Владимир Христофоров

Деньги за путину

«Гладиаторы»

Пологий берег из мелкой хрустящей гальки постепенно поднимается к кустистым холмам. В ближайшем распадке неторопливо и бесшумно сверкает ручей. Питьевая вода под боком. Чуть поодаль, там, где бухта упирается в Нерпичью косу, залом плавника. Дров не переколоть! Склоны холмов щедро усеяны ягодой, грибами. Самое место для дома отдыха. Правда, если бы не гудящие комариные тучи, если бы солнца побольше, воду потеплее, лето подольше…

Чукотка, одним словом! Одним словом, Лососевая река, которая мощным студеным потоком выходит из глухих и таинственных земель континентальной лесистой тундры. У моря реке неожиданный простор, вольница. Весной, — а весна здесь в один-два дня переходит в жаркое стремительное лето, — Лососевая река затопляет низкие берега до самого горизонта, до подножия синих гор. И не поймешь, где начинается. Берингово море, а где кончается устье Лососевой реки. Лишь в пору устоявшегося полярного дня опытный глаз определит по цвету воды зыбкую невидимую полоску границы, которая, кстати сказать, два раза в сутки во время прилива размывается окончательно. В это время вода солоноватая, чаю не вскипятишь, жди до желанного отлива, когда море бесшумно отступает, не в силах совладать с гигантским, пресным напором Лососевой реки. Казалось бы, здесь самое место для рыболовецкого колхоза «Товарищ». Но нет, село Энмыгран исстари стоит на пологом и неуютном берегу моря. Четыре ряда аккуратных одноквартирных домиков, продуваемых со всех сторон. Не вдруг отсюда доберешься до Лососевой реки-кормилицы. То шторм, то отлив: топкий берег отступает почти на полкилометра от причала. И все же рыболовецкий колхоз с незапамятных времен стоит на берегу моря. Здесь, а не на реке проходили пути, связывающие далекие чукотские берега с цивилизацией. И хотя общение с миром приносило жителям Энмыграна больше горя, чем радости, население упорно и цепко держалось за это неуютное место. Сейчас иное дело, иная жизнь. Выше Энмыграна вырос при Советской власти целый город. И, конечно же, все блага его стали благами старинного чукотского села. Одно время хотели Энмыгран переселить в устье Лососевой реки, но подсчитали-прикинули — экономически маловыгодно, да и самим энмыгранцам не хотелось покидать обжитое прадедами место.

Вот почему, когда на Чукотку приходит путина, колхоз «Товарищ» старается ставить невода поближе к центральной усадьбе — и рыбу ловчее возить, да и люди на виду, под боком. Но берег застраивается, близких удобных мест становится все меньше. На Сизой бухточке отсыпают мол нового морского порта. Чуть далее — гравийный карьер. И лишь в устье Лососевой реки пока простор и тишь. Вот там и решили нынче попробовать. С ранней весны, когда еще стоял лед, инженер по рыбодобыче Николай Захарович Чаквария замерял глубину — вроде бы нормально. Течение, правда, сильное, но уже не такое, чтобы снести невод.

И все же чем сильнее весеннее солнце растапливало чукотские снега, тем неспокойнее было на душе Чакварии. Осваивать новые места — это все равно что прокладывать первую тропу. В эти суматошные предпутинные дни Николай Чаквария даже прерывал переписку со своей многочисленной кавказской родней, которая регулярно сообщала ему о всех новостях. Вообще эти письма с округлыми, как каменные окатыши, буквами и неизменными витиеватыми вступлениями были настоящим бедствием в жизни Чакварии. Чукотка для его родины оставалась страной чуть ли не инопланетной. И каждый из рода Чакварии почитал за честь написать и обязательно получить ответ с этой «заснеженной планеты». Особенно обижался на несвоевременные ответы отец — старый Гиви. Но путина есть путина. Надо скомплектовать все три бригады. Своих людей не хватает, так как часть рыбаков отправляется к Гранитным озерам за чиром и хариусом. Кроме того, колхоз выпасает на тундровых лугах почти тридцатитысячное стадо оленей. Вот и приходится на время путины нанимать людей из соседнего городка. Это не просто — всякого не возьмешь, а крепкие молодые руки сманивает ближайший золотодобывающий прииск.

Люди — людьми. А малый колхозный флот, который давно требовал обновления? А ремонт старых неводов?

В пору весеннего солнцестояния нос у Чакварии облезал и приобретал сливовый оттенок. Щеки зарастали черной щетиной, и лишь усы топорщились браво, придавая всему его облику решительность, которая, будь он даже в гневе, каким-то странным образом сочеталась с веселой лихостью. Он вызывал улыбку и за свой кавказский акцент, и за свою неизменную широченную кепку с большим козырьком. Но в колхозе его любили. Чаквария был неотделим от Чукотки, как неотделимы от нее снега, северное сияние и это полярное лето.

Устье Лососевой реки уловистое. Это уж точно. Не может быть иначе, хотя здесь из-за течения никто никогда не ставил даже сетку. Но невод — не сетка. Невод должен выдержать. А уж рыба есть. Куда ей деваться? В устье берега Лососевой сужаются, сдавливая косяки. В период рунного хода она прет непрерывным многослойным потоком. Фарватер устья перекатывается белыми спинами белух. Спасаясь от их зубатых пастей, кета жмется к берегам. Вот тут-то и невод как раз на месте!

Но другая трудность — рыббаза от устья далековата. В самый разгар путины придется сдавать продукцию на морозильщик. Рыбаки этого не любят — кету там считают поштучно, чуть ли не с сантиметром в руках. В общем, непросто освоить устье Лососевой. Вот почему Николай Чаквария решил направить туда бригаду Григория Шелегеды, хотя и недолюбливал его за приступы непонятного упрямства, а порою и бешенства.

Пять лет Шелегеда рыбачит в колхозе, и все пять лет его невод стоит на Сизой бухточке, что у самого города. Еще не было случая, чтобы Шелегеда не давал плана. «Весь в передовиках ходит», — с завистливой ухмылкой говорят иные колхозные рыбаки. За эти годы даже маленько пообнаглел: выслушать — выслушает, а сделает по-своему.

Сам Григорий Шелегеда находился в тундре и узнал о решении правления колхоза перед самой путиной. А то бы воспротивился — его не перешибить. Но знал это и хитромудрый Чаквария. Ничего, побесится-побесится, а менять место лова поздно. Знал Чаквария и другое: если Шелегеда возьмется — толк будет!

Как только сошел лед и окончательно расплавились забереги, от колхозного причала отошла флотилия кунгасов и катеров. Тридцать новоиспеченных рыбаков отправлялись к местам лова. Пока они еще не были разбиты на бригады, пока им предстояло совместными усилиями соорудить все три невода. Это уж потом Чаквария достанет свою заветную книжечку и распределит ребят по бригадам. Не проще ли сразу набирать побригадно? Проще, если бы не маленькое «но». В промысловом деле еще крепко живуче соперничество, иными словами — ревность к условиям, которые выпадают соседу и которые всегда кажутся по какой-то странной логике намного лучше, чем у другого. Вот поначалу и делается все сообща, чтобы не было преднамеренной небрежности. Лишь бригадиры заранее знают отведенные им места лова.

Шелегеда хмуро оглядел пологий берег, залом плавника, хотел было испить ручьевой водицы, но отчего-то передумал. Его широкие ноздри чутко ловили все запахи, исходящие от прохладных струй реки. Словно осторожное животное, он внюхивался в пространство, как бы не доверяя своим зорким глазам. Хм, место ухватистое, ничего не скажешь. Приноровиться — будешь черпать рыбу от зари до зари. Только пусть начнут другие. Хватит ему рвать пуп и прокладывать след. Да и не с такой «кадрой», какая набралась в этом сезоне. Шелегеда все же выведал у Чакварии о своих рыбаках. Он нашел в толпе долговязого парня с тонкой шеей и в огромных очках на кончике носа. Вот они нынче какие пошли, кадры! Да-а, с такими ли, осваивать эти места? Рядом с очкариком угрюмо крутил шеей широкоплечий здоровяк. Этот еще куда, но Шелегеда его помнил, когда он ремонтировал кунгас — топора в руке держать не умеет. Третьего парня — в пляжной кепке — Шелегеда сразу окрестил Пижоном. Вон тот, в морской тельняшке — морячок — Шелегеде положительно нравился, хотя он чуял: беды с ним не оберешься. О двух других рыбаках Шелегеда пока ничего не знал. Его, однако, успокаивало, что и нынче, как и все пять лет, замом опять будет Анимподист Дьячков — коренной поречанин, колхозник. Капитаном буксирского катера Слава Фиалетов — классный механик, но вечно во всем сомневающийся, а потому беспредельно нерешительный человек.

Шелегеда первым спрыгнул на берег. Пока скинули кипы пустых мешков, лопаты, связки веревок, он уже принял решение. А когда Шелегеда принимает решение, скулы на его лице кажутся острее, уголки губ опускаются вниз, глаза сужаются, и свет их, будто луч фонарика, становится ярче, пронзительнее. Это состояние в Шелегеде отметил Анимподист Дьячков — правая его рука. Только он и посмел подойти, заглянуть в лицо.

— Ай-яй-яй, бригадир! Не нравится, стало быть, а? Чего молчишь? Командуй людям: насыпать мешки или как?

Шелегеда долго не отвечал, будто впервые видел своего зама. Потом разжал губы:

— Насыпать. Все как полагается.

— И невод, что ли, будем ставить? — подчеркнуто недоверчиво спросил Дьячков.

— Будем. Как полагается.

— Это хорошо, коли так. Нет плохих мест — есть плохие рыбаки. Значит, будем ловить здесь? — опять напирал Дьячков, нутром чувствуя неладное.

— Посмотрим.

Анимподист отшатнулся. Кто-кто, а он-то хорошо знал, что такое насыпать, перетаскать на кунгасы и сбросить в море восемьсот мешков с гравием.

— Гляди, Гриша, надорвешься. — Анимподист поправил ремень и пыхнул сигаретой. — Ты — не они, — он кивнул на ребят. — Они пришли и ушли. А ты наш. В Энмыгране только подумаешь о чем-то, а уже всему селу известно. Трудно будет, ей-ей!

Шелегеда усмехнулся, схватил Дьячкова за ремень, притянул к себе, дурашливо заговорил:

— Подя! Спокойно! Скажи, когда Шелегеда дураковал? Не валяю я дурака. Будем и ставить невод, и ловить рыбку будем. И будет, как всегда, у нас с тобой план.

Он шутливо оттолкнул Анимподиста, оглянулся и закричал:

— Пошевеливайся, ребята! Чтоб к вечеру все восемьсот мешков были.

Дьячков циркнул сигаретой: нет, не нравится ему дурашливость в бригадире. Чего он нервничает, суетится? Новое место? Ну и черт с ним! Сколько их, этих мест, будет в жизни! Да и слава богу, Сизая бухта, где они ловили все эти годы, порядком Дьячкову надоела. Шумно там, город близок, всякого люду полно. А здесь — благодать. Воздух даже иной. Он снова посмотрел на хмурое лицо Шелегеды и, озадаченный, подошел к кипе мешков. Возле нее стоял с растерянным видом долговязый парень — со странной фамилией Водичка — и враждебно оглядывал мешки. Слова бригадира насчет восьмисот мешков он принял за шутку. Разве можно столько насыпать за день?

Но Гена Антонишин, его дружок, уже взялся за лопату. В первый мешок вошло почти двадцать пять широченных совковых лопат. Потом они толстым канатом перетянули его по разу вдоль и поперек, посредине сделали большой узел. Попробовали приподнять — «готовая продукция» еле сдвинулась с места. Неподалеку от них работал Григорий Шелегеда. Савелий Водичка удивился, с какой быстротой тот орудовал лопатой, крутил мешком, перехлестывая его вязкой.

На шестом мешке Савелий и Гена поменялись местами, а на десятом, мокрые и красные, сделали перекур.

Гена вдруг хлопнул себя по лбу и внимательно посмотрел сначала на ладонь, потом на Савелия:

— Появились. Их только не хватало.

Савелий втянул голову в плечи и отчаянно размахивал руками около ушей.

Все время, пока они работали, над их макушками колыхалось комариное облачко. Дожидалось перекура. Сейчас, будто по команде, оно сыпануло вниз. На уровне кончика носа гудело и мельтешило голодное летучее население… Стало трудно дышать.

— Ну что, гладиаторы? — крикнул Григорий. — Едят? Вон в бутылке отрава — мажьтесь.

Оба одновременно кинулись за спасительной «отравой». Ею оказалась темно-желтая жидкость с неприятным запахом.

— Работать! Работать! — прикрикнул бригадир.

Рыбаки растянулись по всему берегу бухточки. Картина до нелепости диковатая, напоминающая частные разработки уникального месторождения драгоценной гальки — знай только ссыпай в мешки.

До обеда Савелий и Гена успели наполнить и обвязать двадцать три мешка. Двадцать три тяжеленных чушки, перетянутые крест-накрест смолистым канатом.

Рой кровососущих терпеливо выжидал, когда кончится действие отравы. Смазались еще раз. Наконец со стороны города кто-то разглядел в морской сини лимана черную точку. По времени это должен быть катер с обедом. Так и оказалось.

Ели на мешках — неторопливо, сосредоточенно, сдувая к противоположному краю мисок плавающих комаров.

Бригадиры расположились в сторонке. Курили, наблюдая, как Николай Чаквария бродит по берегу и считает готовые мешки. Чаквария мерно покачивал указательным пальцем и громко восклицал: «Двести девяносто один… триста два… триста девяносто четыре…» Затем он подошел к ребятам:

— Друзья, я насчитал четыреста один. Молодцы! Еще столько же и плюс двэсти. Да, дорогие, двэсти. — Он говорил с заметным грузинским акцентом.

— Ну-у, зачем еще двести?! Всегда восемьсот хватало, — протянул кто-то из парней.

Инженер покачал головой:

— Двэсти. Тэчэние смотри какое! Надо усилить груз на оттяжки.

— Хватит, Николай Захарович, восемьсот, чего там, — махнул рукой Шелегеда.

— Вах! Дорогой! Да ты радуйся, что у тебя резерв будет, — воскликнул инженер.

Шелегеда неопределенно приподнял брови: мол, сверху виднее…

— Да чего там мелочиться, — вступил другой бригадир — маленький крепыш с бакенбардами. — Вон гладиаторов сколько!

«Гладиаторы» нехотя взялись за лопаты.

После обеда день катился вяло, тяжело.

— Глянь-ка! — Гена кивнул на двух парней. Один был в накомарнике, в модной куртке с блестящими кнопками, второй — с бородкой, в пляжной кепке.

— А чего? Обыкновенные пижоны, — равнодушно отозвался Савелий.

— Мешки смотри как насыпают.

— Как? Неторопливо. Не то что мы, будто на пожар спешим.

— Ох, и бестолковый ты! Мешки-то у них, гляди, вдвое меньше наших.

— Гм! А точно. Мы, выходит, зря пуп рвем?

— Давай узнаем.

Они подошли к «пижону».

Тот приподнял сетку накомарника, глянул испытующе и нагло:

— Чем обязан-с?

— Спички найдутся? — начал дипломатично Гена.

— Не курим.

— А-а, ну ладно. Сколько у вас?

— Не интересовались. Все наши.

— Прибедняетесь. Вон сколько наворотили.

— Какая разница?

— Да разница есть. Ваши мешки сразу увидишь, они меньше других. Мы, дураки, корячимся, набиваем, как на базар…

— То-то! — пижон опустил сетку. — Сыбражать надо. Мешки идут на штуки, а не на вес, понял?

— Так все так… — словно оправдываясь, сказал Савелий.

— Все-все, — передразнил пижон. — Ну и делай как все — никто не запрещает.

Они стали работать «вполмешка». Дело пошло быстрее.

Шелегеда выпрямился, посмотрел на Савелия. Подошел.

— Эге, гладиаторы, так дело не пойдет. Гальку жалеете? Или себя?

— Так вроде бы как у всех…

Бригадир запрокинул голову, прищурил глаза, придержал кепочку:

— Гля-ди-те…

«Странный какой-то. Не поймешь, то ли дурачком прикидывается, то ли воображает», — подумал Савелий, но на всякий случай посмотрел тоже вверх, однако сразу понял, что тот имел в виду не плывущий в бездонной сини, маленький самолетик; в слове «глядите», произнесенном нараспев, угадывался иной смысл.

До самого заката они добросовестно набивали мешки, что называется, под завязку. Собственно, заката солнца как такового и не было. Целый день оно неподвижно висело над бухточкой и лишь к вечеру скатилось к неровному краю дальних хребтов; поплыло вдоль ломаной линии горизонта, задевая за выступы, подпрыгивая, точно по неровной мостовой. Началось полярное лето.

— Не могу. У меня уже в глазах рябит, — сказал Савелий и опустился животом на мешок.

Появился катер с Николаем Захаровичем.

— Принимай работу, начальник! — Шелегеда надвинул кепочку на самые глаза и направился к Чакварии.

Вместе они пошли вдоль берега. За ними поплелись те, у кого любопытство пересилило усталость.

— А это что такое? — инженер остановился возле груды полумешков. — Это па-а-че-му? — он строго глянул на бригадиров.

Шелегеда отыскал глазами Савелия, прищурился и сказал инженеру.

— Мои тут работали. Считай два мешка за один.

Савелий протиснулся вперед.

— Неправда. Мы с ним, — он кивнул на потного Гену, — всего один мешок недосыпали. А потом вы подошли… Всего один мешок.

— Ну, а кто же тогда? — инженер посмотрел на рыбаков. Рыбаки молчали.

— Да какая разница, Николай Захарович? — досадливо сплюнул Шелегеда. — Все одно — хватит.

Савелий ждал, что все разъяснит парень в модной куртке. Но тот занялся своими ногтями.

Для верности пересчитали дважды. Вышло почти девятьсот мешков. Ладно, хватит.

Возвращались в поселок на тех же трех кунгасах, буксируемых катером.

За ночь лицо Савелия стянуло так, что даже сквозь сон ему казалось, будто лоб покрылся тонкой фольгой, и, когда он морщил брови, «фольга» ломалась. Утром, едва проснувшись, потянулся за зеркальцем — кожа оказалась темно-желтого цвета с белыми пунктирами на местах излома. Потом он узнал, что в той бутылке был не обыкновенный антикомарин, а очень сильная противооводная мазь для оленей. Савелий, к несчастью, унаследовал от своей непутевой матери нежную шелковистую кожу.

«А вдруг кто-нибудь за ночь украл мешки? — подумал он. — Опять насыпать?»

Но мешки никто не украл. И Савелий, с тоской покосившись на торчащую из кармана Шелегеды бутылку с отравой, представил, как все эти тяжеленные пузатые «чушки» они сейчас начнут сбрасывать в море, а потом навешивать дель невода.

Новый день, казалось, ничем не отличался от вчерашнего: то же яростное солнце, те же комариные тучи. Но какое-то почти неуловимое изменение произошло в травянистой части берега. Савелий крутил головой. Вот оно что! Он опустился на колени и разглядел в траве микроскопические голубенькие цветочки, вчера их не было. Эти малые звездочки с желтой точкой посередине напоминали глазки маленьких неизвестных зверюшек; они с наивным любопытством взирали на только что открывшийся перед ними мир.

— Савелий! — закричал Антонишин. — Кому молишься?

— Цветам, Гена.

— Цветы подождут. Надо бочки катать.

С кунгасов повыкидывали только бухты каната и пустые металлические бочки-плавуны. Дель с наплавами и грузилами оставили.

Вдоль берега растянули массивный стальной трос — Центральный. Так назвали его рыбаки. На нем держится весь невод, а значит, и вся пойманная рыба. Один конец Центрального закрепили за старый морской якорь, вкопали его возле самой воды и для верности привалили лобастым валуном. Второй конец предстояло завести на всю длину в реку. Но прежде к нему подвязали две спаренные бочки, к ним — якорь. Центральный важно установить абсолютно перпендикулярно к берегу, хорошо натянуть. Затем к нему подвесят дель, и кета, ткнувшись в нее, должна пойти вдоль Центрального, к самому неводу, пройти «секретку» и попасть в садок. А уж оттуда хода нет.

Николай Захарович бегал с большим красным флагом по берегу, отдавал последние указания.

— Смотри, дорогой, на меня, — говорил он, слегка заикаясь, Шелегеде. — Смотри внимательно, как махну флагом — сразу кидай мешки, понял? Чтоб как струна была…

Шелегеда всегда удивлялся, с каким волнением и горячностью командовал постановкой неводов Чаквария. А ведь по сути одно и то же из года в год. Никаких сюрпризов — только старайся да будь повнимательнее. Но Чаквария в эти часы воплощал высочайшую ответственность и озабоченность, словно речь шла по крайней мере о запуске космического корабля.

Пока катер уволакивал в море Центральный трос, первые два кунгаса начали загружать мешками. Вдоль бортов уложили широкие плахи, установили мостики, чтобы удобнее было подниматься.

— Быстрее, быстрее! — торопил Чаквария. — Пока не начался отлив, надо успеть поставить Центральный.

Савелий работал в паре с Геной. Они закатили на носилки первый мешок и под счет «три!» подняли. Понесли, да не в ногу. Пока приноравливались, носилки мотало туда-сюда и было такое ощущение, будто на них лежал не обыкновенный мешок с гравием, а работающий вразнос чугунный маховик. Обливаясь потом, Гена засеменил и тем самым задал такой же темп Савелию. Их повело куда-то вбок, к воде, а тут еще Савелий запнулся о пятку собственной ноги — руки рвануло вниз. Однако с грехом пополам они дотянули до трапа. На одном дыхании, торопливо и сосредоточенно, взбежали на кунгас. Им показалось, что стоит перевести дыхание, как они потеряют темп, а значит, и равновесие…

На борту кунгаса Гена скомандовал, и Савелий опустил свой край, вывалил мешок на широкую плаху. Но оказалось, что не той стороной, — мешок должен лежать горловиной к нутру кунгаса. Почему — пока никто объяснять не стал. Развернули его как полагается, уступили место второй паре.

«Ну ладно бы подтащить три-четыре мешка — еще куда ни шло, а то ведь почти тысячу. Да на другом неводе столько же, на третьем, — с тоской размышлял Савелий. — Я просто не вытяну».

Со вторым мешком их опять снесло, и если графически изобразить путь к кунгасу, то вышла бы этакая эллипсовидная кривая. «Еще пока никто не свалился с трапа, — отметил про себя Савелий. — А по теории вероятности обязательно должно это случиться».

Второй мешок они уложили правильно, просто заранее надо сообразить, на какой борт он пойдет.

Припекало солнце. Разделись до пояса, обмазались «отравой». Приятно лоснилась кожа, четко обрисовывая линии работающих мускулов.

— Гладиаторы! — весело крикнул Шелегеда и, покосившись на Савелия, добавил: — Правда, в засушенном виде. Но ничего, за путину подразовьетесь.

С этими словами он взвалил на плечи мешок и, покачиваясь, засеменил к кунгасу. Савелию даже сделалось нехорошо.

— Да ну-у! — протянул он обиженно. — Я так не хочу.

— Давай, давай, берись! — подтолкнул его Гена и присел, чтобы ухватить ручки носилок.

Хорошо сказать — берись. Ручки груженых носилок уходили в мелкую гальку, и прежде чем взяться за них, надо было разгрести вокруг, чтобы подвести ладони.

Они поплелись за Шелегедой. Сбоку возникла маленькая атлетическая фигура бригадира со второго невода. Он тоже взвалил мешок на спину и тяжело ступал по хрустящему песку. Они сошлись.

— Сдай! — прохрипел он им. Глаза его налились кровью.

«А ему смерть как тяжело, — подумал Савелий. — Зачем он так?..»

Еще двое или трое отважились в одиночку таскать балласт. Когда по обоим бортам кунгаса уложили двадцать мешков, Шелегеда пропустил вдоль каждого ряда канат и закрепил за первыми мешками, а с кормы оба конца накрепко связал и оставил от узла длинный фал.

— На каждый борт по шесть человек, — скомандовал он. — Эй, на катере, приготовсь!

— Слушай сюда, — кричал в волнении инженер и нервно шевелил усами. — Следите за моим флагом. Как только опущу, по счету «два» одновременно толкайте мешки. Как поняли?

Катер сдернул кунгас и потащил в море.

Возле бочки-поплавка в маленькой лодчонке покачивался Анимподист Дьячков. Круглолицый, смуглый, с жесткой смоляной челкой из-под вязаной шапочки, с раскосыми хитрыми глазами. Ему всегда поручали крепление растяжек и невода. Это и понятно. Анимподист слыл мастером вязания морских узлов. А именно здесь и нужен был самый крепкий и надежный узел. Или взять натяжку дели на Центральный. Тоже ответственно, ведь вдоль Центрального идет кета. А установка «секреток» в самом неводе? Это, если можно так сказать, святая святых невода: через «секретку» рыба попадает в садок, а из «секретки» она никак не должна уйти. У Дьячкова брака в работе не случалось.

С кунгаса бросили фал. Анимподист выплюнул сигарету и с неожиданной ловкостью, никак не вязавшейся с его грузной неповоротливой фигурой, пропустил несколько раз канат вокруг скобы, приваренной к бочке, сделал шесть или семь свободных узлов — будто заплел косу, потом закрутил ее в трех местах каболкой — промасленным шпагатом.

— Давай! — махнул небрежно Дьячков в пространство и, сунув в рот сигарету, опять неподвижно замер в своей лодчонке.

До берега метров двести. Савелий разглядел, что там начали загружать второй кунгас — тот, что ремонтировали они с Геной Антонишиным.

— Зря не остались, — сказал ему Савелий, — расколотят борта нашего кунгаса. Вишь, бухают как…

— Где ты видишь наш кунгас? — вгляделся в берег Гена и смахнул со лба капли пота. — Протри очки — наш стоит справа. У нашего нос ниже.

Савелий протер очки.

— Да сам ты ни черта не видишь! Наш, говорю, загружают…

Доспорить они не успели. Фал, за который было закреплено двадцать мешков, натянулся, вспорол бугристую поверхность воды и, хлестанув по ней пару раз, завис в воздухе. Взревел и забуксовал на месте катер, выдавливая из-под себя бурлящие валуны пенной воды. Шелегеда поднялся во весь рост и, следя за флажком инженера, помахивал раскинутыми руками — правее, левее, еще чуть-чуть… Савелий ухватился за свой мешок и напряженно смотрел на руки бригадира. Вот они резко упали вниз…

— Раз, два. Поше-ел!

Рыбаки враз приподняли мешки, перевалили их на попа. Еще какое-то мгновение мешки держались на ребре бортов, потом медленно бухнули. Кунгас облегченно подпрыгнул. Два глухих взрыва одновременно, словно две торпеды, ударили под борта кунгаса — он вздрогнул, взлетел как-то боком вверх и потом плашмя опустился на бугры воды. Кто поопытнее, тот присел, вжался в борт. А Савелий, Гена и еще несколько человек, разинув рты, уставились на воду. Некоторые даже наклонились за борт, чтобы лучше разглядеть момент погружения мешков. Как и следовало ожидать, салаг окатило с ног до головы ледяной водой, причем дважды: сначала с одного борта, потом с другого.

Но никто не расстроился. Всем вдруг сделалось весело, и даже мрачноватый Шелегеда не мог сдержать улыбки.

Катер тем временем развернулся и потащил всех к берегу.

Савелий ошибся — загружали не их кунгас. Тот еще ждал своей очереди.

— Молодцы! — сказал Николай Захарович Шелегеде. — Смотри, дорогой, Центральный у тебя — будто кто нитку натянул, а?

Снова взялись за носилки.

Непрерывно хотелось пить, но нельзя — пот смывал комариную мазь. Савелию вдруг показалось, что мешки стали вроде бы полегче. Вначале он принял это за «второе дыхание», но нет — просто они переместились на участок, где набивали мешки те двое пижонов. Оба, впрочем, работали здесь же, и даже тогда, когда стали загружать самый дальний кунгас, предпочли остаться на своем участке. Половинчатые мешки таскать одно удовольствие: идешь неторопливо, покачиваешься в такт носилкам, покуриваешь…

— Где же это вы таких малышек нашли? — искренне удивился парень в морском бушлате, с массивной нижней челюстью. — Он ткнул пальцем в мешок, словно проверяя, что в нем, потом весело посмотрел на Савелия и Гену. — Ребята, возьмите меня к себе в компанию, я вижу, с вами не пропадешь.

— Ладно, ладно, захлопни челюсть, а то отвалится, — буркнул вмиг покрасневший Гена.

— Как хотите! — не обиделся парень и, взвалив на самую шею мешок, затопал, покряхтывая, к трапу.

К «малышкам» они больше не прикоснулись.

— А ну, подсоби-ка! — решительно потребовал Гена и ухватился за мешок.

— Гляди, гладиатор, надорвешься, — предупредил Савелий.

— Давай, давай…

Гена надул щеки и, вытаращив глаза, рванул мешок на себя. Савелий помог снизу.

— Да куда ты на шею? Сломаешь! — прохрипел Гена. — Во, теперь ладно…

— Брось! — взмолился Савелий. — Зачем тебе это, брось, а…

Но Гена ничего не ответил, сделал первый шаг. Савелий тоже, словно погонщик возле навьюченного осла.

— Не дави мешок вниз, дьявол!

— Да не давлю я — наоборот, помогаю.

— Какой «наоборот»! Погоди, вот сброшу, ты у меня получишь.

Так, переругиваясь, они дошли до трапа.

— Да отойди от меня, черт!

— Все-все, ушел.

— Ух, и получишь же ты…

— Ладно-ладно.

Вокруг собралась толпа.

— Кишка тонка, — бросил кто-то.

— А ну смелее, гладиатор! — крикнул Григорий Шелегеда.

Гену будто кто подстегнул. С разбегу взбежав на трап, он повернулся спиной к борту кунгаса и разжал руки — раздался взрыв хохота. Мешок пролетел мимо и бухнулся в воду.

— Минус один мешок, — констатировал Шелегеда.

Гена выдавил из себя улыбку, отер мокрое лицо, развел руками:

— Эт, черт! Не рассчитал маленько.

Они возвратились к своим носилкам.

— А ну, — попросил шепотом Савелий и оглянулся по сторонам.

— Чего «ну»? — не понял Гена.

— Берись, говорю.

— Кончай комедию. Видал, я и то…

— Берись, говорю!

Савелий согнулся в три погибели. Когда мешок лег на шею, он постоял так несколько секунд, словно раздумывая.

— Чего ты? — наклонился к нему Гена.

— Мне бы, понимаешь… разогнуться, а там…

— Попробуй, чем ныть.

— Да что-то не разгибаются.

— Ноги, что ли?

— Не, колени.

— Давай помогу. — Гена ухватился одной рукой за ногу чуть ниже ягодицы, а второй надавил на чашечку колена.

— Ой-ой! — неожиданно хихикнул Савелий, мешок сполз со спины.

— Чего ты?

— Да щекотно стало. Эх, жаль! Если б разогнуться, то запросто…

Подошел Шелегеда.

— Кончай, гладиаторы, экспериментировать. Сейчас будем загружать ваш славный «утюг».

Старый кунгас, который первое время Савелий путал почему-то с «лангетом», был его с Антонишиным детищем, их славой и гордостью. Им, а не кому другому, поручил Чаквария в начале путины возродить кунгас к жизни. Правда, сам инженер руководствовался несколько иными соображениями. «Откуда эти недотепы взялись? — думал он тогда. — Этого, в очках, ветер качает — вот-вот свалится. Второго бугая будто три дня колотили — только кряхтит да морщится. Бог с ними, пусть ковыряются с этой развалиной. Все равно обещали новый». Однако на всякий случай строго предупредил: «Чтоб за три дня прошпаклевали и просмолили».

Старый кунгас

Эх, старый, славный рыбацкий кунгас. Словно уснувший кит, лежал он у самого края обрывистой суши. Лет двадцать назад, а может, тому более, сработал его колхозный плотник дядя Яша. То ли под рукой не нашлось нужного материала, то ли какими другими соображениями руководствовался мастер — только кунгас вышел посудиной тяжелой, точно литой из чугуна. Словно предназначалась ему по меньшей мере судьба дежневских кочей.

Своего родителя кунгас давно пережил. Дядя Яша был похоронен где-то здесь, но берег подмывался, оползал, и море однажды поглотило кладбище… Теперь могила колхозного плотника как у настоящего моряка — в море.

В ту зиму кунгас пролежал всем своим многопудовым грузом на полустертом днище. Его забыли перевернуть и даже не подложили бревен, чтобы осенние, а потом весенние ветры выдули всю сырь, накопившуюся за лето в усталых досках.

Понятно, к концу осени колхозные чаны наполняются красной рыбой, а бочки — красной икрой, и на старый кунгас махнули рукой — новый, мол, пообещал морпорт.

Так и прозимовала посудина, полная вначале снега, а затем льда. Все бы ничего, да в середине апреля понесла нелегкая Пашку на тракторе в море за корюшкой. Сам он и не заметил бы, чего сотворил, если бы не дедушка Нноко — ветеран труда колхоза «Товарищ». Он прытко заковылял вслед трактору, замахал широкими рукавами кухлянки, но опоздал… Левой гусеницей Пашка раздавил кормовой открылок полузанесенной посудины. «Не горюй, не грусти, дедуля, — весело и беспечно крикнул он Нноко, — все одно — трын-трава…» Старику послышалось «дрова», и он сразу осекся: дрова так дрова, колхозу виднее. Только вспомнил то далекое время, когда молодым ходил на этом кунгасе до самых верховий Лососевой реки.

Получив ответственное указание Чаквария, Савелий и Антонишин обошли посудину дважды, примериваясь, откуда же начать. Впервые им предстояло иметь дело с кунгасом.

— Одних ржавых гвоздей с ведро надо повыдергивать, — пожаловался Савелий, но взял ломик и долго его рассматривал.

Лишь к вечеру они сообразили с удивлением, что выдергивание гвоздей — это еще не ремонт, а лишь приготовление к нему. Из трех отпущенных дней одного-то ведь уже нет. От такой мысли сделалось не по себе. За кунгас, какой бы он ни был старый, спросят с них. Все равно наступит час, когда соберется вся бригада, чтобы отправиться к устью Лососевой реки. А если с кунгасом выйдет чего не так? Как бы не пришлось бежать куда глаза глядят…

— Да нет! — возразил вслух своим мыслям Савелий. — Инструмент дали? Не дали. Людей? Пожалели. Э-эх!

— Не говори, — поддерживал его Антонишин, вращая шеей. — Есть же плотники в колхозе. Бог и велел им заниматься этим утюгом. — Он пнул кунгас ногой и подцепил гвоздодером край бруса, соединяющего днище посудины с бортом. — Тянем?

Савелий удачно вогнал в образовавшуюся щель топор. Старая смола по шву натянулась, лопнула. Брус обломился. Гена просунул палец и со знанием дела протянул:

— Э-те-те! Как же они плавали? Шпаклевочки-то совсем тю-тю. Ну и работнички, видать, делали!

— Погоди разглядывать, брус надо отодрать. Да не рви, не рви. Так можно обламывать до посинения.

Шпаклевка между днищем и бортом все же была, только почти вся сгнила. Савелий поддел ее гвоздем и вытянул распадающийся влажный жгут.

Согласованными движениями они отодрали остаток бруса, но у самого носа он опять обломился. Гена хотел было упрекнуть своего напарника, да осекся, разглядев, что брус в этом месте, оказывается, надставлен. И не просто, не внахлест, как обычно делают, а этакими замысловатыми ступеньками, какие увидишь лишь на уголках старинных деревянных шкатулок.

— Учись у великих мастеров! — сказал он. — Комар носа не подточит.

Так, спустя много лет, творение безвестного мастерового дяди Яши еще раз было по достоинству оценено парнями, которые ни черта не смыслили в столярном деле. Но хорошую работу видит каждый.

Подошел Чаквария, нервно пошевелил усами:

— Слушай, дорогой, так дело не пойдет. Полтора дня на одну доску! Вы что, собираетесь все лето вести тут реставрационные работы? Чтоб завтра закончили!

— Каких полтора дня? Каких полтора? — не выдержал Савелий. — Вчера, сами видели, дождь шел, потом гвозди рвали…

Гена в подтверждение просунул палец между днищем и бортом:

— Вот куда вода хлестала. И не доска это, а брус. Кстати, кунгас можно назвать творением корабельного искусства. Такое и не грех подреставрировать…

Чаквария безнадежно махнул рукой: ладно, ждать не будем, когда надо, тогда и спустим на воду.

Савелий с Антонишиным ожесточенно вырвали второй брус.

— Ломать не строить! — заключил Савелий.

Старая смола отслаивалась целыми лепехами, обнажая коричневые влажные доски.

— Лучше бы зимой позаботились перевернуть лангет, — все не унимался Савелий. — Тьфу, черт! Откуда это взялось дурацкое слово? Давай браться за корму.

Они попытались ножовкой спилить раздавленный трактором левый открылок, но расщепленные доски прочно держались на поперечных брусьях. Пришлось вначале отрывать их. Открылок шатался, пружинил — пилить было крайне неудобно. И тогда Гена, распаренный и злой, со всего маху бухнул топором по открылку. Брызнули искры. Оттопырив нижнюю губу, он ударил еще раз, еще…

— Э-э-э! — предостерегающе протянул к нему руку Савелий. — Не дрова ведь… — У ног среди прочей щепы уже валялись проклятые брусья открылка.

Гена ошалело посмотрел на море, вытер шапкой лицо и впервые замысловато выругался. Они не заметили, как рядом возникла фигура старика Нноко. Он внимательно разглядывал развороченную корму кунгаса.

— Какомэй![1] — он обошел ребят, наклонился ко второму целому открылку. — Этот теперь — он чиркнул пальцем поперек спаренных досок. — А то лево-лево будет ходить.

Гена вопросительно глянул на Савелия, точно спрашивая разрешения.

— А дед, по-моему, прав. Валяй.

Гена поплевал на ладони, снова зачем-то посмотрел на море, а уж потом со всего маху шваркнул по целому открылку. Удар пришелся точно между досками. Вдвоем они налегли на ломик, раздвинули щель, и Гена еще раз хватил топором, а потом снова внимательно и кратко посмотрел на море.

— О-о! — Нноко удовлетворенно сунул мундштук в рот и отправился в «шкуродерку», где собирались опробовать новый барабан.

Хрястнув еще пару раз, Гена посмотрел на развороченную корму кунгаса. Печальное зрелище. Савелий тоже сник.

— Что делать будем? — спросил он и опасливо оглянулся по сторонам.

— Ищи пилу. Спилим — и дело в шляпе.

В столярке Савелию выдали пилу. Этот инструмент он держал последний раз в далеком детстве, помогая отцу заготавливать дрова на зиму. И вообще из пилящих инструментов более-менее был знаком лишь с лобзиком. Поэтому им вначале никак не удавалось сделать даже надпил. Зубья прыгали в разные стороны.

— Держи ровней!

— Куда дергаешь? На себя тяги!

— Да ты сам не туда тянешь…

— Я-то туда, а вот ты куда?

Савелий доверчиво приложил руку к зубьям, как это делают с ножовкой.

— Давай!

В то же мгновение он вскрикнул и сунул палец в рот. И вот тогда он впервые с удивлением и печалью открыл для себя: ничего он еще за эти два дня не сделал такого, что вышло бы сразу и ладно. А ведь смешно подумать, всего-навсего дряхлый кунгас ремонтируется. Это было очень важное для него открытие. Но вслух он только и заметил грустно:

— Аптечку бы…

— Не говори, врача тоже бы не мешало. Дай перевяжу.

Когда открылки оказались спиленными, оба согласились, что корма даже стала выглядеть симпатичнее.

— Чисто сработано! — Савелий протер курткой очки и впервые почувствовал облегчение — доведут они эту посудину до ума, доведут!

— У меня идея. — Гена поднял указательный палец. — Давай к краям кормы приварим смолой пожарный шланг. Для герметизации, а? Вон у склада полно обрывков.

— Умно, — согласился Савелий.

Утром они попробовали отверткой толкать шпаклевку в придонную щель, но не понравилось — шпаклевка неровно выступала снаружи.

Савелий поднял с земли кусок капроновой веревки.

— Давай забьем ее в щель. Лучше не придумаешь — аккуратно, красиво, а главное — полнейшая герметизация. Как на космическом корабле.

Гена удовлетворенно кивнул — их торопило время.

Веревка влезала в щель с трудом, приходилось заколачивать топором. Савелий потрогал рубчатую округлость придуманной шпаклевки и радостно почувствовал ее почти каменную твердость. Когда был окантован один борт, появился Нноко.

— Етти![2] — старик приветливо улыбался.

Его взгляд упал на торчащий с кормы кусок шнура. Савелий собирался его отрезать. Улыбка медленно таяла на лице старика. Он придержал полу кухлянки, наклонился:

— О-о! — Нноко сложил ладони вместе, поднес их ребром к краю днища и энергично раздвинул. — Так совсем худо!

Гена обошел кунгас, нагнулся к правому борту, потом вернулся и уставился в законопаченную щель левого борта. Его лицо выражало отчаяние:

— С твоей веревкой днище отошло.

— Эту, — Нноко ткнул пальцем в веревку, — дергай! Потом, — он хлопнул ладонью по днищу, — опять, тук-тук, забивай.

С трудом выдернулась капроновая веревка — действительно, — щель с одного бока увеличилась сантиметра на полтора. Хорошо, еще никто не видел. Савелий побежал в гараж выпрашивать кувалду.

Пожилой бульдозерист очень серьезно спросил:

— Чего вы там второй день мучаетесь? Вчера рубили, сегодня заколачиваете… На дрова, что ли, велено разобрать? Так бы и сказали — я в один миг ваше корыто превращу в груду щепок.

Днище встало на свое место. Они снова принялись толкать шпаклевочную вату в щель. Нноко порылся в щепках, что-то обтесал топором.

— На, — сказал он Савелию и протянул чурбачок, затесанный с одного конца лопаткой.

— Забивка! — вслух сообразил Гена. — А мы с отверткой мучаемся. Молодец, батя! — Он приставил лопатку и стукнул молотком — вата ровно и плотно вошла в щель. — Век живи, век учись…

Вторую забивку старик смастерил для Савелия. Дело пошло быстро. Теперь надо было искать для окантовки днища два бруса. Возле коптильни нашлись две сосновые доски шириною с ладонь. Долго мучались, как их согнуть вдоль борта. Опять помог Нноко. Оказывается, надо с внутренней стороны доски сделать надпилы.

Когда был забит последний гвоздь, стешены вровень с днищем все края, у обоих враз возникло радостное ощущение сделанного. Они отступили на шаг, довольно посмотрели на свое творение. На красном Генином лице выступили капельки пота. Очки Савелия сползли на кончик носа.

— А?

— Ну так! Теперь достать паяльные лампы. Поработаем вечером.

— Я могу в пожарке взять, — сказал Савелий.

— А я у соседа. Да, а ты где ужинаешь?

— В столовке, где же.

— Пошли ко мне. У нас сегодня картошка в мундирах, сало и свежий лук.

Савелий сглотнул слюну, но вежливо отказался.

Антонишин крутнул шеей:

— Идем, говорю. Третий раз не повторяю.

— Идем, идем, — поспешно согласился Савелий.

Их встретила русоволосая худенькая женщина. На ней был старенький фартук. Она улыбнулась мужу, и тепло ее улыбки передалось Савелию. Он, не знавший с младенчества материнской ласки, был очень чуток к радушию, и враз ему стало хорошо. Сердце его немедленно откликнулось благодарностью. Для себя Савелий тут же записал их в друзья.

С паяльными лампами они вернулись на берег поздновато. Солнце палило с прежней силой, и если бы не часы, никто никогда бы не догадался, что уже вечер.

— Сначала снимем старый слой, а уж тогда начнем жарить.

Лампы загудели ровно и мощно, как спаренные реактивные моторы. Оттого, что кунгас долго пролежал на днище, в смолу впечатался слой песчинок и маленьких камешков. Под огненной струей они раскалялись до малинового цвета и казались зернышками неведомого драгоценного минерала. В иных местах доски настолько пропитались сыростью, что надо было много раз водить лампой, пока не испарялась, брызгая и шипя, вся влага. Первым вскрикнул и выронил лампу Савелий. Она покатилась к куче щепок. Гена одним махом настиг ее, откинул в сторону и затоптал начавшееся пламя.

— Чего ты?

— Да смола проклятая. — Савелий показал на тыльной стороне левой руки черное пятно величиною с копеечную монету.

— Поосторожней! — сердито пробурчал Гена и почему-то представил древних славян с бадьями горящей смолы на крепостных стенах. — Попробуй сковырнуть, говорят, в смоле есть канцерогенные вещества. Как бы рак не схватить…

Савелий притронулся к пятну и сморщился.

— Эх ты, опоздал. Надо сразу отколупывать. Смотри, — он протянул руку и показал на красные точечки. — Мне как попадет, я сразу — чик! Правда, отдирается, проклятая, вместе с кожей.

Прежде чем начать смолить, они подошли к ребятам со второго кунгаса. Кудлатый парень, похожий на цыгана, помешивал кипящую смолу в бочке.

— Смолите?

— Нет, танцуем, — отозвался кудлатый.

— А где смолу берете?

— А вот в бочке. Берите, всем хватит. Только гудрон это — не смола. Обращаться как, знаете?

— А чего тут знать? — обиделся за «танцы» Гена. — Разведем такой же костер и — поливай!

— Ну-ну! — усмехнулся кудлатый. — Поливай.

Нехорошо так усмехнулся, не по-доброму. А может, показалось?

Часам к восьми вечера, когда на берегу уже никого не осталось, днище кунгаса засверкало, будто отлитое из вороненой стали.

Савелий и Гена не могли просто вот так встать и разойтись по домам. Они еще долго сидели на теплом бревне, курили, устало поглядывая на свой кунгас.

Утром Гена развел костер, Савелий приготовил «паялки». Борта кунгаса были сделаны из широченных досок внакладку, так что по всей длине тянулись выступы с палец шириной. Гена предложил вначале сделать шпаклевочные жгутики и разложить их по всей длине «ступенек» борта. Потом только знай действуй забивкой и лампой. Своего рода конвейер.

— Годится. Глянь, жара какая! Можно загорать.

Им вскоре действительно стало жарко — не от солнца, а от работы. Разделись до пояса. Нноко прилег на стружках и вскоре захрапел.

Савелий машинально опустил лампу и не почувствовал, как пронеслась неслышно по жгутику струйка пламени, как вспыхнула на носу охапка ваты, подняв столб белого огня. Искры упали на другой борт, и огненные дорожки докатились снова до кормы, где стоял Савелий. Через секунду кунгас пылал, будто наполненный до краев бензином. Савелий начал было прихлопывать ладонями по борту… Со стороны могло показаться, что он преследует убегающего таракана. Гена схватил одежду и начал хлестать ею по клочьям горевшей ваты. Савелий, не отдавая отчета своим действиям, бросил Генину нейлоновую куртку в самое пламя. Про себя он отменил, что со стороны гаража отделилась чья-то фигура и побежала к ним, а ребята с соседнего кунгаса вдруг исчезли.

Человек, к ним спешащий, на полпути вдруг остановился, но все же подошел. Огонь погас так же внезапно, как и начался. Вата сгорела моментально, только гудрон кое-где оплавился и отек вниз.

— Чего вы мучаетесь? — спросил подошедший. Это был тот пожилой бульдозерист, у которого Савелий брал кувалду. — Рубить — рубили, пилить — пилили, жечь — жгли. Мой вам совет — попробуйте теперь взорвать. Ей-богу, это будет вернее. Только бочки вначале откатите, рванет — Нноко разбудит.

Нноко по-прежнему похрапывал, так и не узнав о пожаре.

Они разобрали тлевшую одежду. Более-менее уцелели лишь майки да кепки. А нейлоновая куртка превратилась в студенистую зеленоватую лепешку.

— Да не огорчайтесь, ребята, — вполне искренне успокоил их бульдозерист. — Может, еще и одежку оправдаете. Помнится, лет пять тому назад была путина — так ребята еще остались в долгу у колхоза. Ну там не очень много, что-то сотни по три…

Но его никто не слушал. Савелий украдкой шмыгал носом. Если бы не свалившийся на их голову бульдозерист, Гена мог бы и поколотить своего нерадивого напарника, но при постороннем не стал. Он только все потел и страдальчески морщил лоб, тупо уставившись на то, что когда-то называлось японской нейлоновой курткой.

— Куртка за мной. Ты это… того, не волнуйсь, — выдавил из себя Савелий.

Сосредоточенно и молча они работали весь обед, а потом мало-помалу забыли о случившемся, очень аккуратно и даже красиво обшили края бортов кусками брезента, чтобы во время переборки невода дель не цеплялась за неровности. Затем подумали и обили, так сказать, сверх плана, нос кунгаса старой автомобильной покрышкой — для амортизации при швартовке.

Ближе к вечеру появился Чаквария. Ругаться на этот раз не стал, только взмолился.

— Ребятки, слушай сюда. Поймите, не конфетку на ВэДээНХа вы делаете. Не конфетку, а рабочий кунгас. Ра-бо-чий! Немедленно берите трактор и спускайте на воду. Ведь вы загородили дорогу другим. Завтра будем их тоже спускать и сделаем первый рейс на Лососевую реку.

— Все и готово, — бесстрастно произнес Гена. — Вот только дверку к люку прибьем.

— На кой, слушай, вам эта дверка? — вскричал инженер. — Может, еще и каюту заодно? Немедленно идите за трактором и спускайте кунгас на воду.

Пошли искать трактор.

— Лучше бы спускать завтра, — сказал Гена. — Да и подсохнет ладом битум.

Савелий замер и ошарашенно посмотрел на товарища:

— Постой! Конечно же! Когда трактор потащит эту махину, вся наша смола останется на земле. Видел, какие там каменюки?

— Может, краном? Да нет, кран там не пройдет. А если на бревнах? — Гена задумчиво поцокал языком. — На бревнах тоже не пойдет — тяжело. Ну, бестолочи! Нет чтобы заранее подтащить к воде… И ведь никто ни слова ни полслова.

— Давай вот как будем, — сказал шепотом Савелий. — Трактор мы не нашли. Все шито-крыто, утро вечера мудренее. А пока быстро исчезаем по домам. Главное, выиграть время!

…На рассвете Гена вдруг четко и ясно произнес: «Опилки». Проснулась и замерла жена: какие опилки, зачем? Но Гена сказал загадочное слово во сне.

Пока Паша заводил трактор, пока то да се — Гена и Савелий успели натаскать целую гору опилок вперемешку со стружками. Нноко тоже помогал разравнивать, удовлетворенно хмыкал, поглядывая на сверкающий кунгас.

Чаквария сомнительно показал головой. Такое в его практике еще не встречалось. Вокруг кунгаса собрались рыбаки.

— Смотри-ка, простая вещь, а никому в голову не приходило…

— Да это детские игрушки. Кунгас-то тяжелый — потянет за собой и опилки. В общем, днищу каюк…

— А как же всегда стягивали?

— Так и стягивали — на авось! Оттого всю путину и торчали по колено в воде.

Паша стронул кунгас нежно, с двух-трех мягких потягов. Гена и Савелий схватились за корму — помогали. Савелий то забегал вперед, заглядывая под днище, то руками подгребал к бортам опилки. Никто не мешал. Даже Чаквария отступил в сторону. Напряженность, которая исходила от этих двух нескладных парней, передалась всем. И потому, когда внезапный шквал в один миг поднял в воздух опилки, люди в первую секунду невольно сделали руками хватательные движения — так ловят залетевшую в комнату пушинку, — словно хотели вернуть опилки на прежнее место, восстановить прежний порядок. Одни чихали, другие терли глаза, третьи отплевывались и отряхивали с себя пыль. Из кабины трактора высунулась озадаченная физиономия Пашки:

— Ну что, Кулибины, не хватило маленько у вас извилин, чтоб полить опилки автолом, а?

Савелий растерянно улыбался, словно извиняясь перед людьми. Гена страдальчески морщился и тер со всей силы лоб. Нноко сунул было с озадаченным видом мундштук, в рот, но вдруг, спохватился, замахал руками:

— Давай! Давай! Надо. — И первым схватился за борт кунгаса. Парни, вначале кто нехотя, а кто действительно с искренним намерением помочь, приподняли посудину — кунгас несколько раз чиркнул о гальку и мягко вошел в воду.

— Ген, глянь, а ведь плывет, плывет! — восторженно прошептал Савелий.

— Что же ему делать, тонуть, что ли? Не утюг — судно все же. Посмотрим, как внутри?

Они подняли отвороты сапог, взобрались на корму. Дно было сухим. Савелий открыл дверку кормового люка, заглянул внутрь. Из угла, там, где раньше крепился раздавленный открылок, стекала тонкая водяная струйка. Это, конечно, мелочь. Все равно через несколько дней кунгас размокнет и всякая течь прекратится. Но ни Гена, ни Савелий этого не знали и всерьез всполошились, побежали за «паялками», точно кунгас вот-вот должен был пойти ко дну.

Во внутрь кормового отсека полез худой Савелий. Он кое-как втиснулся, лег на бок и принял от Гены паяльную лампу. Не мудрено было в таком закутке задохнуться или угореть от паров бензина. «Как бы не спалить кунгас», — подумал спустя минут пятнадцать Савелий и, теряя сознание, успел все-таки завернуть горелку лампы. Гена с испугу рванул на себя ноги Савелия, кулем выволок самого наружу. Но тот уже сам открыл глаза, глотнул свежего воздуха.

— Жив?

— Ага, это угар проклятый. В детстве я однажды сильно угорел. Теперь как запах какой — так голова начинает кружиться. Пустяки…

Они еще раз осмотрели все углы — порядок!

После обеда погода испортилась, подул сильный ветер, на море появились «бараны». Загрузку кунгасов пришлось отменить. Вместе с другими Савелий и Гена получали на складе рыбацкие резиновые костюмы, посуду, постельное белье. Савелий часто выбегал и смотрел туда, где покачивался на волнах кунгас.

Море лежало неподвижно, зеркально повторив в себе небесную синь с легкими перистыми облаками. И лишь чайки, пикируя вниз, прокалывали эту неподвижность, и тогда вода искрилась белыми яркими пятнами. Но все нарушилось с приходом людей на берег. Море окончательно вышло из утреннего оцепенения. Зататакал буксирный катер, со стороны морского порта протяжно гикнул большой теплоход. Посудины стянули к берегу, начали загружать. А еще часа через два вся флотилия в составе трех кунгасов, трех катеров и трех небольших лодок двинулась к устью Лососевой реки. Ннокко долго стоял у воды, вспоминая свою молодость, и даже не обратил внимания на то, что его фотографировал этот долговязый парень в очках.

А на втором кунгасе кто-то завистливо пожаловался кудлатому, что, мол, вон у тех посудина вроде бы и старая, зато удобнее — борта низкие, легче будет дель перебирать.

Кудлатый усмехнулся:

— Будь спок! Эти двое, оказывается, ни бум-бум. В битум-то надо подмешивать солярку, а они так мазали. Через неделю-другую все у них растрескается. Соленая вода потому что… Тогда увидишь, чей кунгас лучше. Кто-то будет ловить рыбу, а кто-то возиться с кунгасом.

Вот так у них все было с этим кунгасом. Потому, когда Шелегеда сказал, что надо загружать балластом третью посудину, стоявшую в сторонке — их посудину, — Савелий и Антонишин, не мешкая, сами бережно уложили вдоль бортов плахи, наживили гвоздем трап — чтоб не соскользнул и не повредил битумное покрытие кунгаса.

— Да не вали ты так, аккуратнее! — покрикивал Гена на иных, не в меру ретивых.

— Ну, — куда-куда ты на самый борт кидаешь? Вот же плаха, — учил кого-то Савелий.

— А ты не лезь под руку…

— Да кунгас-то не железный. Думать надо.

— Откуда они взялись? С приветом, видать, оба.

— Да нет. Интеллигенты они — чего с них взять?

— А слово «интеллигент» — означает «понятие».

— Ну-у…

— Вот те и ну.

Тем временем под стальной Центральный трос через каждые двадцать пять метров завели по две спаренных бочки. Центральный поднялся, теперь можно навешивать дель. Потом по обеим сторонам натянули канаты — так, что получились два больших прямоугольника. По углам привязали буи, каждый закрепили тремя оттяжками.

Таскали и сбрасывали мешки до позднего вечера. Савелий еле передвигал ноги, лицо его покрылось красными буграми комариных укусов, глаза слипались, голова еле соображала. И когда к нему обращался Гена, он, не разгибая шеи, всем телом поворачивался, с трудом поднимал веки, осоловело изучал лицо товарища, а потом морщил лоб и тихо переспрашивал: «Че-го?»

В общежитии Савелий приостановился у зеркала и критически оглядел свои руки. Там, на кунгасе, возникло странное ощущение — будто руки вдруг стали несколько длиннее и почти доставали колен. «Наверное, разошлись слегка суставы, — подумал Савелий. — Растягивают же в больницах человека, если надо…» Но ему не хотелось, чтобы руки свисали до колен.

Савелий еще постоял у зеркала и искренне удивился — действительно, пальцы почти достигали колен. «Как у обезьян из семейства бабуинов», — пробормотал он невнятно и побрел в свою комнату. До самого утра толпа прыгающих бабуинов портняжным сантиметром измеряла длину его рук.

Весь следующий день работали на втором неводе, возле самой рыббазы.

Место для третьего невода определили выше рыббазы километра на три. До города оставалось еще четыре. Здесь Чаквария наконец зачитал списки каждой бригады. Бригадиры поставили свои подписи на трех экземплярах социалистических обязательств, пожали руки и пожелали успехов.

— Встретимся у кассы!

Савелий и Гена попали к Шелегеде.

Когда кунгасы с другими бригадами отошли, Савелий оглядел оставшихся рыбаков. Некоторых он уже знал: бригадира Анимподиста, того пижона в модной куртке и парня в бушлате, с массивной челюстью. Остальных еще предстояло узнать. И тут Савелий вспомнил, что за время постановки неводов он ни разу не вынул свой старенький ФЭД. Забыл. Профессионалу непростительно.

Савелий Водичка

— Водичка, — сказал Савелий и протянул руку председателю колхоза. — На путину, говорят, вам люди нужны…

— Люди нужны, но при чем тут водичка? — удивился председатель. — Опять, что ли, теплотрассу прорвало? — Он повернулся к лысому старику в потертой кухлянке. — Ты, Нноко, все знаешь — почему молчишь?

Нноко глубокомысленно поскреб затылок медным мундштуком.

— Лучше бы… водочка, — вздохнул он. — Понедельник…

— Да нет, — начал терпеливо объяснять Савелий. — Фамилия у меня такая — Водичка, а не водочка.

— Во-во! Водочка, — обрадованно вскрикнул, не уловив разницы, старик.

Председатель поджал губы и значительно посмотрел поверх очков туда, где сидел на корточках возле порога Нноко. Тот сделал вид, что собирается уходить.

— Ну что ж, товарищ Водоч… тьфу! Как вас там? С такой фамилией не взять просто грех. Найдите инженера по рыбодобыче, вода по его части.

К недоразумениям, связанным со своей фамилией, Савелий привык и давно махнул рукой. Досталась она ему, говорят, от прадеда, у которого не то мать, не то отец из крепостных получили эту кличку. Тетка рассказывала, что вообще вся их деревня отличалась замысловатыми фамилиями. По прихоти ее владельца крестьяне получали, например, такие прозвища: Лупи-Бей, Коврижка, Трехкобыловы, Мотыль, Сохатый… В самой ранней юности Савелий своей фамилии стеснялся и при знакомстве старался пробурчать нечто на манер «Водицын» или «Водич». Ему нравились красивые и звучные имена. И однажды, когда его новая знакомая, протянув руку, произнесла с прононсом — Натали Дан-Скрипчанская, он так и обомлел. Вот как! Не просто Скрипчанская, а еще и Дан. А если, скажем, Савелий Дан-Скрипчанский? От такой мысли он даже почувствовал себя немного выше, чем был. Но уберег случай. Во время совместного похода в ленточный бор под Семипалатинском у нее вдруг обнаружились странные наклонности. Она могла бесцеремонно ворваться среди ночи в палатку, где спали ребята, схватить за руку Савелия и вдохновенно прошептать: «Савелий, такая жуткая ночь! Давайте споем в два голоса…» Вначале он, абсолютно лишенный слуха, добросовестно подвывал Натали, но потом стал тоскливо считать дни до окончания этой дурацкой культвылазки на лоно природы.

Мамаша Савелия с отцом в браке не состояла. За день до выхода из роддома она передала новоиспеченному родителю записку, в которой было всего три слова: «Преди забери сына». На исходе крещенских морозов отец притащил в дом одеяльный сверток, развернул его на столе и, приблизив керосиновую лампу, недолгим, но внимательным взглядом оглядел свое творение. Бабушка ласково чмокала губами, суетилась, однако не преминула заметить, явно намекая на беспутный характер матери, что, мол, в их роду все появлялись на свет с волосиками, а у этого, вишь, головка гладенькая, будто мячик. Отец молча наклонил в ее сторону свою голову и для убедительности постукал костяшками пальцев по своему совершенно голому черепу — вот в кого сын! Жест этот, правда, можно было понять и иначе, но бабка не обиделась, а принялась радостно хлопотать возле внучонка. Отец тем временем, напевая под нос «Где же ты, моя Сулико?», принес из завозни кусок проволоки, смастерил каркасик и надел его на стекло «семилинейки». Получилась очень удобная конфорка для подогрева молока Савелию.

Мать как в воду канула. Родственники еще долго посмеивались над отцом и его наивной верой в любовь с первого взгляда. Один вечер на танцах в городском саду и ночь на сеновале у печника Савелия Копченого — для отца этого было достаточно, чтобы утром представить ее своей мамаше в качестве жены.

Сына выкормила соседская корова Паша. Уличные мальчишки дразнили Савелку искусственником, и он очень долго верил в искусственный метод создания ребятишек.

У отца с незапамятных времен среди прочего хлама в комоде валялся «Фотокор» с хорошей цейсовской оптикой. Эта находка и определила дальнейшую судьбу Савелия — он увлекся фотографией, а после окончания школы устроился лаборантом в местный Дом быта. Может быть, Савелий и поступил бы в институт, но к тому времени неожиданно скончался отец (бабушка умерла еще раньше). Пришлось работать. Как-то ему на глаза попался «Огонек» с цветными иллюстрациями Дм. Бальтерманца. Глянув на стальные пейзажи Чукотки, Савелий потерял сон, вмиг продал отцовскую хибару и собрался в путь. После долгих мытарств Савелий однажды приподнял голову над подушкой и увидел в круге иллюминатора стальной чукотский рассвет. Теплоход медленно входил в узкую бухту желанной земли. Зеленый и худой, с помутившимся от многодневной морской болезни умом, Савелий с грустью разглядывал на берегу железнодорожные шпалы и размышлял о том, что как все же глупо и неосмотрительно с его стороны было пускаться в такое утомительное морское путешествие, когда, оказывается, и сюда уже проложена железная дорога. Тогда он еще не знал, что эта была всего-навсего коротенькая узкоколейка между угольной шахтой и морским портом.

Савелия поселили в общежитие профтехучилища, благо были каникулы. Работа нашлась в местном Доме быта — и тоже фотографом. В этом городке, кстати, на каждую семью приходилось до 0,5 кинокамеры и два фотоаппарата. Лучше бы пойти ему учеником токаря или, скажем, линотиписта в типографию. Глядишь, через полгодика имел бы твердую специальность и верных четыре сотни. А еще бы лучше в бульдозеристы, крановщики, сварщики… У тех со всеми северными надбавками до девяти сот и более набегает. Но осуществлению этих планов Савелию то ли мешала близорукость, из-за которой даже в армию не взяли, то ли страстная любовь к фотографическому делу. Была у него мечта — заработать деньги, купить высококлассную аппаратуру и побродить по Чукотке. Вот почему, спустя одиннадцать месяцев, Савелий взял отпуск, постучался в кабинет председателя соседнего колхоза и деловито осведомился:

— На путину вам люди нужны?

Говорили, мол, навесить, дель на каркас невода — пара пустяков. Как бы не так! С одним центральным тросом провозились полдня. Дьячков и Савелий на маленькой лодке подвязывали дель, остальные постепенно спускали ее с кунгаса. Вязки располагались через каждые десять-пятнадцать сантиметров по всей стопятидесятиметровой длине. Руки все время в воде, коченеют и не слушаются, да еще гляди, чтобы пальцы не зажало между бортом и Центральным; кунгас, словно норовистый конь, — туда-сюда.

Ребята тоже нервничают, переругиваются — еще не сработались. У них там на кунгасе целая гора наплавов, чугунных цепей. Попробуй разберись сразу, где начало, где конец.

Ладно, навесили Центральный, наскоро перекусили возле костра, принялись за сам невод. Дель его желто-вафельными холмами громоздилась на носу и корме кунгаса. В узловатых ячеях кое-где сохранились прошлогодние засохшие кусочки морской капусты, рыбья тусклая чешуя. В воде дель расплывалась, медленно погружаясь в глубину. Чтобы кошель садка невода не мотало течение, с боков донной части подвесили балласт. Образовался небольшой сетчатый бассейн. «Секретку» садка, иными словами, узкие воротца для рыбы, ставил Дьячков. Остальные отдыхали, курили. Поламывало спину — работать-то приходилось внаклон. Золотистые цепочки поплавков очертили прямые линии правой половины невода. Они мирно пошлепывали о зеленоватую воду. И этот звук в сочетании с криками чаек рождал в душе удовлетворенность сделанным.

Перешли к левому садку. В прошлую путину дель здесь разорвало, подводными корягами. Пришлось заново вязать и ставить целые лоскуты. Новую дель, обещанную Чакварией, колхоз отдал соседям, так что поставили залатанную. Выдержит ли?

Итак, невод готов. Рыбаки с тихой усталой радостью сошли на берег, молча полюбовались.

Красиво! Линии четкие, выверенные, без малейшей слабины. Одним словом, сработано умно и на совесть! Да в рыбацком деле иначе и нельзя, схалтуришь — останешься без заработка.

Шелегеда попросил Дьячкова подежурить первую ночь на берегу. Тот и глазом не моргнул, принес с кунгаса тулупчик, пару банок тушенки, принялся разводить костер. Остальные забрались на катер. В последний раз рыбаки возвращались домой. С завтрашнего дня жить им на берегу, возле своего невода-кормильца.

Утром принялись сооружать палатку и кухню. Колхоз выдал каждому по сто рублей аванса. Но закупать продукты пока не стали. «Успеется», — односложно бросил Шелегеда. Он опять нервничал. Кроме Анимподиста никто, правда, этого не заметил.

— Чего, Григорий, кручинишься? Невод, гляди, ладом стоит, погода, гляди, какая — любо! Завтра устроимся и будем загорать, ждать рыбку.

— Место! Ме-е-сто! — вздохнул и нахмурился бригадир. — Не нравится мне вся эта музыка. Не возьмем тут плана, вот помяни мое слово.

— А стоит ли горевать? Не возьмем — так не возьмем. Другие возьмут. Будем отдыхать.

Шелегеда сверху вниз посмотрел на своего зама.

— Слушай, Подя, я б на твоем месте давно купил невод, набрал ораву и спокойненько ловил для торга по договору. Цены там другие, через пару путин, глядишь, миллионером стал. Чего смеешься?

Анимподист оживился:

— Невод сколько стоит? Четырнадцать тысяч? Четырнадцать. Катер, кунгас, лодка… Ну, клади еще с десяток. А и можно… — Он неожиданно зевнул и оглянулся на невод. — Хлопотно, да и деньги девать некуда. Мучайся потом, соображай…

— О себе думаешь. — Шелегеда кивнул в сторону ребят. — Думаешь, им тоже девать некуда? Они пришли заработать, они на меня надеются. Я им сейчас как отец.

— Ну-ну. Родной отец детям последнее не пожалеет. — Анимподист лукаво поджал губы. — Отцу разве самую малость, а?

— Говори-говори, — Шелегеда усмехнулся. — Не малость, а сколько положено.

— Бригадиру положено раза в два больше, нежели любому из них.

— Ну и что? Я — колхозник. У меня коэффициент плюс северные надбавки сполна…

— Выходит, в первую очередь заработает отец?

— Ну и что! — неожиданно взорвался Шелегеда. — Я с четырнадцати лет пуп рву. Это, считай, уже два десятка. Хватит. После путины уйду на заслуженный отдых. — Помолчал и добавил уже спокойно: — Пасеку разведу, дом в лесу выстрою…

— Строй, строй, — вздохнул Анимподист. — Может, когда и медком угостишь.

Анимподист Дьячков

От моря к дому Дьячковых ведет настил из мореных дубовых досок. Еще в конце двадцатых годов возле Русской кошки разбилась торговая американская шхуна. Отец Дьячкова, в то время первый председатель Товарищества по совместному вылову рыбы, собрал людей и перевез по первому снегу на нартах все, что осталось от шхуны. Лесоматериала тогда не было. Решили из пригодных досок и брусьев сколотить первый деревянный домик Товарищества. Уже до прихода первых пург среди яранг стойбища вырос приземистый, крепкий, словно монолит, домик с жестяной гофрированной крышей. Здесь разместились контора и клуб одновременно, фельдшерский пункт и мехмастерская. Запахи целых эпох смешались в трех больших дубовых комнатах с рундуками вдоль стен: трубочного табака и машинного масла, мореной древесины и лекарственной камфоры, оленьих шкур и заокеанского спирта… Шхуна везла к берегам Чукотки «огненную воду» в обмен на пушнину и моржовую кость.

С окончательным приходом Советской власти на Чукотку в стойбище Энмыгран первый пароход доставил товары и лесоматериал. Рядом с конторой простроили склад и школу. Добротные дома теснили яранги. А спустя десятилетие после Великой Отечественной войны правительство выделило средства для создания новых комплексов центральных усадьб всех колхозов Чукотки. Энмыгран переселился на левый берег небольшой речушки Дежневки, а «дубовый дом» остался на правом. Долго думали, что с ним делать, а тут старик Дьячков вышел на пенсию, вот правление колхоза и отдало ему этот дом в вечное пользование. Лучшего подарка для старика не могло и быть. Ведь здесь, в этой избе, прошли его самые светлые и самые трудные годы. Здесь ему вручали партийный билет и первую награду — орден Красной Звезды — за участие в спасении челюскинцев. Здесь он мечтал с единомышленниками о новой жизни Энмыграна, спорил и убеждал, радовался и огорчался. Здесь впервые познакомился с девушкой-чуванкой Еленой, жительницей глухого села в самых верховьях Лососевой реки. Она возвращалась домой с первой конференции комсомольцев Чукотки… Здесь, наконец, родился у них первенец Анимподист.

Сейчас старикам по семьдесят. Сам он в сезон путины работает в коптильном цехе. В свободное время уходит за нерпой, не пропускает и гусиную охоту. Правда, слух стал сдавать, а ведь раньше на звук сваливал гуся.

Матушка — та грибница и ягодница. Оттого никогда не бывает пуст их семейный ледник, тут и засахаренная морошка, голубица, княженика, маринованные грибы, соленая кета и копченый голец, замороженная нельма на строганину, нерпичья печень, дичь… Оленину в колхозе берут сразу тушей, сахар и чай — ящиками. Старая привычка, тундровая.

Одеваются Дьячковы во все прочное и чистое. На выход — ладные пыжиковые шапки, унты из камуса. Шубы и костюмы, правда, «материковского» производства. Однажды брат старика, живущий в Москве, прислал ему только что входивший в моду кримпленовый костюм. И приписал: «На лето тебе костюмишко приглядел. Ноский, хвалят…» Понравился старику — легкий, для комара непробиваемый. Что еще лучше придумать для летней жары? Стал в нем рыбачить, когда кормить собак, когда разделывать нерпу.

С давних пор старый Дьячков держит собачью упряжку. Когда-то она считалась лучшей из лучших, не один приз взял опытный каюр на традиционных весенних соревнованиях, не одну тысячу километров тундры избороздили стальные полозья нарт. А теперь вот пришлось сократить наполовину число собак в упряжке — хлопот много с ними, силы уж не те. Но все равно зимой Дьячков без упряжки обходиться не может… Для проверки песцовых капканов нет лучшего транспорта. Это Анимподист — тот купил мотонарты «Буран» и каждое воскресенье отправляется на лед лимана за корюшкой.

Анимподист окончил вечернюю школу-десятилетку. Дальше учиться пока не пожелал. Все откладывает до лучших времен. Говорит, в соседнем городе есть только педучилище, а оно ему ни к чему. Ехать в областной центр или еще куда — хлопотно. Свою рыбацкую службу он любит. Да что любит! Если бы вдруг вышел такой указ, что, мол, не только не будут платить за путину, но еще и брать за право в ней участвовать — Анимподист бы два раза не думал: «Нате, берите, только дайте душу отвести».

Так он рассуждает и потому, что к деньгам ровен, если не сказать, равнодушен. В одну из путин вдруг нашло на него затмение: за две с половиной тысячи скупил все цветы городской оранжереи и раздарил их отъезжающим девчатам с рыббазы. Сам-то он еще холостяк.

Вообще доход семьи Дьячковых солидный. Двухсот им за глаза на прожитье, остальные — в сберкассу. Старик в последнее время задумал купить в дом полированный мебельный гарнитур, каким обзавелся недавно сосед. Не для себя — для будущей семьи сына. Прикинули они оба и так, и эдак — нет, среди кадушек с растениями и нерпичьих ковров на дубовых стенах стильная, современная мебель будет нелепа. Решили отложить покупку до свадьбы Анимподиста.

В обед явился Чаквария. Воспаленные глаза, искусанное комарами небритое лицо… Все эти дни он как следует еще не спал: мотался по бригадам, выбивал на рыббазе дополнительные транспортировочные рамы, ругался с колхозным кладовщиком, у которого не хватило чистого постельного белья, связывался с Дальневосточным пароходством по поводу морозильщика, запрашивал ихтиологов «Охотскрыбвода» о первых стадах лососевых. Да мало ли дел у инженера по рыбодобыче накануне путины!

К Шелегеде Николай Чаквария завернул не случайно — место новое, неизведанное. Ему понравилась постановка невода. Только что закончился прилив, вода успокоилась. Издали невод напоминал распластанный аэроплан с широкими квадратными крыльями. Он лежал неподвижно, будто вмерз. Вечернее солнце окрасило реку в темный медный цвет. Ничто не нарушало спокойную гладь Лососевой реки, даже исчезли чайки. Так будет еще несколько минут. Потом река, насыщенная приливной морской водой, неслышно вздрогнет и плавно двинется всей своей мощью обратно, в море. Начнется еле приметный отлив, который будет с каждым часом нарастать; туго засеребрится возле наплавов волна, поплывут ветки и прочий береговой мусор, вогнутся канаты левого садка невода.

Чаквария терпеливо ждал разгар отлива. Впрочем, и так ясно — течение сильное. Парням придется крепко попотеть, особенно с кунгасом — тот обычно заводится в невод на шестах. Удержат ли? Но что поделаешь, лучшие места отвоевывает растущий город. Понятно было Николаю Захаровичу сегодняшнее состояние Шелегеды. Торопясь его успокоить, Чаквария заговорил о пересмотре бригадных планов.

— Учитывая сложные природные условия, Григорий, — сказал он, — решили тебе снизить план еще на двадцать процентов.

Шелегеда безразлично махнул:

— Какая разница?

— Большая, дорогой! Дадим, понимаешь, маленько сверх плана взять. Эти же двадцать процентов, сам знаешь, зачтутся с двойной оплатой за каждый центнер.

Шелегеда покачал головой:

— Да хоть в тройном размере. Это же эксперимент. Хорошо говорить сейчас, когда невод пустой. А с рыбой? Да еще со штормовым ветерком. Сорвется с места — не удержишь тракторами. Как тогда платить ребятам? — Немного подумав Шелегеда добавил. — За эксперимент.

Чаквария утер потное лицо, попросил закурить.

— Что ты предлагаешь? Как иначе испытать это место? У нас, понимаешь, нет экспериментальной лаборатории, нет… этого… как его… штата экспериментаторов.

— В век-то космоса неужели нельзя вычислить силу течения, вес невода с рыбой? Смешно.

— Можно. Тогда приплюсуй сюда сыпучесть дна, коэффициент сцепления с ним якорей, силу натяжения оттяжек, возможную скорость ветра, балльность волны. Целый электронно-вычислительный центр, дорогой! — воскликнул горячо Чаквария.

Засмеялся Шелегеда:

— Вообще вы мастера усложнять.

— Впрочем, ты прав, конечно. Когда-то так и будет. А пока дерзай! — Чаквария пожал руку бригадиру и направился к катеру.

С постройкой жилья бригадир не торопил. Это удивило Анимподиста. А дождь польет? Да и спать где?

— С утра начнем, — успокоил Шелегеда. — Пока перебьемся так.

— Светло же. Чего ждать? — возразил Дьячков.

— Ребята устали, пусть отдохнут.

Развели костер, на скорую руку поели горячей тушенки, попили чаю. Первым бухнулся в траву морячок в бушлате. Пижон неодобрительно покачал головой и принялся устраивать себе ложе из досок. Савелий с Антонишиным расстелили куртки прямо на теплой гальке и легли, тесно прижавшись друг к другу спинами. Со стороны моря дул освежающий ветер — спасение от комарья.

Перед рассветом, когда только-только начался отлив, Шелегеда взял весла и столкнул лодочку в воду. Не хоронясь, но без нужды не громыхая, он обошел невод слева и задержался у крайней со стороны моря бочки-поплавка.

Савелий всю ночь проворочался на жесткой гальке, а открыв глаза, увидел на фоне светлой полоски горизонта человека в неводе. Обомлел. Лодка сливалась с водой, и ее не сразу можно было разглядеть. Он толкнул храпевшего Гену Антонишина. Тот издал несколько тяжких булькающих звуков и, как обычно, со страдальческим выражением посмотрел на Савелия: «Што слутшилось?» Когда он не следил за своей речью, в ней явно слышался белорусский акцент.

Фигура у невода будто застыла, едва покачиваясь на легкой волне. Приятели подошли к самой воде.

— Э-эй, кто там? — робко крикнул Савелий.

— Тшего надо? — рявкнул Гена и протянул руку, словно намереваясь схватить это.

Проснулись другие: что? А? Где? Кого?

Фигура выпрямилась и стала приближаться к берегу.

Все узнали бригадира.

— Ну и болваны же! — добродушно пробурчал кто-то, намекая на Савелия и Гену.

А Шелегеда уже орал на всю округу:

— У вас что, мозги болят? Чего поднялись? — не зная, как выразить остатки злости, он сплюнул в воду и отвернулся, пережидая, пока утихнет внутри. — Спать! Спать надо! Как поняли?

Это «как поняли» всех рассмешило.

— Думали, кто чужой или утопленник…

Шелегеда снова обошел невод справа и закрепил лодку у крайней береговой бочки-поплавка. Перегнувшись глубоко через борт, нашарил одну из оттяжек, оглянулся на берег — там было тихо. «Раньше, наверное, я бы перекрестился, прежде чем… — он улыбнулся вдруг легко и счастливо. — Шелегеда если задумает…» Закатав рукава свитера почти по плечи, он потянул на себя мокрый канат и почувствовал, как там, на глубине, стронулись с места мешки с гравием. «Вот видишь, — радостно прошептал он себе, — сдвинул рукой мешки, а там, считай, их с десяток на одной оттяжке». Другой рукой он вынул из ножен финку, опять оглянулся на берег и лишь тогда старательно острием ножа разрыхлил нити каната. То же самое проделал с остальными двумя оттяжками. Потом перебрался к другой бочке, покурил и нашарил в воде тугую, словно струна, оттяжку правого садка невода. Остальное сделает прилив. Напор воды потянет невод влево, и поврежденные ножом канаты не выдержат — лопнут.

Отлив длился часов шесть-семь. Но так как разрезанная оттяжка находилась справа от невода, а отлив шел слева, внешне ничего не могло измениться. Ночное «происшествие» забылось, только Гена, для порядка имитируя обиду, все еще сурово и хмуро поглядывал на Савелия.

А после обеда, в самый разгар прилива, правый садок невода у всех на глазах вдруг выгнулся вовнутрь, наплава стали медленно собираться в беспорядочную кучу.

Не сговариваясь, все обступили бригадира. Только Дьячков почесал затылок и полез в лодку. Ему надо было пощупать все своими руками.

— Течение. Вот и дождались. — Шелегеда похлопал рядом стоящего капитана катера Славу Фиалетова: — Давай, дед, вызывай колхоз. И поторопись.

Слава бросился к катеру, и скоро все услыхали: «Голубка», «Голубка»! — я «Ворон». Как поняли?»

— Чего приуныли, рыбачки? — бригадир оглядел ребят. — Скажите спасибо, что сейчас это случилось. А если бы во время хода кеты, а? Чуете, чем пахло бы? Место тут все одно — неклевое-плевое. Не беда, другое найдем.

— Как, опять мешки? — невольно вырвалось у Савелия.

— Спакуха! Мешки — не пранблема, — сиплым голосом заметил парень в бушлате. — Главное — навар.

— С мешками помогут другие бригады. В беде надо помогать. Так я говорю, Григорий Степанович?

Все посмотрели на низенького толстенького мужичка в годах, обладателя тонкого бабьего голоска. Он появился в бригаде лишь вчера. Чаквария предупредил, что еще с зимы один человек договорился с председателем поработать путину поваром. Его ждали. Шелегеда задумчиво оглядел нескладную фигуру повара.

— Как вы считаете, Григорий Степанович? — снова заискивающе проверещал повар.

— Не знаю, посмотрим, — неопределенно ответил бригадир.

Больше всех переживал Чаквария. Вместе с Шелегедой он долго кружил на месте происшествия, дергал оттяжки, щипал узлы. Но понять, что к чему, уже было трудно.

— Случись это в разгар путины, башку бы мне отвинтили, — инженер для убедительности сделал вращательное движение над своей лохматой головой. — Что будым дэлать?

— Место осталось одно — Сизая бухта, — не задумываясь, ответил Шелегеда.

— Больно близко от мола порта, лосось может обойти невод.

— Не обойдет, я уже смотрел. Само то…

Чаквария потрогал усы и внимательно посмотрел на бригадира — тот глаз не отвел. Какое-то смутное подозрение шевельнулось в инженерской голове.

— Запрет там. Сам знаешь, наверху взрывные работы идут.

— Подождут. Поставим невод, а там разбирайся, что важнее: рыба или булыжники.

— Берег высокий, обрывистый…

— А это уж нам жить. Они, — Шелегеда кивнул на рыбаков, — в подвешенном состоянии будут жить — лишь бы навар…

— Да и воды питьевой нет.

— Цистерну привезем.

— Ладно, пойду договариваться с поссоветом и морпортом. Только не нравится мне все это…

С рассвета следующего дня опять началась растрипроклятая маета: бочки, Центральный, мешки, гравий… Каждая из двух бригад прислала по пять-шесть человек. Злые, с недобрым огоньком в глазах, они работали кое-как, огрызались, делали частые перекуры. Кудлатый парень так и сказал:

— Знаем мы этого Шелегеду. Знаем это течение…

Итак, к концу следующего дня Шелегеда оказался в голове всех бригад на самом уловистом участке всего Берингова моря.

Григорий Шелегеда

Григорий Степанович Шелегеда в приметы не верил. Но однажды на площади перед Домом культуры нечаянно обронил свою любимую расческу, инкрустированную серебром. Купил он ее с первой получки еще в пору учебы в ФЗО, поэтому дорожил.

Вдоль и поперек излазил Григорий площадь, но так и не мог обнаружить пропажу. На беду, пошел снег, и на следующий день площадь поднялась до уровня вторых ступенек Дома культуры. Шелегеда сговорился со знакомым бульдозеристом, заплатил ему большие деньги, и тот собрал подчистую весь снег с площади в одну кучу, что сильно удивило товарищей из конторы коммунального хозяйства.

В какой-то день быстрого весеннего снеготаяния Шелегеда обнаружил расческу, ставшую чем-то вроде талисмана.

За свои тридцать пять лет Григорий Степанович еще ни перед чем не останавливался в достижении своих целей. Как в старой солдатской присказке: пройти столько, сколько сможешь, а потом столько, сколько надо. Родился под Курском в большой семье хлебороба. В голодные послевоенные годы сбежал из дому и на Дальнем Востоке был принят в ФЗО, а два года спустя отец занес его на руках в вагон, пожелтевшего и сморщенного, будто столетнего старца. Пролежав полгода в больнице и столько же проходив в полусогнутом состоянии, Шелегеда понял, что поворачиваться спиной к хулиганью — не самый лучший выход. Только чудо спасло его — бандитская пика прошла насквозь, задев само сердце. А все началось из-за пустяка. В блатной компании затеялся разговор о том, кто как питался в военное время. Вожак малолетних хулиганов по прозвищу Лелик с Голубиной возьми и скажи: «А меня папан в пекарню пристроил, каждый день булочки горячие… Ешь — не хочу».

«А я лебеду в деревне жрал. Слыхал про такую? Ешь — сколь хошь», — зло проговорил Григорий. «То-то ты и тоща, словно вобла, — загоготал Лелик. — Хочешь жить — умей вертеться». Шелегеда, не помня себя, плюнул в мясистое лицо Лелика. Началась драка. Никто из компании не посмел пойти против Лелика, а когда стало совсем невтерпеж, Шелегеда повернулся спиной, чтобы бежать. Тут и засадили ему стальную пику под левую лопатку.

Окрепнув, Шелегеда снова подался на Дальний Восток, туда, откуда начинал — на судоремонтный завод. Потомственный хлебороб, он не любил туфты, работал чисто, за что и получил прозвище Чистодел. Кроме того, уважал порядок во всем, четкость и ясность. В армии на сверхсрочную не пошел: независимость ценил превыше всего.

Случай свел Шелегеду с моряками, совершающими грузовые рейсы на Чукотку. Так он оказался в колхозе «Товарищ» на берегу Берингова моря. Колхоз есть колхоз. На первых порах Григория удивляла и даже бесила кажущаяся всеобщая разболтанность, отсутствие строгой дисциплины, гарантированной зарплаты. Поэтому он быстро прослыл деловым человеком, освоил рыбацкое дело, стал бригадиром. Сам разведывал новые чировые озера, находил по реке нельмовые места, впервые организовал копченье щуки, которую раньше вообще не ловили. За свою выносливость и силу Шелегеду прозвали Двужильным. Пил он в меру, деньги складывал на сберкнижку. Скопилось их за пять лет предостаточно. Еще и отцу помогал, братьям.

К женщинам отношение у него было сложное. На судоремонтном заводе он влюбился в буфетчицу рабочей столовой — добрую светловолосую толстушку, мать троих детей. Такой теплоты и нежности к себе Шелегеда не испытывал ни до, ни после нее. Лишь много лет спустя он осознал, что в ее чувстве скорее больше было материнского участия, чем любви. Шелегеда злился, когда она, делая покупки своему старшему сыну, не забывала и о нем: то носки теплые, то носовые платки, майки… А он старался во всем казаться взрослее, чем был на самом деле: начал курить, мог в компании хлопнуть стакан водки хотя она ему была противна. И в ее доме он старательно играл роль хозяина: забирал младших из садика, колол дрова.

Заводские парни посмеивались над Шелегедой — мол, неплохо устроился — в тепле, сыт… Решил тогда Шелегеда официально жениться, не буфетчица оказалась благоразумнее. «Да за тебя любая красавица — не чета мне — пойдет», — сказала она. А он все приходил и приходил, молчаливый, злой.

И на Чукотке Шелегеда думал лишь о ней и даже посылал денежные переводы. Однажды она написала: «Милый мой мальчик! Да ведь выросли мои дети. Выросли! Сами работают на том же заводе, где и я. Не обижай нас деньгами. Кто мы тебе? Старикам своим помогай… Спасибо за все. Береги себя, одевайся теплее. Помнишь, какой у тебя был приступ ревматизма?»

Потом Шелегеда прошел через пору жизни, когда, казалось, и женщин было достаточно, и денег. Только ни одна не зацепила его сердце. Вот и росли в нем из года в год пустота и раздражение на весь белый свет, пока не сошелся с Людмилой — воспитательницей детского сада, робкой тихой женщиной с пятилетней дочкой. Чтобы не унизиться в глазах других, Григорий, завидев свою подругу, мог бросить небрежно: «Вон моя уродина пылит с выродком». Но наедине становился мягким и добрым, даже голос его звучал приглушенно, бархатно. Но этого никто не видел и не знал.

Шелегеда действительно решил этой путиной завершить свою трудовую деятельность и начать тихую жизнь где-нибудь на глухой пасеке.

Берег подымался круто вверх. Поросший густым кустарником, он год от года оползал в море, обнажая кое-где края подземных ледяных линз. Они оттаивали и прорезали в склонах глубокие каньоны. Тепло просачивалось внутрь этих застывших озерец, и земля вокруг вдруг опускалась, образуя глубокие воронки.

Наверху, за каменным карьером, проходила дорога, соединяющая город с рыббазой. Слева по берегу, метрах в трехстах, стояла изба старой колхозной рыбалки. Еще одна достопримечательность находилась поблизости от бригады — выброшенный много лет назад штормом небольшой катер. Как он здесь оказался — никто не помнил. Море наполовину замыло его ржавый корпус, и он накренился всем корпусом вбок, будто собирался с первой волной подняться и уйти в плавание. Это впечатление особенно усиливалось во время прилива. В непогоду волны яростно обрушивались на рубку с пустыми глазницами иллюминаторов, наполняли трюм пенной зеленоватой водой. Потом она долго стекала ручейками из заклепочных отверстий. Слева по борту еще можно было прочесть: «Товарищ».

С некоторой растерянностью рыбаки посматривали наверх — метрах в пятидесяти крутой склон переходил в пологую террасу. Там устраивать жилье глупо — уж очень высоко. Тогда где? Шелегеда вдавил каблуком окурок:

— Чего, гладиаторы, приуныли? Счас мы мигом оборудуемся.

С ловкостью обезьяны он полез по склону и скоро исчез в густом кустарнике. Только вздрагивающие кончики веток да хруст валежника отмечали его присутствие.

— Ну и скорость! Как у спаниеля, — сказал пижон в модной куртке.

Все засмеялись.

Но вот из зарослей высунулась голова.

— Нашел! Отличное место. Айда сюда.

Часа за полтора рыбаки вырубили в кустарнике две площадки. Одну под палатку, вторую — чуть поодаль, чтоб не долетели искры из печной трубы, — под кухню. Потом на кунгасе отправились вдоль берега за бревнами и досками. Нашли даже целую дверь с ржавым почтовым ящиком. На территорий рыббазы давно валялись листы оцинкованного гофрированного железа, завезенного сюда еще со времен посещения Чукотки американскими шхунами. На листах сохранилось клеймо — античный мужской силуэт и надпись: «Аполло».

Пока сортировали железо, морячок в бушлате вовсю заговаривал зубы двум подошедшим девушкам в новеньких комбинезонах — рыбообработчицам. «Не верите, что это обшивка с «Аполлона»? Да не я буду! У ребят спросите. Вчера, ночью слышу — опять что-то заскрежетало, зазвенело. Выглянул из палатки, а у входа — лист, еще горячий. Их велено собирать. За каждый платят по три девяносто две. Ей-ей, не я буду! Приходите сегодня ночью — обещают опять…» Девушки согласно смеялись и не уходили.

— Порядок! — подмигнул рыбакам морячок и принялся таскать листы на кунгас.

Когда свалили на берег весь материал, Савелию сделалось невыносимо грустно: «Когда же все это кончится?» Он уже считал, что слоновья работа позади, что теперь, как все заверяли, наступит длительная пора безделья, до самого начала рунного хода кеты. И лишь в свободное от отдыха время — неутомительная переборка невода для собственных нужд. А тут опять немыслимая операция по перетаскиванию всего этого завала бревен, досок, железа по отвесной горе на высоту с четырехэтажный дом.

Бригадир первым взвалил на плечо бревно и полез, цепляясь левой рукой за кусты и комья влажной земли. Шея его, и без того бурая от комариной мази, вздулась веревками жил. Дрожали колени. Морячок подхватил сзади конец бревна, но Шелегеда зло матюгнулся.

Савелий нервно передернул плечами и взглянул на Антонишина, словно спрашивая: «Ну зачем так уродоваться?» Гена страдальчески морщился и непрерывно смаргивал белесыми ресницами капельки пота.

За Шелегедой полезли остальные. Когда тяжелые брусья с грехом пополам подняли на терраску, Григорий распорядился четверым остаться на берегу, а с остальными отправился в колхоз за кирпичом для печи, стеклами, инструментом.

Если бы не комарье, вполне можно было радостно оглянуться окрест и восхищенно воскликнуть: «Эх, погодка-то!» Стояли тихие, по-летнему ясные деньки. Все вокруг сияло и улыбалось. Из теплой земли проклюнулись первые стручки сочно-зеленой гусиной травки, полярные рододендроны готовы были вот-вот раскрыться солнечно-желтыми цветками, похожими на нежные пушистые крылья редкой бабочки. Невод лежал на воде неподвижно, будто опущенный в расплавленную густую массу. Наверху, за каменным карьером, курился дымок далекого костра…

— Господи, хорошо-то как! — тонким голосом пропел повар и тут же выругался, с остервенением хлопнув себя по лбу. — Кровопийцы грустные!

Савелий, Гена и морячок в тельняшке с интересом посмотрели на повара. О таких говорят: хоть так поставь, хоть эдак… Широкими волнами свисали до земли брюки в мелкую полоску, а из-под брезентовой куртки выглядывали засаленные края длинного пиджака в клетку. Как потом сказал морячок, «выгребной костюм времен нэпа».

Маленькие, широко расставленные глазки — именно глазки — на круглом мясистом лице повара почему-то придавали всей его внешности придурковатый вид. И эта широкая короткая правая бровь, сильно приподнятая вверх. Отчего половина лба была все время сжата дугообразными складками. Нос пуговкой, вялые малокровные губы и неожиданно массивный двойной подбородок. Он был смешон и поначалу вызывал даже некую симпатию и желание поговорить. В нем читалось ответное стремление понравиться собеседнику; тогда в его жестах проскальзывали вдруг изящество и плавность. Он мог показаться добродушным толстячком и балагуром.

Бессознательная неприязнь возникала позже. Может быть, от того, что во время разговора по лицу Бенедикта Бенедиктовича пробегала мгновенная гримаса, словно его изнутри ударяло током. И тогда глаза делались холодными и страшноватыми. В такие минуты собеседник обычно умолкал, не понимая, что же произошло.

— Зачем же так жестоко? — с упреком произнес морячок. — Товарищ обедал, а вы — хлоп!

— А? Что? — Пузыри неглаженых брюк заволновались. Повар подался к говорящему.

— Да я про комара…

— Как? Комаров, говоришь? А я Пастухов, Бенедикт Бенедиктович.

Все расхохотались. Морячок повернулся к другим и односложно доложил: «Глух!»

Это потом он будет проводить с поваром разные эксперименты на определение степени глухоты. Однажды во время обеда морячок негромко скажет: «Бандит Бандитович, возьми десять рублей». И тот с другого конца стола, занятый бутербродом, машинально откликнется: «Давай». От неожиданности кто-то выронит ложку, а Савелий даже слегка подавится. Однако повар тут же склонит голову и зачастит «Чего-чего-чего?..»

Но это случится не скоро, а пока морячок что есть мочи гаркнул в самое ухо повара:

— А меня — Витек Варфоломеев. Будем знакомы.

Все церемонно пожали друг другу руки.

— Антонишин, — представился Гена.

— Антонио, значит, — серьезно поправил Витек.

— А ты, я вижу, из бывших? — уважительно обратился Витек к Савелию, сбитый с толку его элегантными очками под золото. — Недвижимое имущество, контрольный пакет акций, ландо…

— Пакет акций, — выбрал Савелий.

— Я это сразу понял, по обличию. У меня дед держал свечной завод, имел в Питере два каменных дома, баловался наливочкой, картишками.

— А потом?

— Потом? Сибирьничевский явился, — туманно выразился морячок.

Савелий недоуменно пожал плечами и, не придумав ничего остроумного, вдруг брякнул:

— А у меня предки все больше по части религии. Один священник, второй — архиепископ, а третий — митрополит всея Руси.

— Все равно вы у нас под пятой были, — невозмутимо отпарировал Витек. — Служили нашим интересам, интересам капитала.

— Как бы не так! — возмутился Савелий. — Перед батюшкой сам царь на колени вставал…

— Это он так, на людях, а один на один мог и по букварю двинуть…

— Да кончайте вы гнусеть про свое мерзопакостное происхождение, — не выдержал Антонио. — Все равно последнее слово осталось за нами. Давай таскать доски, буржуи.

Втроем они кое-как затащили наверх Бенедикта Бенедиктовича, чтобы тот принимал материал и складывал его как полагается. Витек остался внизу, а Савелий и Антонио разместились по склону. Доски были сырыми, тяжелыми. Над Савелием пыхтел повар, снизу обливался потом красный Гена. «Давай, давай!» — орал весело Витек-морячок.

Савелий еще не верил, что они смогут поднять весь этот завал досок, и опять удивился оптимизму морячка. Дело, наверное, в складе характера — одни привыкли видеть объем предстоящей работы как бы в целом, другие это целое дробят на составные части, работают неторопливо, размеренно, зная, что можно перекурить, а во время обеденного перерыва и вздремнуть. «Вот в чем секрет», — решил Савелий. И когда он перестал думать о завале досок в целом, работать стало вдруг легче.

Из привезенных кирпичей перво-наперво сложили на кухне временную печь. В общей палатке настелили пол, забили стойки. Вдоль стен сколотили нары, посередине соорудили длинный стол. С морской стороны оставили два проема под небольшие окна. Вот и все жилье. Чуть поодаль мучился со своей персональной палаткой капитан катера Слава Фиалетов. По неписаному закону капитаны жили отдельно. Привилегия оправдана, так как в горячую пору они больше, чем кто-либо другой, нуждались в спокойном отдыхе.

Но так как Славу всегда и во всем одолевали сомнения, он долго размышлял, где поставить палатку. Наконец почему-то выбрал самый край обрыва. Для этого ему пришлось с одной стороны даже вкопать колья, чтобы настелить пол. К вечеру гнездышко оборудовалось окончательно, и Слава, страшно довольный, сидел у входа, попыхивая папиросой. Но когда установили общую палатку, оказалось, что оба конца с видом на море почти полностью загорожены капитанским персональным жильем.

— Дача с полувидом на море, — прокомментировал Витек-морячок.

Слава спорить не стал — окна нужны, чтобы постоянно держать в поле зрения невод. Он выбрал новое место.

Обедали с аппетитом, радуясь окончанию устройства рыбацкого стана. После помогли Бенедикту строить кухню. Он, кстати, планировал здесь и жить. Что ж, никто не возражал — повар встает раньше других.

Общая палатка поначалу напоминала небольшой склад в состоянии внезапной ревизии. Вороха одежд, обуви, рюкзаки, постельное белье и матрасы, толкотня, галдеж.

— Вас всего шесть мужиков, а базар развели, как бабы, — упрекнул Шелегеда.

Он освободил место у самого выхода, развернул матрас, одеяло. Сапоги бросил под нары. Из большой хозяйственной сумки извлек дряхлый портфель и повесил на столб у задней стенки:

— Наша документация. Сюда будем складывать квитанции за сданную рыбу. Беречь пуще жизни, — пошутил он. — Это наши деньги.

Возле Шелегеды устроился Дьячков. В изголовье поставил «Спидолу», под матрасом разложил стопку книг. Предупредил:

— Грязными руками не прикасаться.

Витек-морячок тут же цапнул крайнюю книжку.

— На иностранном, — разочарованно протянул он.

— На чукотском, — поправил Анимподист. — Рытхэу.

Корецкий тщательно застелил простыню, расправил белоснежную наволочку и неожиданно вытащил из рюкзака плоскую маленькую подушечку.

Витек уставился с недоуменным видом и вслух предположил:

— На стул, что ли, под задницу?

— Не угадал. — Корецкий потрогал свой подбородок. — Чтоб жир на шее не скапливался. Читать «Здоровье» надо. Высокие подушки способствуют росту второго подбородка.

Витек уставился на Корецкого шальными глазами — глаза у него всегда шальные, когда он хохмит, — и произнес:

— Куда я попал, а? Может быть, в институт Лесгафтов?

Все рассмеялись, вспомнив повара, который к месту и не к месту постоянно хвастался тем, что работал в институте Лесгафта.

Витек швырнул свой мешок под нары, свернул матрас валиком и сел на голые доски.

— Никаких цивилизаций и «Спидол». Чита — ко мне! — и он взвыл не то по-обезьяньи, не то по-верблюжьи. Потом хлопнул себя по лбу. — Я и забыл. У меня тоже есть книга.

Витек полез за своим мешком. Долго там копался. Из-под нар поочередно вылетали рубахи, носки, консервные банки, колода карт и домино. Достал он две книги. Одна оказалась букинистической редкостью — «Окоченевшая любовница» Фаррера; вторая — учебником шофера первого класса.

— Машину надумал? — осведомился Корецкий.

— Ага, — поддакнул Витек. — С долгами вот после путины расплачусь и начну копить. На велосипед.

За Корецким расположился Омельчук — высокий парень с симпатичной русой бородкой, пронзительно-голубыми славянскими глазами. Его молчаливость могла лишь сравниться с болтливостью немого. Но это была не угрюмая молчаливость, а скорее симпатичная. И он не отличался — как бывает в таких случаях — болезненной застенчивостью или девичьей скромностью. Просто хороший, очень любящий поспать, молодой человек. Что он и сделал: расстелил постель, удобно лег на спину, сложил руки на груди и тихо задремал, не обращая никакого внимания на всеобщий галдеж.

Неторопливо и сосредоточенно свил себе основательное жилье Антонишин. Большой ящик, который он назвал кратко «походной лабораторией», занял место в противоположном углу на подставке. Она предназначалась для телевизора. Но зав. колхозным складом телевизора не дал, сославшись на испорченный кинескоп. Кстати, никто об этом и не тужил: еще телевизора не хватало на рыбалке!

Лежанка Савелия оказалась в самом углу, что ему пришлось очень по душе. В его распоряжении была вся стена из редких досок, куда он вбил гвозди и развесил все свое имущество: фотоаппарат, бинокль, транзисторный приемничек, полевую сумку с кассетами и пленками, одежду и даже сам рюкзак.

— Чтобы все было под рукой, — сказал он удовлетворенно и протер очки о кончик рубахи.

Витек добавил:

— Умно. В случае пожара или наводнения, а также землетрясения или вражеского налета — все под рукой. Схвати в охапку — и чеши без оглядки.

Утром загремел настил, соединяющий палатку с кухней. Что-то мягко шлепнулось и, звеня, понеслось вниз, громыхнуло о гальку, пару раз булькнуло и затихло.

— Минус завтрак, — сказал равнодушно Шелегеда.

С этими словами в палатку ворвался повар.

— Кто так настил делал? Нарочно, знаю. Я хоть и глухой, а все понимаю, все вижу. Руки оббить тому или заставить четыре километра носом горошину катить по асфальту.

Последнее вызвало взрыв здорового хохота. Настил действительно был сбит кое-как, вкось и вкривь. Бенедикт разозлился всерьез и, враждебно оглядывая гогочущих рыбаков, уставился на Савелия.

— Понабрали, понимаешь. Интеллигенция! Я на нее насмотрелся еще в институте Лесгафта. Гвоздя в руке держать не может, а все туда же, на путину…

Это не понравилось.

— Ладно, кончай зубами ляскать, — огрызнулся Витек. — Сидел бы в своем институте Лезгинтов, так нет, туда же, на путину…

Рыбаки опять дружно засмеялись. Бенедикт побагровел и, наседая на Витька, зачастил:

— Чего-чего-чего ты сказал? Да я с тобой есть не сяду. Тебе еще умываться научиться надо…

— Хватит! — рявкнул Шелегеда. — Завтрак готовь.

Повар осекся, засеменил, балансируя короткими ручками, по трапу на кухню.

Пили чай молча. Настроение было испорчено. Еще с вечера намеревались помочь повару достроить кухню, но как-то так вышло, что все оказались занятыми. А потом решили сделать первую переборку невода. Так сказать, для тренировки. Надели резиновые оранжевые куртки, широченные штаны и сразу стали походить на заправских рыбаков. На бок — нож, в нагрудном кармане — сигареты, спички. Слегка небритые, немного торжественные. Походка, как положено, вразвалочку, жесты небрежные.

Подтянули лодку. Первым залез Слава Фиалетов. Дьячков вызвался его доставить к катеру, который кланялся волнам метрах в тридцати от берега. С ним сел и Шелегеда. Во время отлива это расстояние сокращалось почти вдвое, но ближе катер ставить на якорь не решались — он хоть и крошечный, а, как всякое уважающее себя морское суденышко, любит глубину.

Лодка вернулась с одним Шелегедой. Дьячков остался на катере. Рыбаки тесно расселись, поглядывая на черный клинообразный профиль кунгаса. Его ставили на якорь еще дальше от берега, чем катер. Тем временем, пока перебирались на кунгас, катер взревел, пыхнул из кормы голубоватым дымком и ходко пошел к рамам, почти не видимым с воды.

Рама — это большой четырехугольный сетчатый мешок из бревен и металлических бочек-поплавков. В него перегружается рыба из невода, затем транспортируется на рыббазу или морозильщик. Сейчас ее надо подвести к садку невода и закрепить. Было видно, как спрыгнул на раму — показалось, что прямо в воду, — Анимподист Дьячков. Странная библейская картина: кругом вода, а посередине человек. Что-то он там орудовал шестом. Катер с величайшей осторожностью развернулся и стал приближаться к неводу.

На кунгасе тем временем парни разобрали багры и шесты с крючьями. Отталкиваясь, подошли к центру невода и тотчас запутались среди оттяжек и наплавов. Том-пижон зацепился багром за дель и с ожесточением дергал им в разные стороны, Витек-морячок что есть силы давил шестом на Центральный трос, пока шест не скользнул вбок и не ушел в воду. В один миг все сразу смешалось: ругань, толкотня, посудина качалась с одного бока на другой, готовая вот-вот опрокинуться. Савелий представил на мгновение барахтающихся рыбаков в садке невода — смешнее и печальнее картину предположить трудно.

Сидевший на носу кунгаса Шелегеда вдруг гаркнул:

— Кончай базар!

Все оглянулись, вспомнив наконец о существовании бригадира.

— Подведем черту. — Он проводил взглядом исчезнувший в волнах шест. — Значит, так: минус шест, плюс травма (имея в виду ссадину на лбу Савелия). Кунгас сидит на Центральном. И хорошо сидит. Вывод: все делать наоборот, и самое главное — не открывать рот. Я буду открывать, а вы слушайте. Как поняли?

Витек, кивнул в сторону рыббазы, как бы в оправдание проговорил:

— А город подумал, ученья идут…

Все рассмеялись.

— Слушай сюда. — Бригадир скопировал Чаквария и потрогал несуществующие усы. — Вдоль невода висят вот эти канаты, на них и подтягивайтесь к неводу: один с носа, другой с кормы. А чтоб кунгас не развернуло или не вынесло за пределы садка, работайте шестами и баграми. Перебирать дель не спеша, попутно очищать от мусора, фиксировать дыры. Рыбе деваться некуда, она сама подойдет к раме, а там — знай только черпай. Там ваши рубли, поняли?

Катер тем временем отбуксировал раму к неводу. Анимподист стоял по щиколотки в воде, невозмутимо покуривал.

«Да так никто больше не сможет, — подумалось Савелию. — Голова ведь закружится, да и оступиться в два счета…»

Перед неводом Дьячков поднял руку, наклонился и замер. Слава сбросил скорость в ожидании сигнала. Как только Анимподист опустил руку, Слава быстро отцепил конец троса, соединяющий катер с рамой. Рама вздрогнула, нырнула углом в воду — Анимподист присел еще ниже, взял наперевес, багор. Вот он легко перебежал на угол рамы, точным движением отвел канат в сторону, и рама по инерции подошла к неводу. Снова перебежал, балансируя багром, легонько потыкал в скрытые под водой оттяжки, ловко подоткнул багор под проволочные вязки, чтоб не смыло водой, натянул наплава невода и закрепил их натуго к раме кусками веревки. Рама прочно соединилась с садком.

«Не, я так не смогу», — с грустью подумал Савелий и посмотрел на Гену. Антонио потихоньку потел.

Медленно, тяжело продвигался кунгас в садке. Когда до рамы оставалось метра полтора-два, поверхность воды враз заискрилась, словно перекат на реке. Какие-то тени мелькнули в мутной глубине. Еще немного — и забурлил прижатый к раме садок. Гибкие глянцевитые хвосты мощно хлестали по вспененной воде, рыбины заваливались на бок, сверкали живыми серебряными слитками.

— Есть! Есть! Гляди сколько! — закричали враз рыбаки и повернулись к бригадиру.

На лицах одних читалась наивная радость, граничащая чуть ли не со счастьем, на других — еле скрываемое возбуждение, на третьих — жадноватый блеск в глазах. А ведь это всего-навсего рыба, самостоятельно зашедшая в невод. Обыкновенная красная рыба, пойманная не где-нибудь в подмосковной речке Яснушке, а в своих родных водах. Каким же тогда было лицо джек-лондоновского искателя золота в момент открытия несметного богатства?

Анимподист молча курил на раме, задумчиво разглядывая орущих парней. Рыбаки выхватывали из воды кетин, те снова бухались в кишащий садок, окатывая всех холодными брызгами, снова попадались в чьи-то ухватистые пальцы, гулко ударялись о дно кунгаса, обезумело подпрыгивали, путались меж резиновых рыбацких сапог. Пижон стукнул одну рыбину черенком ножа по голове. Шелегеда, сложив руки, сидел на носу. Как они, черт возьми, похожи друг на друга: хорошие манеры, образованность, бескорыстие — до первой рыбы. Так было всегда. А вслух бригадир только и сказал: «Э-эх! Опять, значит, жадные попались».

Эти слова были услышаны. Сделалось тихо, только рыбины устало вздрагивали, пошлепывая по осклизлым доскам кунгаса.

— Так рыбин-то сколь! — откровенно развел руками Витек. — Где такое увидишь?

— Это не рыба, — усмехнулся бригадир. — Здесь нет и трех центнеров. А чтобы везти на рыббазу, надо зараз взять не менее пятидесяти или ста. Вот и считайте, рыба это или нет?

— На уху все равно есть, — сказал Савелий.

— Одной ухой сыт не будешь. Ладно, оставьте сколько-то для повара, остальную — в раму.

Со стороны рыббазы летела на всех парах маленькая мотолодка.

— Привет рыбакам!

— О, сам начальник пожаловал! — воскликнул Шелегеда. — Привет, привет!

— Григорий Степанович, — уважительно обратился директор рыббазы. — Может, отвезешь рыбу? Пусть девчата потренируются. Неделю уже без дела слоняются, а кету еще в глаза не видали.

Шелегеда покачал головой.

— Мало.

— Не важно.

— Такого еще не было, чтобы Шелегеда привозил на базу три с половиной хвоста. Засмеют. Рыбаки — народ суеверный.

— А может, отвезем? — вмешался Витек. — Контакт, так сказать, установим с коллективом женщ… то есть рыбообработчиков.

— Тебя никто не держит, бери рыбину и чеши вдоль берега.

Директор рыббазы обиделся, не попрощавшись, понесся к другому неводу.

Повар до самой последней минуты сидел на крыше кухни с биноклем и, лишь когда лодка ткнулась в берег, нехотя слез вниз.

Впервые отведали ухи, пили чай с икрой-пятиминуткой. Жизнь казалась раем.

Проходили дни. Рыба не шла. По прогнозам ихтиологов, до первого массового хода кеты оставалось еще дней десять. Погода стояла великолепная, вот только комары… В двух других бригадах рыбаки соорудили себе по индивидуальному пологу.

В бригаде Шелегеды, как только закончился ужин, первым на нары полез добродушный и невозмутимый Вася Омельчук. Он успел стянуть один сапог, потом — наверное, чтобы передохнуть, прислонился к подушке — палатка наполнилась тихим храпом.

— Во! Это по-нашенски, — воскликнул Витек и тоже полез на голый матрас.

— Эй, гладиаторы, а пологи кто будет ставить? — Напомнил бригадир. — Загрызут ведь…

— Сойдет, — махнул рукой Витек и натянул на голову наволочку.

Дурной пример оказался заразителен. Никто не стал возиться с марлей, — ее еще надо было сшивать по всей длине нар, подвешивать к потолку. Бухнулись так, предварительно намазавшись «отравой». К утру, когда действие ее кончилось, сонные рыбаки лезли под одеяла, заматывались куртками, полотенцами. Дышать становилось трудно. Но терпели с каким-то неизъяснимым упрямством, каждый раз громко ругаясь и толкая друг друга.

Чистым постельным бельем пренебрегли все, кроме Тома Корецкого. Он еще раньше выяснил, что белье колхоз обещал менять через каждые десять дней, как в гостинице, и очень этому обрадовался.

Бенедикт Бенедиктович каждый вечер долго шаркал в домашних шлепанцах по кухне, охотясь за одиночными комарами. Перед отходом ко сну запирал дверь на крючок и, тяжело кряхтя, забирался в свой тесноватый полог.

Слава Фиалетов наслаждался одиночеством в персональной палатке. Ночью он нередко включал висевший у головы батарейный светлячок и принимался перечитывать свою «настольную» книгу — «Рассказы о кораблекрушениях» Эйдельмана. Увлекаясь, он незаметно для себя начинал произносить слова вслух. Сквозь тонкое комариное жужжание еще долго слышалось: «Американское грузовое судно «Норд Истерн Виктори» оказалось на мели Гудвин-Сандс и через день переломилось на две части. Капитан парохода, боясь ответственности, застрелился…» Слава громко вздыхал и думал о своем катере с громким названием «Гром», потом о больших океанских красавцах. Его хорошая жизнь кончилась с появлением собак на стане.

Первым сбегал в город и притащил щенка Витек. Неизвестно какой породы, симпатичная собачка обладала дурашливым нравом, лукавой мордой и длинным, точно веревка, хвостом. По поводу ее шерсти, имевшей светло-коричневый оттенок, Витек заметил: «Под норку, подлец, работает…»

Появление щенка несколько дней отвлекло бригаду от дел, вернее, от безделья. У Витька-морячка вдруг обнаружилась, никак не вязавшаяся с его полубандитской внешностью, нежность и даже ревность к Вулканчику — так он нарек щенка. Первое время они даже спали вместе. Но чаще всего под утро Витек спросонья сбрасывал с себя разыгравшегося Вулкана и тот почему-то неизменно попадал кому-нибудь в лицо. Начинался базар: свист, улюлюканье… Нерпы подплывали к берегу и, высунув аккуратные головки, таращили своими грустными глазами во все стороны.

К большой досаде Витька, почти каждый рыбак считал своим долгом дать новое имя Вулканчику, и если тот случайно откликался, радости не было предела. Это бесило Витька, во все горло он с угрозой надрывался: «Вулкан! Вулкан! Назад! Ко мне!» Тут вступали в силу другие имена: «Буран! Джек! Яша! Жучка! Каштанка!..»

Так продолжалось до тех пор, пока однажды чукча-старик Нноко, гостивший у рыбаков, не кинул щенку со стола мясную косточку и не сказал: «Ешь, сынок!» Кличка Сынок закрепилась окончательно.

Анимподист привел вожака своей собачьей упряжки — серьезного и гордого пса. Он никому не мешал, не признавал никаких нежностей. И вообще подпускал к себе только хозяина да Нноко.

На ременных поводках буквально волоком притащил двух совершенно диких молодых псов Шелегеда. Нашел он их в коробе теплотрассы. «Пусть живут. Зимой обдеру на шапки», — сказал он. Псы будто чуяли это и, завидев хозяина, стремглав удирали прочь. Шелегеда стал их привязывать, но тогда поднимался такой вой и визг, что даже у Омельчука на время пропадал сон. В конце путины они бесследно исчезли.

Не остался в стороне и Бенедикт Бенедиктович. Он перекупил у сторожа рыббазы лайку со странной кличкой Эрет. Витек, имевший привычку все коверкать на свой лад, назвал его Уретом, а после очередной стычки с «Бандитом Бандитовичем» раз и навсегда обозвал лайку Адольфом.

Характер у Адольфа, надо сказать, был прескверный. Пакостил он на каждом шагу: то норовил напиться из только что принесенного ведра, то макал морду в кастрюлю с супом, крал из-под нар носки, береты, полотенца. Но более всего досаждал Славе Фиалетову. С первого же дня ему приглянулась капитанская палатка. Утром, когда Слава выходил, он украдкой шмыгал внутрь и, развалившись на чистых простынях, крепко засыпал. Причем Слава часто зашнуровывал вход, не зная, что там уже затаился Адольф. А обнаружив непрошеного гостя, обижался на ребят, думал, что это их рук дело. Адольф, впрочем, умудрялся залезать в палатку даже тогда, когда она со всех сторон была обложена камнями, досками и непременно зашнурована. Правда, кое-кто подозревал Витька: мол, его рук дело. Однако, когда Бенедикт Бенедиктович покинул рыбацкий стан, всем еще некоторое время не хватало проказливого Эрета. Привыкли. И даже Славка три дня ходил с грустной миной.

Поводом к уходу повара из бригады — событию, в общем-то, чрезвычайному — послужил целый ряд обстоятельств. Не последнюю роль в этом сыграла записная тетрадь в коленкоровом переплете, куда перед отходом ко сну Бенедикт Бенедиктович регулярно заносил все услышанное и увиденное.

Собрались как-то рыбаки в баню. Был субботний день. Бенедикт Бенедиктович от поездки в город отказался, но и дежурить не согласился: «Раз постановили освободить повара от дежурства, будьте любезны соблюдать». Жребий пал на Витька-морячка.

Только катер исчез за Нерпичьей косой, Бенедикт Бенедиктович запер на кухне Эрета — чтоб, значит, сторожил продукты, а сам залез в Славину палатку. Витек некоторое время слонялся без дела по берегу, пока не родилась у него шальная мысль провести вечерок в ресторане. «Все равно ребята вернутся к утру, а за вечер с неводом ничего не случится, — размышлял он. — Вон штиль какой! Да и повар остается». А пока рассуждал, ноги сами вынесли его на вершину горы, где пролегала дорога. Спустя час, в «выгребном» костюме, умытый и несколько ошалелый, Витек деловито выписывал под грохот оркестра замысловатые па со знакомой телефонисткой. После закрытия ресторана он пригласил на невод знакомых парней, легкомысленно пообещав каждому по мешку рыбы. Компания, распевая во все горло песню о том, что лучше гор могут быть только горы, двинулась вдоль берега.

Развели костер и в хорошем настроении продолжили вечер. Закуски под рукой не оказалось. «Братва, еды — море!» — воскликнул Витек и полез наверх. За ним — остальные.

На двери кухни висел замочек, но кто-то уже с профессиональной ловкостью прытко вынул оконную раму — оттуда показалась разъяренная морда Эрета. Захлебываясь лаем, он норовил выпрыгнуть наружу. Один замахнулся палкой, но другой протянул псу конфету — Эрет приутих. Витек с опаской оглянулся на палатку, в которой спал Бенедикт, и подумал о том, что им здорово повезло с глухим поваром. Брать много не стали — пару банок и булку хлеба.

Веселье продолжалось. К рассвету, забыв про обещанные мешки с рыбой, компания соблазнилась другой идеей Витька. Он нарисовал гостям такую необыкновенную картину о женском рае на рыббазе, что все тут же, не сговариваясь, попрыгали в лодку. Силясь разглядеть сквозь предрассветную хмарь огоньки «женского рая», гости неловко налегли на один борт, и лодка тотчас перевернулась. К счастью, вода в том месте еле доходила до колен.

На рыббазе все женское население спало взаперти. На стук из форточки показалась голова в бигуди и молча указала на телеграфный столб, добавив: «Прямой провод с милицией». Это отрезвило. По приливу они благополучно возвратились. Витек попрощался с приятелями, с грустью оглядел свой «выгребной» костюм и прямо в нем полез на нары.

Рыбаки явились на рассвете и потребовали есть. Бенедикт, несколько торжественный и загадочный, расставлял тарелки и молчал. Как правило, раздачу пищи он сопровождал нескончаемым потоком мелких оскорблений персонально по адресу каждого, исключая лишь бригадира и его зама — тех он поносил за глаза. Обычно начиналось так:

— Завтрак бюргеров! Тьфу! — И вздыхал. — Чего рыло воротишь? Ему каша, видите ли, не нравится! Подавай им семена лотоса, молодые побеги бамбука.

— Сам Баобаб Бамбукович, — огрызался. Витек.

— Зажрались! Прислуживай тут перед вами, молокососами. Да уж лучше горошину четыре километра… — И сам себе причитал: — Вот дурень-то! На старости лет соблазнился в рыбаки. Тьфу! Бездельники тут, а не рыбаки.

Шелегеда не выдерживал и кричал в ухо Бенедикту:

— Рыба, рыба скоро пойдет. День и ночь будем работать. День и ночь! На твоей улице праздник будет. На твоей. Как понял?

— Да понять-то понял, Григорий Степанович. Я тоже не боюсь физической работы. Ты думаешь, я не смогу на переборки ходить? Еще как! Ты не смотри, что я толстый — сила есть, ума не надо. А поварство я это в гробу видал… Вон гляди, — Бенедикт показывал на Витька, — сел, называется, молодой человек за стол. На руки его посмотри, на харю. Да он не умывался уже неделю, а лапой туда же, в общую кастрюлю… А этому чего на неводе делать, который в очках-то? Дистрофик, он и есть дистрофик. Сидел бы себе да перекладывал бумажки или щелкал фотоаппаратиком. А этот бугай! Только и потеет всю дорогу. — Бенедикт сверлил деформированными глазками краснеющего Антонишина. — Интеллигент, видите ли, нашелся, — кивал он на Тома Корецкого. — Ему в ателье мод, а не на путину. На шее цветной шарфик, поди, у бабы косынку содрал и напялил, Любовь, как же… Тьфу!

Реагировали по-разному. Витек за словом в карман не лез — отвечал тем же. Савелий краснел и, смущенно покашливая, тщательно протирал стекла очков. Антонишин свирепо вращал белками глаз, потея, огрызался всегда одной и той же фразой: «Эт, черт! Что за человек?» Корецкий взрывался. Срываясь на фальцет, поносил повара всякими словами, но, спохватившись, махал рукой: мол, чего с него взять.

Ну, а в это утро Бенедикт Бенедиктович молча расставил тарелки, молча разложил кашу.

— Не заболел ли, Бенедиктыч? — участливо заорал бригадир. Повар от неожиданности вздрогнул.

— Ну, да как сказать, Григорий Степанович. Не спал, почитай, всю ночь. Голова болит, напряжение какое-то нервное…

— А чего не спал-то?

— Ночник писал, ночник.

— Чего?

— Ночник, говорю. После завтрака прошу никого не расходиться, будем читать ночник. Так сказать, производственное собрание с персональным делом.

— С каким это еще персональным? Что случилось? — Все повернулись к Витьку и только тут обратили внимание на его испачканный и мятый костюм.

Витек пожал плечами, уткнулся в тарелку.

— Все зафиксировано в ночнике. — Бенедикт Бенедиктович запустил руку за пазуху и извлек толстую записную тетрадь в коленкоровом переплете, потряс над столом. — Тут все есть. Меня голыми руками не возьмешь. Как говорится, не первый год замужем.

Установилось недоброе молчание.

— Дневник, что ли, ведешь? — спросил бригадир.

— Ночник. Потому что пишу ночью — днем некогда, — уточнил повар. — Документальное, так сказать, жизнеописание наших быстротекущих трудовых будней. Не запрещено, учтите.

— Ну, давай, читай, как это там у тебя — про быстротекущее…

— Значит, так. Кхе, кхе! — он прокашлялся, высморкался, раз чихнул. — Значит, так. В семь ноль-ноль, ну может быть, с копейками, — повар пошевелил туда-сюда пальчиками. — Плюс-минус десять минут. Время, правда, не засекал, потому как часы остановились. Барахлить что-то стали. Да и не мудрено. Ведь тут вода соленая. Кстати, дежурный должен мыть посуду! Хватит! До каких это пор будет такое продолжаться? Совесть надо иметь. Да… — Бенедикт строго посмотрел на сидящих. — Так вот. — Он снова уткнулся в тетрадь и забубнил: — За… залез в палатку, ну, погонял минут двадцать комаров, а сам на… надя… Подожди, какая Надя? Надеюсь? Вишь, темно было, писал огрызком на колене. Так. А сам на… на… А, наблюдаю сквозь марлю за дежурным. Он исчез. Я долго сидел на корточках, никого не было, думал уснул. Спать посчитал пред… под… судно… А-а, предосудительным. Но вскоре задремал. — Бенедикт Бенедиктович вытер пот со лба и перевернул лист.

Кто-то уже начинал хихикать.

— Да ты своими словами, Бенедиктыч.

— Проснулся — было темно. Дежурный с компанией незнакомых хулиганов орал во всю глотку. — Повар спохватился: — Не думайте: я плохо слышу, но хорошо вижу. У меня бинокль с цейсовской оптикой. Таких сейчас не выпускают. Эти, что в магазине по пятьдесят три рубля, — дрянь, а не бинокль. Да, так вот. Смотрю, полезли на кухню. Тот, что был без шапки, кудрявый, замахнулся на Эрета палкой, а второй дал ему поесть. — Бенедикт посмотрел поверх очков на рыбаков и серьезно добавил: — Видно, добрый человек попался. Потом, пьяные, они сели в лодку и чуть ее не утопили, так как опрокинулись вместе с ней в воду. А если бы шторм? — И он опять задумчиво оглядел всех. — Поплыли. Откуда-то взялись комары. Ну, я опять погонял немного, задремал. Ружье при мне. Мало ли что… Вернулись — светло уж было. Понял — на рыббазе, значит, прели… прелесть… Тьфу! Прилебодествовали, значит. Я сам был молодой, не думайте. Помнится, одна была, а-а-а… — Бенедикт закатил глаза, но вовремя опомнился. — Невод — это не игрушка. А если б что случилось? А дежурный где? — он возмущенно взмахнул рукой и задел очки — они звякнули об пол.

Омельчук поднял их.

— Спасибо! — поблагодарил его Бенедикт.

— Видно, добрый человек попался, — не к месту добавил Витек.

Палатка колыхнулась от дикого рева.

— Ржете? — грустно проговорил Бенедикт Бенедиктович. — Ржите, ржите. Посмотрим в конце путины, кто будет ржать, а кто плакать. Дорого я возьму за эту тетрадочку…

Шелегеда хлопнул ладонью по столу.

— Ладно, хватит! Виктору Варфоломееву — предупреждение: еще раз подобное случится — тут же наверх, в гору. И — до свиданья! Я дважды одно и то же не повторяю. Как понял?

— Слышимость отличная, понял все хорошо, — отрапортовал Витек.

— То-то. А теперь — всем на строительство рамы. Лишняя не помешает.

Однако ни у кого из головы не выходила записная тетрадь в коленкоровом переплете.

Бенедикт Бенедиктович

Вся его жизнь проходила где-то посередине между физическим и умственным трудом. Владея рабочей профессией столяра-краснодеревщика, Пастухов, однако, толкался постоянно возле людей искусства, ученых. Долгое время работал столяром в институте им. Лесгафта, потом занимался реставрационными работами в музее, немного преподавал труд в школе, а перед Чукоткой специализировался в основном на частных заказах: кому модную стенку под орех, кому дачу оборудовать в стиле русской избы, кому секретер, встроенный бар или камин. Заработок шел солидный, но когда время подошло к пенсии, оказалось, что начислять ее по сути не с чего — выходили гроши. Спасти могла только Чукотка. Но Север в профессии краснодеревщика высокого класса пока не нуждался, требовались просто плотники. Бенедикт Бенедиктович на стройку не пошел и устроился художником-оформителем в краеведческий музей — все легче! На путину Пастухов пошел исключительно с единственной целью — заготовить перед отъездом на «материк» рыбы и икры. Откуда ему было знать, что должность повара в рыболовецких бригадах одна из самых трудных и неблагодарных?

Томительное ожидание кеты охватило все три бригады. Невода лениво процеживали зеленоватую воду. Ячеи опутывали космы бледных водорослей, забивали плавучим мусором. Доставалось пока только поварам — остальные целыми днями слонялись по берегу или забивали «козла». Станы бригад напоминали небольшие базы отдыха. Термин «база отдыха» стал популярным с легкой руки корреспондента местной газеты. Она писала: «Среди живописных вечнозеленых кустов веселыми пятнами выделяются голубые (на самом деле — бурые) палатки, курится дымок костра (на самом деле печи), донося аппетитные запахи рыбацкой ухи… Что это, базы отдыха? Нет, это рыбацкие станы колхозных рыбаков». С тех пор и пошло. Если Витек, скажем, поднимался с берега наверх, он вначале изумленно вскидывал руки и кричал: «Что это, база отдыха? Ах нет, простите, это, оказывается, бригада Шелегеды. Как жаль…»

Заметка в газете называлась «Идут гонцы», имея в виду самых первых кетин-разведчиков. Кто-то приклеил вырезку к дверям палатки и дописал к заголовку два слова: «в пятый магазин». Только в пятом магазине был специализированный винный отдел…

Нервничало начальство совхоза. Почти ежедневно приезжал Чаквария, говорил о мощном косяке лососевых, который обнаружила в море воздушная ихтиологическая служба.

Савелий спросил Дьячкова, много ли было кеты раньше.

— О, очень много! Неводов не знали, ловили сетками. Там, где сейчас морпорт, была небольшая бухточка — все жители выходили как на праздник. Горели костры, варилась уха, бегали дети… Ночевали прямо на берегу. — Анимподист вздохнул.

— А теперь обыкновенный промысловый отлов, — заключил Савелий.

— Почему же? Коренным жителям и сейчас дают лимиты. Вот увидишь. Они ловят теперь на колхозном берегу. Но праздник, как бы это сказать, слегка потускнел. Да и рыбы стало меньше.

Чаквария прислушивался к их разговору.

— Поэтому, — сказал он, — промысел кеты строго лимитирован.

Шелегеда не любил разговоры о лимитах.

— Гибнет, гибнет природа, — махнул он рукой. — Никакие лимиты не помогут. Лет через сто Чукотка превратится в безжизненное сплошное болото. Сам видел, как испахана тундра вездеходами. А говорят, гусеничный след может восстановиться через тридцать-сорок лет.

— Все верно. Через тридцать-сорок, — согласился Чаквария. — Мы своих колхозных вездеходчиков ограничиваем маршрутами. Только не уследишь за каждым. Потом, создаются заказники, где вообще ездить нельзя…

Анимподист не дал договорить:

— Что вездеходы? Что вездеходы? Один пеший человек может такое натворить в тундре! Откуда пожары? Да от одного осколка бутылочного стекла. Солнце у нас сами видите какое — палит круглые сутки. Вот мох и загорается от паршивого осколка.

— Как это? — не понял Савелий.

— А так. Иной осколок вполне заменит увеличительное стекло. Я вот был недавно в стаде. Как проходишь мимо населенных пунктов или геологических партий, обязательно олени ранят ноги о стекла или консервные банки.

— Ты, Подя, видал летом промысловые избушки в тундре? — спросил Шелегеда.

— Еще бы! Раньше в каждой найдешь готовую растопку, спички, сухари. А сейчас двери вырвут с петлями, да еще по окнам дробью шарахнут.

Чаквария налил себе чаю.

— Да, воспитывать надо.

— В газетах надо писать, по телевизору показывать, — мрачно проговорил Антонишин. — О несчастных алкашах вон уже сколько фильмов. О вреде курения чуть ли не ежедневно…

— Эти варвары газет не читают, — заключил молчавший до сих пор Витек.

— Да ты их не лучше. — Корецкий приподнялся со своей лежанки. — Я сам видел, как ты отдирал от избы старой рыбалки шифер.

— А что я сделаю, если надо мной протекает, — недовольно прорычал Витек. — В той избе никто не живет.

— Вот так и рассуждают все, — сказал Чаквария, — сегодня не живут, завтра — придут. Ладно, не ругайтесь. Я съезжу в соседнюю бригаду. Ждите, вот-вот пойдет кета.

Но кета все не шла.

Особенно долго тянулись вечерние часы. Когда карты надоедали, брались за «опыты». Однажды Омельчук как-то признался ребятам, что еще ни разу в своей жизни не видел снов. Ему никто не поверил. Корецкий авторитетно заявил, что во время сновидений у человека должны вращаться или хотя бы вздрагивать под веками глазные яблоки.

— Проверим? — предлагал кто-нибудь.

— Проверим. — Все тихонько рассаживались вокруг мирно посапывающего Омельчука, осторожно снимали с его лица полотенце, подносили свечу и ждали.

Омельчук крутил носом от дыма сигарет, морщился, жевал губами, но не просыпался. И если вдруг веки его действительно начинали вздрагивать, внезапно будили и разом начинали спрашивать: «Сон? Какой сон видел? Говори, только быстро! Сон». Омельчук ошалело оглядывал всех, божился, что ничего не видел. На него даже обижались. Омельчук поворачивался на другой бок и продолжал начатое еще с обеда полезное дело. Однако с недавних пор и у него не выдерживали нервы. Он вдруг просыпался и, видя перед собой сосредоточенные маски лиц, вскрикивал, прижимался спиной к стене. Тогда ему говорили: «Спокойно, вы спите, вы спите, вас не мучают никакие сновидения».

Утром Омельчук уверял всех, что ничего не помнил.

Странные вещи происходили с Савелием. Для притока свежего воздуха он вырезал в торцовой стенке палатки маленькое, шириной с ладонь, оконце. Однажды во сне рука его просунулась в это оконце, и дежуривший Витек, обходя палатку, кратко и энергично пожал торчащую ладонь. Тотчас изнутри раздался испуганный крик. Загалдели остальные: кто? что?

— Руку. Кто-то за руку схватился, вот е-е, — уверял всех Савелий. — Я сплю, а он раз — и поздоровался.

— Ну и ты бы сказал: «Здорово, Витек!» — откликнулся бригадир, догадавшись о проделках дежурного.

Однако в другой раз Савелий опять проснулся от того, что кто-то пожал ему руку. На этот раз он не кричал, а растолкал соседа. Витек пересчитал рыбаков — все оказались на месте.

— Показалось, — сказал Витек.

Савелий уверял, что он запомнил даже оттенок рукопожатия: так по-дружески, как бы мимоходом.

— Может, Адольф лизнул? — предположил Витек.

— Да какой Адольф! Что я, спятил?

Как и большинство людей, Витек имел свой, как говорится, пунктик. Его волновали все необыкновенные и необъяснимые случаи, происходящие на земле. Он мог часами говорить о странном и непонятном явлении Бермудского треугольника, участившихся авиакатастрофах под Ле-Бурже, верил, что можно на расстоянии ломать вилки, как это делал один француз, рассказывал о неизвестных чудовищах, обитающих на глубине морей, доказывал о существовании снежного человека и знал якобы местонахождение мифической серебряной горы на Чукотке. Поэтому он в другой раз лег на место Савелия и с вечера высунул «на приманку» свою руку.

Часа в три ночи Витек с ревом подпрыгнул на матрасе и почти радостно объявил, что да, кто-то с ним поздоровался. Пересчитали спавших рыбаков — опять все были на месте. С Савелием они выскочили наружу, обошли палатку.

— Он где-то здесь, — шепотом произнес Витек.

Савелию стало страшновато.

Они просто не знали, что как раз мимо их палатки проходила ночная тропа, соединяющая город с рыббазой. По ней часто сновали туда-сюда рыбообработчики. Кое у кого вид протянутой из ночи руки, наверное, и вызывал машинальное желание пожать ее.

«Еще несколько дней безделья, — думал в своем углу бригадир, — и начнется черт-те что. Скорее бы рыба пошла, дьявол ее возьми! Неужто действительно пролов?»

Бригада скучала.

— А знаете, килограмм сушеных комаров стоит четыреста рублей, — заявил вдруг Том Корецкий, которого всегда и в любое время интересовал бизнес.

— Да ну?! — удивился Витек. — А зачем?

— Медицине требуется.

Антонишин прихлопнул на лбу комара и поинтересовался, как же их заготовлять.

— Придумай и станешь богачом. Без путины.

Слава Фиалетов, как всегда, молчал, но на этот раз не выдержал — все, что касалось техники, его не могло не интересовать. Продолжая ковырять вилкой в лапше, он соображал: как же можно механизировать процесс заготовки комара? Всякие там липучки и отравы отпадают. Тогда…

— Эка! Да очень просто, — воскликнул он.

— Что просто? — все уже забыли об очередном рецепте Тома Корецкого.

— Да о сушеных комарах. Просто обыкновенная втягивающая установка. В раструбе вентилятор всасывающий. Или компрессор. Небольшой, так сказать, портативный. Поставил в самом таком месте, да хоть возле нашей палатки, и соси себе на здоровье.

— Умно, — почесал затылок Витек.

— А энергия? Чем питать компрессор? Значит, надо и маленькую электростанцию, — развил творческую мысль Фиалетова Том Корецкий. — Следовательно, горючее надо, небольшой такой ГСМ, сушильный цехик…

— Интересно, а сколько килограммов сушеных комаров будет в мешке? — мечтательно произнес Савелий.

Никто не ответил. Тему «сушеных комаров» исчерпали как неосуществимую.

Во время ужина Витек однажды вынул из кармана дохлую мышь, протянул Антонишину и громогласно проговорил в расчете на слабый слух Бенедикта Бенедиктовича:

— Антонио, тебе от меня презент. Изучай!

Шелегеда, сидевший рядом, покосился на презент, лишь усмехнулся:

— А я небрезгливый.

Повар молча встал и с чашкой в руках демонстративно вышел.

Антонишин внимательно со всех сторон оглядел мышь.

— Обыкновенный копытный лемминг, — пробурчал он, — но вот окрас довольно редкий. Спасибо! Сейчас я займусь им.

— Лошадь это, что ли, — копытный? — спросил из дальнего угла Корецкий.

— Самый что ни на есть копытный, — сказал Антонишин. — Гляди сам. — Он через, стол протянул лемминга Корецкому. Тот замахал рукой и убрал тарелку подальше:

— Верю-верю. Не показывай, ради бога.

— Тогда ты посмотри и подтверди, — Антонишин сунул лемминга под нос Савелию.

Савелий разглядел маленькие двойные копытца на мышиной лапке.

— Провалиться мне сквозь землю, если это не копыта, — Савелий перекрестился.

— Ничего вы про лемминга не знаете, — с сожалением сказал Антонишин. — Он один из немногих теплокровных, которые жили еще при мамонтах, саблезубых тиграх и шерстистых носорогах.

Витек с поднятой ложкой у рта уставился на Антонишина.

— Врешь?

— Доказано наукой, — авторитетно заявил Антонишин. — Читай труды.

— Так расскажи, старина, нам, что здесь было при этих саблезубых.

— О, это целая поэма! — неожиданно расцвел Антонишин. — Похлеще любого детектива. Саванна здесь простиралась на многие тысячи километров. Стояли яркие солнечные дни. Небо без единого облачка. Сухой прекрасный климат. Ледовитый океан еще не вскрывался, и сайгаки мчались к нему по степи, чтобы лизнуть студеную изморозь…

В этот вечер Антонишин раскрыл свою походную лабораторию и позволил каждому посмотреть в микроскоп на волос лемминга.

— Я курсовую по нему пишу, — откровенно признался Антонишин.

— Неужели интересно мышей изучать? — Корецкий состроил на лице довольно презрительную гримасу. — Я вот электроникой увлекался — так у этой науки будущее какое. А мыши что?

Антонишин загадочно улыбнулся. Его лицо прямо-таки светилось радостью человека, владеющего каким-то секретом.

— Лемминг — пока нераскрытая тайна. Еще науке многое о нем неизвестно. Например, какой скрытый механизм регулирует численность его? Лемминг знает, что следующий год будет беден кормами, значит, потомство должно быть меньше. А пути миграции? И здесь многое не ясно. Есть даже предположения, что жизнь лемминга связана с Луной. Недаром триста лет назад считали, что лемминги падают на землю с неба. Вообще это очень сообразительный и умный зверек. Познай его, мы бы могли руководить численностью белых песцов — лемминг для них основной корм. А песцы — это пушнина, золото, деньги, если уж на то пошло.

— Вот и опять, значит, пришли к деньгам, — философски заметил Корецкий и заботливо поправил на спящем Омельчуке одеяло.

Когда улеглись, Витек шепотом сказал Савелию:

— Антонио-то, а? Голова! Так бы мне автодело знать, как он мышей своих.

Савелий вздохнул.

— Я сам об этом думаю. Сам знаю, что любая специальность хороша, если ее любишь и если она нужна кому-то. Вот он ученый будущий, ты — шофер, а я кто? Фотограф. Да еще начинающий. Стоит ли единственную жизнь тратить на фотографию? Она хороша как увлечение, как побочное дело.

— Зря ты так, — опять шепотом заговорил Витек. — Что, например, я по сравнению с космонавтом. Тьфу — и растереть нечего. А вот если я, скажем, изобрету новый двигатель или даже деталь одну к нему — тогда я уже космонавт в своем деле. У меня, Савелий, есть одна задумка насчет муфты, но… т-с-с! Это пока секрет.

— Чего вы там шушукаетесь! — не выдержал Корецкий. — Разрабатываете тему «сушеных комаров»?

Том Корецкий

Толик Корецкий рос мальчиком стеснительным. Местом его игр были уединенные уголки приусадебного яблоневого сада — традиционного почти для каждой семьи этого небольшого зеленого городка Тимофеевска. Помидорная лихорадка только-только набирала темп и еще не коснулась многих семей. Родители Толика жили скромно, но и не бедно — кой-какую выручку давал яблоневый сад. Но о тимофеевских помидорах уже говорили, уже научные сотрудники принялись изучать состав здешних почв, дающих небывалые урожаи томатов. Рынок сбыта оказался рядом — строящийся гигантский индустриальный комплекс.

Помидорные грядки теснили яблони. Город освобождался от садов, словно от одежд. Кто-то умудрялся выращивать овощи круглый год. Тимофеевск оделся в дорогие шубы, улицам стало тесно от машин, а тротуарам — от располневших фигур с сонными довольными лицами. Легкая нажива развратила некогда скромный трудовой городишко. Отец Корецкого, конторский служащий, «для виду» устроился сторожем складов. Сад снесли, превратив его в гигантскую теплицу с помидорными плантациями. Толик, переименовав себя в Тома, с аттестатом зрелости одновременно получил ключи от «Волги». Его устроили в первый попавшийся институт — им оказался сельскохозяйственный. Однако агрономия не увлекла Тома, и он перешел в электромеханический на вечернее отделение, хотя на работу не устраивался — хватало родительских денег. Помидорная лихорадка к тому времени с такой же скоростью, с какой начиналась, катила на убыль. Государство построило плодоовощной комбинат.

Получив диплом, Корецкий поступил в КБ одного института, отпустил бородку, купил кооперативную квартиру, подумывал о диссертации. На беду, а может быть, на счастье, группа инженеров отдела, в котором работал Корецкий, за разработку ценной машины была удостоена правительственной премии. Корецкий в этом списке не значился, да и не мог там значиться. Но посчитал себя обиженным и, вконец рассорившись с коллегами, ушел. Помыкался какое-то время на случайных должностях. Решив, что ученого из него не выйдет, уехал на Чукотку. Так он оказался в старательской артели, честно проработал сезон и… прогорел. Стал перебиваться на разных случайных заработках, которые приносили порою немалый барыш. Как известно, вся Чукотка завалена пустыми металлическими бочками. Не лишенный творческой сообразительности, Корецкий взялся изготовлять для морского порта листовое железо. Здесь он впервые применил наемную рабочую силу. Заключив договор, Корецкий прикинул и нанял двух подвернувшихся бичей. Фирма «Том Корецкий и К^0» заработала. Он регулярно выплачивал «рабочим» зарплату, примерно треть денег шла ему в карман. Однако вскоре морпорт своими силами наладил производство железных листов.

От имени старательской артели Корецкий заключил с колхозом договор на строительство передвижных охотничьих избушек. Они получались привлекательными, и колхоз не скупился. Но закрыли и эту лавочку, так как в первую же зиму охотники взвыли от холода.

В другой раз СМУ срочно понадобилось демонтировать металлическую опалубку на строящемся доме. Работа копеечная, но низ опалубки глубоко вмерз в слой снега и льда. По расчетам экономиста, пяти рабочим требовалось на ее демонтаж не менее недели. Корецкий с одним помощником управился за день. Он не стал выдалбливать опалубку из льда, а срезал автогеном весь ее низ. Она стала на метр короче, но на это никто не обратил внимания. Главное — выигрыш во времени. В том же СМУ Корецкий взялся за очистку двадцатипятиметровой трубы котельной. На самом ее верху образовался нарост из сажи и льда. Это затрудняло тягу в котлах. Стройуправление выделило довольно крупную сумму добровольцам. Поразмыслив над логарифмической линейкой, Корецкий взялся выполнить работу в одиночку. Установил у основания трубы бочку с бензином, сделал нечто вроде раструба и поджег. Через минуту труба гудела, словно реактивная, выбрасывая черные столбы сажи и пара. Вознаграждение, выданное согласно договору Корецкому, равнялось среднемесячному заработку высококвалифицированного рабочего.

На окраине поселка Том выстроил себе невзрачную на вид хату, устелил изнутри коврами, для теплоты обил стены и потолок дорожками, обставил полированной мебелью, соорудил стенной бар, купил холодильник, японский «маг» с двумя колонками. Он не курил, пил мало, с женщинами не водился. Жил замкнуто, разрабатывая на досуге очередное «дело».

Мысль о красной кетовой икре привела Корецкого на путину. С ребятами он старался быть на равных, но его откровенно никто не любил — то ли за постоянную презрительную усмешку на губах, а порою и явное высокомерие, то ли за то, что он спал на плоской собственной подушечке. Казенные, по его словам, способствуют образованию второго подбородка.

От безделья рыбаки принялись за строительство персональных шалашей. Первым поставил на косогоре личную палатку, если не считать капитанской, бригадир Шелегеда. К нему часто приходила из города Людмила с дочкой. Им и предназначалась дополнительная «крыша». Затем Витек, исчезавший по вечерам на рыббазу, затеял строительство «своего угла». К этому делу он привлек Савелия и Антонишина, пообещав им помочь в сооружении собственного шалаша.

— На кой шут он мне сдался? — пожал плечами семейный Антонишин.

— Молчи, сделаем фотолабораторию, — перебил Савелий.

Том Корецкий давно подумывал о тайнике, а тут случай подвернулся: место он выбрал дальнее. С моря не подойти — круто, сверху осыпь. Лишь через рыбацкий стан, но посторонних сюда не пускали.

«Частники» с таким рвением принялись поднимать с берега оставшиеся доски и толь, с таким ожесточением вырубать кусты, что даже Омельчук не выдержал и, потягиваясь, вышел из палатки. Бенедикт Бенедиктович забыл об ухе и некоторое время оторопело смотрел на происходящее. Потом его справедливо прорвало:

— Вот она, молодежь современная! Гвоздя не подали, чтоб кухню общественную сделать. Кирпичи, спрашивается, кто таскал? Никто. Лень, видите ли… А я тут корячься. Сопляки грустные… Что касается частного сектора, так у вас не болит ничего, и силы откудова берутся. Во, гляди, аж глаза из очков лезут, а туда же. Да разве с ними новое общество построишь?

Савелию достался пятачок на уклоне, в сырой болотистой яме. Сверху лениво сползал прозрачный ручеек. Пришлось с одной сторону забить подпорки, настелить площадку, а уж потом сооружать крышу. Жилье вышло на славу. В полу Савелий пропилил отверстие и смастерил дверцу — открывай, бери чистую водичку, промывай пленки.

— Для остужения бутильбродов тоже сгодится, — добавил Витек. — Благодать! Может, сходим на рыббазу? Возьмем в лавке винца. Славку уговорим с собой…

— На катере? А может, пешком? — переспросил вечно во всем сомневающийся Слава Фиалетов. — Или вообще не стоит?

Неожиданно поддержал Шелегеда:

— Возьмите у повара денег, хлеба купите да молока. Только мухой — туда и сюда.

По приливу они довольно быстро скатились вниз по реке к рыббазе. Слава хотел остаться в катере, но поддался уговорам Витька. Он их с ходу повел в длинное приземистое здание — женское общежитие. Коридор сверкал чистотой и свежевымытым полом. В конце его елозила тряпкой женщина в коротком цветастом халатике. Как только они вошли, она быстро выпрямилась и одернула халатик.

— Ноги, женишки, вытирайте. Заставлю перемывать…

— Спокойно, Илончик! — бодро крикнул Витек. — Все будет как в главном аптекоуправлении. Женечка дома?

— А где ей еще быть? Хоть бы рыбки принесли — тоже мне женихи! — она посмотрела на Савелия и Славу. — А эти кто?

— Кореша. Знакомься. Сева. Художник, — не моргнув глазом, соврал Витек. — Слава. В прошлом морской офицер-подводник. Теперь наш капитан.

Девушка вытерла о халат руку и подала каждому.

— Проходите, сейчас чаем будем угощать.

Пооткрывались другие двери, выглянули любопытные лица. Савелий перешагнул порог и оробел. В комнате было шесть коек, на тумбочке пыхтел электрический чайник, на столе дымилась кастрюля.

— Честь имею! — Витек слегка шаркнул ногой. — Как вы тут без нас?

С койки поднялась черноволосая девушка в джинсах и в свитере. Улыбнулась:

— Проходите. Зеленый чай будете? У нас еще немного осталось.

Вторая девушка, в узбекском национальном халате или платье, нарезала хлеб. В углу на койке спала женщина, укрытая брезентовым плащом. Вошла Илона. Она повязала голову косынкой и принялась собирать на стол.

— Я мигом. — Витек исчез за дверью.

Савелий нерешительно присел на краешек табурета.

— Хорошо тут у вас, — наконец выдавил он.

— Да ну! Разве это хорошо? — отозвалась девушка в джинсах. — Дома лучше.

— А откуда вы?

— Из Средней Азии. Есть из Ташкента, из других городов.

— Далеко, — удивился Савелий.

— А здесь всегда на рыбу едут ташкентские да еще белорусские. Из Молдавии, правда, есть. Тетя Шура вон из Молдавии. Да вы садитесь.

Витек заявился с двумя бутылками шампанского.

— Самую малость можно, — великодушно разрешил он.

— Ой, мне чуть-чуть…

— И мне. Шампанское я люблю.

Встала и подсела к столу тетя Шура.

— Давайте ребятки, я вам спою, — предложила она. Я ведь в ансамбле у самого Петра Спиридоновича пела. Э-ма, как я пела!

И она запела:

— На Муромской дороге стояли-и-и три сосны-ы-ы… Прощался со мной мила-а-ай до будущей весны-ы-ы.

Она прикрыла глаза, склонила голову набок, сложила большие красные руки на коленях.

— Нет. Не буду петь. Плохо я пою.

Завели музыку. Илона пригласила Савелия.

— Веселее всех острот — танец юности фокстрот! — крикнул Витек.

— Пора, — шепнул он через некоторое время Савелию.

Они вышли в коридор.

— Славка, чеши на катер и жди. Надо кое-что утрясти.

Когда Слава исчез, Витек обрисовал ситуацию:

— Женька согласна к нам в гости.

— Какая Женька? Куда?

— Ну, моя. Та, что в джинсах. Боится правда… Да что мы, звери, что ли, какие? Обещала договориться с Илоной.

— Поедет ли? — засомневался Савелий.

Вышла Женя.

— Мальчики, Шура пристала — возьмите да возьмите… Как-то неудобно, все же вместе живем. Говорит, подругу с собой прихватит…

— Годится, — зашептал Витек. — Женечка, мы на пирсе ждем вас. Только в темпе и без шума, поняли? Чтобы как в главном аптекоуправлении…

Катер уже тихонько урчал, тыкаясь носом в деревянный пирс. Подождали, покурили. Наконец из-за угла икорного цеха показались фигуры.

Первой спрыгнула Женя. Ее подхватил Витек. Савелий сжал протянутую горячую руку Илоны. За ней бухнулась и чуть не перевернула катер тетя Шура.

— Ой, я так не прыгну, я в шпильках, — почти басом промычал кто-то сверху.

— Ребятки, помогите Манечке, — попросила тетя Шура.

Витек и Савелий подняли руки и нащупали чьи-то толстые, словно бревна, ноги.

— Прыгай! — скомандовал Витек. — Катер отходит.

Манечкой оказалась очень толстая тетя в годах. Витек выразительно глянул на тетю Шуру.

— Чего уставился? Раз пригласил — вези.

Возвращались молча. Катер, зарываясь в волны, трудолюбиво преодолевал речные ухабы, старательно карабкался на высокие пенистые гребни и, взвывая облегченным винтом, ухал вниз, к подножию следующей волны. Савелий отдал свою куртку Илоне. Она укрылась с головой, но потом уступила место под краешком полы Савелию. Он чувствовал, как его спину окатывают ледяные брызги — терпел. Его лицо щекотали волосы Илоны. От них исходил волнующий запах. Остальные пассажирки спасаясь от брызг, втиснулись в кабину. Был слышен гогот Витька.

Полярный день еще не растратил силы, но уже чувствовалось какое-то изменение в природе. Солнце к одиннадцати ночи укрывалось за грядой очень далекого Великого хребта. Наступали сумерки. Сейчас небо было забито темно-фиолетовыми тучами, и берег потому казался сплошным черным провалом.

Савелий, не зная, что сказать, вдруг прикоснулся губами к волосам Илоны. Она слегка отпрянула:

— Чего это вы?

— Извините, как-то так вышло. Само собой…

— Вот еще. Не успели познакомиться, а уже с поцелуями лезете.

— Молчите и забудьте. — Мокрая рубаха вызвала у Савелия припадки судорожной дрожи.

— Надо же! — вслух удивилась девушка. — Один поцелуй и…

— З-замерз, извините.

Илона рассмеялась.

— Ой, да вы весь мокрый. Двигайтесь же ближе — не бойтесь, не укушу.

Савелий прижался телом к Илоне, но ему мешала рука, и он высвободил ее и осторожно обхватил ее шею. Она ничего не сказала, а Савелий с тоской смотрел на близкий огонек рыбацкого стана — плыть бы вот так вечность!

На стане в палатке сидели трое — Шелегеда, Корецкий, Антонишин. В свете керосиновой лампы их лица были сосредоточенны, если не сказать — хмуры. Синоптики объявили штормовое предупреждение, а катера все еще не было.

Повар закрылся на кухне и, по-видимому, спал. Анимподист ушел в Энмыгран проведать стариков. Шелегеда точил нож и слушал «Спидолу». Антонишин писал курсовую. Корецкий листал «Советский экран». Омельчук еще с вечера гулял где-то по берегу со своей блондинкой.

Вдруг с моря послышалось равномерное та-таканье. Сидящие враз опустили карты и с недоумением посмотрели друг на друга — сквозь «та-та-та» отчетливо слышалось:

— На Му-ура-ам-ской доро-о-ге ста-ая-ли три са-асны-ыы…

Выскочили из палатки. Снизу уже орал Витек:

— Принимай, бригадир, гостей!

Илона и Женя ловко взобрались по узкому трапу, огляделись, поздоровались с рыбаками. За ними Витек. Он притащил из палатки бухту каната и со словами — держись, девочки! — бросил конец в непроглядную темень. Антонишин тоже схватился помогать. Наконец показалась растрепанная голова тети Шуры.

— Привет рыбакам!

Еще раз бросили конец каната. Снизу басовито проклинала грязь Маня. Выволокли и ее.

А когда посветили фонариком, чуть те упали от смеха: в зубах у Мани торчал туфель, парик съехал на ухо, большие глаза навыкате смотрели сосредоточенно в одну точку. Отряхнувшись и сместив парик на макушку, Маня беспечно произнесла:

— Туфель упал в море. А, черт с ним! У кого есть лишний ботинок? Или сапог на худой конец…

Разместились в большой бригадирской палатке. Расстелили брезент, притащили икры, жареной рыбы, масло.

— Ну-у! — протянули восхищенно гости. — Мы так не едим. Вот это жизнь!

Нашли по «Спидоле» соответствующую музыку.

— За что выпьем? — Витек поднял кружку.

— За женщин! — сказал Корецкий.

— Да, — сказал Савелий и посмотрел на Илону.

— Не надо за нас пить, — возразила тетя Шура. — Выпьем за песню.

— Тогда и споем, — добавила Манечка.

— Сначала выпьем, — серьезно сказал Шелегеда.

— Давайте, давайте! Много говорим, — поторопила Женя.

Чокнулись. Выпили. Антонишин осуждающе посмотрел на Савелия, который не сводил глаз с Илоны.

Женя, забыв о Витьке, принялась кокетничать с Шелегедой.

Витек на глазах мрачнел и сосредоточенно смотрел на огонь керосиновой лампы.

— Какую споем? — тетя Шура утерла рот ладошкой и задумалась.

— Может, нашу? — спросила она Женю.

— Давай.

Грустный и все еще красивый голос тети Шуры не спеша вывел первую фразу:

— Эх, тучки-тучки понависли.

— А с моря, с моря пал туман, — подхватили ее подружки. — О чем же ты призадумался, наш бравый атаман? О чем же ты призадумался…

Пространство в палатке сжалось, упруго зазвенело печальной мелодией. Не пели лишь Шелегеда и Витек.

Разлили по второй. Еще раз спели. Корецкий незаметно исчез. Ушел и Антонишин, погрозив Савелию пальцем.

— Давай пройдемся, — предложила Илона Савелию.

Они постояли некоторое время на берегу. Илона зябко ежилась в Савельиной куртке, молчала. Он нес какую-то чепуху о белых ночах, море, уснувшем перед рассветом, а потом вспомнил о своем шалаше.

— Хотите, я покажу вам свою лабораторию?

Илона пожала плечами.

Савелий влез в «фотолабораторию», зажег огарок свечи.

— Залезай сюда, — позвал он.

Девушка заглянула внутрь, удивилась:

— Какая же это лаборатория?

— Самая настоящая. Здесь я буду проявлять негативы, вот здесь погребок с водой… Залезай, погрейся.

Илона села на матрас, вытянула ноги.

И в этот момент плеснуло коротко пламенем, палатка вздрогнула от взрыва, защекотало в носу от едкого дыма. Савелий инстинктивно навалился на Илону, с силой притянул ее голову к себе. Девушка вскрикнула, обхватила его шею, замерла.

— Не бойся, это ребята резвятся. Я вначале тоже испугался.

— Как резвятся?

— Это взрывпакеты. Безопасно, но напугать можно до смерти. Я им завтра дам!

У самого входа опять что-то плюхнулось, шипя и высекая искры. Савелий вынырнул из палатки и одним махом, не разгибаясь, зашвырнул пакет туда, где находилась палатка Шелегеды. Раздался оглушительный взрыв. Последовал хохот. Кто-то крикнул:

— Ладно, квиты.

Илона вылезла из палатки.

— Проводи меня, — властно потребовала она. — Ну и шуточки у вас.

— А как же подруги?

— Как хотят, не маленькие…

Тетя Шура захмелела и больше не пела. Женя любезничала с Шелегедой. Манечка рассказывала Славе Фиалетову смешную историю про то, как в Средней Азии она свалилась с верблюда. Витек без всякого удовольствия показывал тете Шуре фокусы с монетой.

Снаружи послышался голос Илоны:

— Женя! Я пошла домой.

— И мы, и мы.

Женщины вышли из палатки, поеживаясь от утреннего холода, и с интересом оглядывали стан.

— Хочешь, на катере прокачу, — предложил Шелегеда Жене.

— Хочу.

— Катеру начальник я — не пущу, — решительно произнес Слава Фиалетов.

— Не забывай, начальник здесь я, — лицо Шелегеды сделалось жестким.

Витек похлопал Славу по плечу:

— Жалко, что ли? Пусть что хотят, то и делают.

Вмешалась Илона:

— Не спорьте. Никаких катеров. Женька, не дури! Идем домой.

— А я что, я ничего. Пожалуйста, домой так домой. Витенька, проводи меня, — заискивающе обратилась она к Витьку.

— С чего это? — окрысился Витек. — Как на катер, так с ним, а как провожать…

И тут из-за хребтов брызнуло белое солнце, серебристой рябью зашевелилась река.

Шелегеда глянул на невод, выпрямился и дрогнувшим голосом крикнул:

— Рыба, братцы, пошла. Рыба! Глядите.

Правый садок невода бурлил, пенился, точно там кипела вода.

— Рыба? Точно! Ура! Рыба! — Женя захлопала в ладоши.

Слава Фиалетов нырнул в свою палатку, появился с ружьем, хотел дать салют, но в последнее мгновенье, как всегда, засомневался — дать или нет. Ружье выхватил Савелий и бабахнул дуплетом.

— Пошла, пошла!..

Слава Фиалетов

Всю жизнь Славу Фиалетова одолевали сомнения. Бесконечный выбор одного из двух: лечь головой к стенке или к окну, сесть в автобус или взять такси, купить лотерейный билет или отказаться, бриться или отпустить бороду, жениться или развестись… Наверное, поэтому ему всегда не везло. И прежде всего, как он считал сам, во взаимоотношениях с женщинами. Если Славе и удавалось в холостяцкую бытность заполучить ключи от комнаты приятеля (сам он жил в общежитии) и пригласить туда девушку, то обязательно в самый неподходящий момент что-нибудь мешало: начинался громкий скандал соседей за тонкой стеной, приходили какие-то слесари…

Против него были даже стихийные бедствия. Как-то, находясь в доме отдыха, он с великим трудом уговорил соседку по столу на морскую трехдневную прогулку в Ялту. Закупил отдельную каюту, и вот уже с трапа в самую последнюю минуту объявили: поездка отменяется, так как в Ялте… извините, началось землетрясение.

А специалист Фиалетов был отменный. После училища он ходил механиком по гидравлике на больших судах в Балтийском море, считался первоклассным мастером. Когда женился — поддался уговорам жены, списался на берег, чтоб, значит, к семье ближе быть. Так она хотела. Через нее и на Чукотку попал. Списалась с подругой, оформила вызов на обоих. Она не сомневалась — ехать или не ехать. В маленьком городке Славина супруга стала заметной женщиной, и Фиалетову не раз намекали, что его жену видели там-то и там-то, с тем-то и с тем-то. Но он, как всегда, сомневался. «Работа у нее такая, — оправдывался он, — на виду всегда, с начальством, в командировках. Она же у меня начальник отдела кадров геологической экспедиции».

Часа за три бригада Шелегеды до краев набила сетную раму упругими слитками кетин.

Савелий и Витек с кунгаса заводили колья специального сачка в кишащий садок, с глубины подсекали. Другая пара — на раме — вытягивала веревками колья на край рамы, и сеть тугим кошелем сжимала кету. Третья пара хваталась враз за ячеи сачка, сильным рывком опрокидывала его в раму. А еще надо было постепенно стягивать с боков дель невода, чтобы согнать рыбу к середине. Работали в белых нитяных перчатках. Кроме Савелия, Шелегеды и Анимподиста. Для профессионала считалось унизительным работать в перчатках. Савелий же снял их потому, что то и дело приходилось протирать от брызг очки, а это лучше делать без перчаток.

Когда и вторая рама наполнилась до отказа, кому-то предстояло сопровождать ее на рыббазу. Капитану и бригадиру — само собой. Третьим напросился Савелий, ему хотелось сделать снимки. Он еще не знал, что отвозить рыбу — дело хлопотное и тяжелое: у рыбнасоса умаешься, пока документы оформишь, пока вернешься в бригаду — часа три, а то и все четыре уйдет. Ребята успеют вздремнуть и уже собираются на очередную переборку. И ты с ними, хотя уже отваливаются руки-ноги.

Савелий прыгнул на раму. Бригадир кинул конец Славе. Рама тяжелая, почти вся в воде. Тут не зевай — следи, работай багром, руками. А главное, чтобы самому не свалиться в воду.

Доски скользкие, рама ныряет в волны, катер идет тяжело, выпрыгивая то кормой, то носом. Поэтому стараются буксирный канат распустить как можно длиннее — так меньше дергает, но зато сложнее причаливать к пирсу. А там уже толпа, уже играет музыка. Первая рыба — всегда праздник!

Шелегеда стоял на раме, широко расставив ноги, покуривал.

«Как он держится? — мелькнула мысль у Савелия. — Свалиться ведь — дважды два». Сам он для верности согнулся, ухватился обеими руками за железную вязку, стягивающую доски с пустыми бочками.

— Гляди, как надо. Потом один будешь подходить, — крикнул с другого конца рамы бригадир.

Савелий выпрямился, но тут же чуть не опрокинулся назад. Катер тем временем подошел к пирсу и, набирая скорость, понесся на берег. «Куда же?» — ахнул Савелий. Но Слава у самого берега круто свернул в сторону. Бригадир опустил руку, и вот уже буксирный конец отцеплен от катера — рама плавно подошла к пирсу. Рассчитано точно, учтены ветер, скорость катера и рамы. Шелегеда закинул швартовый в толпу. Раму закрепили под хоботом рыбнасоса. Кто-то щелкнул фотоаппаратом, кто-то протянул руки, чтобы помочь подняться на пирс.

Савелий нашел в толпе Илону. Она махнула ему рукой.

В диспетчерской на скорую руку накрыли стол с бутылкой коньяка. Традиция!

А рыбнасос уже гудел, уже мощная помпа схватила первую струю воды и окатила деревянный лоток эстакады. Гофрированный шланг диаметром с ведерное дно опустили глубже в раму. Он вздрогнул, и в желоб эстакады гулко упала первая рыбина. Ее подхватил стремительный поток воды. Пружинисто изгибаясь и ударяя хвостом, она понеслась по желобу к эстакаде, к длинному приземистому зданию без окон — в в цех.

— Сева, быстро к бункерам! — закричал Шелегеда. — Следи, чтоб затора не было.

Савелий взбежал по шаткой лестнице. Сбоку катились серебристые чушки кеты. Его опередил Шелегеда и дернул в стене небольшую дверку. Туда полетела рыба.

— Здесь разворачиваться надо, — закричал он в ухо Савелия. — Как только наполнится бункер, закрывай и направляй рыбу к другому. Отсюда не видно, когда он наполнится. Придется в цех бегать смотреть. Понял? Давай, — он ободряюще хлопнул Савелия по спине.

Вода хлестала через бортик желоба, окатывала Савелия с ног до головы. Он спрыгнул с эстакады и вошел в цех. В бетонных канавах струилась вода. К длинным разделочным столам были проведены трубы — оттуда била тоже вода. Девушка в резиновой робе поливала из шланга площадку возле бункеров.

Женщины у разделочных столов приготовились к приему первой рыбы. Мастер цеха — седой старик — на виду у всех разделывал кетину. Показывал. Нож в его руке был почти не виден: икра — в одну сторону, внутренности и жабры — в бочку, сама рыба на конвейере поплыла в другой цех. Там ее, пересыпав крупной солью, уложат в бочку — готовая продукция. А икра пойдет в другой цех. И девушки там все в марлевых косынках и белых халатах. Они имеют дело не с ножом, а с точными аптекарскими весами, склянками и колбами, всякими порошками с мудреным медицинским названием. Икра закатывается в деревянные бочонки, дно и стенки их выложены специальным белоснежным полотном. Уже потом, если надо, икру из бочек на заводе расфасуют в небольшие консервные баночки.

Савелий заглянул в бункер и побежал к эстакаде. На ходу он пытался найти среди женщин Илону. Но все они были в одинаковых широченных резиновых костюмах.

Перекрыв первый бункер, Савелий открыл второй. Рыба неожиданно пошла сплошным валом, и он еле успевал разбирать затор. Иные кетины все же падали с эстакады вниз, гулко ударялись о деревянный настил, хватали ртами водяные струи и, тщетно пытаясь удержаться на животе, валились на бок и снова стремились подняться.

А рыба все прибывала. Она неслась по желобу уже трех-четырехслойным рядом. Пошел голец. Он мельче кеты, и потому насос выхватывал его из рамы сплошным потоком.

Из цеха раздался свист. Савелий перекрыл второй бункер, открыл третий…

У Шелегеды другая забота — узнать, кто принимает рыбу. Ага, старая знакомая — Роза. И новенькая, пожилая. У рыбаков с приемщиками должен быть железный контакт. От них зависит и сортность сданной рыбы, и даже количество. Шелегеда прикинул: по нечетным дежурит Роза. Это хорошо, это надо учесть.

Новенькая приемщица — Анна Ивановна — заставила Шелегеду открыть бункера, придирчиво осмотрела продукцию.

— Чего там смотреть? — обиделся Шелегеда. — Свежак сплошной. Ну, немного гольца, так это мелочь.

Анна Ивановна все равно в квитанции пометила что-то. «Ну и дура старая, — обиделся бригадир. — Такой день…»

Он поискал глазами Женю, но увидел веселое лицо Маньки. Она подмигнула ему и толкнула локтем стоящую рядом тетю Шуру. Обе хохотнули.

Начал накрапывать дождь. Слава вызвал по рации колхоз, сообщил о сданной рыбе. Чаквария поздравил бригаду и спросил: все ли в порядке? Микрофон взял Шелегеда: «Порядок! Порядок! Как понял?»

Палатка встретила прибывших молчанием. Даже Бенедикт Бенедиктович со своей мухобойкой сидел, присмирев.

— В чем дело? — бригадир встал посредине палатки и посмотрел на своего зама Анимподиста.

— Повар отказался готовить, просится на невод.

— Хватит! Все! — Бенедикт Бенедиктович рубанул воздух рукой. — Прислуживать не хочу. Вышел из этого возраста…

— Кончай, Бенедиктыч, — вступился Анимподист. — От поварских обязанностей тебя освобождаем. С завтрашнего дня считай себя рыбаком. Все согласны?

— Согласны, — лениво и без всякого энтузиазма протянула бригада.

— А пока повар — корми! — зло бросил Шелегеда.

Решено было по жребию выбирать повара на каждую неделю. Кинули в шапку, первому выпало Витьку. Он не огорчился, только пробурчал под нос: «Пожалуйста, я кроме каши ничего не умею». Никто не обратил внимания на эти слова, но уж точно — долго еще после путины не захочется рыбакам каши.

Первая переборка невода обычно начиналась в три тридцать утра. Очень хочется спать. И всю красоту рассвета начинаешь замечать, когда уже выпита кружка черного как смоль чая, натянуты рыбацкие костюмы, когда лодчонка отчаливает от берега — вот тогда морская прохлада снимает последние остатки сна, а берег еще темен, в распадках лежат синие тени, но здесь, на воде, светло, тихо. Почему-то ветер начинается всегда часам к семи-восьми утра. Зарябит фарватер, заколошматит пенная волна о борт старого катера «Товарищ». Начнется прилив. А в три еще спор воды, она будто сомневается, куда же ей — скатиться в море или направиться вверх, в Лососевую реку. Короткие волны, словно вздохи, ласково лижут ближние глянцевые окатыши. Кажется, река дышит. Подводное население в эти часы выказывает себя неосторожными всплесками плавников. Это нервирует чаек, и они с воплем падают камнем вниз, поднимая фонтаны брызг; изредка в клюве засеребрится добыча — маленькая рыбка. Нерпы бесшумны. Сидишь, задумавшись, в лодке, вдруг с беспокойством оглянешься, ощущая на себе чей-то взгляд. А снизу на тебя таращатся грустные фиолетовые глаза. Не по себе как-то… Белыми колесами медленно перекатывается возле невода белуха — охотница за кетой. В тихий час слышны ее утробные вздохи.

Комар еще не проснулся, пищит тонко и одиноко. Укусы его в эти минуты кажутся острее. Солнце подымается над водой в тумане, будто в дыму. Невод шлепает гирляндами золотистых наплавов, морщится вода в садках — верный признак кеты.

Шелегеда обладал редким даром мгновенно просыпаться и тут же вставать. И сразу начинал будить рыбаков, а будил он, надо сказать, грубовато. Вначале заорет: «Подъе-ем!» Кто-то всхлипнет, оборвав сон, кто-то крутанется под одеялом. И только два человека сразу садились и в таком состоянии еще додремывали несколько секунд, потом спускали ноги, шарили сапоги, пиная подросшего Сынка. Тот принимал это за игру, начинал радостно рычать, прыгать, мотать в зубах портянки.

Эти двое — Том Корецкий и Савелий Водичка. Первого поднимали заботы: надо подвезти бочонок под кетовые брюшки, раздобыть тузлук на рыббазе, завязать контакты с командой морозильщика и так далее. Все это не просто. Савелий соскакивал первым потому, что считал себя самым слабым в бригаде и ему просто стыдно показать эту слабость.

Труднее всех поднимался Омельчук. Его все жалели и будили в самую последнюю минуту. Дело в том, что Омельчук вел ночной образ жизни. Еще не было случая, чтобы часам к двенадцати он не уходил на свидание. При этом, не имело значения — шел ли дождь, падал ли снег, молотила ли берег бешеная волна. Всегда в одно и то же время к нему спускалась высокая блондинка. Они шли по берегу, устраивались возле завала плавника, разводили, если позволяла погода, костерик и молча сидели друг против друга. Странная у них была любовь. Она возникла среди крови и мяса. Оба работали обвальщиками в местном пищекомбинате. Работа тяжелая, малоприятная. Обвалить тушу оленя — то есть небольшим ножом полностью отделить мясо от костей — опытный мастер может минут за тридцать-тридцать пять. Омельчук успевал за двадцать, да еще помогал напарнице. О женитьбе они вслух не говорили, но решили пока вместе провести отпуск. Летом на пищекомбинате работы мало, и Омельчук подался на путину.

Нелегко было разбудить и Витька. К нему Шелегеда применял грубую физическую силу. Он хватал ногу морячка и начинал ее выкручивать. Витек мычал, пинался, клял на чем свет стоит бригадира, путину и вообще весь белый свет. Остальной народ бригады, включая «палаточного» Славу Фиалетова, поднимался обыкновенно, как поднимаются очень усталые люди.

Но это утро омрачилось вчерашним тягостным разговором с поваром. Послали за ним. Кухня, как всегда, оказалась на крючке. Витек замолотил кулаками по стенке — строение зашаталось, но повар не выходил. Тогда принялись стучать палками, каблуками сапог, кидать камни на гофрированную жестяную крышу. Безрезультатно. Изнутри плыл равномерный здоровый храп. Повар действительно был глуховат. Тогда догадливый Том Корецкий вынул из брюк монетку, приказал всем умолкнуть и тоненько застучал ребром по стеклу окна. Зазвенело в ушах будто в глазах зарябило. Храп захлебнулся, умолк. А вскоре показалось мятое широкое лицо повара. С секунду оно неодобрительно разглядывало рыбаков, потом догадливо закивало:

— А, ясно, сейчас…

Шелегеда нервничал — вот-вот начнется прилив. Бенедикт Бенедиктович никак не мог влезть в резиновый костюм, напялил кое-как куртку, а когда опускался к берегу, чуть не упал с трапа. Зло поглядывая на рыбаков, он с трудом вскарабкался на кунгас и сел передохнуть. Но и на кунгасе надо работать. Бенедикт Бенедиктович старался помочь — хватался за веревки, но оказалось, что тянул он или не в ту сторону, или не так сноровисто. Шест его тотчас скользнул по Центральному, и, упустив его, он сам чуть не последовал за ним. Омельчук нечаянно ткнул его в спину, экс-повар выругался. Рыбаки сдерживали смех, лишь перемигивались да подбадривали новоявленного рыбака:

— Ничего, Бенедиктыч, глядишь, лет через пяток освоишь новую специальность.

Когда кунгас завели в невод и бригада принялась тянуть дель, а это надо было делать по локоть в ледяной воде, Бенедикт Бенедиктович поднял со дна кунгаса короткую палку с загнутым на конце железным крючком — зацепку. Ею он нащупал в воде дель и потянул на себя. Все прямо-таки обалдели — настолько это казалось смешным и нелепым. Представили, как бы они этими зацепками вдруг начали перебирать дель. Переборка — тяжелый физический труд: намотав на кулаки мокрые космы сети, надо со всей силы тянуть ее на себя, успевать распутывать, отцеплять коряги, выкидывать дохлую рыбу. И все внаклон. К концу переборки ноет спина, ломит пальцы, в голове тяжесть, глаза вылезают из орбит. Бенедикт Бенедиктович впервые смутился и извиняюще проговорил:

— Ну, сказали бы, что этими зацепками вы не пользуетесь, что надо руками. Откуда я знал? Давайте и я буду руками. — Он отбросил палку, потянулся через борт за делью, но не достал — мешал живот.

— Перейди на середину кунгаса, там борт ниже, — из самых добрых чувств закричал Витек глуховатому повару.

— Без советчиков обойдемся! — огрызнулся Бенедикт Бенедиктович, но все же перешел.

А здесь трудность состояла в другом. Середина кунгаса как раз приходилась на «секретку» невода: двойная дель, груда смятых кунгасом поплавков, оттяжки во все стороны — не мудрено запутаться и приостановить всю переборку. Савелий-то знал: надо ухватить на глубине сразу обе стенки «секретки», собрать поплавки в единую кучу и что есть силы толкнуть под днище кунгаса, чтобы он легко вошел в невод. В то же время надо держать донную дель садка, не упустить — иначе вся рыба уйдет назад. В это время другие рыбаки подхватят дель, вытащат, насколько можно, и только тогда все пойдет как по маслу. Успевай перебирать, успевай перекидывать через себя продольные транспортировочные канаты, попутно выбирать мусор и шершавые плоские лепешки камбалы.

Бенедикт Бенедиктович занял место Савелия, когда кунгас уже прошел «секретку». Кряхтя, он опустился на колени и потянул мокрые и тяжелые мотки дели. Шелегеда и Дьячков с кормы и носа тянули кунгас за транспортировочные канаты. Тянули не быстро, давая возможность повару успевать перехватывать дель. Но Бенедикт Бенедиктович замешкался, выдирая сетку, — дель скользнула из его руки плюхнулась в воду. Все увидели, как рыбины с боков тотчас ринулись в спасительный проход. Витек перекинулся по пояс через борт и поймал дель. То же очень резво проделал молчаливый Омельчук. Теперь все зависело от повара, ему надо было нагнуться и, погрузив руку по локоть в воду, схватить дель и перекрыть путь уходящей рыбе. Он все пытался ее достать, но живот мешал ему перегнуться. На помощь пришел Савелий, и кунгас снова плавно поплыл вдоль садка. Бенедикт Бенедиктович тяжело дышал и грустно смотрел в воду. Вид у него был жалкий и смешной. Однако никто не смеялся — жалели мужика.

После переборки среди рыбаков возник традиционный спор: кому сопровождать рыбу на базу. Никому не хотелось лишать себя двух-трех часов лишнего отдыха. Спорили вяло, больше по привычке. Шелегеда разрешил спор тоже традиционно. Как всегда, он произнес свою сакраментальную фразу: «Ладно, не ругайтесь — повезем сообща». Словесная перепалка сразу затихла, и все разрешилось мирным путем. Особенно любил побазарить Витек, да еще, пожалуй, Корецкий. То у них неотложные дела в городе, то оказывалось, что в поза-позапрошлый раз они дважды ездили, или еще что-нибудь.

А Бенедикт Бенедиктович по-настоящему загрустил. Представить себя на зыбких досках рамы он никак не мог. Не знал он и другое: пирс у рыббазы высокий, скользкий. Забраться на него без посторонней помощи трудно даже самому ловкому человеку.

Следующая переборка невода в полдень. Все спали, включая Бенедикта Бенедиктовича. Витек лег последним. На скорую руку он сварил кашу, бухнул туда тушенки и тоже лег.

Поднялись все враз. Бенедикт Бенедиктович, сославшись на головную боль, идти отказался. Все облегченно вздохнули: слава богу, узнал, почем фунт рыбацкого лиха, теперь успокоится и будет спокойно заниматься своими поварскими обязанностями.

Но как только лодка отошла от берега, Бенедикт Бенедиктович резко захлопотал на кухне. Достал рюкзак и бережно сложил весь свой плотницкий инструмент. Он очень дорожил своим инструментом, самолично инкрустировал из цветной фанеры полированные края рубанка, сделал резными рукоятки стамесок, долотца, ножа, напильника. Сшил для каждого кожаные футлярчики. Любил он свой инструмент.

На коленях собрал с пола гвоздики, нечаянно рассыпанные утром. Бережно снял с оконца марлевые занавески, свернул клеенку со стола. Заглянул в ящик с припасами. Долго разбирал, мучительно шевеля губами, иностранные буквы на этикетках. Консервы привезли только вчера, и Бенедикт Бенедиктович еще их в дело не пускал. Жалостливо вздохнул и сунул несколько банок в рюкзак. Опять вздохнул, и к банкам с иностранными этикетками перекочевал кусок сыра и кулек конфет, две плитки шоколада.

Рюкзак аккуратно завязал. Похлопал себе по карманам — очки на месте, тетрадь в брюках. Поднял у порога топор и вернулся на кухню. Он долго примеривался — размаху мешали стены и жестяная труба печки. Первый раз топор вскользнул вдоль нар. Тогда Бенедикт Бенедиктович нагнулся и подрубил их стойки. Затем хватил тыльной стороной топора по доскам — ложе завалилось на пол. Со знанием дела Бенедикт Бенедиктович расколол доски сначала вдоль, потом поперек.

— Моя работа, — сказал он вслух, — они палец о палец не ударили.

Столик у окна он сшиб одним ударом и неожиданно пришел в ярость. Топорищем вынес оконное стекло, хватил тарелкой об пол, наступил на кулек с сахарным песком. Примерился было к печи, но вспомнил, что кирпич колхозный, а складывать ее помогал Шелегеда.

Грохнув дверью, он взвалил рюкзак и полез наверх. Там с минуту постоял, разглядывая оранжевые фигурки на неводе, сплюнул и пошел прочь. Путина для Бенедикта Бенедиктовича на этом закончилась.

Вскоре вернулись рыбаки. Витек заглянул на кухню и удивленно присвистнул. Подошли остальные.

— Сбежал, ребята, повар-то наш. Наследил порядком. Как я теперь готовить буду? Да ладно, мы сейчас мигом весь этот мусор…

Том Корецкий, знакомый с юридической терминологией, поправил Витька:

— Это не побег, а депортация, то есть вытеснение.

— Никто его не вытеснял. Сам ушел, — возразил Шелегеда.

— Н-да, — протянул Том. — А ведь с ним его «ночник»…

Теперь их осталось семь.

Вечером появился старик Нноко. Савелий его не видел с того момента, как они с Антонишиным ремонтировали кунгас. Нноко сиял, радуясь встрече с рыбаками. Каждому пожал руку и выразительно посмотрел на чайник.

— Садитесь, — предложил Савелий.

— Кунгас хорошо плавает. Молодец! — старик повернулся к Антонишину. — Тоже молодец. А я сижу-сижу дома — скучно. Решил ходить сюда, смотреть.

На Нноко была одета все та же вытертая летняя кухлянка, на ногах подвернутые резиновые сапоги. На ремешке — чехольчик для трубки. Расшитый кисет с табаком висел на груди. Он снял малахай, погладил медную лысину и сел за стол:

— Чай, однако, хорошо. Очень хорошо.

Шелегеда пододвинул сахар, масло, печенье:

— Грейся, старина. Когда рыба пойдет?

— Пойдет, пойдет. Ждите новый косяк. Очень большой, я так думаю. Поживу маленько тут. Помогать буду.

— Живи, Нноко. Живи хоть до конца путины, — сказал Дьячков. — Один ушел — один пришел.

Через Славу Фиалетова поступили сообщения: начали лов кеты вторая и третья бригады. Это осложнило сдачу рыбы на базу. Однажды к рыбнасосу подогнали рамы одновременно все три бригады. Савелий работал в паре с Антонишиным. Они слегка замешкались, пропустили момент, когда надо было отцепить фал. Рама проплыла мимо пирса на значительном расстоянии — конец бросать было бесполезно. Им вслед улюлюкали, махали шапками и кричали: «Счастливого плавания! Как-нибудь заглядывайте…» Пошли на второй заход. Но не успели: на этот раз путь перегородили рама и катер с другого невода. Кудлатый парень жестами дал понять, что к пирсу они подойдут лишь после него. Савелий и Антонишин пришвартовались сбоку. Придется ждать, сами виноваты.

— Привет рыбачкам! — крикнул с рамы кудлатый парень. — Как наварец?

— Так себе.

— Прибедняйтесь, прибедняйтесь. Отхватили козырное место — и Вася не чешись. Знаем мы про ваше течение. Бригадир ваш мать родную за деньги продаст. А о нас и речи нет — мы для него что мышь для кота.

— Язык у тебя точно помело, — не выдержал Антонишин. — У вас план-то всего на десяток процентов выше. Отловим свое — вы ловите на здоровье.

Кудлатый откровенно захохотал:

— Ты что, с Луны свалился? Это рыба. Сегодня есть, а завтра — поминай как звали.

— Всем хватит, — примирительно заключил Савелий и вспомнил тот предрассветный час, когда он поднял аврал, увидев Шелегеду на неводе.

Течение? Может, парень прав: не течение, а… Слухи доходили, что Шелегеда все это нарочно устроил с перестановкой невода.

Пока разгружались рыбаки из другой бригады, Савелий побежал в цех и столкнулся в дверях с Илоной. Она покраснела:

— У меня такой вид… Я наверное, очень страшная. Ну, здравствуй, Сева. Руки не подаю, еще не мыла.

Савелий тяжело дышал от бега и от внезапного волнения. Он находился в том возрасте, когда почти каждая девушка вызывала в нем не то удивление, не то восхищение. В глазах Илоны жил особенный мир, новый для него, волнующий. Войти в этот мир страшновато, и невозможно оторваться от ее сверкающих сероватых глаз, нежной кожи лица, свежих влажных губ, волос с необыкновенным ореховым оттенком. «Совсем все у них по-другому», — подумал Савелий, а вслух сказал:

— Видишь, как получается. Когда приезжаем мы, у вас начинается работа. Когда вы свободны, мы или перебираем невод, или спим. Когда же нам встретиться?

— Спать надо меньше, — с лукавым упреком произнесла Илона. — А в следующее воскресенье День рыбака. Забыл? У нас в клубе танцы будут, концерт. Придешь? — она снизу вверх смотрела на Савелия.

От этого «придешь» сердце его словно расширилось и заполнило собой все внутри.

— Приду. Что бы ни случилось.

Подошел Антонишин, тронул Савелия за плечо:

— Пора. Наша очередь.

— До встречи, Илона.

— Буду ждать. — Девушка скрылась в цехе.

Савелий сильно толкнул мрачноватого Антонишина под ребра:

— Слыхал? Будет ждать.

— Не одобряю я это, — по-отцовски строго пробурчал Антонишин. — Временные они все здесь, черт знает что у них там за душой.

— Старый ты ворчун, Антонио. Вот ты кто! А мы что, не временные? Все мы временные на этой бренной земле.

— Загнул. Мы не временные. Здесь наш дом, наши семьи. Мало тебе здешних девчат?

Геннадий Антонишин

Гена вырос в глухой белорусской деревеньке, где основным занятием было выращивание картофеля да разведение свиней. И когда он устроился работать на фабрику в крупном городе, то очень гордился своей принадлежностью к рабочему классу. Правда, он не любил уточнять, какую продукцию выпускала фабрика, туманно ссылаясь на ее секретный характер. На самом деле Гена шлифовал манекены для витрин. Вроде пустяк и звучит даже как-то легкомысленно. А на самом деле… Ювелирное усердие! Пока зачистишь, пока отшлифуешь эти женские «формы» — руки отвалятся. А тут еще мастер со своими сентенциями: «Грудь, грудь, молодой человек! Вы что, никогда живой груди не видели? Наблюдайте, вон их сколько вокруг…»

Еще он умел мастерски изготавливать глаза для чучел зверей и птиц. Научился этому в таксидермической мастерской при зоологическом музее, куда устроился после провала на вступительных экзаменах в педагогический институт. Потом его сманил товарищ на животноводческую ферму сельскохозяйственной академии. А здесь Антонишина приметил профессор. Ему понравилась тщательность, с какой Антонишин выполнял свое дело, и он пригласил его поработать на кафедре в качестве лаборанта. Но подвернулась экспедиция на Чукотку за тундровыми мышами — леммингами. Зверьки эти и определили дальнейшую судьбу Гены. Он остался на Чукотке, поступил заочно в институт на биологический факультет, стал работать в окружной ветбаклаборатории и все свободное время отдавал изучению леммингов и воспитанию трех девочек. Гена женился на медсестре Любушке, у которой после трагической смерти мужа-вездеходчика осталось двое дочерей, а третья уже появилась позже.

Отец величал Гену в письмах уважительно, по имени-отчеству — так было принято в их деревне. Посылал регулярно сало и всегда неловко намекал, что, мол, пора возвращаться домой, что и у них этих «мышей тоже развелось видимо-невидимо, появились даже крысы». А еще в расчете на быстро выросшую семью Гены старик задумал капитальное расширение своей ветхой избы. Но сын категорически запретил родителям строиться, пообещав в отпуске построить им новый просторный пятистенок. Потому и пошел Антонишин на путину — заработать деньжат на дом. С собой прихватил небольшую походную лабораторию, надеясь заняться курсовой работой по леммингу.

Каждому члену бригады, за исключением бригадира и капитана катера, приходилось раз или дважды в неделю дежурить ночью у невода, охраняя его от бочек, коряг, бревен. Сидеть всю ночь на берегу никому не хотелось, поэтому все с особой тщательностью следили за очередностью, если удавалось — отлынивали.

Кроме того, в обязанность дежурного входило: убрать и помыть посуду, наколоть дров, принести воды, следить за чистотой в палатке.

Савелию нравились ночные дежурства. Он обычно забирался в капитанскую рубку катера «Товарищ». Под сиденье приспособил ящик, с боков навесил куски брезента. Часов в двенадцать на фоне еще светлой полоски неба возникала маленькая фигурка. Надо было идти будить Омельчука. Омельчук в этих случаях просыпался мгновенно и выскакивал из палатки встречать свою блондинку. Потом в сторонке, у самой воды вспыхивал костерок, и всю ночь Савелий видел их силуэты. Ни разу не заметил он, чтобы они целовались. Но это их дело. Просто две фигуры у костра всегда настраивают на философский лад. Савелий в эти минуты вспоминал школу и первую девушку Лилю, свой дом и отца, мысленно путешествовал, мечтал.

За ночь он пару раз подплывал на лодке к неводу, проверял упругость оттяжек, выбирал крупные ветки, коряги.

Савелий следил и за пляшущим невдалеке от невода клинообразным силуэтом кунгаса. Чтобы, не дай бог, не сорвало его с якоря. А также не опускал глаз со Славкиного катера и четырех рам по обеим сторонам невода. Они тоже на якорях.

Но средоточием всех бед для Савелия была лодка, тяжеленная, будто танк. На сушу выволакивать этот «утюг» после каждой переборки невода представлялось делом страшно трудоемким, и потому соорудили плавучий блок, зацепили его за якорь. Подтягивали лодку на тонком капроновом шнуре. Все ничего, если бы не два обстоятельства: штормовая волна и отливы. В большой ветер лодку захлестывало, и Савелий оперативно подтягивал ее к берегу. Но тут начинался отлив, и «утюг» оседал на гальку. Хорошо, если приливная волна не накидала в лодку песок — тогда и целой бригадой не сразу управишься. В таком случае над Савелием изгалялись все. И правильно — не спи! Савелий сколько раз дежурил — столько раз надрывал собственные жилы с этой трижды проклятой посудиной.

Казалось, можно вздремнуть несколько минут: штиль, покой, ни ветерка тебе, ни волны. А откроешь глаза — «утюг» или скрылся в волнах, или вылез носом на берег. Эту особенность Савельиных дежурств усекла скоро вся бригада и со страхом ждала дня, когда подходила его вахта.

— Пусть Савелий сделает отчисления в нашу пользу, — ораторствовал каждый раз Витек. — Буду жаловаться в профсоюз. — Но все же первым сползал со склона, чтобы помочь сдвинуть или перевернуть лодку.

Наконец, Савелий должен был решить, когда начинать переборку.

Шелегеда тоже не дремал. Его спящий мозг каким-то неведомым путем улавливал момент, когда дежурный засыпал крепко и основательно. (Все, кроме Савелия, предпочитали коротать ночь в палатке, за кружкой чая, удобно пристроившись возле окна.) Но и дежурные приспособились к этой особенности Шелегеды. Когда бригадир вдруг просыпался и громко произносил: «Э-э! Пингвин Воронович! Не спать!», — Пингвин Воронович, то есть Витек, мгновенно произносил бодрым и недовольным голосом: «Чего? Я и не думал спать». Надо умело отозваться: ворчливо, будто ты не то что не спишь, а вообще уже много лет страдаешь хронической бессонницей. Тот же Витек натренировался так, что откликался на замечания бригадира во сне. Это сбивало с толку Шелегеду, и он вновь откидывался на подушку. Однако в неспокойные ночи бригадир для верности заводил с дежурным разговор на отвлеченные темы. Приходилось просыпаться.

Накануне Дня рыбака с Савелием коротал ночь на «Товарище» старик Нноко, который действительно страдал бессонницей — во всяком случае редко кто видел его спящим. Они мирно покуривали, поглядывая на белеющую цепочку поплавков.

Савелий вторым ухом всегда прислушивался к нутру катера. Иногда там, в трюме, что-то булькало, легонько пошлепывало и даже вздыхало. Не выдержав, он однажды взял фонарь, свесился в трюм и долго глядел на переливающуюся маслянистую воду. Она резко пахла ржавчиной и прелыми водорослями. Всякие звуки прекращались. Лишь однажды ему почудилось, будто кто-то глянул на него со дна большим размытым глазом, а потом скользнул тенью в дальний угол к корме. Днем Савелий взял сачок и полез на катер. Озадаченные рыбаки вначале сдвинули брови, проникнувшись таинственностью рассказа. Но потом махнули рукой — Савелия они считали с легким приветом: то ему кто-то ночью руку пожимает, теперь вот чудище с размытым глазом…

Нноко тяжело вздохнул:

— Э-э-х! Савелий-Савелий… Смотри. — Он протянул пальцы к глазам Савелия. — Смотри, ногти перестали расти. Давно не растут. Значит, скоро, — он показал на потолок, — туда, к верхним людям.

— Нноко! — шепотом заговорил Савелий. — Подожди со своими ногтями. Слышишь? — Нноко умолк и завертел лысой головой.

Снизу опять явно раздались приглушенные звуки, напоминающие лопнувшие водяные пузыри. — Савелий даже почувствовал, как колыхнулась внутри трюма вода — плеснула через край иллюминатора.

— Слышишь, Нноко?

— Капитан пришел, — невозмутимо ответил старик и сунул в рот мундштук.

— Чей капитан?

— Катера. — Нноко постучал костяшками пальцев по металлической переборке. — Николай-Николай его звали. Белый, высокий. Утонул. Давно было, очень…

— У вас работал, в колхозе?

— И-и[3], таскал плашкоут туда-сюда, когда навигация. Шторм был…

— А зачем он поплыл в шторм? Переждал бы.

— Нельзя. Лодка далеко в море тонула. Пограничники увидали. Он пошел спасать. Там человек был.

— Спас?

— Спас.

— А сам утонул?

— Это в другой раз.

— В какой же?

— Еще вез ребятишек с верховий реки. В школу.

— Ну? — нетерпеливо воскликнул Савелий.

— Большой шторм был.

— Все утонули? — воскликнул Савелий.

— Зачем утонули? Живые. Вон Анимподист там был.

— Так что с ним случилось?

— А-а, маленько дурной башка был. Зимой долбил лед, потом нырял туда. Нырнул и не вынырнул. Так. — Старик задумчиво смотрел на море. — Маленько дурной, а капитан хороший.

— Да как это нырнул? Он что, того, что ли, был?

— Того, того… — согласно закивал старик.

— Ну, знаете… — Савелий заерзал, нервничая и вертя головой во все стороны, словно собираясь кого-то увидеть, кто бы подтвердил, что все это какая-то глупость, чушь несусветная. — Ну, знаете…

— Знаю, однако, знаю, — твердил свое Нноко. — Маленько башка дурная. Моржом, говорят, хотел стать.

— А-а, так бы и сказал. Я тоже «моржом» был. Ну, а люди где были? Он прятался, что ли?

— Зачем прятаться? Народ вокруг всегда много. Глядели.

— Почему же не спасли?

— Нырнул и…

— И не вынырнул. Это я слышал. — Савелий представил медленно скользящее тело подо льдом и зябко поежился.

— Думаю, — продолжал старик, — капитан вернулся к моржам. Первые чукчи моржами были.

— Души моряков превращаются в чаек, — возразил Савелий.

— Не знал, — удивился Нноко. Он глянул на реку, вскрикнул: — Какомэй! Кунгас!

Кунгас исчез. Там, где он должен был находиться, темнела лишь длинная черная тень. У Савелия похолодело в груди — неужели сорвало?

Он бросился вдоль берега, чтобы получше разглядеть. Кунгаса вообще нигде не было.

Савелий лихорадочно вертел головой, прищуривался, тер очки. Да где же он? Не мог же утонуть, ведь деревянный… Он поднял отвороты сапог и бездумно пошел в воду, пока не почувствовал ступнями мокрый холод. Нноко медленно карабкался наверх. Всхлипнув, Савелий бросился назад, чуть не сбил старика, ворвался в палатку, но не закричал, а тихо и виновато произнес:

— Ребята, кунгас куда-то пропал.

Шелегеда, Антонишин и Корецкий мгновенно сели на нарах и уставились на Савелия. Заворочались остальные.

— Как пропал? Брось пугать.

Шелегеда выскочил, как был, в одних трусах. За ним остальные.

Кунгас был на месте, только почти вровень с бортами ушел в воду. Сверху в этот серый предутренний час ясно очерчивался его сигарообразный силуэт. Конечно, с берега Савелий не мог видеть кунгаса.

— Нарыбачились! — сквозь зубы процедил Шелегеда, но тут же справился с волнением, негромко распорядился: — Ну вот что, ребятки, главное — без паники. Мы еще не такое видали. Всем одеться, чай потом пить будем — собрать все ведра, кастрюли. Успеем до утренней волны — считай, повезло.

— Бригадир, невод-то полон рыбы, гляди, — нервно заиграл охотничьим ножом Корецкий. — Денежки плавают.

— Вижу, не слепой. Сначала воду вычерпаем, потом рыбу. — Бригадир посмотрел на Савелия, потом на Антонишина. Спросил: — Может, чоп выскочил?

Савелий неопределенно пожал плечами.

— Не может, — мотнул головой Антонишин. — Лично забивал.

Нноко тоже хотел было забраться в лодку, волоча за собой пустую флягу из-под молока.

— Сторожи, дед, палатку, — распорядился Дьячков.

Когда подошли к кунгасу и когда Савелий увидел плавающие вровень с бортами багры и утопки — вошло в него не то чтобы равнодушие, а скорее великая усталость и лень. Будто он долго-долго взбирался по крутой горной тропе и когда спуск, казалось, был совсем рядом — тропа вдруг оборвалась.

— Разве ее всю вычерпаешь? — сорвалось с языка.

— Захочешь, вычерпаешь! — почти радостно проговорил бригадир. — Давай, ребятки, давайте. Осторожнее!

Работали молча, сосредоточенно, сдувая комарье, слизывая пот.

— Чоп не должен вылететь. — опять сказал Антонишин.

— Значит, что-то другое…

Вода, казалось, не убывала. У Савелия, как всегда от тяжелой физической работы, заныл правый бок.

— Те вон уже рамы потянули, — Корецкий долго смотрел в сторону рыббазы.

Вода постепенно стала убывать. Рыбаки повеселели.

— А город подумал — ученья идут, — произнес свою сакраментальную фразу Витек и посмотрел на белые коробки близкого города.

Солнце поднялось и лежало на воде тяжелыми слитками. Розовым светом горел прибрежный кустарник. Правый садок невода дробился, бурлил. Через наплава прыгали в вольную воду сверкающие рыбины.

Невдалеке играла сытая нерпа.

Чоп оказался на месте, и это удивило всех. Залезли в корму — сквозь щели незаметными ручейками сочилась вода. Впрочем, она сочилась по всему днищу кунгаса. Стало очень тихо. Такой беды не ожидал никто.

— Без кунгаса нам хана.

Все опять посмотрели на Савелия и Антонишина.

Савелий безразлично опустился на лавку, привалился к борту и закрыл глаза. Антонишин ожесточенно крутил шеей в тесном воротнике, поминутно чертыхался:

— Эт, черт…

— Вот что, гладиаторы, как бы там ни было, а оба садка полны рыбы. Не переберем — ляжет на дно, задохнется. А за это по головке не гладят.

— Было такое, было, — почесал Анимподист за ухом. — Лично из своего кармана платил штраф.

— Большой? — поинтересовался Корецкий.

— Твоих отпускных не хватит.

— Переберем, чего уж там, — первым поднялся Витек. — Раз надо — переберем. Хоть по горло в воде, а? Только заботы бригадирской не вижу. Чем отогреваться будем-то? Чай, поди, не возьмет…

— Найдем, ребятки, будьте спокойны. — Шелегеда хитро подмигнул.

В бригаде трудно что-либо скрыть друг от друга, а тем более бутылочную продукцию. Витек первым выразил сомнение.

— Согревающее будет, — успокоил Шелегеда.

— Ну-у! Это пока в город, пока оттуда… — недовольно протянул Витек.

— А вы хотели, чтоб прямо с берега?

Антонишин тем временем поднял якорь, Савелий с шестом занял свое место на носу, Слава Фиалетов отчалил на лодке к катеру. Начался отлив. Надо успеть, пока отлив не набрал силу — тогда придется тянуть кунгас по тросу вдоль Центрального. А сейчас парни разобрали шесты и плавно ввели кунгас в невод. Оба его садка кипели словно вода в бурлящем котле.

— А? Каково? — шумно радовался Витек и весело поглядывал на лица рыбаков.

В кунгасе приумолкли — такого улова в неводе никто не мог даже предполагать. Шелегеда — и тот удивленно покачал головой. А Дьячков потуже затянул ремень и удовлетворенно потирал руки.

Миновав «секретку», рыбаки ухватили дель и потянули. Какое там! Она вогнулась внутрь гигантским свинцовым булыжником.

— Не, ребята, — сказал Шелегеда. — Не взять нам этот улов. Анимподист, выпусти треть садка с носа. Вторым заходом возьмем.

Так и сделали. Дель стало тянуть легче, но перед самой рамой пришлось еще часть рыбы выпустить.

Вода в кунгасе тем временем прибывала.

Набили раму. И снова дель свинцовой тяжестью прогнулась вниз. Кета шла валом. Рыбины лезли друг на друга, валились на бок, снизу подпирали новые.

— Давай, гладиаторы, давай! — орал возбужденный Шелегеда. — Четверть плана сделаем.

Очень хотелось курить, но сигареты превратились в сплошное месиво.

Витек скинул резиновую куртку, разделся до пояса.

— Ты что, спятил?

— Один черт, все равно скоро по горло будет.

Тело у Витька худощавое, мускулистое. На плечах бугры мышц, руки перевиты изящной мускулатурой, спина — словно два сложенных крыла.

— Культуризмом занимался? — спросил Корецкий. — Я тоже немного…

— Трудизмом, а не культуризмом. Слыхал про такое? — Витек стеснялся своего тела и подобные расспросы не мог переносить.

— Ну уж! — усомнился Том. — Трудизм развивает мускулы неравномерно, что-то одно.

Разделся Савелий. Все дружно заржали, глянув на его хилое и бледное тело.

— А что, тоже гладиатор, — заступился бригадир. — Правда, в засушенном виде.

Все снова засмеялись.

Действительно, работать стало теплее, и солнце, будто жалея рыбаков, палило по-материковски.

Шелегеда распорядился нагруженную раму отвести в сторону и подготовить вторую. Забили вторую. Вода в кунгасе прибывала.

Вполне можно было забить и третью раму, но Шелегеда знал: не разгрузишь правый садок, начнется прилив, и рыба попрет в него. А там и так до самого верха.

Никому не хотелось верить, что придется перебирать и правый садок. Прошло почти шесть часов, как рыбаки вышли из палатки. Нестерпимо хотелось пить.

— Глядите, гладиаторы, сами. Можем правый садок не перебирать, тогда придется распустить шов, выпустить рыбу. Иначе задохнется.

— Да чего там, давай, — еле ворочая языком, пробормотал посеревший от усталости Том Корецкий.

— Ну так как? Решайте! Вода прибывает, — торопил Шелегеда.

— Сделаем, — ответил за всех Корецкий, — может, такого случая не будет.

Еще набили две рамы. Вода поднялась выше пояса. На это уже никто не обращал внимания — будь что будет.

Шелегеда переговаривался со Славой, кому сопровождать рамы на рыббазу. Четыре рамы! До вечера не управиться.

— Я бы с Савелием пошел. Привык уже, — предложил Антонишин.

— Нет, он дежурил ночью. Надо другого.

Савелий Водичка чуть не заплакал слезами благодарности. Он-то знал, что если его пошлют на рыббазу, он скорее утопится, чем прыгнет на раму. Одна мысль сверлила мозг — спать, спать, спать!

— Витька надо, он выдержит.

— Я-то выдержу, да не пойду, — огрызнулся Витек.

— Почему?

— Не пойду, и все. Лучше в следующий раз повезу хоть двадцать рам. Да и ужин надо готовить, я же повар…

— Есть консервы…

— Сказал, не пойду. В другой раз — пожалуйста!

Дьячков хлопнул себя по лбу:

— Все ясно! Хочет, бригадир, удостовериться, сдержишь ты слово или нет.

Вспомнили об обещанной водке.

— Твою долю оставим, не волнуйся…

— Да-а-а, — с недоверием протянул Витек, — знаю я вас…

— Давай пойду я, — сказал Омельчук, — мне все равно нельзя пить, я спортом занимаюсь.

Витек молитвенно развел руки, надвинулся на Омельчука, причитая:

— Родной ты мой! Господи, да что же это такое делается?! Господи, да как же это?! Откуда такие люди берутся? — И вдруг во все горло заорал, выпятив свою атлетическую грудь:

Я другой такой страны не знаю-ю-ю,

Где так вольно-о-о дышит челове-е-ек.

Савелий устало улыбнулся — отличный парень, Витек.

— А с ним пойдет Том Корецкий, — сказал Шелегеда. — Он у нас пока все находился в резерве главного командования.

Корецкий плотно сжал губы, но ничего не сказал.

Пошел прилив, и рыбаки насколько могли подтянули кунгас на сушу.

— В полный отлив займемся ремонтом.

Нноко суетился в палатке. Посередине обеденного стола мерцающе поблескивала плотным товарищеским кружком компания прозрачных бутылок.

Рыбаки радостно потерли руки. Из огромной кастрюли исходил густой мясной запах.

— Откуда?

— Оттуда, оттуда, — объяснял с сияющим видом Нноко.

— Неужели в город успел смотаться? Вот так Нноко! Мы тебя на руках будем носить, только почаще устраивай нам такие подарочки.

— Часто нельзя, голова будет дурной. А маленько — очень хорошо! — И он сладко зажмурил глаза.

Водка взяла мгновенно. Савелий, поднося ложку ко рту, вдруг раздумал, развернулся, полез на нары, но, не дотянув до своего угла, замер поперек антонишинского матраса.

— Минус один, — зафиксировал этот факт Шелегеда и разлил всем по второму разу.

— Да и я затухаю, извините, — пробормотал Витек и полез следом за Савелием.

— Э-эх, а еще гладиатор, — упрекнул кто-то незлобиво.

Через несколько минут палатка заколыхалась от разноголосого храпа. Только Нноко бесшумно ходил вокруг стола, собирая посуду. Подросший Сынок возился в углу с чьим-то ботинком. Стан спал.

Минус палатка

Слава Фиалетов, Омельчук и Корецкий явились поздно ночью. Шелегеда пересчитал квитанции — до половины плана не хватало девяноста центнеров. Он глянул на перевернутый кунгас. С полным отливом был объявлен аврал. Посудину перевернули на бок, укрепили подпорками. И всем сразу открылась причина течи — все днище кунгаса и низ бортов были испещрены глубокими ломаными расколами, кое-где отвалился гудрон, обнажив темную древесину.

— Гудрон! Гудрон чем размешивали? — рявкнул бригадир и в волнении часто-часто заморгал. Савелий похолодел.

— Как чем? — робко переспросил он. — Палкой. Как ее — квачей, что ли?

Бригадир шваркнул ладонью о днище кунгаса. Казалось, что с ним сейчас случится припадок. Он скрипнул зубами и тихо проговорил:

— Сева, не придуривайся. Я спрашиваю, гудрон вы разводили соляркой?

— Мы спросили у ребят с соседнего кунгаса, как ты велел, — вмешался Антонишин, отчаянно крутя шеей. — Они ничего не сказали про солярку.

— У кого спрашивали?

— А такой кудлатый, здоровый парень…

Шелегеда усмехнулся:

— Тогда все ясно. Э-эх! Как вы про солярку-то забыли?

Случись это в начале путины — несдобровать бы ни Савелию, ни Антонишину. Но сейчас ни у кого не появилось желание даже обругать виновников. Лишь Корецкий громко вздохнул и махнул рукой:

— Господи, куда я попал!

Бригадир распорядился сколоть старый гудрон. Славу отправил в колхоз за паяльными лампами.

Шелегеда перевел взгляд на невод — можно снова начинать переборку. Он размышлял: часов через пять начнется прилив, за это время с кунгасом никак не управиться. Значит, надо выволакивать его на берег, чтобы схватился гудрон. Но восьмерым такую махину не осилить, а трактор сюда не пройдет. Это раз. Что делать с рыбой в садках? Закрыть «секретки»? Рука не поднимется. Такого еще, наверное, за всю историю путины не было, чтобы сознательно не пустить рыбу в невод. Но ведь иначе погибнет. И этого никто не простит. В любом случае пока ясно одно — «хвост» первого массового хода кеты упущен. Второй начнется, может быть, через неделю, он будет значительно слабее, а третьего вообще можно не дождаться.

Слава вернулся с Николаем Захаровичем. Не поздоровавшись, Чаквария быстро направился к кунгасу. В молчании столпились все рыбаки.

— Поздравляю, дорогой! — раздраженно бросил Чаквария бригадиру. — Голову мне за вас снесут.

— Надо успеть осмолить до прилива, — сказал Шелегеда. — «Секретки» невода придется закрыть…

— Что-о?! Слушай, ты соображаешь, что говоришь, дорогой?

— Есть выход, не горячись, Николай Захарович, — как всегда улыбаясь, произнес Анимподист. — Вези людей с тех бригад, пусть выбирают. А мы кунгасом займемся.

— Ну уж тихо! — Шелегеда даже слегка побледнел. — За невод отвечаю лично я, и чужим людям на нем делать нечего. На мне он висит, понял? Четырнадцать тысяч!

— Да погоди, погоди, — Чаквария легонько хлопнул бригадира по плечу. — Анимподист дело говорит. Иного-то выхода нет. Сам буду с ними. Я тоже отвечаю за невод. Пойми, Гриша, у тебя выходит по принципу: ни себе, ни людям. Так, что ли?

— Кому рыба зачтется?

— Действительно, кому? — подхватил Корецкий.

— Тем, кто будет перебирать. — Инженер вдавил окурок носком сапога.

— Может, пятьдесят на пятьдесят? — предложил Корецкий.

— Без «может». Это не частная лавочка, а государственный колхоз.

— Именно, — подтвердил Витек.

Загудели «паялки», запылал костер.

До того как подступила первая приливная волна, все же успели осмолить корму и часть днища. Потом осторожно спустили кунгас на воду. Почерневшие от сажи и усталости, рыбаки бухнулись на нары. И если бы опять не Ннокко — лечь им без горячей пищи.

А ночью поднялся шторм. Еще с вечера теплоходы потянулись с моря в реку, Нноко решил разбудить Шелегеду.

— Кунгас надо тащить дальше от берега. Большой ветер будет, бросит на камни. Тогда — камака, смерть!

Бригадир с трудом разбудил Славу, и они вдвоем отбуксировали кунгас подальше от берега, бросили якорь.

Шелегеда, поглядывая на зловещие тучи, мрачнел. Славе посоветовал увести катер под укрытие Нерпичьей косы. Вместе с Нноко они убрали с берега все, что могло унести в море, и разбудили дежурного — Антонишина.

Первые удары ветра рванули палатку. Неровно сыпанул дождь, жестко захлопал брезентовые потолок. Сынок забился под нары, тихонько заскулил. Неожиданно загрохотало гофрированное железо на кухне, зазвенело и покатилось с обрыва ведро. Шелегеда засветил керосиновую лампу. Никто не проснулся. Савелий то и дело вскидывал во сне руками — у него давно болели кисти и локти. Шелегеда вспомнил, как у него самого тоже ныли руки и как он, по рассказам ребят, тоже махался во сне. «Профессиональная болезнь, — усмехнулся бригадир. — И ничего с этим не поделаешь».

Он накинул куртку с капюшоном, вышел из палатки и тут вспомнил о Розе, приемщице с рыббазы. Это был последний, так сказать, запасной вариант. Не очень надежный, но все же… Подумав о Людмиле, Шелегеда поморщился — как она там? Людмила здесь ни при чем — только Роза могла спасти дело.

У завала плавника вспыхнул слабый огонь, погас, — снова сверкнул. «Костер или фонарик. Кто там может быть? Ах, да омельчуковская блондинка. Неужели и в эту погоду пришла? А где он?» Шелегеда заглянул в палатку. Омельчук лежал навзничь, неловко подвернув руку. Бригадир толкнул его и тихо сказал: «Твоя пришла». Омельчук вздрогнул, испуганно выкатил глаза, не соображая в эту минуту, где они что с ним…

— А-а, ясно. Надо же, проспал… — Он быстро оделся, прислуживаясь. — Что это?

— Шторм. Идите на кухню. Да выспись сам. Завтра работенка еще та предстоит…

Гулко тукались о прибрежные камни пустые железные бочки, волны сжато разбивались о крутой подъем, вымывая комья глины. Что делалось там на неводе, понять было невозможно — все утонуло в чернильной бурлящей тьме. Над палаткой со звоном прошелестел железный лист… Еще один, отметил бригадир. К утру кухня может оказаться без крыши.

Спускаться вниз было опасно. Шелегеда услышал среди грохота и рева тяжелый глухой удар о землю, треск.

— Минус кунгас, — вслух пробормотал Шелегеда и бессильно растянулся на нарах. — Сколько всяких препятствий! Черт дернул отдать кунгас ремонтировать этим двум недотепам!

Бригадир забылся тяжелым сном.

К утру шторм поутих, начался отлив. Рыбаки спустились по развороченному трапу. Вдали уже маячил колхозный катер. Теплоходы медленно скользили вниз, к морю. Было пасмурной зябко. По берегу белели вразброс ровные стандартные рейки — видимо, смыло с плашкоута. Тускло блестели бутылки, боком к воде кое-где чернели металлические бочки. Кунгас лежал днищем вверх, стальной якорный трос струной уходил в воду. Значит, не оборвало, а волокло по дну. Это хорошо, иначе бы разбило вдребезги. Но радоваться рано — середина борта расщеплена о крутолобую, выступающую из-под берега ледяную линзу. Гудрон содран.

Чаквария с красными от бессонницы глазами ходил вокруг кунгаса, заглядывал внутрь.

— Можно сказать, повезло. Борт заделаем жестью. Давайте, друзья, за дело! Сейчас появятся рыбаки — начнем перебирать наш невод.

— Николай Захарович, ведь морпорт обещал новый кунгас.

— Нового, ребята, не будет. Его отдали соседнему колхозу — там у них весь флот штормом побило.

Появился катер с людьми из другой бригады.

К Савелию подошел кудлатый парень:

— Чего тут у вас стряслось?

— Да с кунгасом мучаемся.

Рыбак тряхнул могучей шапкой волос:

— Не переживай. На путине всякое бывает. Поможем.

Том Корецкий не выдержал:

— Помощнички нашлись — в свой карман.

— Кто же виноват?

— Не подвернись ты им под руку в тот момент, все бы иначе было, — сухо произнес Корецкий.

— А я при чем?

Корецкий безнадежно махнул рукой.

— Что сейчас говорить? В гудрон надо было солярку добавить — вот и весь секрет.

— Ну, а я-то при чем? — обиженно напирал кудлатый. — Не я же варил гудрон.

— Кончайте! За дело! — вмешался Шелегеда.

Стараясь не смотреть, как соседи орудуют на своем кунгасе в их неводе, рыбаки начали заделывать пробоину. Спилили края, приколотили толстый лист железа, залили гудроном, а сверху обтянули куском толстого брезента. Молчали. Лишь Корецкий, орудуя паяльной лампой, время от времени сообщал:

— Вторую раму загружают… — За третью взялись, черти.

Антонишин не выдержал:

— Да замолчи ты! Жалко рыбу?

— Наша ведь.

— Не обеднеем.

— И действительно, — согласился Витек, — свое мы еще успеем взять.

Соседи уехали поздно, приставать к берегу не стали, лишь помахали издали. К этому времени кунгас, залатанный с одного борта, уже плескался на воде.

Прощаясь, инженер сообщил, что послезавтра День рыбака и колхоз выделил каждой бригаде по бочонку пива, приедет колхозная агиткультбригада…

Ребята спохватились: а и точно, на носу их праздник! За событиями минувших дней забылось все. Савелий вспомнил о своем обещании, данном Илоне. Завтра вечером он увидит ее.

Бессонницы Шелегеда не знал. Он не помнил этого состояния, если не брать в счет те далекие и уже полузабытые ночи на больничной койке, когда пробитое сердце, крича от боли, нескончаемо терзало и разрывало все тело.

Шелегеда не знал бессонницы, потому что сон был необходимым продолжением дневной работы. А работу он любил. Работал с остервенением и спал с таким же остервенением. К людям, страдающим бессонницей, Шелегеда относился почти враждебно. «Человека труда, — решил он однажды, — можно определить потому, как тот спит. Упал — и замертво! А эти, которые с разными мигренями в голове, точно акробаты в цирке — и так и эдак вертятся. Вот вся энергия и выходит. Какая после работа?» Он любил эти свои мысли, хотя вслух их еще не высказывал. Не было повода.

В детстве отец рассказывал, что некоторые кулаки из его деревни устраивали новым работникам одно испытание. Оно было до смешного простым и приятным. Человека усаживали за стол с разной едой в очень большом количестве. По аппетиту и манере поглощать пищу определялись трудовые способности работника. Хм, а если попадались профессиональные, так сказать, обжоры и лентяи? Нет, человек виден по сну.

Ворочаясь на жестких нарах, Шелегеда машинально прислушивался к разным звукам окружающего мира: храпу ребят, похлопыванию стен палатки, равномерному прибою морской волны. Прошедший день обрывочно прокатывался через его мозг, словно через сито, отделяя крупицы главных событий от ничего не значащей пыли обыденности. Главным, конечно, была переборка невода ребятами из соседних бригад. Под носом черпали улов, а значит, и деньги, чужие руки. Каково? Может быть, это обстоятельство ввергло Шелегеду в непривычное состояние бессонницы? Или что другое?

Почти всегда, сколько себя помнит, Шелегеда был добытчиком-одиночкой. Стоял ли у станка, долбил ли траншею, ловил ли нельму на дальних озерах… Всюду он был один на один со своим делом. От него самого, от его мышц и умения, зависел заработок. Он один видел вертящееся перед глазами сверло станка, отполированную «ладонь» лопаты или острие лома, ячеи рыбной сетки… Остальное интересовало постольку-поскольку. И даже эту бригаду Шелегеда считал как бы продолжением себя: они были помощниками в его главном деле, так сказать, подсобным инструментом.

Ох, как не любил Григорий Степанович подобные рассуждения. Все способы хороши, лишь бы они служили главной цели и не противоречили Уголовному кодексу. Мораль и право — это для других, это гасит намерения, стушевывает результат и… и рождает бессонницу. Но что же сегодня его так мучает?

Подумаешь, четыре рамы с уловом! Это неприятно, но это можно наверстать. Вот оно что — Шелегеда открыл глаза. Кто-то там на берегу бросил фразу: «Мужик еще тот, своего не упустит». Шелегеда усмехнулся: «Все упирают на личный карман. А сами?» Потом он обратился к мыслям более приятным, о скорых переменах в своей жизни. Это было его тайной слабостью. Он мог даже во время разговора с другими переноситься в голубоватое будущее, расцвеченное яркими красками лета средней полосы России. Может быть, это была просто тоска северянина по местам своего детства?

…Значит так, вокруг будет лес, речка или еще лучше — карасиное озеро. Обязательно карасиное, потому что вся остальная рыба ему порядком надоела, а карасей на Чукотке не водится. Пасека, соответственно огород. Домишко можно купить на снос — так дешевле, а уж до ума он его доведет сам. Хорошо бы еще и лошадкой обзавестись — на выезд, скотиной кой-какой. А что — и это можно. Пасека, между прочим, это те же деньги. Притом, говорят, немалые. Шелегеда вздохнул. Он зябко поежился и вспомнил вдруг то, что, возможно, и было причиной его сегодняшней бессонницы, — радиопередача по «Спидоле» о каком-то Мостопоезде. Он услышал имя своего давнего дружка по ФЗО, Тольки Черепанова. Продолжая думать о нем, Шелегеда вначале как-то отстраненно почувствовав в себе былую тоску по новым краям, тоску по лихорадочной работе. На мгновение привиделись ему горячие масленые шпалы, знойный день и мокрые от пота майки на загорелых спинах, прокаленные солнцем лица ребят. В одном из них он снова узнал Толяна, милого Толяна. Эх, Толька, черт железный! Он словно бы сошел с тех далеких и неведомых двадцатых годов, которые вызывали в них тогда жгучую зависть. Толян, Толян! Помнишь ли тот безыменный мосток возле Енисея — их самый первый мост! Не кто иной, а они, они уберегли его от мощных паводковых вод способом довольно рисковым, въехав на вздрагивающий настил своими тяжелыми тракторами. Это ведь Толян, а не он, лег под колеса скользящего на гололеде автобуса… Это Толя, а не он так яростно и так неумело защищал попавшего в беду прораба… Это он любил поутру собирать для своей Нюрки сибирские цветы жарки… Во всем он был постоянен — и в любви, и в деле. Ничего и никого не признавал, кроме родного Мостопоезда! Так и колесит до сих пор по всему Союзу. Ну разве это жизнь? Звал ведь, звал его на Чукотку, сманивая то местной охотой, то деньгами. Ни в какую! Хорошо бы прожить вместе всю жизнь, делая одно дело, помогая друг другу, радуясь одним радостям и переживая одни беды! Да что-то еще сказали о его награде — ордене… «А тут и медаль не дадут», — впервые завистливо шевельнулась в Шелегеде честолюбивая мыслишка. А сколько «пахал», замерзал, голодал на благо родного колхоза!

Размышления Шелегеды прервал внезапный и частый стук капель о брезент палатки. Неужели опять дождь? Он сел на нарах и сидел до тех пор, пока все вокруг не превратилось в сплошную мельничную грохотушку. Казалось, еще секунда — и палатка разлетится в клочья.

Бригадир спрыгнул, ткнулся в окошко, наглухо запечатанное непробиваемой ревущей темью.

После вчерашнего шторма только он обратил внимание на еле приметную трещинку. Извилистым пунктиром пересекла она весь стан до самого порога кухни. Бригадир знал, какой бедой может обернуться эта слабо приметная нить, но делиться своими тревогами не стал даже с Анимподистом Дьячковым. Дьячков тоже проснулся и обеспокоенно посматривал на потолок, откуда срывались частые мерцающие капли воды. Шелегеда прибавил в лампе света. Она слегка качнулась, дрогнул и зарябил язычок пламени. Вот, чего больше всего боялся бригадир.

— Подя, — сказал он тихо, — как бы нам всем не пришлось искупаться в море. Может, разбудим ребят? На всякий пожарный… Чует сердце, этот ливень даст прикурить.

— Вперво, что ли? — Анимподист зевнул.

— Берег оползает. Я еще вчера заметил…

— Что же молчал, чудак? — Дьячков прислушался к грохочущему пространству. — Все может быть. Мы висим на козырьке. Еще этого нам не хватало. — Анимподист ругнулся и толкнул рядом лежащего Антонишина. — Эй, Антонио, хватит спать!

Начал трясти ребят Шелегеда:

— Подъем! Подъем! Одевайтесь, гладиаторы…

Раздались недовольные восклицания, расспросы, сонливая ругань. Лишь Корецкий соскочил мгновенно и начал молча и быстро одеваться.

По накренившейся лампе Шелегеда опять понял, что дощатый каркас с настилом, на котором покоилась палатка, снова стронулся береговым краем вниз. Тогда он заорал во всю глотку:

— Какого черта телитесь! Я вам говорю, я приказываю! Убирайтесь отсюда, если хотите жить! — И уже тише добавил. — Берег, глупые, рушится, маленькое землетрясение…

Дрогнул и заскрипел каркас, лампа мигнула.

— Полундра, ребята! — весело заблажил Витек Варфоломеев. — Где наша не пропадала! Спасай Сынка! — Он схватил за шиворот собачонку и нерешительно топтался на месте.

— Дурень, сапоги надень, — сказал Савелий, сам лихорадочно застегивая куртку с капюшоном.

Том Корецкий уже сворачивал матрас. Один за другим из палатки в водяную жуткую темень выскакивали рыбаки, но потом возвращались, чтобы схватить первую попавшуюся вещь.

— Бригадир, бумаги не забудь! — крикнул напоследок Корецкий. Его слова потонули в грохоте ломающихся досок. Сквозь лопнувший брезент хлынули потоки воды. Шелегеда старался удержать лампу, прикрывая ее полой куртки — без света начнется бестолковая суматоха. Он различил сквозь эту мешанину звуков глухие шлепающие удары, словно замедленные взрывы. Вздрагивал пол. Все ясно — от берега начали отваливаться и бухать в море куски. Мелькнула мысль о палатке Славки Фиалетова. Ее, по-видимому, давным-давно смяло. Хорошо, что капитан еще с вечера отпросился домой помогать жене собрать только что купленный мебельный гарнитур. «Ну, Славка, целуй свой шкаф!..»

— Бригадир, квитанции! — опять закричал Корецкий.

Шелегеда, стараясь подольше сохранить свет лампы, отступил боком в угол, чтобы сорвать с гвоздя портфель, и в этот момент раздался угрожающий треск, нары поползли вверх, палатка, медленно опрокинувшись на бок, тяжело загрохотала с крутого обрыва. Шелегеда инстинктивно отбросил лампу и закрыл голову руками.

Корецкий метнулся к кухне. Мокрые фигуры рыбаков жались к холодной плите.

— Минус палатка? — спросил Витек.

— Минус бригадир, — поправил Корецкий.

Всегда невозмутимый Дьячков сгреб за грудки Тома:

— Что? Что ты сказал? Вы же там вместе были…

— Я успел выскочить. Он… там.

Быстрый на реакцию Витек Варфоломеев уже искал в свалке вещей капроновый трос. Остальные пока бестолково галдели, вглядываясь туда, где гудело море. Антонишин решительно шагнул к выходу и сразу растворился в ночи.

— Куда же ты? Подожди! — закричал Витек, наматывая на локоть трос. — Там провал…

Анимподист включил фонарь:

— Сидите на месте. Без паники. Кухня тоже может улюлюкнуться — смотрите в оба. Внизу делать всем нечего. Витек, ты держи трос, я попробую спуститься. Боюсь, Антонио тоже загремел. Расшибиться о ледяную линзу — в два счета.

Савелий забыл о холоде и мокрой одежде. Надо что-то делать, нельзя же стоять ждать.

Мысленно он восхитился мгновенным поступком Антонио — молодец, не раздумывал.

Крошечная кухонька, сработанная мастеровыми руками печальной памяти Бенедикта Бенедиктовича, стойко переносила ветровые удары разбушевавшейся стихии. Оползни шлепались сверху, прогибая стенку из гофрированного железа. Неожиданно от плиты грохнулся угловой кирпич, сдвинулось колено жестяной трубы. Куда же бежать? Где спасаться? Савелий подумал об автомобильной дороге наверху. Еще в начале путины его всегда удивляли телеграфные столбы, поставленные возле самой кромки обрыва. Некоторые даже накренились к морю, поддерживаемые лишь проводами. Кто их мог так близко вкопать у обрыва? Вот оно что — берег с годами отступал, покоряясь разрушительной силе моря и дождя.

Незаметно истаивала ночь, обещая скорый рассвет. Приутих ветер, ливень поубавил силы, уступив место частой белесой мороси. За эти минуты произошло немало событий. Витек Варфоломеев подождал, пока спустится Дьячков. Как только канат ослаб, он вручил конец Омельчуку и тоже нырнул за Анимподистом.

— Ну что там? — кричали взволнованные рыбаки.

Через некоторое время раздался голос Дьячкова:

— Одного нашли. Помогите Антонио!

Антонишин рассчитывал на ощупь сползти к морю, но глинистый слой почвы стремительно пополз вниз. Левая нога резко ударилась о что-то твердое и скользкое. Сильная боль в лодыжке заставила перевернуться на бок; он распластался всем телом и ухватился за ветки уцелевшего кустарника. «Хоть бы не перелом», — Антонио подумал о предстоящем отпуске и строительстве отцовского дома.

Анимподист протянул ему канат, а сам исчез внизу.

Как только Савелий услыхал имя друга, решение пришло сразу — он шагнул к двери. Кто-то схватил его за куртку:

— Куда ты-то? Застудишься…

— Ну уж нет. — Он завис на тросе, нащупывая ногами почву. Это оказалось совсем рядом — свободная рука ткнулась в антонишинскую голову или плечо.

— Привет, старина! Как ты тут? — заорал он в ухо друга.

— Тебя еще не хватало! — прорычал тот. — Нога, черт…

— Давай-ка вместе. Подтягивайся и упирайся мне в плечо. Это мы быстро…

— Отстань со своим плечом, гладиатор нашелся. Сам поберегись, тут камень…

— Помолчи и за плечо не волнуйся, оно тренированное мешками с галькой. — Савелий сполз чуть ниже Антонио, нашел для ноги надежный упор. — Теперь ты подтягивайся, а здоровой ногой мне на плечо…

— Погоди, — прохрипел Антонио, — сам попробую. — Он подтянулся сколько мог, но здоровая нога опять предательски скользнула вниз, и он со стоном рухнул на Савелия.

— Так будешь висеть до утра, — сказал, морщась от удара, Савелий. — Давай, говорю…

Антонишинский ботинок мазнул его по щеке липким холодом, вдавился в ключицу.

— Так. Порядочек. Продержись чуток, я опору найду. Та-ак.

Савелию казалось, что вот-вот хрустнет плечо. Сантиметр за сантиметром они продвигались все выше и выше. Светало вовсю. Омельчук, держась за косяк двери, протягивал им руку. Корецкий обвил вокруг пояса трос и стоял, широко расставив ноги. У Савелия мелькнула мысль: «Вот сейчас как раз не хватает одного — чтобы кухня вместе со всеми рухнула вниз. Прощай, отпуск, да здравствует больничная койка или того похуже…»

— Что с бригадиром?

— Витек кричал — порядок.

Когда Корецкий вторично напомнил Шелегеде о квитанциях за сданную рыбу, он удивился — чего орать, сто раз можно было самому сорвать портфель с гвоздя. Три шага — и все дела. Только потом, уже внизу, он сообразил, что Корецкий просто боялся, боялся войти в падающую палатку. Впрочем, ничего в этом удивительного. Не каждый решится… И страх Корецкого, наверное, бессознательно вызвал у Шелегеды чувство превосходства, придал смелости и решительности. Он отступил в угол, вместо того чтобы броситься к выходу, протянул руку за сумкой и тут… Море, однако, смягчило удар. Почти сразу он окунулся в ледяную воду. Ни в одну щель не пробивался хотя бы намек на свет. «Как в ловушке», — подумал Шелегеда и нащупал бревно. Когда-то оно служило вертикальной стойкой палатки, и сейчас покачивалось почти вровень с водой. Мокрое и тяжелое полотнище брезента легло на его спину и голову. Бригадир отдышался, соображая, как быстрее высвободиться из этой западни. Еще вчера он самодовольно хотел сказать Чакварии: «Ну вот, инженер, теперь можно спросить, кто был прав, выбирая это место для постановки невода — такой шторм выдержал…» А главный-то шторм, оказывается, был впереди. Что же теперь вы скажете, уважаемый Григорий Степанович? Списать на стихию? Так ведь предупреждали — и Чаквария, и Дьячков… Шелегеда даже не радовался своему в общем-то удачному падению — могло быть и хуже. Но не это главное, кажется, впервые в жизни он приблизился вплотную к тому, что называют отчаянием. Нет, сам он попадал в передряги похуже. Но всегда был один и отвечал только за себя. И даже тогда, когда, казалось, уже не было никакой надежды. Только один бог знает, как ему удалось выбраться из полыньи на льду Гранитного озера. Никто не знает об этом случае. А теперь? Завтра приедет начальство, начнутся расспросы: как же это вы допустили? Себя и людей чуть не погубили. А ведь предупреждали — нет, легких денежек захотелось… «Что же, вот и закончилась бесславно твоя путина, бригадир», — прошептал он и высморкался. Ему сейчас не хотелось ни двигаться, ни думать больше ни о чем — холод парализовал волю. На боку, где всегда висел нож, он нащупал лишь обрывки ремешков. Полосонуть бы брезентуху — и дело с концом. Его продолжало мотать из стороны в сторону. Собравшись с духом, Шелегеда резко оттолкнулся от бревна и побрел на ощупь, пытаясь сориентироваться. Ага, вот дверь. Вдохнув воздуха, нагнулся и сразу нащупал возле дна ручку. «Везучий ты, черт!» — подумал он о себе. С силой толкнул ее от себя, но волна моментально придавила дверь снова.

«Неужели придется подныривать? Не, этого мне уже не одолеть, придавит дверь — крышка». И вдруг почувствовал, как вода ушла от него, в лицо ударили брызги, мелькнула бледноватая полоска горизонта. В следующую секунду он различил круглое лицо Анимподиста. За его спиной кряхтел еще кто-то, Витек, конечно, — кто больше может?

— Живой, Бугор Иванович? — мягко и ласково произнес Анимподист. — А мы испугались — не утоп бы.

— А ну, дай мне посмотреть на директора, — отталкивал Дьячкова Витек. — О, да тут полный клевективин, — это у него означало «хорошо». — Я всегда говорил, что даже в самом маленьком коллективе обязан быть свой директор. Без директора — все равно что справка без печати. Даже в са-а-амом маленьком… Директор не должен исчезать с лица земли. — Витек тараторил без умолку, помогая вытаскивать Шелегеду из западни.

Бригадир неожиданно оттолкнул его, повернулся и нырнул снова в расплющенную палатку.

— Эй, куда? Гришка…

В ответ услышал сдавленную ругань Шелегеды:

— Квитанции эти дурацкие. Без них нам никак…

— Какие квитанции, чудак! — закричал Анимподист. — Живыми бы выбраться.

Вскоре они тесным кругом столпились возле растопленной и нещадно дымящей печи. Насквозь промокшие, облепленные с ног до головы глиной, дрожащие. Сухая одежда не находилась, зуб не попадал на зуб… Антонишин растирал ушибленную ногу. Анимподист кивнул на него:

— Герой наш — первым бросился спасать, Степаныч. С тебя полагается. Ногу даже повредил, там линза — голову в два счета мог прошибить.

Бригадир молчал, сурово нахмурив брови. Потом сказал:

— Как бы там ни было, надо собираться на переборку.

— Тоже придумал! Какая сейчас переборка? — возмутился Дьячков. — Обсушиться хотя бы.

В иной обстановке бригадир не терпел возражений даже от своего зама. Теперь сказал:

— Как бригада. Ваша рыба — ваши деньги.

Корецкий вяло поддержал:

— Четыре рамы увели из-под носа. Наверстывать надо.

— Не на Луну же увезли — в колхозный карман, — сказал Витек. — Лично с меня на сегодня хватит!

— Правильно, — поддержали его остальные.

— Что с палаткой?

— Пошел отлив. Обсохнет, тогда и увидим.

— Смотреть нечего, — сказал бригадир. — Палатке конец. Считайте, путина закончилась.

— Слава богу! — зевая, проговорил Омельчук.

Дьячков рассмеялся:

— Хорошо вам, чужакам, говорить, а колхозу план нужен.

— Другие бригады наверстают.

— Кстати, за невыполнение плана, минус вычет за палатку, вы получите ноль целых…

Корецкий в волнении даже приподнялся:

— За такие-то мучения? Ну уж извините…

Его хлопнул по плечу Витек:

— Не переживай, дорогой Том, — один будешь ловить, по рыбке, по рыбке…

— Уйду в другую бригаду.

— Так там и ждали! Говорят, меньше кадров — легче руководить. А у нас: меньше в бригаде рыбаков — больше навара каждому.

— Связался я с вами. — зло процедил Корецкий. — Дело не в рыбе.

— Знаем, знаем, в чем дело.

— Да что с вами говорить. Соображенья никакого.

Витек безнадежно махнул рукой, наклонился к задремавшему Савелию и прорычал в ухо:

— На пе-ре-бор-ку-у!

Савелий вздрогнул и механически стал застегивать куртку.

— Во реакция! К концу путины стал настоящим рыбаком.

Бригадир в глубокой и невеселой своей задумчивости проговорил:

— Ладно, ребята. Что-нибудь придумаем. — Он старался придать голосу больше бодрости, но фраза прозвучала устало и грустно.

Ночной ливень преобразил берег. Невозможно было поверить, что все это произошло за одну ночь. Некогда четкий и плавный силуэт ландшафта разорвался глыбами отвалившейся земли с измятым кустарником. Зловеще поблескивали среди провалов и свежих борозд лбы ледяных линз. Однако на удивление персональные палатки остались целыми. Вода окрасилась в буро-желтый цвет. Небо еще хранило тревогу и ярость минувшей ночи, хотя там, за высокой горой Дионисия, уже нарождалось что-то светлое и чистое, будто намек на скорое облегчение.

Невод устоял. Лишь Центральный трос забило водорослями, ветками, корягами, обломками досок. Ближе к «секретке» торчало из воды целое бревно. Еще неизвестно, цела ли сама дель, но в садках рябило, всплескивалось. Значит, есть рыба.

Некогда надежная и уже такая близкая каждому палатка — жилье и крыша рыбаков — превратилась в бесформенную мешанину мокрых брезентовых лоскутьев и сломанных досок.

Парни уныло, точно потерянные, молча бродили среди комьев и глыб вывороченной земли. Слава Фиалетов беспомощно разводил руками:

— А-а… моей палаточки-то нет нигде. Ребята, где она?

Действительно, Славино жилье исчезло бесследно. Очевидно, оно покоилось на дне под общей палаткой.

— Что там у тебя было? — спросил Дьячков.

— Все ерунда. Вот книгу жалко. Про кораблекрушения, Эйдельмана. Не читал?

— Не-а.

— У-у, книга — блеск! Однажды танкер одной фирмы в шторм…

— Погоди про свой танкер. Куртка где твоя, та, с молниями?

— Куртка? Где же ей быть. В палатке осталась.

— Ну вот, а ты про кораблекрушения. Иди на кухню, грейся.

Кухонька уцелела чудом. Ни дать ни взять — ласточкино гнездо на козырьке подземной линзы. Словно Укоризна и Расплата за человеческое легкомыслие.

Со стороны рыббазы затарахтел БМК. Странно, его ждали из колхоза. Со Славкой, конечно же, появится Чаквария, а может, и другое начальство. На берег спрыгнули Константин Генерозов и Владимир Татаринов — бригадиры с других неводов.

Генерозова, на вид тщедушного, сухонького мужичонка, в колхозе уважали и любили все. К нему шли за советом, помощью или просто в гости на чашку чая. Он к тому же слыл отменным печником. И это было немаловажно. В свое время — до появления центрального отопления — Генерозов «утеплил» почти каждую семью. Да и сейчас многие колхозники не отказываются от печек.

Владимир Татаринов — атлетически сложенный крепыш с бакенбардами. Горд и обидчив, суров и горяч. Зимой работает тундровым вездеходчиком, на путине недавно, взамен вышедшего на пенсию чуванца Парфентьева.

Шелегеда настороженно посматривал в глаза прибывшим. Хорошего к себе отношения он не ждал — с чего? Сочувствия — тоже. Тогда зачем они? Прибыли полюбоваться?

— Ну, я так и предполагал, мать честная! — Генерозов закурил. — Здесь при таких ливнях всегда так. Почве цепляться не за что — кругом сплошные линзы. Еще Парфентьев-старик предупреждал.

— А у вас как? — спросил Шелегеда.

— Нормально, берег пологий, — ответил Татаринов. — Все нормально, только рыбешки маловато. У вас вон опять полные садки, только черпай.

Шелегеда нахмурился, уловив в словах бригадира вполне понятный намек, но промолчал, якобы разглядывая что-то на пустом горизонте.

Генерозов прошелся по берегу, пнул торчащий угол палатки.

— Потрепало, ребята, вас. Ну, да ничего. У меня, помнится, баржой невод изорвало. А все равно — план дали.

— Это как же? Новый ставили?

— Нет, из обрывков сшили ставные сети, бредень был. Помучились, конечно.

Он подошел к Шелегеде, положил на плечо руку:

— Вот что, Гриша, я скажу. Самим вам тут не управиться, да и некогда. Вы берите рыбу, а мои ребята и татаринские что-нибудь придумают с жильем.

Татаринов, поигрывая улыбкой, великодушно произнес:

— Готовь, бригадир, ужин.

— Да уж накормим, еды не жалко, — просветленно сказал Шелегеда, еще до конца не осознав услышанное.

Оба бригадира направились к катеру, но Генерозов в последнюю минуту вернулся, порылся в нагрудном кармане:

— Чуть не забыл. Вот. — Он протянул сложенные бумажки. — Квитанции за вчерашнюю рыбу.

— Какие квитанции? — Шелегеда, как обычно в волнении, часто заморгал.

— Рыба-то из твоего невода? Из твоего. Закон промысловиков, бери.

Шелегеда растерянно смотрел то на бумажки, то на удалявшуюся сутулую фигуру Генерозова. Подошли рыбаки.

— А ну-ка. — Корецкий внимательно изучил документы, зачем-то даже посмотрел сквозь них на свет, чем вызвал откровенный смех ребят.

— Водяные знаки в порядке?

— На зуб попробуй, может, фальшивые.

Корецкий недоуменно пожал плечами:

— Жест красивый. В духе, так сказать, нашего времени. Но у них у самих — кот наплакал. Не понять.

— Как же, понять невозможно, — передразнил его Витек Варфоломеев.

— Ребята, на переборку! — весело распорядился бригадир. События минувшей ночи, визит бригадиров, квитанции — все это сплелось в его сознании в единый сложный комок чувств. Работа Чакварии, решил он поначалу. Сами бригадиры вряд ли бы заявились. А при чем тут Чаквария? Разве ему нет дела до других бригад? Там обстановка сложнее. Это он, Шелегеда, в любом случае даст план — даже без этих четырех рам. А они — еще как сказать. Значит, Генерозов сагитировал? Шелегеда с теплотой подумал об этом чудаковатом мужичке, который, казалось, затем и на свет появился, чтобы непрестанно и без устали помогать другим.

Раздумья о Генерозове неожиданно вызвали в его памяти образ старого мастера ФЗО деда Капитоныча, добрейшего человека, которого все звали на свой лад — Капитаныч. Это он, уходя на пенсию, раздарил ребятам весь свой фирменный инструмент. До сих пор Шелегеда хранит маленькие никелированные тисочки. А его дружок по Мостопоезду? А его первая любовь буфетчица Лида? «Ну вот, всех хороших людей вспомнил, — подумал Шелегеда. — Да нет, не всех, наверное. Был еще начальник Мостопоезда Боков — суровый, но справедливый человек, Равтытагин… Да и Чаквария мужик еще тот».

Шелегеда окинул взглядом Лососевую реку, своих парней. Они расторопно, без суеты усаживались в лодку. И сделалось ему вдруг светло и спокойно, словно не было ни штормовой ночи, ни разбитого кунгаса. Оставалась привольная и знакомая работа.

Вскоре прибыла помощь. Из старья и плавника сообща сколотили новый каркас, правда, почти вдвое меньше старого. Установить его пришлось еще выше прежней палатки, на щебнистой терраске. Кухню не тронули — как-нибудь перебьются. Чаквария разыскал на складе весь залатанный, но все еще крепкий брезент.

Вечером наскоро отпраздновали новоселье. Гости были на удивление вежливы, похвальным словом отозвались о еде, слегка выпили, но от второй рюмки отказались. Парень, сидящий рядом с Савелием, по прозвищу Кудлатый — все же не удержался, подмигнул ему и тихо спросил:

— Солярочку-то в гудрон теперь не забудешь подливать?

Савелий не стал развивать эту взрывчатую тему, вспомнив приказ Шелегеды — со спорами не возникать. Видимо, соответствующая работа была проведена и среди гостей.

День рыбака

День рыбака на путине объединяет людей самых разных профессий, занятых в данный момент отловом или обработкой рыбы. И потом, в последующие годы, тот, кто когда-то работал на путине, в этот день справедливо почувствует свою, пусть малую, но все же причастность к рыбацкому, такому трудному и такому азартному делу.

Застегивая широкий ремень с тяжелым ножом, деловито натягивая оранжевый костюм, Савелий с радостью отметил — все у него, оказывается, получается ладно и уверенно: портянки за ночь хорошо просохли, печь растопилась скоро, умывальник полон свежей воды… Сколько было путаницы из-за этих мелочей, ссор в первые дни!

Радовал и кунгас. Он покачивался на легкой волне, высоко задирая нос. В невод вошли плавно, ни разу не зацепившись за дель.

Одним словом, День рыбака! И этот бочонок пива… Уже много лет в городке строился пивзавод. Из Магадана и Москвы отпускники и командированные непременно прихватывали авоськи с пивом — самый желанный напиток! Ждали своего. А потом неожиданно выяснилось, что местная тундровая вода не годится для приготовления пива. Сколько страстей, споров, разочарований! Но нет, нашли какой-то выход, обещали сдать завод в самое ближайшее время. Выходило как раз к Дню рыбака. Конечно же, колхоз договорился: первое пиво — на путину.

Развивая пивную тему, каждый все же отметил про себя: в садке рыбы — с гулькин нос.

Это несколько омрачило настроение, особенно у Савелия и Антонишина, Ведь по их вине упустили «хвост» первого хода. А Шелегеда снова подумал о приемщице Розе. Эх, если бы это было в прошлом году, когда он еще не был знаком с Людмилой…

Раму повел Шелегеда. С ним Савелий. Они уже привыкли друг к другу. Шелегеде в этом нескладном пареньке в очках нравилась какая-то незащищенность, во многом наивное, еще совсем детское восприятие жизни. Он с усмешкой вспоминал, как Савелий впервые со страхом прыгал на раму, как неловко, но с величайшей старательностью перебирал дель. «Научился, чертяка, рыбацкому делу». Шелегеда с горечью вдруг подумал, что вот закончится путина и разбредутся кто куда парни. И Савелий исчезнет со своим фотоаппаратом. Не было в жизни у Шелегеды такого ученика, которому бы он мог передать умение своих рук.

Савелий неосознанно подражал Шелегеде во всем. Побаивался его крутого нрава, резкого слова, а все равно тянулся к нему и не раз себя спрашивал: «А вдруг бы ему доверили бригаду рыбаков. Здорово и страшно!»

На рыббазе вовсю готовились к празднику: на клубе появился лозунг и громкоговоритель, у магазина разгружалась машина, и там мелькали картонные ящики с болгарским сухим вином. Окна общежитий сверкали чистотой и белоснежными занавесками.

Савелия в комнату, где жила Илона, не пустили. Она вышла сама — в простеньком халате, с бигуди под косынкой. Оказывается, сегодня ей работать во вторую смену. Но есть еще надежда: если не будет рыбы, вторая смена тоже попадет в клуб на вечер. Савелий успокоил: если у них нет рыбы, то в других бригадах подавно, и сами они будут делать переборку не раньше рассвета следующего дня.

Мимо них пробежала тетя Маня, подмигнула Савелию:

— Чего не приглашаете? Сегодня бы в самый раз…

— Мало тебе? Помолчи, — упрекнула ее Илона.

А Шелегеда сидел в маленьком кабинетике приемщицы рыбы. Дежурила Роза. Она принялась выписывать квитанции, но Шелегеда остановил ее жестом руки и ласково-нахально заглянул в глаза молодой женщины:

— Как поживаешь?

— Ты чего это — удивилась та и серьезно посмотрела на бригадира.

— Да вот все работа, работа… Поговорить недосуг, — начал туманно Шелегеда, — не виделись мы с тобой, считай, год?

— Хотел бы, зимой нашел. Я тут живу, адрес знаешь…

— Зимой я на подледном был.

— Ну, а я при чем?

— Замуж, слыхал, собираешься? — наугад бухнул Шелегеда.

— За-амуж? — протянула Роза. — Да где их взять-то, мужей? У нас зимой на всю базу три калеки…

— Город под боком.

— Погоди, а чего это ты заинтересовался моей судьбой? Надо — найду, не уродина.

— Да уж что не уродина — это точно, — Шелегеда взял ее руку в свою. — Увидел — аж заныло в груди.

— Что, Гриша, опять плохо с рыбой? — засмеялась Роза.

— Ну, ты уж скажешь! — обиделся Шелегеда. — При чем тут рыба? Я к тебе пришел. Будешь сегодня после танцев дома?

— Почему после танцев? Я на танцах буду, приходи. Такой знаменитости, как ты, ни одна девушка не откажет.

— Даже ты?

— Посмотрим-поглядим…

— Приду. — Шелегеда задумался, вспомнив, что к нему обещала прийти Людмила.

Роза принялась заполнять квитанцию.

— Постой, красавица! Кинь центнеров сто. Вернем. Сама понимаешь, праздник. Да и потрепало нас…

— Уже слышала про ваши мытарства. — Роза вздохнула и приписала еще сто центнеров. — Попробуй только не вернуть…

— До вечера. — Шелегеда подмигнул Розе и сложил квитанции.

— Ну и жук ты, бригадир. Недаром тебя никто не любит.

— Так уж не любят? А любили. Скажешь, нет?

— А ты хоть знаешь что-нибудь про любовь?

— Пока. До вечера.

На стане ждали приезда Чакварии с бочонком пива. Наварили ухи, нажарили рыбы. И вдруг оказалось, что ни у кого нет чистой одежды. Витек вынул из рюкзака скомканную грязно-белую рубашку. Долго ее расправлял, бурча что-то под нос, а потом с возгласом «сойдет!» напялил на голое тело. Поверх — свой замасленный морской бушлат. И тогда Савелий обратил внимание на цвет лица Витька — от солнца, пота и ядовитой жидкости оно походило на медный, небрежно начищенный котелок. Затем Витек взял за шиворот Сынка, раза два шоркнул им по своим ботинкам. Собачонка приняла этот жест за игру, начала носиться как угорелая. По случаю праздника кашеварил Анимподист Дьячков — непревзойденный мастер всяких рыбных блюд.

Катер встречали всем составом, тянулись помочь спрыгнуть самодеятельным артистам — в основном девушкам. Витек, насколько позволяли сапоги, зашел в воду и все норовил кого-нибудь подхватить на руки. Чаквария кинул на берег увесистую пачку свежих газет и журналов. С предельной осторожностью сняли пятидесятилитровый бочонок пива.

Торжественное собрание проводили на берегу.

Чаквария вынул из кармана блокнот.

— Дорогие товарищи, друзья! Сегодня мы отмечаем…

Витек придвинулся к черноволосой девушке в красной капроновой куртке, что-то ее спросил. Та не расслышала и наклонилась к нему. И тотчас между ними просунулась веснушчатая ладонь худрука по прозвищу Дрозд, сделала энергичный жест в сторону Витька, означающий: вон, вон! Чаквария взглянул на Витька поверх блокнота и улыбнулся:

— Варфоломеев, успеешь поговорить с девушкой. Слушай сюда. Неужели не интересно узнать, как поработали рыбаки колхоза?

Витек изобразил на лице предельную заинтересованность.

— Я весь внимание, Николай Захарович.

Чаквария опять улыбнулся и убрал блокнот в карман.

— Такое мы дело с вами делаем, товарищи! Сейчас слово «рыбак» в колхозе да на любом предприятии города — точно пароль. В газете о вас каждый день пишут, печатают сводку улова. Праздник ваш правительство установило. Вы самые почетные люди нашего края! И я от всего сердца, от имени всего колхоза и города поздравляю вас с вашим замечательным днем!

Все дружно захлопали, услышав такие простые и проникновенные слова о своем деле. Особенно старались гости. Девушки с восхищением поглядывали на загорелые, несколько смущенные лица парней. Ведь рыбацкий труд пока оставался привилегией мужчин. Настоящее мужское дело!

— Давайте порадуемся, — начал Чаквария, — за бригаду Татаринова. Она идет впереди всех. Не удивляйтесь. Да, вы сдали больше рыбы, но условия соревнования включают много пунктов: сохранность колхозного имущества, расход горючего, дисциплина, моральный климат и так далее.

— Мы, что ли, виноваты? — крикнул Корецкий. — Стихия. А ЧП у нас не было.

— Было, — веско сказал Чаквария.

Зашумели все разом:

— Хватит об этом.

— Праздник ведь.

— Ура бригаде Татаринова!

— А теперь кружок художественной самодеятельности нашего клуба покажет вам небольшой праздничный концерт.

Встал худрук и с ходу заиграл на баяне. Все узнали известную песню о дроздах. Из-за этой песни заведующего клубом и прозвали Дроздом. Дьячков потом рассказывал, смеясь: «У меня от этой песни уже скулы сводит. Он же по соседству с нами живет. Как вечер, так «дрозды». Как затянет!..»

— Итак, небольшой концерт для наших дорогих рыбаков, — бодрым голосом объявил Дрозд.

Девушка в красной куртке запела песню. Но на припеве Дрозд сбился, перестал играть и, нисколько не смутившись, сказал, что это настройка. Девушка запела снова, и снова Дрозда потянуло на другую мелодию. Девушка покраснела, всплеснула руками и скрылась в палатке.

— Бывает, — сказал Дрозд. — Мы же торопились. А сейчас вторым номером нашей программы — чукотская песня на слова известной поэтессы Антонины Кымытваль.

Три девушки-чукчанки взяли бубны. Пели они хорошо, согласно. Савелий впервые слышал чукотскую песню. Она удивила его своей незатейливостью, земными словами о любви к мшистой тундре, голубым озерцам, белоснежным оленям. Это было красиво.

Потом объявили акробатический этюд в исполнении преподавателя начальной школы и ученика-первоклассника. Огромный дядя схватил мальчишку и небрежно подбросил его вверх — тот перевернулся и встал на голову своему учителю, посидел на шее, перелетел между ногами через спину и сделал стойку на вытянутых руках акробата. Все хлопали и немножко жалели мальчишку — рубашка у него вылезла из трусов, показывая узкую спину с выпирающими худыми лопатками.

Дрозд затеял игры на смекалку и внимательность. Он сел перед Савелием, вытянул ладони, быстро сложил их и сказал:

— Делай как я. Внимание! Повторяем мои жесты… Так. Так. Молодец!

Савелий краснел, но старался поспеть за Дроздом.

— А зачем так? — вдруг строго спросил Дрозд. — Я же так не делал. Надо ладонями вверх, а ты — вниз.

Подсел Витек. Как ни мучил его устроитель концерта, морячок точно выполнял каждое движение Дрозда. Под дружные аплодисменты ему был вручен главный приз — гитара. Пластмассовые игрушки, карандаши, картинки достались к концу игр каждому рыбаку.

— По-моему, Дрозд нас спутал с детсадом, — буркнул Антонишин Савелию.

— Тише, все же старались люди.

— Ну, а теперь давайте споем вместе песню, — предложил в конце Дрозд.

— О дроздах давайте, — добавил Витек и взял аккорд на выигранной гитаре.

— Совершенно верно. Хорошая песня, — не поняв иронии, согласился Дрозд.

Гости засобирались, но Шелегеда предложил по традиции отведать рыбацкой ухи. Упрашивать дважды не пришлось. Разлили пиво. Ели весело, с шутками и прибаутками. Витек показывал девушке в красной куртке фокусы с картами, Корецкий рассказывал про ночной шторм, Омельчук сосредоточенно жевал, Антонишин кряхтел и говорил с Дроздом о политике. Чаквария перебирал квитанции, делал записи в своем блокнотике.

— Слушай, бригадир, а ты с хорошим наваром. Рыбы, считай, в неводах нет, а у тебя по квитанциям — урожай!

— А то! — залихватски мотнул головой бригадир. — Ребята все ухватистые… Только держись!

— А самый ухватистый — бригадир, — вставил Анимподист и хитро подмигнул. Он мог по одному виду рамы точно определить, сколько в ней рыбы, — Роза принимала? — спросил Дьячков.

— Не помню, — увильнул Шелегеда от прямого ответа.

Чаквария в разговор вникать не стал. Он знал, что у приемщиц на рыббазе есть свои любимчики. Но это его не касалось, у него свой, колхозный план.

Концертную бригаду отпускали с большой неохотой. Витек долго стоял по колено в воде, махал отъезжающим и, кажется, не замечал, как приливная волна захлестнула отвороты сапог.

— Тома! А? — восхищенно говорил он Савелию. — Мировая девушка. Договорились встретиться. Она от колхоза в профтехучилище на радистку учится.

— Ну-ну! — ободряюще поддержал его Савелий и, вспомнив об Илоне, поглядел на часы. До вечера еще было далеко.

Потянулись гости. Первой явилась омельчуковская блондинка с огромной сумкой. Вынула содержимое на стол, пригласила ребят. Тут были яблоки, вино, домашние пирожки. Савелий впервые разглядел блондинку. Ничего особенного: лицо строгое, глаза задумчивые, неулыбающиеся. «Наверное, лет тридцать или больше, — подумал он. — В годах».

Шелегеда смотрел на часы и хмурился. Лицо его враз смягчилось, когда Савелий шумно распахнул дверь и громогласно произнес:

— Шелегеда, на выход!

Пришла Людмила с дочкой. Голубоглазая девочка с косичками несмело подошла к Шелегеде и потупилась.

Он потрепал ее по голове, присел:

— Как вы там с мамкой? Живы-здоровы?

Людмила, хрупкая женщина с такими же голубыми глазами, как и у дочки, стянула с головы косынку, пригладила волосы:

— К вам пока доберешься… Такой берег крутой.

— Ну, айдате, к воде спустимся. Там прохладнее.

— Да нам вроде и не жарко.

— Все равно там лучше. Разведем костер, посидим-погутарим.

Они спустились и пошли вдоль берега. Еще какие-то две девушки долго ходили поодаль. Дежурный Антонишин не выдержал, пошел узнать, кого они ждут. Оказалось, Витька. Тот удивленно и недоверчиво разглядывал девушек в бинокль.

— А, вспомнил, на машине я их катал. — Он лихо затопал вниз по трапу.

К Антонишину пришла жена с детьми. Они расположились у воды, развели костер. «Неохваченными» остались Дьячков, Савелий и Корецкий.

…Шелегеда глянул на часы и удивился, как быстро пролетел день.

— Проснулся? — Людмила наклонилась к нему. — Эх ты, засоня…

— Да, считай, ночь не спал, — виновато проговорил Григорий.

— И зачем только тебе это бригадирство? Вон почернел аж.

— Э-эх! Все, Люд, — зевнул Шелегеда, — в последний раз. А девчонка где?

— Где ей быть? Играет с собачкой.

— В последний раз, — еще раз подтвердил бригадир.

— Неужто зимой будешь дома? — обрадованно удивилась Людмила.

— Точно! С подледным завяжу. Хочется пожить нормально.

— Нам и жить-то негде. Считай, одна комнатенка, да и та заваливается.

— А может, уедем отсюда, Люд? К моему деду, а? Домину отгрохаем, машину купим, сама знаешь, денег у меня хватит.

Людмила вздохнула:

— Куда ты их копишь, скажи, пожалуйста? Только одно — деньги да деньги… Надорвешься. Разве в деньгах счастье? — Она помолчала. — Вон Ивановы, смотри, как живут. Она телефонистка, он — бухгалтер, Откуда у них деньгам большим быть? А живут — душа в душу — не нарадуешься. Все вместе да вместе…

Шелегеда привстал, закусил травинку.

— Такая жизнь — тоже не жизнь. Контора да дом — вся и забота. А знаешь ли ты, что такое настоящий азарт добытчика? — он сжал кулак. — Охота! Настоящая охота, когда… Впрочем, чего это я?

— Ой, Гриша, ты вот так говоришь, а мне становится жутко. Погубишь ты себя. — Она вздохнула.

— Ничего. Я прошел все. Мне уж ничего не страшно. Да брось ты, Людка, чего это сегодня с тобой?

— Да знаешь, Гриша… Ребенок… наверное, будет, — тихо произнесла Люда.

— Чего, чего? — Шелегеда резко сел. Было слышно, как звенит запутавшийся в тонкой косынке комар. — Во дела-а! Чего ж ты молчала, дуреха?.. Ты не представляешь, как старики мои обрадуются! Они мне этим все уши прожужжали…

— А ты-то сам? Ты? — спросила смущенно Людмила.

Он вдруг неловко к ней подвалился, обнял колени; от нахлынувшей, незнакомой до той поры нежности, и еще чего-то щемящего, подкатила к горлу теплая волна. Он прикоснулся разгоряченными губами к прохладному ее колену.

— Ты что, ты что? — она нежно прижала ладони к его щекам, подняла голову и заглянула в глаза.

— Да так, нашло что-то… Ты только не волнуйся, заживем мы с тобой. Вот увидишь. Сыграем после путины свадьбу. Чтоб как у людей. И все будет у нас хорошо. Ты иди сейчас домой, пока светло. У нас сейчас дела. Мне пора. — В эту минуту он вспомнил о своем обещании Розе прийти на танцы.

Переборку делать не стали. Пустые садки расслабили рыбаков, кое-кто уже похрапывал на нарах. Савелий агитировал Витька вместе сходить на рыббазу, но тот отмахнулся: «Не, у меня сегодня свидание здесь, на берегу».

Антонишин на приглашение буркнул: «Чего это я там потерял? У меня семья».

— Я пойду! — сказал Шелегеда.

Танцы уже были в самом разгаре, когда они добрались до базы. Шелегеда направился в дальний угол, где громоздились сдвинутые скамьи. Через некоторое время Савелий заметил, что к бригадиру подсела молодая женщина, работающая приемщицей на базе. Илона обрадовалась Савелию, тотчас потянула танцевать.

— А мы пили сухое вино, я уже совсем пьяна, — шепнула на ухо Илона. — Ты сегодня побудь со мной. Я тебе так рада…

От этих слов у Савелия даже затуманилось в голове. Он прижал Илону к себе.

— Разве я могу тебя бросить! Ты сегодня такая…

— Какая?

— Особенная какая-то.

— Мне тоже с тобой хорошо. Не знаю почему…

Вокруг них прыгали, дурачились, пели.

— А наш-то, наш-то Савелий, а? — заметил Шелегеда.

— Хорошая пара, — сказала Роза.

Они снова замолчали.

— Пойдем, хоть потанцуем, — предложила Роза.

— Не, я не танцор. Иди, я посижу.

— Что ты за человек? Все у тебя шиворот-навыворот.

Роза увлекла первого попавшегося паренька и закружилась в вальсе. В тесном тамбурке нещадно чадили рыбаки с других неводов. Шелегеда вышел покурить и в темноте наступил на чью-то ногу.

— Хотя бы извинился.

— Да это же Шелегеда, — равнодушно произнес кто-то из угла. — Дождешься, от него.

— Кто там вякает? — Шелегеда посмотрел на огонек сигареты.

— Проходи, проходи. — Шелегеда почувствовал на плече чью-то руку и резким движением смахнул ее. — Не лапай.

— Невежливо, — прогудело над его ухом. — А ну, выйдем.

— Выйдем.

Парень был на голову выше Шелегеды. От него несло вином.

— Значит, ты и есть Шелегеда? Слыхал, слыхал…

— Драться будем? — спокойно спросил Шелегеда. — Не советую. Попадешь в больницу. А я сам знаешь куда.

Гигант ухмыльнулся:

— Еще как сказать, кто в больницу.

— Тогда туда — ты.

Тесным кольцом их обступили рыбаки с других неводов. Откуда-то появился Савелий и, воинственно поблескивая очками, стал рядом с Шелегедой. Это вызвало смех:

— Ну, теперь держись.

— Может, «скорую» сразу вызвать?

— Да ведь раскидает всех.

Появились дружинники:

— В чем дело? Разойдитесь.

Подошла Роза и решительно увела Шелегеду и Савелия в сторону:

— Кончайте, ребята. Все так хорошо было до вас. Идемте лучше ко мне чай пить. Зови, Савелий, свою девушку.

Савелий обрадовался приглашению. Ему так хотелось побыть с Илонкой, где не так шумно и не так много людей.

Роза жила неподалеку. У нее была маленькая комнатка, очень чистенькая, опрятная. Пока хозяйка и Илона накрывали на стол, Савелий листал книги — в основном учебники по рыбоводству и словари. Савелий с интересом посмотрел на Розу. Раньше лицо ее казалось ему грубоватым, даже несколько вульгарным. Наверное, от косметики, подумал он и украдкой посмотрел на Илону. Какое у нее лицо, глаза!

Выпили. Шелегеда хмурился, смотрел на часы.

— Мы, наверное, вам мешаем? — напрямик спросила Илона. Савелий удивился ее смелости.

— Нет, нет, — встрепенулся Шелегеда. — Ни в коем случае. Мне скоро пора, на рассвете у нас переборка, да и оттяжки на невода надо закрепить.

Савелий понял, что бригадир хочет уйти, — оттяжки были в порядке. Роза тоже с недоумением посмотрела на Шелегеду, пожала плечами.

— Ну, если тебе надо идти — иди. Дело — прежде всего.

Савелию показалось, что на ее лице мелькнула тень обиды.

— Да, пора! — Шелегеда встал. — Спасибо тебе, хозяйка, за угощение. И вообще… Извини, если что не так. А ты, — он посмотрел на Савелия, — не забудь про переборку.

После его ухода всем сделалось как-то неловко. Молчали. Крутилась на холостом ходу пластинка… Неловкую паузу прервала Роза:

— Знаете, ребятки, пойду-ка я подменю диспетчера. Там сегодня дежурит Танька. Пусть хоть она погуляет. А вы сидите. Когда будете уходить, ключи оставите в двери.

— Когда придешь? — спросила Илона.

— В восемь пересмена, тогда и приду. Пока.

«Ну и везет мне сегодня», — подумалось Савелию.

Илона накинула крючок, поставила пластинку и разлила в стаканы.

— Давай выпьем за нас с тобой.

— Давай!

Выпили. Илона выжидающе посмотрела на Савелия увлажненными глазами.

— Теперь поцелуемся. — Она потянулась к нему и опустила глаза.

«Ну, дела», — опять подумал Савелий, но тут у него самого закружилась голова — губы у нее были прохладные, мягкие.

Потом они танцевали и непрерывно целовались. Комнатку озаряла крошечная лампочка от проигрывателя.

Савелий прижал Илону и почувствовал, как внутри у него все будто расплавилось.

— Подожди, — шепнула Илона и отступила в темноту.

Савелию показалось, что не прошло и мгновения — она возникла в красноватом полумраке, словно из нереального мира, похожего на прекрасный и короткий сон, от которого еще долго кружится голова, а тело медленно проваливается в бездонную сладостную синь. Савелий давно мечтал об этом мгновении, недостижимом и желанном. Но вот сейчас, когда перед ним возникло это желанное видение, он зажмурился, будто от яркого луча. Ему вдруг стало неловко от этой откровенной и близкой наготы, и первой мыслью было исчезнуть, убежать…

Но почти одновременно он почувствовал, как по телу пробежала дрожь, как ослабли колени. Он справился с первой волной и сам удивился откуда-то появившемуся в себе самообладанию. Он обнял ее, наклонился и поцеловал в горячую грудь.

Илона

Ее звали Еленой. Илону она выдумала сама.

Вообще ей хорошо было бы родиться мальчишкой. Глядя на свою странную дочь, отец часто ворчливо повторял: «Наверное, мать, мальчишка должен был родиться, а появилась девчонка».

Однажды еще в детстве она пыталась быстро развязать ленточки на косах — торопилась куда-то. Взгляд упал на ножницы. Не раздумывая, Илона отхватила оба кончика косичек. И так повторялось не раз.

Волосы природа подарила ей роскошные — густые, волнистые с редким ореховым оттенком. Казалось, это они слегка оттягивают голову назад, отчего походка ее всегда была прямой, а вид решительный и надменный. Но когда кто-то ей в шутку сказал, что в соревнованиях по бегу она не может добиться лучшего результата из-за большого тяжелого узла волос, Илона в тот же день отрезала свою роскошную красоту. Ей хотелось во всем и всюду быть первой. Но бегать быстрее от этого она так и не стала.

После окончания школы Илона с подругой сбежала в Ленинград «посмотреть мир». Их нисколько не смущало, что денег хватало только в один конец. «Найдем, — сказала подруга. — У меня там живет тетя». Вместо тети их встретил мужчина, напоминавший внешностью свободных художников XIX века. Он работал в театре. Подруга Илоны познакомилась с ним, когда тот приезжал на гастроли в их город.

Про тетю она, естественно, выдумала. Вначале все было в новинку и даже интересно: интеллектуальные юноши с длинными волосами и ботинками на каблуках, танцы при свечах, вино, поцелуи…

Илона ушла в один из рассветов, когда все спали после очередной ночной попойки. Ушла на вокзал без копейки денег. На скамью в зале ожидания к ней подсел мужчина степенного вида. Они разговорились, и он купил ей билет. Просто так, не требуя никаких компенсаций и даже не сообщив своего адреса.

В родном городе она проработала год маляром и осенью поступила в педагогический институт. И на беду, пришла к ней настоящая первая любовь. Он был намного старше Илоны, женат, имел детей. Жил неподалеку от их дома. Чувство, охватившее их, наверное, можно было бы сравнить лишь с землетрясением — когда ничего нельзя сделать. Бросив институт, Илона уехала с ним в Якутию на алмазный прииск. Им и здесь не повезло — он погиб во время взрывных работ. Илона вернулась к матери, пошла на стройку. В ней словно что-то оборвалось. Работа — дом, дом — работа. Она потускнела даже внешне, осознав вдруг всю сложность своей короткой, но уже такой длинной жизни. Илона считала прежде всего себя виновной во всем, даже в его смерти. И потом, еще не ушла тоска по былым студенческим дням, но институт она обходила. Появились новые подруги, рассудительные и житейски мудрые малярши. Они никак не хотели отпускать Илону на путину, уговаривали вместе поехать отдыхать в Закарпатье. Но объявление о наборе женщин на Чукотку неожиданно властно позвало ее в дорогу, словно обещая новую жизнь.

Тоска в ней не проходила и на путине: нужно было сделать что-то такое, что помогло бы вытеснить эту тоску, а вместе с ней, и прошлое. Хотелось чего-то бессмысленного, отчаянного.

В тот вечер на Илону, как принято говорить, накатило, нашло, и, забавляясь робостью Савелия, она вдруг решилась на опасную игру. Однако в последний момент испугалась, поняв, что зашла слишком далеко, но… было уже поздно. И снова — пустота. Илона жестко и властно сказала Савелию, чтобы на рыббазе он больше не появлялся и вообще забыл о ее существовании. Савелий растерянно моргал, пытался обнять, успокоить Илону, и слова уже сами выпирали из него: «Теперь ты от меня никуда не уйдешь». Видимо, эту опасную способность влюбляться в каждую женщину, которая согласилась разделить с ним близость, он унаследовал от своего отца. Савелий притянул ее к себе, и тут она залепила сильную пощечину.

— У, дурочка! — Савелий торопливо начал одеваться. — Я, что ли, приставал? — сказал он простодушно, словно обиженный ребенок. — Вашего брата один леший разберет.

Илона вдруг смягчилась, подошла к нему, глаза ее заблестели жалостью:

— Прости меня, Сева. Ты хороший… Чистый. И все было хорошо. Только не надо нам встречаться. Прошу тебя.

Тут уж сам чуть не разревелся Сева, сентиментальный по природе. Засопел:

— Да ладно, ничего. Я-то что, мне совсем не обидно. Только… только теперь мне без тебя никак. Я же люблю…

— Нет! Нет! Нет! Я скоро уеду. Зачем нам это? Я уеду — и все.

Первый раз Савелий пропустил переборку — опоздал. Шелегеда ничего не сказал. Ребята многозначительно посмеивались, приставали с расспросами. Особенно не стеснялся в выражениях Корецкий. Савелий впервые в жизни по-настоящему рассвирепел, бросился на Тома. Их вовремя разнял Витек. Больше никто не напоминал ему о ночи, проведенной на рыббазе.

На другой день в бригаде Григория Шелегеды появился худощавый пожилой чукча. На нем были старенькие резиновые сапоги, кожаная, видавшая виды куртка. Мундштук — без сигареты — торчал в углу большого рта. Лицо улыбчивое, глаза живые, лучистые. Говорил он с приятным акцентом, смягчая твердые согласные. Его встретил дежурный по неводу Омельчук и, как обычно, принялся допытываться: зачем и что ему надо от бригады. Шелегеда выглянул из палатки:

— Да это же Равтытагин. Откуда он взялся?

Анимподист лихо скатился вниз, уважительно протянул руку гостю:

— Здравствуйте, Василий Александрович! Проходите, очень рады.

Витек пристал с расспросами к Славе Фиалетову, который все еще переживал гибель своей персональной палатки.

— Самый главный человек в колхозе, — отмахнулся он.

— Главный, а пешком. Катера в колхозе ж перевелись, да и машин хватает…

— Зимой получим еще и аэросани, — сказал вместо приветствия вошедший, услышав разговор рыбаков. — Решил проветриться да к вам заглянуть. — Равтытагин продул мундштук, но сигареты не вынул. Ему протянули пачку.

— Спасибо. Не курю.

— А мундштук?

Гость улыбнулся:

— Память о курении. Когда-то здорово садил махру, даже ночью вставал — легкие испортил…

— Как же вам удалось бросить?

— О-о! Целая история. Слово дал — не пить, не курить. А слово мужчина должен держать.

Витек безнадежно махнул рукой:

— Я столько давал обещаний. Клялся, божился…

— Не надо тогда тратить впустую слова, от этого они теряют ценность, как разменный рубль. Гриша, чаек бы организовать.

— А мы тоже собирались чаевничать, уже закипает.

— Погоди заваривать — я сам. У меня свой секрет.

— Выдайте нам его. Век будем помнить, — сказал Савелий.

— Это сложно, — серьезно сказал Равтытагин. — Надо годами учиться. Ну, да ладно, скажу. Самое главное — никогда не жалейте заварки.

Шутка расположила к пожилому чукче, растопила мосток отчуждения, который всегда возникает на путине при встречах с незнакомыми людьми — многих ведь приводят на невод далеко не бескорыстные цели.

— Не заваривай — я сам, — напомнил вторично Равтытагин. — Где у вас кухня?

Шелегеда помялся:

— Кухня-то у нас, Василий Александрович, теперь далековато. Не всякий туда доберется — по канату, как циркачи, ходим.

Равтытагин вынул мундштук:

— Чего так? Или места не хватило?

— Стихия, Василий Александрович, стихия.

— Слыхал про ваши беды. Только из тундры вернулся — мне сразу и про вас.

— А вот и чай. — В палатке появился Дьячков. — По вашему рецепту.

Пили не спеша: кто — с печеньем, кто — с вяленой рыбой. Поговорили о погоде, городских новостях, позавчерашнем ночном ливне.

— Мне вот сейчас, ребята, пришла на ум старинная-престаринная чукотская притча, — сказал Равтытагин и отставил кружку. — Если хотите, расскажу. Ну, слушайте. Катается со снежной горки ворон — довольный! Весна, солнышко, снег тает. Идет песец: «Я тоже хочу, разреши покататься с твоей горки?» — «Нельзя, — отвечает ворон, — видишь, внизу ручей — он мне не страшен, а ты утонешь». Не послушался песец, скатился с горки и упал в ручей. Сам выбраться не может. «Ворон, ворон, спаси меня». — «Не буду, — отвечает тот. — Я же тебя предупреждал». — «Спаси, дорогой, я тебе своих оленей отдам». — «Не нужны мне твои олени, у меня своих достаточно». — «Жену отдам — только выручи из беды!» Ворон призадумался — жены у него не было. Помог он выбраться бедняге. Вечером, как условились, песец приводит свою жену. А ночью, когда ворон стал ласкать ее, она вдруг растаяла и превратилась в обыкновенную лужицу воды. Хитрый песец подсунул ему снежное чучело.

— Хорошая притча, с подтекстом, — сказал Корецкий.

— А мне мораль сей басни не очень ясна, — насторожился Шелегеда, ожидая главного разговора.

Равтытагин постукал мундштуком по столу.

— Это так, к слову пришлось. Как у вас дела?

— Цедим воду.

— А рыба, между прочим, неплохо идет сегодня — я был у ихтиологов, — сказал Равтытагин.

— Непонятно тогда, почему у нас пусто.

— Хотите знать? — Равтытагин вынул записную книжечку. — Смотрите, — он прочертил извилистую линию. — Это наш берег. А это — строящийся мол морского порта. Видите, он как бы перекрыл традиционный маршрут кеты. А особенность лосося такова: натыкаясь на какое-либо препятствие, он уходит от него в сторону моря под углом примерно в тридцать градусов. На больших глубинах, однако, держится недолго — появляется белуха, и кета вынуждена снова прижиматься к мелководью, к берегу. Что мы видим? Основная масса, отойдя от мола, идет примерно так, а значит, обходит ваш невод, ведь он слишком близко. Вот в чем секрет.

— Значит, она должна прямехонько попасть во второй невод, — заключил Шелегеда. — А у них ноль целых…

— До Татаринова отсюда близко. Но лосось идет кучно, чуть ли плавник в плавник — как стадо оленей. Мол рассеивает это стадо, нарушает порядок, взятый много сотен миль назад. Вот лосось и рассыпается, словно в большой долине.

— Выходит, невод Татаринова тоже не на самом лучшем месте? — опросил Дьячков.

— Верно, и опять дело в строящемся моле. На следующий сезон совместно с ихтиологами придется искать новые, самые оптимальные места постановок неводов.

Шелегеда нетерпеливо произнес:

— Так, значит, не мы им поперек горла стали?

— Это другой вопрос, Гриша. Разве в этом дело, в конце концов?

— Хорошо, а в разгар первого хода у нас кеты было словно в бочке, не успевали выгребать, — сказал Антонишин.

— Правильно, потому что ее было много. Рунный ход порою начинается в начале путины, хотя традиционно — где-то в середине. Кстати. — Равтытагин наполнил кружку чаем. — Кстати, и сегодня рыба идет неплохо, а позавчера, когда вы возились с палаткой, вообще преотлично. Да и с кунгасом вы потеряли немало ценного времени.

Шелегеда задумался:

— Не проще ли держать один невод? Меняя только смены.

— В будущем это так и будет, когда на вооружение рыбакам придут приборы, более современные средства лова. А пока рановато, пока размеры неводов мы не можем увеличить. Для этого и флот нужен иной, и механизация.

— Ну, а пока за нас не волнуйтесь, Василий Александрович, — сказал Дьячков. — Мы план дадим, возьмут свое и остальные. Только бы третьего хода дождаться.

— Третьего может и не быть. Возможно, сейчас идет третий. Я не сомневаюсь, у вас план будет, а вот в других бригадах…

— Я могу и полтора дать, — предложил Шелегеда. — Сколько надо будем стоять.

Равтытагин покачал головой:

— Сейчас не стоит об этом говорить. Раз набрали рыбаков, надо дать всем заработать. Это ваша перестановка перепутала нам все карты. Поверьте мне, в устье Лососевой реки вы бы уже давно были с планом, да и не мучились так как здесь. По моим расчетам, и Татаринов давно бы свернул свой невод. Чувствуете, какой выигрыш во времени? — Равтытагин улыбнулся, хотя в его глазах читалась укоризна.

— Целую научную систему вы нам выложили, — вздохнул Шелегеда.

Савелий нетерпеливо поправил очки:

— Совершенно верно, научную. Я тоже хочу сказать, вернее, предложить. От этих мешков с галькой у меня, кажется, руки слегка удлинились, как у обезьяны стали.

— Чита, к ноге! — не преминул схохмить Витек.

— Подожди со своей Читой. Василий Александрович, не проще ли балласт на оттяжки невода сделать железобетонным? А чтобы они не ползали по приливу-отливу, да и для крепления с неводом — вмонтировать в чушки по короткой полой трубе. Кончается путина — чушки на берег, никто их не тронет до следующего лета.

Равтытагин, посасывая мундштук, внимательно слушал.

— Зерно есть. С этими мешками одни убытки. Считай, ежегодно правдами-неправдами мы приобретаем на городской пекарне две-три тысячи отличнейших мешков. А сколько сил и времени ухолит на их заполнение? Ты прав, проще сделать постоянные якоря. Мы об этом думали.

Савелий раскраснелся, польщенный вниманием.

— А если в идеале, — добавил он, — нужны донные якоря. С поплавками. Чтобы по весне находить. Всегда на одном и том же месте. Блеск?

— Шик! — поправил Витек и похлопал Савелия. — Наш Кулибин.

Равтытагин улыбнулся:

— Вот как раз в этом плане мы и рассматривали рацпредложения. Но во время осенних и весенних подвижек льдов ни один поплавок не удержится — сносит целые причалы. А вот насчет железобетонных якорей подумаем. Молодец!

Перед уходом Равтытагин спросил:

— У вас среди сезонников есть коммунисты?

— Есть, — отозвался Антонишин. — А что?

— Это хорошо. Скоро у вас будет два коммуниста. У Дьячкова заканчивается кандидатский стаж. Вы, как старший товарищ, возьмите над ним шефство.

— Да мы всей бригадой болеть будем, мужик он стоящий, только почему-то малоразговорчивый — иной раз слово не вытянешь.

— Слово не воробей, — отшутился смущенный Анимподист.

Когда Равтытагин ушел, Корецкий спросил:

— Кто же он, этот главный человек в колхозе?

— Наш парторг.

— А что за клятву такую страшную он дал насчет этого дела, — Витек выразительно щелкнул пальцем по горлу.

— Это давно было. Говорят, умирая, мать взяла с него слово не пить и не курить.

— Неужели с тех пор ни-ни? — На лице Витька было написано восхищение.

— Даже запаха пива не выносит. Долго не может находиться среди пьющих — уходит. Равтытагин дважды одно и то же не повторяет.

Василий Александрович Равтытагин

Нынешним летом Равтытагину исполнилось пятьдесят пять. Дня своего рождения он не знал. Лишь помнил, по рассказам матери, что в тот день женщины стойбища впервые ушли заготовлять приозерный трилистник, который заменял чай. А это могло быть лишь в середине северного лета. — июле. Оформляя документы для получения паспорта, Равтытагин сам назвал дату рождения — 15 июля. А когда спросили имя и отчество, — у чукчей раньше была лишь фамилия, — он вспомнил начальника береговой полярной станции Василия Александровича Батманова. И сейчас дети Батманова шлют Равтытагину к праздникам поздравительные письма. А в последнем напомнили ему об одном смешном эпизоде из жизни полярной станции — о том, как Равтытагин осваивал мясорубку. Однажды, помогая повару, он долго крутился возле «машинки для верчения мяса», а потом не удержался, тихонько сунул в нее свой палец. Хорошо, обошлось без перелома. Но маленький Равтытагин потом долго с гордостью показывал всем забинтованный палец, терпеливо рассказывал приезжим тундровикам про диковинную машинку. Старики удивленно качали головами и шли на камбуз смотреть мясорубку.

Неподалеку возле полярной станции начала расти культбаза — эти островки подлинной цивилизации на чукотской земле. Первую школу соорудили из большой брезентовой палатки, для теплоты сшили чехол из оленьей шкуры. Парты заменяли низкие скамейки. Но ребятишки, устав сидеть в необычной для северян позе, сползали на меховой пол и ложились на живот, подперев голову руками. Так и слушали учителя. Однажды кончился запас карандашей, и писать приходилось свинцовыми пульками от мелкокалиберной винтовки.

Центром внимания всего класса был лист картона с нарисованным сбоку большим красным Кремлем. От него к фамилии каждого ученика тянулись пунктирные линии, на которые заносились лишь пятерки. Кто больше получил отличных оценок, тот первым «прикасался» к Кремлю. Ребятишки старались вовсю, и учителю приходилось иной раз хитрить, чтобы дать возможность всем хоть по разу «прикоснуться» к священным стенам.

Об этом Василий Александрович вспомнил много лет спустя, когда впервые побывал в Москве, на Красной площади. В те дни здесь проходил Международный фестиваль молодежи и студентов. До сих пор в его доме висит эта фотография — чукотская делегация у Спасской башни.

Жаль, не дожила до этих дней мать Равтытагина старушка Нутакалянна. Как бы порадовалась за сына! Ведь на ее глазах проходила вся жизнь тундровой школы. Она следила и за чистотой, готовила ученикам обеды, шила им одинаковые белые рубашки, а порою и переводила на чукотский язык уроки учителя. Нутакалянна одна из первых на побережье научилась говорить по-русски. Начальник полярной станции всегда приглашал ее к себе, когда из тундры приезжали оленеводы.

Своего отца Равтытагин не помнил. По рассказам матери, весь их род был оленным. Этот род батрачил у богатого оленевода Теркинто. Потом сам Теркинто попал в зависимость еще более богатого человека и пошел к нему в услужение. Целое стойбище оказалось в плену у голода. Первая же зима унесла несколько семей. Замерз в тундре отец Равтытагина, умерли с голоду старший брат и сестра. Нутакалянна с единственным сыном на свой страх и риск подалась к береговым жителям — эскимосам. Здесь и застала их Советская власть. На полярную станцию Нутакалянна пошла работать уборщицей. При ней вертелся и маленький Равтытагин. Он впоследствии освоил профессию радиста, здесь же вступил в комсомол.

Но иная судьба была уготована Равтытагину. Так и не пришлось ему вдоволь поработать ключом рации. Его направили в окружную совпартшколу, и после ее окончания он принялся организовывать первые на Чукотке колхозы, взамен устаревшим Товариществам по совместному выпасу оленей и вылову рыбы.

Потом война. Равтытагин на самом трудном участке: пасет оленей в тундре, готовит мясо для фронта, меховую одежду. Эта работа и оценивалась по-фронтовому: в сорок четвертом он получил боевой орден — Красной Звезды.

Женился Василий Александрович поздно. Как он с улыбкой сейчас говорит: «Все руки не доходили». Сейчас у него девять детей. Колхоз выстроил им самый большой в Энмыгране дом, из шести комнат.

С Энмыграном Равтытагина связывают, можно сказать, родственные узы. Впервые сюда он попал по командировке окружкома партии. Здесь и встретился с молодой учительницей выпускницей Ленинградского института народов Крайнего Севера Марией Эмкуль. Так и остался. Коммунисты уже много лет подряд избирают Василия Александровича своим секретарем.

Что касается его абсолютно трезвого образа жизни, то это лишь дополнительный штрих к характеру Равтытагина. В конечном итоге дело не только в самой трезвости, а в клятве, данной матери перед ее смертью.

Северное лето коротко. Уже в начале августа холодный ветер-низовик выжимает из глаз внезапные слезы, хмурое небо по нескольку раз на день промывается короткими дождями, а то и ливнями. Гусиная травка кое-где уже скручивается в желтые колечки, карликовая ивка схватывается медно-рыжей окалиной, и лишь вечнозеленые полярные рододендроны свежо желтеют среди игольчатых веток стланика. В пасмурные дни море приобретает свинцовый оттенок, волны упруго перегибаются кудрявыми гребнями, прилив пенисто наползает на берег, и по ночам, когда стихают дневные звуки, со стороны расцвеченного огнями мола раздаются пушечные грохоты — там бьются о каменные глыбы пустые металлические бочки.

Работать становилось труднее, кета по-прежнему шла вяло. Каждая переборка невода превращалась в ледяное купание, и теперь уже никто не отваживался снимать резиновые куртки.

В новой палатке установили жестяную печь, и теперь в обязанность дежурного вменялось поддерживать огонь до самого утра. Было бы удивительно, если бы печь не оказалась с норовом. Девяносто девять процентов полевых печек, как правило, дымят. Дымила и эта. Среди ночи рыбаки, грозясь убить дежурного, выскакивали на воздух, распахивали дверь и окна. На месте оставался лишь Савелий. Во сне он машинально прикладывался ртом к своей персональной отдушине, и его легкие наполнялись чистейшим, настоянном на морской соли и травах, воздухом. Витек обещал Савелию пожаловаться на него Чакварии за порчу колхозного имущества. Савелий божился, что к концу путины отдушину заштопает.

В новой палатке рыбаки разместились примерно в такой же последовательности, как в прежней. Шелегеда устроился у выхода. Савелий поспешил занять укромное местечко в углу. И все же теснота здесь была невообразимая. Для Омельчука надстроили второй ярус, — чему он был страшно рад — теперь его никто не беспокоил во сне. Слава Фиалетов окончательно перешел жить на свой катер. Персональную палатку его как-то зацепили со дна багром. Но она годилась лишь на тряпки для мытья полов. Любимая его книга о кораблекрушениях исчезла.

Рыба шла вяло. Шелегеда предпочитал теперь на базе не появляться. Роза иной раз передавала ему многозначительные приветы, но о задолженных центнерах помалкивала.

А Савелий потерял голову. Всеми правдами и неправдами он стремился лишний раз попасть на рыббазу. Даже когда в неводе явно не было рыбы, он всячески провоцировал парней на переборку.

— Ясно, — говорил Витек, — опять на базу потянуло. Так вчера же пропадал там весь вечер. Ребята, а может, разрешим ему улов отвозить на лодке? Пара десятков кетин всегда найдется. Зато пока он туда-сюда — сутки верные пройдут. Хоть отдохнем от его канюченья.

Зато когда рама наполнялась рыбой, Савелий первый бросался на скользкие доски, и весь его вид говорил: никого не пущу! Из жалости уговаривали остаться, поспать хоть раз вволю. Какое там! Савелий похудел и, казалось, стал еще длиннее. Резиновая роба болталась на нем.

Витек сокрушался:

— Чахнет, чахнет парень. Что делать?..

На рыббазе Савелий искал Илону. Ему обычно говорили, что она сегодня в общежитии, а там пожимали плечами — должна быть в цехе. Савелий понимал, что Илона не хочет его видеть. Однажды поздним вечером он застал ее в общежитии. Не сговариваясь, подруги Илоны молча вышли из комнаты.

— Ты бессердечная! — сказал он. — Так не делается. Если я тебе не нравлюсь, то скажи. Я больше здесь не появлюсь.

Она ответила почти испуганно:

— Нет, что ты! Ты мне нравишься. Но ведь… скоро я уеду, и навсегда.

Савелий заикнулся о возможном ее переезде на Чукотку. Илона рассмеялась и сказала, что боится морозов. «Значит, все ясно, — подумал он с тоской, — у нее там кто-то».

Ему хотелось сжать ее с такой силой, чтобы она закричала, но он только взял ее за руку.

— Это все пройдет, Сева, — сказала Илона с пугающей взрослой мудростью. — Люди так устроены. Они всегда преувеличивают свои чувства, считая их исключительными. Это пройдет, вот увидишь.

«Не пройдет! Не пройдет! Не пройдет! Не оставляй меня. Ты мой самый родной человек на всем свете. Мне так одиноко…» А слова вышли иными:

— Ты глупая и ни фига не понимаешь. Мне страшно за тебя. Я боюсь, что с тобой случится беда. Не уезжай.

Илона качала головой, прерывисто вздыхала и теребила край клеенки.

— Зачем я только пошла тогда к вам? Зачем? Ты обо мне ничего не знаешь. Это не серьезно, пойми! — скороговоркой произнесла она и посмотрела на Савелия, подумав о своем любимом. О нем она тогда тоже ничего не знала. А когда узнала? Разве что-нибудь изменилось?

— Какое это имеет значение? — мрачно буркнул Савелий. Он вдруг взял руку Илоны, притянул к себе и поцеловал в теплую ямочку ладони.

Она руку не отняла.

— Колючая твоя борода, — только сказала.

Илона дотронулась кончиками пальцев до подбородка Савелия:

— Правда, колючая. — Потом погладила его по щеке и сразу отдернула руку. — Смешной ты. Зачем я тебе? У тебя будет самая лучшая девушка в мире. Потому что ты добрый и хороший.

— А я тебе не нужен. И это факт. Ты хочешь не доброго и не хорошего?

Она грустно рассматривала Савелия:

— Ты пока иди, Сева. Уже поздно.

Он встал, быстро вышел, сильно хлопнув дверью.

Илона порывисто поднялась, ей вдруг захотелось остановить его еще на секунду, сказать нечто важное, она медленно опустилась и закрыла лицо руками.

…Не ладилось с самого утра: печь дымила нещадно, чай не закипал. Савелий по запарке обулся в чужие сапоги. Дальше — больше. Лодку кидало вверх-вниз, весла не слушались; влезая в катер, Савелий зацепился за конец стального троса и разорвал штанину. К тому же именно ему в это утро выпала очередь подводить к садку раму. Слава Фиалетов немного не подрассчитал, а может быть, замешкался Савелий, но рама наползла углом на оттяжку, и ее развернуло в сторону открытого моря. Пришлось маневр повторять. Ничего хорошего.

В дымящемся низком небе проблеснуло солнце, высветило дальние и уже снежные вершины гор, растопило туман, пробило сумрачную темь бугристых волн. И вот в этот миг Савелию показалось, что будто после долгих тысячелетий он вновь вернулся на землю и она открылась ему такими полузабытыми подробностями, от которых захватило дух. Захотелось крикнуть: «Да что же это такое? Отчего так все вокруг? Это же просто счастье — жить!»

Его рука почти бессознательно полезла за пазуху, где таился согретый теплом тела старенький ФЭД. Ему казалось, что это и есть тот миг, ради которого живет художник. Расставив ноги, он приник к видоискателю, стараясь захватить край высвеченного неба и дальний берег, черную тушу кунгаса и рыбаков в своих космически-оранжевых робах, и еще белую цепь поплавков, и еще бурлящий край садка… Он не успел ничего понять. А вынырнув, захлебнулся в крике — кто-то больно толкнул его в грудь. Но это было лишь мгновение. Савелий ухватился одной рукой за брошенный ему багор. Так его и выволокли на кунгас: в одной руке конец багра, в другой — фотоаппарат. Над ним наклонилось побелевшее лицо Шелегеды:

— Дай, говорю, сюда, дай! — зло кричал он.

Савелий сразу и не понял, чего он требовал, а понял только тогда, когда бригадир рванул ФЭД, размахнулся и забросил его далеко за поплавки невода.

Савелий помотал головой. Руки от холода и волнения дрожали. Это развеселило ребят. А он все время, пока они помогали ему перебраться на катер, пока Слава выжимал всю мощь из движка, чтобы быстрее дойти до берега, — все это время Савелий думал о своем ФЭДе, о том миге озарения, который гениально посетил его и которого больше никогда не будет. В палатке стоял холод. Нноко давно ушел в колхоз по своим делам. Савелий вслух пробормотал: «Эх, Нноко, где ты?» Потом навалил на себя матрасы и, согревшись, заснул.

А рыба пошла.

Анимподист, в обычные дни спокойный и даже ленивый, управлялся с делами удивительно быстро, споро и молча. Он успевал подтягивать с краев дель, прыгать на раму и приподнимать багром угол садка, чтобы не уходила рыба, работать сачком. Ему травились такие дела и такие условия.

Кета повалила без отдыха, ночью и днем, всех сортов и размеров. Пошел второй ход. Пошел! Успевай — третьего может не быть вообще.

— Когда гольца много, значит, кета последняя, — сказал Анимподист и, схватив за хвост трепещущую рыбину, ловко выкусил у нее на голове хрящ. — Гольцом начинается путина, гольцом и заканчивается, — пожевав губами, блаженно резюмировал Дьячков.

К этой картине давно привыкли. Кетовый хрящ у чуванцев и всех поречан считается деликатесом. Его засаливают на зиму. Но самый смак — вот так, живьем!

Рыббаза еле справлялась. В лимане у Мороженного мыса отстаивался морозильщик. Чаквария добился разрешения сдавать рыбу непосредственно на него. Но это не обрадовало рыбаков. Прием кеты там ведется поштучно. Намного тяжелее и таскать раму — судно стоит далеко, там и течение сильнее, и волна крупнее. Но была, правда, одна светлая сторона, которая всегда находила желающих сопровождать раму на морозильщик. Это гостеприимство моряков, флотский обед из свежего картофеля и капусты, а то и рюмашка крепкого.

Вот тут-то вовсю развернул свои коммерческие способности Том Корецкий. С морозильщика он возвращался с так называемым «презентом для бригады»: сеткой свежего картофеля, кочанами капусты, сметаной. Все удивлялись умению Тома выманить такие дефицитные продукты. Правда, кое-кто догадывался: уж больно часто Корецкий стал проситься в ночное дежурство. Да и Витек как-то сказал Савелию, что в шалаше Корецкого целый склад стеклянных банок с икрой. Видно, за икру Корецкому на судне давали деньги, да еще одаривали кое-какими продуктами.

Шелегеда о махинациях Корецкого догадался первым и удивился его смелости. Он тоже любил риск, но никогда не вступал в явное противоречие с Уголовным кодексом. А здесь, в случае завала, пахло бедой для всей бригады.

— Наглеешь? — в упор спросил бригадир.

Корецкий не испугался, а спокойно растолковал:

— Судно — вариант, который исключает возможности всяких эксцессов. Кругом вода, естественная, так сказать, и-зо-ляция! Я же знаю, на чем в прошлом году погорел один рыбак. На городе. Он сбывал продукцию городу. А там, говорят, милиция есть…

И опять удивился Шелегеда, на этот раз откровению Корецкого. Он лишь покачал головой и запретил ему бывать на морозильщике.

Чаквария задумал неслыханное дело, он предложил Шелегеда доставлять кету на судно не в рамах, а в металлическом плашкоуте. Услыхав это, бригадир чуть не свалился с нар.

Конечно, таскать рыбу по одной раме долго и муторно. Тянуть за собой, скажем, сразу по три-четыре не под силу. На рыббазу еще куда ни шло, там течение слабое.

— Плашкоут же надо подводить вплотную к неводу. Как же — ты такую махину втиснешь между оттяжками? — полюбопытствовал, однако, Шелегеда.

— Слушай, дорогой, я подсчитал — как раз! Зато понимаешь какая выгода? В один плашкоут войдет по меньшей мере рам пять-шесть. Сколько вы время сэкономите, понимаешь? Давай карандаш, прибросим…

— Сколько весит эта твоя махина? — поинтересовался Шелегеда и часто-часто заморгал — признак подступающей злости.

— Да дело не в этом, дорогой. Ну, пусть десять-двадцать тонн. Какая разница? Надо только с умом завести плашкоут к неводу.

— Представляешь, что будет, если это корыто своим ходом попрет в невод? Да если еще ветерок, волна…

— Представляю, представляю, — вздохнул Чаквария. Он надолго умолк. — Хорошо! — Инженер азартно сверкнул белками глаз и хлопнул по столу. — Хорошо! Я сам заведу. Один! На свою ответственность. Идет?

Шелегеда усмехнулся, но приятно удивился рисковому характеру Николая Захаровича.

— Ну тогда…

Николай Захарович Чаквария

В первом письме с Чукотки Чаквария неосторожно обмолвился родителям о том, что здесь совсем нет деревьев. Природа по-своему красива и величественна, прекрасная охота и рыбалка, а вот деревьев нет. С тех пор каждое отцовское послание заканчивалось примерно одинаково: «Не пойму, сын, как можно жить человеку на земле, которая не может вскормить даже дерево?»

В свой первый длинный северный отпуск Чаквария, тогда еще совсем молодой человек, прилетел на «персональном» вертолете, до отказа забитом детскими оцинкованными ванночками. Их он скупил в областном центре, там же на свои деньги заказал вертолет.

— Вах! Вах! — воскликнули горцы. — Где же твои дети, Николо?

— Дети потом. Горцы! — торжественно вскричал он. — Теперь у вас будут новые железные крыши!

С «материком» это крошечное селение связывала узкая опасная тропа, пробитая не одним поколением горцев у самой кромки скалистых головокружительных обрывов. Все необходимое доставлялось по воздуху, но вот кровельное железо и оконное стекло было здесь испокон веков большим дефицитом.

Давно уже горцы спустились в долину, где вырос просторный современный поселок, давно разрушились стены саклей, а крыши съела ржавчина, но, говорят, до сих пор горцы называют Чакварию «железным человеком».

В тот день отец Чакварии не на шутку испугался: «Ты с ума сошел, сынок! Откуда такие деньги?» Сын ответил тихо, но так, чтобы слышали все: «Отец, Север — это край сильных и богатых людей!»

С самого детства в душе Чакварии жила заветная мечта стать моряком. Лишь в самые ясные дни с вершины Сторожевой башни можно было разглядеть море. Воображение рисовало скользящие парусники, плоские песчаные пляжи, таинственные гроты. Оттуда исходил запах далеких стран. Такое близкое и такое далекое море! Даже почтенным старикам, прожившим долгую жизнь, не каждому приходилось вблизи видеть море. Людям гор оно было ни к чему. Но Николай Чаквария вырос в иной век, раздвинулись границы аула, и через сердца юношей стали прокатываться волны больших событий. Возвращались из армии парни, приезжали на каникулы шумные и слегка высокомерные студенты, с почтительным любопытством заглядывали вездесущие туристы… Языки рассказывали, уши слушали, а мысль рисовала неясные акварели далеких земель и городов.

Чаквария моряком не стал, но поступил в институт инженеров рыбного хозяйства. Он увидел близко Черное море, работал на Каспийском, туристом бродил по берегам Белого, а мечтал о дальневосточных.

В комиссии по распределению выпускников ему сказали, что из Магаданской области поступил запрос — нужен инженер рыбодобычи в один из чукотских колхозов. По правде говоря, этому предложению молодой Чаквария испугался. Колхоз? Да еще на краю земли! Но так как всегда слыл человеком дисциплинированным и безотказным, сказал, правда, без всякого энтузиазма: «Раз надо — поеду».

Собирался на три года — минуло десятилетие… Что же держит? Этот вопрос не раз задавал себе Николай Захарович. Этот вопрос звучит и в письмах родственников. Деньги? Для иных деньги. Один задумал машину купить, второй — кооперативную квартиру, третий просто увлекся накоплением. У Чакварии нет ни машины, ни кооперативной квартиры. Ни то, ни другое он пока приобретать не собирается, так как не собирается уезжать с Чукотки. Одно время была мысль уехать, но как раз начали внедрять ставные невода новой конструкции. Увлекся и забыл про отъезд.

Сейчас идет разговор о создании крупных рыболовецких баз на Гранитных озерах. Дело интересное. Белой рыбы там видимо-невидимо. А тут ихтиологи начали эксперимент по расселению мальков зеркального карпа в местных водоемах. Нет, уезжать с Чукотки рановато. Самое интересное лишь начинается.

Кр всему прочему, в душе Чакварии живет настоящий промысловик, азартный, горячий.

Сам он, несколько бравируя, любит о путине говорить высокопарно: «Путина, братцы, полирует кровь, разгоняет тоску, прочищает мозги».

Он просто не может представить день, когда без него придет на Чукотку лето и лихие парни, кляня комарье, начнут сушить дель, набивать мешки галькой, ставить палатки, снимать первый улов… Это как праздник, как весна для хлебороба.

Чаквария, наверное, нисколько не лукавил, когда однажды сказал на встрече с демобилизованными воинами: «Не могу уехать с Чукотки, потому что хочу новичкам привить любовь к Северу, а главное — уберечь их от ошибок, которые поначалу допускал сам».

Из прошлого отпуска Николай Захарович привез молодую жену — смуглолицую Нани.

Она ждет ребенка и пока нигде не работает. Но место ей уже есть, по профессии Нани — медицинская сестра.

На следующее утро катер подтянул из колхоза огромный железный плашкоут. Как глянули рыбаки на эту ржавую металлическую громадину, так и загрустили. Даже само присутствие ее в соседстве с нежным нитяным неводом казалось кощунственным. Разыграйся шторм — ни один якорь не удержит многотонную махину.

Ребята нехотя и оттого как-то неловко завели кунгас в невод. Тем временем Слава Фиалетов с подветренной стороны подбуксировал плашкоут. На носу маячила одинокая фигура Чакварии. Было ветрено. Молчали. Короткие и редкие волны беспорядочно ударялись о борт кунгаса. Савелий поежился и посмотрел на Шелегеду. Бригадир напряженно вглядывался в плашкоут. «Э-эх, Гриша ты, Гриша, — размышлял Савелий. — Лучше бы отказался от этой затеи сразу, чем так». Он перелез через скамьи:

— Может, сумеем помочь?

Шелегеда взорвался:

— Поздно помогать. Не видишь сам? Может, поплывешь? Плыви, не держу.

Савелий отступился, по привычке пошарил в нагрудном кармане, где лежал всегда ФЭД. Это вызвало в нем новую неприязнь к Шелегеде. «Сатрап чертов! Ему бы пиратским фрегатом командовать».

Неожиданно прорвало вечно молчавшего Омельчука:

— Чего мы сидим тут, как вороны на шесте? Подумаешь, плашкоут! Невидаль! Пару человек — на нос, корму — и плашкоут в руках. Попытка — не пытка. А уж невод-то уберегли бы.

Шелегеда удивленно покачал головой.

— Разговорился. Там, в палатке, надо было говорить, а не дрыхнуть.

Дьячков окаменело замер на корме. До самой последней минуты он не верил, что начнется вся эта канитель с плашкоутом. Все его нутро потомственного рыбака неосознанно восставало против сегодняшнего эксперимента. Железная махина рядом с нитяным, таким непрочным и нежным неводом выглядела губительным инородным телом.

Антонишин, поглядывая на плашкоут, отдаленно думал о своей курсовой работе в институте, которую он так и не сделал. «Черт меня дернул с этой путиной! Лучше бы на прииск пошел — там хоть твердый рабочий день, все прочно и стабильно. Да и тундра с мышами рядом. Какие тут, прости за выражение, мыши?»

Корецкого беспокоили конфликты по поводу заготовки икры. «Не лучше ли было мотнуть одному на глухую речку, где нет ни этого Шелегеды, ни этого помешанного Чаквария со своим плашкоутом».

Витек Варфоломеев поглядывал на бригадира, недовольно оплевывал. «Дурак! Чаквария один там корячится, а мы как в кино сидим. Зачем так, можно же было решить: или — или. Хватит, наэкспериментировались. Теперь вот Чакварию втянули. Погорит он, погорит с этой махиной…»

Слава тем временем повернул катер и медленно пошел прямо на невод. Но вот он вильнул в сторону, чуть не задел угловые оттяжки, сбавил ход и оглянулся. Чаквария, нацелив багор, пригнулся и, казалось, высматривал добычу, которая должна вот-вот вынырнуть из воды. Никто не мог представить, как он будет заводить второй край плашкоута — там же должен тоже находиться человек. Слава бросил буксирный конец в воду. «Эх, рановато», — вырвалось у кого-то. Неожиданно катер взревел, развернулся и понесся к плашкоуту. Этого никто не ожидал. Он что, спятил?

— От хитрюган! Молодец! — бригадир в сердцах так хлопнул Савелия по плечу, что тот присел.

Плашкоут теперь несло течением и ветром прямо на невод.

И как только его начало разворачивать, Славкин катер мягко уперся в бок плашкоута, там, где никого не было.

— А ну, ребята, готовь багры, — крикнул Шелегеда. — Помогайте!

Чаквария тем временем расторопно подгреб с носа длинным веслом и выровнял свой край. Потом он побежал на середину и подгреб там. Снова ринулся на нос, но поскользнулся и упал внутрь — тут же показалась его взлохмаченная голова без шапки. Все-таки он успел подбежать к носу до того, как оттяжки должны были зайти под днище плашкоута. Случись такое — посудина бы села на канаты, развернулась и ушла в сторону берега. Чаквария уперся багром в оттяжки, и плашкоут подался чуть влево. Железная громадина всей тяжестью двинулась на невод. Здесь уж ни Николай Захарович, нм Слава ничего бы не смогли сделать, не будь наготове ребята с баграми. Они уперлись в борт и затормозили ход. Дьячков первым прыгнул на плашкоут, закрепил его с садком. Чаквария вытер лицо. Подошел бригадир.

— Не волнуйся, дорогой, эта махина только с виду внушительна, — сказал ему Николай Захарович, — зато план дадите за три ходки.

— Ловкий ты парень, Чаквария! — только и сказал бригадир.

Савелий машинально хлопнул себя по нагрудному карману и вспомнил вчерашнее обещание бригадира купить ему после путины новый фотоаппарат. Но это когда? А сейчас пропадают такие кадры!

По всему днищу плашкоута, наполненному водой, натянули с большим припуском капроновую сеть, чтобы потом было легче перегружать рыбу на морозильщик. Савелий, Антонишин и Витек остались на плашкоуте. Если обычная рама приходилась почти вровень с неводом, то борта плашкоута возвышались на целый метр. Тем, кто стоял на кунгасе, пришлось колья сачка поднимать на эту высоту, и было видно, как они сгибались под рыбьей тяжестью. Трое на плашкоуте с трудом протиснули в ячеи тугого сачка пальцы. Теперь предстояло поднять его на борт и перевалить рыбу в плашкоут. У Савелия пальцы сорвались, и бок сачка плюхнулся вниз. Антонишин и Витек тоже потянули дель как-то неровно. Сачок ослаб, и кета тяжелыми потоками разлилась с двух боков в вольную воду.

На кунгасе шумно, но беззлобно ругнулись. За путину ко всему привыкнешь.

— Давай сначала, — закричал Чаквария. — Резче, как можно резче! Дергайте. Ну! — И сам встал к сачку. — Раз! Два…

Во второй раз вышло удачнее. Савелий посмотрел на пальцы — ему показалось, что их сгибы порезались капроновой нитью и там сочится кровь. Крови не было, но пальцы будто кто держал над огнем.

Тугой сачок, которым черпали кету из невода, с трудом поднимали втроем. Обычно в раму входило с десяток таких сачков. А здесь пошел уже двадцать пятый, а конца, казалось, не было видно.

Чаквария радовался и возбужденно считал:

— Двадцать восьмой… Тридцать пятый… Сорок второй. Хорош! Такой рыбы еще никто не брал за один раз.

Капроновая сеть в плашкоуте с боков натянулась и судорожно вздрагивала. Рыба, налезая друг на друга, металась вдоль бортов железной махины. Плашкоут казался настолько большим, что тем, кто стоял на корме, приходилось кричать, чтобы их услышали на носу. «Да сюда два полных невода войдут», — подумал Савелий.

Идти на морозильщик, как обычно, вызвался Корецкий. Он нырнул в люк кунгаса, вытянул оттуда рюкзак и прыгнул в катер.

— Капусты вези, — крикнул ему вслед Витек.

Чаквария, сообразив, в чем дело, нахмурился.

— Послушай, Корецкий, да и вы все. Невод государственный, продукция — тоже. — Он кивнул на рюкзак. — За хищения сейчас по всей строгости. Отвечает бригадир. Что это у тебя делается, Григорий Степанович?

— А мы сейчас увидим, что делается. Корецкий, дай сюда рюкзак.

— Да ничего особенного, Николай Захарович. Вот честное слово! — невинно развел руками Корецкий. — Ребята просили ягод, грибочков…

— Почему тогда боишься показать?

— А не имеете права. Это уже обыск. Закон знаете? — Но осекся: — Да вы что, кончайте…

Шелегеда не отступал:

— Я тебя предупреждал… Давай рюкзак!

— Да на-на, смотри, — Корецкий перегнулся через борт катера, протянул рюкзак. И когда всем казалось, что бригадир уже схватился за лямки, рюкзак бухнулся в воду.

— Ну что же вы! — укоризненно покачал головой Корецкий. — Что я теперь ребятам скажу? У них там у кого-то день рождения…

Чаквария взорвался:

— Слушай! Слушай! Зачем отпустил? Я же видел. Кого обмануть думаешь? Ах, какой хитрый! Учти, это дело так не пройдет.

— Да ладно, Николай Захарович, чего расстраиваться? — заступился за Тома Витек и, пользуясь случаем, решил порассуждать: — Вот мы ловим, ловим, а сами, что ли, должны за уху платить колхозу?

— По правилам так и должно быть, — запальчиво крикнул Чаквария. — По правилам мы с вас должны высчитывать за съеденную рыбу.

На кунгасе раздались возмущенные возгласы.

— Тихо! — инженер ткнул указательным пальцем туда, где стоял Витек. — Но колхоз с вас не берет. За это хоть скажите спасибо.

— Ну, хорошо, — не сдавался Витек, — а вот скажите, неужели рыбак не может себе заготовить на зиму баночку икры, посолить рыбки, а? Это же просто смех — гребем ее тоннами, а семье, чтобы отведать икры, надо в ресторан идти.

— Дискутировать не будем. Таков закон. Если бы так рассуждали на монетном дворе или ювелирной фабрике…

Сраженный железной и неожиданной аргументацией Чакварии, Витек оглядел рыбаков. Но все же добавил:

— Все равно рыбак не останется без рыбы.

Утром у Савелия вздулись подушечки пальцев. Он сморщился от боли, когда попытался их согнуть. Даже держать ложку было больно.

— Чем недоволен? — поинтересовался Антонишин.

— Интеллипупным своим происхождением, — не замедлил съязвить Витек.

— А ты молчи, — огрызнулся Савелий. — Сам-то кто? Пусть у меня происхождение, как ты говоришь, «интеллипупное», а у тебя зато буржуйское, эксплуататорское.

Витек осклабился и мечтательно закатил глаза:

— Э-эх! Два дома каменных в Санкт-Петербурге, свечной заводик, наливочка, ландо, а в кармане контрольный пакет акций… Во! Это тебе не путина.

— Скажи, а что б ты делал в семнадцатом? — поинтересовался вдруг Анимподист.

Витек пожал плечами:

— Купил бы бронепоезд — и к товарищу Буденному.

Все рассмеялись.

— Язык мой — враг мой! — подал голос Корецкий.

— Да уж у тебя точно — не язык враг, а карман.

— Да, я люблю комфорт, удобства, — словно не слыша последней фразы, сказал Том. — Это естественная потребность современного человека. Ушло то время, когда бедно жить считалось почетно. Сейчас не тот век. Машина, хорошая квартира и дача — это не предмет роскоши. Необходимость.

— У нас директор шерстопрядильной фабрики имел две машины, а потом повесился. — вспомнил почему-то Савелий.

— Ну и дурак. Чего ему не хватало?

— Хватало всего, даже лишнее было. Видно, стыдно было сесть на скамью подсудимых. Его накануне почетным пионером избрали…

— Ну-у, стыд — это для девочек, — махнул рукой Корецкий и подумал, о рюкзаке с икрой. — Надо вовремя остановиться. — Он мудро постукал себя по голове, — этим надо соображать.

— Сам-то чего не остановишься? Наверное, уже бочку икры перетаскал? — спросил Анимподист.

Шел вялый, ни к чему не обязывающий полуоткровенный разговор в минуты безделья, когда трудно до конца различить границу, где ложь, где правда.

— Ха! Это капля в море. Это такая мелочь, что и говорить не стоит. Натуральный обмен. Я им то, а они мне, вернее, нам всем — это.

— Да ты не вали на всех-то, — вмешался с неожиданной злостью Шелегеда. — Несчастный твой килограмм картофеля да кочан капусты мне и так дадут, без всяких.

— Пожалуйста, пожалуйста, — обиделся Корецкий. — я больше возить не буду.

— А ты туда и ездить больше не будешь, — твердо произнес бригадир. — Хватит истории с рюкзаком! Я очень хорошо знаю Уголовный кодекс. И знаю другое: иные, когда тонут, почему-то других за собой тянут…

Корецкий вскочил с лавки, хотел что-то сказать, но лишь сплюнул и быстро вышел из палатки. Дверь яростно хлопнула, снова распахнулась.

— Нервы. У таких всегда нервы барахлят. Потому что переживают много, волнуются, — спокойно произнес Шелегеда и принялся точить свой нож.

Человек в неводе!

Болели по-прежнему подушечки пальцев. В очередную переборку Савелий так искусно валял дурака, что никто этого, кажется, не заметил. Только те, кто стоял на носу впервые, удивились: отчего тяжело идет дель? Омельчук даже предположил, что кунгас зацепился днищем. Савелий помалкивал и негнущимися пальцами еле-еле перебирал открылки «секретки». Поплавки собрались в кучу у середины кунгаса и не давали ему продвинуться вперед. Савелию нужно было с силой дернить этот ком вверх, перехлестнуть, и тогда они сами бы плавно ушли под дно. Но самое незначительное прикосновение к нитям невода вызывало острейшую боль. Она пройдет через день-два, но нужен полный покой. А где его взять, если все эти дни бригаде приходилось перебирать невод по три-четыре раза? Спешили. До плана оставалось немного.

Когда наконец кунгас рывком миновал «секретку», дель пошла как по маслу. На плашкоуте поджидали Анимподиста и Антонишина. Савелий поспешил первым ухватиться за одну из рукояток сачка, чтобы на сей раз остаться на кунгасе. Его позвал Антонишин, но Савелий сделал вид, что не расслышал. Тогда на плашкоут прыгнули Витек и Слава Фиалетов. Савелий облегченно вздохнул — тянуть сачок он все равно бы не смог.

Когда черпанули первый раз, Шелегеда задиристо крикнул Славе:

— Держи, капитан! Вон еще одно кольцо в нос плывет.

— Какое кольцо? — удивился Фиалетов.

— Рыбы тут, говорю, как раз на золотое кольцо твоей жене…

— А почему в нос? — обиделся Слава.

— Так на пальцах у нее уже места нету.

Зло пошутил бригадир.

— Не твое дело, — огрызнулся Фиалетов.

Славе чаще других случалось наведываться в город — все же свой транспорт. Он возвращался грустным и каждый раз подолгу молча сидел у входа в палатку.

Рыбаки знали причину его грусти, и за едой кто-нибудь обязательно интересовался:

— Ну что, Слава, опять мебели прибавилось?

Слава, казалось, только и ждал этого вопроса, простодушно выкладывал:

— Не, на сей раз проигрыватель. С двумя колонками. Японский. Пятьсот. Спрашиваю, где взяла деньги? Заняла, говорит, в конце путины расплатимся. А как расплатишься, если еще за кольцо должны и за мутоновую шубу?

— Ты хоть себе на штаны-то оставь, — вставлял кто-нибудь.

Фиалетов вздыхал и вяло ковырял вилкой в тарелке.

— На море б вернуться. Там хоть по семь месяцев не видишь ни дома, ни жены.

— Во, дожил! — разглагольствовал Витек. — Не, я повременю с женитьбой. Насмотрелся я на вас, семейных — один смех. Мне простор нужен, свобода. Вот ты скажи, — обращался он к Антонишину, — есть счастье в жизни? В семейной.

— У кого как, — немногословно отделывался Антонишин.

— А у тебя? — напирал Витек.

— У меня все нормально.

Витек безнадежно махал рукой:

— О мышах говорит — не остановишь, а по делу слово не выжмешь.

— Правильно, нечего об этом трепаться, — вставлял Шелегеда.

— А я думаю, — мечтательно говорил Савелий. — Семья — это великое дело. Все сообща, дети…

— Огород и корова, — вставил Витек, — страховка на всякий случай, полированный гарнитур и ковер на стене. Дача с полувидом на море, а потом два памятника из силикатного кирпича.

Антонишин чертыхался. Все смеялись. Просыпался Омельчук и спрашивал:

— О чем беседа?

— О семье и браке.

— Ясно. У холостяков одна тема на языке — бабы.

— Ты-то сам не сегодня завтра окольцуешься.

— Сначала кольцо на пальце, потом на шее, — хохмил Витек.

— Подожди, найдется и тебе колечко. Запищишь!

Анимподист не выдерживал и многозначительно произносил одно и то же:

— Разводов много.

Корецкий вздыхал и нравоучительно вещал:

— Жениться надо в сорок лет. Как раньше. Брать ее на все готовое… Не старше двадцати лет. Воспитать по своему нраву, подчинить. Никаких разводов не будет!

Савелий твердил свое:

— В сорок поздно. Чем раньше, тем лучше. Я хочу видеть своих детей взрослыми.

— Сам еще ребенок.

— Кто, я ребенок? — обижался Савелий. — Да в моем возрасте Гайдар полком командовал…

— То Гайдар.

— А, ну вас. Вам лишь бы языком ляскать.

Точку ставил мудрый Антонишин:

— Жизнь коротка. Надо все успеть, что отпущено нам. Женитесь, ребята. Мой вам совет.

Слава Фиалетов грустно поддакивал и добавлял без всякого энтузиазма:

— Все решают самые первые дни. Нет, самый первый час. Вернее даже, самые первые минуты до того, как бухнетесь в постель. А, ну вас… Пора на переборку. Опять мучиться с плашкоутом.

Савелий подумал, что из-за этого плашкоута он уже несколько дней не видел Илонку. А ведь она вот-вот должна уехать. Странная все же она. У него опять замирало сердце, он снова и снова видел ее ту, в густом красноватом свете, такую решительную и такую беспомощную.

К обеду опять сыпанул дождь, поднялся ветер. Похолодало. Антонишин мучился, чертыхаясь, возле дымящей печи. Корецкий раскладывал пасьянс. Витек «добивал» гитару, остальные валялись на нарах. Савелий первым заметил сквозь расплывающееся в дожде окно, что с правым садком невода неладно. Вышел из палатки. В углу невода равномерно качался, будто кивал, черный предмет, точнее, голова. Даже было видно, как опускаются и поднимаются из воды плечи и неподвижная согнутая рука.

— Ребята, человек в неводе!

Эти слова подняли всех враз. Шелегеда сдернул бинокль. Однако густая моросящая мгла смывала изображение.

— А ну, гладиаторы, кто смелый? Давай-ка ты, Витек, сплавай.

— Почему Витек, почему Витек? — вдруг обиделся Савелий. — Я первый заметил, я и пойду.

— Сиди, интеллигент, очки потеряешь, — улыбнулся Антонишин. — Позволь уж это нам.

Савелий сплюнул и даже сам удивился, откуда у него взялись такие слова:

— Ну, вы, шелупня, закройте свои хохотальники. Тоже мне, гладиаторы! Идите лучше грейтесь у печки.

Это понравилось. Не обиделся и Анимподист, только сказал:

— Молодец, хоть словам нормальным научишься здесь. А то все «пожалуйста», да «спасибо», да «с добрым утром…»

Савелий, натягивая на ходу куртку, скатился вниз и уже подтягивал лодку. Шелегеда, уловив момент, когда откатилась волна, прыгнул и схватился за весла. Рядом плюхнулся Савелий. Им пришлось грести против ветра. Волна высоко поднимала тяжелый нос, и когда он опускался, ветер холодных брызг с ног до головы окатывал гребцов. Перед входом в невод Савелий лег на нос и поймал оттяжку. По канату они добрались до правого садка. Черным предметом, так походившим на человека, оказалось полузатопленное огромное бревно. Приливная волна затащила его под садок, запутала в дели — может, и порвало.

— Давай с кормы, так легче, — крикнул бригадир.

Лодка развернулась. Шелегеда продолжал отчаянно грести, чтобы бортом не сесть на бревно.

— Сумеешь, Сева? — в голосе бригадира Савелий уловил нотку теплоты.

— Конечно. Подержись на месте. — Он перекинулся через Шелегеду, дополз до кормы. Лодку кидало теперь с борта на борт, и она медленно наполнялась водой. В таком положении нужно было очень быстро распутать бревно, вытолкнуть его за невод.

Савелий ухватился за скользкую кору, и тут волна опустила лодку — раздался глухой удар.

— Назад! — что есть мочи заорал Савелий. Однако он все же успел удивиться: как это ему не отбило пальцы. Попади они между бревном и лодкой… Он даже в растерянности огляделся — что же произошло? Ведь когда они шли, было тише. Но море уже пенно бурлило, бочки на углах садка взрывались фонтаном брызг, цвет воды, одинаковый с небом, казался зловещим. На берегу маячили фигурки рыбаков. «Шторм начался, вот оно что», — тихо прошептал Савелий.

— Давай назад! — хрипел Шелегеда. — Не выберемся. Бери весло.

— Бревно-о!

— Хрен с ним, с бревном…

Лодка снова оказалась возле черного пня, обтянутого делью. Савелий перегнулся и резко двумя руками толкнул бревно в глубину. Оно исчезло и долго не всплывало. Шелегеда и Савелий вертели в недоумении головами, пораженные легкостью, с какой удалось выпутать бревно.

— Вон! Вон! — Шелегеда показал на темное пятно метрах в трех от лодки. — Почти у самого края. Не более метра, а?

Савелий только сейчас почувствовал, как ледяные ручьи ползут по спине. Он машинально приложил руку к груди, там, где всегда лежал фотоаппарат, забыв, что его давно нет. Он опять удачно толкнул бревно, и они еще на метр продвинулись к краю садка. Савелий снова распластался на корме, выждав, когда уйдет волна, но на этот раз замешкался, и в следующую секунду волна накрыла его с головой. Зато удалось еще раз упереться со всей силой в бревно. Остальное сделал отжимной ветер, бревно медленно поплыло от невода.

— Давай, Севка, теперь помогай грести. Теперь все от нас самих зависит.

Лодка почти по самые борта сидела в воде, ее удерживала на плаву лишь масса дерева. «Вот тебе и утюг, — подумалось Савелию. — А мы его кляли». Холодной свинцовой тяжестью давило ноги, и Савелий вспомнил о сапогах: «Елки-палки! Так в них же по тонне воды». Он машинально наклонился назад и поднял ноги, чтобы вылить воду. Лодка качнулась и начала медленно крениться на бок.

— Опрокидываемся-я! — заорал не своим голосом Шелегеда и, обхватив шею Савелия, притянул к себе. Это выпрямило лодку, а Савелий, выдернув весло, мелкими и частыми гребками руки выправил лодку на изрез волны.

— Сиди, не шевелись.

Ветер тащил их все дальше от рыбацкого стана, наискосок к берегу. За неводом стало потише. Савелий хотел было снова пошевелить веслом чтобы как-то срезать угол, но Шелегеда зарычал:

— Сиди, говорю, не шевелись! Сама подойдет. В воде через пять минут закоченеешь…

Так и сидели они, онемевшие от холода, боясь пошевелить головой, хотя краем глаза все же отметили близкую избу старой рыбалки. Легкий толчок в берег послужил сигналом — разом они перевалились за борт и еще через несколько секунд ступили на твердую гальку. От избы рыбалки к ним ковылял Нноко. Он размахивал руками и широко улыбался. Откуда он взялся?

— Скорее, скорее изба! Там тепло. Молодцы-ы! Хорошо-о!

Подбежали Антонишин, Омельчук и Витек. Вытянули из воды, насколько могли, полузатопленную лодку.

— Чего стоишь? — гаркнул Антонишин на Савелия. — Марш в избу! Не хватало, чтобы простудился…

В низкой темной избе они стянули мокрую одежду и нырнули голышком в мягкие оленьи кукули. Уже посвистывал на плите громадный чайник.

— Ну и угораздило вас, — сказал Омельчук. — За сто рублей не полез бы в воду.

— Нноко, ты как здесь? — спросил Шелегеда.

— Маленько скучно стало, пришел. Здесь я рыбачил молодым.

Савелий оглядел избу. Сквозь щели в потолке просвечивало серое небо. Многие бревна разошлись глубокими извилистыми трещинами, а спиленные когда-то сучья глядели в черных ободках, словно застывшие глаза больших и добрых животных. Стол заменяло дверное полотно. Один его конец упирался в нары, второй покоился на ящике. Железная плита, вырезанная из бочки, однако, грела щедро. Бока ее раскалились до малинового цвета, а Нноко все подбрасывал и подбрасывал сухие ветки.

Савелий не слышал, как его звали к чаю.

— Пусть спит, — сказал Шелегеда, — ему досталось сегодня сполна.

«Сколько же дней я не видел Илонку?» — с тоской подумал на рассвете Савелий. За стеной поскуливал пес, с моря доносились равномерные вздохи приливной волны.

Рядом заворочался Шелегеда.

— Как дела, бригадир? — шепотом спросил Савелий, нашаривая привычно в изголовье очки. Он совсем забыл, что их вчера смыло волной. Шелегеда молчал и немигающе глядел в светлое пятно окна.

— Чего, не заболел ли?

Бригадир потер грудь:

— Тут что-то муторно. Нехорошо как-то, словно перед бедой.

— Предчувствие?

— Ага! От вчерашнего. Переволновался. Вроде всякое бывало, и похуже, а тут… Надо же…

Савелий подбодрил:

— Это понятно. Мне тоже не по себе.

Шелегеда скосил глаз на Савелия:

— Дурачок. За тебя боялся. Я бы выплыл.

Савелий это знал. Как ему сейчас хотелось сделать что-то из ряда вон выходящее: запеть, обнять Шелегеду и Нноко, сплясать какой-нибудь невообразимый туземный танец, пальнуть из ружья. Но он лишь сладко потянулся и со счастливой улыбкой сказал:

— Я это знал, Шелегеда. Знал! Знал! И вообще здорово, что ты… такой весь неправильный. Пускай тебя не любят. Они просто ничего не знают.

Шелегеда яростно поскреб небритую щеку:

— Что не любят — то не любят. Это уж верно. Только меня не перекроишь. Поздно.

— Чепуха. Нет людей каменных. Я вот чувствую: вчера был одним, а сегодня во мне что-то изменилось. И завтра изменится, и послезавтра. Так со всеми.

— Может быть, — сказал Шелегеда и почему-то опять вспомнил о квитанциях.

— Давай напрямик. Что произошло в то первое утро, когда ты оказался на неводе?

Шелегеда враз нахмурился, как бы отдалился.

— Как вы все надоели мне с этими вопросами! Не лезь, Севка, куда не следует. Это мое дело. Стратегическое.

Савелий вздохнул:

— Не хочешь. Ладно, не будем.

Шелегеда резко сел:

— Вы пришли на путину заработать деньги. Так?

— Ну, так.

— Вот и я хотел, чтобы вы заработали.

— Корецкий тоже хочет.

— Тоже сравнил. Тот прямой дорогой шагает в тюрягу, а я своим горбом, вот этими жилами, — Шелегеда для убедительности показал свои бугристые ладони, — вот этими жилами копейку зарабатывал. И заработал — будь спок!

— Так на этом в вас разница и кончается. В остальном все одинаково — деньги! Больше, еще больше! Корецкому нужна машина, а тебе, наверное, лошадь или корова; тому — собственная дача, а тебе — пасека, чтоб, значит, еще доход был. А видеть хорошего ничего не видели. Есть такие уголки на земле — закачаешься…

— Понесло тебя, ну и ну… Свихнулся после вчерашнего? Ты-то куда деньги копишь?

— Я же говорил, купить классную аппаратуру, поездить по Чукотке, поснимать.

— Не виляй, фотография тоже дело прибыльное.

— Ну и чудак! — воскликнул Савелий. — Да я бы сейчас все заработанные деньги отдал за то, чтобы мои фотографии о Чукотке повесили, скажем, в фойе Большого театра. Чтоб люди, значит, останавливались и удивлялись: есть, оказывается, и такая красота. Чтоб потом не могли заснуть…

Шелегеда почмокал губами:

— А ты книг много читал?

— Их надо читать все время. Чем больше читаешь, тем больше хочется.

— А мне вот много не приходилось, — вздохнул Шелегеда. — Всю жизнь вкалываю, как карла.

— А музеи. Там такие вещи! Тоже надо успеть. А еще учиться, чтоб мощная была специальность. А еще детей вырастить…

— Я, между прочим, токарь-универсал. На всех, какие есть станки, работать могу.

— Ого! А чего на рыбу занесло?

— Так я и рыбак. Удачливее на всем побережье не найдешь. Места чую за три километра.

— Да чего говорить, ты вообще талантливый человек, — засмеялся Савелий. — На все руки. Во времена нэпа быть бы тебе богатейшим купцом.

— Ну, спасибо, договорились. Давай пить чай, вон Нноко какой костер распалил. Ничего, вот женюсь, и все у меня будет как следует. Приходи на свадьбу, приглашаю.

— Спасибо.

Прошел второй ход кеты. Ждали последнего, третьего. Но особо не надеялись. Дьячков успокоил:

— Еще есть один ход — мошкинский. Слыхали? Четвертый. Чего, так его подождем.

Шелегеда всерьез поддакнул:

— Ага! Запасемся зимней одеждой, уголька подвезем…

— А на катер ледорез поставим, — буркнул Слава Фиалетов.

Остальные, не веря в серьезность сказанного, все же незаметно разволновались: этим колхозникам все может взбрести в голову, им чего — лишь бы план.

— Мне с первого сентября в отпуск, неожиданно проснулся Омельчук. — Я не могу.

— И нам, и нам, — послышалось с нар.

— Пока не будет плана, никого не отпущу, — строго сказал бригадир, — а кто уйдет самовольно — лишится коэффициента.

— Так план уже почти в кармане.

— Чуть-чуть по-русски не считается.

Проблемы, могущие возникнуть с мошкинским ходом, обсуждали весь день, пока не явился Чаквария. Он долго смеялся:

— Слушай, бригадир. Зачем, понимаешь, травишь своих ребят? Они и так по своим женам и детям соскучились. А ты им про мошкинский… Ай-ай-ай! Такие взрослые, а как дети.

— Николай Захарович, хоть вы объясните про этот мошкинский ход.

Чаквария опять засмеялся:

— Чудаков на свете много. Живет у нас старик Мошкин. Совершенно беспечный человек. Никто не помнит, когда он и откуда появился. Отлично говорит по-чукотски, тундру знает как свои пять пальцев. Раз в год ему, как и всем колхозникам, выдают разрешение на отлов кеты для личных нужд. Сам Мошкин хоть живет одиноко, но разрешительную бумагу всегда ждет с повышенным нетерпением. С самой зимы напоминает нам о себе — как бы не забыли при составлении списков. А получив разрешение, на радостях ставит пятиведерный жбан браги и очухивается, когда бригады укладывают невода на склад. Впрочем, старик не унывает, находит укромную ото льда заводь, ставит свою исчиненную вдоль и поперек сетчонку и замирает возле нее на долгие дни. Упорству его можно позавидовать. И если вдруг чудом удается выловить кетину, Мошкин долго ходит с ней по всему поселку, давая понять, что настоящий рыбак возьмет рыбу в любое время. Да вы еще сами это увидите. Вот и прозвали четвертый ход кеты мошкинским.

Шелегеду все чаще тянуло в Энмыгран. После очередной переборки он наскоро выпивал кружку горячего чая и уходил.

— Надо же! — удивлялся Дьячков. — Бывало, за всю путину в колхоз не выгонишь. А тут… Семья, одним словом. Это хорошо.

Возвращался Шелегеда подобревшим, в чистой рубахе, выбритым. Еще некоторое время он бродил по стану, глядел в небо и вроде бы мурлыкал себе под нос какую-то песню. Но начиналась переборка, и Шелегеда вновь становился бригадиром Шелегедой.

Однажды он принес сверток и вручил его Савелию.

— Держи, гладиатор.

Савелий развернул тряпку и ахнул. Фотоаппарат «Салют»! Мечта жизни! У Савелия даже перехватило в горле:

— Да ты что! Нет, погоди, это же «Салют». «Салют», понимаешь? Высший класс! Он раз в десять дороже, чем мой ФЭД. Нет-нет, так я не возьму. Это ни на что не похоже.

Шелегеда махнул небрежно рукой, но по глазам было видно — доволен!

— Дают — бери. А то мне и этот не мудрено зашвырнуть в море.

Савелий инстинктивно отвел коробку в сторону, точно это собирались проделать сейчас же. Все заулыбались.

— Во повезло! — воскликнул Витек. — Дурак я, не взял свою «Смену». Сейчас бы, может, тоже «Салют» имел.

Корецкий пожал плечами:

— Ну и бригадир, не приведи господь. Жалеет банку икры…

— А что тут особенного? — удивился Анимподист. — Подумаешь, какие-то там три-пять сотен!

Корецкий досадливо крякнул, но продолжать бессмысленный разговор не стал — бесполезно.

Савелий долго не притрагивался к подарку, потом не выдержал, зарядил пленку. Сфотографировались вначале вместе, потом снял каждого в отдельности. И даже Сынка. Потом явился Нноко и сообщил: сегодня вечером уезжают девчата с рыббазы. Савелий чуть не выронил фотоаппарат: а как же Илона? Значит, не хочет даже попрощаться?

Вечером ноги сами понесли его на рыббазу. И долго еще не решался он показаться на пирсе, где собрались отъезжающие. Подошел катер. Высоким хмельным голосом затянула песню Маня. Было грустно глядеть на этих рыбачек. У всех у них был одинокий вид. Савелий пробился сквозь чемоданы и рюкзаки, встал почти вплотную за спиной Илоны. Она, казалось, не спешила и все глядела вдоль берега, где курился еле приметный дымок рыболовецкого стана Шелегеды.

— Илона, — тихо шепнул Савелий.

Она резко обернулась. Широко и удивленно распахнулись ее глаза. Косынка скользнула на плечи, открыв тяжелые волны ореховых волос.

— Ты-ы! — Она на мгновение ткнулась в его плечо. — Ты просто молодчага!

Савелий никак не ожидал увидеть ее такой. Он подготовил себя к тому, чтобы распрощаться как можно беспечнее. Он и на рыббазу-то попал как бы случайно. И потому растерялся.

Сипло прогудел катер. Илона вдруг решительно обхватила его шею одной рукой и сильно почти по-мужски, поцеловала в губы, на короткий миг прижалась к щеке и резко отстранилась.

— Прости меня за все, ладно? Я, кажется, тебя люблю. Нет, не то говорю. Короче, напишу до востребования, — выпалила она одним махом.

— Милая… Я буду ждать. Я ведь тебя сам…

Когда катер отошел от пирса, Савелий вдруг заорал истошным голосом:

— Ило-она! Моя фамилия Водичка. Во-ди-чка.

Из рубки высунулось должностное лицо с рупором:

— Вода? Где вода? — И все на борту посмотрели себе под ноги.

— Это фамилия, фамилия. Илона, ты поняла? — кричал, надрываясь, Савелий.

Она стояла на носу и взмахивала косынкой.

Мрачный мужик не выдержал:

— Чего орешь как резаный? Там же двигателя. «Водичка». Э-эх!.. Чего тут только не насмотришься с этими вербованными!

Савелий еще некоторое время постоял на пирсе, проклиная свою судьбу и фамилию. Потом поплелся вдоль берега, фотоаппарат на длинном ремне болтался у самой земли, иногда задевая за кочки. Но Савелий этого не замечал.

Дни становились все короче, все промозглее. В палатке с вечера засвечивали фонарь, прозванный «племянником солнца». Все понемногу устали друг от друга, подолгу лежали на нарах, разглядывая хлопающий брезентовый потолок. Пропал сон даже у Омельчука, воображение его постоянно уносило к жарким пляжным пескам. Нестерпимо раздражительным стал Корецкий. Почему-то он не мог равнодушно слушать даже сообщения радиодикторов о точном времени. Если, скажем, «Спидола» вещала: «В столице сейчас четыре утра», то он непременно со злобой реагировал: «Да хоть десять!» А когда его подушка ошибочно оказалась на другой постели, что вообще-то было нередко, Корецкий достал авторучку и прямо на середине наволочки крупно вывел свои инициалы.

Один Витек продолжал невозмутимо философствовать на самые неожиданные темы. Однажды он толкнул Савелия в бок.

— А скажи-ка, земеля, как могут терпеть мужья актрис, когда те напропалую целуются с чужими мужиками? Можно сказать, на виду всей Советской страны и даже больше.

— Это искусство. Поцелуй, следовательно, получается не настоящий, — объяснял Савелий, хотя сам не мог представить, чтобы его Илонку даже ради искусства взял бы кто-нибудь да поцеловал.

Витек возмущался:

— Да как не настоящий! Я видел: аж кожа вокруг губ стягивается. Значит, настоящий. Не бревно ведь она…

— А думают они о другом, — не сдавался Савелий. — И поцелуй получается механический.

— Х-м! — недовольно бурчал Витек и отворачивался к стене.

Вдоль берега все чаще стали барражировать лодки рыбинспекции. На невода заглядывали редко, и то — попить чайку, проверить квитанции сданной продукции. Каждый бригадир на период путины одновременно являлся и нештатным рыбинспектором. Однако дошли слухи, что со второй бригады был пойман рыбак, пытавшийся унести ведро икры в город.

— Так и надо дураку? С ведром по берегу? Ха! — Витек от такой наглости даже подскочил на нарах.

— Действительно, куда ему столько? — наивно спросил Савелий.

— Для дела… «Куда»… В прошлую путину один икру припасал для «авторитетных» людей — так он их называл.

— Это как?

— Ну вот, например, руководителю эстрадного оркестра. Ты — икорку, а он тебя обещает научить играть на трубе; мастеру спорта — а тот в бассейн, пожалуйста, в любое время. Или, скажем, художнику, директору кинотеатра…

— Директору кинотеатра — понятно. А зачем художник?

Витек многозначительно поднял указательный палец:

— Рассуждаем так: зима долгая, поселок маленький, заняться вечером нечем. А у меня, говорит, — общество. Галстук на шею, штиблеты в сверточек — и в свет. Встречаюсь с культурными людьми, веду серьезные разговоры. Все руки жмут, мол, пожалуйста, то да се, кофеек с коньячком, покер… Умора!

Анимподист Дьячков в такие вечера замирал над книгой, то и дело бормотал:

— Точно, так и было на самом деле.

— О чем ты, Подя? — спрашивал кто-нибудь.

— Роман Рытхэу. О первом Ревкоме Чукотки. Здорово написано! На самом деле так было. Мне отец рассказывал.

— Прочти.

— Книга на чукотском.

— Переведи.

— Это долго, — и Дьячков своими словами пересказывал иные главы.

Антонишин оглядывал свою курсовую работу, тоже с интересом слушал.

Когда Дьячкову надоедало рассказывать, он говорил:

— Да вы сами почитайте. Книга вначале вышла на русском языке. Называется «Конец вечной мерзлоты».

— А я ее читал, — раздался сверху голос Омельчука. — Ты рассказываешь подробнее.

— Это со слов отца.

— Неужели через пятьдесят лет они сохранились такими же, как и были в момент расстрела? — спросил Савелий.

— Конечно. Ведь они лежали в вечной мерзлоте.

— Пригласи, Подя, к себе в гости. Сфотографировать бы твоего отца.

— Приходи. Мы гостям всегда рады.

— Люди были! — произносил из угла Слава Фиалетов.

Он перешел ночевать в палатку, на катере стало спать холодно. С собой Слава всегда прихватывал инструмент и целыми вечерами возился с какими-то электроприборами.

— Люди были! На Балтике я ходил механиком по гидравлике. А теплоход наш носил имя погибшего в войну капитана. А потом оказалось, что он живой. В плену был, бежал… Но он не знал, что его имя на теплоходе. А потом приехал. Встречали как! Э-эх, уеду я на Балтику.

Витек повесил на стену плакат с дорожными знаками и каждое утро приставал к Савелию, чтобы тот его проэкзаменовал. Сам он закрывал глаза. Экзаменовать принималась вся бригада.

Заканчивалось это обычно свалкой, так как Витек не выдерживал и приоткрывал один глаз — подсматривал. На него набрасывались с подушками, заматывали лицо полотенцем, да еще и связывали по рукам и ногам.

В рамах всегда есть небольшой запас свежих кетин. Для ихтиологов. В ночные дежурства повадился на них Корецкий. Рисковое дело. Сноровка нужна: и чтобы удержаться самому во время болтанки на скользкой доске, и нашарить по плечо в воде самку с икрой. Обычно ее различают по тупому носу, короткой верхней губе. А как на ощупь? Освоил Корецкий и эту премудрость, доступную лишь очень старым и опытным рыбакам. У самок предхвостье обычно несколько удлинено, переход к плавникам мягче, нежнее. Когда подошло очередное дежурство Корецкого, Шелегеда хлопнул его по плечу:

— С сегодняшней ночи будешь работать на меня. Добычу пополам.

— Как так? — побледнел Корецкий. — Я у тебя в ливрейные не записывался.

— А на всякий случай, чтоб потом у следователя не оправдывались: мол, бригадир тоже икорку готовил… Понял?

— Ну уж это слишком! — со свистом втянул воздух Корецкий. — Ну уж нет! Я до этого еще не дошел. Видал, а? Икру ему подавай…

Голос бригадира понизился до шепота:

— И больше чтоб на раме я тебя не видел. Понял?

Спустя несколько дней, за ужином, Корецкий достал из рюкзака полиэтиленовый мешочек с икрой, протянул Шелегеде.

— На, Бугор Иванович, держи взяточку.

Стол замер.

Шелегеда схватил мешочек, деланно хохотнул:

— Вот это забота! Учитесь. А ну, глянем, что за взяточка. — Он вывалил немного икры в чашку, поднес на свет, зачем-то поковырял вилкой, понюхал и сморщился.

— Чего нюхаешь? Чего нюхаешь? — не выдержал Корецкий. — Все по науке: семнадцать минут держал, тузлук нормальный…

— А я ничего. — Бригадир глянул куда-то поверх Тома, побледнел. — Если бы мы сдавали государству такую продукцию, давно бы здесь никого не было. Грязно! Икру делать — не огурцы солить. Можешь выбросить псу под хвост. — С этими словами он швырнул мешочек в открытую дверь.

Корецкий приподнялся, схватился за рукоятку ножа:

— Это… это, ты меня еще вспомнишь. Ты… попомнишь. — Он метнулся из палатки.

— Собирать, видно, пошел, — зевая, проговорил Анимподист. — Может, поможем, сделаем доброе дело человеку? Впрочем, не. — Он громко зевнул. — Лично я спать.

Равтытагин закрыл собрание

Очередное партийное собрание колхоза «Товарищ» приурочили к слету оленеводов — передовиков социалистического соревнования. Так что кворум в любом случае был обеспечен. Вообще в летнее время редко удавалось собрать две трети коммунистов. Да что собрание — само село на этот период замирало: кто рыбачил, кто помогал пастухам в тундре, кто отдыхал на «материке», ребятишки разъезжались по пионерским лагерям. Оставалась старики да малые дети.

Парторга Василия Александровича Равтытагина радовала передышка на неводах. Значит, без ущерба производству можно пригласить и всех колхозных рыбаков-коммунистов.

Дьячков заскочил домой переодеться. Отец его уже собрался. Анимподист сунул роман Рытхэу на полку с книгами:

— О тебе там написано. Почитал бы…

— Глаза болят, — сказал старик. Он был одним из старейших коммунистов округа, помнил расстрел членов первого Ревкома Чукотки, а спустя полвека принял участие в их перезахоронении на высоком берегу лимана, нес Красное знамя окружной партийной организации.

Они сели вместе в первом ряду — у старика уже начал сдавать слух. Коренные тундровики отличались темным загаром лица, одеждой. Иные пришли в легких замшевых кухлянках. А молодой пастух Оттой подпоясал новые брюки походным широким ремнем, на котором болталось немалое количество разных необходимых в кочевой жизни предметов. Нож, самодельная ложка из мамонтовой кости, кусочек наждачного камня, наперсток в чехольчике, бронзовая трубочка с иглами и… древняя праща — чукотская рогатка. Анимподист улыбнулся, вспомнив, как в детстве Оттой вышиб двойные стекла магазина и чуть не переморозил продукты. Некоторые пастухи до сих пор не расстаются с этим атрибутом старины — отпугивающее средство при встрече с крупными хищниками: камень, пущенный из рогатки, рождает характерный шелестящий звук…

Как обычно, у окна сел молодой пастух Векет. Один из немногих тундровиков, он носил большие модные очки, купленные в Болгарии. На оправу их не раз покушались энмыграновские модницы. Векет был влюблен в кинодело. Однажды в местной школе-интернате он показал любительский фильм об оленеводах, чьи дети всю зиму жили и учились в поселке. Что в зале творилось! Ребята узнавали своих родных, тундру, яранги, оленей… Пришлось Векету подарить ленту школе.

Старик Каравье всегда занимал место в самом последнем ряду. Он никогда не снимал летом фуражку, даже в помещении. И сейчас сидел с непроницаемым лицом, уставившись в одну точку. Каравье слыл знатоком всяких чукотских прибауток. Невозможно было понять, когда он шутит, а когда говорит всерьез. Знал он великое множество старинных сказок и легенд. Но умудрялся их перекладывать на современный лад. Все хохочут, а его лицо непроницаемо, как сейчас. Каравье — промысловик. Вот-вот он уедет со своей старухой на реку Автоткуль, где стоит его охотничья изба.

А вон смешливая и краснощекая Катя Кергитят, непременная участница художественной самодеятельности. Сейчас она в брючном костюме, но в тундре на ней расшитая меховая одежда. Катя — искусная швея-мастерица. К ней приезжают из соседних стойбищ заказать кухлянку или торбаза. Всегда щеголевато одет и ее муж, бригадир-оленевод Василий. Пара эта очень смешная. Катя почти на голову выше мужа, крепче его сложением, под стать ей и дети — восьмой недавно родился.

А тот бородач, что сел возле Векета, — радист перевалочной базы на Гагарьем озере Михаил Мячин. Это он однажды попал в пургу и пролежал в снежном укрытии пять дней. На лице его до сих пор остались красноватые пятна — следы обморожения.

Пока не началось собрание, Анимподиста расспрашивали о путине, подбивались на ушицу с икоркой, другие недвусмысленно намекали старому Дьячкову на сегодняшнее важное событие в жизни его сына. Оба отшучивались, обласканные вниманием односельчан.

Пока обсуждались итоги летовочной кампании в оленеводстве, Анимподист отрывочно вспоминал прошедшую зиму, которую он целиком прожил в красноозерском отделении колхоза. Это его туда направил Равтытагин и сказал: «Вот тебе первое партийное поручение. Там много молодежи. Наладьте как следует песцовый промысел, подтяните дисциплинку, помоги им организовать свободное время. Справишься — всем колхозом спасибо скажем».

Что ж, не все получилось так, как хотел парторг, да и он сам. План сдачи пушнины, правда, выполнить удалось, но за счет любительского промысла. А надо развивать профессиональный отлов, осваивать новые места, строить новые базы. Зато здорово вышло с подледным ловом рыбы. Вместе с Шелегедой ребята разведали озера и буквально завалили колхоз мороженой щукой, чиром, хариусом. Правда, Шелегеда предпочел ловить в одиночку, но это его дело. Досуг? Появился маленький оркестрик «Красные зори», но не хватало инструментов и специалиста-руководителя. По-прежнему была низкой посещаемость в школе рабочей молодежи. Здесь сказалась специфика труда промысловиков. Зато удалось расшевелить шефов — морской порт, — они трижды приезжали в село с концертами художественной самодеятельности. Однако материальная база «Красных озер» оставалась все еще слабой, требовалась конструктивная реорганизация всего хозяйства.

Анимподист вспотел от волнения: «Вот сейчас и спросят, как он выполнил партийное поручение».

Первым принимали из кандидатов в члены КПСС Оттоя. Анимподист наконец вспомнил его школьную кличку — Копьеносец. Слабость была у парня — мог с утра до вечера кидать в стены домов свое родовое копье. Брал даже его с собой в школу. Однажды произошел целый скандал. Оттой нечаянно поранил ездового пса каюра Айнавье. Это была любимая собака старика. Отец отобрал копье и сказал: «Когда подрастешь, отправлю к морзверобоям, там кидайся гарпуном сколько хочешь». Но Оттой стал пастухом, хотя, говорят, по-прежнему любит посоревноваться с тундровиками в метании любимого копья.

Как летит время! Надо же, бывшего сорванца по кличке Копьеносец принимают в партию.

— Прошу голосовать.

«Так быстро?» — удивился Анимподист. И когда Оттой сел, он, не ожидая приглашения, вскочил с места и вышел на сцену. Все заулыбались — какой быстрый!

— Спешишь, Дьячков, — мягко проговорил Равтытагин.

— Ничего, я лучше здесь подожду, — не растерялся Анимподист.

Пока зачитывали рекомендации, пока выступали коммунисты, ни один мускул не дрогнул на лице Анимподиста, хотя его внутреннее напряжение чувствовалось во всей фигуре. «Надо же, как хвалят, — подумал он. — Ничего я там в этих «Красных озерах» и не совершил…»

Потом он обратил внимание на то, что в зале сидело необычно много народу. Неужели столько коммунистов? Хотя вон старик Нноко сидит, а он беспартийный. Значит, открытое собрание. В дверь просовывались любопытные детские мордашки. В фойе раздался требовательный рев, и одной из женщин пришлось выйти навести порядок. За окном протарахтел вездеход. Председатель — крупный чернобровый человек — часто поглядывал на часы, его заботили какие-то неотложные дела. Впрочем, вот-вот собрание должно закрыться. Приемом в партию Дьячкова повестка дня исчерпывалась.

— Есть еще вопросы? Прошу вас, задавайте любые…

Из угла немедленно поднялся Нноко. У ног его лежал большой лохматый пес.

— Любые? — переспросил он.

— Что у тебя, Нноко? — сказал ведущий собрание Равтытагин.

Старик поскреб лысую макушку черенком мундштука.

— Я вот сидел и все думал, что они едят? — Он ткнул пальцем в подоконник, на котором стоял аквариум с рыбками. — Живут, не дохнут. Однако не растут, икру не дают. Почему?

Последние его слова потонули в грохоте откровенного смеха. Долго не могли успокоиться, иные утирали слезы. Вообще народ здесь жил смешливый, острый на словцо. Во время демонстрации кинофильмов — особенно комедий — приходилось по несколько раз прокручивать понравившиеся эпизоды.

Равтытагин, сам еле сдерживая улыбку, тщетно пытался восстановить порядок в зале.

— Сядь, Нноко. Это же партийное собрание.

— А зачем говоришь «давай любые вопросы»? — крикнул старик. — Зачем? Ответь, почему тогда рыбки не растут и не дохнут?

Новый шквал хохота потряс зал.

— Карлики они, Нноко, карлики. Рыбьи лилипуты. — крикнул Чаквария.

— Карлики? — серьезно переспросил Нноко. — Не слыхал такой породы.

Когда улегся шум, слово попросил мастер икорного цеха Васильченко, человек суровый и принципиальный. Он возглавлял в колхозе группу народного контроля.

— У меня, товарищи, такой вопрос к Дьячкову. Как получилось, что в разгар путины из вашей бригады ушел повар? Кто в этом виноват?

В зале сразу установилась тишина. Анимподист пожал плечами:

— Наверное, сам. Ему не подошли условия. Попытался работать на неводе — тоже не смог.

Васильченко обвел сидящих значительным взглядом, достал из кармана листок бумаги:

— Признаться, я ожидал более искреннего ответа от молодого коммуниста. Жаль, придется внести ясность. В начале прошлого месяца к нам поступило письмо от бывшего повара. Да-да, не удивляйтесь. Послушайте, что пишет.

Раздались голоса:

— Это к делу не относится.

— При чем тут Дьячков?

Равтытагин поднял руку, призывая к порядку.

— Пусть прочтет, а мы решим, относится это к Дьячкову или нет.

Васильченко громко и внятно начал:

— «Дорогие товарищи! Довожу до вашего сведения, что бригадир колхозной рыболоведческой бригады Шелегеда Григорий Степанович, с молчаливого согласия остальных, подрезал оттяжки невода и обманным путем занял самое уловистое место…»

Анимподист скосил глаз на отца. Старик, до этого сидевший внешне безразличным к происходящему, слегка подался вперед и теперь в упор смотрел на Васильченко.

— Далее, — продолжал Васильченко. — «В бригаде процветает пьянство и разврат. Однажды ночью привели на стан девок с рыббазы…»

Вторично скрипнуло кресло под Дьячковым. Ухватившись за подлокотники, он теперь немигаючи уставился на сына. Анимподист залился краской, но это было не смущение, — а злость.

— Неправда! — крикнул он в зал. — Не так было.

Равтытагин постукал карандашом по графину:

— Тебе слова не давали, Дьячков.

— Далее: «В бригаде процветают хищения социалистической собственности…»

Кто-то выдохнул:

— Это же преступление!

Но Анимподист не слышал слов; он смотрел на отца умоляюще, словно говоря: «Ну успокойся же, старина. Тебе нельзя волноваться. Успокойся, дома потом все объясню. Не так все это было».

Васильченко сел. Наступила неловкая пауза.

— Теперь вы рассказывайте, товарищ Анимподист Парфентьевич Дьячков. — Равтытагин впервые так обратился к Анимподисту.

Дьячков переступил с ноги на ногу, сжал руки, опустил их, потом спрятал за спину.

— Все это… не так, не так было.

— А как?

— Не так, говорю. Повар плохой человек. — Анимподист умолк, насупился.

— Можно мне внести поправку? — поднял руку Чаквария. — Да, в бригаде были некоторые ЧП. Но перестановку невода санкционировал я. Анимподист ни при чем, не имеет он отношения и к случаям нарушения дисциплины…

— Как это не имеет? — раздался голос из задних рядов. Анимподист узнал парня из соседней бригады по прозвищу Кудлатый. — Выходит, моя хата с краю?

Зашумели все враз.

Поднялся Равтытагин:

— Вопрос первый: Шелегеда срезал оттяжки?

— Не знаю, сам не видел! Может быть, и срезал, — крикнул Анимподист. — Течение там… сильное. Не взяли бы плана.

— Знаем мы это течение, — опять донеслось из зала.

— Вопрос второй: пьянки были, воровство было?

Анимподист смотрел на отца — тот сидел с опущенной головой.

Женский голос с места громко произнес:

— Да что же это? Выходит, не прием в партию, а персональное дело?

Встал Васильченко:

— Мы намеревались проверить жалобу. Но как вы слышали, многие факты подтвердил сам Дьячков, заместитель бригадира. Товарищи, конечно же, контингент в рыболовецких бригадах довольно разношерстный, трудный. Ни одна путина не обходится без этих, как тут сказали, ЧП. Но тогда зачем, спрашивается, каждый раз мы стараемся укрепить бригады коммунистами, снимаем их с других участков производства? Далее. Почему все эти факты не учитываются при подведении итогов соревнования? Ведь можно давать проценты, ходить в передовиках и быть, простите, нравственно недоразвитым человеком, этаким доисторическим питекантропом? — Васильченко обрушивал слова, точно молот.-За что же, с позволения сказать, этим питекантропам вручать знамя, давать премии? — Он перевел дыхание. — Но я отвлекся, это другой вопрос. Да, фамилия Дьячкова в жалобе не фигурирует, но это не снимает с него ответственности как с кандидата в члены КПСС. Зная вас лично много лет, я не допускаю, чтобы вы сами были активным участником всех этих, как тут говорили, ЧП. Однако бездействие — это тоже действие.

Привстал Нноко и крикнул Васильченко:

— Зачем так говоришь? Плохо говоришь!

Равтытагин сердито хлопнул по столу:

— Сядь, Нноко!

Слово взял председатель колхоза:

— Это хорошо, товарищи, что сегодня и именно на партийном собрании так горячо говорят о делах на путине. От фактов никуда не денешься. Признаться, я об этом не знал, а товарищ Чаквария, видимо, не захотел выносить сор из избы. Случай с кунгасом, обвалы после ливня, перестановка невода — все это не просто случайности или стихийные бедствия. Мы потом разберемся. Сейчас коммунисты принимают в свои ряды нашего земляка Дьячкова, которого многие из сидящих в зале знают чуть ли не с рождения. Пусть сегодняшнее собрание послужит ему хорошим уроком на всю жизнь. Это хорошая школа принципиальности. У меня есть предложение принять Дьячкова в партию.

— Какие еще будут предложения? Может быть, еще кто-нибудь желает сказать?

— Голосовать! Голосовать!

И в этот момент тяжело поднялся старый Дьячков. Он нерешительно потоптался на месте, неловко нахлобучил шапку — даже летом он с ней не расставался — и медленно, на виду притихшего зала, вдруг направился к выходу. Никто не смел его остановить. Анимподист сделал шаг вперед и до боли в сердце увидел, как стар и немощен его старик — некогда славный охотник и рыбак, неутомимый каюр, отважный и веселый человек, чье имя знало и любило все чукотское побережье.

У самой двери старик приостановился, оглянулся, хотел, видимо, что-то сказать, но вдруг странно привалился к косяку, схватился за грудь и медленно стал оседать. Анимподист первым метнулся к нему, поддержал, усадил. Кто-то уже вызывал «скорую», кто-то наливал в стакан воду, подносил валидол.

Равтытагин закрыл собрание.

Дома старику полегчало. Слабым голосом он потребовал, чтобы Анимподист немедленно шел на невод, в бригаду.

— Успею, — сказал Анимподист. — Зря ты волновался, старина. На путине, сам знаешь, всякое бывает…

Старик погладил ему руку:

— Я же люблю тебя, дурень. Люблю. Женись, ради бога. Не мотайся, как ветер в тундре. Растратишь себя раньше срока. А ты и так немолод, пора за ум браться…

Дьячков-младший возвращался на невод с тяжким чувством. К нему снова вернулась та злость, которую он испытал там, на собрании. Анимподист сжал кулаки, и если бы в эту минуту перед ним оказался Шелегеда или кто другой из бригады — не миновать беды. Но дорога приглушила боль, и порог палатки он переступил уже таким, каким был всегда — невозмутимым, доброжелательным. Посмотрел в лица ребят и опять, как это было всегда, в каждую путину, ощутил в себе не то чтобы причастность к этим парням, которые скоро уйдут в разные стороны, а скорее, душевную ответственность за каждого и за всех.

Первым не выдержал Антонишин:

— Чего хмурый такой? Рассказывай.

— Не тяни, — торопил Витек. — Все свои.

— Давай, давай выкладывай! — потребовал Шелегеда.

Анимподист улыбнулся и как можно равнодушнее произнес:

— Все нормально, ребята. Как там на неводе?

Из города все чаще стали наведываться «просители», как их окрестил Витек. Спрятаться от них было невозможно, еще труднее — отказать. Чаквария предупредил строго-настрого: ни одной рыбины на сторону! Кстати, в течение всей путины с прилавков магазинов соседнего городка не сходит свежая кета, а всю зиму — соленая и копченая. Но с каким-то странным упорством — под покровом ночи и днем — иные «просители» крадутся к неводам и с такой изобретательностью выклянчивают пару несчастных кетин (об икре и речи не может быть), что порою приходится уступать — лишь бы отвязаться.

Все разговоры с просителями поручали вести Витьку. У него это здорово получалось. Начинал он обычно издалека:

— Из города будете? Из самого? — В глазах Витька светился неподдельный интерес. — Говорят, там такой Дворец пионеров отгрохали, прямо-таки храм… Правда?

Проситель удивленно смотрел на чудака. Дело в том, то Дворец пионеров был сдан еще прошлой осенью.

— Да вы откуда сами? — опомнившись, вежливо интересовался он. — Дворец уже сдан…

— Неужели? Время-то, время летит, а… Не врешь? А говорят, еще лаборатория какая-то завалилась. Такое двухэтажное здание… Тоже, скажешь, прошлой осенью?

— Нн-е-е, — начинал заикаться бедняга. — Лаборатория завалилась нынешней весной.

— Так к чему же тогда все это? — начинал совершенно нелогично возмущаться Витек. — Там, понимаешь, такие дела, а мы, значит, тут. Или, может быть, надо как-то решать?.. — Далее шла совершенно туманная околесица.

Проситель, более робкий, извинялся и быстро уходил. Иной догадливо произносил:

— А-а-а! — и распахивал полу пиджака: — Не волнуйся. Все при мне.

Витек профессионально оглядывал горлышко бутылки и покровительственно хлопал парня по плечу:

— Поотстал. У нас такую гадость давно уже никто не употребляет. Для здоровья вредно.

— Зажрались тут, — обычно зло бросал проситель. — Коньяки им подавай, шампанские. За несчастную-то рыбину. Тьфу!..

Однажды в палатку бесцеремонно ввалился немолодой человек в шляпе, при галстуке. Спросил бригадира, протянул ему записку.

— «Помогите товарищу, — вслух прочитал Шелегеда. — Инженер ДЭУ». Подпись неразборчива. Лично у меня в ДЭУ знакомых нет. Может, у кого есть?

Ни у кого в ДЭУ знакомых не оказалось.

После долгой паузы Витек равнодушно поинтересовался:

— Дорогу, что ли, затеяли через нас строить? Что ж, подсобим чем сможем.

«Шляпа» потопталась на месте, многозначительно кашлянула. Шелегеда пригласил сесть.

— В каком смысле помочь? Может, едой, может, оказать медицинскую помощь? Еще что там…

— Инженер просил к тебе обратиться. Говорит, ты его хорошо знаешь.

— В путину, дорогой, меня все знают. Абсолютно все! Пешком не дают пройти, каждая машина останавливается: куда вас, Григорий Степанович? А зимой рыло воротят…

— Ну помоги, а? Сделай… В отпуск, понимаешь, лечу.

— Так ведь в магазине полно свежей кеты. Бери хоть мешками.

— Так то в магазине, — туманно на что-то намекнул человек. — Ну, помоги, ради бога. Сам понимаешь…

Несколько дней в палатке слышалось:

— Витек, подай сапог, помоги товарищу. Вот спасибо. С приветом, инженер ДЭУ.

Во время ночного дежурства к Савелию привязался странный тип, который вначале рьяно помогал таскать воду, дрова, а потом жалобно, почти без пауз, затянул:

— У меня на материке две девочки остались, младшая через несколько дней идет в первый раз в первый класс, доченьки у меня хорошие, ласковые, спрашивают в письмах, когда папа приедет, а мне их пригласить некуда, квартиру обещают к зиме, сейчас живу в общежитии, знаешь, каково жить в общежитии? — Он перевел дух. — Подарок хотел к школе сделать от папульки, слабенькие они у меня…

— Какой подарок? — с трудом пробился сквозь эту заунывную тираду Савелий.

— Дай икорки, хоть баночку. Такую маленькую, — зануда развел руками. — Девочки, понимаешь, маленькие, икру еще не ели. — Он готов был вот-вот заплакать.

— В колхозе запросто можно купить. Хоть десять банок.

— Да ну? Правда? Так я побегу. — Он трусцой побежал вдоль берега. Но почему-то не в сторону города, а туда, где стояла другая бригада.

Был еще один тип просителей. Раза два за лето на стане появлялся известный всему городу механик с морпорта по прозвищу Шлеп-Нога. Его любили за веселый нрав и золотые руки. Но Шлеп-Ноге упорно не везло. В первый раз он привез полный рюкзак вина и так набрался сам, что утром, когда ему напомнили о рыбе, он замахал руками: какая рыба, ребята, на работу опаздываю. В следующий раз он опять приплыл на своей лодке с ящиком пива, но начался шторм, и ему пришлось возвращаться в город пешком, без рыбы. Дьячков уверяет, что вот уже года три Шлеп-Нога регулярно возит рыбакам угощение, но еще не было случая, чтобы он возвращался домой с рыбой — или забывал, или терял, или отказывался сам. Даже рыбинспектор как-то сказал, что если бы он задержал Шлеп-Ногу с рыбой, постарался бы не заметить его. Шлеп-Ногу любили.

Виктор Варфоломеев

До плана оставались считанные центнеры. Решили третьего хода не ждать и добрать нужное количество за счет учащения переборок невода. Это тяжело, вкалываешь сутки, а в итоге кое-как набирается одна рама. И вот однажды Корецкий, вынув квитанции, объявил, что если все будет хорошо, послезавтра к вечеру должен быть план. Наконец-то! Кое-кто даже начал подсобирать вещи, хотя еще предстояло снять невод, сдать весь инвентарь. Но это пустяки. Путина, можно сказать, закончилась.

Однако Шелегеда с невозмутимым видом уточнил: не послезавтра к вечеру, а хорошо, если дня через четыре. Палатка зашумела: не может быть, мы сами сплюсовали все квитанции, вот расчет.

— Ша! — поднял руку бригадир. — Базарить из-за двух дней не будем. Мне лучше знать, сколько осталось до плана. — Не мог Шелегеда рассказать рыбакам о тех ста центнерах, которые приписала ему Роза и которые он ей сейчас должен вернуть.

Следующую раму он отвез не на морозильщик, а на рыббазу. Вернулся без квитанции.

— Вот это бизнес! — с уважением сказал Корецкий. — Чисто сработано. Это тебе не баночка икры…

— Дурачок. Мне верят и могут приписать в долг хоть пол-плана. Шелегеда рассчитается. А я ради вас старался, глупые.

— Ладно, ребята, не рвите рубашки. День туда, день сюда — подумаешь! — успокоил всех Витек и стал собираться на дежурство.

Первую половину ночи он жег костер, таскал наверх воду, потом задремал. И неизвестно, сколько прошло времени, но его вдруг словно кто-то толкнул. Витек открыл глаза и обомлел. Справа от невода на фоне светлеющего неба четко и угрожающе темнел силуэт большого буксирного катера. Витек вскочил, побежал вдоль берега, замахал руками и закричал: «Э-эй! Э-эй! Там, на катере!» Его голос слабо разнесся над рассветной рекой, смешался со звуком чистой прибойной волны и растаял. Витек замер в оцепенении — он только сейчас увидел, что катер движется в сторону невода, бесшумно сносится течением. Он оглянулся наверх и с трудом там различил белесый квадрат палатки. «Чего они там, дьяволы? Не слышат, что ли…» Ему бы опять закричать во всю мочь, позвать вначале ребят, но мысль о том, что он проспал дежурство, напугала его, и он решил действовать самостоятельно. Метнулся в кустарник, где всегда лежали весла — весел не оказалось. О, черт! Наверное, из-за большого нагона воды, кто-то поднял их выше. Схватив длинный шест, Витек с разбегу влетел в лодку. Взял со значительным упреждением, надеясь у самого невода перехватить катер. Нос катера увеличивался на глазах, казалось, он все вылезал и вылезал из воды. Наконец вот он, борт.

Витек выпрямился, ухватился за низкие поручни, рывком очутился на палубе. Металлический пол мелко вздрагивал. Витек метнулся к капитанскому мостику, но передумал — сначала в машинное отделение, заглушить дизель. А зачем заглушить? Тогда катер вовсе не остановишь. Якорь! Якорем тоже не успеть. Витек скатился по лестнице в кубрик — там спал молодой парень. Все понятно, набрался, сволочь! Витек хлестанул его пару раз по щекам, тот только мотал головой, мутно вращал невидящими глазами.

— Что делать? — вслух спросил Витек и растерянно оглядел кубрик. — Что делать? Все погибло… — Он бросился к лестнице и вдруг закричал, передразнивая себя: — Что делать, что делать!.. Делать надо.

Витек старался не глядеть в сторону невода, но краешком глаза все же отметил — не больше десяти-восьми метров. Будь что будет! И, почти не торопясь, без суеты, он перемахнул пять ступенек, ведущих в рулевую, успел еще там оглядеться и рванул на себя ручку телеграфа; крутанул колесо, дал полный вперед. Внутри будто что-то взорвалось и хлопнуло, взревели дизеля, а он все продолжал налегать на руль. И вот оно — нос медленно, но неумолимо пошел вправо, вправо. Невод и оттяжки оказались где-то под самым бортом. Теперь чуть левее, чтобы не развернуло кормой. Вот так. Теперь что надо. Витек нажал кнопку, и над предрассветной Лососевой рекой, не то тревожно, не то радостно, запела сирена. Сбросив телеграф Витек почти на малой скорости обогнул невод и повернул к берегу. Из палатки уже высыпали полуголые ребята. Давай, давай, гладиаторы! — подмигнул Витек. Он высунулся в окно и хотел им уже приветственно помахать, но что-то его заставило глянуть вбок, на корму. Там, широко расставив ноги, возле бочки покачивался человек. «Сейчас же бухнется за борт», — резанула мысль. Парень взмахнул рукой — Витек еще заметил, как рассыпались искорки брошенной сигареты. В то же мгновение бочка оплыла синим, почти невидимым пламенем, оно скатилось вниз, лизнуло пол, огненной дорожкой пробежало вдоль борта. «Бензин в бочке!» Витек на ходу сорвал с себя куртку, а пока бежал, ему показалось, что бочка приподнялась, готовая вот-вот, словно ракета, устремиться ввысь. Витек бросил на нее куртку, потом вспомнил о стоящем парне.

— Ну, чего ты растерялся? — шепотом сказал Витек. — Давай отсюда, живо! — Он подтолкнул его, рванул рычаг какой-то двери — это оказался гальюн — и втолкнул туда парня. Если бы не это обстоятельство, Витек со страху бы сам бухнулся за борт. Но на катере оставался человек, и он начал отчаянно хлестать чем попало бочку и вокруг нее. Да что же это! Огонь ударил в лицо, ожег кисти рук, полоснул сквозь тельняшку по животу и груди. Витек отпрянул и, зажмурив глаза, с вытянутыми руками бросился в кипящий столб огня. Бочка от толчка пошатнулась, Витек надавил еще. В следующую секунду за бортом ухнули огненные клочья огня и белого дыма. Витек разомкнул слипшиеся веки — у ног все еще пылал костер. Это горел бензин в ведре, которого впопыхах Витек не заметил. Он все же еще успел пнуть ведро, успел заметить, что навстречу ему несется Славкин катер. «Как же он добрался до катера? Ведь лодки нет. Вплавь, что ли? Ну и Славка!» Это было последнее, о чем подумал Витек, теряя сознание.

Про свечной заводик и наливочку Виктор Варфоломеев все сочинил. Не было у него ни деда, ни двух каменных домов в Питере. Как не было отца и матери. В бумагах одной из колоний для несовершеннолетних правонарушителей значилось: «Год рождения — 1944-й (приблизительно), место рождения — Ленинградская область. О родителях сведений нет (по данным Уральского детского дома). С 13 лет находился в колонии для несовершеннолетних за неоднократные драки и хулиганство. Характер вспыльчивый».

Из личного дела учащегося Челябинского ФЗО: «Во время учебы В. Варфоломеев показал себя способным учеником, получил специальность слесаря-инструментальщика. Во время практики на станкостроительном заводе несколько раз выполнял работу 6–7 разряда. Изделия были приняты с первого предъявления. В то же время В. Варфоломеев допустил нарушение техники безопасности, ремонтировал необесточенный станок без головного убора».

Из письма командира части на завод: «Ваш воспитанник гвардии младший сержант Владимир Варфоломеев, за время прохождения службы в совершенстве овладел военной техникой, является отличником боевой и политической подготовки, за выполнение специального задания командованием отмечен благодарностью. Дисциплинирован, собран».

Да, окончательно сформировала характер Варфоломеева, пожалуй, Советская Армия.

Здесь он получил и вторую специальность — шофера. А после службы по путевке комсомола приехал на строительство Северной теплоэлектроцентрали. Однако сооружение ее временно было законсервировано — требовалась переработка проекта. Объемы резко сократились, часть рабочих была переведена в другое строительно-монтажное управление.

Вместе с отгулами и отпуском за три года у него собралось достаточно времени, чтобы и на путине поработать, и чтобы еще с месяц-полтора погулять в Москве. Это было давней мечтой Витька — одеться с иголочки и испытать все блага и радости большого столичного города. Он и видел себя в белоснежном костюме рядом с умопомрачительной брюнеткой. Вот они бродят по зоопарку, вот сидят в лучших ресторанах, разъезжают в машинах… Витек выдает себя за моряка. Любовь к морю, кстати, у него давняя. И хотя он служил в танковых частях, после демобилизации ходил только в тельняшке, рассказывая всем о службе на подводной лодке, описывал в красках первый в мире переход подо льдами Северного Ледовитого океана.

Вообще Виктор Варфоломеев по какому-то странному своему складу характера любил всегда выдавать себя не за того, кем он был.

…Витек пошевелил черными губами:

— Жарко… аж сера в ушах плавится…

Савелий наклонился.

— Терпи, старина, скоро будем в больнице. Там помогут.

— Сын поварихи и лекальщика… На полтанго вас, мадемуазель… И потом памятник из силикатного кирпича… Ах, вот теперь хорошо, еще воды, вот сюда, на живот. Ох, теперь хорошо…

Витек бредил.

В больнице врач сказал, что, возможно, потребуется кожа. Но пока не ясно.

Возвращались затемно. Шелегеда не проронил за весь путь ни слова, только когда катер ткнулся в берег, произнес раздельно:

— Деньги… за путину.

Никто не спал. Катера, натворившего столько бед, уже не было, его отбуксировали в порт.

— Ну что, гладиаторы? — сказал в полной тишине Шелегеда и провел рукой по губам. — Завтра или послезавтра будет план. А значит — деньги. Последние пять процентов — в тройном размере. Если бы не Витек, не было бы ни тройных, ни одинарных… — Шелегеда в нерешительности почесал затылок. — Тут другое. Витьку оплатят по вчерашний день. Вот в чем дело.

— И речи не может быть, — махнул рукой Анимподист. — Отработаем за него.

Корецкий уныло рассматривал свои ногти.

— Конечно, — откликнулся Савелий. — Правда, Антонишин? — Тот в знак согласия крутнул шеей.

Оставшиеся два дня работали сосредоточенно, молча: переборка — морозильщик — переборка. Пришел помогать Нноко. Чаквария сказал, что Варфоломеев пришел в сознание.

В день выполнения плана полагается в бригаде устраивать небольшой традиционный ужин. Но никто даже не заикнулся об этом.

Еще один день ушел на снятие невода, перевозку всего имущества в колхоз. На следующее утро договорились встретиться у больницы.

Пришли все, кроме Корецкого. Никто его не видел весь последующий день.

Покурили у больницы, притихшие и грустные, каждый по-своему представляя обожженного, забинтованного с ног до головы Витька — этого никогда не унывающего хохмача в матросской тельняшке.

— Деньги за путину, — произнес, о чем-то своем думая, Шелегеда. — Запомнятся кой-кому эти денежки, ох запомнятся!

— Может, на следующую путину соберемся? — предложил Савелий. — Опыт, так сказать, да и сработались, притерлись.

Шелегеда положил ему руку на плечо:

— Запомни, сынок: редко кто из вашего брата сезонника приходит на путину второй раз подряд. Открою вам один секрет — если уж решили заработать, подрядитесь горторгу собирать грибы. Дело верное и не пыльное.

— А сам чего же?

— Сам? — Шелегеда посмотрел вдаль, где, словно аисты, застыли стрелы портальных кранов морского порта. — Бабье это дело, грибы…

— Точно. Старатели — во где гребут! — ляпнул Савелий.

— Чего это тебя, Савелий, на деньги потянуло? — не выдержал Антонишин. — Зачем они тебе, холостяку?

— Жадность обыкновенная, — равнодушно сказал Шелегеда. — Когда их нет, вроде бы так и надо. Стоит появиться — давай еще, еще… По себе знаю. У старателей один мой кореш уже пробовал лопатой грести. Дурачок! Это не рыбалка: там все четко — есть, нет металл, а вкалывать надо от и до. И не один сезон, и не два — если уж ты решил заработать… — Шелегеда смерил взглядом Савелия и усмехнулся. — Там, сынок, гладиаторы нужны не в засушенном виде. Да чтоб карман оттопыривался от всяких корочек — прав и дипломов на все случаи жизни. Так что не рыпайся, а преспокойненько щелкай себе «Салютом».

Шелегеда нервничал, и причиной этому был несчастный случай с Витьком. Жаль парня, да теперь хоть кричи — ничем нельзя помочь.

Неожиданно подкатил колхозный «газик».

— Ищу вас, рыбаки, — крикнул шофер в полуоткрытую дверцу. — Всем к Чакварии. Срочное дело! — Машина обдала стоящих пылью и умчалась дальше.

— Что еще за дело? — недовольно процедил совсем уже злой Шелегеда. — Пошли.

— Может, расчет получить? — наивно предположил Савелий.

— Держи карман шире! За расчетом успеешь пооббивать пороги бухгалтерии — там не любят спешить.

Чаквария усадил всех шестерых, расспросил о здоровье, настроении.

— Да не тяни за душу, инженер, — не выдержал бригадир.

Чаквария протяжно вздохнул, тронул усы:

— Сегодня на рассвете начался третий ход кеты.

— Ну и что? Мы свое дали.

— Не буду вас агитировать, ребята. Тем более вас, — он кивнул сезонникам. — Но просьба ко всем шестерым. На втором неводе завал, людей не хватает, а до плана еще — ой-е-ей! Если поможем им, тогда они, освободившись, вытянут третью бригаду. Конечно, ребята, я понимаю — отпуск, планы, все такое прочее. Не настаиваю, но где взять опытных рыбаков — ума не приложу. Конец лета, все сейчас брошены на подготовку жилья к зиме, строительство кораля.

Чаквария вытер лицо и уставился в лежавшую на краю стола пепельницу. Все молчали. Первым заговорил Анимподист:

— Втроем управимся, чего там. Сезонники пусть гуляют, они не наши, не имеем права их задерживать.

— А какое право имеешь ты говорить за меня? — взорвался Шелегеда. — Меня, может, наизнанку выворачивает от этой путины. Может, я невода видеть даже не хочу. Я завязал — хватит! На веки вечные! Чтоб меня еще раз на путину — не-е-т…

— Тише, тише, товарищи! Не горячитесь.

Приподнялся Омельчук:

— Николай Захарович, извините, нам можно идти? Вы уж тут сами. Все свои, так сказать. А мы, как тут было сказано, чужие…

Лицо Шелегеды побледнело. Не поднимая глаз, он раздельно произнес:

— Дорогой товарищ Омельчук, насколько я понимаю, ты еще числишься в моей бригаде. Пока еще тебя никто не отпускал. Как решим, так и будет!

Омельчук обиженно пожал плечами:

— Сами же сказали. Я молчу — решайте.

Анимподист поднял руку, требуя внимания:

— Не базарьте вы, ради бога! Шелегеда просил говорить каждому за себя. Пожалуйста. Я лично не хочу позора на свою голову. Да меня в колхозе перестанут уважать. Такого нельзя придумать, чтобы Дьячков не помог Татаринову или Генерозову. Как мне потом им в глаза смотреть?

Шелегеда взорвался:

— А я? Я, ты думаешь, людям смотрю в задницу? Ладно, — он рубанул воздух рукой. — Как будем делить деньги?

— А никак, — просто ответил Чаквария. — Помочь сделать ребятам план — это равносильно помочь им заработать, как заработали вы.

— Ну дела-а, — протянул Шелегеда. — Интересно, стал бы мне на таких условиях помогать тот же Татаринов?

— Ты что, забыл? Они же вернули квитанции за снятый в твоем неводе улов.

— О Генерозове речи нет. Это человек, каких еще поискать! Вот ему я готов пахать день и ночь. Он, а никто другой, помогал мне хибару строить, печь сложил…

— А если бы не помог, не сложил печь?

Шелегеда на мгновение задумался, мотнул головой:

— Все равно бы ему не отказал.

— Вот так и надо относиться к каждому, как ты к Генерозову, как Генерозов ко всем людям, — произнес Чаквария.

— Далеко еще до этого.

Шелегеда в раздумье барабанил пальцами по столу. С самого начала, когда Чаквария заговорил о помощи, он понял, что от этого никуда не денешься, — помогать придется. События минувшей путины связали — хотели они этого или не хотели — все три бригады. И это не могло не отразиться на внутренней борьбе, которая происходила все эти дни в Шелегеде. Но в нем еще не выбродило то единственное ощущение восприятия окружающего мира, которое ломает даже давно сформированный характер, открывает новые душевные горизонты и глубины. Он вдруг спросил:

— Да, что там у Татаринова с катером? Слышал, муфта полетела? — Он умолк, потом добавил: — Может, наш БМК понадобится? Как, Слава?

Фиалетов потер ухо:

— Наш-то тоже не шибко. Коробку надо перебрать, то да се…

— Не прибедняйся, старина. Катер у тебя как дамские часики.

Анимподист улыбнулся и облегченно вздохнул:

— Когда выходить?

— Сейчас. Переодевайтесь — и сюда. Правда, шторм, но, может, утихнет.

— Вы, ребята, идите по домам к своим женщинам, — беззлобно сказал Шелегеда. — Мы сами управимся.

Поднялся Савелий:

— Зря ты о нас так. Я с вами.

— Само собой, — пробасил Антонишин и крутнул могучей шеей.

— И я, товарищи, не изгой какой-то. Мне одно где спать, — сказал и зевнул Омельчук.

Гляди, рыбак, в оба!

— А ну сдвинемся, встретим гостей как положено. — Татаринов приветливо улыбался пополнению.

Крепкий, ладно скроенный, он стоял, широко расставив ноги, в домашних тапочках, так не вязавшихся с этой обстановкой. Лобастое, прокаленное морозом и ветром лицо, упрямый подбородок, стальные, слегка выцветшие глаза — он являл собой тот характерный для Крайнего Севера тип людей, который, казалось, самой природой создан для жизни и работы в, экстремальных условиях, как говорят ученые. В то же время нетрудно было заметить в нем признаки некоторой преждевременной усталости. Он яростно тер брови, лоб, словно пытался смахнуть с лица эту усталость. Сидя, Татаринов расслаблялся и всегда искал удобную позу, чтобы можно было к чему-нибудь прислониться, Его красивые мускулистые руки тогда лежали на коленях почти неподвижно — он любил жестикулировать. Если сложить дни, когда Татаринов провел с семьей, получится совсем немного. Это плохой показатель. Но на таких людях еще держится та часть Севера, которая зовется «малоосвоенной». Без них пока просто невозможно обойтись. Таких людей надо беречь, что не всегда делается. Татаринов давно не был в отпуске и уже начал подзабывать, как выглядят леса и горы в родном Закарпатье. Но вот странно: если бы его вдруг лишили всего того, чему он безжалостно все эти годы отдавал себя, то, наверное, или запил бы от безделья, или нашел бы себе равноценный климат в другим месте Чукотки. Может быть, есть категория людей, для которых работа в таком режиме является самой оптимальной? А усталость берет свое. Сейчас доказано: на Севере особенно трудно первые три года и после десяти лет, когда начинают таять адаптационные резервы организма.

— Давайте сразу, не теряя времени, определимся, — сказал Шелегеда, намеренно не давая возможности для разговоров «ни о чем». — Что у вас с катером?

— С самой путины муфта барахлит, — махнул рукой Татаринов. — Всю обедню портит, как у вас портил кунгас…

— Значит, будем работать нашим, — поспешно перебил Шелегеда, чтобы не развивать тему о кунгасе.

— Добре! — повеселел Татаринов.

— Вот это дело! — раздались голоса.

— Сколько у тебя людей?

— Все здесь. Из девяти осталось пять. Кто заболел, кто просто сбег…

— Итого нас одиннадцать?

— Девять, — уточнил Татаринов. — Нашего бээмкиста пока не в счет, ему еще пару дней дадим на ремонт. Ну и повара тоже. Такой ораве надо питаться хорошо.

— Ладно, девять. Выходит нормальная бригада?

— А что толку? Рыба пошла по-черному, а не возьмешь — шторма начались осенние. Надо ждать.

— Ждать не будем. Шторма идут давно, и теперь уже до морозов. Надо перебирать, — заключил Шелегеда.

— Сомневаюсь. Глянь, какие «бараны» на море.

— Ты сколько сезонов на путине?

— Сам знаешь, второй. Заменяю старика Парфентьева.

— У меня чуток побольше. Рыба ждать хорошей погоды не будет. Надо перебирать.

— Да ты взгляни, взгляни, что там творится! Как кунгас заводить?

— Спасательные жилеты есть?

— Навалом, только в них как в кольчугах — де повернешься.

Анимподист посмотрел на часы:

— Сейчас прилив. Подождем спора воды. По спору ветер тише и волна меньше.

Татаринов пересчитал квитанции:

— По-хорошему, дня три-четыре — и план в кармане. Третьему неводу еще придется помогать. Те тоже на мели. Ладно, ребята, устраивайтесь, сейчас перекусим, спиртяшки дернем для согрева.

На столе появилось вареное мясо — рыба всем порядком надоела, свежие огурцы, ведро компота. Сомкнули кружки.

— Надо новые места осваивать, — сказал Татаринов. — Держимся за город, как за мамкин подол. Давайте выпьем за новые берега.

Шелегеда согласился:

— А все этот чертов мол. И течение изменил, и ход кеты нарушил. На вашем месте нынче будет отстаиваться зимой малый флот.

— Слыхал. Это уже не рыбалка…

— Выше надо забираться, выше. Река там, рыбе деться некуда — сама попрет к берегу, — сказал Шелегеда.

— Так ты же сам ушел. Течение! — Татаринов хитро прищурился.

Шелегеда невозмутимо прожевал мясо, вытер рукавом рот и прямо глянул в стальные глаза бригадира:

— А приноровимся. Течение — это веники. — Он также хитровато подмигнул Татаринову. Тот покачал головой, но, ничего не сказал.

Шелегеда повторил:

— Справимся и с течением, где наша не пропадала?

— Постой. — Татаринов слегка толкнул в плечо Шелегеду. — Я слышал, ты собираешься уезжать, а сам про новые берега, течение…

— Куда он уедет? Куда? — иронически заулыбался слегка захмелевший Анимподист. — Он уже, можно сказать, коренным чукчей стал.

— Надо, надо уезжать, — задумался Шелегеда. — Хорошего понемногу.

Они еще поговорили некоторое время «за жизнь», потом легли подремать — до спора воды оставалось часа два.

На переборку Шелегеда взял лишь своих ребят и Татаринова.

— Остальные в следующую смену.

Кунгас вертко кланялся пенным волнам, волоча потихоньку тяжелый донный якорь. Слава Фиалетов долго примеривался, с какого подойти бока, чтобы не разбить борта. Порывистый ветер гнал густую морось, забивал глаза, неприятно щекотал кожу. Ближние сопки тоже в такт волнам плыли и кланялись, одетые в лохмотья грязноватого тумана. Вода здесь отливала каким-то зловещим красноватым оттенком. Такого цвета был берег, который дважды в сутки прилежно лизали большие осенние приливы.

Войти в невод на шестах, как это делали всегда, и речи не могло быть. Как только был поднят якорь, кунгас ходко и неукротимо понесло в сторону рыббазы. Шелегеда распорядился до конца распустить буксирный канат.

— Слава, милый, слушай сюда и запоминай. — Шелегеда сделал рукой плавный жест. — Бери левее и обходи невод. Круто не надо — боковую волну кунгас не любит. Не бойся, делай полукруг развернутым, а когда выйдешь на траверз Центрального троса, жми к берегу. Надо, чтобы кунгас оказался у правого садка с подветренной стороны. С твоего разбега мы должны влететь в садок, как нож в масло, понял? И обязательно носом. Повернет кунгас боком — развернуться не сумеем, рядом оттяжки Центрального. Порвать мы их не порвем, но сдвинем с места, значит, сдвинется невод. Усек? Да, впрочем, сам — Дом Советов.

Слава Фиалетов повертел носом, словно принюхиваясь, хмыкнул, но ничего не сказал.

— Вы, ребята, не прозевайте с поплавками, — Шелегеда повернулся к рыбакам. — Как коснется кунгас их, топите баграми канат, чтоб как нож в масло.

Татаринов покачал головой:

— Ну ты даешь! Я еще так не рисковал. Ничего себе — заводить кунгас со стороны моря. Хорошо, хоть мы успели до шторма прикрепить рамы к садкам. Сейчас вряд ли это бы удалось.

Слава нырнул в кабину. Катер лихо взревел и, расшибая волну, пошел в обход невода. Пружинно распорол воду канат, кунгас потащило в море.

Савелий и Антонишин с баграми наготове расположились на корме. Дьячков и Омельчук — по бортам. Шелегеда с Татариновым встали на носу. Шелегеда подумал, что Татаринов был, пожалуй, прав — в такую свистопляску рамы не закрепить. Ну ладно, пока хоть две загрузим, а там видно будет.

Катер, почти невидимый среди волн, сделал большой полукруг и повернул к берегу. Шелегеда азартно сжал губы: «Молодец, Славка! Молодчага! Все, гад, рассчитал». Теперь глядеть в оба. Он, насколько было возможно, выбрал канат, чтобы дать катеру возможность ближе подойти к берегу, приготовил багор. Порыв ветра все же бросил кунгас на балластные оттяжки — они с визгом прочертили по дну кунгаса, и вся его махина тяжело ухнулась носом на цепь поплавков. Татаринов ткнул багром в воду, нащупывая трос с поплавками. Шелегеда тоже всем телом уперся в багор, стараясь утопить его как можно глубже. Кунгас, по-хорошему, давно бы поволокло вдоль невода, но Слава умело притормаживал, маневрировал на одном месте задним и передним ходом. Наконец все почувствовали, что цепь поплавков осталась за кормой — кунгас вошел в садок. Волна здесь гасилась, ветер дул в спину, помогая быстро достичь «секреток» невода. Теперь предстояло, выбирая дель, вернуться назад, к раме. Как всегда, первым начинал Савелий. Зажмурив глаза, он перекинулся через борт, пошарил рукой в воде. Ага, вот и стенка «секретки». Сквозь нее он уцепился за донную часть садка и с плеском вытянул ее наверх. Слева помог Омельчук. Остальные тоже перегнулись через борт и ждали момента, чтобы ухватить и поднять по всей ширине садка тяжелую дель. Ветер рвал ее из рук, тянул кунгас в противоположную сторону, на Центральный стальной трос. Вот тут-то и пригодились большие гвозди, накануне вбитые по бортам кунгаса предусмотрительным Анимподистом. Вытащенную из воды дель цепляли за эти гвозди, подтягивались на полметра вдоль садка, снова цепляли. Такой метод позволял делать короткие передышки, чтобы расслабиться и согреть окоченевшие руки.

Но вот и рама. На нее прыгнул Витек, за ним Омельчук. То и дело приходилось с боков подрезать кошель, пропуская в садок часть улова. Савелий работал с шумным восторгом, покрикивал, торопил, успевал по ходу выбирать мусор, приглядывал, чтобы кунгас не развернуло боком. Одним словом, работал профессионально, с увлечением.

Наконец рама грузно осела по самые доски, иные рыбины, пружинисто изгибаясь, преодолевали это препятствие и тотчас исчезали в пенной воде. Если им повезет миновать невод Генерозова, уберечься от жадных зубов белухи и сеток браконьеров, то впереди на многие сотни километров откроется спокойная извилистая дорога в самое верховье Лососевой реки, где она круто поднимется галечными перекатами и меляками, тихими прозрачными омутками, удобными для метания икры. Еще несколько дней усталые рыбины будут держаться возле нерестилищ, охранять их от хариусов — любителей полакомиться красной икрой. Потом силы окончательно уйдут, худая и побуревшая телом кета безвольно унесется водяным потоком снова вниз, в скорую свою гибель. Кетинки-мальки перезимуют зиму под прочным щитом льда и весной по мутной воде скатятся в далекие моря, чтобы прожить жизнь и снова вернуться в родную Лососевую реку — дать потомство и умереть.

Вторую раму решили не загружать — это сделает вторая смена. Сейчас предстояло в целости и сохранности отбуксировать взятый улов. Кунгас решили оставить в неводе, чтобы не мучиться с его буксировкой. На рыббазу отправились Антонишин, Савелий и Омельчук.

Слава Фиалетов слишком поздно обнаружил свою ошибку. «Старый дурень! Надо было прямо от самого невода брать мористее…» Катер, несмотря на все его усилия, упорно сносило влево. Груженая рама — плавучий якорь — тянула вбок. Резко взять вправо Слава боялся — может накрыть боковая волна. Он до боли сжал баранку руля и оглянулся на ребят. Ладно бы со своей рыбой, а сейчас, что случись, скажут: мол, все ясно, рыбка-то чужая, душа не так болит…

Выбрав момент, Слава резко бросил катер вправо — БМК рявкнул, прыгнул носом, и тут Фиалетов почувствовал слабый-слабый толчок. Убрал газ и вывернул влево. Вовремя — волна накатила с кормы, приподняла суденышко и ушла вперед. Порядок.

— Осторожно! — крикнул в ухо Савелий. — Что-то не так с рамой.

Слава выждал очередную волну и опять попытался взять как можно мористее — канат натянулся, все увидели, что рама нырнула передним углом и не сдвинулась. Чего боялся Фиалетов, то и случилось — зацеп рамы. Он развернулся на сто восемьдесят градусов, ребята лишь успевали выбирать буксирный канат, чтобы не намотало на винт. Впереди точкой чернела палатка Татаринова. «Там, наверное, глаза на лоб вылезли, — подумал Слава. — Откуда им знать, что у нас произошло». Не доходя метров тридцать до рамы. Слава опять взял резко в сторону моря. Когда трос натянулся, все опять ощутили легкий толчок. Это серьезно!

— Что делать? — Слава вопросительно смотрел на ребят.

— Пока только одно — нельзя дергать. Порвешь дель — вся рыба уйдет, — сказал первым на правах старшего Антонишин.

— Что делать? — опять переспросил Слава. — У берега раму не обойти — накатом всех нас с потрохами выбросит. Может, еще с какой стороны подергать? Может, отцепится, а? Впрочем, я это место знаю. Тут арматурина торчит с прошлого года. Сейчас прилив — так не видать.

— Подходи к раме, — сказал Омельчук. — Я что-то придумал.

БМК ветром подогнало к раме. Омельчук спрыгнул, закрепил катер. Потом на четвереньках пополз вдоль бочек-поплавков, дергая во все стороны тугую дель. Какое там!

— Я всегда этого места боялся, — оправдывался Слава. — Всегда его опасался. А вот не уберегся, язви в душу! Сносит и сносит. На фиг нужен мне этот берег? Никогда не жался к берегу, мне простор нужен. Я же в морях плавал. — Слава боялся, что его упрекнут страхом открытого штормового моря.

Омельчук забрался на катер.

— Такая, братцы, система, — оказал он, тяжело дыша и утирая мокрое лицо. — Сидит крепко. Не пойму только, на дне рама или просто зацеп.

— Дна сейчас не достанет, — неспешно подтвердил Слава. — Пока прилив. По отливу она, конечно, ляжет на дно — тогда всей рыбе амба. В нашем распоряжении еще есть время.

— Слава, у тебя в заначке всегда водился, насколько я знаю, спирт, — сказал Омельчук.

— Был! — испуганно произнес Слава. — То есть есть и сейчас. А-а зачем? Согреться? Так его мало…

— Только не сейчас. После того, как нырну.

— Нырять? Ты замкнулся, что ли? — Слава обнял Омельчука. — Не пущу. Я тут главный. У тебя блондинка и все такое. Не пущу. Ребята, чего вы молчите?

— Не дури! — сдвинул брови Антонишин.

Савелий поддакнул:

— Потом, рыбка-то не наша…

— А везем мы. Значит, мы и отвечаем. Всякое дело, сынок, — наставительно произнес Омельчук, явно подражая Шелегеде, — надо доводить до конца. Притом, желательно, до победного. Не паникуйте, ребята. Тут глубина-то метра полтора, а я бывший пловец как-никак.

— Не полтора, а два с копейками, — поправил Слава. — Эх, не видеть бы мне все это…

Омельчук раздевался с поспешностью — чтоб самому не раздумать. Старался не смотреть на море, от которого веяло стынью. Он осторожно сполз на раму, добрался до противоположного угла, который мертво торчал из воды, и, внутренне содрогаясь, погрузился в свинцово-ледяные волны. По его сосредоточенному лицу можно было догадаться, что он ногами пытается нащупать зацеп. Но вот он широко открыл рот, набрал воздух и с вытаращенными глазами исчез за рамой. Мелькнули ярко-желтые плавки.

Трое на катере затаили дыхание, вглядываясь туда, где нырнула голова Омельчука.

— Через двенадцать минут наступает переохлаждение организма, — прошептал Слава, но его никто не услышал.

Омельчук вынырнул с другого угла рамы.

— Крюк там, — крикнул он, — еще пару заходов.

Секунды казались минутами.

— Да где же он? — первым не выдержал Слава и подался всем телом к борту. — Пора ведь, пора! Чего мы ждем? — Он стал лихорадочно трясти невозмутимого Антонишина.

Тот больно толкнул его в бок:

— Не суетись! Десять секунд прошло.

И только один Слава боковым зрением все же заметил — рама стронулась, вернее, угол ее осел, выровнялся — она слегка даже отошла в сторону. Точно, поплыла! Ну, Омельчук, ну, засоня! Вспомнив о спирте, Слава метнулся в кабину.

Омельчука уложили на боковом рундучке в трюме.

— Мне что, мне все одно где спать, — пробормотал он заплетающимся языком и мгновенно погрузился в хмельную дремоту.

Пирс рыббазы находился в довольно глубокой бухточке. Здесь было гораздо тише. С третьего невода прибежала почти вся бригада Генерозова. Он удивленно покачал головой:

— Видел ваши маневры. Думал, Татаринов совсем с ума спятил. Хотели было уже на помощь… А это, оказывается, вы. Как вы попали сюда, где Шелегеда?

— Братская помощь! — не без хвастовства пояснил Савелий.

— Правильно. Я иначе о Шелегеде и не думал. Человек он заносистый, но если надо — значит, надо. Идите к нам в палатку, обогрейтесь, с рыбой мы сами управимся. На базе людей почти не осталось — отпустили раньше времени.

— Некогда чай пить. Нам сразу обратно — катер нужен. Если так пойдет, через пару дней у Татаринова будет план. Тогда ваша очередь.

— У нас и сейчас полно рыбы, — сказал Генерозов. — Только как выбирать? Я рисковать людьми не хочу… Черт с ней, с рыбой!

Двое суток не стихал шторм, и все это время из второго невода почти непрерывно выбирался улов. Спали по два-три часа. Не отходил от плиты повар, подбадривая рыбаков горячим чаем и сытной едой.

— Ну вот, орлы! — сказал вернувшийся с рыббазы Татаринов. — Все. План в кармане. С утра снимаем невод. Путина для нас тоже закончилась. Отсыпайтесь — и по домам. А мы еще пару дней у Генерозова поработаем. — Бригадир привалился к дощатой стене и устало прикрыл веки. — Трудное было лето. Да, пока не забыл. — Он открыл глаза, снял с пояса роскошный нож — предмет зависти всех колхозников, протянул Омельчуку. — На память тебе о нашей путине. А купаться лучше все-таки в Черном море.

Савелий потрогал костяную ручку ножа и вздохнул, пожалев, что не он нырял под раму.

Шелегеда, как только Татаринов сказал о плане, мыслями унесся в свой дом, к своей Людмиле. Ему не терпелось сейчас же, немедленно отправиться в колхоз.

— А что, ребята, может, сразу и двинем?

Его восторженно поддержали остальные.

Лишь Славе Фиалетову надо было ждать утра, чтобы увести катер к зимнему причалу.

— Нет, нет! — воскликнул Татаринов. — Нельзя нарушать рыбацкую традицию. Только после прощального ужина.

— Какой ужин? Вам сейчас не до праздничного застолья. Еще невод снимать, палатку… — Дьячков махнул рукой. — Не беспокойтесь. Будет у нас еще повод выпить.

С рассветом они поднялись в город. Савелий вспомнил Илону и представил жаркий южный город. У него впервые мелькнула шальная мысль полететь в этот город…

Омельчук, спрямляя дорогу, почти бежал к своей блондинке. Антонишин, все еще прихрамывая после той ливневой ночи, напротив, домой не торопился. Ему хотелось в этот рассветный час побыть наедине, а ноги сами принесли к больнице, где лежал обожженный Витек Варфоломеев…

Шелегеду еще не оставляло напряженное восприятие былых дней. Мозг еще продолжал работать на повышенном накале. Но он понял одно — помощь Татаринову легла в его душу неким очищающим зерном. Он только пока не мог понять: следует ли своим принципам или нарушает их, жертвует или приобретает.

Следователь Соловьев изучал сообщение коллег из Владивостока. Сотрудниками милиции в порту был задержан некто Шумаченко с красной икрой. Морозильщик, на котором работал Шумаченко, возвратился с Чукотки. Он показал, что икру закупил у колхозного рыбака на реке Лососевой. Фамилия и имя рыбака не известны, особых примет нет.

— Имя неизвестно, примет нет, — произнес вслух Соловьев. — Ну, а я что могу? — Он отложил бумагу на край стола и занялся текущими неотложными делами.

На оперативном совещании у начальника Соловьев снова вспомнил о бумаге из Владивостока. «Надо позвонить начальнику рыбинспекции. Нет, пожалуй, надо начать с колхоза».

Однако Соловьев вначале позвонил в рыбинспекцию. Там обещали поднять все протоколы на задержанных нынешним летом браконьеров с икрой. Через полчаса голос в трубке обстоятельно докладывал:

— Гражданин Самураев Трофим Галактионович. Бухгалтер сельхозуправления. Производил незаконный отлов кеты в районе Третьей речки. При нем обнаружен один килограмм двести пятьдесят граммов свежей икры…

— Прошу называть только фамилию и место работы, — вежливо перебил Соловьев.

— Топоревич — дорожно-эксплуатационный участок. Какорин — больница. Шалимов — завод строительных материалов…

— Спасибо! А из числа колхозников есть?

— Колхозников? Минутку. Нет, колхозники отсутствуют. Да они и не будут браконьерить, товарищ Соловьев. Местному населению в конце путины мы даем лимит.

— А как на неводах? — сузил круг вопросов Соловьев.

— Не замечено. Каждая бригада — это наш коллективный внештатный пост рыбохраны.

— Спасибо.

Председатель колхоза «Товарищ» не добавил Соловьеву ничего нового, но в конце разговора вспомнил последнее партийное собрание и выступление председателя группы народного контроля Васильченко.

Соловьев тут же связался с Васильченко.

— Да, письмо было. От повара из бригады Шелегеды. Но это к браконьерству не имеет отношения, так сказать, наши внутренние дела: дисциплина, перестановка невода и так далее.

— Прочтите, если вас не затруднит, письмо. И скажите, а какие факты имеются в подтверждение слов «процветают хищения социалистической собственности?» Так, кажется, написано в жалобе?

— Никакие! — твердо сказал Васильченко. — У нас этого не скрыть — все на виду.

— Значит, солгал автор письма?

— Видимо, так. Он был обозлен на бригаду.

— Где он сам?

— Уехал совсем с Чукотки.

— Чья бригада?

— Шелегеды, Григория Степановича. Да это пустое, товарищ следователь! Сегодня они снимают невод. Путина для них закончилась.

— Спасибо.

Уже стемнело, когда Соловьев и двое инспекторов рыбохраны выехали на рыббазу. Здесь работы тоже сворачивались. Большая часть рыбообработчиц разъехалась. Побывали сначала в бригаде Генерозова, потолковали, согрелись чаем. Пешком прошлись до бригады Татаринова. Соловьев настоял все же заглянуть на рыбацкий стан Шелегеды, хотя его уверяли, что там уже никого нет. Они спустились с обрыва и подошли к сидящему возле костерка парню. Он подтвердил: да сегодня все рыбаки уехали.

— Я с рыббазы, — сказал парень. — Ночь уж больно хороша…

— А вы, извините, кто? — спросил Соловьев.

— Рабочий СМУ… Борин. Владимир Борин.

— На рыббазе по какому делу?

— Да по личному, — улыбнулся парень. — Есть у меня там одна…

— А что здесь? — следователь показал на темнеющие строения кухни.

— Кухня, видимо, была. Жалкие остатки после шторма.

— Посмотрим, — он тронул за рукав парня, и они вошли на кухню.

В углу на скамеечке тлел огарок свечи. В тазу тускло поблескивали яркие зерна икры.

— Это — не мое! — отказался парень.

— Чье же?

— Не знаю. Я здесь не был. Наверное, испугались меня, убежали.

Следователь вздохнул.

— Давайте вместе поглядим, поищем.

В кустах под корягой они нашли бочку, забитую наполовину кетовыми брюшками, а поверху — полиэтиленовыми мешочками с икрой, и узел одежды. В кармане куртки оказался просроченный студенческий билет на имя Корецкого. Следователь вгляделся в фотокарточку:

— Билет-то ваш, гражданин Борин, вернее, Корецкий.

— Мой, — развел руками Том. — Виноват, сплутовал. Готов заплатить штраф. Составляйте протокол.

— Протокол составим. Только придется вас задержать. Надо еще кое-что выяснить.

— Что? — враз испугался Корецкий. — Я больше ничего не знаю.

В камере предварительного заключения Корецкий взвешивал все свои «за» и «против». О донесении из Владивостока он не мог знать и в худшем случае определил себе меру наказания условную, с выплатой соответствующего штрафа.

Рано утром его размышления прервал вошедший милиционер:

— Вам передача. — Он протянул узелок.

— От кого? — удивился Корецкий.

— Старик какой-то, чукча.

Корецкий развязал узел. Там была бутылка молока, конфеты, сигареты, кусок балыка и бутерброд с икрой. Если бы не этот бутерброд с яркими, как кровь, горошинами… Корецкий одним махом швырнул все на пол и, обхватив голову руками, упал на нары.

Нноко еще долго канючил в дежурной, все упрашивал разрешить встречу.

— Да кто он тебе? — в который раз спрашивал следователь. — Родня?

— Родня, родня, — ухватился за слово старик. — Вместе рыбачили. Они все — мои ребята. Хорошие они. Зачем тюрьма? Подумаешь, рыба… Ее там много-много. — Он замахал руками. — Я поймаю вам сколько надо, икра будет, все будет. Такой молодой!.. Какомэй! — не то удивленно, не то осуждающе протянул со вздохом Нноко и тихо вышел на улицу. Он еще раз обошел здание вокруг, силясь что-то разглядеть в окнах. У Нноко не было своих детей, и он почти каждого молодого парня про себя называл сыном. И еще он никак не мог понять: за рыбу — рыбу, которой много в реке, можно садить в тюрьму. Вот в прошлом году ларек обокрали — это понятно, там были товары, которые кто-то сделал, а другой вдруг взял и украл. Рыбу-то никто не делал, она сама росла в море и сама находила там корм.

«Пойду к председателю, — решил Нноко. — Он все знает про рыбу».

«Завидую я вам, ребята!»

«Во, везуха! — размышлял Витек. Глаза его немигаючи уставились в больничный потолок. — Ну, ладно бы гореть в танке. Может, орден дали… А тут? Сколько же еще раз ему гореть?» — У него снова появилось непреодолимое желание спихнуть с живота раскаленную болванку. Витек даже приподнял забинтованные куклы рук, поглядел на них, покрутил и тихо заплакал.

— Что, браток, худо? — с соседней койки приподнялся пожилой мужик. — Держись, молодой еще, оклемаешься. Это мне — крышка.

— Вспомнил, — вслух прошептал Витек и скривился от боли, потому что огонь подошел к самому горлу и разлился до самых кончиков пальцев, если, конечно, есть эти кончики. — Про другое, папаша, я вспомнил. Обидно. Сволочь я! А девчушка где-то живет. Это мне кара. Это у меня второй раз. — Он снова провалился в забытье, успев в который раз спросить сестричку — какого цвета бинты на животе.

Для него это было очень важно. Когда бинт желтоватый, это нормально. Значит, организм борется. Тому орочу было уже совсем хорошо, но потом на бинтах стали проступать бурые пятна. Заражение. Два дня — и ороча унесли в морг, как унесли тех двух парней, державших ведро с бензином. Врач сказал, что надо мобилизовать все силы, психику, или как там еще? — волю, чтобы, значит, не пустить заразу внутрь организма. Как бы собрать себя в кулак. А тогда ему и собирать себя нечего было — ноги заживали быстро, успевали менять только повязки. Медсестра сказала, что на него, Витька, ушел весь запас бинтов. Любила шутить. Ладно, хватит о бинтах, давай, Варфоломеев, менять пластинку.

Витек еще некоторое время думал о знакомых и незнакомых женщинах, в том числе и Томочке-медсестричке. Когда она наклоняется сменять бинты, Витек даже чувствует исходящий от нее запах — совсем не больничный, видит каждую ресничку в отдельности. Иногда эти реснички вздрагивают, а носик морщится, и на нем выступают капельки пота. Тогда и тело Витька сжимается в пружину, тогда ему хочется шепнуть Томочке: мужайтесь, доктор! Она еще не доктор. Но для Витька все люди в белых халатах доктора.

…И он опять увидел тот невыносимо жаркий июльский день. И думал с тоской, что теперь это будет с ним всю его жизнь, и нет ему никакого оправдания. Ведь та девушка ходит по этой же земле, что и Витек, и — как сказать? — может быть, судьба их еще сведет. Как грешник на вечной сковороде. За все надо платить. Да, да, платить! И за эту путину тоже. Витек устало улыбнулся и вспомнил про то, как они сидели рядом и его колени иногда нечаянно касались ее колена. Так все тогда хорошо выходило! Это он ей предложил оставшиеся четырнадцать километров пройти пешком. А она, глупая, чего-то испугалась. Эх ты, малышка! Слушать надо старших. У вас одно на уме: как бы не полез целоваться, как бы не обидел. А бог его знает, уж поцеловать-то он ее тогда обязательно бы попытался. Или нет? Уж больно она была нежной и молодой…

Жара тогда стояла жуткая. Армянин, пытаясь сострить, сказал с сильным акцентом: «Жара, аж сэра в ушах плавытса». Девушка поморщилась, ей не понравилось это сравнение. А кому оно понравится? Неостроумно.

Автобус выполнял обычный рейс из города на прииск. За рулем сидел веселый парень. Он часто останавливался, чтобы подышать свежим воздухом и дать возможность поразмяться пассажирам. А пассажиров было девятнадцать.

Когда осталось четырнадцать километров, забарахлил вдруг бензонасос. Витек предложил дойти пешком, в основном, конечно, из-за девушки, сидящей слева. Водитель запретил: не я буду, если не довезу — такого еще не было.

Армянин ехал к отцу в гости и на каждой остановке громко восхищался: «Какой это Сэвэр? Здесь еще жарче, чем у нас дома. Смотри, сколько цветов? Ай-ай-яй! Что делается! Наверное, останусь у вас».

Бензонасос не хотел работать. И тогда второй парень, друг водителя, предложил наполнить ведро бензином, шланг — напрямую в карбюратор. Ведро он подержит — подумаешь, четырнадцать километров! Еще поговорили о возможном пожаре, но пока говорили, наполняли ведро, опустили шланг, открыли капот-мотор, что-то подсоединили. Водитель нажал на акселератор. И в то же мгновение внутри автобуса взорвалось облако огня. Звякнуло о пол ведро, все вспыхнуло разом — от кабины до заднего сиденья. Первой закричала женщина: «Яды в чемоданах. Яды! Там мышьяк! Выносите». Какие там, к черту, яды! Витек рванулся к задней дверце. Хорошо, что минутой раньше армянин приоткрыл одну половину двери, чтобы покурить в дороге.

Все смешалось: рев огня, визг, протяжный вой. Витек помнит лишь запах горящих волос и тела, через кого-то он лез, за что-то хватался, подтягивался на руках — лишь бы скорее к выходу, во что бы то ни стало наружу. У двери давка. Тогда он рванул чье-то плечо. Она оглянулась, и он увидел большие испуганные глаза девушки, той, что сидела слева. И он ее оттолкнул. И только уже, выбравшись сам, начал хватать чьи-то руки, клочья горевшей одежды… Последним вывалился из кабины водитель. Он еще успел крикнуть, что автобус сейчас взорвется… Но уже и так все бежали. Витек оттащил и водителя. Люди катались факелами по раскаленной земле. Вода, где вода? Кто-то истошным голосом звал мамочку. И если бы не грязевая лужа метрах в пятидесяти от дороги…

Меньше всех обгорел армянин. Он упал на колени и молча глядел на кучу грязных, обезумевших от боли людей. Глаза его, казалось, все вылезали и вылезали из орбит. А потом вдруг заорал высоким нечеловеческим голосом. Водитель повторял только одно: «Что я наделал, что наделал?» По его обугленным щекам катились крупные слезы.

И прошло еще бесконечных пять, десять, пятнадцать минут — трасса будто вымерла. Автобус не взорвался, но полыхал с такой яростью, с такой злобой выплескивал из окон черные шапки дыма, что казалось, горел не только он, а земля вокруг него, небо, сам воздух.

Кто мог, побежал навстречу показавшемуся самосвалу. Машина приостановилась, и водитель с подножки еще некоторое время разглядывал людей, не решаясь подъехать ближе.

В поселок самосвал влетел на бешеной скорости, смял перед больницей штакетник, свернул крыльцо…

Витек вышел из больницы довольно быстро, через два месяца. Кто-то через шесть, девять. Сосед Витька, молодой парень-ороч, шел сначала на поправку, но гной вдруг пошел внутрь. Сопротивляемости, говорят, не хватило. В женской палате, куда почти ежедневно заходил Витек, лишь один человек неизменно отворачивал лицо к стене — та девушка, сидевшая слева. И Витек не посмел ни разу с ней заговорить. Она выписалась раньше, и след ее затерялся.

…Витек разомкнул веки, потому что почувствовал — кто-то наклонился и дышит ему в лицо крепким чесночным запахом.

— Здорово, старик!

— А, Подя! Привет тебе с кисточкой. Как рыбешка?

— Нормально. Лежи себе, помалкивай. Отделался ты, можно сказать, славно. — Анимподист поддерживающе подмигнул. — На вот тебе газету. О тебе тут. Та баба приходила к нам, помнишь, еще писала: что это, база отдыха? Нет, это стан рыбаков…

— Помню, как же. Здоровая баба. А чего написали?

— Да герой ты! Спас колхозное имущество. Говорят, медалью тебя наградят.

— Ну-у, медалью?

— Точно. Дашь поносить?

— Дам. Чего уж там… Ребята как?

— Нормально. Расчет дали. Тебе тут кое-что собрали. Так сказать, на лечение.

— Лечение-то у нас, слышал, бесплатное.

— Потом съездишь на море, в санаторий…

— Да ну его, санаторий. Не надо ребят обделять. Всем деньги нужны. Мне хватит своих.

— Ничего. Я слышал, ты Москву хотел посмотреть, погудеть там капитально с ослепительной брюнеткой, а?

— В Москву хотел? — задумчиво переспросил Витек. — Хотел, только про гудеж, того, сбрехнул малость. Съезжу посмотрю. А мечтаю я купить на заработанные деньги «Урал» или «Юпитер». С детства мечтал.

— Будет у тебя мотоцикл. Поверь мне!

Витек приподнял забинтованные куклы рук, поморщился:

— Смогу ли?

— Ха, да ты все сможешь.

— Ты погоди мне баки заливать. Я не впервой на этой койке. Ты мне о ребятах расскажи. Как в других бригадах?

— Нормально. Считанные центнеры остались. План будет.

— Савелий доволен? Не жалеет, что на путину пошел? Болтали мы с ним много, да все как-то о пустяках. Надо же — путешествие затеял по Чукотке. Я ему не говорил, а ведь тоже хотел. Живешь в городе — оленя живого так и не увидишь. А он все видеть хочет. Своими глазами. Я бы с ним, точно. Москва подождет…

— Болтаешь ты много, старина, — построжился Анимподист. — Лежи и молчи.

Витек глубоко вздохнул:

— Я люблю языком чесать — хлебом не корми. Вообще среди нас самый серьезный и толковый — это Антонишин. Ловит рыбу, мышей разглядывает, в институте учится, семейный… Как он успевает? А мы… Я столько времени впустую прожил. Только об этом узнаешь, когда вот так, на больничной койке, один. Тогда и приходят всякие мысли… о пустоте. — Витек вдруг приподнялся и серьезно сказал Дьячкову: — Я ведь, Подя, уже старый. Мне уже скоро тридцать. Тридцать!

Анимподист рассмеялся.

— На пенсию пора, старик. А что тогда моему отцу говорить?

— Ну-у, твой отец прожил, можно сказать, несколько жизней. А я одну-то с толком не могу…

— Молчи. Ты совершил подвиг. Можно прожить три жизни, как ты говоришь, и все впустую. Молчи, ради бога. Нельзя тебе еще.

— А вообще, Подя, скажи. Ты же много лет на путине. Как наша бригада? Ну, в сравнении с другими, прошлыми бригадами?

— Самое то! Парни нынче пришли что надо.

— Вообще я согласен. Каждый человек как… как дерево. Вроде бы похожи — и не похожи. Тот же повар. Как он старался, бедняга, на неводе! А мы, горлопаны, только ржали. А он мастер классный по дереву. Гвоздя не выкинет. Поучиться бы нам у него, а мы… Может, совсем бы другим боком повернулся. А Корецкий? Я заметил, башка у него варит по части всякой техники, физики. В нем же изобретатель по меньшей мере сидит. Я, Подя, завидую его мозгам. Не туда он только ум свой направляет. Деньги — это бумага. Голову они не заменят. Как он, Корецкий?

— Нормально, — сказал Дьячков и распространяться об аресте Корецкого не стал.

— Омельчук. — Витек покачал головой и улыбнулся. — Бог и страж своей любви. И ему я завидую. Любовь — вещь серьезная. Обстоятельности требует, полной, так сказать, отдачи всего себя. А Славке надо уезжать. На Балтику. Он ее во сне видит. Там он человек. Шелегеда про пасеку врет все. Никакой у него пасеки не будет. Рано ему еще пасеку. Из таких, как он — хорошие директора выходят.

— Загнул. Шелегеда — и директор? — засмеялся Анимподист. — Телефон белый, секретарша…

— Да нет, я имел в виду не такого директора. А поручи ему, скажем, все невода — нормально! Вот тогда пусть переставляет, как хочет, а дело будет.

Витек устало опустил веки, попросил пить. Неловко сделав глоток, он неожиданно шепотом спросил у Дьячкова:

— Узнай, Подя, пересадку кожи будут делать? Для меня это важно. Узнай, пожалуйста, и потихоньку мне скажи.

— Молчи, Витек, — так же шепотом ответил Анимподист. — Если надо, найдем кожу. Я поделюсь. Только она ведь у меня как у негра. Представляешь, будет этакая черная заплата на твоем белом животе.

— Зато породнимся.

— Давай, поправляйся. Пойду подарок Шелегеде покупать — свадьба у него в это воскресенье.

— Ну-у? — протянул Витек. — Вот шельмец! А вчера был у меня, ничего не сказал. Темнило! Счастья ему. Парень он настоящий.

Свадьба Шелегеды

Шелегеда слыл человеком нетерпеливым и потому, приняв решение, тянуть не стал. Справлять свадьбу решили в сельском Доме культуры. Руководитель художественной самодеятельности Дрозд обещал организовать музыку и даже устроить небольшой концерт.

Главным специалистом по свадьбам в колхозе считалась Лена Смолькина, секретарь комсомольской организации. Большая выдумщица, она так умела организовывать молодежные свадьбы, что те превращались в настоящее театральное представление. В них было все: выкуп невесты, подношение хлеб-соли, катание на собачьих упряжках. Жениха заставляли колоть при всех поленницу дров, стрелять в мишень, мастерить табурет, невесту — пеленать куклу, подметать пол. И когда все эти испытания заканчивались, начиналось застолье.

Все это под общие возгласы одобрения с успехом проделали молодожены, благо опыта им не занимать.

К тому времени сняли невода остальные две бригады. Шелегеда пригласил всех находящихся на центральной усадьбе колхозников и конечно же, в полном составе свою бригаду. Не было только Витька и Корецкого. Набралось что-то около двухсот человек.

Чаквария решил прямо на свадьбе подвести итоги путины. Его всегда огорчало то, что для охотников и оленеводов каждый год в конце сезона устраивались слеты, а у рыбаков не получалось, так как после расчета все спешили в отпуск. Председатель не возражал против совмещения приятного с полезным.

Главным угощением была, конечно же, рыба. В изобилии и всех видов икра, а также грибы, ягоды, дичь.

Людмила все эти дни ходила будто в столбняке. Смешанное чувство владело ею. Много лет назад тот же колхоз устраивал в ее честь комсомольскую свадьбу — жених тогда работал здесь вездеходчиком. И ей представлялось очень неудобным повторять все это заново, при тех же людях. Но Шелегеда настоял. Может быть, именно поэтому и решил все устроить в том же клубе, словно хотел исправить ошибку, допущенную тогда, чтобы люди оценили их совместную жизнь, так сказать, по последнему результату. Это было наивно и жестоковато.

Однако то чувство неловкости, которое Людмила испытывала перед второй свадьбой, как-то смягчалось иным, которое можно было выразить четким и ясным словом — определенность. Шелегеда дважды решать не будет. Не будет, пока она жива, у такого человека повторной свадьбы. В это Людмила верила как в себя. А Шелегеду она любила и с радостью сознавала, что только с ней он становится добрым и ласковым, только с ней он словно оттаивает. Если бы не эта страсть к деньгам. Деньги ему были нужны для осуществления странной мечты — безбедно жить, не работая, где-нибудь в лесу на «материке». Людмила, однако, его не разубеждала. Пусть думает так.

В шесть часов вечера из столовой принесли посуду, к тому времени Дрозд развесил по всему фойе рыбацкие сети, плакаты с поздравлениями, а к восьми — столы уже были накрыты.

По такому случаю Савелий купил себе новый костюм и теперь фланировал вдоль стен, выбирая ракурсы для съемки. Слава Фиалетов явился с женой. Она была в брючном белоснежном костюме из кримплена, сияла кольцами, браслетом, серьгами и большой брошью на груди. Савелий вспомнил слова Шелегеды про кольцо в нос. Он представил кольцо в носу Славиной жены и не мог удержаться от смеха.

— Чего ты? — толкнул его Антонишин и закрутил своей бычьей шеей, изнемогая от тугого воротничка. Он тоже пришел с женой, худенькой некрасивой женщиной. Омельчук сидел с блондинкой в сторонке у окна я, казалось, дремал носом. Анимподист не отходил от Нноко, который уже был явно навеселе и всюду лез со своими советами.

В комнате музыкантов до поры до времени сидели Шелегеда с Людмилой. Сидели, тосковали. Григорий молча курил, поглядывая на часы, Людмила старалась быть спокойной, чувствуя волнение мужа, теперь уже мужа — два часа назад секретарь сельсовета документально оформила их законный брак. Но спокойствие это доставалось ей с большим трудом. Еще и потому, что дочку Таню она на это время поручила соседям, а та тоже не хотела оставаться, плакала и вообще капризничала с самого утра.

Но вот в дверь просунулось сияющее лицо Анимподиста:

— На выход, молодожены! — За дверью кипел людской говор, смех, позвякивала посуда, слышались крики: где они? подать их сюда…

Они вышли и под восторженные крики чинно прошли в зал. Дрозд вместо марша заиграл свою коронную о дроздах. Все захлопали. Слово взял председатель. Он пожелал счастья новобрачным и предложил выпить шампанского.

После традиционного «горько» попросил слово Чаквария.

— Дорогие товарищи! — сказал он. — Позвольте мне в этот торжественный вечер сообщить вам радостную весть — наш колхоз с честью справился с планом добычи кеты, выполнил в основном все пункты социалистических обязательств. Правление колхоза вчера подвело итоги соревнования и решило первое место присудить коллективу бригады Владимира Татаринова. Им пришлось тяжелее всех. Бригадира прошу получить вымпел, грамоту, денежную премию.

Зал взорвался аплодисментами, криками «ура». Дрозд опять было затянул свою песню, По вовремя спохватился и заиграл победный туш.

Татаринов принял грамоту.

Чаквария потребовал снова тишины.

— Учтите, товарищи, мы оцениваем не по срокам выполнения плана. Бригаде Константина Генерозова, например, вручается грамота и премия за высокое качество сданной продукции — у нее почти вся кета отошла первым сортом.

Под аплодисменты Генерозов потряс грамотой.

— А Шелегеде по случаю сегодняшнего торжества тоже подарок. Прошу.

Шелегеда долго рассматривал маленький клочок бумаги с большой круглой печатью.

— Читай, что там, читай, — требовали гости.

— Чего тут читать, — крикнул Шелегеда. — Квартира! Новая квартира. Приглашаю всех на новоселье!

Снова музыка, снова все встали. Кто-то не к месту настойчиво требовал: «Горько! Горько-о-о…»

Чаквария похлопал в ладоши:

— Тише, товарищи, тише! Слушай сюда…

И вдруг в установившейся тишине кто-то внятно произнес:

— Еще и ордер. Где справедливость?

Людмила побледнела и вопросительно посмотрела на мужа. Он отставил бокал, запальчиво крикнул:

— При чем тут квартира? Работать надо…

Если бы не эти последние слова.

Поднялся парень по прозвищу Кудлатый. Все заметили, что он был изрядно пьян.

— Да, работать надо. Я за то. Но надо еще и честно, понял? Конечно, извините, такой момент… Не течением, я говорю, не течением снесло его невод. Сам подрезал. Даже свидетель есть, которого вы выгнали. Так? Да и браконьеров развели. Так? Один уже в тюряге сидит. Так? — Кудлатый покачнулся и оглядел зал осоловелыми глазами. — Извините, конечно, но я правду люблю…

Начался настоящий гвалт.

— Тоже гости…

— На свадьбу пришли, а не на рабочее собрание.

— Ничего. Мы тут все свои. И радости, так сказать, и горести.

Двое ухватили Кудлатого под руки и пытались вывести из-за стола.

— Отпустите его! — крикнул не своим голосом Шелегеда.

— Я и сам уйду, подумаешь. За одним столом с вами…

Люда резко встала, растерянно оглядела гостей, метнулась. Но Шелегеда схватил ее за руку и сдавил с такой силой, что она ойкнула.

— Тихо! — рявкнул Шелегеда. — Вопросы заданы — отвечаю. Да, оттяжки я срезал. Потому что не верил в то место. Повара не выгоняли — сам не мог работать. Корецкий обыкновенный вор. Тут моя вина, недоглядел. Посему… посему возвращаю ордер колхозу; пусть достойному дадут. На этом торжественная часть закончена, начинаем свадьбу. Всем оставаться на местах, в том числе и Кудлатому. Я на него обиду не храню. Как поняли?

Вскочил Савелий:

— Товарищи, вы ничего не знаете. Если бы не подлость Кудлатого, мы бы не возились с кунгасом. Это по его вине разлетелся гудрон. Тоже честный нашелся…

— Какой гудрон? Какая солярка?

— Савелий, сядь, ради бога, не возникай. Еще слово! — погрозил ему Шелегеда. — Не здесь счеты сводить.

Чаквария пытался что-то объяснить, но его никто не слушал. Председатель наклонился к нему и тихо проговорил:

— Считайте, Николай Захарович, что вы получили еще один выговор за сегодняшний вечер.

— А может, все к лучшему, председатель? — Чаквария хитро подмигнул. — Все на свои места станет.

— Это же свадьба.

— Конечно, конечно, не думал я, что так круто обернется, но не беда.

Председатель поднял руку:

— Чаквария не успел все сказать. Так скажу я. Мы ведь еще приняли на правлении ряд решений. Виктор Варфоломеев, рыбак из бригады Григория Степановича Шелегеды, совершил, товарищи, настоящий подвиг — спас катер морского порта, спас человека и спас колхозный невод. Это героический поступок…

— Ура герою! Ура бригаде Шелегеды!

— Совместно с морским портом колхоз решил премировать Варфоломеева мотоциклом с коляской.

Все встали с мест и долго аплодировали.

— И еще, — сказал председатель. — Поощрить за внесение ценного рационализаторского предложения по изготовлению балластных якорей невода рыбака из бригады Шелегеды Савелия Водичку.

Савелий вмиг покраснел… Но его уже подталкивали в спину, поздравляли. Он взял диплом, хотел сесть, но раздумал:

— Товарищи рыбаки и гости, товарищи руководители колхоза «Товарищ»! Я не думал говорить и не умею, можно сказать, впервые в жизни… Я недавно на Чукотке и пошел на путину, чтобы это самое… заработать слегка…

Раздался смех:

— Правильно сделал, Савелий.

— Но дело, товарищи, совсем не в деньгах. Я впервые узнал, что такое настоящий физический труд…

— Ну и как?

Савелий покраснел и махнул рукой:

— Это здорово! Я научился работать, как бы это сказать? Познал радость труда. То есть теперь я знаю, на что я способен. Всякое у нас было, но вы все отличные ребята… Спасибо вам! И я еще хотел бы работать в вашем колхозе…

В штабе народной дружины долго скучал, зевая, дежурный милиционер. Однако подумал: «Ну и шум там, колхоз без базара не может…»

Свадьба была в самом разгаре. Лишь невеста нет-нет да и посматривала настороженно на Шелегеду. Глаза ее словно говорили: «Как же так, Гриша?»

— Не горюй, — успокаивал ее Шелегеда. — Все теперь у нас будет хорошо. И с бригадирством завяжу, и уедем совсем в Россию.

Однако дома он вдруг сказал:

— С отъездом, видимо, придется маленько подождать.

— Опять на подледный пойдешь? — удивилась Люда.

— Не угадала. Проведем недельки две у стариков и вернемся. Интересное дело мне предложил на свадьбе председатель.

— Какое?

— Новые, какие-то невиданные станки пришли. Говорит, поработай на них, освой, смену подготовь.

— А ты откуда эти станки знаешь?

— Я все знаю! — хвастливо сказал Шелегеда.

Она провела рукой по жестким волосам мужа:

— Значит, опять новая затея?

— Новая.

— Ну спи, беспокойная твоя голова. Мне с тобой хорошо. Пусть будут станки. Лишь бы ты надолго не уезжал от меня.

— Не буду, — сонно пробормотал Шелегеда.

А в семье Славы Фиалетова к этому рассветному часу постепенно затихал скандал, начавшийся еще на свадьбе. Поводом послужила реплика, брошенная женой Славы, когда Шелегеде вручили ордер.

— Вот так надо устраивать свадьбы.

— Что, у тебя квартира плохая? — недовольно буркнул Слава и тотчас пожалел о сказанном. Дело в том, что хорошую благоустроенную квартиру, в которой они сейчас жили, получила жена. И при случае она не могла отказать себе в удовольствии напомнить ему об этом: «Ты, вот, мол, специалист, работаешь столько в колхозе, а квартиры дают другим».

Так и пошло.

— Господи! — презрительно опустила уголки губ жена. — Молчал бы уж про квартиру. На тебя надейся, так вообще…

— Да заткнись наконец! — неожиданно оборвал Слава.

— Грубиян! Подожди, поговорим дома.

На этом словесная перепалка прекратилась, но настроение у обоих было уже невозвратно испорчено. Оттого Слава пил рюмку за рюмкой, все мрачнел, мрачнел, ничего не слышал, ни с кем не разговаривал. И только когда хмельной Нноко в общем гаме крикнул: «За Витьку!» — Слава первым услышал это имя.

— За Витьку! За Витьку-у! Вы что, Витьку забыли? А я сейчас пойду к нему и с ним выпью. Да, выпью! Если бы не он, может быть, не было бы сейчас этой свадьбы…

Жена больно толкнула Славу и пригрозила сейчас же уйти домой.

— Ну иди, пожалуйста, иди… подальше…

А дома началось:

— Пьяница, хулиган, голодранец… Скажи спасибо, что я еще с тобой живу. Дура несчастная! Сколько кругом настоящих мужчин, не чета тебе. А тут связалась… Всю жизнь исковеркал, проклятый!

Слава ошалело уставился на жену, хмель точно рукой сняло.

— Ах ты! Значит, ты так теперь заговорила. Так, да! А это откуда все! — он неопределенно ткнул пальцем в пространство. — Эти магнитофоны, радиолы, ковры! А эти побрякушки откуда? — Он рванул с шеи жены кулон на цепочке. А вот это? — Слава дернул створку шифоньера и одним махом сорвал с плечиков шубы, платья… Образованная! У тебя пять книг-то в доме не наберется. Одно тряпье…

— Тише, дочь разбудишь. Тоже мне, разбуянился. Ложись лучше спать, — изменила вдруг тон супруга.

— И не лягу. С тобой вообще не лягу, — все больше распалялся Слава. — Подавись ты этим золотом! С меня хватит по горло этой жизни. Все!

— Что все? — не на шутку испугалась жена.

— А то все, что уеду на Балтику. Там я человеком был. Понимаешь, че-ло-веком! Любой капитан считал за честь получить такого механика, как Вячеслав Фиалетов. Море, понимаешь, море там было, настоящие корабли! Здесь мне этот колхозный катер, как мозоль на заднице. Стыдно в порту появляться — вдруг знакомых ребят встречу. Да и не поверят, если узнают, что Фиалетов сменял океанский лайнер на речное корыто. Да и корытом его назвать стыдно. За деньгами погнался Слава, видите ли поехал за хвостом жены на Чукотку… Тьфу! Дураком я с тобой совсем стал. — Слава неожиданно умолк, уронил голову на подушку и заплакал.

— Ладно, ложись, — проворчала жена, накручивая бигуди. — Балтику ему захотелось! Ждут там тебя. Чукотка — вон пишут в газетах — тоже край сильных. Так что успокойся.

Но мысль о Балтике Слава не оставил. Прежде чем сомкнуть веки, прошептал вслух: «Механиком не возьмут — матросом пойду».

Савелий разложил веером на столе сотенные бумажки и, подперев голову руками, задумчиво разглядывал казначейские билеты.

— Подделка… преследуется законом, — вслух прочитал он. — Надо же…

Таких денег у него еще не было. Вообще, если вдуматься, то по городским масштабам, где он жил, это было целое состояние. Можно было купить небольшой домик или машину, съездить в кругосветное путешествие…

Савелий сложил «веер» и бездумно уставился в окно. Он почувствовал, как снова медленно его сердце заполняет вяжущая, ничем неистребимая тоска. А вместе с ней теперь уже далекое воспоминание о девушке с ореховыми волосами и ночи в красных тенях. Он вздохнул, сердясь на себя: «Далась эта Илона».

Савелий купил карту Чукотки и подолгу рассматривал ее, мысленно совершая маршруты вдоль птичьих базаров, моржовых лежбищ, мимо зеленого льда и огромного первобытного солнца…

Из бригады в городе остались он да Витек. Савелий почти ежедневно навещал товарища по путине, вместе с ним радовался улучшению. Шелегеда с семьей уехал в отпуск. Антонишин где-то в своей Белоруссии строит отцу пятистенок, Омельчук с блондинкой купается в море, Анимподист в «Красных озерах» готовится к пушному сезону. Слава Фиалетов куда-то исчез, даже жена не могла ничего сказать определенного. Дело с Корецким затягивалось, всплыли какие-то дополнительные факты из его прошлой деятельности в старательской артели.

Савелий купил себе новейший фотоувеличитель «Крокус», двухместную палатку. И вот настал день, когда он пошел в авиаагентство брать билет до Уэлена. Но в последнюю минуту с ним что-то произошло, и он, сдерживая волнение, попросил билет до Ташкента. Это было глупо — ехать в далекий город, чтобы искать там девушку по имени Илона. Но билет уже был взят, и выбора не оставалось.

Примечания

1

Возглас удивления (чук.).

2

Чукотское приветствие.

3

Да (Чук.).

Content

Владимир Христофоров
Деньги за путину

«Гладиаторы»

Старый кунгас

Савелий Водичка

Анимподист Дьячков

Григорий Шелегеда

Бенедикт Бенедиктович

Том Корецкий

Слава Фиалетов

Геннадий Антонишин

Минус палатка

День рыбака

Илона

Василий Александрович Равтытагин

Николай Захарович Чаквария

Человек в неводе!

Равтытагин закрыл собрание

Виктор Варфоломеев

Гляди, рыбак, в оба!

«Завидую я вам, ребята!»

Свадьба Шелегеды

Примечания