул он.

Лафайет прокашлялся и запел:

Из этого мира

Прочь и за,

Назад, за завесу

Вон Квелиуса…

— Что это? — Старик удивленно оглянулся. — Вокальные выступления перед лицом вечности? Замечательное проявление мужества. Жаль, ваша жена никогда не узнает. Я собираюсь ей сказать, что вы дергались и визжали и предлагали ее в обмен на свою жизнь, обещали, что сами отрежете ей уши и тому подобное. Весьма забавно смотреть на нее, когда она пытается держать неподвижно верхнюю губу.

По морю,

Что шире ночи,

Глубже и глубже

Погружайся, чтобы не видели очи.

— Заразительная мелодия, — заметил Квелиус, — интересный ритм. Похоже на естественную вариацию гармонических волн. Любопытно. Где вы ее выучили?

Назад, вор тронов,

Откуда проник к нам,

Вглубь вновь под камни,

В глубины вновь!

— Вы меня раздражаете, О'Лири, — занервничал Квелиус. Он прервал работу и свирепо взглянул на своего пленника. — Немедленно прекратите кошачий визг!

Из этого мира,

От этого солнца,

Навеки из Артезии

Убирайся вон!

— Немедленно прекратите, слышите? — взвизгнул Квелиус, закрыв уши. — У меня от вас голова кружится. — Неожиданно он выхватил нож из кучи инструментов, что была у его ног, наклонился пониже и полоснул по веревке, на которой висела сеть.

Несомый на крыльях

Магической песни,

Подальше от Артезии

Убирайся навечно!

Раздался резкий хлопок. Неожиданно прекратилось трение ножа о веревку. Во внезапно наступившей тишине О'Лири показалось, что он слышит слабый отдаленный крик, растворившийся в тишине.

Кто-то зашаркал по ступенькам. О'Лири приоткрыл глаза, увидел, что Джорлемагн наклонился, чтобы вытащить сеть на площадку.

— …нашел вход… несколько мнут, чтобы понять трюк… но… где он?..

— Голос ученого то возникал, то пропадал.

— Дафна наверху… — выдавил Лафайет, затем нахлынула тьма, словно убаюкивая.

* * *

Лафайет проснулся. Он лежал на спине на узкой белой кровати. Над ним в тревоге склонился старик, в котором он узнал королевского врача.

— О, проснулись наконец, да, сэр? Так, теперь отдыхайте спокойно.

— Где Дафна? — О'Лири сел, отбросил одеяла.

— Сэр Лафайет! Я должен настаивать! Вы два дня были без сознания…

— Чепуха! Я никогда не чувствовал себя лучше. Где она?

— Как, а… что касается этого… — графиня Дафна у себя в покоях… в уединении, э… не хочет, чтобы ее беспокоили…

— Не дурите, я не собираюсь ее беспокоить. — Лафайет подскочил, лишь слегка пошатнувшись, и схватил одежду со стула.

— Но, сэр Лафайет, вы не можете…

— Вы просто караулите меня!

Через две минуты О'Лири тихо постучал к Дафне в дверь. — Это я, Лафайет! — позвал он. — Открой, Дафна!

— Уходите! — донесся приглушенный ответ.

— Лафайет, в чем дело? — обратился Джорлемагн, поспешно приближаясь. — Доктор Гинз доложил мне, что вы вскочили и в неистовстве бросились сюда.

— Что стряслось с Дафной? Она не хочет открыть мне дверь!

Старый джентльмен развел руками:

— Бедное дитя, она столько пережила! Предлагаю вам дать ей несколько недель, чтобы оправиться от шока…

— Несколько недель! Вы что, спятили? Я ее хочу видеть сейчас! — Он снова заколотил в дверь. — Дафна! Открой дверь!

— Уходите, вы — самозванец!

— Самозванец… — Лафайет обернулся к насторожившимся постовым у двери.

— Ладно, ребята, выбейте дверь!

Пока они колебались, переминаясь с ноги на ногу, и обменивались встревоженными взглядами, дверь распахнулась. Дафна стояла, вытирая платочком красные от слез глаза. Она отскочила, когда Лафайет рванулся к ней.

— Оставьте меня в покое, вы… вы загримированный артист, — заскулила она. — Я поняла, что вы не Лафайет, когда вы кинули супницу в помощника повара!

— Дафна… это все было ошибкой! Я не был тогда собой на самом деле, а теперь это я!

— Нет, это не ты, ты чужой! И Лафайет — ужасный человек с золотой серьгой в ухе и самыми белыми зубами и самыми громадными черными глазами и…

— Это Зорро, плут! — вопил О'Лири. — Я был им немного, пока Квелиус был мной, но теперь я опять я, а он — он!

— Я узнала его, когда он поцеловал меня…

— Почти поцеловал тебя, — поправил Лафайет. — Я вовремя остановился, помнишь?

— Я имею в виду следующий раз. А потом… он… а потом он ушел с этим темноглазым созданием с ножом… и он… он украл мой золотой браслет перед уходом!

— Дафна! Что здесь произошло? Не говори мне! Зорро — это Зорро, а я — я! Лафайет! Посмотри на меня! Ты что, не узнаешь меня, Дафна?

— Моя дорогая графиня, — начал Джорлемагн, — уверяю вас…

— Оставьте это! — вопил О'Лири. — Дафна! Помнишь фонтан в саду, где мы часто сидели и кормили золотых рыбок? Помнишь, как ты уронила ночной горшок на голову Алану? Помнишь платье, розовое, шелковое? Помнишь, как ты меня спасла, когда я падал с крыши?

— Если… если вы правда Лафайет, — сказала Дафна, оборачиваясь к нему, — когда день рождения моей мамы?

— День рождения твоей мамы? Ох… дай вспомнить… у-у — в октябре?

— Неправильно! В какой вечер мы должны играть в бридж с герцогиней?

— Э… в среду?

— Неправильно! Когда наша годовщина?

— Это я знаю! — с облегчением крикнул Лафайет. — Третьего в следующем месяце!

— Он самозванец, — скулила Дафна. — Лафайет никогда не помнил нашей годовщины! — Она повернулась и побежала в комнату, бросилась на кровать вниз лицом, заливаясь слезами. Лафайет поспешил за ней.

— Не трогайте меня! — крикнула она, когда он нагнулся к ней.

— О, прекрасно! Зачем я только убеждал тебя в своей идентичности, когда был Зорро?!

— Не так уж важно, что он говорил, — плакала Дафна, — то, как он любил, убедило меня… а теперь он ушел…

— Дафна! Я тебе повторяю… тебе, что… — Голос О'Лири сорвался. — Мне не хватает воздуха! — завопил он и вылетел в балконную дверь. Он упал с высоты двадцати футов в куст рододендрона.

* * *

Дафна сидела на земле, положив его голову себе на колено.

— Лафайет… это правда ты…

— Я… я же тебе говорил…

— Но так должно быть. Фальшивый Лафайет был тот, который приказал снять балкон, когда пытался запереть меня в моих собственных покоях. Он бы знал, что балкона нет. И, кроме того… никто, кроме моего собственного Лафайета, не падает так, как ты!

— Дафна, — прошептал О'Лири и притянул ее к себе.

— Мне только подумалось, — сказала Дафна чуть позже. — Если ты был Зорро, то какие отношения у тебя были с той маленькой брюнеткой по имени Гизель?

— А я думал о том, как ты спала, пока это подобие ассенизатора не развернуло свои истинные знамена.

— Но тогда, — Дафна продолжала, будто он ничего не говорил, — я решила, что есть вопросы, которые лучше не задавать…

Content

Кейт Лаумер

УКРОТИТЕЛЬ ВРЕМЕНИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог

ЗАТЕРЯВШИЙСЯ В МИРАХ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ПОХИТИТЕЛЬ ТЕЛ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11