Андрей Добров

Ужин мертвецов. Гиляровский и Тестов

Предисловие

Я твердо уверен в том, что самые страшные преступления должны совершаться в ноябре. Ноябрь — лучшее время для кровавых и загадочных убийств. Или не кровавых, но все равно загадочных. И, несомненно, мрачных. Ноябрь — время тьмы, холода и смерти, не правда ли, дорогие читатели? Так что садитесь поудобнее в кресло, укутывайтесь в плед, ставьте перед собой кружку с горячим чаем и отправляйтесь вслед за мной в мрачный и промозглый ноябрь 1902 года.

Но только ради всего святого — проследите, чтобы во время чтения никто, кроме вас, не прикасался к этой чашке чая!

И, конечно же, все события и персонажи выдуманы и не имеют никакого отношения к реально жившим людям.

Глава 1

Мертвец в Купеческом клубе

Город промок и продрог насквозь. Булыжники мостовой были покрыты тонким слоем мокрой грязи, штукатурка стен потемнела от влаги непрекращающихся осенних дождей, молотивших по жестяным подоконникам и крышам. Из печных труб дым поднимался к нависшим совсем близко тучам, сливаясь с ними. Весь город пропах угольной пылью, деревянной сыростью и прелой одеждой. Свет в квартирах почти не выключали — солнце даже днем не появлялось из-за туч, отчего Москва уже третью неделю была погружена в ноябрьские сумерки.

— Я рассчитала кухарку. Ты все равно на нее жаловался, — сказала Маша, наливая мне кофе.

— Тебе посоветовали другую? — спросил я, еще не чуя подвоха.

— Нет, Гиляй.

— А кто будет готовить? — пробормотал я, не отрываясь от «Ведомостей». Я читал колонку происшествий, а именно заметку следующего содержания:

«Вчера вечером в Купеческом клубе на Большой Дмитровке, 17, прямо во время ужина скончался коннозаводчик Столяров П. И. После подачи белуги в рассоле коммерсант неожиданно почувствовал себя плохо и с сильным сердцебиением намеревался покинуть клуб…»

Но Маша не унималась:

— Сама.

— Сама? Что?

— Сама буду готовить.

— Ты?

Маша поставила кофейник на стол и уперла руки в бока.

— Гиляй! Ты считаешь, что я плохо готовлю? — спросила она с угрозой.

Я кротко поднял глаза.

— Что ты! Я считаю, что ты отлично готовишь! Просто это утомительно. К нам приходят гости…

Так что там случилось с коннозаводчиком Столяровым?

«…Однако в гардеробной ему стало плохо и после непродолжительной агонии, сопровождаемой судорогами, он скончался. На место происшествия был вызван пристав Тверской части и полицейский врач. Была установлена предварительная причина смерти — сердечный удар. Умерший был завсегдатаем Купеческого клуба, в котором состоял более пятнадцати лет, и всегда отличался неумеренным аппетитом, впрочем, как и многие члены этого клуба».

— К нам приходят дикие орды, а не гости. И они съедят все, что им подсунешь между двумя бутылками, — сказала Маша.

— Да-да, конечно. Горький, Шаляпин, Качалов — это варвары. Но я-то?

— Именно о тебе и речь. Ты когда в последний раз смотрел в зеркало?

Такой поворот разговора меня сильно озадачил.

— Утром.

— Гиляй! Я, конечно, буду любить тебя в любых объемах, но разве тебе самому не тяжело таскать такое количество лишнего веса?

— Лишнего? — удивился я. — Чем тебе не нравится мой вес?

— Он тебе мешает. Ты даже по лестнице на третий этаж поднимаешься с одышкой.

Я отложил газету.

— Послушай, Машка, ты когда-нибудь видела худого слона? Нет? А худого медведя? Худого кабана? В природе худоба — признак болезни. Взрослые животные должны быть упитанны.

— Сам придумал? — язвительно спросила Маша.

— А хоть бы и не сам! Но ведь верно сказано, а?

— Нет, не верно. Не знаю, как там у слонов, а у тебя с сегодняшнего вечера будет полезное питание. По последним медицинским справочникам и книгам.

И тут у меня возникло страшное подозрение.

— А что у нас на ужин? — спросил я.

— Ничего! Сегодня ужина не будет. Уже слишком поздно. Пей кофе. Это все на сегодня.

Так! Я поставил чашку и встал.

— Ты куда?

— Пойду прогуляюсь перед сном. Чтобы забить сосущее чувство голода.

Я грузно метнулся в прихожую, надел папаху, схватил в охапку пальто и шарф и зайцем метнулся на лестницу. Вдогонку мне раздалось:

— И не смей жрать в городе, Гиляй! Имей совесть!

Увы, я собирался сделать именно это — поскольку дома ужин мне не светил, я подумал, что неплохо было бы перекусить где-нибудь на стороне. И раз уж в Купеческом клубе кормили на убой — как следовало из прочитанной заметки, не пойти ли туда, тем более что достаточно просто подняться по Большой Дмитровке в сторону Страстного монастыря. Заодно послушаю и подробности происшествия.

Погода даже для короткой прогулки была неподходящей — темень, холодный ветер. Удивительно, как московские улицы, такие жаркие и ленивые летом, в ноябре вдруг становились чужими и равнодушными, как будто камни мостовой и самих домов, летом теплые и чистые, теперь поворачивались другой стороной — зябкой и грязной. Я быстрым шагом дошел до огромного особняка Купеческого клуба, окна которого светились желтым электрическим светом, и швейцар в уже зимней ливрее открыл передо мной тяжелую дверь.

В просторной гардеробной я обратил внимание на пустоту — шуб и пальто почти не было, а дородный гардеробщик дремал на табуретке в углу, уронив на колени газету. Я разбудил его, сдал свое пальто и папаху, получил латунный номерок и по широкой мраморной лестнице поднялся наверх, в столовую клуба. В большой столовой народу обычно было много, в воздухе висел сигарный дым, вечером бывали здесь и концерты, пел русский хор из «Яра» или цыганский — из трактира Тестова. Но только не сегодня. В столовой было необычайно тихо. На кожаном диване около большого камина шептались о чем-то двое господ. Столы, стоявшие буквой «П» вокруг огромного персидского ковра, пустовали. Только один официант торчал слева у двери, ведущей на кухню. При моем появлении он даже не встрепенулся. Удивляясь тишине и запустению, я сел за один из столов и подозвал официанта.

— Что это? — спросил я его. — Отчего такая пустота, куда все подевались?

Официант сделал каменное лицо, пожал плечами и ответил:

— Не могу знать-с.

— А что сегодня на ужин? — спросил я.

Официант замялся, потом нагнулся поближе к моему уху и прошептал:

— Ничего-с.

— Как это ничего? — удивился я.

— Шеф-повар в полиции объяснение дает после вчерашнего, — тихо пояснил официант. — Кухня опечатана господами сыщиками.

— Но, может, хоть холодные закуски есть? — спросил я.

— Как же-с, имеются, — ответил официант. — Холодный ветчины с хреном могу подать, рыбки красной, белужки, селедочки с картошкой, сегодня все просто, без изысков.

— А что же вчера такого случилось? — спросил я. — Разве посетитель ваш умер не своей смертью?

— Не могу знать-с, — ответил официант. — Следствие ведется. Повара вот забрали. А повар-то — Михаил Иванович! Тестовский!

— Из ресторана Тестова?

— Он-с.

— Ну что же, — задумчиво сказал я, — неси хоть и ветчину. Да хрена побольше. Да грибков каких-нибудь принеси, да икорки, если осталось. И водочки рюмку не забудь.

— Сей момент! — ответил официант и исчез.

Через пять минут передо мной на белоснежной скатерти появился хрустальный графинчик водки и большая тарелка с нежно-розовой ветчиной. Крупнозернистую икру подали в креманке, на толченом льду с завитками масла. Грибы же — по раздельности, там были и превосходной засолки белые, специально привезенные из-под Омска, и грузди — черные и белые, хрусткие, как тонкие льдинки.

Я ел и поглядывал на ту пару, что тихо шушукалась на диване в углу. Один был — эконом клуба Веретенников, преемник недавно почившего Николая Агафоныча. А второго заслоняли широкие листья пальмы в кадке на полу. Он сидел полубоком, и я видел только черное плечо, затылок с лысиной, окруженной седыми, хорошо подстриженными волосами, и кусок седой же бороды. Наконец Веретенников встал и протянул руку для прощания. Встал и его визави, наконец повернувшись ко мне в фас. Так вот это кто! Иван Яковлевич Тестов — собственной персоной! А разговор наверняка шел о вчерашних событиях.

Веретенников попрощался с Тестовым и пошел на кухню, а знаменитый ресторатор направился к двери столовой, вероятно, на выход. Но я бросил недоеденный окорок, вскочил, с шумом отодвигая стул, и перехватил Тестова у самых дверей:

— Иван Яковлевич! Погодите!

Тестов остановился и бросил в мою сторону хмурый взгляд. Вспомнит или нет? — подумал я. Но, вероятно, он вспомнил, потому что брови его вернулись в обычное положение и в мою сторону был сделан короткий кивок.

— Господин Гиляровский? — спросил Тестов, когда я подошел. — Если не ошибаюсь, Владимир?..

— Алексеевич, — докончил я. — Вот, зашел поужинать, а мне говорят, горячего нет и не будет, потому как повар ваш дает показания в полиции.

Тестов помрачнел — ему явно было не по нраву, что я вот так с ходу взял быка за рога и вторгся в его дела.

— Это недоразумение, — сказал он официальным тоном. — Михаила Ивановича опрашивают как свидетеля.

Кроме того, что мне несколько минут назад разболтал официант, я ничего не знал о произошедшем, но Тестову-то это было невдомек! И я решил схитрить.

— Разве не его подозревают в отравлении? — спросил я невинно. — Поверьте, Иван Яковлевич, лично я совершенно уверен в том, что ваш повар ни в чем не виноват. Ведь это повар из вашего ресторана, а все мы знаем, как вы организовали дело и каких поваров держите! И какое качество продукта идет на ваши яства, Иван Яковлевич, — это всем хорошо известно! Так что случайное отравление гнилым корешком я отметаю сразу. Но тогда получается, что Столярова, коннозаводчика, отравили намеренно. По какой-то пока неизвестной причине. И понятно, что полиция в первую голову подозревает повара. Вашего Михаила Ивановича.

Тестов молча смотрел на меня, не отвечая.

— Повар может оказаться совершенно ни при чем, — продолжал я. — Но уже сам факт того, что его допрашивали в полиции по делу об отравлении…

Я внимательно посмотрел на ресторатора. Мало ли что болтал официант, поэтому я специально несколько раз намекнул в своем монологе на криминальный характер события, и ни разу Тестов меня не поправил. Значит, купца действительно отравили. Он не умер от апоплексического удара, не подавился косточкой — то есть умер неестественной смертью.

— И что? — спросил наконец Тестов, ожидая, что я продолжу фразу. — Что вы так на меня смотрите, Владимир?..

— Алексеевич.

— Я помню, — ровно сказал ресторатор. — Владимир Алексеевич. Ну, допрашивали. Ну и что?

Я пожал плечами.

Тестов нахмурился, и лицо его сделалось вдруг жестким. Теперь он совсем не походил на того человека, каким я привык видеть его раньше, когда он на минуту показывался в одном из двух залов своего ресторана.

— Уж не предупреждаете ли вы, Владимир Алексеевич, что собираетесь написать материал в газету и выставить меня в невыгодном свете? Сделать несколько гнусных намеков на возможную виновность моего повара? В какую игру вы играете, господин Гиляровский?

Я тоже отбросил вежливость:

— Какую статью я напишу, это решать мне, Иван Яковлевич. Однако до сих пор я обманывать читателя не приучился. Так что если и напишу, то — правду.

— Какую правду? — спросил Тестов. — Что вам такое известно?

— Не скажу. Но что известно — то уж мое!

Ресторатор фыркнул и огляделся по сторонам.

— Бог вам судья, Гиляровский, не знаю, что вы вдруг на меня насели! — произнес он раздосадованно. — У меня и без вас хлопот — полон рот. Что вам надо?

— Вы были вчера здесь? — спросил я мягче.

— Приехал к разбору шапок. Меня вызвал Веретенников, когда появилась полиция и захотела увезти повара с собой. Он упросил следователя подождать, пока я не приеду и не узнаю сам о судьбе своего человека.

— Следователь вам назвался?

— Да. Некто Архипов.

Какая удача! Оказывается, дело попало к моему старому знакомому, следователю Сыскного отдела Захару Борисовичу Архипову!

— Вы знаете его, Гиляровский? — спросил Тестов.

— Знаю.

Он удивленно взглянул на меня:

— И каков же он?

— Вам повезло, Иван Яковлевич, — ответил я. — Если делом занимается Архипов, то это… это хорошо. Архипов умен, наблюдателен, и… он человек.

— «Он человек»… — пробормотал Тестов, чуть ссутулившись, как будто позволив себе расслабить скованные напряжением плечи. — То есть он не бездушная машина?

— Нет.

Ресторатор кивнул:

— Это хорошо. А как давно вы его знаете?

— Пару раз даже приходилось попадать с ним в переделки.

— У вас дружеские отношения?

Я аж крякнул от вопроса. На самом деле нас с Архиповым действительно связывали почти дружеские отношения. Почти. Но ни он, ни я старались не выносить эти отношения на чужой суд, потому что в его окружении, как и в моем, эта дружба выглядела бы не только странной, но и предосудительной.

— Ну… — осторожно сказал я, — назовем это доверительными рабочими отношениями.

Тестов насмешливо посмотрел на меня, и я вдруг подумал, что мой ответ можно расценить как определенное признание.

— Ох, нет, Иван Яковлевич! Если вы только подумали, что я сотрудничаю с полицией, то уже нанесли мне оскорбление.

— Я ничего такого не подумал, — спокойно ответил Тестов.

— И хорошо, что не подумали. На самом деле я консультировался у Архипова по нескольким запутанным преступлениям, а один раз даже участвовал с ним в задержании опасного преступника. С погоней, стрельбой и так далее.

Тестов кивнул. Он явно обдумывал какую-то важную мысль. И я даже понимал, о чем он думает. Мне следовало только подтолкнуть его к решению.

— Я, безусловно, завтра же утром съезжу в Малый Гнездниковский перулок, к Захару Борисовичу, и попрошу рассказать мне подробности дела, если, конечно, это не будет противоречить интересам следствия. Впрочем, вероятно, вашего повара уже выпустят к тому времени, и вы все узнаете от него.

Тестов кивнул. Ну же, подумал я, давай, Иван Яковлевич, тебе ведь тоже должно быть интересно, что там думает следователь? Ну попроси меня затем приехать к тебе и поделиться услышанным! Цепляйся на крючок, дорогой мой Тестов, чует мое сердце, мы скоро станем свидетелями интересной истории!

Иван Яковлевич молча протянул мне свою сухую руку с ухоженными ногтями, пожал мою, протянутую в ответ, кивнул и вышел из столовой.

Ах же ты, старый черт! Ну, ничего, еще не вечер!

Впрочем, вечер действительно уже перешел в ночь, и мне было пора возвращаться домой. Я взял салфетку и тщательно вытер губы — чтобы от меня не пахло окороком. А потом сжевал еще и веточку петрушки, чтобы окончательно отбить запах.

Если уж и голодать, то на полный желудок!

Оглянувшись, я увидел давешнего официанта, который снова торчал у двери в кухню, явно борясь с дремотой, и, подозвав его, попросил счет. Расплатившись, я спросил, где тут телефон. Официант проводил меня в специальную комнату, где на чайном столике стоял аппарат, и вышел, тихо притворив дверь. Я уселся в уютное кресло, снял рожок и несколько раз нажал на рычаг. Наконец в раструбе послышался голос телефонистки. Я попросил междугородний звонок и назвал петербуржский номер Александра Валентиновича Амфитеатрова, главного редактора газеты «Россия», в которой заведовал московским отделом. Наконец телефон ответил голосом Амфитеатрова.

— Александр Валентинович! — громко сказал я. — Вы ведь еще не спите?

— Нет, — ответили из аппарата. — Кто это?

— Это Гиляровский.

— Здравствуйте, Владимир Алексеевич. Что-то случилось?

— Я сейчас в Купеческом клубе. Похоже, вчера тут произошло убийство.

Амфитеатров немного помолчал.

— Это вы про вчерашний случай? — спросил он наконец.

— Именно!

— Разве он умер не своей смертью?

— Определенно нет!

— Интересно.

— Похоже, что его отравили, — сказал я, доставая из кармана отцовскую табакерку и помещая ее перед собой на столик.

— Кто? — спросил Амфитеатров.

— А вот это вопрос!

— Решили тряхнуть стариной?

Я открыл крышку табакерки и захватил щепоть табаку.

— Не такой уж я и старый, Александр Валентинович.

— Понятно. Что же, интересно. Будете писать материал? — задал он вопрос.

— Сначала посмотрю, что к чему. Полиция задержала повара из ресторана Тестова. Я только что говорил с Иваном Яковлевичем, — ответил я.

— И что он?

— Молчит, — признался я.

— Хорошо, — наконец отозвался главный редактор. — Полполосы могу за вами зарезервировать. Сейчас пятница. Когда сможете написать?

— Не знаю, — честно признал я. — Как пойдет.

— Предупредите меня сильно заранее, — попросил Амфитеатров. — Полполосы еще надо будет выкроить.

— Хорошо. Прощайте! — сказал я и нажал на рычаг, давая телефонистке сигнал разъединить нас.

Все, теперь — домой!

Глава 2

Химический опыт

Утром Маша подала мне яйцо и стакан чая на завтрак. Я долго разглядывал яйцо, потом взял серебряную ложечку, повертел ее в пальцах и положил обратно на скатерть.

— Ешь, Гиляй, ешь, — подбодрила меня жена. — И питательно, и для желудка нетяжело.

— Да ты издеваешься надо мной! — проворчал я. — Разве одним яйцом наешься? Подай хоть мяска, колбасок, буженины… Что там у нас есть?

Маша молчала.

— Хоть сыра кусок!

Никакого ответа.

— Хоть хлеба дай!

— Гиляровский! — твердо сказала Маша. — Вот скажи, ты сильный человек?

Я жалостливо посмотрел на нее и ткнул пальцем в серебряный прибор:

— Если будешь меня так кормить, я скоро ноги перестану волочить.

— А если ты будешь тайком нажираться по ресторанам, как вчера, то скоро со стула подняться не сможешь!

— Откуда ты знаешь? — удивился я, помня, какие меры предосторожности применял, чтобы супруга меня не раскусила.

— О, брось, Гиляй, как будто я тебя не знаю! Ты, когда голодный, злой как черт. И спишь плохо. А вчера как лег, тут же и заснул. Да еще и мурлыкал как кот.

Я аж крякнул:

— Да что ты врешь, Машка! Как это я мурлыкал? Чтобы ты знала, я вчера ездил на место преступления! И получил добро от Амфитеатрова на полполосы!

— И где же это место преступления? — спросила Маша.

— В Купеческом… — Тут я осекся, но было поздно.

— Ага! — торжествующе крикнула Мария Ивановна. — Ну, Гиляй, договаривай! В Купеческом клубе небось? Послушай, Володя, я хочу серьезно с тобой поговорить…

В столовую робко заглянул Коля, юный секретарь шестнадцати лет, которого я взял из посудомоек ресторана «Крым».

— Коля! — повернулся я к нему. — Выгляни в окошко, посмотри, Иван там? Мне надо срочно уезжать!

— Погоди, я не договорила! — заупрямилась Маша, чувствуя, что я собираюсь ускользнуть с ее лекции по здоровому питанию.

— И очень хорошо, что у нас сегодня нет завтрака, — радостно сообщил я ей. — Это очень кстати.

— Как это нет? А яйцо?

— Потому что я отправляюсь в морг, к Павлу Семеновичу Зиновьеву! На пустой желудок оно как-то поспособней!

Снова появилась голова Коли.

— Ваш Иван ждет, — сообщил он. — На месте.

— Ах ты… — только и сказала Маша.

Я схватил яйцо и сунул его в карман пиджака:

— Водовозу отдам.

Водовозом я называл своего личного извозчика Ивана. Это прозвище я дал ему в память о давнем соревновании, когда Иван на спор пытался провезти не расплескав стакан с водой по всей Тверской, что ему не удалось. Зато это был самый быстрый извозчик на Москве — парень вполне мог бы стать лихачом и увозить к загородным ресторанам молодых купцов с их пассиями, но попал ко мне и остался на службе. Я оплачивал его ежемесячный пай в артели, давал сверху, а еще часто отпускал в свободный извоз. Зато по моему первому слову Иван тут же объявлялся и доставлял в требуемое место буквально в момент, часто нарушая недавно введенные правила дорожного движения.

Надев в прихожей пальто, папаху и галоши, я обмотал шею длинным шарфом и спустился вниз.

На улице я моментально продрог от ветра. Вот что значит выходить из дома на пустой желудок!

— На! — сунул я яйцо Ивану. — Марья Ивановна угощает.

— Благодарствуйте! — ответил Водовоз. — Куда поедем, Владимир Алексеевич?

— В Тверскую часть, в морг.

— Недалеко, — отозвался мой извозчик. — Сей момент будем.

Под кожаным верхом было ненамного теплей. Я даже пожалел, что у Ивана в пролетке нет положенного полога, чтобы укрывать ноги. Вообще-то такие пологи полагались в каждой пролетке, и городовые строго за этим следили, но я выпросил у городской полиции особое право моему Ивану ездить без полога, чтобы мне было сподручней выпрыгивать из пролетки, когда дела требовали срочности. Но за скорость приходилось платить удобством.

Мы быстро докатили до Тверской части, над которой возвышалась каланча — Иван указал кнутом на самый ее верх с двумя изогнутыми коромыслами, на которые во время пожара вывешивали шары, указывающие где и насколько сильно горит.

— Небось мерзнет служивый, крыша-то есть, а с боков продувает! Каково ему там!

И правда, пожарный на каланче был открыт всем ветрам, а согреться глотком водки не мог — ему было строжайше запрещено.

— Ваня, ты меня здесь высади, а сам поезжай к задней части и жди там. Отсюда тебя городовой погонит.

— Уж знаю, не беспокойтесь, Владимир Алексеевич, — ответил Водовоз, подождал, пока я слезу, и дал вожжей своей резвой кобыле.

Я вошел в здание морга, поднялся на второй этаж по лестнице — широкой настолько, чтобы носилки с покойным могли развернуться в пролете, — толкнул выкрашенную белой краской дверь и попал в коридор, из которого можно было попасть в несколько больших комнат, отделанных пожелтевшей от времени плиткой. Пришлось сразу вытащить платок и прижать его к носу — специфический запах карболки и разлагающихся тел был так силен, что с непривычки мог сбить с ног. Из левой комнаты, где располагалась помывочная, вышел человек в белом халате и длинном, почти до пола черном кожаном фартуке. На голове — шапочка, а на лице — марлевая повязка, так что узнать его было положительно невозможно. В руке он держал резиновый шланг, из которого тонкой струйкой стекала вода. Я помнил, что у доктора Зиновьева, полицейского патологоанатома, был помощник по фамилии Байсаров. Но тот был здоровенным детиной, халат на нем сидел как матросский бушлат на бегемоте. А этот служитель морга показался мне роста невысокого, а телосложения даже изящного.

— Вам кого? — спросил он меня на удивление мелодичным голосом. И я подумал, что это юноша-студент из медицинского, проходящий практику.

— Павел Семенович здесь?

— Нет. Уехал.

— А когда вернется?

— Скоро.

— Могу я его подождать?

Служитель пожал плечами.

— Я знаю, где его кабинет. Посижу там. Обещаю ничего не трогать!

Пройдя мимо помывочной, я дошел до конца коридора и открыл дверь. Кабинет доктора Зиновьева был обставлен бедно, но практично.

А ведь и правда, хорошо, что не позавтракал, подумал я. Хотя на турецкой войне я и привык к запаху смерти, с того момента прошло много лет, да и не часто мне приходилось сталкиваться с таким густым запахом смерти, какой был в полицейском морге!

Хотя в морге поддерживалась холодная температура, во избежание гниения тел, в кабинете было намного теплее. Однако пальто я не снял, и поэтому скоро начал задремывать. Но тут послышались энергичные шаги и голос Павла Семеновича:

— Так-так-так! И что это за Орфей спустился в наше царство мертвых?

— Скорее поднялся! Вы же на втором этаже! — ответил я громко, вставая с дивана.

Зиновьев, хохотнув, вошел в кабинет, крепко пожал мне руку и, сняв свое пальто, повесил его на вешалку в углу.

— Владимир Алексеевич! — бодро сказал он. — Какими судьбами? Опять расследуете какое-нибудь кошмарное убийство? Уж не купца ли Столярова?

— Точно его! Откуда знаете?

— А в последнее время к нам ничего интереснее этого не поступало! Ну-с, — потер он ладони, — сперва чаю, потом мертвецы? Или сначала мертвецы, а потом чай?

— Давайте сначала мертвеца.

Зиновьев кивнул, подошел к шкафу и открыл ключом дверцы. Потом указал на полку с банками:

— Вот он.

— Кто? — удивился я.

— Коннозаводчик Столяров! Правда, он здесь не целиком. Это, — он указал на одну из банок, — желудок, это — печень, тут — часть кишечника, а здесь — содержимое желудка.

Я чуть не поперхнулся, но потом пригляделся к содержимому банок и расслабился.

— Павел Семенович! Ну что вы мне «колокол льете»? В этих банках какая-то мутная водица, причем во всех одинаковая.

— Это не просто водица, Владимир Алексеевич, — ответил Зиновьев, вынимая одну из банок, — это результат процесса обработки. Эта мутная водица поможет нам ответить на вопрос, чем именно отравили уважаемого купца.

— А его точно отравили? — спросил я.

Зиновьев кивнул:

— Отравили. Но вот чем? Это интересно. Понимаете ли, узнав отравляющее вещество, мы можем тут же сузить круг подозреваемых. А часто и определить мотив убийства. Впрочем, это не мое дело — строить версии. Этим пусть занимаются сыщики. А я должен дать им факты. Ну что, пойдем посмотрим на тело? — Он сунул одну из баночек в карман халата.

— Пойдем.

Мы прошли по коридору и свернули в небольшой зал направо. Зиновьев щелкнул вторым выключателем, добавив света, и провел меня к столу, на котором под большой мятой простыней лежал кто-то грузный, с большим животом. Простыня соскользнула с правой ступни, обнажив плоские пальцы ноги с толстыми неопрятными ногтями и желтыми мозолями. Доктор встал у изголовья и ловким движением открыл голову мертвеца.

— Вуаля! Знакомьтесь!

Я встал рядом с Зиновьевым. Столяров при жизни был обладателем мясистого носа, коротко стриженных русых с сединой волос и аккуратной бородки клинышком. Как ни старался, я не мог вспомнить его лица — вероятно, мы с ним никогда раньше не встречались.

— Итак! — начал свою лекцию доктор Зиновьев. — Почему я утверждаю, что его отравили? Потому что он умер! Я убедился в этом, вскрыв грудную клетку и вырвав ему сердце.

Зиновьев хитро посмотрел на меня, ожидая реакции, но я был уже хорошо знаком с его странной манерой шутить, так что не отреагировал.

— Павел Семенович! — сказал я. — Когда же вы повзрослеете?

Он ухмыльнулся в черную бороду и похлопал себя по лысине:

— Когда вот тут снова вырастут волосы, Владимир Алексеевич!

Я махнул рукой.

— Ну ладно, если серьезно, поступил он уже мертвым. С сопроводительной запиской нашего с вами старого знакомца Архипова Захара Борисовича. Он не смог меня найти и поэтому пригласил на осмотр места происшествия другого полицейского медика. Тот и зафиксировал смерть от отравления неизвестным веществом.

— Почему именно отравления?

— По симптомам агонии, Владимир Алексеевич. Мы, полицейские медики, в отличие от вас, литераторов, ничего не придумываем, а основываемся на строго медицинских фактах. Естественно, я первым делом взял образцы тканей желудка, его содержимого и печени и проверил их на аппарате Марша — довольно простая химическая реакция с добавлением серной кислоты, при которой выделяется водород. Проходя по стеклянной трубке, он выпадает черными пятнышками. Так вот, мышьяка я не обнаружил. О чем это говорит?

— О чем? — спросил я.

— Отравление мышьяком — явление распространенное. Я бы сказал, мышьяк — это лучший друг самоубийц, ревнивцев и наследников. Если травят мышьяком, можно смело квалифицировать убийство как бытовое или связанное с наследством. Но тут другой случай. Судя по всему, наш дорогой гость был отравлен с помощью растительного алкалоида. — Зиновьев откинул простыню и обнажил тело цвета старой слоновой кости со вздутым животом, разрезанное и сшитое грубо прямо посредине. — Трупные пятна обильные, синюшно-красные, цианоз слизистых оболочек. При вскрытии — венозное полнокровие внутренних органов и… Ну, не важно! Произойди это лет пятьдесят назад, я бы стоял тут и смотрел на тело как баран на новые ворота. Потому что способов определить наличие яда в организме просто не было!

— Но теперь-то они есть! — спросил я.

— Есть, слава богу, — кивнул Зиновьев. — Есть!

Он достал баночку с мутной жидкостью из кармана халата.

— Тут главное — действовать быстро, пока алкалоид не испарился. Видите ли, растительные алкалоиды, которые разные умные люди выделяют, соответственно, из растений, являются органическими веществами. И они растворяются в воде. В отличие от тканей человеческого тела. Мы, дорогой Владимир Алексеевич, не растворимы ни в воде, ни в спирте, и это очень хорошо, иначе многие из нас уже давным-давно бы растворились. — Он хохотнул и поболтал жидкостью в баночке. — Так что я взял ткани желудка, хорошенько размельчил их и смешал со спиртом, в который добавил синильную кислоту. Подкисленный спирт соединился с остатками алкалоида и стек при фильтровании. Так я проделал несколько раз, пока не получил жидкость, свободную от частиц желудка.

— Ну, — сказал я, указав на баночку, — она не выглядит чистой.

Зиновьев уставился на нее, а потом спрятал в карман.

— Это остатки первоначальной взвеси, — сообщил он, — отложены про запас, если потребуется контрольный анализ.

Из другого кармана он достал небольшую пробирку, заткнутую хорошо притертой пробкой:

— Вот. Пойдем обратно в кабинет.

Он накинул простыню на лицо покойника и повел меня к себе. Там, усевшись за стол, Павел Семенович подтянул к себе микроскоп, достал из упаковки лабораторное стекло и пипеткой перенес на него каплю из пробирки. Поместив стекло под трубу микроскопа, он зажег настольную лампу.

— Идите сюда, Владимир Алексеевич, взгляните!

Я подошел и уставился одним глазом в окуляр микроскопа.

— Что вы видите?

— Ничего.

— Подкрутите колесико настройки, может, у вас зрение не очень?

— Пока не жалуюсь, — проворчал я, но колесико покрутил. Правда, ни к чему новому это не привело, о чем я и сообщил доктору Зиновьеву.

— А теперь смотрите! — театральным голосом провозгласил доктор. — Я уже провел необходимые опыты с разнообразными реактивами. И сейчас просто капну нужный.

Он взял с края стола небольшой темного стекла пузырек, открыл его, вооружился новой, стерильной пипеткой и капнул на лабораторное стекло.

— Это концентрированная азотная кислота. Смотрите теперь!

Я опять приложился к окуляру.

— Покраснело!

Жидкость под микроскопом действительно стала красной, с переходами в оранжевый цвет.

— Вуаля! — кивнул Зиновьев. — Что и требовалось доказать. Теперь берем таблицы цветовых реакций… Ну. Мы их не будем брать, потому что я это уже проделал. И смотрим, кто дает реакцию покраснения при воздействии азотной кислотой?

— Кто?

— Морфин!

— Морфин… — задумался я. — Доктор, а может, покойный был простым морфинистом? И ваша реакция подтвердила только наличие морфия, который он мог принимать из-за зависимости?

— Нет, мой друг, — покачал головой доктор. — Судя по реакции, у него в организме не менее восьмушки золотника морфина, или полграмма, а это — смертельная доза. Прибавьте к этому то, что я рассказывал вам про трупные пятна и венозное полнокровие в сочетании с другими факторами, и — никаких сомнений — острое отравление морфином. Даже если он был морфинистом, то умер не от своей обычной дозы, а от смертельного количества этой отравы.

— Вот как?

— Предлагаю все же продолжить обсуждение за чаем. Вы не против? — спросил доктор.

Чаю мне уже совсем не хотелось — особенно после демонстрации отфильтрованной жидкости, но отказывать было неудобно, и я кивнул. Доктор подошел к двери и закричал:

— Люба! Люба!

Сначала я не понял, кого он зовет, но потом вдруг осознал, что служитель небольшого роста — женщина.

— А где же ваш помощник Байсаров? — спросил я. — Помнится, он был парнем здоровым, а теперь вместо него?..

— А теперь вот! — с улыбкой произнес Зиновьев, отходя от двери.

В кабинет вошла Люба. Она сняла шапочку и маску, и я увидел милое девичье лицо с маленьким свежим ртом и большими серыми глазами. И волосы цвета льна, собранные в тугую прическу. Все впечатление от юной девушки портило только суровое выражение ее лица.

— Звали, Павел Семенович?

— Вот, Люба, познакомься. Это наша знаменитость московская, журналист и писатель Владимир Алексеевич Гиляровский. Очень интересуется мертвыми телами, правда, в основном мужского пола!

Конечно, я давно привык к шуточкам доктора Зиновьева, но эта была какая-то совсем уж скабрезная. Впрочем, Павел Семенович, почувствовав мое напряжение, ничуть не сбился и продолжил:

— …Но исключительно в художественном смысле. А это, Владимир Алексеевич, Люба Байсарова — родная сестра моего помощника, который, увы, отпочковался от нас и уехал в Саранск на место тамошнего заместителя главного патологоанатома. Люба у нас еще учится. В том числе и делать чай своему руководителю, и, смею сказать, она не только привлекательней своего старшего брата, но и намного способней. Не так ли, мадемуазель?

Во время всей этой тирады ни один мускул на лице девушки не дрогнул. Она молча смотрела то на доктора, то на меня своими серыми, широко поставленными глазами, слегка наклонив головку. В наступившей паузе я почувствовал желание что-то сказать ей, как-то расположить к себе, но, кажется, сделал это неудачно.

— Не могу представить себе, Люба, что такая очаровательная, хрупкая девушка возится с мертвецами.

Девушка взглянула на меня холодно и пожала плечами.

— Ну, хорошо, — потер ладони Зиновьев. — Закончим с формальной частью. Люба, подайте нам с Владимиром Алексеевичем чаю, пожалуйста.

— Я еще не подготовила для вас того, с Мясницкой, — ответила она.

— Это которого раздавило телегой?

— Да.

— Ничего, потом. Он не убежит.

Люба кивнула и вышла.

Зиновьев повернулся ко мне:

— Ломовик! Груженный булыжником для мостовой! А тут пьяный — прямо под колеса. Сами знаете, ломовики колеса железной полосой подбивают для крепости — так что бедолагу разрезало на две части. А поскольку он оказался беспаспортным, да еще и по описанию походил на одного каторжника, то привезли к нам. Для проформы, конечно.

Доктор усадил меня на диван, а сам сел за свой стол и снова сдвинул микроскоп на самый край. Несколько минут мы провели время за болтовней, пока не пришла Люба и не принесла поднос со стаканами чая. Со своего места я увидел ее в другом ракурсе и отметил, что без фартука, пусть и в мешковатом халате, Люба смотрится очень недурно. Вероятно, почувствовав мой взгляд, она резко выпрямилась и ушла.

— Доктор, — сказал я, все еще провожая взглядом девушку. — Вернемся к нашему купцу. Еще раз спрошу: вы уверены, что этот морфин — не результат пристрастия к наркотику? Это важно!

— Уверен, — ответил Зиновьев, прихлебывая обжигающий чай из своего тонкого стакана. — Мало того, судя по интенсивности цветовой реакции, это морфин высшей очистки, какой можно получить только лабораторным путем. А значит, наш отравитель либо имеет доступ к химической лаборатории, либо сам — профессиональный химик.

— Вот как! — задумчиво сказал я. — Химик…

Увы, среди моих знакомых не было ни одного ученого-химика.

— Необязательно, — отозвался доктор Зиновьев. — Алкалоиды применяют и в аптекарском деле при изготовлении многих лекарств. Но только берут их в малых дозах. Кроме того, не забудьте ботаников… Да, черт возьми! Любая старуха-травница может при большом опыте выделить достаточное для отравления количество алкалоида! Сходила на маковое поле, набрала мешок семенных коробочек — и колдуй!

— Колдунья! — пробормотал я.

— Или колдун, — кивнул доктор. — Такой хитрый, бородатый… — Он погладил себя по черной кудлатой бороде и подмигнул.

Я погрозил ему пальцем.

Попрощавшись, я оделся и пошел по коридору, заглядывая во все открытые двери, но Любы так и не увидел.

Глава 3

Убийство из ревности

После морга я заехал домой и со своего телефона, половинную стоимость контракта которого оплачивала мне редакция, позвонил в Сыскное отделение, в кабинет сыщика Захара Борисовича Архипова, моего старого знакомого. Но ответа так и не дождался, поэтому пришлось звонить на коммутатор Сыскного и спрашивать, где я могу найти Архипова. Сотрудник коммутатора после долгих отнекиваний все же связался с кем-то из оперативников и наконец сообщил, что господин Архипов выехал на место преступления. Мне пришлось назвать себя, для того чтобы получить адрес — Большая Ордынка. Снова надеваю пальто, папаху на голову и — на улицу, где ждет мой верный Иван Водовоз. Едем на Большую Ордынку, там, в недавно построенном доходном доме купца Чеснокова, у дверей дежурит городовой. Я показываю ему свой корреспондентский билет и поднимаюсь на третий этаж по большой мраморной лестнице.

Дверь нужной мне квартиры была приоткрыта, и на лестничной клетке были едва слышны голоса следственной группы. Я тихо вошел и сразу увидел Архипова. Он сидел в прихожей на стуле и что-то записывал в блокнот.

— Здравствуйте, Захар Борисович, — сказал я.

Архипов взглянул на меня и поморщился — он не любил, когда я вдруг переходил ему дорогу. Такое случалось уже пару раз, хотя для расследований, которые вел Архипов, мое вмешательство было благотворным, и он сам не отрицал этого.

— Вот уж не ожидал вас здесь увидеть, — сказал Архипов, вставая и закрывая блокнот. — Или вас разжаловали в криминальные репортеры?

— Пока нет, вашими молитвами, — ответил я, пожимая протянутую мне сухую узкую кисть руки. — А что здесь случилось?

— Дело совершенно простое. Убийство на почве ревности. Не пойму, с какой стати оно вас заинтересовало? Поверьте, здесь нет ничего, что могло бы дать пищу либеральному литератору — никаких народных страданий, никакого угнетения, ничего! История самая обыкновенная: муж поссорился с женой и в сердцах наговорил глупостей. Она, не разобрав, схватила кухонный нож и зарезала супруга. Сейчас сидит в спальне, рыдает и клянет себя. И ведь правильно клянет, потому как муж ее ни в чем не виновен, а уж тем более в том, чем хвастал.

— Чем же он хвастал? — спросил я.

— Будто взял в любовницы певицу из русского хора в ресторане «Яр». Некая… — он заглянул в свой блокнот, — Глафира Козорезова. Не слыхали?

— Нет, — пожал я плечами. — Хороша?

— Ну, раз из-за нее уже убивают, наверное, хороша, — серьезно ответил Архипов.

— И что, действительно она стала его любовницей? — спросил я.

— Нет. Выдумал он все. Мы уже проверили — весь вечер сидел допоздна с друзьями в трактире по соседству и пил.

— Я здесь совсем по другому делу, Захар Борисович. Звонил вам в Малый Гнездниковский, но не застал. Так что пришлось сюда. Интересует меня отравление в Купеческом клубе, по которому вы допрашивали повара из трактира Тестова.

— А, это, — ответил Архипов. — Но повара пришлось отпустить, потому что доказать его вину мы пока что не можем. Но преступление и правда интересное. Знаете, чем отравили этого купца?

— Морфином, — ответил я.

— Откуда это вам известно? — заинтересовался Архипов.

Я подумал, что доктору Зиновьеву попадет, если я расскажу кому-то о его откровенных разговорах со мной, и просто многозначительно пожал плечами, будто информацию о морфине мне нашептали некие ангелы небесные.

— Так-так-так. — Сыщик пристально посмотрел мне в глаза. — Хорошенькое дело! Вы узнаете важные подробности чуть ли не раньше меня! Впрочем, погодите-ка!

Он вдруг схватил меня за кисть руки и поднес ее к своему лицу, как будто хотел поцеловать. Я отдернул руку, но было поздно.

— Понятно! — кивнул Архипов. — Вы только что из морга! Этот запах так просто не выветривается! Я же помню, что Павел Семенович Зиновьев — ваш старый приятель! Так вот кто ваш информатор!

— И вовсе он не мой информатор! — сердито сказал я, прикидывая, сильно ли попадет теперь доктору. — Далеко не весь мир устроен по полицейским правилам, Захар Борисович, есть еще и чисто человеческие отношения.

— Только не во время расследования, — отрезал Архипов и собрался мне что-то сказать еще, но тут в гостиной раздались крики, шум и кто-то позвал сыщика.

Архипов рванул через гостиную. Я, не снимая папахи, как был в пальто и галошах, — за ним. Оглянулся только, чтобы взглянуть на кожаный диван, на котором лежало тело, прикрытое снятой с окна гардиной.

— Сюда! — закричали из открытой двери слева.

В спальне, оклеенной бежевыми обоями с крупными золотыми цветами, поблекшими от времени, на расстеленной кровати лежала полная женщина лет тридцати в коричневом домашнем платье. Кровь из раны на горле заливала ее серую шею и белоснежную накрахмаленную подушку. Правая рука, так же вся в крови, свесилась вниз, и на полосатом прикроватном коврике блестел осколок стекла, которым она, видимо, и перерезала себе горло.

Кроме нас в спальне был еще усатый дородный городовой без шинели, который и позвал Архипова, а также дворник, вероятно приглашенный в качестве понятого.

— Ну что застыли? — рявкнул на них Захар Борисович, потом наставил указательный палец на служивого: — Ты! Рви простыню!

Он повернулся ко мне:

— Надо остановить кровь и закрыть рану.

Архипов схватил кончик моего шарфа и, быстро помяв его пальцами, отпустил.

— Не то.

— Галстук! — подсказал я.

Сыщик быстро сорвал с себя галстук и склонился над женщиной.

— Подержите ей голову.

Я обогнул сыщика, оттеснил любопытствующего дворника и просунул руку под затылок несчастной.

— Аккуратно! — скомандовал Архипов.

Я поднял голову повыше, и сыщик быстро обмотал шею. Серый галстук тут же набух кровью.

— Артерия, — сказал я.

— Вижу, — кивнул сыщик. — Плохо. Не спасем.

Женщина вдруг открыла глаза. Взгляд ее был пуст и сер. Она с трудом подняла пухлую вялую руку и поднесла ее к шее.

— Не двигайтесь, — сказал ей Архипов, пытаясь промокнуть кровь уголком кружевной салфетки, которую хозяйки обычно днем кладут на подушки.

Я повернулся к дворнику:

— Врач поблизости есть? Срочно зови! Или беги в часть, вызывай карету «Скорой помощи»!

В этот момент женщина вдруг вцепилась рукой в галстук и попыталась его сорвать. Я перехватил ее руку и прижал к кровати. В горле самоубийцы забулькало, побелевшие губы шевельнулись, но женщина тут же захрипела и, закатив глаза до белков, закашляла кровью.

— Это агония, — пробормотал Архипов, удерживая бесполезный галстук на ране. Потом он отпустил руки и устало повернулся ко мне.

Дворник привел доктора, когда все уже кончилось. Мы с Архиповым мыли руки в ванной комнате и слушали объяснения городового.

— Воды попросила! Я пошел, принес. Она же тихая такая лежала.

— Так, — сухо прервал его Архипов, подворачивая окровавленные манжеты.

— Выпила и говорит, открой, мол, форточку, душно…

— Дальше.

— Пошел открывать, значит. Слышу — звон. Я повернулся — а она уже себя режет. Ну, я и закричал «караул».

— Здравствуйте, господа, — кивнул доктор — высокий человек с усталым лицом и темными кругами под глазами. — Как я понимаю, уже слишком поздно?

Архипов кивнул.

— Мне… можно взглянуть? — спросил доктор. — Понадобится мое заключение?

— Прошу вас, — ответил Захар Борисович и снова повернулся к городовому: — А что ж ты сам кровь не остановил, балда? Или вас этому не учат?

— Растерялся, — развел руками тот.

Я пошел в спальню. Доктор с усталым лицом пытался нащупать пульс. Покачав головой, он расстегнул пальто и достал из кармана пиджака стетоскоп. Приставил его к неподвижной груди, выбрав место, где не было крови.

— Знали ее? — спросил я.

— Едва. Обычная семья. Имен не помню. Был тут только раз, с консультацией по поводу бесплодия мужа.

— Понятно.

В дверном проеме показался Архипов.

— Гиляровский, — позвал он.

Я вышел в гостиную и снова посмотрел на тело, укрытое на диване гардиной.

— С утра крошки во рту не было, — сказал устало сыщик. — Пойдете со мной? Перекусим поблизости.

— Пойду.

Мы спустились по лестнице. Внизу уже стояла группка жильцов, обсуждавших происшествие. Архипов ускорил шаг, мы быстро прошли мимо жильцов и оказались на улице. Было всего четыре или полпятого, но уже начало темнеть. Городовой у входной двери вытянулся во фрунт. Архипов махнул ему рукой, поднял воротник и натянул перчатки.

Мы прошли недалеко, свернули за угол и спустились на несколько ступеней вниз. Архипов толкнул тяжелую дверь, и на меня пахнуло табачным дымом, кислым запахом и крепким пивным духом. Мы попали в небольшую комнату с водочным буфетом, за стойкой которого виднелся вход в трактир. Сыщик дальше не пошел, а встал у буфета и заказал себе водки.

— Я выпью, — сообщил он мне. — Будете?

— Да.

Мне действительно захотелось выпить после того, что произошло. Буфетчик, рыжий мужичонка с неровно подстриженной бородой, поставил передо мной рюмку и налил из бутылки с казенной белой этикеткой. Мы молча выпили и закусили из стоявших тут же глубоких тарелок с квашеной капустой, солеными огурцами и мочеными яблоками. Закуски выставлялись бесплатно.

Архипов кивнул в сторону трактирного зала:

— Тут он и сидел.

— Кто?

— Ее муж.

— Пойдем туда? — спросил я.

— Хотите?

Я пожал плечами. Что мне там смотреть? Трактир как трактир. Тем более что меня интересовало совсем другое.

— Не очень.

— Тогда постоим здесь. Не против? — сказал Архипов.

— Нет.

Мы заказали еще по одной рюмке. После нее тело наконец расслабилось и напряжение немного отступило.

— Захар Борисович, — сказал я. — Вы сейчас можете отвлечься и поговорить про то дело в Купеческом клубе?

Сыщик вздохнул и, кивнув, заказал третью рюмку. Я же отказался от предложения буфетчика налить снова.

— Повар сказал что-то интересное? — спросил я.

Архипов пожал плечами:

— Ну, сейчас пока рано делать выводы. На первый взгляд он совершенно ни при чем. Но так бывает: первоначальные данные — как кусочки мозаики, их еще надо сложить. Не знаю, может, все его показания — в корзину. А может, там есть действительно что-то важное. Мы же только в начале расследования, надо набрать материала, сопоставить, проанализировать, нарисовать схемы. Как правило, работа чисто механическая, конечно.

— Он был знаком с жертвой?

— Знаком? О да! И это не странно — Тестов часто присылает в Купеческий клуб своих поваров, вы знаете? — сказал Архипов.

— Ну…

— Там же культ еды! А значит, все повара известны. Их обсуждают, вызывают к столу, говорят с ними. Конечно, он был знаком. Не близко, но так…

— Никаких ссор или обид у повара с этим купцом не было?

— Нет.

— Мог он накапать морфин на рыбу?

— Почему на рыбу? — удивился Архипов.

— Но ведь последнее, что ел Столяров, была рыба? — сказал я.

— Ну и что? Нет, отрава была в настойке, которую Столяров пил. Знаете, такая — на грецких орехах с медом.

— Да.

— Ну, в общем, в ней, — сказал Архипов, расстегивая пальто. Он указал на лавку вдоль стены: — Сядем?

Мы сели на лавку.

— Вы ведь опросили официантов? Может, они могли видеть, как морфин попал в настойку?

— В тот графин? — уточнил Архипов. — Конечно. Как только приехали, опросили всех — и официантов, и тех, кто присутствовал из посетителей. И потом еще раз всех официантов. Никто ничего не заметил — графин с настойкой стоял на столе с напитками — туда мог подойти кто угодно.

— Понятно, — пробормотал я разочарованно.

— Странно это, — сказал Архипов, прислоняясь затылком к стене. — Вы знаете, Гиляровский, что яд, как правило, оружие женщины?

— Да, где-то читал об этом.

— Ну, положим, это слишком общо. Женщины травят мужей, травят соперниц, травят родителей, сами себя. Но, как правило, выбор ядов у них невелик. Крысиный яд, сера со спичек, кислота… Господи, что они только не используют! И в основном из-за собственной глупости. Прочитают в романе, как героиня от несчастной любви отравилась мышьяком… В романе подробности опускают, поскольку авторы либо их и не знают, либо не хотят шокировать читательниц описанием агонии. Вы когда-нибудь видели, Гиляровский, как человек умирает от отравления мышьяком?

— Нет, слава богу, — ответил я. — Хотя и повидал за свою жизнь немало смертей. Я ведь на Ходынке был во время раздачи сувениров, когда Николай Александрович приезжал в Москву после коронации. Там увидел, как люди в давке десятками, сотнями гибнут. Страшно!

— Знаю, читал вашу корреспонденцию, — ответил Архипов. — И там не сотни, а тысячи были, ну да дело прошлое. В общем, от мышьяка смерть нехорошая, долгая и мучительная. А уж от остальных чисто женских способов… Да и черт с ними. Главное, что — морфин. Это вовсе не женский яд.

Я вспомнил то, что доктор Зиновьев говорил мне про высокую очистку морфина, извлеченного из желудка купца Столярова.

— А не было ли среди присутствующих ученых-химиков? Или аптекарей?

Архипов оторвал затылок от стены и грозно на меня посмотрел:

— Владимир Алексеевич! Владимир Алексеевич! Это что такое?

— Или травников… — уже тихо закончил я.

— Кого?!

— Колдунов… — пробормотал я.

— Вы это кончайте! — потребовал Архипов. — Я же вижу, куда вы клоните! Хотите снова влезть в мое расследование?

Я честно кивнул.

— Зачем? — удивился такой прямоте сыщик.

— Готовлю материал для газеты.

— О господи! — простонал Захар Борисович. — Час от часу не легче. Я еще понимаю — раньше, когда вы совершенно непрофессионально пытались расследовать преступления, чтобы помочь своим друзьям! Вы хотя бы делали это по их просьбе, обещая ничего не писать. И это примиряло меня с вашими неуклюжими попытками. А теперь вы заявляете, Владимир Алексеевич, что будете писать в газету!

— Буду, — твердо сказал я. — Уже договорился с издателем. И зря вы, Захар Борисович, про неуклюжие попытки-то! Забыли про дело в цирке Саламонского?

— Нет, не забыл, — улыбнулся Архипов. — Ладно, вас все равно теперь уже не остановить. Тогда договоримся, как прежде: я помогаю вам, а вы — мне. Но когда дело дойдет до ареста, вы, Владимир Алексеевич, уступаете место мне. Я про цирк Саламонского помню. Но и вы вспомните про историю с Ламановой. Если бы не моя помощь, лежать вам сейчас на Новодевичьем!

Я кивнул, соглашаясь.

— И про меня даже не упоминать! — добавил сыщик.

— Ваш коллега Ветошников потребовал бы как раз наоборот, — заметил я.

— Не упоминать. Договорились? А еще лучше, если вы перед отправкой своего материала покажете его мне. Просто для ознакомления. Вдруг там будут…

— Что? — спросил я.

— Ошибки.

— Ну уж нет, Захар Борисович, — возмутился я. — Достаточно и обычной цензуры. Если бы я все свои материалы показывал еще и полиции, то сейчас бы вообще сидел без копейки.

— Ладно, черт с вами, Гиляровский. Но об остальном-то мы договорились?

— Хорошо. Так скажите мне, был ли кто в тот вечер в клубе, кто мог иметь отношение к растительным ядам?

Архипов поморщился:

— Вот вы какой, Владимир Алексеевич, на все соглашаетесь, лишь бы своего добиться.

Я возмутился:

— Не на все! И вы прекрасно это знаете.

— Был. Был один субъект. Павел Иванович Горн. Аптекарь.

— И вы его допросили? — спросил я.

— Допросил. Говорит, со Столяровым хорошо знаком, но не травил его. Я даже обыскать приказал — вдруг у него в кармане пустой флакончик из-под яда завалялся. Нет, ничего не нашли. Кстати, именно Горн первым и высказал идею об отравлении алкалоидом.

— Да? — заинтересовался я.

— По симптомам. Он же специалист. Аптека Горна на Ильинке — не слыхали? Известна своей гомеопатией.

— Хорошенькое совпадение, — сказал я.

— Конечно, очень подозрительно, хотя, может быть, и действительно просто совпадение, — ответил Архипов и встал. — Такое случается, не надо доверять слишком очевидным версиям. Что же, пора возвращаться, составлять новый акт. Вы со мной?

— Нет. Завтра утром съезжу на Ильинку, посмотрю на этого аптекаря. Если вдруг узнаю что-то интересное — расскажу вам. Но и вы со мной делитесь иногда. Договорились, Захар Борисович?

Сыщик кивнул, расплатился с буфетчиком, и мы вышли на темную улицу.

— Знаете, Гиляровский, — сказал Архипов. — Я тут на досуге поразмышлял, вспомнил наши с вами дела…

— И что?

— Мне очень не нравится, что вы начали собственное расследование.

— Почему же? — спросил я.

— Каждый раз, как вы оказываетесь рядом, люди начинают дохнуть как мухи. Я уже понял, если вы вмешиваетесь в мое дело, то трупов будет не менее пяти штук.

— Ерунда, — засмеялся я. — Вы выдумываете.

— Посмотрим, — отозвался Архипов, — посмотрим.

Сыщик ошибался. В конце концов трупов оказалось больше.

Глава 4

Аптека Горна

На следующее утро (хотя утро ничем не отличалось от предыдущего вечера, было таким же холодным и темным) я поехал на Ильинку, в аптеку Горна. Иван высадил меня прямо у дверей, и я, толкнув тяжелую застекленную дверь с непременным колокольчиком, вошел в помещение. Аптека господина Горна представляла собой небольшое помещение, в котором сильно пахло высушенными травами, к аромату которых примешивался аромат духов, как будто аптекарь специально надушивал по утрам помещение для привлечения клиентов. Небольшая почти черная полированная стойка занимала правый задний угол, а вся стена за ней представляла собой сплошные полки, разбитые на секции, в них стояли разнообразные склянки с бежевыми этикетками, на которых прекрасным каллиграфическим почерком были выведены названия. Вероятно, здесь хранились ингредиенты для порошков и мазей. Ближе к двери, справа, стояли два элегантных кресла и низкий журнальный столик между ними с веером модных изданий на столешнице. В стеклянных горках помещались флаконы духов. Судя по всему, клиентами этой аптеки были преимущественно дамы из хороших семей — причем две из них как раз собирались уходить и что-то обсуждали с продавцом или приказчиком, держа в руках пакеты из тонкой почти шелковой бумаги с вензелем аптеки. Продавец бросил быстрый взгляд в мою сторону и кивнул, давая понять, что сейчас займется мной.

— Вот-с, прошу вас, — сказал молодой человек, обращаясь к дамам. — Это и есть знаменитые «Пульверизаторы Горна». Обратите внимание — крохотный флакон с каучуковой грушкой легко помещается даже в ридикюль. Вам даже не надо заходить в дамскую комнату, чтобы освежить свой аромат. Одно движение — и капелька ваших духов превращается в благоухающее облачко, покрывая не только открытые участки кожи, но и ваши перчатки, веер и, смею сказать-с, декольте.

Он ловко нажал на миниатюрную грушу, и дамы издали мелодичный возглас. Запахло свежим жасмином.

Я снял папаху, расстегнул бушлат и сел в кресло у журнального столика. От нечего делать я достал отцовскую табакерку и, вдохнув понюшку табака, чихнул в платок. Продавец от неожиданности подпрыгнул на месте и чуть не выронил какой-то флакон. Разговор дам прервался — обе враз повернулись ко мне и состроили непроницаемые осуждающие гримасы.

— Простите, — сказал я, вытирая нос.

Дамы вернулись к разговору, но очень скоро распрощались с продавцом и прошли мимо меня, высоко задрав подбородки. Что же, меня совершенно не тронула эта демонстрация, потому что обеим было далеко за тридцать, и этот срок они пережили не без потерь. Как только за ними закрылась дверь, продавец, одернув коротенький пиджак, повернулся ко мне:

— Добрый день! Чем могу служить?

Похоже, что Горн специально подобрал для работы такого смазливого парня, с голубыми глазами и тщательно зализанными назад волосами. На вид ему было не больше двадцати двух — двадцати пяти лет. Он был чисто выбрит. Но пестрый галстук придавал ему легкомысленный вид. Любимец дам, определил я, такого будет легко напугать. Я вальяжно бросил папаху на столик.

— Мне нужно увидеться с господином Горном. Он сейчас здесь?

Продавец задумался, оглядывая меня. Вероятно, он прикидывал — стоит ли со мной иметь дело или позвать дворника, чтобы тот вытолкал меня взашей. Хотя я сразу понял — он не решится грубить человеку, который почти вдвое больше его самого.

— Простите, по какому вопросу? — наконец спросил он вежливо, но холодно, как бы намекая, что идея позвать дворника им не отброшена бесповоротно.

— По важному, — коротко ответил я.

— Я не уверен, что господин Горн здесь, — продолжил продавец.

— Так пойдите и узнайте.

— Не могу-с. Простите, мне строго запрещено покидать залу, если в ней есть посетители.

— Думаете, украду? — спросил я насмешливо.

— Нет-с. Чтобы не проявить неуважения к покупателю. Вдруг что-нибудь спросите, а меня нет. Нехорошо-с.

— Так что мне делать? Мне нужен Горн. Я приехал с ним поговорить и не уйду, пока не повидаюсь.

Продавец развел руками.

— Послушайте, — сказал я, начиная терять терпение. — Неужели у вас нет никакой возможности подать сигнал, что его присутствие требуется здесь, в аптеке?

— Его присутствие? — переспросил продавец. — Но зачем ему присутствовать, если я здесь?

— Ну, например, если к нему пришли из полиции, чтобы допросить по делу об отравлении в Купеческом клубе, — предположил я.

Мои слова вызвали в продавце перемену. Он страшно побледнел и сделал несколько шагов назад, чуть не наткнувшись спиной на шкаф со стеклянными дверями.

— Так вы из полиции?

Я решил не раскрывать карты сразу.

— Не слишком ли много вопросов вы задаете?.. Кстати, как вас зовут? Какого вы года рождения и где родились? — спросил я самым строгим голосом, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот.

— Одну минуту! Одну минуту! — пробормотал продавец. — Я позову хозяина!

Не спуская с меня глаз, он зашел за стойку и нажал невидимую кнопку электрического звонка. Поскольку Горн не мог прямо вот так соткаться из воздуха, между нами повисла пауза, в течение которой глаза у молодого человека совершали хаотичные движения, вероятно обозначавшие лихорадочный мыслительный процесс. Наконец усилием воли он принял более-менее спокойный вид.

— Не угодно ли чашку чая? — спросил он. — Есть прекрасные травяные чаи… Успокаивающие, к примеру.

— А я спокоен.

— Да-да, конечно, — пролепетал продавец, но при этом достал заварочный чайник из-под прилавка.

— Что там, настойка стрихнина? — спросил я строго.

Продавец испуганно вскинул на меня глаза и чуть не выронил чайник.

— Ромашка, — просипел он.

— Ромашка?

— Да-с…

Я промолчал, не зная, как продолжить разговор, но тут отворилась дверь в правом углу аптеки, и к нам вышел высокий человек с гривой седых волос, в темно-сером пиджаке и брюках в тонкую полоску. Пальцы он заложил в жилетные карманы и повернулся к продавцу:

— Мишель, что случилось?

Парень указал на меня носиком чайника, который продолжал держать в руках:

— Полиция.

— Полиция? — Человек повернул ко мне голову. Его бледное лицо было почти квадратным, с оттопыренной нижней губой — но не «габсбургской», а скорее брезгливой.

— Так вы из полиции? — спросил он. — С какой стати? Я ведь дал показания и даже подвергся обыску! Что вам еще надо?

— Полиция? — переспросил я. — С какой стати?

— Но?.. — Аптекарь повернулся к своему помощнику.

— Они сами так сказали-с…

— Ерунда, — ответил я, вставая. — Моя фамилия Гиляровский. Я руковожу московским отделом газеты «Россия».

— Гиляровский? — Горн вдруг сморщился. — Кажется, я слышал вашу фамилию. И что же вам нужно?

— Отравление купца Столярова.

Горн нервно сглотнул. Его нижняя оттопыренная губа дрогнула.

— То есть… Я уже дал показания полиции.

— Мне надо уточнить детали, — ответил я. — Я пишу большой материал по этому убийству.

— Вы упомянете мою аптеку в превосходных красках? — быстро спросил Горн.

— Безусловно, — согласился я.

Понятно, Горна соблазнила возможность бесплатной рекламы в такой газете, как «Россия». Так что он сел в кресло и приказал своему человеку:

— Мишель, табличку «Перерыв» и чаю нам.

Продавец метнулся к выходу и повесил на дверь табличку, а потом спросил:

— Которого чаю подать?

— Цейлонского с мятой. Покрепче мне. Гостю — обычно. В лаборатории в третьем шкафу банка синего цвета.

— У вас тут и лаборатория? — спросил я, когда Мишель исчез.

— Так… — ответил Горн, слегка поддергивая брюки.

Он вдруг вздохнул:

— Спрашивайте, Владимир…

Я присмотрелся к нему внимательнее. Вблизи стало заметно, что бледность его имеет косметическую природу — лицо аптекаря покрывал тонкий слой пудры. Но даже сквозь этот слой была видна глубокая рябь, покрывавшая щеки. Сначала я подумал, что он скрывал последствия оспы, но потом вспомнил, что оспины намного глубже. Быстро опустив глаза, я достал из жилетного кармана визитную карточку и передал ее аптекарю.

— Владимир Алексеевич… Минуту.

Он так же передал мне свою карточку.

— Вот и знакомы. Так что вас интересует?

— Скажите, вы знали покойного раньше?

— Петра Ильича? Столярова? Я знаю… в смысле, знал его давно. Лет пятнадцать или даже двадцать. В основном по клубу. Еще с тех времен, когда это был действительно — купеческий клуб. И туда еще не было хода всякой шушере… Простите, вы сами посещаете?

— Изредка, — сказал я.

— Да, так вот. Знал. Видите ли, эта аптека досталась мне от отца. А ему — от деда. Он приехал из Шотландии почти сразу после воцарения Николая Павловича. Хотел открыть дело в Петербурге, но был напуган Декабрьским восстанием — представляете, только что сошел с корабля и тут же попал под пушечные залпы, когда разгоняли бунтующую толпу. В чужой стране, совершенно потерянный, с небольшим багажом, он сразу уехал в Москву.

— Да-да, — кивнул я. — Но вернемся к купцу Столярову.

— Ах, Петр Ильич! Не сказать, чтобы мы были с ним очень близки… знаете, клубные знакомства! Скорее — знакомы. Он — коннозаводчик. Я — больше ученый, чем просто владелец аптеки. Так, беседовали иногда на разные темы… Я порой консультировал его по ядовитым растениям, которые могли попасться лошадям на пастбищах. Рассказывал про способы лечения от таких отравлений. Вот и все.

— А как он умер? — спросил я, делая пометки в блокноте.

Горн посмотрел на свои пальцы, которые вдруг мелко задрожали. Он тут же сцепил их в замок и сгорбился, будто прикидывая — как бы половчей рассказать, но тут вернулся Мишель и поставил перед нами массивный серебряный поднос с чайником и двумя полными чашками. Он выпрямился и устремил на меня напряженный взгляд.

— Иди… э-э-э… позанимайся чем-нибудь, только ничего не трогай, оставь нас, — приказал Горн и, когда малый ушел, продолжил: — Это интересно, знаете. Интересно, конечно, не совсем уместное слово, потому что любая смерть — ужасна, а здесь, — он обвел взглядом стеклянные горки с духами, — мы трудимся на благо жизни и здоровья наших клиенток… э-э-э… и клиентов, без сомнения, но с точки зрения прикладной науки смерть Столярова была именно что интересной. Видите ли, его отравили…

— Морфином, — кивнул я.

Горн удивленно посмотрел на меня:

— Знаете?

— Да.

Он уважительно покивал головой:

— Его отравили морфином. Я понял это сразу. Сначала судороги, рвота — но коротко. Резкая сонливость — фактически наркоз. Потом — кома. И — паралич дыхательного центра. Как только он свалился со стула, я бросился к нему. И меня поразило — конечности будто ледяные! Лоб холодный! Бледность — он был одного цвета со скатертью! Я не мог нащупать пульс. Открыл веки — зрачок ушел в точку!

— Неужели ничего нельзя было сделать? — спросил я.

Аптекарь немного помолчал, а потом ответил:

— Как минимум — промывание желудка. Хотя и это вряд ли… Морфин быстро впитывается.

— Скажите, а тяжело достать в Москве чистый морфин?

— Безусловно, это непросто. В растворе — да. Для инъекций.

— Можно как-то извлечь чистый морфин из раствора?

Аптекарь откинулся на спинку стула и посмотрел на меня:

— Нет. Это невозможно.

Я вспомнил, как доктор Зиновьев, говоря про морфин, особо отмечал, что он растворяется в воде и поэтому приходится собирать образцы человеческих органов.

— Да, конечно, — кивнул я, — извините. Можете продолжать.

Аптекарь прищурился и посмотрел на меня скептически:

— Что вам известно о растительных ядах?

— Немного, — соврал я. — Почти ничего.

Горн потрогал чуть дрожащими кончиками пальцев свою чашку, вероятно проверяя, насколько остыл чай.

— Вот, прекрасный цейлонский чай с мятой, — сказал он. — Вам нравится чай, господин Гиляровский?

— Предпочитаю что покрепче, но не откажусь и от хорошего чая, — ответил я.

Аптекарь кивнул:

— Знаете ли вы, что чайные листья содержат алкалоид теин? В малых дозах — а мы пьем его именно в малых дозах — он тонизирует организм, проясняет мысли, укрепляет тело. Но если я возьму достаточное количество чайных листьев и выделю из него крохотную каплю чистого теина и помещу его в вашу чашку, то вы после нескольких глотков умрете в мучениях?

Я поставил свою чашку обратно на блюдце.

— Правда?

— Да. — Горн потянулся к носу, вероятно, чтобы почесать переносицу, но в последний момент отдернул руку. Вероятно опасаясь стереть пудру.

— Но если вы отравились морфином, то правильно будет выпить очень крепкого чаю — как можно больше. Теин вступает в реакцию с морфином и… кстати, не только с ним. Получаются дубильные соли, которые плохо всасываются желудочно-кишечным трактом. Удивительно — да? Каждый по отдельности является ядом, но, соединенные вместе, они становятся не так опасны. Это, кстати, касается не только алкалоидов. Вы знаете, что малина разлагает цианистый калий?

— Нет.

— Если вас будут травить цианистым калием, ешьте малину. Но продолжим. Вы курите?

— Нет, но я нюхаю табак.

— А! — криво улыбнулся Горн. — И уж наверняка знаете о том, что в листьях табака содержится алкалоид никотин.

— Но пока никто от табака не умер! — возразил я.

— Ошибаетесь, — покачал головой Горн. — Известно несколько случаев смертельных отравлений никотином. Умышленных отравлений!

Я нащупал в кармане отцовскую табакерку.

— Так и жить не захочется! Но если эти алкалоиды так ядовиты — почему растения спокойно могут жить, пропитанные ими? Почему они не гибнут?

— Все дело в концентрации, — ответил аптекарь. — Пейте чай, а то совсем остынет!

— После ваших слов что-то совсем не хочется чаю, — пробормотал я. Но чтобы не показать, будто испугался, я взял чашку и осушил ее одним глотком.

— Ну как? — усмехнулся Горн. — Живы?

— Жив.

Сам он к чаю так и не притронулся, вероятно, пальцы его все еще сильно дрожали.

— Все дело в концентрации. Алкалоиды — удивительные органические вещества, — продолжил он, вновь отдергивая руку от лица, которое, наверное, начинало зудеть под пудрой. — Я бы сказал, они заменяют растению нервную систему. Рост, цветение, увядание — все это контролируется изменением концентрации алкалоида в растении.

Я задумался.

— То есть когда ромашка зацветает, это значит, что в ней скопилось много алкалоида?

— Грубо говоря — да. — Горн предупредительно кивнул. — Только не спрашивайте меня, как ромашка узнает, когда ей цвести. Она сама этого не знает, конечно, просто солнечный свет в результате фотосинтеза активирует процессы выделения определенных веществ, в том числе и алкалоидов.

— В ромашке? — спросил я подозрительно. — Ромашка ядовита?

— Не так, как ландыш, — кивнул Горн. — Но все растения и ядовиты, и целебны одновременно. Я уже сказал, все зависит от концентрации. Еще чаю?

— Хватит, — ответил я. — И все-таки, вы можете сказать, много ли людей в Москве способны выделить чистый морфин?

Горн пожал плечами.

— Аптекари? — спросил я.

Горн холодно посмотрел на меня:

— Это намек?

— Это вопрос.

— Нет, конечно. Аптекарское дело относится не только к медицине, но и к торговле. Вы думаете, я или кто-то из моих коллег будем рисковать коммерцией ради продажи яда отравителям? — Он поставил свою чашку. — Простите, господин Гиляровский, но как раз из-за коммерции мне придется снова открыть аптеку. Вы позволите?..

— Да, конечно. — Я встал, ожидая, что Горн начнет прощаться, но он медлил, не вставая с кресла.

— Так странно, — сказал он наконец.

— Что? — спросил я.

— Да нет, ерунда.

— Павел Иванович. — Я снова сел, показывая, что не уйду, пока не узнаю решительно все. — Любая мелочь может оказаться важной. Что вы сейчас вспомнили?

— Правда, это ерунда и не имеет никакого отношения к произошедшему.

— Павел Иванович!

Горн поморщился:

— Лет десять назад мы в клубе разыграли одну шутку. Право, вполне невинную. Столяров в ней тоже участвовал.

— Что за шутка?

— Как вам объяснить… дуэль. Но — необычная. В классическом стиле.

— На шпагах? — спросил я.

— Нет! Четыре человека и перед каждым — чаша с вином. Но только в одной из этих чаш — яд.

— Настоящий? — удивился я.

— Нет, — поморщился Горн. — На самом деле там не было никакого яда. Обыкновенное слабительное. Так что проигравшему ничего не грозило. Ну… это наша «Чаша Сократа». Только у Сократа в чаше была цикута, а у нас — слабый раствор рициновой кислоты с сахаром. Господи, это была просто касторка, только чуть в другой форме!

— Из-за чего была дуэль? — спросил я.

Горн беспомощно пожал плечами:

— Представьте себе, не помню! Помню только, что в ней участвовал покойный Столяров, Матвей Петрович Патрикеев, Егор Чепурнин и я. А вот почему вся эта канитель завертелась — я уже не помню.

— Но кто проиграл, вы помните?

— Проиграл… Столяров! Точно Столяров! — Горн внезапно замолчал. — Как странно… Прошло столько лет, и он отравлен по-настоящему.

— Вот именно, — кивнул я. Прежде чем уйти, я попросил аптекаря повторить все имена участников той давней дуэли, занес их в свой блокнот и наконец, распрощался.

Чаю Павел Иванович так и не выпил.

Глава 5

Спившийся певец

Было время обеда, и я поехал в Купеческий клуб, чтобы переговорить с тем, кто мог бы мне дать характеристики по списку участников дуэли. Экипажей у подъезда стояло немного, что неудивительно — в будни члены клуба предпочитали обедать в традиционных для деловых кругов ресторанах — в «Славянском базаре», у того же Тестова, в «Эрмитаже» и прочих заведениях. Я отдал в гардероб пальто и папаху и попросил вызвать звонком метрдотеля. Когда тот явился, я спросил у него, где можно найти эконома клуба, Веретенникова. Метрдотель предложил мне обождать в библиотеке и пообещал привести Илью Сергеевича, если тот не занят каким-нибудь неотложным делом. Я прошел в библиотеку — просторную комнату с двумя огромными окнами и книжными шкафами вдоль стен, сел на кожаный диван справа и стал просматривать брошенные на журнальный столик сегодняшние газеты. Прошло не более пяти минут, как Веретенников быстро вошел в библиотеку и направился ко мне.

— Господин Гиляровский, если не ошибаюсь?

— Точно так, — ответил я, откладывая газеты и тяжело поднимаясь с мягкого дивана.

Мы пожали друг другу руки.

— Что-то случилось? — Веретенников схватил один из стульев и, поставив его напротив дивана, сел сам и пригласил меня: — Садитесь-садитесь!

— Вы торопитесь? — спросил я, усаживаясь обратно.

— Увы, — ответил Веретенников. — Не могу этого отрицать.

— И все же, ответьте мне на несколько вопросов, Илья Сергеевич. Вот вы сразу назвали меня по фамилии. И что же — вы знаете по именам всех членов клуба?

Илья Сергеевич смутился. Пока он думал над ответом, я получше его рассмотрел. Его знаменитого предшественника Николая Агафоныча я помнил хорошо — он был таким же неотъемлемым элементом клуба, как огромная хрустальная люстра на сто свечей в главной зале (впрочем, вместо свечей там уже давно были вмонтированы электрические лампы) или картина Айвазовского «Бриг «Меркурий», атакованный двумя турецкими кораблями», висевшая в карточном зале. И когда Николай Агафоныч умер, клубу долго не могли подобрать нового эконома, потому что специально созданная из старейших членов комиссия отвергала все кандидатуры, пока не остановилась на Илье Сергеевиче Веретенникове, служившем управляющим у самого Лентовского — заведуя ресторанами знаменитого «Эрмитажа», от которого ныне остались одни руины да зарастающие илом пруды. Новому эконому было чуть больше пятидесяти, он носил короткую эспаньолку и красиво зачесывал назад свои темные волосы, едва тронутые сединой. Высокий и сухощавый, одевался он всегда безукоризненно и казался скорее потомком кардинала Ришелье, чем вятским учителем — именно с этой должности начиналась его карьера тридцать лет назад.

— Вынужден, к своему стыду, признаться, что я не помню всех членов клуба. Впрочем, это и невозможно, Владимир Алексеевич, ведь теперь их почти две тысячи, и мы уже ведем переговоры о покупке нового, более просторного здания.

— На Малой Дмитровке? — уточнил я.

Веретенников кивнул.

— Хорошо. Тогда позвольте, я назову вам несколько фамилий, а вы скажете — знакомы они вам или нет.

Илья Сергеевич задумчиво посмотрел на меня:

— Можете вы мне сказать, с какой целью интересуетесь? Видите ли, если это между нами, то я, конечно, расскажу все, что знаю. Но если вы собираете информацию для печати…

— Именно что для печати, — подтвердил я. — И дело касается отравления господина Столярова.

— Но расследование поручено полиции, — возразил эконом.

— Поручено, — согласился я. — И полиции известно, что я, так сказать, иду параллельным курсом. Уверен, не сегодня, так завтра напротив вас будет сидеть сотрудник Сыскного отдела и задавать точно такие же вопросы, которые интересуют сейчас меня.

— Понятно, — кивнул Илья Сергеевич. — Спрашивайте.

Я вынул из внутреннего кармана блокнот и открыл его на нужной странице.

— Патрикеев.

— Матвей Петрович, — не задумываясь, ответил Веретенников. — Спичечные фабрики в Липецке и Туле. Еще, кажется, солеварни где-то на Севере. И мебель в Ярославле. Терпеть не может французскую кухню, ест только русское, пост не соблюдает. Пьет в основном немецкие вина и водку.

— Чепурнин.

— Егор Львович. Ткацкие и бумагопрядильные фабрики в Иваново-Вознесенске. Интересная история — он из крепостных фабрикантов, которые выкупились в тридцатые годы прошлого века. Обожает турецкий кофе в песке, причем страшной крепости и в малых дозах. Сигары предпочитает кубинские. И в этом он совершенно прав.

— Горн.

Веретенников задумался.

— Горн… Горн…

— Аптекарь, — подсказал я ему.

— Ах! Павел Иванович, кажется… Увы, я время от времени его вижу в клубе, но ничем особенным мне он не известен.

— Он чем-то болен? — спросил я прямо.

— Болен? — удивился Веретенников и потом пробормотал: — Болен… Почему вы спрашиваете?

— Мне показалось, у него что-то с лицом. Он пользуется косметикой. И руки дрожат.

— Ну… — протянул эконом. — У многих дрожат руки. А косметика… Я думаю, если господин Горн чем-то и болен, то способен сам себя вылечить. Насколько я помню, он гомеопат.

— Хорошо, — пробормотал я, записывая в блокнот сказанное экономом. — Часто вы их видели вместе с покойным Столяровым?

Эконом пожал плечами:

— Так чтобы… Нет, не могу сказать. И Столяров, и Патрикеев с Чепурниным — старые члены клуба, живут в Москве уже не один десяток лет. Конечно, они должны быть хорошо знакомы друг с другом, но вот так… простите, тут я вам не помогу.

— Ладно, — кивнул я. — Часто они тут бывают?

— Частенько. Не каждый день, но бывают.

— Играют?

— Патрикеев играет. Столяров играл… Чепурнин — нет, я не видел, чтобы он подсаживался к столу.

В клубе играли в карты — даже в запрещенные игры, но полиция закрывала на это глаза, тем более что клуб получал за счет этой игры немалый доход в виде штрафов тех, кто не переставал метать карты после десяти вечера, когда игра официально заканчивалась. И чем дольше игроки сидели за столом, тем выше были штрафы. Впрочем, купцы, ставившие сотни и тысячи рублей, платили такие штрафы не глядя, засиживаясь иногда до утра. Впрочем, подобной системы штрафов придерживались все знаменитые клубы Москвы. Зато в Купеческом клубе состоял на жалованье специальный «надзиратель» — вышедший в отставку околоточный Еремеев, задачей которого было не допускать в залы, где шла игра, всевозможных шулеров, для которых члены клуба были как бы законной добычей. Еремеев, еще во время своей полицейской службы, «набил глаз» на шулеров и их повадки. И ценился Советом клуба очень высоко.

— Последний вопрос, Илья Сергеевич, вы когда-нибудь слышали про дуэль с «Чашей Сократа»?

— Нет. А что это такое?

— Так, ерунда, — ответил я, захлопывая блокнот.

— А хотите знать мое мнение насчет этого отравления? — вдруг спросил Веретенников.

— Конечно, хочу!

— Шерше ля фам, — ответил эконом.

— В каком смысле?

— Завтра вечером приходите к девяти. Увидите и Патрикеева, и Чепурнина. Был бы жив Столяров — и он бы пришел. Вот вы спрашивали про игру — думаю, вы не там ищете. У них действительно была общая страсть, но это — не страсть к игре, а я бы сказал — страсть к музыке.

— К музыке? — удивился я.

— Именно к музыке, — тонко улыбнулся эконом и вдруг стал совершенно похож на Ришелье с портрета работы Шампеня.

Пообедать я решил тут же, так сказать, не отходя от рабочего места. Прошел в столовую, где давеча имел разговор с ресторатором Тестовым, сел у окна и подозвал официанта:

— Чем сегодня у вас кормят?

Тот дернулся было принести карточку меню, но я махнул рукой:

— Ты мне так скажи, я же не читать пришел, а поесть.

— На первое польский борщ на копченой грудинке с ушками-с. Или селяночка сборная рыбья на раковом масле, — начал он перечислять.

— Селянку, — постановил я, и официант, черкнув в блокноте, продолжил:

— Если не торопитесь, то на второе могу подать духового цыпленка с белыми грибами-с.

Я скептически поморщился.

— Что ты мне заливаешь тут, голубчик? Духового цыпленка томить надо полтора часа. Небось с утра остался, так вы его просто разогреть хотите.

Белобрысый, поняв свою оплошность, предложил другое блюдо:

— Тогда зайчика в сметане? Со вчерашнего вечера купался в маринаде. К обеду тушить поставили, как раз свежее будет, только из печки. Подадим с салатом из синей капусты.

— Хорошо, — кивнул я, — давай зайца.

Белобрысый сделал отметку и склонился ко мне:

— Закусочки перед первым не желаете-с? Огурчиков соленых, малосольных, маринованных? Помидорчиков зеленых или красных? Подам с водочкой.

— И того, и другого, и водочки.

— И десерт закажете?

— А что есть?

— Самбук из яблок.

— Антоновка? — спросил я.

— Точно так-с.

— А еще?

— Винное желе в апельсиновых корках.

— Нет, — отрезал я. — Этого не надо. А сырники есть?

— Книжками-с, — кивнул официант. — Со сметанкой и корицей.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Тащи по готовности, уж больно есть хочется.

Через час, в лучшем расположении не только духа, но и тела, подбодренный двумя рюмками смородиновой настойки, я был готов возвращаться домой, чтобы Маша могла продолжить свой курс моего похудения.

Мое благодушное настроение продержалось ровно пять минут под ноябрьским дождем. Но, слава богу, идти было недалеко. Дома я переоделся в домашние брюки, накинул свой любимый татарский халат и завалился на диван в кабинете под предлогом сильной усталости. И не заметил, как задремал. Однако толком поспать мне не дали — Маша разбудила меня, сообщив, что приехал Лёня Андреев, судебный репортер из «Курьера». Зевая, я вышел в гостиную и увидел этого молодого красавца с короткой бородкой и мягкими каштановыми волосами — он сидел за столом, перед ним стояла чашка чаю.

— Владимир Алексеевич! — вскочил он. — Простите ради бога, что вот так, без предупреждения, но — спешу! Надо в номер материал сдать. Говорят, вы были свидетелем самоубийства на Ордынке.

— Был.

Андреев состроил умилительную гримасу:

— Владимир Алексеевич! Вам же эта история ни к чему! Не будете же вы писать о ней корреспонденцию в «Россию»?

— Не буду, признаюсь. Мелковато.

— Отдайте мне! Я был сейчас у Архипова — он рассказал, как вы вдвоем пытались удержать эту несчастную самоубийцу!

— Не такая уж она и несчастная, — сказал я сердито. Впрочем, сердился я скорее на Машу и Андреева, которые не дали мне выспаться, а вовсе не на несчастную женщину. — Она, между прочим, своего мужа зарезала.

— Расскажите детали, — взмолился Андреев, доставая большую тетрадь в клеенчатой обложке, заложенную карандашом.

Я вспомнил, как Андреев невольно мне помог в деле с модельером Рейнаром, направив в дом, где был убит первый из «сестер». Сев напротив и поплотнее запахнув халат, я подробно описал и место трагедии, и внешность женщины, и даже трактир, в котором ее муж выпивал накануне своей смерти. И где потом мы разговаривали с сыщиком Архиповым.

— Вы не помните, как звали ту певицу, из-за которой заварилась вся каша?

— Мнимую любовницу мужа? — спросил я.

— Да.

Я невольно почесал затылок.

— Имя не помню. А фамилия какая-то смешная, казацкая.

В этот момент моя жена начала накрывать на стол.

— Глаша Козорезова? — спросил Лёня, как мне показалось, с некоторым удивлением.

— Похоже.

— Ну и ну!

— Знаете ее?

Андреев печально махнул рукой:

— И не спрашивайте. Появилась она недавно, но сделала фурор. Она… Она необычайная певица. И очень привлекательная женщина. Бриллиант, ценность которого очевидна. О Козорезовой много говорят, но никто не знает, есть ли у нее содержатель. И это только придает ей таинственности и привлекательности. Ведь как наша публика привыкла? Только появляется на сцене очередная красотка, как тут же находится какой-нибудь фрукт, миллионер, промышленник, заводчик или просто богатей, который заваливает ее цветами и подарками, возит по ресторанам, предъявляет друзьям и знакомым. А в данном случае… Ведь ничто так не привлекает, как красота недоступная, не правда ли, Владимир Алексеевич?

Я покосился на Машу.

— Поужинаете с нами, Ленечка? — спросила она, не обращая внимания на раскрасневшегося Андреева. — Правда, разносолов у нас нет, мы постимся.

— Так разве сейчас пост? — удивился Андреев.

— Гиляй решил немного сбросить вес, — улыбнулась ему Маша.

— Гиляй решил! — проворчал я. — Не слушай ее. Это она сама решила уморить меня голодом.

Андреев скептически осмотрел выставленную на стол тертую морковь (без сметаны и сахара!), вареную куриную грудку с отвратительными зелеными шариками брюссельской капусты и два кусочка подсохшего хлеба.

— Боюсь, что объем Владимира Алексеевича, — сказал он осторожно.

— Да что вы! — ответила коварная змея в виде моей супруги. — Это я вам положила. Ему порции полагаются в два раза меньше!

Но Андреев, рассыпавшись в тысяче извинений, по-рачьи задом выполз в прихожую и быстро оделся, заявляя, что только что плотно поужинал и теперь торопится в редакцию.

— Ну, что же, повезло тебе, Гиляй, — иезуитски произнесла Маша. — Не пропадать же добру. Уж потешь себя, ешь все. Но завтра — разгрузочный день. Хорошо? А то уже второй день на диете, но только, как мне кажется, без толку.

— Что ты, Маша, — как можно искреннее сказал я, — намного лучше себя чувствую. В голове — легкость, в конечностях — зуд. И еще, кажется, у меня растут новые зубы вместо выпавших. Очень чешутся — все время хочется что-то жевать.

— Дать бы тебе ложкой по лбу, как в лучших деревенских домах, — сказала Маша, — да ложки жалко, погнется.

— И долго ты меня мучить будешь? — спросил я жену.

— Пока сама не устану, — ответила она.

— И как? Ты еще не устала?

— Нет, — отрезала Маша. — Давай ешь! Или я подумаю, что ты где-то на стороне обедаешь!

Пришлось есть брюссельскую капусту. И даже воспоминания о прекрасной селянке и нежном зайчике в сметане не смогли перебить ее ужасного вкуса.

Покончив с брюссельской экзекуцией, я снова ушел в кабинет, думая, что же это за певица — Глаша Козорезова, что из-за нее гибнут семьи, а судебный репортер Ленечка Андреев печально машет рукой и философствует. Потом я встал перед книжным шкафом и вынул тот том Брокгауза и Ефрона, в котором была статья о Сократе. Сев в кресло, я начал читать: «Несмотря на то, что Сократ является лицом вполне типичным и, по-видимому, точно охарактеризованным, воззрения на него, его жизнь и учение отличаются большим разнообразием»… Ну, подумал я, типичным-то его назвать трудно — видал я голову Сократа из гипса в лавках у Китайгородской стены.

Я заскользил пальцем по тексту статьи, потом с досадой встал и нашел очки на рабочем столе. С трудом прорвавшись через сочинения Анкагсагора, оказавшие на Сократа огромное влияние в юности, я наконец нашел упоминание о цикуте как причине смерти Сократа. Так что закрыв том энциклопедии, я понял только то, что знаменитый философ был человеком не самым приятным и, вполне возможно, заслуживал, чтобы его отравили.

Ночью мне приснился лысый и бородатый Сократ, как две капли воды похожий на судебного доктора Зиновьева. Он протягивал мне чашу и подмигивал.

«Чайку не желаете, Владимир Алексеевич? — говорил Сократ голосом аптекаря Горна. — Попробуйте определить на вкус, что я туда подмешал!»

Я отталкивал чашу слабыми руками, но Сократ-Зиновьев неумолимо придвигал ее к моему рту.

«Впрочем, раз про цикуту вы ничего так и не прочли, значит, и вкуса ее определить не сможете!»

Проснулся я в холодном поту и с каким-то маниакальным желанием немедленно найти хоть какую-то книжку про проклятую цикуту! Чтобы знать, как спастись от отравления. Поэтому, проигнорировав завтрак, я выскочил на улицу, кутая шею в вязаный теплый шарф, обрадовался, увидев, что Водовоз уже дежурит возле дома, и велел ему везти меня к Китайгородской стене, где издавна стояли книжные лавки. Одна их них — ближе всего к бывшей Шиповской крепости — принадлежала Миронову-внуку, уже третьему владельцу, дед которого, как мне иногда представлялось, завел книготорговлю еще во времена Ивана Грозного. Когда я спросил у нынешнего владельца лавки, так ли это, старик согласно кивнул и прибавил, что именно его дед и продал как-то знаменитую библиотеку Грозного какому-то барышнику из Поволжья за десять рублей серебром, отчего ее и не могут никак сыскать. На мой вопрос — а зачем барышнику такое количество старых книг, Миронов-внук пожал плечами и ответил:

— А зачем простому человеку хорошая литература?

— Для просвещения? — спросил я.

— Для гигиены, — мрачно ответил этот книжный червь и смахнул метелкой пыль с позолоченных корешков собрания из чьей-то частной коллекции.

Я спросил у него книг по ядовитым растениям, и хозяин лавки принес мне том «Травника» И. П. Ноговицына, изданный в Петербурге в середине прошлого века. Книга стоила недорого — всего два рубля, я купил ее и поехал в Зарядье, в трактир «Ночка», где с вечера собирались шулера, поболтать о делах да выпить, а потом разъехаться по своим «мельницам». С утра в «Ночке» было пустынно и вполне прилично кормили. Сев у окна, я заказал пива, жареной телятины с картошкой и колбасок. Потом достал книгу и положил перед собой на стол, застеленный белой скатертью, — в Москве даже заведения самого дешевого пошиба обязательно стелили на стол скатерти — есть на незастеленном столе считалось неприличным. Пусть даже скатерть не сияла белизной и не шуршала от избытка крахмала, пусть через нее можно было рассмотреть столешницу — но трактиров без скатертей в Москве сыскать было невозможно.

Оказалось, что книгу мою, несмотря на ее почтенный возраст, еще ни разу не открывали — листы были даже не разрезаны. Я вытащил из кармана маленький перочинный ножик и первым делом нашел оглавление. Отыскав номер страницы, на которой начинался рассказ о цикуте, я разрезал необходимые страницы.

Странно, цикута всегда казалась мне растением древнегреческим, растущим где-нибудь возле Афин или, на худой конец, Сиракуз. Однако выяснилось, что я много раз встречал это античное растение на наших русских болотах и по берегам рек. И у нас оно называлось просто — вех ядовитый.

Далее автор с излишним, на мой взгляд, восторгом описывал необыкновенное свойство цикуты сохранять ядовитость при варке и сушке. Он утверждал, что по вкусу корень цикуты напоминает брюкву или редьку, причем сладковатую на вкус, и обладает еще и приятным морковным запахом! Я даже вернулся в начало книги и посмотрел — сколько авторов? Если бы их было двое, тогда понятно — один пробовал, а второй записывал слова умирающего. Но — нет, автором был указан один только Ноговицын. Тогда я решил, что, вероятно, авторов было много, а книга вышла под именем только последнего, оставшегося в живых — ему все равно уже не надо было делиться гонораром с остальными!

И, конечно, у цикуты нашелся свой алкалоид, названный соответственно просто и ясно — цикутотоксин. Причем автор добавил, что изучен он мало! Тут же упоминались эксперименты еще и над животными, во время которых этот цикутотоксин в малых дозах угнетал центральную нервную систему, понижая двигательную активность и кровяное давление.

Подняв глаза от книги, я увидел, что все заказанные мной блюда уже стоят на столе, а половой в чистой белой рубахе, подпоясанный ремешком, стоит передо мной с запотевшей бутылкой пива и ждет сигнала открывать.

— Давай, — кивнул я.

Половой одним движением открыл бутылку, и пиво, булькая и вздымая пенную шапку, полилось в кружку. Вдруг за спиной у меня кто-то сказал хриплым голосом:

— Позвольте остаточек допить.

Я быстро взглянул на полового, ожидая, что он сейчас погонит побродяжку прочь, чтобы тот не приставал к чистым посетителям. Но на мое удивление, на лице полового не дрогнул ни один мускул. Тогда я сам повернулся, чтобы рассмотреть, кто это просит. Сзади меня стоял удивительный тип — худой, бледный, с длинным лицом, на котором лихорадочно горели почти черные глаза. Щеки просившего были как будто покрыты серым налетом — признак последней степени пьянства. Подбородок был выбрит, но очень небрежно. Волосы его, седые и стриженные давно, тем не менее были аккуратно причесаны щеткой набок. Одет он был в серые, залатанные штаны и темный пиджак с вытертыми обшлагами и лоснящимися локтями.

— Ну, допей, — сделал я знак половому, чтобы он не ждал, пока пена осядет, а отдал остатки в бутылке этому попрошайке.

Тот принял бутылку с удивительным достоинством, приложился к ней и вдруг, резко отвернувшись, закашлялся. Кашлял он долго, прикрывая рот бутылкой. Мне показалось, что пиво «пошло не в то горло», попало в легкие, и я даже привстал, чтобы похлопать его по спине, но человек резко отодвинулся и замотал головой, выставив ладонь. В этот момент я и узнал его по характерному жесту, виденному мной частенько в таких вот трактирах, а в первую очередь на Смоленском рынке.

— Вы — Фомичев? — спросил я. — Певец Фомичев?

Продолжая кашлять, он кивнул.

— Что с вами? — спросил я.

Фомичев снова помотал головой. Наконец, выпрямившись, вытер рукавом рот.

— Уже давно не певец, — сказал он. — Теперь вот… Прозябаю, извините.

Я указал на стул напротив себя:

— Садитесь, разрешите мне вас угостить.

Фомичев кивнул и сел, поставив бутылку перед собой.

— Еще пива и телятины, — приказал я половому.

Тот дернулся было исполнить заказ, но Фомичев схватил его за рукав.

— Разрешите водки, — сказал он, глядя на меня. — Вчера перебрал. Пиво не помогает. И телятину не надо — жевать нечем. Ухи принеси.

— Хорошо, принеси графин водки и тарелку ухи, — сказал я половому, и только тогда Фомичев отпустил рукав. Как мне показалось, половой постарался незаметно обтереть рукав о бок и только после этого удалился.

— Чем вы больны? — спросил я певца.

Тот пожевал беззубым ртом, но потом ответил просто:

— Туберкулез. Простите. Петь больше не могу. Куплет-два еще вытяну, в потом — кашель. Преподаю, правда. Учу хористок. Когда здоровье позволяет, конечно.

Он махнул рукой.

Половой поставил перед Фомичевым водку, и тот быстро налил себе полную рюмку.

— Ваше здоровье, — сказал он и одним глотком осушил ее.

Я смотрел на него с печалью. Лет десять назад Саша Фомичев еще был в полной силе и пел в трактирах под собственный аккомпанемент на гармони. Послушать его приходило много народу — не только завсегдатаи Смоленского рынка, но и поклонники из чистой публики. Особенно трогательно у него получалась песня «Еду ль я ночью».

Еду ль я ночью по улице темной,

Бури заслушаюсь в пасмурный день —

Друг беззащитный, больной и бездомный,

Вдруг промелькнет предо мной твоя тень!

И плакали над судьбой несчастной любви даже те, чья совесть давно была продана на Смоленском или Сухаревском рынке. А уж когда Фомичев доходил до куплета про гробик ребенка, тут тряслись плечи у всех, даже у трезвых, и водка солонела от мужицких слез — так умел спеть Саша Фомичев! И все считали песню народной, почти никто и не знал, что народного в ней — только музыка, а слова сочинил замечательный наш поэт Николай Алексеевич Некрасов. Пел ее и Шаляпин на вечерах. Но однажды он признался мне тайком, что текст песни кажется ему излишне драматизированным.

— Пересолил Николай Алексеевич, — сказал он. — Пересолил, переперчил, да еще и уксуса налил. Но вот интересно — публике нравится!

Правда, хотя шаляпинской публике нравилась песня, но рыдать так, как мужики в трактире на Смоленском рынке, они не рыдали.

Уху Фомичеву принесли, когда он уже выдул половину графина, а я доел свою телятину.

— Загадка натуры, — сказал бывший певец, — стоит выпить, как кашель прекращается. Правда, ненадолго. Как вы думаете, почему?

— Не знаю.

— Я бы пил все время, чтобы не кашлять, да денег нет. Не одолжите?

— Столько, чтобы вам пить не переставая, — нет. А рубля три дать могу. В память о прошлом. О ваших песнях. О некрасовской «Еду ли по улице».

Я полез было за бумажником, но Фомичев вдруг помрачнел и встал:

— Не надо. Извините. Зря это…

Он резко повернулся и пошел к двери.

— Обидел вас, что ли? — крикнул я ему вслед. — Простите ради бога! Не знаю чем!

Он только махнул рукой и вышел. На столе осталась глубокая тарелка ухи и недопитый графин водки.

Я растерянно сидел, пытаясь понять, чем я обидел старика-пьяницу? Может быть, неуместным воспоминанием о былой славе? Может быть, ему показалось оскорбительным то, что я предлагал деньги за песни, которые он уже не в состоянии петь?

Вдруг входная дверь отворилась, и Фомичев снова показался на пороге. Он быстро подошел ко мне, взял графин и одним духом опорожнил его. Со стуком поставив на стол, он посмотрел мне прямо в глаза и сказал с вызовом:

— Там холодно. Понимаете? Где ваша трешница?

Я молча достал купюру. Он взял, сунул в карман, не глядя на меня, и снова вышел за дверь.

Мне не хотелось больше читать про цикуту — певец испортил мне настроение. Поэтому я расплатился, закрыл книгу и, одевшись, пошел на улицу. Мне нужно было проверить одну мысль.

— Отвези меня в Гнездниковский, — сказал я Водовозу, садясь в пролетку и поплотнее надвигая папаху на голову.

— Опять в Сыскное едете?

— Да. Только не торопись, мне подумать надо.

Иван тряхнул вожжами, и его лошадь, чиркнув копытом по булыжной мостовой, пошла вперед спокойным цокающим шагом. Время от времени она звучно фыркала, вероятно протестуя против такой черепашечьей скорости, непривычной ни самой лошади, ни моему лихому кучеру. Дождь стучал по натянутому кожаному верху и дну пролетки, на котором медленно колыхалось небольшое пятно лужицы.

Наконец мы остановились, пропуская поток телег и экипажей, и свернули в Гнездниковский.

— Подождать? — спросил Иван.

Я бросил взгляд на его армяк, потемневший от дождя:

— Поезжай, обсушись.

— А как вы домой пойдете? Льет же!

Я беспечно махнул рукой:

— Чай, не сахарный, не растаю!

Я вошел в Сыскное отделение, оставляя мокрые следы галош, и спросил у дежурного — здесь ли Захар Борисович Архипов. Узнав, что сыщик здесь, в своем кабинете, я поднялся к нему на второй этаж, нашел кабинет № 204 и постучал. Получив разрешение войти, открыл дверь и заглянул, стягивая папаху с головы.

— Захар Борисович? Примете?

— Да вроде не так давно и расстались, — проворчал Архипов. Кажется, я застал его врасплох — он быстро накрыл что-то, лежавшее на столе, развернутой газетой. Впрочем, запах сарделек выдал обедавшего прямо в кабинете сыщика.

— Простите, что прервал, — сказал я, входя и снимая пальто. — Вы не стесняйтесь, ешьте при мне. Я сам только что перекусил.

Но Архипов отодвинул прикрытую газетой миску, откинулся на спинку стула и уставился на меня своим привычным строгим взглядом.

— Узнали что-то новое? — спросил он.

— Нет, — соврал я, садясь на стул. — Сам хочу попросить вас о небольшом одолжении.

Архипов поморщился.

— Не подскажете адрес Столярова?

Захар Борисович вздохнул.

— Зачем вам? Хотите с семьей поговорить?

— Да.

— Уже.

— Что, поговорили? — спросил я.

Архипов вздохнул.

— Владимир Алексеевич, — сказал он, взяв карандаш и легонько постукивая им по столешнице. — Вы все время забываете, что имеете дело не с любителями вроде вас, а с профессионалами сыска. Естественно, что я еще вчера приехал в квартиру покойного Столярова и поговорил со всеми, кто там живет. Что вам интересно?

Я достал блокнот и спросил:

— Наследники есть?

Архипов кивнул:

— Сын. Но он в Лейпциге. Учится в университете. Дома не был уже три месяца. Так что ни при чем.

— Супруга?

— Умерла пять лет назад.

— И что, он больше не женился? — спросил я, подымая глаза от блокнота.

Архипов пожал плечами:

— Живет с бывшей гувернанткой своего сына. Она у него числится секретаршей при конторе. Обычно летом уезжал под Воронеж, где у него конный завод. Осенью — в Москву. И дачи не надо.

— А вы летом уезжаете на дачу, Захар Борисович? — спросил я внезапно даже для себя.

Архипов хмыкнул:

— О чем вы? Лучше давайте я вам отвечу на вопрос, который вы так и не задали, но ради которого пришли.

Я кивнул.

— Нет, Владимир Алексеевич, среди домашних купца Столярова я не нашел никого, кто был бы заинтересован в его смерти или имел возможность его отравить. Искать надо не там, а среди тех, кто присутствовал в клубе в тот вечер.

— Но повара вы допросили уже, — сказал я, убирая блокнот в карман. — И официантов тоже.

Архипов пожал плечами:

— Допросили. Они все отрицают. Впрочем, любой преступник все отрицает. Я не могу полагаться только на допросы — возможно, мы найдем улики, которые противоречат тому, что сказали повар и официант. Кстати, насчет повара. Если уж вы пишете материал, советую с ним поговорить — он что-то утаивает. Официально я не мог удерживать его дольше положенного и потому отпустил. Но…

— Хорошо, поговорю, — сказал я.

— Не забудьте поделиться, — отозвался Архипов. — Хотя знаю я вас, Владимир Алексеевич, все равно утаите самое интересное.

Я взялся за папаху, когда сыщик вдруг сказал:

— Простите, что не угощаю. Нам не положено обедать в кабинетах.

Мне показалось, что в его голосе проскользнула нотка вины, но лицо Захара Борисовича оставалось совершенно спокойным.

Глава 6

Предмет обожания

В восьмом часу вечера, переодевшись во фрак, я снова был у подъезда Купеческого клуба. Причем выйти из пролетки пришлось чуть не у Страстного монастыря — несмотря на дождь, экипажей набилось так много, что лучше было не ждать, пока дадут проехать. Извозчики лаялись с лихачами, лошади ржали, сдавая задом. На тротуаре, прямо под фонарем, стоял городовой в длинном мокром плаще и фуражке с чехлом от дождя. Городовой не вмешивался в происходящее — и его можно было понять, потому как ничего тут поделать было и нельзя. Но вот он вдруг встрепенулся, смело бросился прямо на мостовую, схватил под уздцы какую-то несчастную лошаденку и начал ее заворачивать, давая дорогу карете с пышным гербом.

— А ну! — закричал он оторопевшему извозчику. — Куды прешь? Сворачивай! Не видишь, что ли, кто едет!

Несчастный извозчик натянул вожжи, пытаясь сдвинуться хоть чуть левее и не решаясь пустить в ход свой кнут — чтобы не задеть ненароком городового. Но все было тщетно — там, куда служитель порядка гнал несчастного «легкового», пытался отъехать от тротуара экипаж.

Кучер в карете с гербом спокойно сидел на козлах, наблюдая за рвением городового, и на лице его была написана откровенная ирония.

Я решил не дожидаться развязки дела, потому что вечером здесь таких зарисовок можно было набрать на целый альбом — публика ехала на представление в театр Корша.

Наконец, добравшись до подъезда Купеческого клуба, я вошел в дверь, распахнутую швейцаром, и скинул пальто на руки лакея. Отдал ему шарф, папаху и спросил:

— Что сегодня вечером?

— Ужин-с, а потом хор.

— Что за хор?

— Кобылинский.

— А, «кобылки» — сказал я. — И где?

— В Большой зале, в девять.

Я отпустил человека, вынул из кармана табакерку и заправил в нос большую понюшку табаку. Чихнув два раза, сунул платок в карман брюк и пошел вверх по лестнице.

Двери Большого зала были распахнуты настежь. Повсюду тесно стояли столы, вокруг которых группами перемещались официанты. Двое несли за ручку большую плетеную корзину, из которой другие ловко выхватывали белые скатерти, приборы и тарелки, накрывая каждый стол на четыре куверта. Эконом клуба Веретенников давал указания четырем служащим, толкавшим рояль. Я поднял руку, чтобы привлечь его внимание. Наконец Веретенников заметил меня, бросил процесс установки рояля и подошел:

— Добрый вечер, Владимир Алексеевич.

— Добрый.

— Значит, прислушались к моим словам?

Я кивнул и спросил:

— Много публики соберется?

Веретенников обвел рукой столики:

— Судите сами. Ни одного свободного уже не осталось. С утра звонят и присылают заказать столик. С двух часов мы уже начали отказывать — мест не осталось.

— Что же, стоять придется? — спросил я.

— Зачем стоять? — спокойно улыбнулся этот внебрачный сын кардинала Ришелье. — Для вас я специально оставил столик. Сидеть будете с лицами, вас интересующими. А? Каково?

Я аж крякнул:

— Добро! Уж услужили, Илья Сергеевич! Чем отдариваться буду?

Веретенников покачал головой:

— Какие между нами могут быть счеты, господин Гиляровский? Вон там, видите, чуть сбоку у окна? Оттуда самый лучший вид.

— Странно, — сказал я. — Отчего это вдруг хор старухи Кобылиной стал пользоваться такой популярностью? Я полгода назад слушал их по случаю в «Славянском базаре». И не помню никакого ажиотажа.

— Так полгода назад у них не было главной звезды!

— Звезды?

В голове моей вдруг будто прозвенел колокольчик:

— Это не Глафира ли Козорезова, случайно?

Веретенников кивнул, но тут же извинился, быстро пожал мне руку и поспешил к лестнице — навстречу тяжело поднимавшемуся старику с седой бородой. Это был один из старейших членов клуба, один из братьев-скопцов, живших напротив и выложивших гранитную дорожку от подъезда своего дома прямо до клубных дверей.

Я приметил стол, за который должен был сесть, и пошел в библиотеку, посмотреть вечерние газеты. Но скоро бросил это занятие, потому что вдруг понял, что не могу читать. Не давало покоя какое-то внутреннее волнение. Я поймал себя на мысли, что думаю о Глаше Козорезовой. Какова же эта женщина, что сделала выступления хора старухи Кобылиной настолько популярными? Какова она, если из-за нее даже случаются семейные трагедии вроде давешней?

Женский хор мадам Кобылиной (или как его прозвали наши остряки — «кобылки») был одним из самых обычных коллективов, выступавших по ресторанам с русским репертуаром, наравне с другими хорами — венгерскими, цыганскими и такими же русскими. Правда, хором его было трудно назвать — Софья Алексеевна Кобылина, вдова полковника от кавалерии, собрала с десяток девиц и составила репертуар — от жалобных народных песен до частушек, которые иногда были на грани приличия, вызывая восторг публики. Мужчин в хор не приглашали. Считалось, что основным занятием хористок было вовсе не пение, а поиск богатых покровителей. Причем поиск настолько усердный, что мало кто мог пожаловаться на отсутствие внимания со стороны «кобылок». Но и тут существовали неписаные правила: нельзя было сразу после выступления умчать хористку на тройке лихача — это считалось верхом неприличия. Сначала надо было ехать в «Яр», угостить даму, а уж потом, как поется, «знает только ночь глубокая, как поладили они». Поначалу появление такого хора вызвало скандал, но потом новинку оценили. Однако все приедается — состав «кобылок» менялся редко, скоро пресытились и ими, ища расположения менее доступных дам — танцовщиц Большого или цыганок — особенно двух знаменитых хоров — Соколовского из того же «Яра» или цыган Тестова, для которых Иван Яковлевич неподалеку от Москвы даже выстроил особую деревню. А поскольку цыган называли «тестовскими», то и деревня тоже скоро получила название «Тестовская». Там же Иван Яковлевич, кстати, устроил и свое хозяйство, дававшее лучшим ресторанам Первопрестольной знаменитых поросят с нежнейшим мясом, поскольку выращивались они в тесных ящиках, откармливались хорошо и в силу ограниченности движений не теряли нежного сала.

И все же, вернулся я к предмету своих размышлений, какова она, эта Глафира Козорезова? Она представлялась мне почему-то в виде тех барышень, фотографии которых публиковали модные журналы, — миниатюрные, с тонкой талией и пышным бюстом. С высокими сложными прическами из белокурых локонов. Их маленькие ручки усыпаны колечками и перстнями, а глазки с длинными ресницами очаровательно глядят с нежностью.

Вдруг откуда-то издалека послышались шум и аплодисменты. Наверное, приехали «кобылки», подумал я, встал, одернул фрак и вышел из библиотеки. Но когда я добрался до главного зала, то увидел только множество людей, рассаживающихся за столики. Похоже, хористки уже прошли и скрылись в грим-уборных. За моим столиком было еще пусто, я прошел к нему и сел, заказав у официанта только пару пирожных и чай. Зал быстро наполнялся, звучали голоса, гости подзывали официантов, а те быстро метались от столика к столику, расставляя заказанные бутылки. Эконом клуба Веретенников занял место у дверей. Высоко задрав подбородок, он наблюдал за этим, казалось бы, хаосом, который тем не менее становился все более упорядоченным.

— Вы позволите? — спросил подошедший сутулый господин во фраке с белой хризантемой в петлице. Он был коротко стрижен. Его лицо производило странное впечатление, наверное, из-за слишком близко посаженных глаз и искривленного насмешкой рта.

— Пожалуйста, — кивнул я.

Он сел, вынул из жилетного кармана пенсне в золотой оправе и надел его на нос.

— Раз уж мы оказались за одним столом, предлагаю познакомиться, — сказал он. — Чепурнин Егор Львович. Вы не против? — Он вытащил из футляра сигару. — Разрешите предложить и вам?

— Спасибо, — ответил я и достал табакерку.

— А! — сказал Чепурнин. — Понимаю! Уважаю. Но сам пристрастился к сигарам.

— Уже дымишь? — раздалось сзади.

В поле моего зрения появился высокий плечистый богатырь с льняными кудрями и светло-серыми глазами. Фрак на нем сидел так, будто его натягивали на крепкое тело сразу трое портных. За спиной богатыря я увидел аптекаря Горна. Он смотрел на нас с беспокойством и удивлением. Он явно был ошарашен.

— Наш столик? — спросил пришедший.

— Наш, — кивнул Чепурнин.

Богатырь отставил стул и сел.

— Ну, а ты что же, Паша? Садись! Ты что стоишь, как будто привидение увидел?

Я заметил, как на набеленном лбу Горна вдруг выступили крупные капли пота.

— В некотором роде, — пробормотал аптекарь. — Здравствуйте, господин Гиляровский.

— Здравствуйте, — ответил я.

— Вы знакомы? — спросил плечистый. — Так представь и нас.

Горн сел и посмотрел на меня.

— Полагаю, господин репортер и сам знает, кто вы. Не так ли?

Я пожал плечами:

— Ну, господин Чепурнин мне уже представился, а вы, я думаю, Матвей Петрович Патрикеев?

— Да, — внимательно посмотрел на меня богатырь. — А вы?

— Гиляровский. Владимир Алексеевич. Действительно репортер. Представляю столичную газету «Россия».

— Гиляровский! — повторил Патрикеев. — А я вас знаю! Я читал ваши статьи! И про Кукуевскую катастрофу, и про бритых старух, и про Ходынку. Как же! Дайте догадаюсь, вы здесь из-за несчастного Петруши Столярова, царствие ему небесное?

Я кивнул.

Чепурнин хмыкнул и стал меня холодно рассматривать.

— Скажите, то, что вы за нашим столом, значит, не случайность? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

Он хмыкнул еще раз.

— Хотел с вами переговорить по поводу произошедшего, — пояснил я. — И вот представился случай.

— Да, — протянул Патрикеев, — печально.

— С господином Горном я уже поговорил.

Патрикеев обернулся к аптекарю:

— И что? Небось порассказал про нас ты, Паша, много чего?

— Ничего я не рассказывал! — возмутился Горн и взглядом попросил меня не болтать лишнего.

— Иначе я бы сюда не пришел, — кивнул я.

— Неудачное время, — сказал Чепурнин.

— Да уж, Егор Львович, прав ты как всегда! — ответил ему Патрикеев. — Мы же пришли по делу.

Он указал пальцем в сторону рояля.

Я невольно бросил взгляд на инструмент и увидел знакомую фигуру — это был не кто иной, как Саша Фомичев. Еще недавно он выпрашивал у меня остатки пива из бутылки, а теперь, одетый в светло-коричневый костюм, усаживался за рояль.

— Вот они! — послышался голос от соседнего столика.

Патрикеев поднял руку и щелкнул пальцами. Тут же рядом оказался официант.

— Водки и закуски. Рыбки солененькой и грибочков. Побольше. И мигом!

— Слушаюсь.

Потом Патрикеев достал из кармана миниатюрный флакончик с каучуковой грушей — точно какой я видел в аптеке Горна. Я подумал, что он сейчас начнет брызгать духами на себя, но вместо этого спичечный магнат направил распылитель себе в рот и нажал на грушу. Перехватив мой недоумевающий взгляд, он расхохотался.

— Нет-нет, это не духи! Я употребляю что покрепче! Это вот — продукт нашего Павла Ивановича. — Он кивнул в сторону Горна. — Мятная настойка для свежести рта. Приучил меня Павел Иванович! Как переговоры вести или с прекрасным полом общаться — нет ничего лучше! И не воняет, и запах приятный. Попробовать не дам, но вы попросите Пашу, он вам по дешевке отпустит. Правда, Паша?

Горн пожал плечами. Патрикеев сунул флакон в карман.

Перед роялем выстроились молодые женщины в бордовых платьях с глубокими декольте.

— Нет, — сказал вдруг Чепурнин, снимая пенсне и постукивая им по скатерти. — Нет ее.

— Погоди, — ответил Патрикеев. — Кобыла ее под конец оставляет. Знает, что ради нее ходят.

Перед хором встал эконом Веретенников и стал ждать, когда публика утихнет.

— Вон старуха, ну и отвратная жаба, а? — заметил Патрикеев, ни к кому не обращаясь.

Я посмотрел в сторону, куда он кивнул. Да, там, в углу зала, садилась на стул Софья Алексеевна Кобылина — грузная обладательница второго подбородка и рыжего парика — настолько яркого, что и лицо под ним казалось неестественно оранжевого цвета. Губы ее были плотно сжаты, а маленькие глаза постоянно слезились. Старухе уже перевалило за семьдесят, но своим предприятием она управляла твердой рукой.

Наконец Веретенников сказал:

— Господа! Сегодня у нас милые девушки из хора уважаемой Софьи Алексеевны с прекрасным русским репертуаром. Я знаю, что многие из вас ожидают выхода звезды этого хора, прелестной Глафиры Козорезовой.

Девицы хора начали морщиться.

— И спешу вас уверить, — продолжил Веретенников, — она уже прибыла и ждет своего выхода, который случится чуть позднее. Ввиду ажиотажа, производимого ею, мы позволили себе провести певицу скрытно, чтобы не утомлять ее перед выступлением. Уверяю вас, вы получите то удовольствие, ради которого собрались здесь.

— Как же! — прокомментировал тихо Чепурнин. — Получат удовольствие! Да все мы тут хотим получить удовольствие совсем другого рода от этой девицы!

— Егор! — недовольно сказал Патрикеев. — Егор!

— Да ты и сам был бы не прочь! — огрызнулся Чепурнин. — Уже ездил небось к старой Кобыле? Подкатывал насчет Глаши своей?

— Там уже такая толпа, что мне не пробиться, — ехидно подмигнул спичечный магнат.

— Да что ты!

Фомичев взял аккорд, и девицы тихо промычали, подстраиваясь. Потом аккомпаниатор заиграл вступление «Ехал на ярмарку ухарь-купец». Хористки начали не совсем стройно, но старуха Кобылина громко кашлянула, перекрывая хор. И это возымело волшебный эффект — девицы тут же начали стараться, собрались, перестали гримасничать и строить глазки. Песня зазвучала. Но ее приняли без энтузиазма, хлопали вяло, стук вилок и ножей перекрывал аплодисменты. Кобылина обвела зал спокойным взглядом и дала знак начинать вторую песню. «Лучина» далась девицам очень неплохо. Я заказал буженины, хрустящих белых груздей и небольшой графинчик водки. От нечего делать я стал разглядывать девиц, выбирая, которая из них симпатичней. Остановился в конце концов на третьей слева — фигуристая, с маленьким ротиком, но пухлыми губками, которые она старательно складывала бубликом, выпевая гласные.

— Чепуха, — сказал Чепурнин. — Чепуха.

Он с наслаждением выпускал клубы сигарного дыма. Потом подозвал официанта и заказал себе арманьяк.

— Брезгуешь моей водкой? — спросил Патрикеев.

Чепурнин помахал сигарой. Горн потянулся к графину Патрикеева, но тот мягко перехватил его руку и ласково сказал:

— Павел Иванович, погоди. Поешь давай.

Он навалил на тарелку закусок и пододвинул Горну. Но аптекарь только вяло потыкал еду вилкой, а потом отложил ее в сторону.

— Я так посижу, — сказал он тихо.

Время шло, девицы исполнили еще несколько песен. Потом Веретенников объявил антракт, и девицы скрылись за дверью, около которой сидела старуха Кобылина.

Официанты снова забегали между столами, загружая их новыми бутылками и тарелками с едой. Все это время Саша Фомичев неподвижно сидел за роялем и будто дремал.

Наконец Веретенников снова вышел вперед и объявил продолжение концерта.

— Вот сейчас держись, — сказал Чепурнин, окруженный сигарным дымом. Он снова надел на нос свое пенсне и подался вперед.

Снова построились «кобылки». Но Фомичев все так же сидел за роялем, опустив руки. Вдруг в зале начали хлопать — от дальнего правого столика аплодисменты побежали, захватывая другие столики быстро, как внезапный разлив реки. Мои соседи напряглись и тоже захлопали, Патрикеев что-то крикнул — но его голос потонул в бешеных аплодисментах. Я вытянул шею, чтобы лучше видеть.

Она была совершенно не такой, как я себе представлял. Высокая, с почти черными волосами, сложенными в простую прическу, открывавшую длинную шею. Лицо узкое. На мой взгляд, нос был слегка длинноват, но зато — удивительно живые карие глаза и большой чувственный рот, уголки которого были изогнуты в легкой улыбке. Глафира сложила под пышной грудью длинные руки с узкими пальцами, слегка кашлянула и посмотрела в спину Фомичеву. Тот оглянулся и бросил на певицу долгий взгляд. Глафира кивнула. Зал моментально затих. Фомичев сыграл вступление. И Глаша запела: «Вернись, я все прощу: упреки, подозренья, мучительную боль невыплаканных слез…»

И только тогда я понял, чем же очаровывает эта женщина. Не взглядом карих глаз, не стройным станом, не легкой полуулыбкой. Голос ее был сильным и глубоким, но слышали мы голоса не менее сильные и глубокие. Но не было в ней ничего наигранного, ничего подчеркнутого, ничего артистического. Была в ее манере исполнения простота и правда любящей женщины. Руки ее, протянутые к зрителям, длинные руки девочки-переростка с хрупкими бледными пальцами, хотелось схватить, сжать, согреть. Она не молила и не играла твоими чувствами, она открывалась, как открывается женщина, решившая презреть законы гордости и молву, отдаваясь своему возлюбленному не только телом, но и душой, своим прошлым и своим будущим, всеми своими секретами, надеждами и страданиями. Вот как пела Глаша Козорезова.

Окончив этот романс, она снова дала знак Фомичеву. Он опять сыграл вступление, и певица начала романс Глинки: «Как сладко с тобою мне быть и молча душой погружаться в лазурные очи твои».

Зрители перестали стучать ножами и вилками по тарелкам. В зале стояла полная тишина. «Кобылки» время от времени подхватывали строчки, но, казалось, что их никто не слышит — всех захватил только один голос, все следили только за движением одних рук. Время от времени кто-то из зрителей хватался за рюмку и поспешно опрокидывал в себя водку.

Я тоже поддался этому волшебству, но вдруг как будто судорогой скрутило мне сердце — я вспомнил Большую Ордынку, доходный дом купца Чеснокова и женщину на кровати, залитую кровью. Вспомнил прикроватный полосатый коврик и осколок стекла на нем.

Когда песня кончилась и зал снова взорвался аплодисментами, я встал и, пробираясь между столиков, пошел к дверям, не обращая внимания на удивленные взгляды собравшихся. Только выйдя из зала, я смог прислониться к стенке и подождать, пока пройдет сердцебиение.

Что случилось? Отчего я вдруг так разволновался?

— Вам нехорошо? — спросил один из лакеев, сидевший на стуле около дверей.

— Нет, ничего, — ответил я, оттягивая галстук, чтобы получить больше воздуха. — Просто…

Я не придумал, чем закончить предложение, и быстро пошел в библиотеку — подальше, чтобы не слышать звуки рояля и голос, певший мне в спину: «Вам не понять моей печали!»

Да уж, где нам! — со злостью думал я. Да и вам не понять печали той несчастной, что из-за фантома, из-за страха измены и одиночества убила своего мужа, а потом и сама покончила с собой так страшно и так решительно, что несколько сильных мужчин не смогли удержать!

Я сердито плюхнулся на диван, вынул табакерку и вдохнул чуть не золотник табака.

Я заказал себе рюмку водки без закуски и чайник черного чаю. Но не успел официант принести заказ, как в библиотеку быстро вошел здоровяк Патрикеев, вертевший головой. Видимо, он искал меня, потому что сразу направился к моему дивану.

— Что это вы сбежали? — спросил он, усаживаясь рядом без приглашения.

— Так, мысли разные… — ответил я неопределенно.

Он кивнул понимающе.

— Да, сильная певица. А какая женщина! Я, по правде сказать, предпочитаю миниатюрных. Но тут… а вы заметили, что у нее нос длинноват?

Я кивнул.

— Вот! — поднял он палец. — Говорят, длинноносые отличаются страстью.

— Но то же самое говорят про женщин с маленькой грудью, — ответил я. — Однако это — не тот вариант.

— Не тот, — кивнул Патрикеев. — А все равно — прямо так и представляешь ее в своих объятиях — аж дрожь берет.

— Ну, — заметил я. — У меня до этого не дошло.

— Дойдет, — убежденно ответил Патрикеев, наблюдая, как официант ловко расстилает на журнальном столике передо мной белоснежную салфетку и ставит на нее рюмку водки, чашку и чайник. — И мне, любезный, водки графинчик и чайку покрепче. Ну и баранок насыпь. И сахару принеси побольше.

Он повернулся ко мне:

— Так о чем же вы хотели поговорить?

Я протянул Патрикееву свою визитку, на которую он быстро взглянул и сунул во внутренний карман.

— Про смерть Столярова.

— Так я уже все поведал следователю. Или он вам ничего не рассказал?

Патрикеев взглянул на меня пытливо.

— Полиция передо мной не отчитывается, — сказал я.

— А вы интересуетесь с какой целью?

— Пишу материал для «России».

— Ах да, — задумчиво сказал Патрикеев. — Ладно, спрашивайте, мне скрывать нечего.

— Очень хорошо, — сказал я. — Где вы были, когда Петр Ильич… почувствовал себя плохо?

— Рядом, — тут же ответил Патрикеев. — Вот как с вами.

— И не заметили ничего странного?

— Странного? — переспросил Патрикеев. — Как же! Конечно, заметил! Ведь когда твой знакомый умирает — это довольно странно, не правда ли?

— Я имею в виду до того, как он начал умирать?

Матвей Петрович хмыкнул:

— В том смысле — не видел ли я, как кто-то подсыпал ему яду в тарелку?

— Не в тарелку, — поправил я. — И не подсыпал. А капнул в рюмку с настойкой.

Патрикеев удивленно посмотрел на меня:

— Откуда вы это знаете?

— Знаю.

Он замолчал, будто вспоминая тот вечер.

— Если так… — задумчиво сказал он. — Нет, боюсь… А пойдемте на место, я вам покажу.

Он встал.

— Оставьте ваш заказ, никуда он не денется, мы потом вернемся.

— Конечно, — ответил я и встал. Мы прошли в столовый зал, где сидело всего несколько человек, не пошедших на концерт — скорее всего по причине абсолютной глухоты.

— Мы сидели вон там, — указал Патрикеев на стол в углу. — Пойдем.

У стола Матвей Петрович предложил мне сесть на стул, стоявший спинкой к стене.

— Здесь сидел Столяров. Я — рядом. Садитесь.

Мы сели. Патрикеев снова вытащил из кармана свой флакончик с мятной настойкой и брызнул в рот — казалось, он делал это автоматически, не задумываясь. Я подумал, что если хотел бы его отравить, то просто капнул бы яду ему во флакон, тем более что запах мяты отобьет любой другой вкус.

— Вот так. — Патрикеев хлопнул рукой по скатерти, чем привлек внимание официанта. Но помотав головой, он направил официанта обратно к двери в кухню.

— Обернитесь, — сказал спичечный фабрикант. — Что вы видите?

Я повернулся и увидел небольшой стол, уставленный разнокалиберными бутылками с разноцветным содержимым. На серебряном плоском подносе стояли хрустальные рюмки.

— Вот, — сказал Патрикеев, — сами видите.

— Но кто-то же принес рюмку! — заметил я.

Матвей Петрович пожал плечами, а потом запустил пятерню в свою русую шевелюру.

— Хоть убей, не помню! Мы тогда сильно подпили. Знаете, как бывает — пьешь, говоришь, а что вокруг — не замечаешь!

— Разве вы выпивали со Столяровым вдвоем? — спросил я.

— Почему вдвоем? Всей нашей компанией. Я, Чепурнин, Столяров и Горн. Ну, Горна можно не считать, он натрескался сразу. Проблемка у него, знаете, слаб он на винишко всякое.

— Почему Горн красит лицо? — спросил я.

— Что-то с кожей. То ли рябь, то ли сыпь, то ли оспа.

— На оспу не похоже, — возразил я.

Патрикеев махнул рукой:

— Что бы там ни было, Горн вам ничего не вспомнит. А вот Егор может. Только не сейчас. Сейчас он ни за что с концерта не уйдет. Влюблен!

— В эту певицу? В Глафиру?

Патрикеев шумно вздохнул:

— В нее. И Горн, даром что немчура во втором поколении и ничего о настоящей любви и знать не должен, — он тоже, собака, в нее влюблен. Оттого и пьет на Глашиных концертах, что немецкое васистдас из него еще не вывелось до конца, а русская душа пока окончательно не выросла. А я? Я — тоже. Но только Егор влюблен страстно и безответно, а я…

— А вы?

Патрикеев рассмеялся и ничего не ответил.

— А Столяров был влюблен в эту женщину? — спросил я.

— Он? Он — был. Столяров же вдовец. Хотел похитить ее и увезти к себе в Воронеж. На конный завод.

— И вы не ревновали друг к другу?

Патрикеев хмыкнул и не ответил.

Мы вернулись в библиотеку. Фабрикант тут же налил себе водки и выпил. Водку он пил как воду — казалось, она на него не действует. Впрочем, мужчина он был крупный, почти как я, но моложе. А значит, пить мог много, хмелея не быстро.

— Матвей Петрович, — попросил я, — расскажите про дуэль.

— Какую дуэль? — ошарашенно спросил Патрикеев.

— Про «Сократову чашу».

Магнат прищурился.

— А! — протянул он зло. — Все-таки Пашка наболтал лишнего!

— Наболтал, наболтал, — сказал я спокойно. — Как она происходила, я уже знаю. А отчего был спор? Помните?

— Помню, — кивнул Патрикеев. — Из-за Чепурнина. Он же антихрист! Я злой тогда был. А Чепурнин говорит — мол, если захочу, то после смерти место в раю себе куплю. Причем в первом классе. Я говорю — брось, ведь ты же антихрист! Да и как ты купишь? Разве деньги в раю есть? А он — на земле есть, и — достаточно! Пожертвую попам — так они меня отпоют! Ну, мы же трезвыми и тогда не сидели. Слово за слово — и чуть не сцепились на кулаках. Тут Горн и придумал эту самую чашу Сократа. Мол, яда нальет в один из стаканов. Но мне он шепнул — никакой не яд это, а просто лекарство.

— И как, выпили вы?

— Погодите! Значит, налил Паша четыре стакана рейнского, кажется, влил в один из пузырька, потом поставил перед нами. А Чепурнин то ли протрезвел, то ли по пьяни испугался еще больше. Нет, говорит, не буду пить. Не стоит оно того. А Ильич, Столяров то есть, по-моему, вообще ничего не соображал. Схватил стакан и выдул. Чепурнин на него смотрит не отрываясь и говорит, мол, как ты? А тот сидел-сидел и вдруг со стула макакой прыг — и в уборную. Я хохочу, а Егор глазами хлопает — что такое? Ну, я ему объяснил. Он, конечно, дулся неделю и со мной не разговаривал…

Оживленный Патрикеев вдруг замолчал.

— Вот как… — сказал он тихо. — Столяров-то… Нашла его — «Чаша»…

— Да, Горн тоже увидел в этом странное совпадение, — заметил я.

Спичечный фабрикант задумчиво сидел сгорбившись. Вдруг он вздрогнул и посмотрел мне за спину. Но через секунду расслабился и откинулся на спинку дивана. Мне очень хотелось оглянуться, чтобы посмотреть, что же привлекло внимание этого большого купца, но, вероятно, это не имело никакого отношения к вопросу, который меня интересовал.

За стеной послышались звуки овации, крики — вероятно, выступление закончилось. Патрикеев налил себе еще водки, поморщился и залпом выпил. Потом встал.

— Пойду, приведу Егора с Пашей, — сказал он.

Я смотрел ему вслед — на спину, обтянутую фраком, и русые волосы, завивавшиеся на концах.

Глава 7

Глаша Козорезова

Я вернулся домой поздно, отказался от ужина, сославшись на усталость, и ушел к себе в кабинет, чтобы спокойно посидеть в кресле и сделать пометки. Чепурнин не смог ничего вспомнить — он сослался на то, что был также сильно пьян. Впрочем, я не придал этому совпадению особенного значения — просто отметил как факт, который следовало обязательно упомянуть в статье. Но была ли связь между тем пьяным розыгрышем и недавней смертью Столярова? Скорее, это было похоже на мрачное совпадение.

Итак, кто мог отравить коннозаводчика? Я стал набрасывать список: официант, обслуживавший их стол. Да, мог. А сами друзья Столярова — Патрикеев, Горн или тот же Чепурнин? Да, могли. Каждый из них, конечно, отрицает, но ведь они могли просто прикидываться пьяными, а сами… Конечно, наиболее подозрителен Горн — сам он аптекарь, то есть имеет прямой доступ к чистому морфину. С другой стороны, Горн не мог не знать, что ученые уже научились определять отравление алкалоидами. И поэтому такой яд сразу вызовет подозрение против него. Горн, если он умный человек, должен был бы отравить Столярова стрихнином или мышьяком — чтобы отвести от себя подозрения.

Но был и другой вариант — например, сам Горн не травил, яд у него взял Чепурнин или Патрикеев. И мотив понятен — ревность. Отравитель мог и не говорить Горну, зачем ему потребовался чистый морфин.

Но это значит, что Горн в какой-то момент должен был понять, что сам же снабдил убийцу ядом. Однако, когда я разговаривал с ним в аптеке, он не был похож на человека, которого мучает совесть. Правда, в клубе я видел его совсем ничего — во время концерта мое внимание было занято Глашей, а потом, когда Патрикеев привел друзей в библиотеку, Горн еле ворочал языком.

Конечно, я неосознанно сужал круг подозреваемых, который мог быть намного шире — от официанта до любого бывшего в тот момент в столовом зале. Впрочем, Архипов тоже работал по этому делу и наверняка пришел к похожим выводам — так пусть он со своими сыщиками загребает широкой сетью, проверяя каждого, а я пока сосредоточусь на этой троице.

Утром я написал записку для Горна, позвал Колю, моего юного секретаря, и отправил его в аптеку Горна, наказав обязательно добиться ответа. Коля вернулся минут через сорок и подал мне мою же записку, на которой аптекарь написал ответ. Я спрашивал — хранит ли Горн у себя чистый морфин. И не уменьшилось ли его количество? Аптекарь ответил: «Не уменьшилось!» — и два раза подчеркнул.

— Сердился он? — спросил я у Коли.

— Ага! — кивнул тот. — Такие с утра всегда сердитые.

— Какие — такие? — поинтересовался я.

— А пьяницы, — ответил мой секретарь. — Вы лицо его видели, Владимир Алексеевич?

— Видел. Накрашенное.

Коля пожал плечами:

— Ну, при мне он не был накрашенным. А я такие рожи частенько видал, когда в «Крыму» судомойкой работал. Это когда человек совсем допьется, у него на щеках сиреневая рябь выступает. Верный признак, что недолго ему.

Я чуть не хлопнул себя по лбу! Точно! Как же я сам не догадался? И эта рябь на щеках, и дрожащие руки, которыми он никак не мог взять чашку с чаем, когда я пришел к нему в аптеку! Все это я наблюдал и раньше у последних пьяниц, почти доходяг. Но повстречав человека благородной профессии, я почему-то отказался видеть в нем пропойцу, а отнес верные признаки алкоголизма к какой-то болезни! Наверное, лекарства и мази для дам ему смешивает тот самый молодой помощник. Или сидит у него в задней комнате какой-то другой человек — не исключено, что пожилая дама. А значит, доступ к морфину и другим ингредиентам имеет не один Горн, а кто-то еще!

— Вот что, Коля, — сказал я. — Дорогу к аптеке ты уже знаешь. Возвращайся туда, послоняйся, поговори с приказчиками из соседних магазинов. Выясни, кто работает у Горна. Понял?

— Понял, Владимир Алексеевич. Что тут трудного?

— Ну, на тебе рубль, поешь по дороге.

Коля взял деньги и снова ушел. Я подумал, что со временем из него выйдет отличный журналист — он мечтал об этой карьере после того, как обвыкся в моем доме, куда я взял его вместо другого паренька, работавшего у меня секретарем, но уехавшего в родную деревню.

По подоконнику застучал дождь. Маша заглянула ко мне спросить — буду ли я завтракать. Я прошел на кухню, поковырял ложкой в овсяной каше, выпил чашку несладкого кофе, потом с досадой рявкнул на свою супругу, чего она, казалось, совершенно не заметила, поскольку давно уже научилась не обращать внимания на мои приступы хандры, которые осенью становились чаще.

— Ты, Гиляй, сегодня кашлял во сне, — сказала она, ставя тарелку на поднос, чтобы унести. — Хочешь, я вечером тебе грудь разотру?

— Скипидаром? — сердито спросил я.

— Зачем? Есть и другие средства. А еще чаю тебе с малиновым вареньем сделаю.

— Это я от твоей стряпни слабею, — сказал я. — Лучше ты к чаю еще котлет нажарь да картошечки с сальцем. Да водочки мне налей или настоечки. Тогда я всю ночь буду спать аки младенец.

Она молча пожала плечами, вышла и только из коридора крикнула:

— И не надейся! Посмотри на себя в зеркало! После того как я за тебя взялась, ты стал выглядеть на пять лет моложе!

Я подошел к зеркалу и взглянул… Пожав плечами, я пошел обратно в кабинет. Там стояла старая печурка, вмазанная в стену и облицованная голландской плиткой. Правда, я давно ее не топил — после того как домохозяин установил во всех квартирах чугунные батареи и вывел их в общую котельную в подвале.

Я взял большой блокнот и выписал имена всех, кого можно было бы заподозрить в преступлении. Подумал и добавил имя певицы Глафиры Козорезовой. Она, конечно, ни в чем не виновата, подумал я, потому что не присутствовала в клубе в вечер убийства, но все четыре участника дуэли с «чашей Сократа» были в нее влюблены. Да и эконом Купеческого клуба намекал мне на то, что нужно искать романтический интерес в этом деле. Посидев еще немного, я вычеркнул имя Глаши и бросил блокнот на диван. Нет, ее впутывать в это дело, конечно, совершенно не надо.

Хотя… С виду Глафира Козорезова, конечно, не была похожа на остальных «кобылок», она не пыталась, как они, привлечь к себе внимание, жеманясь и строя глазки публике. Но, с другой стороны, ей это и не нужно было — она и так оказывалась в центре внимания. Мало того, ведь вполне могло быть, что кто-то из «моей» четверки купцов мог к ней подкатывать и не публично. А что, если покойный Столяров действительно сумел привлечь ее внимание, почему и стал жертвой ревности кого-то из своих дружков?

Или кого-то еще?

Шерше ля фам? Ревность — достаточно сильное чувство, чтобы убить человека. Причем именно так — не по пьяни зарезать, а, затаив злобу, подготовить месть, чтобы потом прийти невинной овечкой и занять место покойного. Разве такого не может быть?

Я выглянул в окно — мой верный Водовоз торчал на улице, накрывшись старым плащом от дождя и ожидая, когда я либо прикажу ему ехать по очередному делу, либо отпущу на вольные хлеба до следующего утра.

В прихожей я оделся, обул галоши и крикнул Маше, что отъеду на несколько часов.

Сначала мы отправились с Иваном на Остоженку, в контору «Ваш ангел-хранитель», хозяин которой, Петр Петрович Арцаков, бывший цирковой борец, не раз выручал меня в сложных ситуациях. Хотя законом и воспрещались частные охранные организации, в Москве действовало несколько подобных заведений, где ревнивый муж мог получить доказательства неверности своей жены, а приезжий коммерсант — нанять охрану для перевозки ценного груза или большой выручки. Эти же «специалисты» помогали кредиторам выбить долги, если должник вдруг отказывался платить по расписке. Сами находясь как бы за спиной закона, такие конторы, впрочем, старались не привлекать к себе внимания полиции и потому работали аккуратно — если и переступали они черту, то только в том случае, когда правосудие не могло этого заметить.

Я прибегал к помощи «ангелов», как правило, тогда, когда нужно было быстро раздобыть информацию или выследить интересующего меня человека. Такие услуги стоили недешево, но у меня была большая скидка. Впрочем, на этот раз от Арцакова не требовалось никаких особых усилий — разве что встать со своего продавленного кресла и сделать пару шагов к картотеке. Мне нужен был адрес, по которому проживала Софья Алексеевна Кобылина. Я полагал, что именно там и проходят репетиции ее хора. Вряд ли Кобылина была так щедра, что снимала особый репетиционный зал.

— А не староват ли ты, Владимир Алексеевич, для такого? — спросил Арцаков, когда я, миновав стол с пожилым «ангелом», вошел в его тесный кабинетик и изложил свою просьбу.

— В каком это смысле?

— Ну, — усмехнулся Петр Петрович, — известно, для чего эта дама свой хор держит. Это ж настоящий поющий бордель.

Он курил сигару своего любимого сорта — самого дешевого и вонючего. Я заметил, что от бывшего борца не осталось почти ничего — лицо оплыло и стало похожим на грушу, варенную в компоте. Руки, ранее налитые силой, он теперь держал под столом. Его редкие волосы слиплись на лбу — хотя в кабинете было не жарко, Арцаков постоянно потел.

— Мне для другого, — ответил я. — Мне по делу надо.

В дверях появился Митя Березкин — заместитель Арцакова. Высокий и молодой, он носил длинные волосы, которые скрывали отрезанное ухо. Его левый глаз был выколот тем же ножом, которым Митю лишили уха. Раньше он носил настоящую пиратскую повязку, но теперь заменил ее на очки с темными стеклами, — они делали его длинное лицо невыразительным и угрожающим. Когда-то я знал Митю как веселого и неунывающего паренька. К сожалению, в том, что его покалечили, была и моя вина. Хотя Митя никогда не намекал, что обижен на меня за это, я сам чувствовал перед ним огромную вину.

— Митяй, посмотри в картотеке на фамилию «Кобылина», — приказал ему Арцаков.

Березкин кивнул, открыл шкаф и почти сразу вынул карточку.

— Софья Алексеевна? — спросил он.

— Она.

— Большая Татарка.

Я протянул руку и взял карточку. Переписав адрес в блокнот, я вернул ее Мите, и тот, сняв очки, подмигнул мне единственным глазом:

— Что, Владимир Алексеевич…

— Нет! — отрезал я, не дожидаясь окончания фразы.

Попрощавшись с Арцаковым, я вышел в коридор, где Митя догнал меня, взял под руку и вывел на улицу.

— Как он? — спросил я Митю, кивая в сторону двери «ангела-хранителя».

— Ходит с трудом. Пьет больше прежнего. А от врачей отказывается. Говорит, врачи хороши, только если помереть собрался. Владимир Алексеевич, может, вы с ним потом как-нибудь поговорите?

Я покачал головой. Петр Петрович никогда никого не слушал — только себя. Митя вздохнул:

— Третьего дня вызвал меня. Говорит, принимай дела, а я помирать собрался. Слава богу, обошлось. Проспался.

Я влез в пролетку и посмотрел на Митю. Тот стоял под дождем, мокрые волосы лежали на воротнике его черного костюма, в каких ходили все «ангелы», и смотрел на меня круглыми темными стеклами. Меня вдруг снова пронзило чувство, что я вижу перед собой совсем другого человека, а не того, прежнего Митю Березкина. Изменились интонации его голоса, манера поведения, Митя стал строже… Может, он просто повзрослел, подумал я. Каково ему будет, если Арцаков не сможет больше руководить «ангелами» и действительно передаст контору своему заместителю?

— Куда поедем, Владимир Алексеевич? — спросил Водовоз.

Я назвал адрес, и он фыркнул:

— Это ж дом Кобылиной! Вы к «кобылицам», что ли?

— А ты откуда знаешь, что там? — спросил я.

— Так мы ж извозчики, как нам не знать? Ничего, я вас отвезу, а Марье Ивановне ничего не скажу.

— Тьфу ты! — сплюнул я с досады. — Иван! Ну хоть ты душу не трави! Что вы все заладили… По делу я!

— Знамо, что по делу! — кивнул Иван. — Без дела туда господа не ездят!

— Пошел! — скомандовал я, и пролетка рванула с места, разбрызгивая веера дождевых луж и подскакивая на мокром булыжнике.

Проехав по узкой Пятницкой, мимо двухэтажных купеческих особняков, этого основного ландшафта ближнего Замоскворечья, мы свернули в Татарки. Иван остановил пролетку перед старым, крашенным в синий цвет деревянным зданием с потрескавшимися от времени колоннами и указал кнутом на дверь:

— Вот оно, Владимир Алексеевич. Вас ждать или сами потом домой доберетесь?

— Жди, — ответил я. — Мне ненадолго.

— Дурное дело не хитрое, — пробормотал Водовоз.

Для начала я окинул взглядом окна — все они были плотно занавешены и забраны снаружи красивой, но уже проржавевшей решеткой. Зато справа от двери сиял новехонький медный звонок с блестящей кнопкой. Позвонив, я оглянулся на Ивана. Он глумливо улыбнулся мне и даже помахал рукой. Изнутри щелкнул замок, и дверь открыла маленького роста чернявая девушка. Не спрашивая ничего и не поднимая глаз, она приняла от меня бушлат и папаху, а потом сделала приглашающий знак рукой и повела меня через небольшую душную прихожую по коридору вправо. Остановившись перед большой деревянной дверью со вставками из желтого стекла, девушка тихо-тихо спросила:

— Как доложить?

— Доложи — Гиляровский Владимир Алексеевич.

Где-то в глубине дома послышались звуки рояля.

Чернявая девушка приоткрыла дверь и скользнула внутрь. Прошло несколько минут, за которые я толком не успел оглядеть коридор, как дверь открылась широко и девушка пригласила меня войти.

Это была небольшая, жарко натопленная гостиная, обитая темно-коричневыми обоями в мелкий цветочек. Освещали ее только тусклые бра на дальней стене, висевшие по бокам камина, в котором тлело несколько маленьких поленьев. Софья Алексеевна Кобылина сидела в большом старом кресле, чем-то смахивавшем на мое, только из почти черного дерева, покрытого искусной резьбой. Она была одета в темно-зеленое бархатное и, вероятно, тяжелое платье с красивым ожерельем из изумрудов, которые совершенно не сочетались с рыжим париком. Колени ее прикрывал большой платок из серого пуха — вероятно, старуха мерзла даже в такой духоте. В комнате стоял сильный запах духов, который, однако, не мог перебить старческого духа, обычного для любого жилища пожилого человека.

— Что угодно? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Хочу переговорить с одной из ваших певиц.

— По какому делу?

— По личному, — ответил я.

Старуха засунула руку под платок и вытащила лорнет на длинной костяной ручке. Она долго рассматривала меня, сохраняя полную неподвижность. А потом снова сунула лорнет под платок.

— Приходите на концерт, сударь. Приходите на концерт. Сейчас девушки заняты своими делами.

— Мне нужна Глафира Козорезова, — ответил я.

Лицо старухи чуть скривилось, но она быстро справилась с непонятной мне эмоцией.

— Всем нужна Глафира. Всем, сударь.

— Она здесь? — спросил я.

— Здесь, — ответила Кобылина. — Но занята.

— У нее кто-то есть?

Кобылина вяло повела рукой:

— Репетирует. С аккомпаниатором.

— С Фомичевым?

Старуха медленно кивнула.

— Я могу присутствовать на репетиции?

— Зачем вам, сударь?

— Хочу дождаться окончания и переговорить.

Софья Алексеевна глубоко вздохнула и ответила:

— Нет. Вы помешаете.

Я взял стул, пододвинул к ее креслу и сел. Потом вынул портмоне.

— Разрешите мне компенсировать это беспокойство. Я бы очень хотел переговорить с мадемуазель Козорезовой.

Старуха бросила быстрый пытливый взгляд на мое портмоне.

— Попробуйте.

Я достал пять банкнот по десять рублей. Старуха с пренебрежением покачала головой. Добавил еще пятьдесят. Кобылина пожала плечами.

— Не цените вы талант, сударь, — сказала она холодно. — Моя Глаша — звезда сцены.

— Так ведь просто поговорить! — вспылил я. — Я ж ее у вас не покупаю. Не хотите брать — не надо. Дождусь концерта, подойду к ней и сам поговорю — уже без вашей помощи!

Старуха удивленно изогнула нарисованные брови, а потом протянула руку с пальцами, скрюченными подагрой.

— Только поговорить.

Сунув деньги под платок, где у нее, похоже, находился целый склад необходимых вещей, она выудила из-под платка колокольчик и громко позвонила. В дверь просунула голову чернявая девушка.

— Отведи господина в зал. Пусть посидит на скамейке. Если Глафира спросит, кто такой, — отвечай, с моего разрешения.

Мы снова вышли в коридор и по скрипучему паркету пошли дальше, туда, где звучал рояль. Поднялись на этаж выше, потом свернули налево — звуки рояля стали слышнее, к ним присоединился женский голос. Наконец остановились перед двустворчатой дверью. Девушка тихонько приоткрыла одну створку, заглянула внутрь, а потом поманила меня за собой.

— Тихо, — прошептала она.

Мы вошли в большой зал, стены которого покрывали старые дубовые панели. Паркет здесь был в лучшем состоянии и почти не скрипел. Пожелтевший потолок с прекрасной лепниной сохранил еще выцветшие рисунки цветочных узоров. В дальнем углу, под одним из трех больших окон, занавешенных бордовыми гардинами, стоял блестящий рояль, за которым, спиной ко мне, сидел, вероятно, Фомичев. Но я почти не заметил его, потому что смотрел только на Глашу Козорезову. Она была одета очень скромно — в серое платье с белым отложным воротничком. Ее вороные волосы были уложены в простую прическу. Смотрела певица прямо на меня — с недоумением, причем тянула одну ноту, как будто мой приход застал ее врасплох.

Пианист почувствовал движение за спиной и бросил играть. Он резко повернулся и крикнул:

— Какого черта! Машка! Это что такое?

— Софья Алексеевна разрешили, — тихо ответила чернявая девушка и тут же ретировалась.

Глаша молча посмотрела на Фомичева.

— Что вам надо? — грозно сказал Фомичев. — Вы не видите — мы репетируем! Уходите!

Я сел на длинную скамейку.

— Не беспокойтесь, я не помешаю. Как вы мне не помешали давеча. В трактире, помните?

Фомичев вгляделся в меня и вдруг обмяк. Я уловил в его лице страшное смущение — вероятно, он не хотел, чтобы я рассказывал при Козорезовой, как ее аккомпаниатор выпрашивал у меня остатки пива. Я кивнул ему, давая понять, что не буду далее распространяться на эту тему.

— Что происходит? — спросила Козорезова. — Кто этот человек?

Фомичев беспомощно посмотрел на меня.

— Я Гиляровский. Владимир Алексеевич. Пишу статьи для газеты «Россия». И мне надо с вами срочно переговорить, но при этом совестно отрывать от репетиции.

Певица взглянула на пианиста. Тот пожал плечами:

— Еще раз, а потом прервемся. Я не могу… ты знаешь…

Глаша кивнула. Фомичев начал играть вступление к романсу «Не уходи» гениального самородка Зубова. Я часто слышал эту душещипательную песню, обычную для ресторанов и небольших залов. Это был простой романс, берущий за душу самого обычного человека. Но исполняли его, как правило, очень вульгарно, в расчете на самую подвыпившую публику, плакавшую пьяными слезами. Даже странно было слушать его тут, в репетиционном зале, один на один с певицей. Но это внутреннее спокойствие, эта невинность, с какой она пела, моментально захватили меня, заставили сопереживать не тексту, не музыке, не лирической героине романса, а самой исполнительнице. Не было в ее голосе теперь ничего народного, но и ничего салонного. Хотя она легко пропевала каждую ноту, складывалось впечатление, что Глаша рассказывает что-то из своей жизни. Рассказывает тихо и нежно, иногда с удивлением — как вот с ней случилась эта история…

Не уходи, побудь со мною,

Здесь так отрадно, так светло,

Я поцелуями покрою

Уста и очи и чело…

Вдруг раздался резкий звенящий звук — Фомичев кулаком ударил по клавишам. Повисла тишина. Глаша покорно замолчала.

— Нет! — крикнул Фомичев. — Нет! Зачем ты дудишь в одну дуду! Разве непонятно? Ты поешь вот так!

Он пронесся пальцами по клавишам, повторяя музыкальную строку.

— А надо вот так!

Он сыграл ту же мелодию. Мне показалось, что это была одна и та же фраза.

— Понятно?

Глаша прокашлялась, посмотрела в мою сторону.

— О чем вы хотели со мной поговорить? — спросила она.

Я замялся, все вопросы, какие я хотел задать, почему-то вылетели из головы. Фомичев изумленно посмотрел на меня, потом на певицу.

— Что? — спросил он.

— Я устала, — ответила Глаша, отходя от рояля. — Приходи через час. Нет, приходи завтра. Завтра продолжим.

— Нет, сейчас! — упрямо ответил Фомичев. — Никакого завтра!

Глаша посмотрела на него долгим тяжелым взглядом — я не ожидал, что такая девушка может так зло смотреть на человека.

— Иди, — сказала она наконец низким голосом. — Иди, выпей водки. Ты слишком возбудился, мой дорогой. Очень дорогой… мой!

Фомичев не выдержал, он сник, опустил безвольно руки, уставился в пол, потом посмотрел на певицу жалобно:

— Но, Глашенька, душенька моя, давай закончим сейчас.

— Мы давно закончили, — отрезала певица. — Мне надо переговорить с этим господином. А ты приходи завтра.

Фомичев вздохнул, некоторое время сидел, уткнувшись взглядом в паркет, а когда поднял глаза на меня, я поразился темному огню ненависти, который тлел в них.

— Из-за вас! — сказал он. — Это из-за вас!

Встав, старый музыкант откинул со лба седые волосы и направился к двери. Толкнул створку, а потом остановился и, не глядя ни на кого, громко сказал:

— Продерите ее хорошенько! Раз уж заплатили!

И вышел. Я аж рот раскрыл от такой наглости. Повернувшись к Глаше, я спросил:

— Может, догнать его? Дать ему пару раз по физиономии?

— Черт с ним, — ответила Козорезова, садясь рядом со мной на скамейку и натягивая подол платья пониже на колени. — Он старый пьяница, и я держу его только ради прошлого. Вы знаете, что это он научил меня петь, когда я была еще девочкой?

— Нет.

— Я мыла посуду в трактире на Смоленке, где он пел. И попросила, чтобы он научил меня. Он и научил…

Глаша замолчала.

— А теперь бесится, потому что сам-то…

— А вы стали примой, — докончил я.

Глаша махнула рукой.

— «Примой-кобылицей», — с усмешкой ответила она.

— Вы недавно выступали в Купеческом клубе, и я наблюдал, как на вас реагирует публика. Это был не просто успех.

— А что? — повернулась она ко мне, и я чуть не утонул в ее больших карих глазах.

— Вы сами знаете что, — ответил я невпопад. — Вы их околдовали.

Она хмыкнула и подперла подбородок ладонями.

— Околдовала… Как вас зовут?

— Владимир Алексеевич, — ответил я.

— Видите этот потолок, Владимир Алексеевич, — она указала вверх.

— Вижу.

— Я как птица. Я могу летать. Но выше потолка мне не взлететь, как бы я ни старалась. Весь этот восторг, все это колдовство — это потолок, о который я бьюсь. Кобылина никогда меня не отпустит. Сколько раз мне предлагали уйти от нее в другие хоры! Сколько раз предлагали сольную карьеру!

— И почему вы не ушли?

— Контракт, — печально ответила Глаша. — Огромная неустойка. Софья Алексеевна далеко не дура, несмотря на свой клоунский парик. Она положила мне огромное жалованье, но чтобы отпустить меня… Только после ее смерти, не ранее.

Глаша посмотрела на меня в упор:

— Убейте ее, Владимир Алексеевич! Убейте, и я — свободна!

Наверное, на моем лице отразилось страшное замешательство, отчего Козорезова вдруг рассмеялась:

— Шучу! Ну что вы! Я же шучу!

Она вскочила и протанцевала по залу, а потом снова упала рядом на скамейку.

— Говорите, что вы хотели?

Я скованно сунул руку во внутренний карман пиджака и вынул блокнот с карандашом.

— Знакома ли вам такая фамилия: Столяров?

— Нет, — быстро ответила певица. — Кто это?

— Это коннозаводчик из Воронежа. Недавно он был отравлен в Купеческом клубе.

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Не знаю точно. А фамилия Горн вам не знакома?

Она отрицательно помотала головой.

— Патрикеев? Чепурнин?

Глаша вдруг замерла. Потом снова помотала головой:

— Нет. Впрочем, я плохо запоминаю фамилии.

— Матвей Петрович Патрикеев, Егор Львович Чепурнин, — сказал я, наблюдая за реакцией.

— А вас как зовут? — спросила Глаша, запрокинув голову.

— Я уже говорил — Владимир Алексеевич.

— Ах да! Вы видите, я действительно плохо запоминаю имена и фамилии. Нет! — Она встала и повернулась ко мне, сцепив руки. — Это все, что вы хотели узнать? Вы думали, кто-то из них мой любовник? Или?..

Она повернулась и прошла несколько шагов, а потом остановилась и резко оборотилась ко мне:

— Или вы сами хотите взять меня в любовницы? Я же «кобылка»! Но предупреждаю, господин «как вас там»! Я — кобылка норовистая. Необъезженная. Хотите любви? Идите к другим девушкам. А на меня у вас денег не хватит.

Я встал.

— Нет, — сказал я твердо. — Мне нужны не вы, а только информация. И если вам больше нечего мне сказать, то тут мы и попрощаемся.

— Обиделись?

Она вдруг подошла ко мне и взяла за руку:

— Не обижайтесь, Владимир Алексеевич! Меня ведь чуть не каждый день пытаются купить разные самовлюбленные субчики. А я не хочу продаваться как обычная «кобылка». Я хочу петь. И хочу любить. Но не толстого купчика, не дворянчика с сифилитичным носом. И уж точно не за деньги. Потому что если уж я отдамся за деньги, то петь не смогу. О чем тогда петь? А?

Я осторожно высвободил свою руку.

— Что? — спросила она.

— Еще минута, и я в вас влюблюсь.

— Так что в этом плохого? Или вы женаты? Ну и что? Ах! Я понимаю! Господин репортер живет по законам земным и небесным! А представляете, сколько раз мне приходилось выслушивать разные пошлые предложения от вполне приличных женатых господ? Их это совершенно не останавливает. Господи! Я ведь тоже раньше… Давно… думала, что есть мир, в котором все по правилам! Далекий от меня мир, который я видела сквозь приоткрытую дверь кухни. Я девочкой мечтала, как вырасту, как у меня будут красивые платья, свой экипаж… Как ко мне посватается милый и добрый юноша из богатой семьи, и мы будем жить в своем доме, ездить за границу, ходить в оперу и на балет… Смешно! Это все просто смешно! Посмотрите на меня! У меня целый шкаф платьев. И я могу купить еще и еще. Но это ничего не меняет.

Я вздохнул и, не ответив, пошел к двери.

— Чепурнина — знаю, — вдруг крикнула мне Глаша. — Он приезжает сюда, пытается выкупить меня у Кобылиной. И Патрикеева знаю. Да, знаю! Знаю! Он хоть веселый! Да… и кроме них народу хватает!

— А Горн? — спросил я от двери.

Она пожала плечами.

— Такой… с накрашенным лицом. Аптекарь.

— А! — с легкостью откликнулась Глафира. — Этот! Видела несколько раз вместе с Патрикеевым. Нет! Этот просто молчит и пялится.

Я кивнул:

— До свидания.

— Стойте! — Глафира быстро подошла ко мне и заглянула в глаза.

— Вы хороший человек, Владимир Алексеевич?

— Надеюсь.

— Приходите ко мне на концерты. Так мало хороших людей! Так редко я вижу хорошие добрые лица! Приходите, я буду петь для вас. А остальные пусть сидят и думают, что я пою для них. Прощайте!

— Прощайте!

Не помню, как я вышел из дома Кобылиной, как ехал в пролетке Ивана к дому. Хорошо, что Маши не было дома — я боялся, что она своим женским чутьем поймет, что я — очарован.

Глава 8

Письмо Мишеля

Не успел я снять папаху, как на лестнице послышались быстрые Колины шаги, и он, только увидев меня с площадки, закричал:

— Владимир Алексеевич! Скорее! Поедем в аптеку! Там убийство!

— Что? Кого убили?

— Молодого!

В памяти моей тут же возник тот молодой испуганный продавец, которого Горн называл на французский манер Мишелем.

— Спускаюсь! Беги, может, Водовоз еще стоит, предупреди его!

Я торопливо зашагал вниз, выскочил на улицу и увидел только одиноко стоявшего Колю, вытиравшего рукавом мокрое от дождя лицо.

— Утек Водовоз! Вы же знаете, Владимир Алексеевич, ему только дай — унесется других пассажиров возить.

— Ничего, — сказал я, немного отдышавшись. — Дуй на Тверскую, бери любого извозчика не торгуясь и жди меня. Я так быстро, как ты, уже не могу.

Через пару минут я уже садился в пролетку и приказывал ехать на Ильинку — так быстро, как только возможно. Коля примостился рядом. Конечно, после Водовоза пролетка незнакомого извозчика тащилась как улитка. Я подумал, что надо Ивану немного накинуть жалованья, но чтобы он уж больше не ездил подрабатывать, а постоянно был в моем распоряжении.

Наконец мы подкатили к застекленной двери аптеки Горна — внутри толпились тени — вероятно, полиция. Я расплатился, сошел на тротуар и толкнул дверь. Сразу несколько лиц обернулось в мою сторону, а стоявший у входа городовой даже растопырил руки, чтобы вытолкать меня с Колей обратно на улицу, но в этот момент со стороны кресел, где мы так недавно разговаривали с Горном, прозвучал голос Захара Борисовича Архипова:

— Гиляровский, это вы? Пропустите, он ко мне.

Я подошел, велев Коле оставаться у двери. За столиком на креслах сидели Архипов и Горн. Причем Горн на этот раз был не накрашен, и я отчетливо увидел изъязвленные алкоголизмом щеки аптекаря. Впрочем, на этот раз белила и пудра были бы лишними — аптекарь сидел бледный как мертвец. Перед ним стояло несколько коричневых склянок с этикетками на латыни и хорошо притертыми пробками.

— Откуда узнали? — поинтересовался Архипов.

Я упрямо помотал головой:

— Не скажу.

— Однако быстро. Следили, что ли?

— Вы же знаете, Захар Борисович, у нас, репортеров, свои приемы, — ответил я.

Архипов посмотрел мимо меня и приглашающе поманил:

— Эй, парень, поди сюда!

Подошел Коля, растерянно заглядывая мне в лицо.

— Ты следил за аптекой? — спросил Захаров строго. — Не ври мне, Коля, ты меня знаешь.

Коля снова быстро посмотрел на меня.

— Никак нет, не следил, — ответил он бодро.

— Это по моей просьбе, — перебил я его. — Надо было кое-что выяснить.

— Врать грешно! — погрозил пальцем Архипов, а потом повернулся к Горну: — Вас это тоже касается, господин аптекарь.

— Я не вру, — ответил тот, судорожно сцепив руки. — Мне и в голову не приходило, что он может так меня обманывать!

Архипов снова повернулся к Коле:

— Ну, рассказывай. Пока так, а потом под протокол — если увидел что интересного.

Коля начал неуверенно:

— Да я ничего такого и не видел, Захар Борисович. Стоял в арке напротив, от дождика спасался. Смотрю — странно — вроде не поздно еще, а на двери табличка — «закрыто». Несколько дам под зонтиками подошли. Постояли, посмотрели и прочь пошли. А потом подъехала пролетка вот с этим господином. — Он кивнул головой в сторону Горна. — Он к двери подошел, тоже постоял, потом толкнул дверь и вошел. Минут пятнадцать никого не было, вдруг этот господин выскакивает и бежит куда-то. Мне стало интересно, что произошло. Я — за ним. А он до городового добежал и кричит: убийство! Убили человека, моего помощника, караул! Ну, тут я подумал — надо к Владимиру Алексеевичу мчаться, рассказать. Вот и все.

— Да, да… все верно, — отозвался Горн. — Я помню этого мальчика. Он ко мне приходил от господина Гиляровского пару дней назад, приносил записку.

— Какую записку? — спросил Архипов.

— Просил проверить мои запасы чистого морфина, нет ли недостачи. Я тогда не очень серьезно отнесся к его словам. А зря! Зря!

— Итак, вы приехали… откуда, кстати? — поинтересовался Архипов.

— Встречал на вокзале посылку с травами.

— Что за посылка?

— У меня есть небольшие травозаготовки под Москвой. Присылают ингредиенты каждую пятницу.

— Где?

— По Смоленской дороге, недалеко, там, где Иван Яковлевич Тестов держит свое хозяйство.

Архипов кивнул.

— Я вернулся, — тихо продолжил Горн, — смотрю — табличка «закрыто», все, как и рассказывал этот мальчик… «Закрыто»! Посреди бела дня! Вы понимаете, я рассердился, я подумал, что Мишель… Он человек молодой и… обуреваем страстями иногда.

— Что вы имеете в виду? — спросил Архипов.

— У нас покупают дамы. Среди них есть очень… вольного нрава. Нет-нет, они, как правило, замужние, у нас заведение дорогое. Публика избранная, наша клиентура… Но знаете…

Захар Борисович снова кивнул.

— Где у вас можно уединиться с дамой? — спросил он.

— В лаборатории.

— И вы отправились прямо туда?

— Да.

— Трогали что-нибудь?

— Нет. Я испугался и побежал за городовым.

На двери звякнул колокольчик. Это приехал судебный врач Зиновьев. Он подошел, пожал руку Архипову, мне, а потом Горну.

— Павел Иванович, — сказал Зиновьев сочувственно. — Сожалею… Встретились вот в таких, понимаете ли, обстоятельствах.

Горн кивнул.

— Вам помощь не нужна? Что-нибудь седативное?

— У меня есть, — ответил аптекарь.

— Ах, ну да! Тут же аптека! — отозвался Павел Семенович и обратился к Архипову: — Показывайте, где тело?

Сыщик встал.

— Мне идти с вами? — робко спросил Горн.

— Нет, оставайтесь. Гиляровский, смотреть будете?

— Конечно, — ответил я.

Следуя за Захаром Борисовичем, мы прошли к лестнице, под которой находилась дверь в довольно просторное помещение с двумя окнами, закрашенными белой краской. Стены были выложены кафелем, вдоль них стояли стеллажи с разнообразной медицинской посудой. Везде царил порядок, кроме центра комнаты, усеянного битым стеклом. Возле свалившегося набок белого стола лицом вверх лежал Мишель. Рот его был широко открыт, под головой на паркет натекла небольшая лужица крови.

Доктор поставил стол на ножки, водрузил на столешницу свой саквояж и, щелкнув замками, раскрыл его.

— Нуте-с, приступим к первичному осмотру, — сказал он. — Захар Борисович, позовите кого-нибудь, чтобы записывал протокол.

Архипов крикнул в коридор:

— Новиков, иди сюда!

Явился один из сотрудников Сыскного отделения, которого я не заметил при входе, и уселся за другой конец стола, приготовив бланк протокола и перьевую ручку.

Я присел возле покойника и принялся изучать его лицо.

Зиновьев измерил температуру тела, расстегнул жилет и рубашку и исследовал кожные покровы.

— Итак, — сказал он, — смерть наступила три-четыре часа назад.

Он аккуратно, стараясь не испачкать руки в крови, приподнял голову Мишеля и осмотрел затылок.

— На теменной части имеется рана, нанесенная, судя по всему, вот этим. — Доктор указал на горлышко бутылки, валявшееся неподалеку. Другие осколки вместе с коричневым донышком отлетели почти к стене. Архипов нагнулся и понюхал донышко.

— Водка.

Зиновьев забрал у него донышко и тоже понюхал.

— Нет, не водка. Это спирт, Захар Борисович, вполне уместный в гомеопатической аптеке. Видите цвет и размер бутылки? Это медицинский спирт, а не водка.

— Хорошо, — сказал Архипов.

— То есть он умер от удара? — спросил я.

— Вряд ли, — отозвался Зиновьев. — Рана не опасна.

Я указал на перекошенное лицо Мишеля:

— У него губы в крови.

— Да, это интересно, — сказал Зиновьев, присаживаясь на корточки рядом со мной. — Я бы сказал, что он перед смертью страдал. Но от чего?

— Доктор, а как вы думаете, он действительно был с женщиной перед смертью?

— Сейчас узнаем, — ответил Зиновьев, — Новиков, помоги-ка, братец! Давай спустим с него штаны.

Я встал и отошел к полкам, наблюдая, как доктор вместе с полицейским стягивают брюки с покойного, обнажая его пах. Зиновьев достал из саквояжа лупу и погрузился в изучение открывшейся картины. Мне стало неудобно, и я принялся разглядывать препараты на полках. Впрочем, безрезультатно.

— Неплохо, неплохо, — бормотал доктор.

— Что вы имеете в виду? — спросил сыщик Архипов.

— Ну, органы размножения у молодого человека ярко выражены, дай бог каждому!

— Павел Семенович!

— Увы, следов семяизвержения я не замечаю. Ни малейших. Даже если он вымылся, у него все равно должны были остаться мелкие частицы. Нет, Новиков, давай наденем ему штаны обратно.

Доктор встал, под его ботинками хрустнули осколки стекла.

— Оформим, отвезем его в морг, и тогда я только смогу определить причину смерти. А так — извините, Захар Борисович.

— Хорошо, — кивнул сыщик. — Подожду.

Он нагнулся к телу и стал ощупывать его карманы. В брючном оказался смятый бумажный листок. Архипов расправил его, прочитал и бросил на меня удивленный взгляд.

— Однако! — сказал он.

— Что там? — спросил я.

— Письмо, — ответил Захар Борисович.

— Письмо? Кому?

— Вам, Владимир Алексеевич.

— Мне? Можно?

Сыщик протянул листок бумаги:

— Только верните. Придется приобщить его к делу.

Я прочитал: «Господин Гиляровский! Мне нужно с вами срочно увидеться. Прошу вас! Мне никто не может помочь. В полицию я обратиться не могу, иначе — каторга. Я надеюсь, что вы — честный и умный человек. И вы мне поможете! Если нет — то мне не поможет никто. Я боюсь, что все это плохо кончится. Он может убить меня, как убил того купца. Ведь я тоже виноват в этом. Я пошлю это письмо на адрес редакции — как только вы его получите, сразу приезжайте. Но только, ради бога, ничего не говорите моему хозяину. Я был в клубе и видел вас, но боялся подойти — вы сидели за одним столом с убийцей».

Письмо было подписано «М. Рогаткин».

— Итак? — спросил Архипов.

Я пожал плечами.

— Вероятно, он запомнил меня, когда я приходил сюда говорить с Горном. Я ведь тогда представился и рассказал, где работаю. Может, он слышал обо мне раньше или читал публикации в газетах.

— Да-да, вы же «король репортеров», — едко улыбнулся сыщик.

Я махнул рукой:

— Популярность в нашей работе тоже имеет выгодные стороны, Захар Борисович. Зато теперь круг подозреваемых резко сузился.

— Вы мне не рассказывали про клуб. С кем вы сидели за одним столом?

Я коротко пересказал ему свой поход на концерт хора Кобылиной в Купеческом клубе, однако не стал упоминать свою поездку к старухе и разговор с Глашей Козорезовой. В конце концов, он об этом не спрашивал, да и результаты того разговора пока для меня не представлялись важными.

— Надо бы отвезти вас в Гнездниковский и снять допрос по всей форме, — задумчиво сказал Архипов.

— Как хотите.

Он посмотрел на меня пристально. Я подошел ближе и шепнул так, чтобы не слышал полицейский Новиков:

— Но тогда придется объяснять, почему вы делились со мной информацией по расследованию, Захар Борисович.

Он кивнул:

— Хорошо, успеется еще. Предписываю вам никуда не отлучаться из города до моего особого распоряжения.

— Захар Борисович! А если мне будет нужно?

— Потерпите. Речь о двух убийствах. А их может быть и больше.

— Почему вы так думаете? — поинтересовался я.

Захаров оглянулся на Новикова.

— Чую, — сказал он тихо.

Я кивнул.

На улице мы с Колей взяли извозчика и покатили обратно в Столешников. Дождь стучал по кожаному пологу.

— Теперь рассказывай, — сказал я Коле.

— Я правда не видел убийцу, Владимир Алексеевич, — сказал он тихо, чтобы извозчик не услышал. — Пришел, покрутился. Там напротив есть нотный магазинчик. Девушка молодая, зовут Алевтиной. Разговорился с ней, мол, ищу места. Хочу, мол, устроиться в аптеку, так как раньше в Саратове уже работал.

— В Саратове?

— Ну, это так, для разговору. Спрашиваю — а вот напротив аптека, чья? Кто туда ходит, не нужны ли там работники? А она такая улыбчивая, говорит: там уже есть один такой — Мишель. Но, мол, меня не возьмут, потому что основные клиентки — дамы. А я ростом и видом не вышел. И что, говорю, только женщины? Нет, говорит, бывают и господа, но редко. Хозяин этого нотного магазина, старичок, я его не видел, так что с ее слов только, сказал, что видел одного — шеф-повара тестовского ресторана.

— Кого?

— Ну, шеф-повара Тестова. Он еще удивлялся, Алевтина эта говорит, неужели повара теперь в еду кладут аптекарские травы?

— Интересно.

— Еще она меня чаем напоила, потому как холодно было и я промок. И вот, пью я чай, а сам через витрину на аптеку поглядываю. Она вообще понравилась мне, хорошая такая.

— Аптека?

— Нет, девушка. Продавщица. Все шутила. Мы еще с ней про книги разные разговаривали. Она тоже читать любит. Как раз у нее с собой «Айвенго» Вальтера Скотта была…

Я вздохнул — Коля был знатным книгочеем и часто засыпал под утро с книжкой в руках. Он мог говорить о книгах бесконечно.

— Погоди. Значит, пьешь ты чай, разговариваешь про Вальтера Скотта… Знаешь, я ведь не за этим тебя посылал, чтобы ты с девушками светские беседы вел.

Коля смутился:

— Так ведь холодно было, Владимир Алексеевич. И дождь зарядил. И вообще, я так сидел, чтобы все видеть.

— Ну, и что ты увидел-то?

— А все как описал Захару Борисовичу. Как приехал этот аптекарь. Как он стоял перед табличкой «закрыто», как потом вошел. Я еще удивился — закрыто вроде, а дверь не заперта. А потом, уж как он выскочил, я за ним побежал — только-только попрощаться успел. Но Аля мне говорит — ты еще приходи, поговорим, а то, говорит, тут скучновато бывает. Жаль только, что она старше меня. Но это ведь ничего?

— Ты жениться, что ли, надумал? — спросил я с усмешкой.

— Жениться не жениться, а в гости я бы еще раз сходил, — кивнул Коля.

— Ну, так и сходи. А теперь посиди тихо, дай мне подумать.

Интересный поворот! Что это Михаил Иванович Рыбаков, шеф-повар тестовского ресторана, покупал в аптеке Горна? Помнится, Архипов говорил мне про то, что Рыбаков на допросе недоговаривает. Впрочем, если верить предсмертной записке Мишеля, повар — не убийца, потому что убийца сидел со мной за одним столом. Это либо Чепурнин, либо Патрикеев, либо Горн.

Глава 9

Охотный ряд

Утром, отбившись от очередной плошки с овсяной кашей, я потеплее оделся и поехал к Тверской части, в морг, надеясь, что доктор Зиновьев уже провел вскрытие Мишеля и определил причину смерти. А еще хотелось снова взглянуть на его молодую ассистентку — просто так, из любопытства — не каждый день встречаешь столь хрупкое создание в таких печальных стенах. Но, увы, Любы на сей раз в морге не было, зато я встретил самого Павла Семеновича, который курил в конце коридора, глядя в окно.

— Здравствуйте, доктор, — сказал я, снимая папаху и расстегивая бушлат. — Не помешаю?

— Живые всегда мешают намного больше, чем мертвые, — ответил Зиновьев. — Иначе с чего бы это я здесь работаю?

— Ну, уж потерпите немного. Вы вскрывали вчерашнего продавца?

— Да, — задумчиво произнес Павел Семенович. — Знаете… Это очень интересно.

— Что интересного?

Доктор затянулся папиросой и сквозь дым посмотрел на меня хитро прищуренным взглядом.

— Хотите посмотреть, Владимир Алексеевич? Я все больше убеждаюсь, что вы ходите сюда именно ради зрелищ.

— А где ваша ассистентка? — спросил я, чтобы переменить разговор.

— Вышла. Думаю, она собралась отдаться первому встречному.

— Это с чего бы? — оторопел я.

— Зашивала вашего молодца с Ильинки после вскрытия. Я же вам говорил — его мужское хозяйство выдающееся!

Я невольно представил себе, как Люба в белом халате и прозекторском фартуке отдается первому встречному, но тут же постарался прогнать из своей головы это видение.

— Сегодня у вас какие-то странные шутки, — проворчал я. — Павел Семенович, что случилось-то?

— А? — как будто очнулся Зиновьев. — Простите меня, Владимир Алексеевич, шутки действительно — не того… Просто пытаюсь осмыслить… Вы знаете, что этого парня тоже отравили. И точно таким же морфином.

— Как?!

— А вот так-то. Он умер не от удара, не от удушья, ни от чего другого — а именно от отравления морфином, причем той же степени концентрации, от какой умер и предыдущий мой клиент, не помню уже его фамилии.

— Столяров, — подсказал я.

Удивление быстро прошло — что же, все верно. Мишель хотел указать на убийцу — вероятно, потому, что был связан с ним. Именно он имел доступ к препаратам Горна. То окончание разговора между аптекарем и Архиповым, которое я услышал вчера на Ильинке, подтверждало, что, вероятно, сыщики все же обнаружили недостачу препаратов, что Горн отрицал. Немудрено — с таким заболеванием он скорее всего просто передоверил все манипуляции с ингредиентами своему помощнику.

— Что же, Павел Семенович, вы уже написали об этом Архипову?

— Несомненно.

Хлопнула входная дверь, и в коридоре морга появилась Люба Байсарова — только теперь она была одета в прехорошенькое серое пальто и теплую шапочку с меховой оторочкой. В руках она держала бумажный пакет. Не поздоровавшись со мной, она передала пакет доктору.

— Ваш калач, Павел Семенович. Еще горячий.

— Благодарю, Люба.

И тут черт меня дернул спросить:

— Это вы у первого встречного… э-э-э…

Люба бросила в мою сторону быстрый кинжальный взгляд, а Зиновьев вдруг страшно закашлялся, размахивая рукой — как будто он подавился папиросным дымом.

— Владимир Алексеевич! Думаю, мы с вами закончили. Так что в гости не зову, впрочем, вы и сами придете, когда захотите.

Я коротко поклонился и вышел. Теперь мне предстояло совместить приятное с полезным. То есть отобедать у Тестова и заодно поговорить с шеф-поваром ресторана Михаилом Ивановичем Рыбаковым.

Строго говоря, никакого тестовского ресторана в Москве не было, а был «Большой Патрикеевский трактир» — именно так гласила вывеска здания на Охотном Ряду. А уж пониже нее было написано: «И. Я. Тестов». Начинавший еще половым в московских трактирах, Иван Тестов скопил на чаевых неплохое состояние, подольстился к домовладельцу Патрикееву и основал трактир его имени, скромно приписав внизу свое. Он не просто сохранил традиции трактира русской старообрядческой кухни, но и довел их до такого блеска, что его заведение собирало теперь самые сливки не только общества Первопрестольной — самые богатые, знатные и именитые гости из столицы, Санкт-Петербурга, приезжая в Москву, обязательно ехали обедать именно к Тестову. Почему-то завтраки здесь не пользовались такой популярностью. Ужинали московские гурманы по клубам, а вот обедали либо у Тестова, либо в «Славянском базаре». Ужинали у Тестова в основном театралы, и во время сезонов тут было не протолкнуться от публики во фраках и вечерних платьях. Было, конечно, и много других заведений, но именно таких больше не было во всей России.

Я приехал незадолго до обеденного часа, и поэтому мой Иван сумел найти местечко у подъезда ресторана для стоянки. На первом этаже располагалась старинная, еще патрикеевская блинная, где степенные допотопные купцы поглощали десятки блинов с самыми разнообразными начинками и приправами. Там было тихо, степенно, никакого табачного дыма, никакой музыки. И даже водку там не пили, потому как водка — не лучший спутник блинам. Зато чай носили не просто парами, а чуть не ведерными чайниками. И при этом половой тащил целую стопку полотенец — вытирать вспотевшие шеи и щеки.

Я сдал бушлат и папаху в гардероб, получил латунный номерок, миновал вход в этот нижний зал и взошел по лестнице — не так давно я поднимался по ней, чтобы напроситься в гости к миллионеру Елисееву — тогда он скупил весь тестовский ресторан, чтобы в одиночестве, без чужих глаз отметить высочайшее разрешение на получение ордена Почетного легиона. Теперь же сверху, из ресторанного зала, в центре которого помещался бассейн с живыми стерлядями, доносились звуки чудесного механического оркестриона, исполняющего «Большой венский вальс».

Старший половой Кузьма, с бородой как у Саваофа, приветливо встретил меня и проводил за столик у окна.

— Будете обедать, Владимир Ляксеич? — спросил он. — Или только перекусите?

— Перекушу немного. Вели подать графинчик шустовской рябиновки и пару расстегаев с налимьей печенкой — на закуску. Потом ухи. А на основное — утку с кашей. А про десерты ты теперь, Кузьма, забудь. Я на диете.

Старший половой сочувственно кивнул — мол, все понимаем. На диете — значит, доктора так прописали. Ничего не записывал, потому что все меню Тестова держал в голове и мог о каждом блюде рассказать так, что посетитель, осоловев, иногда и не попробовав, уже лез в кошелек расплатиться за рассказанные Кузьмой блюда.

Я откинулся на спинку стула с легким сожалением, потому что не все из заказанного мне предстояло съесть — ведь я пришел сюда не столько пообедать, сколько вызвать на разговор шеф-повара.

Принесли графин рябиновки с расстегаями — я и не заметил, как проглотил их. А вот когда передо мной появилась тарелка царской ухи, прозрачной и душистой, я приступил к спланированному заранее святотатству. Не вынимая рук из-под скатерти, я вынул из жилетного кармана бумажный сверточек, развернул его и кончиками пальцев подцепил головку таракана с большими усищами, которого вчера мне специально отловил и располовинил Коля. Пока никто не видел, я быстро кинул тараканью голову в уху, а потом ударил по столу ложкой и позвал Кузьму. Тот появился мгновенно.

— Непорядок, — сказал я тихо, чтобы не привлекать других посетителей. — Взгляни-ка, Кузьма, что это плавает у меня в тарелке?

Старший официант склонился над тарелкой и замер. Он, конечно, никак не мог предположить, что тараканью голову в уху подкинул я — ведь за мной такого отродясь не водилось. Бывало, что разные сомнительные личности старались подкидывать в свои блюда разные гадости, чтобы пообедать без платы или даже стребовать с трактира деньги за такое безобразие. Но я же не относился к такому разряду посетителей. Так что моя хитрость вполне сработала — Кузьма оторопел.

— Позови-ка мне, братец, шеф-повара, Михаила Ивановича. Думаю, что мы с ним разберемся, как это попало ко мне в тарелку.

Лицо Кузьмы сравнялось по цвету с белой бородой. Он поклонился и исчез.

Скоро в конце зала появилась обширная фигура Рыбакова — он шел в распахнутом пальто и с кепкой, зажатой в руке, вероятно, тревожный сигнал Кузьмы застал его на выходе. Гладко выбритое лицо Рыбакова заливал пот, а глаза тревожно метались по залу. Наконец он подошел и указал на стул:

— Разрешите?

Я кивнул.

— Что случилось, Владимир Алексеевич? Кузьма сказал какую-то глупость, мол, таракан у вас в тарелке. Этого не может быть, — заявил Рыбаков.

— Все верно. Это я сам его туда подкинул, — спокойно ответил я.

Рыбаков сердито засопел.

— Не понимаю! Как? Зачем?

— Не сердитесь, Михаил Иванович, — примиряющее сказал я, вынимая тараканью головку за длинный ус и смахивая ее под стол. — Мне нужно было выудить вас с кухни, да еще и под надуманным предлогом. Кузьма будет молчать, чтобы не опозорить заведение, а вы потом ему скажете… ну, что-нибудь придумаете.

Рыбаков сердито кашлянул и со злостью посмотрел на меня:

— И к чему все эти тайны мадридского двора?

— Повторяю, мне надо с вами срочно переговорить.

— О чем?

— О ваших походах к аптекарю Горну, — сказал я тихо.

Михаил Иванович просел как плохое тесто. Он даже не побледнел, а посерел. Видимо, было в этих походах к Горну что-то такое, чего он ни в каком виде не хотел бы со мной обсуждать. Поэтому я на всякий случай добавил:

— Про ваши посещения полиция пока не знает. Я ничего не говорил следователю. Но вы сами понимаете, после вчерашнего убийства…

— Убийства? — всем своим обширным телом содрогнулся Рыбаков.

— А вы не слышали? Убили Мишеля, подручного Горна.

— Как? Как убили? — сиплым голосом спросил шеф-повар.

— Не знаю, — солгал я. — Вскрытия пока не проводилось.

— Кто убил?

— О! Ну, это вы, Михаил Иванович, хватанули! Это еще предстоит узнать. Идет следствие. И то, что вас пока снова не вызывали на допрос, это исключительно из-за моей скромности. Уже то, что я вас предупредил, — нехорошо с точки зрения полиции. Так что я оказал вам большую услугу. Теперь и вы окажите услугу мне — расскажите, что вы делали у Горна? Вас все равно потом об этом спросят — если сам аптекарь расколется. А если нет — значит повезло вам.

— И вы напишете обо мне в газете? — спросил Рыбаков.

Я подумал.

— Если вы — не убийца, то могу и не писать. Но пока… в вашем деле есть белые пятна… Я имею в виду эти поездки в аптеку.

Рыбаков огляделся.

— Слушайте, Гиляровский, — сказал он, вытирая пот со лба белоснежной салфеткой, взятой со стола. — Я не могу тут с вами долго сидеть. Сами понимаете — о чем нам с вами говорить в зале? Пара комплиментов, и все. Будет подозрительно, если я вдруг начну вам что-то рассказывать.

— Вы можете, например, рассказать мне ваш знаменитый рецепт двенадцатислойной кулебяки, — предположил я.

Рыбаков поморщился.

— Я собирался на улицу, прикупить кое-что к вечеру. Со мной пойдут двое наших — с корзинами. Давайте так, через полчаса встретимся на Охотном у лавки зеленщика Малофеева. Знаете, где она?

— Да. Почти напротив грота в Александровском саду.

— Точно. Там я отпущу своих работников, и мы, как бы случайно встретившись, пойдем медленно в сторону трактира. Беседуя.

— Хорошо, — согласился я.

Рыбаков встал.

— Но если я вас вдруг не найду у Малофеева, — сказал я, — завтра притащу с собой кулек конского навоза, Михаил Иванович!

— Бросьте! — махнул рукой шеф-повар. — Вы зря думаете, что я скрываю какие-то ужасные тайны. Ничего ужасного. Просто… Я бы не хотел, чтобы про это узнала широкая публика. И особенно… — Он поднял палец, намекая на своего хозяина Ивана Яковлевича Тестова.

Я кивнул.

Через полчаса, съев за счет заведения кашу с уткой и выпив в качестве презента свежей хреновухи, я, застегнув бушлат под самое горло и напялив папаху на брови, вышел из ресторана в серый дождливый день и зашагал в сторону Манежа, около которого и находилась нужная мне лавка зеленщика Малофеева.

Охотный Ряд представлял собой целую улицу тесно стоящих двухэтажных магазинов и лавок, в которых продавались любые продукты, доступные в том числе и небогатым покупателям. Вы могли там купить, например, свежайшую парную телятину, но если у вас не хватало на нее денег, то вам могли продать и требуху — поскольку в мясные лавки Охотного Ряда привозили неразрубленные туши, которые разделывались на задних дворах, недоступных взорам покупателей. Там была изнанка торговли — грязь, вонючие шкуры, бочки с отходами и армии крыс, частенько без какой-либо опаски перебегавших узкие дорожки.

Перед магазинами всегда было полно извозчиков, ожидавших покупателей, — они слонялись возле своих экипажей, что было строжайше запрещено городскими властями, требовавшими, чтобы извозчики терпеливо ждали на козлах, не разговаривая и не закуривая. Между магазинами и этими рядами пролеток оставался довольно широкий проезд, по которому ломовики постоянно подвозили товар, ругаясь на тесноту от палаток, которые владельцы магазинов устанавливали перед своими дверями, чтобы увеличить торговую площадь и приманить простых прохожих. Тут же суетились зазывалы, закутанные по погоде в шарфы и с надвинутыми до глаз картузами: «К нам идите! У нас давеча ветчину покупали! Мадам! Свежих цыплят привезли — нежные, упитанные, вашему хозяину приятно будет-с! К нам зайдите! Третьего дня сметанки у нас брали, небось закончилась — мы свежей нальем! Ложка стоит и не падает, отведайте!» Хватали за рукав, тянули в магазин, а стоило дать от ворот поворот, так могли и в спину плюнуть.

Впрочем, меня тут знали и потому не особо приставали, так что я спокойно дошел до лавки зеленщика Малофеева и принялся ждать тестовского повара. Наконец я увидел, как он важно идет впереди двух работников кухни, которые еле тащили набитые всякой снедью корзины.

— Ба! — крикнул Рыбаков. — Владимир Алексеевич! Какими судьбами?

Он покосился на своих помощников, напоминая, что мы договорились изображать случайную встречу.

— Да вот, гуляю, — ответил я. — Решил прикупить редиски к столу. Жена приболела.

— Редиски! — понимающе покивал головой Рыбаков, а потом повернулся к своим людям: — Все, ребята, тащите на кухню, я тут поболтаю немного и вернусь. Скажите, чтобы быстро все помыли и приготовили для работы.

Когда помощники ушли, Рыбаков кивнул мне приглашающе, и мы пошли под стены Манежа.

— Значит, так, — начал он серьезно, — вас интересует, зачем я ходил к Горну? Владимир Алексеевич, вы ведь не гурман. Не отрицайте, я видел, что вы заказываете. Вы едите много, едите хорошо. Но вы — не гурман. Для вас еда — просто еда.

— Ну… — сказал я, — наверное, да. Я ведь из простых, Михаил Иванович. Да и в жизни мне приходилось питаться чем придется. Я и бурлаком по Волге ходил, редьку с квасом ел, воблу жевал. И в степи табунщиком — конину на костре запекал…

— Из простых, из сложных — это не важно! — ответил, поморщившись, Рыбаков. — Это Божий дар — чувствовать оттенки вкуса! Я вам сразу скажу, чтобы вы не обижались, — добавил он мягко. — Настоящих гурманов в России — раз-два и обчелся. Узнать очень просто — дай одно блюдо с ямайским перцем, а второе — с обычным. И смотри — если тот почувствует разницу — значит, гурман. Если не почувствует — фуфлыжка он, и все!

— Я уж точно не почувствую, — сказал я примирительно. — Мне бы мясца побольше да понажаристее!

— Ну и ладно, — ответил Рыбаков. — И хорошо даже, что вас, Владимир Алексеевич, не беспокоит, например, то, что самое мясцо это в Москве разделывают так, а в Оренбурге вот так. Что у нас тушу разделывают на двадцать шесть разных частей, и каждую — в свою особую готовку, а, например, в Киеве — всего на одиннадцать. Это и не важно. А вот есть люди, которые все это различают — и вкус ямайского перца ни с чем не перепутают, и если в десерт «шодо» положишь не дюжину желтков, а хоть на один меньше, — сразу учуют. Таких людей мало, но готовить для них — истинное удовольствие.

— И в Купеческом клубе есть такие гурманы? — поинтересовался я.

Рыбаков вздохнул:

— Были. Увы, теперь гурманов почти что и нет, а вот амбиции есть. Знаете ли вы про «секретные ужины»?

Я пожал плечами. Хотя в Купеческом клубе я бывал часто и со многими завсегдатаями был хорошо знаком, но далеко не во все секреты меня посвящали, особенно если они восходили совсем к старым временам.

Михаил Иванович остановился и поежился.

— У меня есть еще полчаса, зайдемте — тут позади университета, во дворах, есть маленькая кофейня для студентов. Я вам расскажу по дороге, а потом угощу хорошим кофе. Вы кофе пьете?

— Редко, — признался я. — Как все — чай да водку.

— Зря, — сказал Рыбаков. — Просто вы не умеете его готовить. Так вот, традиция «секретных ужинов» в Купеческом — очень старая. Приглашаются два повара из разных ресторанов. И они готовят нечто… — он щелкнул пальцами, — экстраординарное. А несколько членов клуба оценивают и назначают победителя. Перед каждым «секретным» это жюри вносит в общий котел довольно крупную сумму, которую и выплачивают победившему повару. Именно поэтому все хорошие повара мечтают, чтобы их пригласили на «особый ужин», но и не распространяются среди коллег: такое приглашение — не только шанс выиграть до тысячи рублей за вечер, но и особый знак, принадлежность к касте лучших… Впрочем… все это было, да прошло. Нынешние члены кружка «секретных ужинов» почти ничего не понимают в настоящей кухне. Судят как бог на душу положит. Собираются редко… Раз в месяц. Кстати, завтра как раз…

— Завтра? — спросил я.

Рыбаков печально кивнул:

— Именно поэтому я и заходил давеча к Горну. Видите ли… Вот, кстати, проходите.

Мы остановились у одноэтажного домика со странной вывеской — над дверями к стене большим ржавым гвоздем была прибита студенческая когда-то синяя фуражка. Рыбаков толкнул дверь и прошел вперед. Я — за ним. Внутри стояли несколько столов, покрытых белоснежными скатертями. В дальнем углу за буфетом сидел скучающий половой. У окна с распахнутой форточкой дымили трубками двое студентов.

— По вечерам тут шумно, а сейчас — очень неплохо, — сказал Рыбаков, вешая пальто на крюк, вбитый прямо у стола, вероятно, чтобы студенты не опасались за содержимое карманов своих шинелей. Рядом и я повесил свою одежду.

— Хозяин — настоящий ценитель кофе. Ему привозят особый сорт с Кипра, специальной обжарки.

Он повернулся к половому:

— Эй, Федот Патрикевич! Принеси нам все, что нужно!

— Так что с Горном у вас? — спросил я, усаживаясь на скамью.

— Видите ли, поскольку теперь настоящих гурманов среди участников «секретных ужинов» почитай что и не осталось, то мы иногда прибегаем к разным хитростям — добавляем в блюда разные особые ингредиенты, которые усиливают вкус или же…

Половой принес керосиновую горелку, небольшую кастрюльку с уже налитой водой, немного сахарной пудры на блюдце и мешочек с зернами кофе. Потом на столе появилась ручная мельница и две чашки.

— Спасибо, иди Федот, дреми, — сказал Рыбаков, развязал мешочек и втянул ноздрями запах кофейных зерен. — Ах! Только здесь можно получить эту прелесть!

— Усиливают вкус или же… — подсказал я.

— Или же производят веселящие действия на ужинающих.

— Наркотики? — спросил я.

— Не совсем. В прошлый раз, например, я приготовил оленину в шафране. Шафран используется обычно в малых дозах, потому что положи его больше — и человек умрет. В больших дозах шафран ядовит. Вы знали об этом?

Он аккуратно всыпал зерна в мельницу и начал вращать ручку, перемалывая кофе. Я вспомнил то, что Горн говорил об алкалоидах.

— В больших дозах это яд, а в малых — лекарство?

— Шафран, наверное, не совсем лекарство, хотя Горн, когда я пришел к нему за консультацией, говорил, что у него действительно есть ряд целебных свойств. Но существует грань, когда количество шафрана, положенное в блюдо, еще не смертельно, однако вызывает эйфорию. Да, это похоже на действие наркотика, однако… шафран! Это-де просто приправа. Как и мускатный орех. Только мускатный намного хуже — если положить много мускатного ореха… в общем, я вам сильно не советую этого делать. Ночные кошмары покажутся вам пасторальными картинками по сравнению с ощущениями от слишком большой дозы мускатного ореха.

— Значит, вы ходите советоваться к Горну?..

— О концентрации. И о других веществах, которые можно использовать для приготовления блюд. Кажется, так делаю я один, остальные мои коллеги пока не догадались.

Он поставил кастрюльку с водой на огонь и добавил ложку сахарной пудры.

— И вы не боитесь, что кто-нибудь отравится? — спросил я.

— Нет, — просто ответил Рыбаков. — Дело в том, что сперва я все же сам пробую все, что собираюсь готовить в клубе. Если честно, пару раз я действительно чуть было не погубил… самого себя. Но что такое высокий класс повара? Он как ювелир — учитывает каждую крупинку.

— Никогда не думал, что готовка еды может быть такой увлекательной и… опасной.

— Это искусство, — ответил Рыбаков. — Вот смотрите. Обычно у нас насыпают кофе в джезву, заливают водой и долго греют на огне, пока не поднимется пена. Это восточный способ. Но от этого кофе теряет часть своего аромата — кофе, который только что смололи, пахнет намного приятней, чем тот, который сварили. Смотрите, я налил воду и положил в нее немного сахарной пудры. Никакого кофе! Теперь вода закипает. Однако из-за сахара в ней она закипает позже обычного — ведь теперь это не столько вода, сколько слабый сахарный сироп, а у него температура кипения выше. Теперь мы снимаем наш сосуд с огня и засыпаем туда несколько ложек кофе самого тонкого помола.

Чайной ложкой он всыпал кофе в кипяток и быстро размешал его.

— Вуаля! Мгновенно поднялась шапка пены! Все! Тонко молотый кофе попал в кипящий сироп и моментально заварился, сохраняя весь свой аромат!

Рыбаков разлил кофе по чашкам, и я сделал осторожный глоток.

— Ну как?

— Восхитительно! — сказал я, ничуть не кривя душой. — Крепкий, ароматный, но при этом очень мягкий и без какой-либо кислости. А скажите, Михаил Иванович, какой ингредиент вы будете использовать завтра? Какую приправу? Я никому не скажу.

— О! Это очень редкая вещь! Я заказал ее еще полгода назад — по совету того же Павла Ивановича Горна.

Он залез во внутренний карман и достал оттуда плоскую лакированную шкатулку черного цвета. Поставив ее перед собой на стол, он аккуратно поднял крышку. Там на алой шелковой обивке лежало несколько коричневых полосок какой-то сушеной травы.

— Что это?

— Это японская водоросль «комбу», Владимир Алексеевич.

— И что? — спросил я. — После нее какие-то видения начинаются?

— Нет, — улыбнулся пухлыми губами Рыбаков. — Если истереть эти волокна в порошок, а потом посыпать любое блюдо, то вкус его многократно увеличивается. Простой антрекот, посыпанный порошком «комбу», начинает доставлять вам райское блаженство, и вы просите еще антрекота. И еще, и еще! Вы убеждены, что никогда и ни у кого не ели подобных восхитительных антрекотов!

— Ага, — сказал я, — если начать поставлять из Японии эту водоросль в огромных количествах, то можно кормить народ любой дрянью, а он будет только лопать и просить еще!

— Надеюсь, что этого никогда не будет, — печально сказал Рыбаков и захлопнул крышку коробочки. — Потому что тогда наша профессия будет никому не нужна. Зачем стараться готовить изысканные блюда, если можно просто протереть через сито немного такой водоросли, и любая стряпня станет райской амброзией. Так что, Владимир Алексеевич, я держу в руках настоящий яд. Но это яд не для человека, а для целой профессии. Дай бог никому не придет в голову наладить торговлю усилителем вкуса «комбу»!

— Где вы будете собираться завтра? — спросил я, допивая кофе.

— Вы хотите прийти?

Я кивнул.

— Для этого нужна рекомендация одного из участников «секретных ужинов».

— Патрикеев Матвей в них участвует?

Рыбаков кивнул.

— А сам Горн?

— Да.

— Но он ведь знает?..

Рыбаков пожал плечами:

— После каждого выигрыша я выплачиваю ему гонорар за консультацию.

Я хмыкнул — все-таки умеют люди ловко устраиваться!

— Думаю, проблем не будет.

Глава 10

Секреты мертвеца

Я взял извозчика и поехал в аптеку Горна на Ильинку — хотя можно было дойти пешком, однако погода не благоприятствовала пешим прогулкам. Скоро пролетка остановилась у знакомой мне теперь двери с табличкой «закрыто». Я расплатился, подошел к двери и принялся звонить. Никакого ответа. Я перешел на другую сторону улицы и задрал голову, чтобы посмотреть на окна верхних этажей — очень часто аптекари жили над своими заведениями, покупая или снимая квартиру в том же здании. Но окна были плотно зашторены. Вдруг сзади я услышал приятный женский голосок:

— Господин, не угодно ли чего? Заходите!

Я оглянулся. В дверях небольшого нотного магазина стояла миловидная юная девушка в темно-синем платье и с русыми волосами. Ее серые глаза смотрели прямо на меня, а пухлые губки улыбались.

— Должно быть ты — Алевтина? — сказал я.

Глаза девушки тут же округлились от удивления.

— Откуда вы знаете?

— Мой секретарь, Коля, недавно тут был, и ты напоила его чаем. Он еще спрашивал про вот эту аптеку.

— А! — Девушка зарумянилась. — Был такой мальчишка.

— Не такой уж он и мальчишка. Ему уже пятнадцать. Не думаю, что ты намного его старше.

— Намного! — серьезно ответила девушка. — Мне восемнадцать. Будет через месяц.

— Тебе не холодно? — спросил я.

— Немного, — призналась Алевтина. Голос у нее был красивый — округлый и мелодичный.

— Может, ты и меня чаем угостишь? Я, кстати, тоже этой аптекой интересуюсь. Вернее, аптекарем.

Девушка кивнула и отошла в глубь магазина, приглашающе кивнув мне.

Внутри на стеллажах стояли плотными рядами нотные тетради и журналы. В дальнем углу чернело пианино с белой кружевной салфеткой на верхней крышке. В другом углу — стол с парой венских стульев и кассовой книгой. На подоконниках несколько раскрытых в сторону улицы нот перемежались с цветами в горшках. В общем, милая культурная обстановка, в которой чувствовалась уверенная женская рука.

— А хозяин твоего магазина…

— Владимир Петрович? Он, как правило, сидит наверху и спускается только к особым клиентам.

— Ага!

— Хотите чаю? — спросила Алевтина.

— На самом деле нет. Только что выпил прекрасный кофе по особому рецепту. Значит, хозяин наверху, а ты здесь — внизу распоряжаешься?

— Да, — скромно ответила Алевтина. — Снимайте ваше пальто, вешалка там, у двери.

Я снял бушлат и папаху и подсел к столу. Вероятно, именно здесь сидел и Коля — с этого места открывался хороший вид через витрину прямо на дверь магазина. Однако верхние этажи отсюда были не видны.

— А Павел Иванович Горн — он тоже живет над своей аптекой? — спросил я.

— Павел Иванович? Да. На втором этаже.

— А сейчас он здесь?

Девушка подошла к витрине и сквозь нее посмотрела вверх. Но, как и я чуть раньше, она не увидела ничего особенного.

— Не знаю, — сказала она, возвращаясь, — сегодня я его не видела.

— А ты знаешь, что тут произошло вчера?

— Так, в общих чертах… Говорят, что-то случилось. Наверное, кража. Приезжала полиция. Но я рано ушла — больная сестра вызвала меня запиской. А что?

— Ты ничего не знаешь про убийство? — удивился я.

Алевтина вдруг побледнела.

— Убийство? Кого убили? Кого-то из прохожих? Из покупателей? Неужели самого Павла Ивановича?

Я вдруг остановился ошарашенный. Она не назвала имени Мишеля! Я уже замечал, как, узнавая страшные известия, мы до последнего не хотим верить, что они касаются нас самих или наших близких. Наш разум предлагает самые различные, самые фантастические варианты, лишь бы не допустить мысль о том, что опасность коснулась дорогого нам человека.

— Убили молодого человека, — медленно сказал я, исподлобья наблюдая за Алевтиной, — Мишеля, продавца аптеки.

Девушка застыла, ее тело словно окаменело, дрожала только нижняя губа.

— Нет! — вдруг громко крикнула она. — Нет!

Вскочив, она бросилась к двери — я выставил руку, чтобы поймать ее, но она с силой отбросила мою руку, толкнула дверь, перебежала через улицу, толкнув спешащего куда-то молодого мужчину с портфелем, подбежала к двери аптеки, начала колотить в нее кулачком, крича:

— Миша! Миша! Открой!

Я выскочил за ней и успел поймать оседающее тело у самой земли. Кое-как поставив на ноги рыдающую девушку, я вернул ее в магазин и усадил на прежнее место, где она сжалась маленьким комочком. Мужчина с портфелем сунулся было в двери, чтобы устроить скандал, но я рявкнул на него, и он поспешил скрыться.

— Ну, прости меня, дочка, прости, — бормотал я. — Не знал, дурак…

В этот момент послышался скрип ступеней, и из-за угла вышел старик в сером халате и круглых очках на пористом красном носу. Под носом спускались к подбородку длинные желтые усы. Старик грозно хмурил брови. В руке у него была кочерга.

— Эй, вы! — грозно сказал он сиплым голосом. — Вы что творите! Зачем обидели мою Алю? Уходите, а то…

Я встал.

— Владимир Петрович? Моя фамилия Гиляровский. Я виноват, конечно. Вот, рассказал девушке про вчерашнее убийство и никак не предполагал, что она…

— Ох, молодой человек, — старик осуждающе покачал головой. — Что же вы наделали. Я молчал, все думал, как бы половчей сказать, а вы…

— Вы знали? — всхлипывая, спросила Алевтина.

Он поставил кочергу в угол, подошел и погладил ее по голове.

— Знал, девочка, знал. Но не стал тебе говорить, прости. Думал, как бы половчей…

— Простите меня, — снова сказал я девушке.

Она кивнула, не отнимая рук от лица.

— Иди наверх, полежи немного, — предложил старик. — А я тут поговорю с господином Гиляровским.

Алевтина медленно встала и ушла. Старик сел на ее место, вынул из кармана халата короткую трубку и, чиркнув спичкой, разжег ее.

— Так у них была любовь, — тихо сказал я.

— Ну… у него — не знаю, а у нее — да. Мы же тут живем маленьким мирком. Окна выходят на улицу. Так что все видно. Она к нему через черный ход бегала.

— А где этот черный ход?

— Там справа арка. В нее заходите, и налево. Почему интересуетесь?

Я вынул свою визитную карточку и передал старику. Тот сдвинул очки к кончику носа и прочитал.

— А, теперь понятно. Владимир Алексеевич, зря вы вот так-то, по-медвежьи…

— Зря. Только поймите и меня. Я веду расследование, пишу большой материал для газеты.

Старик помолчал.

— Это про его делишки, что ли?

Я насторожился:

— А какие именно делишки?

— Не про них? — спросил старик.

— Про отравление в Купеческом клубе коннозаводчика Столярова. А что за делишки?

Старик пожал плечами:

— Стоит ли теперь-то? Де мортус аут бене, аут нихиль.

— Латынь? Не силен.

— О мертвых либо хорошо, либо ничего, — ответил старик.

— Согласен. Но только не в этом случае. Убийца Столярова на свободе. И, кстати, возможно, что он же убил и Мишеля. Почерк убийства схож. Так что лучше узнать о мертвом пусть и плохое, но то, что поможет найти душегуба.

— «Почерк убийства»! — насмешливо сказал старик. — Ох уж мне эти новые словечки и выражения! Разве может быть у убийства почерк? Поверьте человеку, который всю жизнь переписывал ноты.

— Но разве их не печатают?

— Печатают модную дрянь. Романсы, песенки, куплеты. Вальсы и танго. А вот настоящие произведения старых мастеров… Увы… Настоящей музыки в этом мире почитай что и не осталось. Одни частушки и канкан.

— Так что за «темные делишки»?

Старик обернулся.

— Аля! — крикнул он. — Ты как там?

В ответ — ни звука.

— Пойдите посмотрите, не стоит ли она на лестнице, — прошептал мне старик. — Не хочу, чтобы она слышала.

Я осторожно встал, чтобы не скрипнуть паркетом, и на цыпочках подошел к углу, за которым начиналась лестница наверх. Потом вернулся:

— Нет ее.

— Хорошо, — сказал старик и поманил меня рукой, чтобы я пригнулся к нему поближе.

Положив трубку на стол, он заговорил вполголоса:

— Этот Мишаня, черт бы его побрал, пока Павел Иванович отлучался, как правило по вечерам, приторговывал какой-то дрянью.

— Почему вы так думаете? — тоже вполголоса спросил я.

— Я же наверху сижу, у окошка. Там светлее переписывать. И электричество тратить не нужно. Так вот, несколько раз по вечерам, когда Павла Ивановича не было, в аптеку заходили двое. Один по виду — «вечный студент». Хотя, может быть, и не студент он вовсе. Волосы длинные, фуражка и пальто длинное, похожее на шинель. А второй — как боров — здоровый, бритый, без шапки. Ну, то есть совершенно не похожие на обычную клиентуру. Зайдут, побудут немного, а потом уходят. И каждый раз перед их уходом Мишель выглядывает первым и осматривается — как будто смотрит, нет ли какой опасности на улице.

— Что же они там делали? — задумчиво спросил я.

— Вот! — Старик стукнул чубуком трубки по столу. — Вот! А однажды Аля ушла пораньше, и я сидел здесь. Дело было к вечеру. Я уже собирался закрываться, как вдруг эти двое вваливаются в дверь, и «студент» говорит, мол, здорово, папаша, извини, мы ненадолго. Я, честно говоря, испугался, но виду не подал. Сижу вот на этом самом месте, перечитываю партитуру клавесинных сочинений Баха… ну, это детали… а сам поглядываю краем глаза в витрину и вижу, как по улице проезжает конный разъезд полиции. Вот, думаю, кто вас, голубчиков, спугнул. И прямо напротив моих дверей патруль останавливается и один из господ полицейских заглядывает ко мне через витрину. Смотрит на меня. Я — на него. А эти субчики у двери прижались, чтобы их с улицы не было видно, и так показывают мне — мол, молчи, не выдавай нас. Я плечами пожал и снова принялся читать. Только смотрю, один из них руку поднимает, думает, я не вижу, и на косяк двери что-то кладет. Тут дверь открывается и входят двое полицейских. Видят они этих и говорят, мол, пройдемте с нами, господа хорошие, проверим ваши документы. И увели их.

— А что он положил? — спросил я.

— Вот! И мне интересно было. Увели их, а я — шасть к двери, стул поставил, взобрался, смотрю — флакончик стеклянный с какой-то жидкостью. Отнес я его к себе наверх — думаю, если вернутся эти двое, отдам от греха подальше, а только на двери ему лежать не надо — вдруг упадет в неловкий момент… сами понимаете.

— Пришли они за флаконом?

— Больше не видел, — сказал старик, откидываясь на спинку стула. — Наверное, водились за ними какие-то грешки. И пошли они по Владимирскому тракту в места отдаленные.

— А пузырек этот все еще у вас?

Старик кивнул.

— Дайте мне его, я на экспертизу отнесу к полицейскому доктору. Узнаем, что в нем. Это может оказаться важным.

Старик, не говоря ни слова, встал и пошел наверх. Он возился долго, все это время я посматривал через витрину на двери аптеки. Мимо проплывали зонты прохожих, потом прошли мастеровые с лестницей. Наконец старик вернулся и выложил на стол флакон, похожий на те, что я видел в аптеке. Жидкость внутри была прозрачной и похожей на обычную воду.

— Вот. Возвращать не надо. Если за ним вернутся, скажу, что его забрали полицейские.

— Спасибо. А вот еще вопрос. К Горну, как правило, приходили женщины. Но бывали и мужчины. Вы кого-то узнавали из них?

— Как же! — ответил старик. — Михаил Иванович Рыбаков иногда захаживал. Я все удивлялся, что ему надо? Вроде он повар у Тестова.

— А его вы откуда знаете? — спросил я.

— Рыбакова? Почитай сто лет как знакомы! Я ведь раньше пианистом был, играл в разных залах, публику развлекал и сам зарабатывал. Он тогда только начинал карьеру — у самого Оливье в «Эрмитаже» поваренком служил. Руку набивал — за гроши. Жил и спал там же, в подсобке, рядом с ящиками. Очень музыку любил — бывало, сбежит с кухни, сядет у рояля и слушает. А несколько лет назад мы с ним столкнулись на улице. Конечно, уже не тот тонкий паренек — раздобрел так, что я его и не узнал. А он вспомнил меня. Где, говорит, играете, Владимир Петрович? Послушать, мол, хочу, юность свою вспомнить. А, говорю, где мне играть? Вот, — он поднял распухшие от старости пальцы, — испортился я. Торгую теперь музыкой. Нотами, то есть. А я, говорит, теперь у Тестова шеф-поваром. Приходите, говорит, угощу вас. Денег не возьму. А за былые минуты наслаждения, говорит, накормлю самыми изысканными разносолами.

— Пошли? — спросил я.

Старик махнул рукой.

— У меня и костюма приличного сейчас нет. Да и не ходок я.

— А на Смоленке в трактирах вам случайно не приходилось играть?

Старик покачал головой:

— Уже и не помню. Давно все это было.

— Не знаком вам певец Фомичев Александр?

— Как же! Слушал я его! Прекрасный был голос. Музыкально одарен он был чрезвычайно! Но, чай, умер уже?

— Нет, жив, хотя и не поет. Выпивает сильно.

Старик вздохнул:

— Вот и Павел Иванович… Он ведь хороший человек и умница. Такая голова! В травах он — профессор! Про каждую былинку может часами рассказывать — и все так не скучно, что сидишь и слушаешь, и оторваться не можешь. А ведь пьет он страшно!

— Он у себя в аптеке пьет? — спросил я.

— Нет! Есть у него пара дружков. Один такой важный, все с сигарой ходит. Богатый человек. А второй — здоровый, на богатыря похож. Но не на Илью Муромца, а скорее на Алешу Поповича. Веселый такой, шумный! Зимой ходит в шубе нараспашку, шапка — набекрень, а то и вовсе простоволосый.

— Патрикеев, — сказал я.

— Быть может. Вот он частенько приезжает в пролетке, забирает Павла Ивановича с собой и увозит куда-то. А потом уже приезжают они, так этот самый…

— Патрикеев?

— Да. Они с кучером вдвоем Павла Ивановича с черного хода затаскивают. Специально к арке поближе встают, чтобы прохожие не видели. Но я-то сверху все вижу — мертвецки пьяненький Павел Иванович. Жаль, конечно, недолго он продержится таким макаром-то!

Я встал.

— Спасибо вам, Владимир Петрович. И еще раз извините за Алевтину. Она вам родственница?

Старик снял очки и протер корявыми пальцами слезящиеся глаза.

— Нет. Я еще девчонкой ее на улице подобрал. Она тут неподалеку милостыню просила. Хорошая девочка, думаю, мне в помощницы такая нужна. У нас ведь тоже в основном дамы покупают. Да… Хорошая девочка. Но обманщица. Сестра, говорит, болеет, пустите меня, Владимир Петрович. Откуда у тебя сестра, спрашиваю? Никогда не было, а тут возникла вдруг. А она — пустите, надо! А я вот что скажу — понесла она от Мишеля этого. И ходила к бабкам плод вытравливать, бедняжка. Я человек старый, много чего видел, много что знаю. Ну, я ей ничего не сказал — это ее судьба, что тут… А еще и это убийство. Ну, ничего, время пройдет, раны залечатся, найдет себе хорошего парня, может, еще и замуж ее выдам. А потом и магазин этот отпишу по завещанию. Вы идите, господин Гиляровский, не слушайте мою болтовню, я так могу до второго пришествия рассусоливать. А если еще будут вопросы — приходите к старику.

Я попрощался, положил флакон в карман, оделся и вышел на улицу.

Итак, аптека по-прежнему была закрыта, но я нашел арку, о которой говорил старик, прошел ее насквозь и свернул налево. Там действительно была дверь. Я потянул за ручку, опасаясь, что она заперта изнутри, но ничуть не бывало, дверь с легким скрипом открылась. На небольшой лестничной площадке стояло несколько завязанных бечевкой мешков, а дальше наверх вела деревянная лестница, крашенная коричневой краской. Еще одна дверь вела, вероятно, в аптеку, но я сразу направился наверх, в квартиру Горна.

На лестнице было темно, и я решил зажечь спичку. Вынул коробок, чиркнул спичкой, но она, едва загоревшись, тут же погасла. То же самое — со второй спичкой. Загорелась только третья. Я поднес коробок к огоньку и увидел на нем надпись: «Фабрика М. П. Патрикеева». Ого! Ну и дрянь же спички у вас, Матвей Петрович! Третья спичка погасла, догорев только до середины лестницы. Я бросил ее и зажег новую. Так, потратив еще три или четыре спички, я добрался до второго этажа и уперся в новую дверь, оклеенную старыми выцветшими обоями. Толкнул ее, и, о чудо, она открылась. Я попал в небольшую кладовку, заваленную ящиками, какими-то старыми абажурами, сломанными стульями и пыльными пачками газет. Оттуда — в кухню с металлическим рукомойником, чугунной плитой и грудой грязных тарелок. Здесь пахло пережженным салом. Следующая дверь вела в гостиную — небольшую, с плотно занавешенными окнами — которые я видел с улицы. У дальней стены на грязно-бордовой софе полулежал Горн и храпел. На полу перед софой стояло несколько коньячных бутылок. Я подошел, поднял бутылки и просмотрел этикетки. Это все были дешевые сорта. Горн спал, приоткрыв рот, а щеки его казались темными провалами.

— Павел Иванович, — позвал я. — Проснитесь!

Мои слова не произвели никакого действия на спящего аптекаря. Я наклонился и потряс его за плечо:

— Павел Иванович!

Горн дернулся, открыл глаза и с ужасом уставился на меня.

— Я Гиляровский.

Горн рывком сел на софе и стал шарить руками по обивке. Он пытался что-то сказать, но язык не слушался его.

— У вас было открыто. Я пришел с черного хода — там все двери чуть не нараспашку. Зря вы так не бережетесь, тут же недавно вашего помощника убили.

Горн сглотнул и потянулся за бутылкой около софы. Нащупав горлышко, он схватил ее, посмотрел — там оставалось совсем немного пойла. Потом прильнул к бутылке и, допив, бросил ее рядом с собой.

— Фу! — сказал он, отдуваясь. — Какого черта, Гиляровский! Как вы сюда попали?

— Я же говорю — двери с черного хода были открыты. Это очень неосторожно.

— А! — Он вяло мотнул головой. — Не все ли равно!

— У меня к вам несколько вопросов, господин Горн, — сказал я, оглядываясь. Наконец я заметил кресло, подтащил его за спинку поближе к софе и сел, не раздеваясь.

— Боже! — простонал Павел Иванович. — Вы когда-нибудь оставите меня в покое? Вам что, мало того, что случилось с Мишелем?

— Вы знаете, кто его убил? — спросил я прямо.

Он пожал плечами и снова начал шарить среди бутылок под своими ногами. Наконец нашел почти полную.

— Хотите выпить? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Пока нет.

— Как хотите.

Горн приложился к бутылке. Я боялся, что, как все алкоголики, он стремительно опьянеет и не сможет связно говорить. Я встал, подошел к окну и слегка отодвинул одну из штор. Тусклый свет попал на лицо аптекаря, и он мучительно поморщился.

— Что это вы тут распоряжаетесь, как у себя дома? — спросил Горн заплетающимся языком. — По какому такому праву?

Я подошел и отобрал у него бутылку.

— Дай сюда! — потребовал он.

— Не дам. Сначала ответь на вопросы.

— К черту тебя!

Он снова начал перебирать бутылки, но они оказались пусты. Я взял двумя пальцами за горлышко ту, что отнял у Горна, и покачал прямо перед его лицом.

— Павел Иванович, ответьте на мои вопросы, а потом я уйду, как и появился, и оставлю вас наедине с вашим пьянством. По мне, так пейте, сколько влезет, но помогите мне найти убийцу. Вы знаете, что Мишель втайне от вас приторговывал какими-то препаратами?

— Теперь знаю, — сказал Горн, неотрывно следя за качающейся перед его носом бутылкой. Он попытался даже поймать ее, но я убрал руку. — Не мучайте меня.

— Теперь знаете?

— Да, полиция заставила меня проверить уровень хранившихся препаратов.

Я извлек из кармана флакон, полученный от продавца нотного магазина, вытащил пробку и протянул Горну:

— Что это?

— Дайте понюхаю.

Я поднес флакон к его носу. Горн втянул воздух и поморщился:

— Наверное, морфин. Его больше всего пропало.

— Это тот же морфин, которым отравили Столярова?

Горн снова поморщился:

— Откуда я знаю? Тот или не тот? Неважно. Гиляровский! Ну, я очень вас прошу! Перестаньте надо мной издеваться, отдайте коньяк! Ну, я прошу вас по-человечески!

Он вдруг рванулся в сторону бутылки, пытаясь выхватить ее у меня, но я легонько прижал его свободной рукой, и аптекарь, немного потрепыхавшись, обмяк.

— Какая же ты сволочь, Гиляровский! А еще интеллигентный человек!

— Это тот же морфин?

— Да не знаю я! — закричал Горн. — Это пусть полиция определяет.

— Какие еще препараты пропали?

— О боже! — взвыл Горн. — Не помню! Забыл!

— Как вы могли забыть? — пораженно спросил я. — Ведь это все случилось вчера.

— Вчера, сегодня, какая разница!

Я качнулся на кресле назад и дотянулся до стакана, стоявшего на журнальном столике. Стакан был покрыт какой-то высохшей пленкой, но вряд ли Горн в его нынешнем состоянии обратит на это внимание. Я плеснул немного коричневой жидкости из бутылки в этот стакан и протянул аптекарю.

— Вспоминайте, какие еще препараты пропали?

Горн принял стакан трясущимися пальцами и начал пить, стуча зубами о стекло. Потом выдохнул и наморщил лоб.

— Никотин. Атропин. И еще — цианистый калий.

— Зачем вам цианистый калий? — спросил я удивленно. — Это же ни в каком случае не лекарство.

— Это против крыс, дурень, — ответил Горн и хитро прищурился. — А ты что, думаешь, это я отравил Столярова?

— И Мишеля, — спокойно добавил я.

— Мишку? — удивился Горн. — А разве его тоже отравили?

— Да. Пристукнули бутылкой сзади, а потом влили отраву в рот. Морфин.

Горн сплюнул и попал себе на брюки. Потом попытался руками вытереть плевок, но бросил это занятие.

— Папиросы есть? — спросил он, соловея.

— Не курю.

Он жеманно вздохнул.

— Зря.

Его совершенно ничего не трогало. Горн медленно, но верно уплывал в страну, где все было приятным и уютным, но где под бархатным травяным ковром таились страшные бездны, полные пауков и скорпионов.

— В каких отношениях Патрикеев и Чепурнин? — спросил я.

Горн помотал головой:

— В… в… дружеских.

Я снова подвесил бутылку у него перед лицом.

— И последнее. Завтра в клубе будет «Секретный ужин». Я приду. И вы поручитесь за меня. Понятно?

Горн кивнул и схватил бутылку.

Я встал, понимая, что завтра он, возможно, и не вспомнит о моем посещении. Ничего, я ему помогу вспомнить.

Выйдя на улицу, я немного постоял, отыскивая взглядом какую-нибудь пролетку. Пришлось ждать не менее четверти часа, прежде чем одна из них проехала мимо. Сев в нее, я приказал везти меня в редакцию «Вечернего листка». Я надеялся, что успею дать объявление «Ищу Тайную обитель. В.Г.». Год назад я дал себе слово, что никогда не воспользуюсь помощью этого человека, но теперь обстоятельства требовали быстрых действий, на которые у меня, судя по всему, не оставалось времени. Слишком много ядов пропало из аптеки Горна.

Глава 11

Тайная обитель

Ответ пришел утром, когда я умывался. В дверь позвонили, и Маша пошла открывать, но на площадке никого не оказалось — только на полу перед дверью лежал конверт, подписанный — «Для В.Г.»

— Это точно тебе, Гиляй, — сказала Маша, передавая мне конверт.

— Спасибо, — промычал я, вытираясь полотенцем. Запахнув халат, я понес конверт в кабинет, где сел в кресло и распечатал письмо. Внутри лежал листик бумаги с красиво выведенной строчкой, всего четыре слова: «Вас ждут на улице». Я сказал Маше, что должен уехать. И буду в разъездах весь день до ночи. Оделся и, спустившись вниз, вышел на улицу. Там, рядом с моим Водовозом, стояла черная карета с занавесками на окнах. На козлах сидел кучер, который указал мне на дверцу своего экипажа. Иван проводил меня недоуменным взглядом и даже собирался что-то крикнуть, но я приложил палец к губам, открыл дверь кареты и спросил:

— Глаза завязывать будете?

— Нет, — ответил мне молодой человек в приличном коверкотовом пальто. — Можно даже занавесочку отдернуть. Нам теперь скрывать нечего.

Когда я последний раз его видел, этот парень был похож на студента, осужденного за политические прокламации, — он носил старые свитера и, возможно, никогда не пользовался расческой, запуская в свою шевелюру красные от холода пальцы.

— Вас не узнать, — сказал я, садясь напротив. — Вы теперь выглядите как банковский служащий. Если бы не этот шрам на щеке…

— Все так и есть, — весело ответил молодой помощник Карпа Уралова. — Только не банковский, а страховой.

Я вспомнил, как его зовут — Андрей Хазаринов. В этой троице он был самым молодым. Второй… запамятовал его имя, был почти стариком, калекой. Правой руки у него не было, а пальцы левой скрючила какая-то болезнь. Помню его стрижку почти под ноль, висящие казацкие усы и трубку. Ну, а самым главным среди них был Карп Семенович Уралов, бывший владелец «фабрики» — мастерской по подделке документов. На самом деле его звали Сергей Красильников, но он давно отказался от этого имени. Бывший студент-революционер, он предал своих товарищей и стал осведомителем Особого корпуса жандармов. Думаю, он был бы не в восторге, если бы товарищи узнали такую пикантную подробность. Уралов отпустил шкиперскую бороду и одевался как американец с карикатуры — клетчатые жилеты, пиджаки с накладными плечами и грудью, но ничего забавного в нем не было. На самом деле Уралов наживался на информации. Каждый день он с помощниками прочитывал и систематизировал десятки газетных материалов, собирая досье на людей, которых можно было бы шантажировать. Уралов утверждал, что если внимательно читать газеты, то можно получить любую информацию, и я был с ним в этом согласен. Год назад Уралов крайне некрасиво повел себя со мной, а под конец даже обнаглел настолько, что предложил работать на него. Когда же я отказался, он начал утверждать, что я передумаю, и для этого оставил способ связи — через газетное объявление.

Конечно, я вовсе не собирался принимать приглашение Карпа Семеновича о работе, но в нынешних обстоятельствах только он мог помочь мне с быстрым сбором информации. Я же хотел просто купить у него эту информацию.

— И куда же мы едем? — спросил я у Хазаринова.

— В контору, — ответил тот беспечно.

— В контору? — удивился я. — В прошлый раз Карп Семенович намекал, что вы собираетесь устроить некую тайную обитель. Логово. А теперь — контора!

— А! — досадливо махнул рукой молодой человек. — У вас устаревшие взгляды на логова. Ничего, ехать нам недалеко, сами все увидите.

Я отдернул занавеску и начал смотреть на улицу. Карета ходко и плавно шла на рессорах, почти не подпрыгивая на иногда попадавшихся плохо уложенных булыжниках.

Мы поднялись вверх по Тверской, не доезжая до Триумфальной арки, свернули влево и узкими улочками поехали в сторону Грузинского Вала. Остановились перед большим домом, над первым этажом которого помещалась солидная вывеска: «Уральская страховая компания».

— Приехали, — сказал Хазаринов.

— Ну, вы даете! — удивился я. — Вот так, не скрываясь!

— Мы теперь на легальном положении, Владимир Алексеевич, — сказал молодой человек. — Масса преимуществ. Да и заработки совсем другие, не то что раньше.

— А на чем зарабатываете? — спросил я.

— Это пусть вам Карп Семенович расскажет. Лично, — ответил Хазаринов и открыл дверь. — Прошу к нашему шалашу.

Изнутри «шалаш» был обставлен хорошей английской мебелью. На стенах висели пейзажи с дикими горами.

— Что за горы? — спросил я.

— Как же! Урал-батюшка! — весело ответил мой провожатый.

— Ага! — кивнул я.

Хотя, если честно, я пока ничего не понимал. У противоположной стены стояла небольшая конторка, за которой сидела миловидная барышня.

— Андрей Антонович! — улыбнулась она. — Вы уже вернулись? Сейчас доложу!

Она встала, демонстрируя изящную фигурку с удивительно большой грудью, и вышла в дверь позади себя.

— У вас работают девушки? — удивился я.

— Да, — кивнул Хазаринов. — Мы тут без предубеждений. И знаете — они прекрасно справляются, причем за небольшую плату. А главное — от клиентов нет отбоя.

Вероятно, кабинет Уралова находился неподалеку, потому что девушка скоро вернулась.

— Карп Семенович просит вас, — сказала она. — Прошу за мной.

Я послушно пошел следом, стараясь не пялиться слишком уж откровенно на ее удивительно подвижную филейную часть, которую юбка не скрывала, а скорее подчеркивала. Понятно, что дорогу я не запомнил, а очнулся только у резной деревянной двери, изображавшей какой-то северный пейзаж. Вероятно, что-то уральское. Девушка налегла на ручку, отчего ее тело напряглось. И не только оно, кажется. Тяжелая дверь открылась, и передо мной, как в вертикальной раме, представился роскошный ковер на полу, огромный стол с письменным прибором из малахита, портрет е.и.в. Николая Александровича, виденный мной в прежнем обиталище этой шайки, и непосредственно сам Карп Семенович Уралов в прекрасном костюме, сидевший в покойном кресле.

— Эффектно? — крикнул мне Уралов из глубины своего кабинета.

Я вошел, увидел огромные окна, занавешенные светлыми шелковыми портьерами, диван, камин, в котором могла бы жить небольшая семья, и отдельно стоявший круглый стол с кожаными креслами.

— Садитесь туда, — сказал Уралов. — Нинель, принеси нам чаю. Или хотите что покрепче?

— Ничего от вас не хочу, — ответил я, погружаясь в кресло и прикидывая, как же я отсюда буду вставать?

— Вы прямо как граф Монте-Кристо, — сказал Карп Семенович, вставая и выходя из-за стола, — читали?

— Вы имеете в виду, что он следовал обычаю — ничего не есть и не пить в доме врага? — спросил я. — Совершенно точно.

Уралов сел в кресло напротив меня и, прищурившись, стал разглядывать.

— Однако странное вступление для человека, пришедшего наниматься на работу.

— Я не наниматься к вам пришел, Красильников, — сказал я решительно. — Мне нужна информация. И я готов за нее заплатить в разумных пределах, конечно.

— Во-первых, — ответил Карп Семенович, — забудьте фамилию Красильников. Еще раз упомянете ее и — все, мы с вами распрощаемся навсегда. А вам сейчас, как я понимаю, это будет некстати. Во-вторых, мне очень жаль, что вы так и не пришли к разумному и очень… очень выгодному решению сотрудничать с нами. Тем более посмотрев, как мы тут обустроились.

— В-третьих, — перебил я его, — уверен, что вы по-прежнему занимаетесь такими вещами, которыми я брезгую.

— Это вы зря, Владимир Алексеевич. — Уралов откинулся на спинку кресла и выставил вперед свою шкиперскую бородку. — Мы теперь — птицы очень большого полета. Вернее, я — птица большого полета. Остальные — это мои крылья, лапы, хвост и даже клюв. Не хотите стать клювом — пожалуйста. И без вас есть кому клевать. Но вы были бы прекрасным крылом. Мощным, так сказать, полностью оперенным! — Он вдруг захихикал, замолчав только, когда вошла давешняя девушка с подносом, на котором стоял чайник, блюдце с вареньем и две фарфоровые чашки.

— Прошу. — Она поставила поднос на стол и посмотрела на Уралова.

— Нравится? — спросил тот, указывая на девушку пальцем.

Я сцепил руки на животе и посмотрел в окно.

— Хотите, я прикажу ей раздеться? Прямо здесь? Просто так, для вашего удовольствия? — спросил Уралов.

— Нет, — ответил я.

— Зря! У Нинели чудесная фигурка и никаких предубеждений. Правда, девочка?

— Как прикажете, Карп Семенович.

— Не стоит, — ответил я. — Лучше расскажите, как это вам удалось так устроиться?

Уралов взмахом руки отослал девушку и разлил чай по чашкам.

— Все просто, Владимир Алексеевич. На прежнем месте мне удалось составить небольшой капитал…

— Шантажом, — вставил я.

— Называйте как хотите. Потом я присмотрел это совершенно прогорающее заведение с очень подходящим названием и купил его. Конечно, пришлось кое-что подремонтировать, полностью сменить персонал, зато теперь я — единоличный владелец страховой компании!

— И кого же вы страхуете? Мошенников? — спросил я.

Уралов аккуратно поднес к губам чашку и сделал незаметный глоток.

— Нет. Мы страхуем страховщиков. И мы оказываем услуги банкам. А попросту говоря, мы по-прежнему торгуем информацией, только продаем ее не громилам и ворам, а самым сливкам общества. Чистая коммерция! Хочет, например, некий господин А взять крупный кредит в банке Б. Руководство банка посылает к нам курьера — есть ли у нас информация по этому господину? Вернет ли он деньги? А мы в банк отправляем папочку, в которой — анализ состояния дел господина А, из которого ясно видно, что кредит он возьмет, но не отдаст, потому как ту же самую операцию он уже проводил с банками Сызрани, Полоцка и Екатеринослава.

— И у вас есть информация на каждого? — недоверчиво спросил я. — Это совершенно невозможно!

— О, конечно, — согласился Уралов. — Вас не обмануть, Владимир Алексеевич. Нет, у нас нет информации на всех. Но мы можем добыть ее в других банках или страховых обществах. Тех, которым также оказываем услуги. Взаимообразно, так сказать, услуга за услугу.

Я вздохнул. До последнего момента у меня еще была надежда, что я обратился не по адресу, что можно будет просто встать и уйти.

— Что ж, — сказал я. — Мне тоже нужна информация такого характера.

— Собираете материал для статьи?

Я кивнул.

— Забавно, — сказал Уралов. — И кто вас интересует?

— Некто Матвей Петрович Патрикеев, спичечный фабрикант. Егор Львович Чепурнин, владелец ткацкой мануфактуры в Иваново-Вознесенске. И московский аптекарь Павел Иванович Горн. У него заведение на Ильинке.

Уралов выудил из внутреннего кармана крохотную записную книжку в золотом переплете, отстегнул прикрепленный к ней карандаш и быстро записал данные мной имена.

— Как скоро?

— Как можно быстрее. Сколько это будет стоить?

Уралов медленно закрыл блокнот, щелкнув замочком.

— Как интересно, — сказал он медленно. — Сдается мне, Владимир Алексеевич, вы работаете по делу отравленного коннозаводчика Столярова.

— Откуда вы это взяли? — осторожно спросил я.

— Ну! Я же вам еще год назад говорил — мы внимательно читаем газеты.

— И вас это заинтересовало?

Уралов пожал плечами:

— Так… Криминальная хроника у нас откладывается в особые папки и анализируется тоже особо. И уж, конечно, мы интересуемся всеми, кто упоминается. К тому же, согласитесь, отравление в таком заведении, как Купеческий клуб! Да еще в тот момент, когда на кухне работал уважаемый Михаил Иванович Рыбаков! А через него можно было выйти и на хозяина!

— Думали шантажировать Тестова? — спросил я прямо и вспомнил, как сам пытался сделать нечто подобное, правда, мне нужны были не деньги ресторатора, а информация.

— Например! — кивнул Уралов. — Это первое, что приходит в голову, не так ли?

— Повар не виновен, — сказал я.

Уралов пожал плечами:

— Судя по вашему запросу, вы подозреваете кого-то из этой троицы?

Я вздохнул и посмотрел на него прямо:

— Лучше скажите, сколько это будет стоить?

Уралов снова открыл книжку и вырвал оттуда листок с записанными фамилиями. Потом встал, подошел к столу и позвонил в звонок. Секунду спустя дверь открыл Хазаринов.

— На, собери материал, — сказал Уралов, протягивая ему листок.

Молодой человек просмотрел запись.

— Как быстро надо?

— Вчера.

Хазаринов покосился на меня и помахал в воздухе листком:

— Для вас работаю?

— Иди уже, Андрей Антонович! — приказал Уралов.

— Антонович? — осклабился парень.

— Привыкай.

Хазаринов вышел.

— Сколько? — еще раз повторил я.

Уралов сел за стол, сцепил пальцы перед лицом и весело посмотрел на меня:

— В первый раз — бесплатно.

— Нет, — сказал я, с трудом вставая из кресла. — Так не пойдет.

— Боитесь, попрошу об ответной услуге? — подмигнул мне Карп Семенович.

Я кивнул.

— Эх, Владимир Алексеевич, ну что вы! Мне не нужны ваши отдельные услуги. Я хочу, чтобы вы на меня работали. И, будьте уверены, этот торжественный час однажды настанет — не по вашему желанию, так по моему. У меня лично на вас досье вот такой толщины уже!

— Так и на вас досье есть, — ответил я. — Не у меня, а в жандармерии. Полковник Слободянюк до сих пор вас помнит.

— А! — махнул рукой Уралов. — Еще год назад это было актуально… Поверьте, лет через пять вся Москва будет у меня вот где!

Он сжал кулачок.

— Вот где — со всеми жандармами, полицейскими, чиновниками и журналистами. Вы что, думаете, я не знаю, что за моими людьми следят филеры Сыскного? Конечно, знаю! Но мне плевать!

— Я думаю, лет пять вы не проживете, — сказал я спокойно. — Кто-нибудь вас обязательно убьет.

— Ладно уж, — сказал Уралов вяло. — Прощайте. Досье вам привезут завтра к вечеру. Приготовьте триста рублей. По сто на человека. Продаю их вам со скидкой, поскольку речь не идет о крупных сделках. Но много информации не ждите — времени мало.

Я кивнул и вышел.

Похоже, что обратная доставка в карете Уральского страхового общества после моего отказа сотрудничать была просто отменена. Я поднял воротник бушлата и пошел по улице в поисках свободного извозчика. Вдруг из-за угла выехала пролетка и остановилась прямо напротив меня. В ней под поднятым верхом сидел Захар Борисович Архипов собственной персоной.

— Садитесь, Гиляровский, — сказал он.

— Ага! — сказал я. — Дежавю! Год назад, когда я ходил в Аржановскую крепость к Уралову, вы точно так же поджидали меня в пролетке.

— Это, скорее, случайность, — ответил сыщик, помогая мне подняться в пролетку. — Наши филеры следят за господином Ураловым и докладывают обо всех посетителях. Вас они узнали и сразу передали мне.

— Уралов знает о ваших филерах, — сообщил я. — Но, похоже, думает, что он в полной безопасности, — сказал я.

— А я знаю, что он знает. Его люди даже пару раз подходили к моим филерам и предлагали отдохнуть у них в конторе и выпить чаю — так, мол, будет гораздо удобнее наблюдать. Уралов играет с нами, мы играем с ним. Открытыми картами. Это такой субъект, знаете… интересный и опасный.

— Да уж… — ответил я. — Итак, вы узнали, что я к нему приехал, бросили все дела и примчались выручить старого товарища из беды. Так?

— Конечно нет, — отрезал Архипов. — Вы все время нарушаете наш договор. И я хочу сделать вам выговор.

— Какой договор? — спросил я как можно наивнее.

— Такой! Мы договорились делиться информацией. Я вам все рассказал про семью купца Столярова. Я пустил вас на место убийства подручного Горна. А вы? Зачем вам понадобился Уралов?

Я вздохнул. Архипов был прав. Надо поделиться с ним хоть какой-то информацией.

— Хорошо. Убитый помощник Горна торговал морфином.

— Это я знаю, — ответил Архипов. — Мы взяли парочку, которая покупала у него эту дрянь. Поэтому я и попросил сразу осмотреть запасы наркотических веществ. Там обнаружилась довольно большая недостача. Не только морфина.

— Понятно, — кивнул я, не уточняя, что еще пропало.

— Но вы же не за этим приходили к Уралову? И перестаньте сейчас лихорадочно придумывать ответ. Просто скажите правду.

Я сдался:

— Мне нужны досье на Чепурнина, Горна и Патрикеева.

Архипов поджал губы:

— Могли бы спросить и у меня.

— А там есть что-то интересное?

Сыщик поморщился:

— На самом деле — нет. Это вполне обычные досье с указанием, кто чем владеет и по каким адресам проживает. Данные господа в поле зрения полиции не попадали. Мы просто запросили официальные данные по метрикам, купчим и приписке. А что Уралов?

— Обещал к завтрашнему дню.

— И что потребовал взамен? — спросил Архипов.

Я ухмыльнулся:

— Хотел потребовать. Но мы сошлись на деньгах. По сто рублей за человека.

— Жаль, — вздохнул Архипов. — Так мы могли бы узнать, что он затевает нового.

— У вас на него что-то есть? — спросил я.

— Господин Уралов работает теперь чисто, — нехотя ответил Архипов. — Если у него и есть какие-то темные делишки, мы пока их не раскрыли. Но согласитесь, Владимир Алексеевич, когда подобный субъект почти в открытую говорит, что может водить за нос полицию, не реагировать мы не можем. Он — хищник. И в какую бы шкуру ни рядился, его все равно потянет на свежее мясо. А мы будем следить. И возьмем его флагранте деликто, с поличным то есть. Что вы делаете сегодня вечером?

— Я? Ужинаю в Купеческом клубе.

— С кем-то встречаетесь?

Я решил, что с меня хватит расспросов.

— Захар Борисович! Мы договорились делиться информацией, но я же не обязался отчитываться перед вами во всех своих делах.

— Это плохо, — вздохнул Архипов. — Вы, Гиляровский, все-таки не профессионал в сыске. Для вас важная деталь может показаться несущественной. А в результате убийца может уйти от наказания.

— Да? — язвительно сказал я. — До сих пор было наоборот.

Архипов дернул щекой.

— Хорошо, тогда будем считать чистым совпадением то, что сегодня шеф-повар Тестова с утра уже сидит на кухне Купеческого и что-то готовит.

— Разве? — спросил я совершенно невинно. — Но разве он время от времени не готовит в Купеческом? Это же старая традиция — приглашать туда поваров из самых лучших ресторанов. Совпадение — и все.

— Конечно, совпадение, — сказал Архипов, посмотрев мне прямо в глаза. — Особенно если учесть, что вчера вы с ним встречались.

— Опять следите за мной, Захар Борисович? Нехорошо это.

— Почему за вами? За Рыбаковым. Пока следствие не закончено, я не снимаю подозрения ни с кого. Он рассказывал что-то интересное?

— Он показывал мне рецепт варки кофе.

Сыщик вздохнул и приказал извозчику остановиться.

— Вон ваш Столешников, Владимир Алексеевич.

Архипов замолчал и уставился на меня усталым взглядом. Так родители смотрят на взрослых детей, понимая, что никакие воспитательные речи больше не помогут. Мне стало даже немного совестно.

— Захар Борисович, — сказал я. — Не смотрите на меня так. Если сегодня вечером я узнаю что-то интересное, то расскажу. Но поверьте, вы сможете попасть туда, куда я сегодня собираюсь. Так что и резона прежде времени вам рассказывать нет никакого.

Архипов не ответил, продолжая смотреть на меня укоряюще.

— За меня вам совершенно незачем беспокоиться, — сказал я.

— Я беспокоюсь не за вас, — сказал сыщик. — У меня просто плохое предчувствие.

— У вас — предчувствие? — спросил я.

— Это даже не предчувствие. В любом убийстве есть логика. Часто не формальная, а… Эмоциональная. Вы знаете, что у меня в Сыскном был учитель?

— Нет.

— Это было больше двадцати лет назад, когда я только-только получил место в отделении. Федор Иванович Скопин, судебный следователь. Ветеран последнего Туркестанского похода. Отчаянная голова, умница, пьяница. Он научил меня не относиться к преступлению как к какому-то обособленному случаю. Он считал, что преступление всего лишь эпизод в жизни человека. И этот эпизод имеет свою логику, но логику не книжную, а психологическую. Человека иногда надо довести до края пропасти, и большинство от этого края отшатнутся, а один на тысячу — шагнет. Почему он шагнет? Это самое важное. Тут дело не только в мотиве, но и в характере человека, в его быте, в его окружении, в его культурном уровне, в его привычках. Когда преступник убивает одного человека — это довольно просто. Скорее всего он был в отчаянии, действовал, как говорят французы, в состоянии аффекта. А вот если он начинает убивать одного за другим… Тут не аффект. И логика такого убийцы — совершенно другая. Помните модельера Ренарда? Сколько за ним осталось трупов? И помните, в чем была причина?

— В увечье, которое ему нанес собственный отец, — ответил я.

— Разве он остался после нормальным человеком с нормальной человеческой логикой?

— Нет.

— Поэтому так сложно было его вычислить.

— Думаете, здесь такой же случай? — спросил я.

— Не знаю. Но убийство в аптеке — это второе отравление. Этот молодой человек хотел выдать убийцу. Мы видим, что преступник решает возникающие проблемы только одним способом — он убивает. Он уже знает, что полиция ведет свое расследование. И если бы мог, то убил бы и меня. Но он не может. Преступник знает, что вы ведете свое дознание для газеты. Он может убить вас.

— Это вряд ли, — сказал я самодовольно.

— Он как волк, который попробовал человечины. Если ему покажется, что кто-то может его выдать, он убьет и его. Понимаете? Это — логика подобного убийцы. Отсюда мое предчувствие.

— А ваш учитель, Скопин, где он сейчас? — спросил я.

Архипов пожал плечами:

— Наверное, уже умер. Спился. Лет пять назад подал в отставку. С тех пор я с ним не встречался. Служба, понимаете? Отнимает все время.

— Ладно, — сказал я. — Если узнаю что-нибудь…

— Мы все равно будем рядом, — ответил сыщик. — Этим вечером за Купеческим будет особый пригляд. Учтите. У вас ведь есть полицейский свисток?

— Есть, — ответил я честно. Этот свисток пару раз выручал меня в лихих ситуациях.

— В случае чего разбейте окно и свистните три раза… Ну, вы знаете, наверное?

Я кивнул. Мы распрощались, и я сошел на тротуар.

Глава 12

Секретный ужин

Дома Маша сообщила, что приезжал посыльный из редакции:

— Амфитеатров звонил из Петербурга и спрашивал, как идет работа над материалом?

— Хорошо, — ответил я, переодеваясь в сухое. — Еще немного — и я сяду писать.

— Ты сейчас опять уедешь?

— Да.

— Что-то интересное? Почему не рассказываешь?

— Обязательно расскажу, но только не сейчас, ладно? Потерпи пару дней.

— Гиляй, — сказала Маша настойчиво. — Это опасно?

— Нет! Ерунда!

— Смотри у меня!

Я снова вышел на улицу и подошел к пролетке Водовоза.

— Цельный день тут торчу, Владимир Алексеевич, — пожаловался мой извозчик. — Мне Коля строго-настрого запретил отлучаться.

— Правильно, — кивнул я.

— Разве мы так договаривались?

Он ныл почти все время, пока мы ехали к Купеческому клубу. В результате я пообещал накинуть ему двадцать целковых к жалованью, но под условием, что, кроме меня, больше никаких пассажиров не возить даже в свободное время. Я подумал, что не стоит рассказывать об этом Маше, равно как и о тех трехстах рублях, которые я пообещал Уралову.

Я почему-то предполагал, что пресловутый «секретный ужин» должен проходить в день, когда в клубе совсем нет никого. Но я ошибся. В театре Корша только что закончилось представление, и поэтому перед клубом было не протолкнуться от театральной публики. Пробравшись через расфранченную толпу, я вдруг заметил у самого подъезда Фомичева. Тот стоял, прислонившись к стене. Одет был в старое серое пальто и без шапки. Ветер растрепал его седые волосы.

— А вы какими судьбами тут? — спросил я его приветливо, но Фомичев отвернулся и не стал отвечать. Я пожал плечами, вошел в клуб и спросил у первого попавшегося лакея, где можно найти эконома Илью Сергеевича Веретенникова. Тот оказался в своем кабинете на третьем этаже. Я постучался, получил приглашение и закрыл за собой дверь.

— Владимир Алексеевич! Хотите сигару? — Веретенников пригласил меня к своему столу.

— Не курю. А вот понюхать — так это мое!

— Ну, делайте что хотите.

Я огляделся.

— Что-то ищете? — спросил Веретенников.

— Так, ерунда… Смотрю, как вы здесь обретаетесь.

На самом деле я вдруг подумал, не висит ли в кабинете эконома портрет кардинала Ришелье.

— Весь к вашим услугам, — вежливо сказал Веретенников.

— Хорошо, — ответил я. — Илья Сергеевич, где сегодня будет «секретный ужин»?

Веретенников, казалось, застыл. Он смотрел на меня, тщательно обдумывая ответ.

— Что вы имеете в виду, Владимир Алексеевич?

— То, что сказал.

Веретенников, всегда бывший услужливым и очаровательным, вдруг сделался непроницаемым.

— Понятия не имею, о чем вы.

— Как! Вы не знаете о том, что в клубе много лет проводят так называемые «секретные ужины»?

— Впервые слышу, — ответил Веретенников.

Я внимательно следил за его реакцией и понимал, что эконом сейчас меня обманывает. И ему неприятно меня обманывать, мало того, он знает, что я вижу его обман.

— Бросьте, Илья Сергеевич! — сказал я небрежно. — Это же просто соревнование поваров! Ну да, старая традиция, в которой принимают участие избранные члены клуба, я понимаю. Но что в этом такого таинственного? Ведь, насколько я понимаю, ничего запрещенного там не происходит? Никакого растления девственниц или поедания мозга живых обезьян…

Лицо Веретенникова дернулось.

— Или… — сказал я, — было? С обезьянами?

Веретенников глубоко вздохнул, но снова промолчал.

— Вам нужна рекомендация одного из участников? — спросил я. — Извольте. За меня может поручиться Павел Иванович Горн. Хотя недавно вы его и вспомнить не могли, но, подозреваю, он должен быть вам неплохо известен, раз участвует в таких соревнованиях.

— Горн! — презрительно ответил Веретенников. — Горн, если как следует выпьет, может поручиться хоть за турецкого султана.

— Почему вы так тщательно скрываете все это? — спросил я.

Эконом достал из инкрустированной шкатулки тонкую сигару, обрезал кончик перочинным ножиком с перламутровой рукояткой и закурил.

— Понимаете, Владимир Алексеевич, — сказал он, выпуская дым, — должность, которую я занимаю, предполагает известную скрытность в некоторых особо деликатных вопросах. Я не просто так ее получил. Не за красивые глаза. А за умение грамотно распоряжаться и держать язык за зубами. Клуб существует давно. И у него есть определенные традиции, некоторые из которых я обещал хранить в секрете. И не важно — имеют ли смысл эти секреты теперь. Особенно теперь, когда и публика уже не та, и жизнь резко изменилась… Экономы всех старых клубов при поступлении на службу дают клятву — не рассказывать то, что рассказывать нельзя. Свои тайные традиции есть и в Английском, и в Дворянском… и даже в Немецком клубе. Есть они и у нас. То, что вы называете «соревнованием поваров»… Поверьте, в этом нет ничего тайного или запретного, кроме одного… Я поклялся не разглашать. Это сегодня они выглядят как соревнования обжор. А начиналось все… Но и это — тайна. И не просите меня, пожалуйста, ее разглашать. Я и так сказал слишком много.

— Хорошо, — сказал я. — Понимаю. Однако, формально, вы все же можете меня провести на «секретный ужин» по рекомендации Горна, пусть даже он алкоголик и за свои слова не отвечает.

Веретенников подумал и кивнул. Он встал из-за стола:

— Следуйте за мной, Владимир Алексеевич.

Я вышел за ним в коридор. Мы прошли два поворота, потом поднялись на несколько ступеней вверх. Я и не подозревал, что в этом здании существуют совершенно неизвестные мне помещения. Наконец Веретенников остановился перед обычной дверью.

— Подождите здесь, — сказал он.

Эконом отсутствовал всего минуты две и вернулся с Горном. Аптекарь был накрашен и старался держаться прямо.

— Павел Иванович, — обратился к нему Веретенников, — господин Гиляровский утверждает, что вы готовы поручиться за него.

— Я? — удивился аптекарь и посмотрел на меня как на привидение.

— Вчера, — напомнил я. — Когда я зашел к вам, помните?

Я поднял на уровень его глаз два пальца и покачал воображаемой бутылкой. Взгляд Горна потемнел — он вспомнил.

— А… разве? — промямлил аптекарь.

— Точно! — кивнул я. — Мы с вами долго разговаривали. Если хотите, я напомню, о чем.

— Нет-нет, — быстро ответил Горн, бросив испуганный взгляд на Веретенникова, стоявшего с непроницаемым лицом. — Я вспомнил. Да, я могу поручиться за этого господина…

Веретенников пожал плечами и распахнул передо мной дверь.

— Прошу, — сказал я Горну, и мы вошли.

Это был маленький зал без окон, освещаемый только несколькими лампами на стенах, где висели портреты неизвестных мне людей. Но с первого взгляда было понятно, что все они — представители старого московского купечества — бородатые, щекастые, стриженные по моде прошлых времен. Посреди зала стоял круглый стол, за которым сидело семь человек, среди которых я сразу заметил массивную фигуру Патрикеева. Рядом с ним дымил сигарой Чепурнин в своем золотом пенсне. А возле него… Глафира Козорезова. Теперь присутствие около подъезда Фомичева стало мне более понятным — старик явно приглядывал за девушкой.

Глафира сидела, поставив локти на стол, и слушала человека, который сидел напротив. Это был толстый старик с коротко стриженной седой бородкой, миллионер, сделавший состояние на торговле лесом. Было и еще два человека, которых я не знал. Несколько стульев стояли пустыми — всего, как я понял, за столом должно было умещаться двенадцать членов клуба. Перед каждым сидевшим за столом, кроме столового прибора, стояла серебряная чарка.

Патрикеев обернулся.

— Ба! — громко сказал он, — Глядите, кто к нам пришел! Павел Иванович, вы что же, влюбились в господина Гиляровского и все время его таскаете с собой?

Горн растерянно развел руками.

«Интересно, что здесь делает певица, — подумал я. — Кто ее пригласил?»

— Павел Иванович не виноват, — сказал я. — Это я сам напросился.

— Нехорошо, — сказал со своего места старый лесопромышленник. — Нам так скоро не хватит места за столом.

— Ерунда, — бросил Чепурнин. — Вся эта ваша канитель с таинственностью — полная чепуха! Просто сделайте входной билет не по сто рублей, а по десять тысяч. И все, никто не будет мешать вам обжираться.

Лесопромышленник покачал головой.

Один из сидевших в тени скрипучим голосом спросил:

— Кстати, что они так долго возятся?

Патрикеев отодвинул стул, стоявший рядом с ним:

— Садитесь, Гиляровский, раз уж пришли.

Он достал свой флакончик с мятной настойкой и быстро брызнул себе в рот.

Я сел рядом.

— Опять Горн проболтался? — тихо спросил меня спичечный фабрикант.

Я кивнул.

— Егор прав, — сказал Патрикеев, — вся эта таинственность и яйца выеденного не стоит. Хотя эти господа, — он указал на портреты, — конечно, думали иначе.

— Кто это? — спросил я.

— Иуды, — ответил Патрикеев.

Я хотел расспросить его подробней, но тут старый лесопромышленник постучал вилкой по бокалу и объявил:

— Пора начинать!

Присутствующие взяли ложки и начали ритмично постукивать ими по столу.

— Дурацкие традиции, — шепотом сказал Патрикеев.

Стук становился все громче. Наконец в противоположной стене открылась дверь, и два лакея друг за другом вкатили тележки с блюдами, накрытыми серебряными крышками.

Лесопромышленник, который отправлял обязанности председателя, объявил:

— Первый!

Лакей поднял крышку. Под ней на блюде лежала разделанная запеченная тушка большой птицы, от которой по залу разнесся ошеломляющий пряный дух — у меня сразу рот наполнился слюной. Лакей вынул серебряную табличку с гравировкой и поднес председателю. Толстяк вынул из жилетного кармана монокль, вставил его в правый глаз и прочел:

— Лебедь по-княжески!

Лакей с тележкой начал объезжать стол и накладывать в тарелки большие порции.

— Это хорошо, что без перьев, — проскрипел один из членов кружка. — Конечно, не так эффектно, зато не надо ждать, пока почистят.

К каждой порции прилагались кусочки калача в топленом масле и лебединые потроха в меду.

— Интересно! — сказал толстяк, вооружаясь вилкой и ножом. — Если мне не отшибло память, секрет готовки лебедей был совершенно утрачен. Если повар не сумел придумать правильный маринад, мясо должно быть сухое, а оно… — Он отрезал маленький ломтик и задумчиво пожевал. — А оно прекрасно приготовлено. Должно быть, долго томилось в печи.

— На дубовых дровах, — проскрипел голос слева.

Чепурнин, отложив сигару, без энтузиазма ковырялся вилкой в своей порции. Глафира ела скромно, не поднимая глаз.

— Ну что, попробуем? — спросил меня Патрикеев. — Небось с первого раза не отравят?

Я отхватил приличный кусок грудки и положил в рот. И правда, вкус был восхитительный! Никогда бы не подумал, что дичину можно приготовить так нежно и ароматно! Бывало, в своих дальних поездках мне приходилось есть разную птицу, но там голод был лучшей приправой, а тут…

— Хорошо выдержал, — сказал человек, до сих пор молчавший, с рыжей бородкой и в круглых очках в металлической оправе, — маринад маринадом, но если передержать, то мясо становится жестким. Уж поверьте мне.

Тостяк-председатель кивнул. Дальше ели молча. Наконец лесопромышленник отодвинул тарелку, окинул всех присутствующих взглядом и спросил:

— Все ли довольны?

— Все! — раздался нестройный хор голосов.

— А Иуда доволен? — спросил толстяк.

Молчание.

— Какой такой Иуда? — спросил я Патрикеева. Тот приложил палец к губам и указал взглядом на портреты.

Тогда председатель постучал ложкой по столу и провозгласил:

— Второй!

Другой лакей откинул крышку и поднес серебряную табличку.

— Лапша по-корейски! — прочитал толстяк и поморщился. — Это что за фортель?

Лакей уже объезжал стол и накладывал на тарелки тонко нарезанную лапшу, политую соусом коричневого цвета. В лапше виднелись кусочки мяса, овощей и каких-то растений.

— Ну, милые мои, — проскрипел один из гурманов, — это провал! Такого повара надо гнать и больше к столу не допускать. Надо сказать эконому.

Председатель взял вилку и начал брезгливо наматывать на нее нитки лапши.

— Да, — произнес рыжебородый очкарик, — впервые такое вижу.

Патрикеев пожал плечами и попытался поддеть лапшу своей вилкой.

— Действительно, ерунда, — сказал он.

Чепурнин, не говоря ни слова, указал дымящей сигарой на председателя. Тот склонился над своей тарелкой и с упоением поглощал принесенное блюдо.

«Ага! — подумал я. — Никак это Михаил Иванович приготовил нечто простецкое, но зато сдобрил своей волшебной водорослью».

— Ну как, — спросил Скрипучий у председателя. Тот, не отвечая, замычал и замотал головой — мол, не отвлекайте. Постепенно все сидящие за столом принялись есть. И лапша исчезла с тарелок в один момент! Толстяк шумно выдохнул и спросил:

— Все довольны?

— Добавки! — потребовали участники «секретного ужина». — Добавку давай! Неси еще! Вали сюда этой лапши! Черт знает что! Оторваться не могу!

Лакеи вмиг исчезли, а потом вернулись с новыми большими порциями лапши.

Признаюсь, среди тех, кто требовал добавку, был и я. Удивительное дело — вроде лапша как лапша, только заправка у нее была не совсем привычная. Но сколько я ни ел, все хотелось снова. Наконец, когда лакеи уже третий раз привезли блюда, гости стали отваливаться на спинки стульев и переводить дух.

— Ну что, — сказал Патрикеев, — гнать этого повара?

— Ни-ни-ни! — ответил со своего конца стола рыжебородый. — Забудьте это недоразумение!

— Все ли довольны? — спросил председатель, отдуваясь.

— Уж да! — ответил за всех Патрикеев.

— А Иуда доволен?

— Полагаю, доволен, — ответил Скрипучий.

— Ну раз так, несите вино! — скомандовал толстяк.

Все взялись за серебряные чарки и начали тихонько стучать по столу. Было в этом звуке что-то тревожное. Лица присутствующих сделались сосредоточенными. Только я и Глафира с недоумением разглядывали людей, сидящих за столом. Да и Чепурнин стучал своей чаркой бокалом с отрешенным видом. Лакей вкатил тележку, на которой стоял графин с темно-рубиновым вином.

— А мне чаю, да покрепче, — крикнул Патрикеев.

Вошел второй лакей с большой Библией в темном кожаном переплете в руках. Он развернул Библию и поставил перед председателем, загородив его от присутствовавших.

Первый лакей брал чарки гостей и приносил их председателю, а толстяк, загородившись Библией, наливал в них вино.

— Что он делает, — спросил я у Патрикеева?

— Лотерея, — ответил тот небрежно. — Сами увидите.

Он снова прыснул себе в рот из флакончика с мятной настойкой и крикнул лакею:

— Я просил чаю! После этой лапши у меня все в животе слиплось.

— Да, чаю было бы неплохо, — ответил скрипучий голос. — Только зеленого. Поверьте мне, с такой едой зеленый чай — намного лучше.

— Кто это? — спросил я Матвея Петровича.

— Бывший посланник в Египте Макаров-Смирнитский. А тот, рыжий, торгует зерном. Прикускин его фамилия. Смешная!

Вошел третий лакей, вероятно, дежуривший под дверью. Он поставил перед нами чайник крепкого черного чаю и блюдце с сахаром.

— И мне, братец, принеси чайник зеленого, — сказал Скрипучий.

Наконец все чарки были расставлены по своим местам, Библию сложили и унесли. Чарка стояла и перед толстяком.

— Возьмите чаши, — приказал он. И после того, как его приказание было исполнено, произнес: — Воззрим свет божественный!

И тут же свет погас. В темноте я спросил:

— А что делать-то?

— Пейте, — ответил мне голос Чепурнина. — Если не боитесь.

Я поднес чарку к губам и отпил глоток. Это было терпкое французское бордо. Я отпил еще и услышал, как что-то тихонько сдвинулось в моем бокале. Пользуясь тем, что меня никто не видит в темноте, я запустил пальцы в бокал и вытащил какой-то кругляш.

— Все выпили? — спросил председатель.

— Да… да… — послышались голоса.

— Пора! — отозвался толстяк. И свет снова зажегся.

— Эх, черт! — сказал Патрикеев, увидев в моей руке серебряный рубль. — Везет новичкам!

— Что это? — спросил я.

Но толстяк приложил пальцы к губам.

— Рановато вам еще знать, — ответил он. — В первый раз, а уже хотите все секреты выведать. — Он обратился к Глафире: — Что мадемуазель, страшно?

— Нет, — ответила Глаша. — Но в темноте было… жутковато.

Она тихо рассмеялась и передернула плечами. Патрикеев налил себе чаю и чуть не залпом выпил всю чашку.

— Эх, хорошо! — сказал он и вдруг повалился на стол.

Мгновение все сидели в оцепенении. Я смотрел на лицо Матвея Петровича, обращенное ко мне. Рот его был открыт, а из горла раздавался хрип. Еще мгновение, и глаза начали закатываться.

И тут Глаша закричала.

— Доктора! — крикнул я. — Срочно доктора! Отравили!

Глава 13

Тайна певицы

— Вы что, с ума сошли? — крикнул рыжий толстяку. Председатель развел руками.

— Что? Я ничего! Это не я! Я — вот. — Он указал пальцем на меня. — И только! Как обычно!

Горн опрокинул стул и, быстро подойдя, склонился над умирающим. Из-за его спины я увидел Глашу — она вцепилась в стол и побледнела как полотно. Глаша больше не кричала — она словно впала в транс и, не отрываясь, огромными глазами смотрела на Патрикеева.

Я быстро подошел к двери и схватил за лацкан лакея.

— На, — сунул я ему полицейский свисток, — беги на улицу и свисти три раза. Потом проводишь сюда. Пошел!

Лакей судорожно кивнул, не отрывая взгляда от грузного тела Патрикеева, содрогавшегося в резких конвульсиях, потом повернулся и побежал.

— Быстро! — крикнул Горн оставшимся лакеям. — Воронку и воды! Полведра! Быстро или он тоже умрет!

Лакеев как ветром сдуло.

— Боже! — вскрикнула Глаша.

— Что с ним? — спросил я у Горна.

Он посмотрел мне прямо в глаза:

— Похоже на отравление цианистым калием.

— Тем самым? — спросил я тихо.

Аптекарь пожал плечами. Я бросил взгляд на Чепурнина. Тот мял в пальцах горящую сигару и, не отрываясь, смотрел на Глашу. Перехватив мой взгляд, он вздрогнул и сказал:

— Надеюсь, это не серьезно?

Я не ответил. Прибежали два лакея, мигом утратившие свою важность и таинственность. Один принес воронку, а второй — цинковое ведро с водой. Горн взял чайник и вылил всю заварку в ведро. Попробовал пальцем, кивнул и велел помочь ему откинуть тело Патрикеева на спинку стула. Оттянув его голову назад, аптекарь приказал мне держать ее неподвижно и глубоко всунул в рот умирающему конец воронки:

— Лей помалу, когда скажу «стоп», останавливайся!

Лакей сначала не рассчитал и чуть не утопил купца, но после строгого окрика Горна приноровился лить тонкой струей. Вдруг Матвей Петрович забился всем телом.

— Наклоняй! — скомандовал Горн.

Мы перехватили тело купца и наклонили над столом. Его начало рвать прямо на скатерть мощной коричневой струей с комками пищи и непереварившейся лапши.

— Чашку! Чашку не трожь! — крикнул я лакею, который потянулся, чтобы отодвинуть серебряную чарку.

Наконец Патрикеева перестало рвать, и он закашлялся, но Горн был неумолим — купца снова запрокинули назад и начали через воронку заливать воду с чаем. Он слабо протестовал, но аптекарь велел продолжать — пока Патрикеева снова не вырвало. Только теперь Горн вытер его полотенцем, принесенным лакеем.

— Давайте отнесем его в мой кабинет, — услышал я сзади голос Веретенникова. Он посмотрел на меня. — Что тут произошло?

— Прошу всех оставаться на местах! — раздался новый голос. Это прибыл Захар Борисович вместе со своими людьми. В маленьком зале вдруг стало душно и тесно.

— Члену клуба плохо! — ответил Веретенников. — Мы должны перенести его и оказать помощь.

— Помощь уже оказана, — ответил я, — но согласен. Пусть прислуга перенесет Матвея Петровича. Главное, чтобы он выжил.

Архипов бросил на меня сердитый взгляд и погрозил пальцем:

— Предупреждал я вас! Чем отравили?

— Посмотрите вот тут, — указал я на серебряную чарку Патрикеева. — Скорее всего цианистый калий.

Горн упал на соседний стул. Сидевшая рядом Глаша, казалось, оцепенела. Чепурнин пытался прикурить погасшую сигару — руки у него дрожали. Остальные члены «секретного ужина» сгрудились у дальней стены и тревожно перешептывались, пока лакеи, покряхтывая, выносили Патрикеева.

— Вы из полиции, господа? — спросил толстый лесопромышленник. — Я хочу заявить…

— После, — отрезал Архипов. — Малышкин, возьми этот бокал и дуй с ним к доктору Зиновьеву. Скажи — пусть исследует на предмет цианистого калия. И аккуратно — не расплескай. Да! Сверни скатерть и тоже — на анализ!

— И чай в чайнике! — сказал я. Горн дернулся и недоумевающе посмотрел на меня. Человек Архипова открыл крышку чайника:

— Тут пусто.

— Все равно возьми, — скомандовал Архипов.

— Вы думаете… — пролепетал Горн, обращаясь ко мне.

Я пожал плечами. С одной стороны, меня впечатлила та уверенность, с какой Горн бросился спасать Патрикеева. С другой, я все время помнил, что один из этой троицы — убийца. Поскольку Патрикеева теперь можно было вычеркнуть из этого короткого списка, оставались двое. В темноте любой из них мог подсыпать яд Патрикееву — в вино или чай — не важно. И, конечно, вставал вопрос — что же именно делал Горн — спасал приятеля или старался довести начатое до конца. Спас ли он Матвея Петровича, или тот сам выбрался благодаря своему могучему организму. И выбрался ли? Доживет ли он до утра? Сможет ли перебороть яд?

Архипов повернулся к Веретенникову:

— Мне нужно тихое место, где я мог бы поговорить с каждым по очереди.

— Мой кабинет теперь занят… — ответил эконом.

— Комната с телефоном, — подсказал я.

— Да! — кивнул Веретенников. — Вам подойдет.

Архипов повернулся к присутствующим:

— Повторяю, прошу всех оставаться здесь и никуда не уходить. Это расследование. Я буду вызывать вас поодиночке. Каждый, кто попытается скрыться, тут же попадет в число подозреваемых в умышленном убийстве. Его арестуют и поместят в камеру до окончания разбирательства. Все понятно, господа?

Он внимательно посмотрел на стол.

— И кстати, кто готовил еду? Всех поваров и подручных также соберите в отдельном месте. Я буду их допрашивать во вторую очередь. Гиляровский, вы знаете, где эта телефонная комната?

— Знаю.

— Тогда с вас и начнем. Пошли. Левченко, со мной, а остальные стерегите здесь.

Бедный Михаил Иванович, подумал я, второй раз за короткое время оказаться на допросе у полиции да еще по новому делу об отравлении!

Мы спустились на этаж вниз, нашли требуемую комнату.

— Ну что, Владимир Алексеевич, — сказал Архипов, садясь на стул, — Доигрались? А если этот ваш спичечный магнат умрет? На чьей совести это будет?

— На моей, наверное, — ответил я. — Хотя если уж совсем честно, на совести убийцы.

— Почему вы решили, что его отравили именно цианистым калием?

Я вздохнул, сел в кресло и рассказал Архипову все. Вернее, почти все, утаив только свой поход к Глафире Козорезовой. Я пересказал и свою встречу с Рыбаковым, стараясь подчеркнуть, что у того не было резона никого травить, поскольку речь шла о приработке. И свое свидание с пьяным Горном. И то, о чем говорил с Веретенниковым. Отдельно рассказал о том, что происходило на «секретном ужине». Архипов слушал не перебивая. Когда я закончил, он сказал:

— Ну и дурень вы, Владимир Алексеевич!

— Нет, Захар Борисович, — ответил я обиженно. — Я сделал отличную работу. Такой богатый материал для репортажа! У вас свое ремесло, а у меня — свое. Еще раз назовете меня дурнем, и все — конец нашим договоренностям!

Архипов смущенно крякнул:

— Простите, не удержался. Я же по-дружески…

Я достал табакерку и заправил в нос щепоть табаку. Чихнув в платок, сунул его в карман и примирительно сказал:

— Ладно. Теперь вы мне тоже отплатите. По договору. Я к вам завтра приду послушать, что вы узнаете сегодня на допросах.

— Договорились. Но только в общих чертах.

— Почему это в общих? — спросил я.

— Да потому что я, в отличие от вас, не сидел сложа руки и не ждал, когда убийца отравит очередную жертву!

— А что же вы делали? — ехидно спросил я.

— Работал, — сердито ответил сыщик. — У меня, кроме этого дела, есть еще три.

— А! — кивнул я. — Понимаю. Тогда до завтра?

Архипов кивнул.

Но я не пошел домой. Я сел в библиотеке, напротив двери, откуда был виден коридор, по которому проводили на допрос к Архипову участников «секретного ужина». Второй после меня привели Глафиру. Я подождал, пока ее выпустят, а потом встал, подошел к двери и окликнул девушку.

— Что? — спросила она потерянно.

— Хочу спросить кое-что у вас.

— Но я все рассказала этому господину.

— Я знаю. Но прошу, потратьте на меня несколько минут. Или вы спешите, потому что внизу вас ждет господин Фомичев?

— Александр Власыч? — испуганно спросила Глаша. — Зачем?

— Я не знаю.

— О боже, какая глупость! — сказала певица и вошла со мной в библиотеку. Я усадил ее рядом с собой на диван.

— Меня опрашивала полиция, — сообщила она тихо.

— Я знаю.

— Но я ничего не видела. Скажите честно, он… он умрет?

— Надеюсь, что нет, — ответил я. — Патрикеев — сильный. Если яд не убил его сразу, возможно…

— Но кто это сделал?

Я пожал плечами:

— Как вы оказались здесь, Глафира?..

— Просто Глаша, — ответила певица. — Простите, я места себе не нахожу.

— Вас привел Патрикеев или Чепурнин?

Она вздохнула и повернулась ко мне:

— Матвей Петрович.

— Вас что-то связывает?

Она вяло махнула рукой:

— Я не понимаю… Это ведь все не важно, разве вы не понимаете?

Я смотрел на Глашу и видел, что она страшно напугана и страшно измождена этим страхом. Черты ее лица заострились, сделались резкими. Я вдруг увидел, что у нее не очень хорошая кожа — чуть желтоватая, с крупными порами.

— Хотите домой? Я провожу вас, — предложил я. — Или, может, отвести вас к Фомичеву, и он…

— Нет! — Козорезова вдруг сильно вцепилась в мою руку. — Нет! Давайте подождем здесь, пусть он уйдет! Пусть ему надоест караулить, и он уйдет.

Неожиданная мысль пришла мне в голову.

— Вы боитесь Фомичева?

Она помотала головой.

— Знаете, — признался я, — в тот раз… там, у Софьи Алексеевны, когда я пришел в момент репетиции… Мне показалось, что у вас с ним довольно странные отношения. Может, я лезу не в свое дело, может, это слишком личное, слишком интимное…

Глаша придвинулась ко мне так близко, что я ощутил своим бедром давление ее мягкого бедра.

— Кажется, я говорила вам, — произнесла она тихо. — Говорила в прошлый раз, что Александр Власыч научил меня петь, когда я была совсем девчонкой?

Я кивнул.

— Но я не говорила, что он потребовал взамен.

— Что? — спросил я, хотя ответ уже начал приходить мне в голову.

— Что может дать глупая и нищая двенадцатилетняя девчушка? — сказала Глаша с горечью в голосе. — Он сделал меня своей любовницей. Хотя… Разве я была любовницей? Это слишком приличное слово. Но я честно отработала все уроки!

— Зачем же тогда?.. — начал я.

— Зачем я взяла его аккомпаниатором, когда Фомичев спился и больше не смог выступать? — переспросила она.

— Да! Разве вы все еще были связаны с ним?

— Нет, — ответила Глаша твердо. — Я покончила с этим в тот момент, когда поняла — мне все это надоело! Я жила у него в квартире, мыла полы, готовила, стирала, прибиралась, зашивала его подштанники и штопала носки. По утрам он давал мне уроки вокала. А ночью он приходил после выступлений пьяный и требовал меня к себе в постель. И вот однажды мне все это надоело. Я мыла пол и вдруг взглянула в большое зеркало, около которого он обычно одевался к выходу. Я поднялась с колен, держа в руках серую грязную тряпку, поправила юбку и долго смотрела на себя. На свои ноги, на тело, на грудь, на лицо. На эту руку с тряпкой. Я стояла так долго… А потом запела. Пела и глядела на свое изображение. И вдруг я подумала: что я тут делаю? Ведь я уже далеко не та двенадцатилетняя девчонка. Да и Александр Власыч — давно не тот сильный и жестокий учитель, не тот гигант, которого я считала богом. У него почти нет зубов и оттого изо рта очень плохо пахнет. У него есть большая бородавка на животе. Он редко моется и так же редко меняет белье. Он лысеет. И он… он просто мне надоел. В тот день я ушла.

— А что Фомичев? — спросил я.

Глаша вздохнула.

— Он нашел меня, грозил, убеждал… Потом плакал. Мне было все равно. Я как будто вылупилась из большого вонючего яйца, но не серой кукушкой, а красивым черным лебедем. Я прогнала Александра Власыча. Потом еще раз прогнала. А потом, через несколько лет, мне стало его жалко. Я уже была другим человеком. Да и он для меня стал другим человеком — потому что изменилась я сама. Я перестала чувствовать в нем опасность. И потом, он был мне нужен… Но это совсем другое! Это ерунда теперь.

— А теперь он снова пытается вас вернуть? — спросил я. — Он ревнует?

— Мне все равно, — печально ответила Глафира. — Вернуть? Былого не вернешь. Для него все кончилось. Для меня только начинается.

— Это правильно, — сказал я. — Жизнь — удивительная штука! Поверьте мне! Уж сколько я повидал за прожитые годы!

— Вы говорите как старик, — заметила Глафира, слабо улыбнувшись, — а ведь вам нет еще и сорока пяти.

— Скорее нет еще и пятидесяти, — ответил я. — Пойдем, там внизу у меня извозчик, я отвезу вас…

Вдруг ее бедро напряглось и чуть сдвинулось в сторону.

— В смысле… нет! — Я понял свою бестактность. — Я, к сожалению, не смогу вас отвезти, но я дам вам своего извозчика, и тот отвезет вас домой.

— Вы так добры, — сказала она искренне и встала.

Глядя сверху вниз, она прибавила:

— И очень умны, Владимир Алексеевич.

Улица перед клубом уже опустела, и только на мостовой все еще стояло несколько пролеток, да под фонарем — фигура в старом сером пальто.

— Это он, ждет, — прошептала Глафира, беря меня под руку. — Пройдем мимо, только поскорей.

Я подвел певицу к пролетке Водовоза и поручил ему отвезти барышню, куда та прикажет. После чего повернулся и пошел прямо к Фомичеву.

— На что вы надеетесь? — спросил я его прямо. — Зачем вы ее караулите? Ну, подумайте сами? Или напомнить, при каких обстоятельствах мы с вами познакомились? Вы были прекрасным певцом, Фомичев, так не стройте из себя плохого клоуна.

Не знаю, зачем я все это говорил ему, ведь мое дело было — сторона. Я даже не совсем понимал, кого хочу защитить — Глашу от Фомичева или Фомичева от губительной красоты и обаяния Глаши?

— Барин, — ответил бывший певец с тихо шипящей ненавистью. — Иди подальше, а то…

Он вынул из кармана руку, и я увидел зажатый в его кулаке нож.

— Дурак ты, братец! — сказал я. — Лучше пойди да проспись.

И повернувшись, я спокойно пошел домой.

Когда Маша открыла мне дверь, я понял — что-то случилось.

— Ты один? — спросила Маша.

— Да, — ответил я, входя, — а что?

— Запри дверь.

Я выполнил ее просьбу и начал раздеваться.

— У тебя гость. Очень странный.

— Кто? — спросил я встревоженно.

— Я его не знаю. Но он попросил спрятать его, пока ты не придешь. Говорит, что вы знакомы. Умолял никому не рассказывать.

— Где он?

— У тебя в кабинете.

Я быстро прошел к кабинету и распахнул дверь. Сидевший в моем кресле толстый человек вздрогнул и прошептал:

— Владимир Алексеевич! Ничего, что я тут прячусь?

Это был повар Рыбаков.

— Михаил Иванович! Как вы здесь?..

Он достал из кармана пиджака большой белый платок и вытер вспотевший лоб.

— Простите! Ради бога простите! Но я больше не хочу попадать в полицию! Ведь я не виновен! Вы… вы мне верите?

— Я верю. Мало того, я знаю, что вы не виновны. Хотите что-нибудь? Чаю. Или, может быть, водки?

— Они обязательно арестуют меня, Владимир Алексеевич, вы же понимаете! Как мне объяснить следователю, что порошок, которым я посыпал свое блюдо, — безвредный?

— Но экспертиза… — предположил я.

— Экспертиза! Вы верите в нее? Я — нет! Что они увидят? Неизвестное в России вещество растительного происхождения! Да еще этот эффект, о котором им обязательно расскажут!

— Уверен, что яд был в вине или в чае, — сказал я. — Кроме того, скорее всего обнаружат цианистый калий.

— Да? — неуверенно спросил Рыбаков. — Точно?

Я кивнул.

— А этот господин… он умер?

— Нет. Но ваше исчезновение действительно может показаться странным, — продолжил я. — Мой вам совет: лучше сейчас же возвращайтесь в клуб и идите к следователю. Захар Борисович — очень неглупый человек и не будет сажать невинного.

— Ах, — простонал Рыбаков, — вашими бы устами…

— Я могу пойти с вами.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Хорошо, — Рыбаков встал. — Я вам верю, Владимир Алексеевич.

Мы оделись и вышли, сопровождаемые недоуменным взглядом Маши.

На улице нас ждали темнота и пронизывающий ветер. Водовоз, к моему сожалению, еще так и не вернулся, так что мы отправились пешком.

— Кстати, Михаил Иванович, — сказал я, засовывая руки в карманы своего старого бушлата. — Откуда вы знаете мой адрес?

Он легонько постучал ручкой трости по своему черному котелку.

— Память! У меня прекрасная память. Я держу в голове все ингредиенты каждого блюда. И не веду записей. Когда-то давно вы были у нас и просили прислать к вам на дом бараньи отбивные.

— Ничего себе!

— Да-с!

Мы прошли еще несколько шагов.

— Михаил Иванович, — сказал я. — Ответьте, только честно! Вы описывали мне «секретные ужины» как простое соревнование поваров. Но ведь это не так? Что это за ритуал?

Рыбаков вздохнул:

— Когда-то я обещал никому не рассказывать… Впрочем, думаю теперь, после такого скандала… Вы видели портреты на стенах?

— Да. Патрикеев назвал их Иудами. Да и после председатель все время твердил про Иуду.

— Так. Именно так все и было, но только много-много лет назад. На самом деле «секретный ужин» не что иное, как клубный суд. Между купцами случаются и обман, и предательство… И кое-что похуже. Но бывает, что до полиции дело не доводят — потому что тут замешаны интересы коммерческие. И в старые времена существовал особый Купеческий суд, который выбирали раз в три года общим тайным голосованием членов клуба. Он разбирал такие вот внутренние дела. А если дело касалось настоящего преступления, то Купеческий суд мог вынести даже смертельный приговор.

— Иуде? — спросил я.

— Именно! Двенадцать человек садилось за стол. И среди них — виновный. Им подавали самый роскошный ужин. А потом председатель суда наливал вино в чаши…

— Прикрываясь Библией?

— Да. И незаметно клал в чашу виновного яд. Это если его было решено осудить на смерть. Или серебряный рубль, если преступление решили простить. Потом чаши расставлялись перед сидящими и выключали свет.

— Зачем?

— Чтобы преступник мог умереть не публично. Это была такая же милость, как и сам последний ужин для него.

— Ага!

— Ну, а если же ему попадался серебряный рубль, все просто вставали и выходили прочь и больше уже не вспоминали о произошедшем.

— А портреты на стене?

— Это казненные Иуды. Как напоминание. Но со временем традиция ушла в прошлое, осталась только Библия и рубль в качестве лотереи. Да! И соревнование поваров…

Мы остановились перед клубом.

— Знаете, в том зале уже много-много лет никто не умирал во время «секретного ужина», — сказал Рыбаков. — Так вы уверены, что все обойдется?

— Уверен, — ответил я. — Кстати, вон из подъезда выходит сам Захар Борисович. Давайте к нему подойдем.

Мы пошли навстречу Архипову, который в сопровождении двух своих людей вышел под тот самый фонарь, где я еще так недавно разговаривал с несчастным Фомичевым.

— Захар Борисович! — крикнул я еще издалека. — Мы к вам!

Архипов быстро обернулся.

— Это Михаил Иванович Рыбаков. Вы его знаете.

Сыщик кивнул:

— Да, я уже задерживал его в прошлый раз.

— Михаил Иванович не знал, что вы его разыскиваете. Он ушел раньше того, что случилось. Мы встретились совершенно неожиданно на Тверской. Так ведь, Михаил Иванович?

— Да, — ответил Рыбаков неуверенно. — Я решил прогуляться. Знаете, свежий воздух… Он…

— Очень полезен, — кивнул я. — Ну, я и говорю Михаилу Ивановичу — вас ищут, хотят с вами поговорить. Вот мы и вернулись.

— Хорошо, — сухо ответил Архипов. — Я вам признателен. Потому что искал господина Рыбакова. Я собираюсь задержать его и допросить в Сыскном отделении.

Рыбаков страдальчески посмотрел на меня:

— Вы же обещали!

Я хотел протестовать, но двое сопровождающих Архипова быстро подошли с двух сторон к Рыбакову, оттеснили его от меня и посадили в полицейский экипаж. Архипов влез вслед за ними.

— Захар Борисович! — крикнул я. — Зачем?

Он покачал головой и приказал ехать.

Глава 14

Больной

Ночью я почти не спал, постоянно бредил все новыми вариантами решения этой задачи с одним неизвестным отравителем. Или вспоминал про Рыбакова, которого так некстати сам и привел в расставленную ловушку. Я надеялся, что следователь, будучи умным человеком, все-таки придет к мысли, что он арестовал невинного человека. Но при этом я вспоминал маленькую камеру, где мне «удалось» побывать год тому назад — да уж, сегодняшнюю ночь Михаил Иванович тоже проводит без сна…

Я наконец уснул часа в три, а в восемь Маша уже тормошила меня за плечо:

— Вставай, Гиляй, к тебе гость пришел, требует по срочному делу. Что случилось?

— Не знаю, — пробормотал я. — Скажи ему, пусть подождет в гостиной. Не могу же я в таком виде… Подай ему чаю или что он там попросит.

Холодная вода взбодрила меня, и, входя в гостиную, я чувствовал себя почти живым человеком. Там, у стола, сидел Иван Яковлевич Тестов собственной персоной.

— Доброе утро, Иван Яковлевич. Вы из-за Рыбакова? — спросил я.

Тестов кивнул.

— Чаю хотите?

— Нет, — ответил он. — Я уже завтракал. Владимир Алексеевич, что происходит?

— А я выпью. Маша! — крикнул я в сторону кухни. — Принеси чаю! И закусить что-нибудь!

Тестов прокашлялся и показал, что он ждет моего ответа.

— Вчера в Купеческом клубе опять было отравление, Иван Яковлевич, — сказал я. — И вашего повара забрала полиция.

— Зачем?

— Ну… Потому что он готовил блюда для… одного мероприятия. И есть, как я понимаю, подозрение, что он мог подсыпать в еду…

— Чушь! — перебил меня Тестов. — Во-первых, Михаил Иванович не мог вчера быть в Купеческом. У нас есть строгое правило — шеф-повар может работать в сторонних заведениях только с моего ведения. Во-вторых, вчера Рыбаков отпросился навестить своего родственника, который приехал из-за границы. В-третьих, я с трудом могу представить себе, чтобы Михаил Иванович мог подсыпать в блюдо хоть что-то, не имеющее отношения к строгой рецептуре. Он очень хороший шеф-повар, но творческое начало у него отсутствует. Впрочем, слава богу. Ко мне ходят поесть, а не пофантазировать.

Я понимал, что и во-первых, и во-вторых, и в-третьих Тестов был совершенно не прав. Но это касалось его личных отношений с Рыбаковым, поэтому я просто сказал:

— Думаю, вы сами разберетесь с Михаилом Ивановичем, как и почему он оказался в клубе без вашего ведома. В любом случае его все равно скоро выпустят, я уверен.

— Да? — мрачно изрек Тестов, потом засунул руку во внутренний карман пиджака и вынул оттуда листок бумаги. — А вот это как понимать?

Он протянул листок мне. Там было написано:

«Второй раз за неделю Вашего шеф-повара арестовывают после смертельного отравления. И до сих пор газеты ничего об этом не пишут? Вы же не хотите, чтобы газетчики заинтересовались этим странным совпадением? А уж какая паника начнется среди посетителей Вашего трактира!»

Подписи не было, но я сразу понял, чьих рук это дело. Вернув записку, я сказал:

— И что вы намерены предпринять?

Тестов пожал плечами:

— Понятия не имею. Кто мог написать это письмо, Владимир Алексеевич?

— Мошенники, — ответил я. — Но мошенники серьезные.

— Значит, следует ждать еще одного послания с суммой выплаты за молчание?

— Да.

— И я должен буду платить?

— Не знаю. Это уж вам решать. Но я бы не платил.

— Тогда поднимется шумиха в газетах.

Я подумал и, вспомнив историю про то, как Петр Петрович Арцаков со своими «ангелами» отвадил банду Тихого, предложил:

— Знаете, Иван Яковлевич, у меня есть одна знакомая контора… Это, конечно, на крайний случай… Ее хозяин — мой товарищ, бывший цирковой борец. Так вот, несколько лет назад шантажировали одного богатого человека. И он нанял людей из этой конторы, чтобы они разобрались с шантажистами.

— И они разобрались? — спросил Тестов.

— Да. Довольно эффективно.

— Убили кого-нибудь?

— Нет!

— Хорошо, давайте адрес.

Я продиктовал ему адрес «ангелов-хранителей» и, попрощавшись, проводил до дверей, надеясь, что Уралов успеет прислать мне досье раньше, чем к нему нагрянут молчаливые люди в черных костюмах «ангелов».

— Вот, — сказала Маша, как только я вернулся за стол, — прелестный салатик из капусты.

Она поставила на стол блюдо с мелко нарезанным капустным листом.

— Из капусты и чего еще? — спросил я уныло.

— Из капусты и капусты, — бодро ответила моя супруга. — Заправлена уксусом, сахаром, солью и постным маслом. Очень свеженький вкус получился.

— Знаешь, кто это был? — спросил я, головой указывая на дверь.

— Кто?

— Иван Яковлевич Тестов, ресторатор. Представляешь, если бы он увидел, чем ты меня тут кормишь?

— Ничего-ничего, — сказала Маша, иезуитски улыбаясь. — Вот настанут еще времена, когда в ресторанах начнут специально кормить так, чтобы люди не толстели, а худели.

— Никогда! Никогда такого не будет! — грохнул я кулаком по столу так, что вилки подскочили, а блюдо с салатом съехало чуть-чуть вбок.

— Ха! Ха! Ха! — отчеканила Маша. — Ешь, Гиляй! А то остынет!

Судьба Рыбакова не давала мне покоя, и поэтому первым пунктом сегодняшних разъездов я наметил Малый Гнездниковский переулок, дом, одна половина которого была отведена под Сыскное отделение, а во второй размещался московский штаб Жандармского корпуса.

Погода была под стать настроению — ноябрь в этом году и так выдался мрачный, беспросветный, а сегодня с утра небо было затянуто темными тучами, температура упала почти до нуля, так что все ждали уже не дождя, а первого снега. Дворники ивовыми метлами и фанерными лопатами сгоняли жидкую грязь с тротуаров, лужи уже не просыхали до конца, и прохожие жались поближе к стенам домов и подальше от мостовых, чтобы не забрызгало из-под колес проезжавших мимо пролеток и телег ломовиков.

Мы свернули с Тверской и оказались на месте. Приказав Ивану ждать меня неподалеку, я вошел в подъезд Сыскного отделения и спросил на вахте — у себя ли Захар Борисович. Получив утвердительный ответ, я поднялся на второй этаж, к кабинету 204. Но снаружи у двери стоял городовой, который не пустил меня — у Архипова шел допрос. Я сел на лавку у стены — вероятно, здесь дожидались вызова в кабинет следователя его «подопечные».

Ждать пришлось почти полчаса. Наконец голос Архипова из-за двери призвал городового. Тот подтянулся, вошел и скоро снова появился в сопровождении Михаила Ивановича. Так вот кого допрашивал Архипов, — понял я. Увидев меня, Рыбаков покачал головой.

— Здравствуйте, Владимир Алексеевич! Премного благодарен! А еще обещали…

— Михаил Иванович! — сказал я, вскакивая. — Поверьте!

Но тут городовой толкнул повара в спину и прикрикнул на меня:

— Не положено! Отставить разговоры!

— Я вас вытащу! Даю слово! — крикнул я в спину Рыбакову, но тот только махнул рукой.

В дверях появился Архипов.

— Гиляровский? — сказал он. — Заходите. И не надо кричать на все отделение.

Я вошел в кабинет следователя, буквально разрываясь от ярости.

— Да что ж это такое! — воскликнул я, срывая с головы папаху. — Что же это делается! Захар Борисович!

Архипов сел за стол и, склонив голову набок, наблюдал за мной с непроницаемым лицом.

— Вы закончили? — спросил он.

Я сел на стул и расстегнул бушлат.

— Тогда позвольте мне, — сказал сыщик. — У вас ведь, Владимир Алексеевич, есть привычка по утрам ездить в морг к доктору Зиновьеву и узнавать у него строго секретные сведения. Не так ли? Уже были там?

— Нет, — ответил я сердито.

— Так вот. А я уже получил результаты исследования. Цианистый калий действительно был обнаружен.

— Где?

— В вине, которое пил Патрикеев.

— А в чае? — спросил я.

— Нет. Но в тарелке, из которой ел тот же Патрикеев, обнаружено вещество растительного происхождения, которое Павлу Семеновичу определить не удалось. То же вещество в виде высушенных листов обнаружено при обыске у самого Рыбакова. В плоской шкатулке.

— Да-да-да, — сказал я. — Но оно не опасно.

— Откуда вам знать? — спросил Архипов. — Вы проводили исследования?

— Мне сам Рыбаков рассказал, что это — водоросль, которую добавляют для усиления вкуса.

— А! — холодно улыбнулся сыщик. — Сам Рыбаков вам рассказал! Ну, тогда это, конечно, меняет дело! Раз сам подозреваемый рассказал вам…

Я спросил:

— Так оно что, действительно опасно?

— Зиновьев сейчас разбирается с этим, — ответил Архипов. — И пока я не получу от него результаты, Рыбаков посидит под замком. Да, кстати, вы все еще ждете досье от Уралова?

— Да, — ответил я.

Архипов открыл верхний ящик стола, достал оттуда коричневую папку с тесемками и положил передо мной на стол:

— Вот. Мы изъяли ее у курьера.

— Как?

— Просто перехватили и забрали. Документы имеют отношение к делу, которое я расследую, а потому мне нужно было как минимум с ними ознакомиться. Берите, я уже снял копию.

— Эх, Захар Борисович, — сказал я, забирая папку.

— Что? — спросил он жестко. — У нас тут третье убийство… Вернее, попытка убийства. Вы думаете, я буду миндальничать? Нет. Кстати, я собираюсь передать новость об аресте Рыбакова в газеты. Хотите, вы первым напишете об этом?

— Зачем, — поразился я. — Ведь я же сказал — Рыбаков совершенно не виновен, и вы сами в этом скоро убедитесь.

— Пусть так, но мне нужно, чтобы настоящий преступник успокоился и перестал убивать. Пусть думает, что мы пошли по ложному следу, что мы — глупые и недалекие, как нас изображают господа фельетонисты. Я уверен, мы почти подошли к раскрытию дела. И, кстати, материалы из ураловского досье при внимательном изучении, я уверен, дадут много интересного. Я пока просто просмотрел их, но с огромным интересом. Так что… Рыбаков пока посидит, а мы так спасем еще чью-нибудь жизнь.

Бедный Иван Яковлевич, подумал я, выходя из кабинета, здесь даже «ангелы» не помогут. Надо его предупредить.

Я заехал в клуб, написал записку Тестову, посоветовав готовиться к самому худшему, послал ее с местным посыльным, а потом у лакеев, отвозивших вчера Патрикеева домой, уточнил его место жительства. И вот мы с Водовозом отправились к нему в Замоскворечье, на Садовническую улицу, зажатую между Москвой-рекой и Канавой. По дороге я бегло просмотрел содержимое папки. И сделал определенные выводы.

Матвей Петрович снимал весь третий этаж в небольшом, но очень опрятном доме, стоявшем отдельно и окруженном кованым забором. Дворник, открывший мне дверь, сначала не хотел пускать, но я пригрозил натравить на него пожарных, показав личную карточку, выданную мне главным брандмейстером Москвы для пропуска на пожары. Поднявшись, я позвонил в дверь. Мне открыл Чепурнин.

— А, господин репортер, — сказал он. — Явились не запылились!

— Как Матвей Петрович? — спросил я, входя и раздеваясь.

— Жив! Вешайте ваши вещи сюда, это пальто Горна.

— Павел Иванович тоже тут?

— Да, и чувствует себя скверно. Впрочем, он всегда чувствует себя скверно, — Чепурнин достал сигару из небольшого кожаного чехла. — А вот я чувствую себя хорошо.

— Везет вам.

— Слышали? Арестовали повара Рыбакова. Следователь сообщил мне по секрету, что именно он и отравил.

Я пожал плечами:

— Все может быть.

Помня слова Архипова про то, что убийца должен успокоиться, я не стал распространяться о том, что считаю Рыбакова совершенно невиновным. Мы прошли по узкому коридору в спальню. Там на широкой кровати под теплым одеялом лежал Патрикеев.

— Вы не кажетесь особенно мертвым, Матвей Петрович, — пошутил я.

— И я себя уже так не чувствую, спасибо Паше! — ответил купец, помахав мне рукой. — Садитесь, где хотите, делайте что хотите, ешьте и пейте, что хотите.

Горн сидел рядом с кроватью на стуле и меланхолично почесывал ногу.

— Если бы не он, — Патрикеев указал на аптекаря пальцем, — меня бы уже обмывали.

— Ты сам невольно спас себя, — ответил Горн. — Чай оказался очень кстати. Я тебе ведь никогда не рассказывал, что танин, содержащийся в чае, связывает молекулы цианистого калия.

— Нет! — сказал удивленно Патрикеев.

— Крепкий чай, плюс немедленное промывание желудка, плюс твой восхитительный организм. Только поэтому мы сегодня не в черном, Матвей. Егор!

— А?

— Прекрати курить рядом с больным!

— Да пусть его! — крикнул Патрикеев. — Мне не мешает! Гиляровский! Правда, что полиция поймала убийцу?

— Похоже, что да, — ответил я. — Насколько мне известно, завтра утром об этом уже будут публикации в газетах.

— Повар? — спросил Патрикеев.

Я кивнул.

— Вот скотина! — удивился спичечный магнат. — И с чего это он выдумал всех нас травить? И как же он умудрился? Ведь всем накладывали из одного блюда!

— Может быть, яд уже был в самой тарелке? — сказал я. — Он мог намазать тарелку или покрыть ее раствором яда. Она высохла, и — незаметно.

Горн фыркнул.

— Но есть и другое объяснение, — сказал Чепурнин, наливая себе из графина коньяк. — Что никакого яда в тарелке не было. А был он, например, в твоем вине. Или в твоем чае.

— И кто же его туда бросил? — спросил Патрикеев. — И как?

— Очень просто, — ответил Чепурнин невозмутимо. — Кто-то бросил его, когда потушили свет.

— Кто?

— Ну… Я, например. Или Горн. Или вот он. — Чепурнин ткнул сигарой в моем направлении.

— И зачем? — спросил я.

— А так, для развлечения, — ответил Чепурнин, отпив из своего бокала. — Для развлечения. Вам, Гиляровский, вероятно, хочется написать эффектную статью. А что может быть эффектней, когда репортер сам присутствует при событии?

— Чушь, — сказал я. — Чтобы описать пожар, мне вовсе не надо поджигать дом. Главное — успеть приехать вовремя.

— Ага! — сказал Чепурнин, прикладываясь к своей сигаре. — Тогда предположу, что травили не вы, но вы знали откуда-то, что произойдет отравление. Вот и приехали в нужное место и в нужное время. Откуда вы узнали про наши сборища?

— Я рассказал, — подал голос Горн.

— О! — воскликнул Чепурнин. — Так значит, отравитель вовсе никакой не повар, а наш дорогой Павел Иванович! Он заранее рассказал господину Гиляровскому, тот приехал и — вуаля! Горн! Конечно, ты! Ведь у тебя в аптеке есть яды?

— Есть, есть, — ответил Горн. — Но отравил не я.

— А зачем было бы Паше меня травить? — спросил Патрикеев, подтягиваясь на подушках повыше.

— Ну… я не знаю, — ответил Чепурнин. — Например, он не хотел одолжить тебе денег, чтобы покрыть долги.

— Иди ты к черту! — крикнул Патрикеев.

— Ну-ну, — ответил Чепурнин. — Коньяк-то у тебя дешевенький.

Патрикеев начал наливаться кровью, но в этот момент в дверь позвонили.

— Я открою, — сказал Горн вставая.

Пока он ходил к двери, мы молчали. В прихожей послышался женский голос.

— Ого, — сказал Чепурнин. — К тебе дама. Ты вызвал сиделку?

Патрикеев молчал. В дверь быстро вошла Глафира Козорезова, позади которой шел Горн. Увидев нас, она нерешительно остановилась.

— Ба! — воскликнул Чепурнин, ставя свой бокал на прикроватный столик и надевая на нос пенсне. — Какими судьбами!

Он обернулся к Матвею Петровичу, который во все глаза смотрел на певицу.

— Так здесь будет концерт? Матвей, ты умеешь болеть на широкую руку.

— Господа, добрый день, — сказала Глаша. — Могу я вас попросить оставить нас с Матвеем Петровичем?

— Конечно, — сказал я.

— Зачем? — бесцеремонно спросил Чепурнин.

— Егор! — крикнул Патрикеев. — Уйди, а?

Чепурнин скрестил руки на груди и не двинулся с места.

— Вот, значит, как! — произнес он глухо. — Вот оно, значит…

Глафира прямо и долго посмотрела ему в глаза. Она не отводила взгляда, и наконец Чепурнин сдался и махнул рукой:

— А! Пусть так! Прощай, Матвей, да помни… впрочем, думаю, что ты и так не забыл…

Не договорив, он стремительно пошел к двери, а мы с Горном двинулись за ним. Выходя в прихожую, я оглянулся — Глафира бросилась к кровати и обняла Патрикеева.

Одевшись, мы стали спускаться по лестнице. Впереди шел Чепурнин — быстрым шагом, зло колотя тростью по ступеням. Уже на улице он обернулся, посмотрел вверх, вероятно на окна квартиры Патрикеева, и просвистел несколько тактов из арии «Сердце красавицы склонно к измене». Потом, так и не попрощавшись, зашагал в сторону Каменного моста. Мы с Горном остались одни. Он стоял отрешенный, опустив руки и едва шевеля губами, как будто разговаривал сам с собой.

— Павел Иванович, — позвал я его. — У Чепурнина что-то было с госпожой Козорезовой?

Он очнулся.

— Что? А… нет… Просто Егор очень самоуверен. Очень. Нечеловечески самоуверен. Простите, Гиляровский, мне нездоровится. Пойду, поищу экипаж.

Горн вяло пожал мне руку и ушел. Как только он удалился на порядочное расстояние, я обернулся и позвал:

— Александр Власыч, хватит прятаться. Я вас видел.

Из-за угла появился Фомичев. Лицо у него было совершенно несчастное.

— Она там? У него? — спросил он.

Я кивнул.

Фомичев закрыл лицо руками, потом достал грязный платок из кармана своего серого пальто и шумно высморкался.

— Дайте денег, — сказал он, пряча платок обратно. — Мне надо выпить. Вы не знаете… Да и ладно! Просто у меня ни копейки.

— Держите, — я открыл портмоне и протянул ему пятерку. Бывший певец и любовник Глаши взял деньги, но остался стоять.

— Она его любит, — ответил он.

— Откуда вы знаете?

— Она все мне рассказала. Как приехала вчера из клуба, так вызвала меня, рыдала. И все рассказала. Они встречаются уже месяц.

Он снова вынул платок и снова высморкался.

— Ну что же, — сказал я. — Тут ничего не поделаешь.

Я дошел до того места, где меня ждал Водовоз, и приказал ехать домой. Пролетка тронулась. Я оглянулся — Фомичев все так же стоял около двери дома с платком, зажатым в руке.

Я еще не знал, что вижу его в последний раз.

Глава 15

Поминальный ужин

Утром об этом написали все московские газеты.

«Вчера поздно ночью возле Каменного моста была зарезана певица Глафира Козорезова. Убийца — ее собственный аккомпаниатор А. В. Фомичев. Прохожие, ставшие свидетелями убийства, обратились к дежурившему городовому Сапрыкину, который начал преследование преступника. Тот, убегая от полицейского, взбежал на мост, перелез через перила и прыгнул в реку. Спустя час его тело прибило к берегу. Полиция предполагает, что убийство было совершено из ревности. Покойная состояла в хорошо известном хоре С. А. Кобылиной, участницы которого зачастую совмещают певческую деятельность с поиском богатых покровителей у публики. Вероятно, и девица Козорезова также нашла себе покровителя, что могло не понравиться ее бывшему ухажеру. Вопрос о месте погребения Козорезовой сейчас решается. Судя по ажиотажу, поднявшемуся в среде поклонников женских хоров, девица пользовалась благосклонностью многих».

Я выронил газету. Перед моими глазами Глаша стояла как живая, я слышал ее голос, видел полузакрытые глаза. Я прекрасно помнил и ее смех, и отчаяние, и манеру говорить, двигаться… Как старательно она бежала от судьбы обычной «кобылки», как скрывала свою любовь к Патрикееву!.. А еще я вспомнил нож, которым Фомичев угрожал мне у подъезда Купеческого клуба. Если бы я тогда не повел себя так легкомысленно! Если бы схватил Фомичева и сдал его первому попавшемуся городовому! Возможно, Глаша сейчас была бы жива. Да, я был виноват, но виноват по незнанию. А вот автор этой заметки… Каким же ничтожным надо было быть журналистом, чтобы вот так, ради сальных подробностей, ради легкого зубоскальства, не понять человека, не изучить его жизнь, не написать о нем хотя бы одной строчки правды! И даже если тебя торопит редактор, даже если наборщик в длинном кожаном фартуке нетерпеливо постукивает своим шилом по отлитым металлическим строчкам — разве стоит это того, чтобы втиснуть совершенно незнакомого тебе человека, да еще и женщину, женщину, зарезанную ночью пьяным ревнивцем, — в фельетонный шаблон. Ради нескольких строчек в газете — убить человека еще раз! Уже не физически, а духовно! Нет, я непременно поеду в эту газету и удушу мерзавца!

Я взял другие газеты, начал читать их и, к своему ужасу, понял — все! Буквально все писали об этом убийстве как под копирку! Кто-то давал больше подробностей, кто-то меньше, но набор фактов у всех был один. И отношение к погибшей почти не различалось.

Что же? Мне придется задушить всех криминальных репортеров Москвы?

Я подошел к буфету, налил себе стакан водки и выпил залпом. В память о Глаше. Потом подошел к столу и стал писать сам. Стал писать правду о человеке и музыканте, которого узнал случайно.

После пятой строчки я остановился. Это были слишком личные воспоминания. Я вдруг понял, что почти ничего и не знаю о Глаше — а если что-то и знаю, то могу написать об этом не больше абзаца. Мои воспоминания о ней — это сплошные эмоции. Я даже отчества ее не знал, не знал, откуда она родом, живы ли еще ее родители, почему она попала в Москву в трактир — я не знал ничего!

Я отложил карандаш и сел в кресло, все еще сжимая лист бумаги с пятью строчками. Потом медленно скомкал ее и бросил в угол.

На глаза мне попалась коричневая папка с досье на участников событий. Я положил ее на колени и начал перечитывать справки.

Через три дня Глашу хоронили на Миусском кладбище. В воздухе стояла тонкая водяная взвесь. Среди черных деревьев с кривыми сучьями иногда хрипло каркали вороны. Когда я приехал, гроб уже успели снять с катафалка и поставить возле вырытой могилы. Народу было немного — пришло несколько «кобылок» в черном. Перед ними, как полковник траурных войск, стояла, опираясь на большую мужнину трость, и сама Софья Алексеевна. С другой стороны — Чепурнин, Патрикеев и Горн. Священник читал над гробом тихим невнятным голосом. Не успел я дойти, как тропинку мне заступил старый знакомый — Никифор Сергеевич Ветошников. Как и Архипов, он был из Сыскного, но совершенно не походил на своего коллегу. В отличие от сухого и аристократичного Архипова, Ветошников был толст и неуклюж. Он очень часто потел — даже в холодное время года. Журналистов он не любил, наверное, потому, что поручали ему дела, как правило, связанные с известными персонами, там, где надо было не только хранить тайну следствия, но и вести его окольными дорожками, часто во вред справедливости и в пользу друзей градоначальника.

— Владимир Алексеевич, — сказал Ветошников, приподнимая свой котелок, под которым обнаружились рыжеватые слипшиеся от пота волосы. — Опять вы. Впрочем, Захар Борисович меня предупреждал.

— Захар Борисович? — спросил я удивленно.

— Увы, ему пришлось срочно уехать.

— Что случилось?

— По одному из дел необходимо произвести сложный арест в Казани.

— Но разве там нет своей полиции?

— Своя полиция есть, но клиент — наш. И Захар Борисович хотел сам взять его. Он уехал всего на неделю, а пока попросил меня присмотреть за вот этими господами.

— Он передал вам дело?

— Нет, просто он боится, как бы кто из них, — Ветошников указал своей бамбуковой тросточкой на группу у могилы, — не сбежал или не наделал глупостей.

Более года назад судьба свела нас с Ветошниковым в деле о «красном призраке». В какой-то момент он даже установил за мной наружное наблюдение, посчитав, что я выведу его на след преступника. Тогда я на виду у филеров Сыскного пригласил домой своего старого знакомого, жандармского полковника. Не знаю, как воспринял этот визит Никифор Сергеевич, которому доложили о столь странном визите, но с тех пор он сделался мил и обходителен.

Священник закончил читать. Служители кладбища начали продевать длинные ремни под гробом.

— Разрешите пройти, — сказал я. — Сейчас будут опускать.

— Конечно, конечно, — прошептал Ветошников и уступил мне дорогу. Я подошел к могиле.

Софья Алексеевна едва взглянула на меня. Зато ее «кобылки» даже оживились — мне показалось, что одна начала строить мне глазки. Ко мне подошел Патрикеев.

— Скажите честно, Гиляровский, — тихо на ухо сказал он мне. — Вы писали хоть одну из тех отвратительных заметок про смерть Глаши?

— Конечно нет.

— Спасибо, — прошептал Патрикеев. — И спасибо, что пришли. Нас мало, увы. Но это и хорошо. Мы не давали объявления о похоронах. А то сюда бы набежала толпа ее… поклонников.

— Как вы, Матвей Петрович? — спросил я.

— Я-то лучше, — с грустной усмешкой сказал Патрикеев. — А вот она…

Я посмотрел на Глафиру, лежавшую в гробу. Как и многие умершие, она была совершенно не похожа на себя при жизни и скорее напоминала восковую куклу, положенную во гроб.

— Не уберег, — сказал Патрикеев. — Не уберег! Как я теперь буду жить? Вы не знаете, Гиляровский, и никто не знает… Я никому никогда не говорил, но вам скажу, потому что вы — человек посторонний, и скоро мы с вами расстанемся. Я ходил на каждый ее концерт. Она ведь пела только для меня. Она сама так сказала — мол, пою только тебе, когда ты в зале. А если тебя нет, то и петь не хочется. Вы представляете, каково мне было? Сидеть среди толпы восторженных идиотов и знать, что поет она только мне одному. Видеть все эти овации, цветы и подарки…

— Но почему вы не открывали своих чувств? — спросил я. — Кажется, это уже не считается зазорным.

— Она не хотела, — ответил Патрикеев. — Да и есть другие обстоятельства…

Двое служителей подошли к гробу. В руках у них были молотки. Длинные гвозди они держали во рту. Накрыв крышкой гроб, они быстро начали забивать его гвоздями. Чепурнин отошел на два шага, отвернулся и сунул в рот незажженную сигару. Только Горн, слегка пошатываясь, так и стоял, глядя себе под ноги.

— Паша, вон, с утра уже надрался, — сказал Патрикеев.

Подошел Чепурнин:

— Гиляровский, — сказал он. — Вы зачем здесь?

Я пожал плечами. Я и сам не очень понимал — зачем.

Служители взяли за ремни у самого гроба, подняли его и подступили к могиле. Я услышал команду старшего из них, данную шепотом: «Раз, два, давай». Они начали медленно травить ремни вниз, гроб слегка качнулся, опустился на уровень земли, потом ушел вниз и с глухим стуком встал на кирпичи на дне могилы. Служители вытащили ремни. Двое из них взялись за лопаты и встали у большой кучи коричневой глины. Кто-то из «кобылок» начал всхлипывать. Священник собрал свои вещи, принял от Чепурнина плату и пошел в сторону выхода с кладбища.

— Софья Алексеевна, хотите что-то сказать? — спросил Патрикеев. Но старуха просто повернулась к своим девушкам, подняла руку и дала им знак.

Тихо-тихо «кобылки» запели удивительно простыми и искренними голосами. Запели так, как никогда на моей памяти не пели они на концертах:

Не для меня придет весна,

Не для меня песнь разольется,

И сердце радостно забьется

В восторге чувств не для меня.

Патрикеев стоял, глядя на могилу, и морщился, стараясь сдержать слезы. И у меня на душе стало тяжело, как будто и я провожал любимую женщину. Матвей Петрович нагнулся, сгреб своей ручищей глину с кучи и со стуком бросил на гроб. За ним подошли к куче Чепурнин и Горн. Потом наступила моя очередь — и я также кинул горсть земли вниз. Стук ее о доску крышки гроба прозвучал как одиночный стук сердца.

Девушки еще пели, но Патрикеев взял меня под руку и повел прочь, мимо оград и крестов. Он запрокинул лицо, но слезы текли из глаз.

— Гиляровский, — сказал он. — Мы сегодня соберемся в клубе, помянем Глашу. Приходите и вы. За час до полуночи. Когда народу будет поменьше. Я заказал малую гостиную.

— Обязательно приду.

— И еще. Полиция арестовала не того, я уверен. Конечно, с моей стороны это нехорошо. — Он оглянулся на Чепурнина и Горна, которые стояли у могилы. — Но, думаю, убивал кто-то из наших.

— Кто? — спросил я.

— Или Паша, или Егор. Больше некому. После поминок поедем ко мне, я хочу с вами поговорить, — сказал Патрикеев.

Сзади доносилось еле слышное:

Не для меня луна, блеща,

Родную рощу осребряет,

И соловей ее встречает:

Он будет петь не для меня.

И слышался стук земли, которую служители кладбища начали лопатами кидать на гроб.

— Мне надо вернуться, — сказал Патрикеев, — расплатиться с рабочими. Хочу потом поставить ей памятник. Подскажете хорошего скульптора?

— Да.

Он пожал мне руку и ушел. И его, и моя руки были измазаны в глине. Я достал из кармана платок и стер землю.

Но дойти до кладбищенских ворот мне не дал снова появившийся Ветошников.

— Владимир Алексеевич, еще одну минуту!

— Что? — остановился я, раздосадованный его назойливостью.

— Этот повар… как его… Рыбаков.

— Что с ним?

— Архипов говорил, что вы беспокоились о судьбе этого повара… Я его отпустил сегодня утром. Наши эксперты наконец разобрались с его дурацким порошком. Действительно водоросль. Причем совершенно не ядовитая.

— Это хорошо.

— И в газеты объявления давать не стали. Пусть Тестов не беспокоится.

— Спасибо.

— Тем более что дело не очень сложное и нет никаких оснований тут что-то придумывать и церемониться, — небрежно сказал Ветошников. — Убийца очевиден.

— Кто это? — остановился я.

Толстый сыщик ухмыльнулся:

— А вы разве еще не поняли?

— У меня есть некоторые подозрения, — осторожно сказал я. — Но уверенности нет.

— Здесь все вполне ясно, — сказал Ветошников. — Я бы и сам произвел арест, но придется дождаться Захара Борисовича, ведь дело ведет все-таки он.

— Вы скажете имя? — спросил я.

— Вот арестуем, и узнаете, — подмигнул сыщик. — Не смею задерживать, Владимир Алексеевич!

Я сел в пролетку, сердясь на самого себя. Как так получилось, что этот прощелыга Ветошников уже знает имя убийцы, а я — все еще сомневаюсь, который из них?

Вечером я приехал к Купеческому клубу. Любители плотно поужинать уже давно разъехались по другим заведениям, в клубе остались только картежники, которые могли играть до утра, выплачивая эконому каждый час все более увеличивавшиеся штрафы за игру в неурочное время. Предупрежденный лакей провел меня в левое крыло второго этажа, где находилась малая гостиная. В ней устраивались приватные мероприятия для членов клуба, не требовавшие большого помещения. Здесь же вели переговоры по крупным сделкам и обмывали их.

Когда я вошел, Патрикеев уже сидел за столом. Он повернулся и предложил мне сесть рядом. Стол был сервирован на пятерых, причем один из кувертов помещался перед большой фотографией Глаши в простом казачьем платье.

— Пусть побудет тут вместе с нами, — сказал нежно Патрикеев. — Я пока не буду с вами разговаривать о том… помните на кладбище?

Я кивнул.

— Сейчас придут Паша и Егор. Потом. Все остальное — потом.

Он достал из жилетного кармана свой флакон с мятной настойкой, но не стал брызгать в рот, а задумчиво повертел в руках.

— Казалось бы, налей сюда яду, и я сам себя отравлю, даже не заметив, — сказал он, а потом все же нажал на крохотную каучуковую грушу. В воздухе повисло мятное облачко.

— Видите? Мята. Я бы даже не понял на вкус…

— Да, я тоже про это думал, — признался я. — Вы подозреваете Горна?

— А вы? — спросил Патрикеев.

— Я еще не решил. Насчет Горна… Он ведь алкоголик. У него сильно трясутся руки. Как он мог бы наливать яд?

— А! — скривился Патрикеев. — Тут как раз ничего особенного. Руки у него трясутся, когда он трезв. А когда выпьет… Вот обратите тогда внимание — трясутся или нет. Я, конечно, говорю про довольно короткий отрезок времени между второй и пятой рюмками…

За дверью послышался громкий голос Чепурнина:

— А вот и мы! Матвей! Ты здесь?

Дверь распахнулась — Чепурнин просто пнул ее ногой, так как в одной руке он держал бутылку шампанского, а второй поддерживал за талию Горна. Оба были совершенно пьяны. Пенсне криво сидело на носу Егора Львовича.

— Здорово! А кто тут у нас еще? Ба! Репортер! И ты тут? — весело закричал Чепурнин, выронил бутылку, тут же залившую его ботинки пеной.

— Вот черт!

Патрикеев поморщился:

— Где это вы так успели нарезаться?

— В… — Горн икнул, — в «Эрмитаже».

— Хороши поминки! — недовольно проворчал Патрикеев.

Чепурнин усадил Горна на стул, а сам пошел вокруг стола в сторону портрета Глаши.

— О! — воскликнул он, остановился, достал окурок сигары и долго прикуривал от спичек, которые не загорались, сколько он ими ни чиркал. — Спички у тебя все-таки дрянь, Матюша! Это ж твои!

Он кинул на стол коробок. Патрикеев не двинулся, а я взял спички и посмотрел на этикетку. Там было написано: «Фабрика М. П. Патрикеева».

— Правда, ваши.

Чепурнин вынул изо рта окурок и с досадой посмотрел на него. Потом нагнулся над портретом.

— Не трожь! — взревел Патрикеев.

Но Чепурнин его не слушал. Он поднес окурок к губам Глафиры.

— Ну, — сказал он насмешливо. — Ты ведь горячая штучка! Интересно, можно об тебя сигары прикуривать?

— Егор! — Матвей Петрович вскочил. — Стой! Зашибу!

— Дурак ты, — сказал Горн. — Никак не смирится. Да и я не смирюсь. Такая была…

Чепурнин подняв бровь, рассматривая Патрикеева, потом выпрямился и вытянул вперед руку с окурком:

— Матюша! Ты что? Я же шучу!

Он отошел от портрета и плюхнулся на стул.

— Я же от ревности, понимаешь? Мщу портрету за то, что оригинал выбрал тебя, а не меня. Или вот… его! — Он ткнул окурком в Горна, а потом громко хлопнул по столу и закричал: — Человек! Человек!

В двери показался официант.

— Огня мне принеси! — приказал Чепурнин.

Патрикеев медленно сел. Он был все еще взбешен, но постепенно отходил, краски возвращались на его лицо.

Снова вошел официант, который нес большую сигарную пепельницу и зажженную свечу. Поставив свечу перед Чепурниным, он спросил у Патрикеева:

— Прикажете подавать?

Матвей Петрович медленно кивнул.

— И бутылку арманьяка, братец, захвати! — буркнул Чепурнин, а потом начал прикуривать от свечки. — Утопим парочку моряков, а?

Он подмигнул мне, блеснув стеклышком пенсне, и выпустил большой клуб дыма.

— Надо выпить, надо, — сказал Горн, провожая взглядом официанта. — Внутри все горит…

— А давно хотел спросить тебя, Павел Иванович, — сказал Чепурнин. — С чего это ты так пьешь? Ведь ты пьешь как лошадь! А? С горя небось? Так только с горя пьют. Что у тебя за горе?

Горн поднял взгляд, и я вдруг увидел в нем мутную тяжелую злость.

— С горя, Егор, с горя, — сказал он и икнул.

— Оставь ты его, — попросил Патрикеев.

— Ничто! — огрызнулся Чепурнин. — Ничто! Ему долго не прожить с таким-то пьянством. Пусть уж покается. Да ты, Паша, и в церковь-то, наверное, никогда не ходишь? А почему? Только не говори, что ты, как и я, в бога не веруешь! Ты же немец, хоть и во втором поколении. Киндер, кюхе, кирхе! Дети, кухня и церковь!

Горн отрицательно помотал головой:

— Я не немец, Егор, перестань. И вообще это про женщин сказано.

— Кюхе у тебя есть, да только ты варишь там ядовитые блюда.

— Лекарства и средства! — поднял палец Горн и снова икнул.

— Но в церковь-то не ходишь?

— Нет.

— А-а-а! Вот видишь, потому что ты боишься бога, Паша. А чего боишься? Ну, а вы, Гиляровский, — обратился ко мне Чепурнин. — Пьете ли вы? Или так пришли? Посидеть, послушать, а потом и пропечатать все в газетенке?

— А вы, Егор Львович? — спросил я в ответ.

— Я пью редко, да метко, — ответил тот. — Сегодня, например, провожаю любовь… Думал, свою, а оказалось — его. — Он указал на Патрикеева.

Уронив голову на кулак Матвей Петрович смотрел на лицо Глаши и, казалось, не замечал больше выпадов Чепурнина.

Вошли два официанта. Один, с тележкой, стал расставлять блюда, а второй штопором открыл пузатую бутылочку арманьяка.

— Спасибо, — как бы очнувшись, сказал им Патрикеев. — Идите, мы дальше сами.

Официанты вышли. Патрикеев разлил арманьяк по рюмкам и взял свою. Он встал. За ним встал и я. Чепурнин, покривлявшись, тоже встал, а Горн схватил рюмку и тут же выпил. Но на него уже не обращали внимания.

— Пью за тебя, Глаша, — сказал Матвей Петрович и замолк. Он стоял — большой, сгорбившийся, словно придавленный потолком. Потом вздохнул и выпил в один глоток. Я — следом за ним. Чепурнин же стоял нетвердо, покачиваясь, держась одной рукой за спинку стула. Наконец он заговорил:

— А вот если бы ты, Матюша, тогда помер от яда, то и не пил бы сейчас за Глашу. Уже сейчас бы встретил ее там… Если, конечно, там что-то существует. В чем ни наука, ни я совершенно не уверены. Вот ведь парадокс! — повернулся он к нам, указывая на портрет. — Мы тут лицезреем это прекрасное лицо, а ведь в данный момент ее, должно быть, уже глодают черви. Нет, вы только представьте себе эту картину! Черви в носу, черви в глазах, все шевелится…

— Дурак! — крикнул Горн, поднимая голову. — Что ты такое говоришь!

И он снова икнул, отчего вся его злость тут же стала комичной.

— Да ладно! Я знаю, Матюша, тебе противно, — продолжал Горн, — Ты человек не рассудочный, как я, а чувственный. Да-с… И, похоже, верующий. Тебе горько! А кому же горше, тебе или мне? Ты-то думаешь, что сия прекрасная персона на небесах вкушает амброзию с ангелами. Потому как ты веришь в это. А я… Я материалист! Я человек чистого разума. И я, увы, знаю — черви! Черви и плоть!

Он выпил свою рюмку и закричал в лицо Патрикееву:

— Ты понимаешь?! Понимаешь, Матвей?! Как мне сейчас? Каково? Когда у меня перед глазами эта картина — ее лицо в гробу и ползающие по нему червяки!

Он стал растирать кулаком слезы, потекшие из глаз.

— Я понимаю, Егор, — тихо сказал Патрикеев. — Я тебя ненавижу, но понимаю. Мне, наверное, действительно должно быть легче, чем тебе. Ведь если я помру, то встречу и Глашу и всех… А ты будешь просто гнить в могиле — один-одинешенек. И с твоей точки зрения чистого материализма, наверное, все так и есть. Но только мне не легче от этого. Нисколько.

Он взял бутылку.

— Я люблю этот портрет, — сказал он, наливая себе. — Если вы посмотрите на него внимательно, то увидите — Глаша тут не улыбается, нет. Но ты этого даже не замечаешь. Потому что — глаза… Какие у нее счастливые глаза! А знаете почему? Это был первый день, когда она ответила на мою любовь. Мы были на бегах. Видите — вон там — часы? Это часы ипподрома. Сколько на них?

— Три четверти пятого, — сказал я.

— Не четвертого? — спросил Горн, щурясь.

Чепурнин мельком взглянул на портрет и уставился в стол.

— Три четверти пятого, точно, Владимир Алексеевич, — сказал Патрикеев. — Я до минуты знаю, когда стал счастлив. И до минуты, когда стал самым несчастным. Выпьем за то, чтобы никогда не знать срока своего горя.

— Дай мне бутылку, — сказал вдруг Горн.

— Зачем? — спросил Патрикеев.

— Ты наливаешь слишком помалу. Надо так. Давайте сюда рюмки!

Мы пододвинули ему свои рюмки, и он быстро налил их под самый обрез.

— Вот, — ухмыльнулся аптекарь. — Еще могу… А!

Но тут он так неудачно махнул бутылкой, что свалил все три рюмки на стол и арманьяк начал растекаться по скатерти.

— Парррдон! — смутился аптекарь и икнул. — Ну-ка, еще раз.

Он снова составил три рюмки.

— Брось, — сказал Чепурнин. — Давай лучше я!

— Нет! — ответил Горн и снова разлил арманьяк. — Увы, с этой бутылкой все.

Он бросил пустую бутылку под стол. Чепурнин взял свою рюмку и посмотрел ее на просвет:

— Поздно уже, Матюша, плакать. Черт с ними, с поминками. Поехали лучше в «Яр» или «Стрельну».

— Зачем? — хмуро спросил Патрикеев.

— Там — живые, — ответил Чепурнин.

Горн пододвинул ко мне рюмку, а другую взял себе.

— Выпьем на дорожку и поедем, — сказал Чепурнин, поправляя пенсне.

— Нет, — отрезал Патрикеев. — Вы, если хотите, езжайте, а я тут посижу — попрощаюсь.

Он кивнул в сторону портрета.

— И я не поеду, — сказал Горн. — Надоели вы мне. До смерти надоели. Выпью и — домой. А вы, Гиляровский?

— А я и пить не буду.

— Почему? — спросил аптекарь.

— Не хочу, — ответил я, отодвинул рюмку и скрестил руки на груди.

— Как хотите, — ответил Горн и поднес рюмку к губам.

В этот момент дверь распахнулась, и в зал ввалился Никифор Сергеевич Ветошников в сопровождении трех городовых в мокрых шинелях.

— Добрый вечер честной компании! — сказал он. — Прошу оставаться на своих местах. Здравствуйте, Владимир Алексеевич, не ожидал вас тут увидеть.

— В чем дело? — спросил Горн, расплескав от неожиданности содержимое рюмки себе на грудь.

— Господин Горн? Павел Иванович? — спросил Ветошников, обращаясь к нему:

— Да, — ответил Горн и икнул.

Ветошников вынул из кармана своего пальто сложенный листок бумаги и развернул его в воздухе.

— Вот предписание о вашем задержании. Пройдемте со мной. Если не подчинитесь… — Никифор Сергеевич кивнул в сторону городовых.

— За что? — пролепетал Горн.

Я взглянул на Патрикеева. Тот сидел, уставившись в пол.

— Вы задержаны по подозрению в двойном убийстве, — ответил Ветошников и торжествующе посмотрел на меня. Я встал:

— Никифор Сергеевич, позвольте…

Но договорить я не успел. Послышался грохот. Мы все обернулись в тот момент, когда Чепурнин начал падать, опрокидывая стулья и портрет Глаши Козорезовой. Я первым очутился возле него. Вспомнив, что делал Горн во время отравления Патрикеева, я крикнул, чтобы принесли воды. Чепурнин бился в конвульсиях, лицо его посинело. Рука судорожно сжимала золотое пенсне, ломая оправу.

Когда лакеи принесли воду, было уже поздно. Егор Львович Чепурнин умер.

— В тройном убийстве, — сказал Ветошников.

Глава 16

Ошибка Горна

Проснулся я поздно. Чувствуя себя совершенно разбитым, я с трудом встал и дотащился до ванной комнаты, где занялся утренним туалетом. Из зеркала на меня таращился человек с круглой помятой рожей и всклокоченными, почти седыми волосами. Усы на его физиономии висели вниз клешнями дохлого краба.

Сев за стол, я выпил чашку чая и принялся за утренние газеты, ожидая, что мои коллеги уже успели опубликовать все подробности вчерашнего ареста. Я пролистал каждую газету до последней полосы, но так ничего и не нашел — ни одного упоминания. Странно! Значит, полиция решила не давать информацию в газеты? Но почему?

Я не боялся, что репортеры смогут отбить у меня хлеб — в конце концов, только я так долго и подробно работал по этой теме. И только у меня была вся информация по ней. Но вот так — вообще ни единой строчки в утренних газетах?

Надевая бушлат, я подумал, что Захар Борисович Архипов был прав, говоря, что посещение морга по утрам скоро войдет у меня в привычку! Потому что именно туда я и направился. Именно там были ответы на самые главные вопросы этого дела.

Подъезжая к зданию Тверской части, я увидел, как доктор Зиновьев выходит из дверей морга с зонтом в руке.

— Павел Семенович! — окликнул я его. — Вы уходите?

— За папиросами выскочил. Здравствуйте, Владимир Алексеевич, вы ко мне?

— К вам.

— Проходите сразу в мой кабинет, я сейчас вернусь.

И вот я снова иду по коридору морга, заглядывая во все открытые двери. В предпоследнем зале я наконец увидел Любу со шваброй в руках — она мыла кафельный пол.

— Здравствуйте, Люба! — сказал я. — Мы встретились с Павлом Семеновичем, и он попросил меня подождать в кабинете.

Девушка кивнула, продолжая свое дело. Я еще немного помялся в дверях, придумывая, как бы продолжить общение, привлечь ее внимание, но, поняв, что она не расположена к разговору, прошел прямо в кабинет. Зиновьев скоро вернулся, бросил папиросные пачки в ящик стола, оставив одну перед собой, и сел напротив в кресло.

— Мне влетело из-за вас, — сказал он. — Впрочем, я начал к этому уже привыкать. Скажите, Владимир Алексеевич, с какой стати я вам рассказываю про наши полицейские дела? Я вот и сам никак понять не могу!

Я пожал плечами:

— Вероятно, вам не хватает общения с живыми, Павел Семенович.

— Да уж, — задумчиво ответил доктор. — Мертвецов в моем круге общения хоть отбавляй. Иные вполне себе еще живы, ходят, работают… Вы, Владимир Алексеевич, сегодня бледны. Не заболели?

— Может, немного простыл, — ответил я. — Но это — ерунда! Меня беспокоит другое. Вчера Ветошников арестовал одного человека по делу об отравлении купца Столярова. Помните такого?

Доктор кивнул.

— Он считает этого же человека виновным в убийстве того молодого парня из аптеки. А еще ночью к вам поступил некто Чепурнин.

— Курильщик? — спросил Зиновьев.

— Да, он много курил. Но вот я сомневаюсь, что арестованный действительно виноват.

— Ну, не знаю…

— От чего умер Чепурнин? — спросил я. — Отравление?

— Да, — ответил доктор, вынимая папиросу и прикуривая. — Только на этот раз никотином.

— Как? — удивился я. — Разве он умер не от яда?

— Именно, — кивнул доктор. — Похоже, убийца развлекался. Ваш… как его… Чепурнин умер от отравления чистым никотином, который добавили в спиртное. Доза превышает смертельную в несколько раз.

— Яд был в рюмке?

— И в рюмке, и в бутылке. И в остальных рюмках тоже.

— Вот как? — удивился я. — Странно…

В коридоре послышались шаги, дверь открылась.

— Ага, почему я не удивлен? — спросил с порога Архипов.

— Вы вернулись, Захар Борисович? — спросил я.

— Да. Поздно ночью. И, кажется, поздновато, — сказал сыщик, снимая свое пальто и шляпу. — Пройдоха Ветошников успел арестовать убийцу, пока я был в Казани. Павел Семенович, — обернулся он к Зиновьеву, — я же строго-настрого запретил вам общение с господином Гиляровским по этому делу.

— А, бросьте, Захар Борисович, — сказал Зиновьев. — Сами-то вы, как я помню, спокойно общаетесь с Владимиром Алексеевичем. И вообще, ваша голова — хорошо, а еще наши две — намного лучше. Вы не находите?

— Но каков! — обратился ко мне Архипов. — Только получил в руки дело и тут же — арест!

— Сомневаюсь, что Ветошников взял того, кого нужно, — ответил я.

— Того, того, — пробурчал Архипов, — в том-то и дело. Вы не знаете просто… Пока вы там поминали покойницу, Ветошников исхитрился получить ордер на обыск аптеки Горна и его квартиры. И нашел дневник, где аптекарь написал много интересного. Вы знаете, что он тоже был влюблен в эту певичку, Козорезову?

— Знал, — кивнул я.

— Но как! Судя по дневнику, он был просто охвачен страстью. Там такие подробности… выдуманные, конечно, но читать было омерзительно. Я не спал сегодня, знакомился с новыми материалами. И с этим дневником тоже… Да-а-а… Но там было кое-что еще. Очень много записей о том, как Горн ненавидит своих дружков. И мечтает, чтобы они умерли.

— Ну и что, — грубо сказал я. — Разве это что-нибудь доказывает? Мало ли кто о чем мечтает?

— Для вас, возможно, и так, — ответил Захар Борисович, прикрывая глаза. — Но для присяжных… Кроме того, еще эта история с девушкой…

— Какая история? — спросил я.

— Расскажите Владимиру Алексеевичу про результаты вскрытия девицы Козорезовой, — попросил Архипов, откидывая голову на спинку дивана. — А я пока вздремну… у вас тут тепло, и диван мягкий.

— Вы вскрывали тело Глафиры Козорезовой? — спросил я доктора.

— Как же! Имел удовольствие, — ответил Зиновьев. — Вот говорят, кому на роду суждено утопнуть, того не повесят. Неправда, знаете ли. Если бы эту женщину не зарезали, жить ей — не больше года или двух. И это — в лучшем случае.

— Почему?

— Тяжелейшее поражение печени. Цирроз. На фоне глубокой наркотической зависимости.

— Морфин, — тихо произнес Архипов, не открывая глаз. — Догадайтесь, откуда.

— Горн писал об этом в своем дневнике?

— Да, — ответил сыщик. — Не впрямую, но догадаться можно. Кто-то из его дружков покупал морфин для Козорезовой. Фамилии он не называет, но считает, что тот подсадил девицу на наркотики специально, чтобы овладеть ею.

— Патрикеев? — спросил я.

— Или Чепурнин, — отозвался Архипов. — Ведь Горн отравил именно его.

— Но яд был в бутылке. И во всех рюмках, не только Чепурнина, — возразил я.

— Тогда это могло быть не убийство, — сказал Зиновьев, — а самоубийство. Он хотел прихватить с собой и всех остальных.

— И меня тоже?

— Ну… — пробормотал сыщик, — не надо было лезть не в свое дело… Кроме того, возможно, что дело вовсе не в Козорезовой. Павел Семенович, расскажите Гиляровскому о книгах Горна.

Доктор встал, подошел к шкафу и снял с полки несколько переплетенных в бежевую кожу журналов.

— Вот, — ответил он, положив журналы на стол. — Это рецептурные записи, которые Ветошников изъял в аптеке. Я изучил их. Горн, при составлении своих лекарств и косметических средств, использовал малые дозы наркотиков.

— Зачем? — удивился я.

— А ради лучшей покупаемости. Клиенты, пользуясь его средствами, испытывали легкую эйфорию, получали зависимость. Грязный трюк, конечно.

— Десятки клиентов, получивших наркотическую зависимость. Вот так-то, Владимир Алексеевич, — сказал Архипов, зевая. — И они даже не подозревают…

— Вы скажете им? — спросил я.

Сыщик пожал плечами.

— Надо бы, — ответил Зиновьев. — Иначе… Вы представляете, сколько трагедий может случиться, когда у них начнется ломка?

Я вспомнил, как Патрикеев нахваливал мятную настойку Горна, как он постоянно брызгал себе в рот из флакончика. А еще — свою беседу с поваром Рыбаковым, который добавил в лапшу усилитель вкуса из японской водоросли. Ведь он сделал то же самое, что и Горн, — сжульничал, чтобы получить денежный приз. Только последствия были разными.

— Горн, похоже, боялся разоблачения, понимая, что теперь его делишки могут вскрыться. И решил таким образом обрубить сразу все концы. Но не успел.

— А что он сам говорит? — спросил я.

— Пока ничего, — ответил Архипов. — Я как раз приехал к доктору, попросить освидетельствовать арестованного. Он себя плохо чувствует. На вопросы не отвечает.

Я повернулся к Зиновьеву:

— Вы знаете, что Горн — алкоголик?

— Что же, — сказал доктор. — Возможно, у него сейчас патогенетический абстинентный синдром. Я пойду соберу необходимые препараты, и поедем. Тут медлить опасно — при алкоголизме он протекает очень бурно.

— Горн может умереть? — спросил я.

— Может, — ответил доктор. — Тогда я познакомлюсь с ним поближе. Никуда он от меня не денется.

Наскоро перекусив в ближайшем трактире, я поехал к Патрикееву, захватив с собой коричневую папку Уралова. Мне предстоял заключительный разговор. Увы, не из легких, учитывая последние обстоятельства.

Темно-серое небо висело над крышами домов, обещая новый дождь. Людей на улице было мало — все сидели либо по домам, либо на службе. Даже нищие на папертях церквей, мимо которых я проезжал, сбивались в группки и расходились. Городовой, стоявший на перекрестке, проводил мою пролетку тяжелым взглядом.

Я чувствовал слабость во всем теле, голова была будто набита ватой — верный признак простуды. Нос у меня был заложен, и даже верное средство — большая щепоть табаку из отцовской табакерки — на этот раз не помогло прочистить его. Я сунул табакерку в карман, поднял повыше воротник бушлата, но так и не смог спастись от холодного пронизывающего ветра. Возможно, это был озноб.

Ничего, подумал я, вот закончу, приеду домой, приму горячую ванну, выпью чаю с малиновым вареньем, потом, как научили меня в бурлацкой ватаге, водки с чесноком, и завтра уже проснусь совершенно здоровым.

Водовоз вдруг резко осадил лошадь.

— Что там? — спросил я сиплым голосом.

— Да собачонка, будь она неладна! — ответил мой извозчик. — Бросилась под колеса!

— Задавил?

— Нет, убежала.

— Поехали, Иван, поехали…

Дверь квартиры открыла прислуга, сообщившая, что Матвей Петрович никого не принимает, но я был настойчив и дождался, когда Патрикеев сам вышел, спросить — что за шум у него в прихожей.

— А, Владимир Алексеевич, — сказал он. — Заходите.

В гостиной был беспорядок — судя по всему, Матвей Петрович собирался уезжать. На полу и стульях стояло несколько чемоданов. В одном, открытом, я увидел небрежно сложенные предметы одежды. На спинках стульев висело белье.

Патрикеев махнул рукой в сторону чемодана. Шторы были плотно задернуты.

— Вот, съезжаю. Не хочу больше тут оставаться. Не могу. Поеду в Тулу. У меня там большой дом неподалеку от фабрики. Да вы садитесь! Вот сюда. — Он освободил один из стульев и придвинул его к столу. — Сейчас прикажу подать вам чаю. Или хотите что-нибудь покрепче?

— Можно и чаю.

Патрикеев крикнул прислугу и велел подать чай.

Он рассеянно достал из кармана флакончик с мятной настойкой Горна и начал вертеть его в пальцах.

— И часто вы делаете это? — спросил я.

— Что?

— Принимаете этот препарат?

— Принимаю препарат? — удивился Патрикеев. — Да какой же это препарат? Я, кажется, уже рассказывал вам, это — освежитель дыхания.

— Да-да, — ответил я. — Только вы не знаете, что Горн подмешивал в свои препараты наркотические вещества. Чтобы сделать их привлекательными.

— Что? — Глаза Патрикеева округлились. Он взглянул на флакон, потом на меня.

— Это сведения полиции. Они посмотрели его рецептурные книги.

— Вот Пашка! Мерзавец! — Он бросил флакон на стол. — Надо будет избавиться от этой гадости! Что же получается? Он всех нас травил-травил, а потом решил отравить окончательно?

— Возможно, — ответил я. — Помните этот трюк, когда он разлил рюмки, а потом наполнил их снова?

— Хотите сказать, что именно тогда он и добавил яд? — спросил Патрикеев. — Вполне возможно. Я же говорил вам — руки у него трясутся только с похмелья. А когда он выпьет, то…

— Не думаю, что он отравил напиток именно в тот момент, — спокойно сказал я. — Думаю, он как раз решил таким образом спасти себя от отравления. Себя или Чепурнина.

— То есть? — спросил Патрикеев, внимательно глядя на меня.

— Горн ошибся, предполагая, что вы капнули отраву в рюмки, когда отвлекли нас всех часами на портрете Глафиры. Поэтому и опрокинул их, а потом налил уже из бутылки новые порции. Но вы-то отравили именно вино в бутылке. Полиция считает, что Горн решил совершить самоубийство, прихватив с собой всех присутствовавших на поминках. А я уверен, что вы бы выжили в любом случае. Ведь свою рюмку вы уже выпили первым. А только потом начали наливать в наши — из уже отравленной бутылки.

— Глупость, — твердо сказал Патрикеев. — Это полная глупость, Гиляровский! Ведь Горн пытался и меня отравить. Я хотел вам рассказать об этом после поминок. А вместо этого вы заявляетесь ко мне и обвиняете в убийстве.

— Не такая уж и глупость, — ответил я, — отвечая на его взгляд своим прямым взглядом. — Ваше отравление было подстроено.

— Подстроено? Вы в своем уме?

— Скажите, ведь Горн рассказывал вам, что крепкий чай помогает справиться с отравлением цианистым калием?

— Нет.

— Рассказывал, — твердо сказал я. — Когда мы с ним в первый раз встретились, Павел Иванович с увлечением говорил про свойства алкалоидов. А вы с ним общаетесь уже давно. Не может быть, чтобы он вам не рассказывал, особенно в подпитии. Вы это вспомнили, а потому, подготавливая спектакль во время «секретного ужина», попросили крепкого чаю. Когда погасили свет, вы выпили вино, а в остатки бросили отраву, чтобы потом эксперт нашел ее там.

— Нет! — горячо сказал Патрикеев. — Это был Горн! Это он в темноте отравил мое вино! Или Чепурнин! Думаю, они столкнулись с Горном. Из-за Глашеньки. Егор сидел рядом со мной, помните? Они попытались меня отравить, но у них ничего не получилось. Потому Паша и решил потом, на поминках, отравить не только меня, но и Егора — тот все знал. Но он не предполагал, что Паша и его захочет убрать как свидетеля. Я именно об этом вам и хотел рассказать, Гиляровский! И главное! Сами посудите — зачем мне надо было убивать кого-то? Ведь Глаша и так была моей. А они — из ревности.

— У меня есть досье на вас, — сказал я. — Матвей Петрович, ведь дело-то не в Глаше, верно? Вы — банкрот. Ваши две спичечные фабрики находятся в залоге у Чепурнина. Денег у вас нет, и достать вам их неоткуда. И он дал вам деньги под фабрики, не зная, что вы его обманули, заложив эти же фабрики в Туле и Липецке еще трем коммерсантам. Через три дня придет время платить по векселям, и тогда это мошенничество вскроется. Вас ожидала тюрьма, Матвей Петрович, не так ли?

Патрикеев осел на своем стуле?

— Откуда у вас эти сведения?

— Из верного источника.

— Это отношения к делу не имеет, — помотал головой Патрикеев. Он машинально взял со стола флакон с мятной настойкой и снова начал крутить его в пальцах.

— А я думаю, что имеет. Хотя, конечно, ваши отношения с Глафирой, а также ревность со стороны Горна и Чепурнина… и Столярова, кстати, — все это переплелось с той историей, с заложенными фабриками. Но я уверен, что главный мотив — вовсе не ревность или любовь. Вам просто не хотелось в тюрьму. Ведь Столяров тоже дал вам залог за фабрики. И потому умер первым. Вы убивали кредиторов, Матвей Петрович. Только и всего.

— Чушь! — сказал Патрикеев глухо.

— Думаю, сбежать вы решили, боясь, что Горн расскажет полиции вовсе не то, что там хотели бы услышать. Вскрылось много интересных подробностей, Матвей Петрович. Много. Например, как вы приучили Глашу к наркотикам.

— Я? — вскинулся Патрикеев.

— Да, вы. Ведь это вы покупали у Горна морфин для госпожи Козорезовой? Он написал об этом в своем дневнике.

— Каком дневнике?

— Обычном. Он вел дневник, — сказал я, не упоминая, что имя покупателя морфина Горн так и не указал.

— Вот идиот! — произнес Патрикеев. — Только вы, Владимир Алексеевич, и тут напрасно меня обвиняете. Я и тут не виновен. Я — человек грешный, человек страстей. Но не настолько я чудовищен, каким вы меня изображаете. Я надеялся, что со смертью Глашеньки ее ужасная история уйдет с ней в могилу, а вы…

Он встал и подошел к окну, как будто желая увеличить расстояние между нами. Теперь в его голосе звучала только страшная, глубокая обида.

— А вы — как те журналисты, что накинулись на нее после смерти. Чем вы отличаетесь? Король репортеров? Нет, король трупоедов! Только ваши коллеги грызут помаленьку, поверхностно, откусывая с краешку, а вот вы… Вы стараетесь пробраться поглубже, к самым сладким кусочкам!

— Ерунда! — грохнул я кулаком по столу. — Кто бы говорил! Вы — убийца, Патрикеев! Вы отравили Столярова! Вы убили Мишеля — когда он собрался рассказать мне про вас! Вы отравили Чепурнина! Вы хотели отравить Горна! И хотели отравить меня, потому что не могли не чувствовать, что я вас выведу на чистую воду! И теперь вы стоите передо мной и укоряете в трупоедстве! Да если бы не мое трупоедство, вы бы сейчас погрузились в пролетку, поехали бы на вокзал и — поминай как звали! И не в Тулу, где вас можно найти, а куда-нибудь подальше, пересидеть, пока эта история не забудется. И денежки, которые вы получили за свои фабрики, наверное, помогут провести несколько лет за границей, ни в чем себе не отказывая.

Патрикеев снова сел на стул и приблизился совсем близко ко мне.

— Я не приучал ее к наркотикам! — сказал он. — Это сделал Фомичев. Когда понял, что Глаша собирается от него уйти. Не знаю как, но она поддалась. Хотя все равно потом избавилась от этого старого мерзавца. Но, увы, ненадолго. Потом снова взяла к себе из жалости. Боже! Какие странные создания — женщины! Как мы страдаем из-за их красоты и глупости! Да, Гиляровский, я покупал наркотик у Горна. Но только для того, чтобы облегчить ее страдания. Она хотела бросить, но не могла. Держалась, сколько умела, а потом начинались страшные мучения, и… она умоляла меня…

— Вероятно, вы действительно сильно любили Глафиру, — сказал я. — Но…

— Да вы и сами, Гиляровский! — зло ответил Патрикеев. — Вы и сами влюбились в нее. Только признаться в этом не хотите. Вы и обвиняете меня только потому, что увидели — Глаша была моя! Вам было завидно! Вот вы сейчас сидите тут передо мной и трупоедствуете, а ведь смысл-то понятен! Если бы у Горна получился его трюк с отравлением на поминках, вы бы просто сидели и смотрели, как я умираю. Потому что уже поняли, что Глаша — моя!

— Я женат, Матвей Петрович.

— Я тоже, — сказал Патрикеев.

— Где ваша супруга?

— В Туле! Но ведь это к делу не относится, Владимир Алексеевич, поймите! Тут речь о страсти!

— Нет, — ответил я. — Вы не дослушали. Вероятно, вы действительно сильно любили Глафиру, но убивали не из-за нее.

— Опять вы за свое! — закричал Патрикеев. — Но подумайте сами! Как! Как я мог всех отравить?

— Очень просто, — сказал я.

Теперь мне предстояло соврать, и это было самое слабое место в логической цепочке, которую я выстроил окончательно только сегодня утром.

— Вы наливали яд вот в это. — Я указал пальцем на флакон с мятной настойкой. — Он маленький, к тому же все видели, что вы пользуетесь им. Одно движение — и микроскопическая, но вполне достаточная доза яда попадает в вино. Вы сделали так, когда отравили Столярова, пока остальные выпивали. Вы сделали так, когда помощник Горна лежал, оглушенный бутылкой, вы прыснули яд ему в рот. Вы сделали так же, когда отвлекли нас портретом, только брызнули уже в бутылку. И, я думаю, не один раз.

— Сумасшедший дом! — ответил Патрикеев. — Как я мог наливать сюда яд и при этом пользоваться у всех на глазах сам? Я, что, и себя травил тоже?

— Нет, — ответил я. — Себя вы не травили. Потому что у вас имеется второй флакон. Я был в аптеке Горна и просматривал его кассовые отчеты, куда он заносил все, что продавал. Вернее, не он, а его помощник, тот самый Мишель. Вы купили два флакона, Матвей Петрович! Два, а не один. Полагаю, если обыскать эту квартиру, то мы найдем и второй флакон, если вы еще, конечно, от него не избавились. А я думаю, что — нет. Во всяком случае, если посмотреть на ваш жилетный карман справа, то вполне можно увидеть, как он выпирает. Часов у вас я не видел, так что полагаю, второй флакон все еще с вами.

Патрикеев помолчал. Потом кивнул:

— Что же, это правда. Правда, Гиляровский! Я купил два, потому что первый быстро заканчивался.

Он сунул руку в жилетный карман и вытащил из него точно такой же флакончик, что держал в правой руке.

— Вот! Пожалуйста!

Он быстро поднес флакон ко рту и нажал каучуковую грушу. Я дернулся удержать его, но не успел. В воздухе запахло мятой. Я застыл, наблюдая за лицом Патрикеева. А тот вдруг рассмеялся.

— Что? Думали, я сам себя отравлю? Гиляровский! Но вы же видите, что я прав, а вы нет! У меня действительно два флакона! Но я — не отравитель! Вы не там ищете!

Да… вранье мое оказалось правдой, но вот только…

— Что же, Матвей Петрович, — сказал я. — В этом флаконе действительно — мятная настойка. Но что насчет того, что вы вынули, как только я пришел? Что в нем? Можете ли вы и из него брызнуть себе в рот и доказать тем полную свою невиновность?

Патрикеев перестал смеяться.

— Вы серьезно? — спросил он.

— Совершенно.

Он поднес к лицу первый флакон.

— Что же, извольте, раз вы… Хорошо.

Он посмотрел на меня внимательно, а потом резко вытянул руку и нажал на грушу, целясь прямо мне в лицо. Хотя я был готов к чему-то подобному, но опоздал с реакцией — я зажал руками нос и рот, зажмурил глаза, молясь, чтобы капли яда не попали внутрь.

В следующую секунду сердце мое взорвалось в груди, и я потерял сознание.

Глава 17

Побег умирающего

Нет, я не умер. Я был совершенно уверен в этом. Я стоял посреди Миусского кладбища, у самой могилы Глаши Козорезовой, а сама она стояла рядом со мной, покрытая темной вуалью. Быстро темнело, вороны на ветвях беспокойно перебирали лапами и иногда сердито каркали.

— Вам страшно? — спросил я.

Она кивнула.

— Особенно по ночам, когда сторож закрывает ворота. Страшно и одиноко.

— Доктор сказал мне, что вам все равно оставалось недолго жить.

— Я знаю.

Я повернулся к Глаше и взял ее за холодную узкую руку.

— Почему вы не рассказали мне обо всем? Может, нашлось бы средство вас вылечить. И уж тем более оградить от Фомичева.

— Пустое, — сказала она. — Меня нельзя было вылечить. Да я и не хотела, Владимир Алексеевич. Но я рада, что познакомилась с Матвеем. Он был очень добр ко мне.

— Он убийца, — зло сказал я, не выпуская ее безвольной руки.

Глаша кивнула:

— Ну и что? Меня убил не он, а Александр Власыч. Вон он стоит.

Я посмотрел в сторону, куда она кивнула. Там, под деревом, почти сливаясь с ним, стояла фигура в сером пальто. Седые волосы падали ему на лицо.

— Фомичев! — крикнул я. — Уходи! Пошел прочь!

Я выпустил руку Глаши и нагнулся. Схватив ком кладбищенской земли, я запустил ею в Фомичева, но тот даже не пошевелился.

— Не надо, — тихо сказала девушка. — Яд, который Матвей брызнул вам в лицо, попал в кровь, и теперь вы умираете.

— Это — видение, — сказал я. — Сон или бред, да?

— Пока что — да, — ответил Чепурнин позади меня. — Но как только вы умрете, это видение станет для вас совершенной реальностью. Так что добро пожаловать, господин репортер!

Я оглянулся. Он стоял там и дымил сигарой. Дым был зеленого цвета, с искорками.

— Неплохо, да? — спросил он. — Не знаю, как это получается, но мне нравится.

Позади Чепурнина стояла еще одна фигура. Я не узнал лица этого бородатого полного мужчины, но потом понял, это — коннозаводчик Столяров.

— Не хватает только Мишеля, — сказал я.

— Да и черт с ним! — весело ответил Чепурнин. — Причем в самом прямом смысле этого слова!

Он вынул сигару изо рта и захохотал, причем рот его разевался все шире и шире, так что я вдруг увидел там маленькую голову Мишеля. Он смотрел на меня и силился что-то крикнуть, но я ничего не слышал из-за хохота Чепурнина.

— Перестаньте, — сказал я Чепурнину. — Я ничего из-за вас не слышу.

Он громко захлопнул рот и воткнул в него сигару.

— Скоро мы все соберемся здесь, — сказал он. — И вы, и Горн, и Патрикеев. Вот тогда я и посмеюсь на славу!

От этих слов мне стало страшно не по себе. Я повернулся к Глаше.

— Они мучают вас здесь?

— Не они, — сказала девушка. — Черви.

И она медленно начала поднимать свою темную вуаль.

Я очнулся с диким криком, страшным сердцебиением и целым потоком холодного пота, который катился по моему лбу.

— А! — сказал знакомый мужской голос. — Вот и славно! Кризис прошел, так что теперь, Марья Ивановна, только хороший уход. И через дня четыре-пять он уже будет опять на ногах.

Я повернулся в сторону говорящего. Это был доктор Зиновьев.

— Я в морге?

— Ну что вы! — сказал доктор. — Рановато еще.

— Ты дома, Гиляй, — сказала Маша, появляясь в поле моего зрения. — Ложись обратно. Павел Семенович присматривал за тобой.

— Как я попал сюда? Сколько я был без сознания?

— Часов десять-двенадцать, не больше, — ответил Зиновьев, снимая белый халат. — Должны были хорошо выспаться.

— Это Ваня тебя привез, — сказала Маша. — Он ждал тебя, ждал, потом смотрит, ты долго не выходишь. Пошел, поругался с дворником, они пошли по этажам и нашли квартиру, где ты лежал без сознания. Дворник побежал за полицией, думали, ты мертвый. А тут ты бредить начал, ну Иван, недолго думая, оттащил тебя в пролетку, а тут уж мы втроем с Колей тебя наверх подняли.

— Тяжело было? — спросил я.

— Да уж, Гиляй, сколько я ни старалась, а ты не похудел.

— И не надо его травить постным, — сказал Зиновьев. — Владимиру Алексеевичу нужна простая, но сытная пища. Начните с куриного бульона, а потом можно и к котлеткам на пару перейти. Как начнет хорошо есть, значит, на поправку пошел.

— Спасибо вам, Павел Семенович, — растроганно произнес я. — Где же вы раньше были!

В прихожей раздался звонок. Коля заглянул в спальню.

— Там снова этот господин из Сыскного пришел, Захар Борисович, — сказал он.

Но Архипов уже собственной персоной вошел в дверь.

— А, Павел Семенович, — сказал он доктору, — Судя по тому, что вы здесь, мои мучения с господином Гиляровским уже закончились.

Но тут же он увидел Машу и смутился.

— Простите, Мария Ивановна, шутка, конечно, неуместная.

— Ничего, — махнула рукой Маша. — Мне теперь все равно. Гиляй очнулся, значит, все хорошо.

— Мне надо поговорить с Владимиром Алексеевичем, — сказал Архипов. — Если доктор не против.

— Говорите, — отозвался Зиновьев, — мои заботы тут закончились, теперь распоряжается Мария Ивановна.

Архипов повернулся к Маше.

— Только недолго, — сказа она озабоченно. — Володя еще слишком слаб.

Я прислушался к себе. Конечно, слабость в теле еще оставалась, однако и живым трупом я себя никоим образом не чувствовал.

Когда Маша вышла, Архипов подвинул к моему изголовью стул и сел на него.

— Какого черта вы поехали к Патрикееву? — спросил он. — Почему опять не посоветовались со мной?

— Так вы спали, Захар Борисович, — сказал я. — Кроме того, вы так убежденно отстаивали виновность Горна! Я понял, что никто, кроме меня, не верит в виновность Патрикеева. Вот и поехал к нему, чтобы вывести на чистую воду.

— И чуть не погибли. Мы нашли тот флакон, из которого он поливал вас ядом.

— Что там было? — спросил я.

— Никотин. Тот самый, которым отравили Чепурнина. Вам повезло — после клуба он не успел наполнить пузырек новой порцией и потому вам достался только остаток. Несколько капель. Их бы хватило, не закройся вы рукой. Вы понюхайте свои руки.

Я поднес ладони к лицу — от них сильно разило табаком.

— Я уже был тут, через два часа как вас привез ваш извозчик. После обыска на квартире Патрикеева. Прислугу мы задержали, но женщина не знает, куда тот сбежал.

— Конечно. Только вот что странно, Захар Борисович, вы же читали папку с досье, как и я, но почему-то не обратили внимания на информацию о заложенных фабриках Патрикеева!

— Почему не обратил? — поджал губы Захаров. — Конечно, обратил и сделал точно такие же выводы, как и вы, Владимир Алексеевич.

— Но задержали Горна!

— Горна задержал не я, а господин Ветошников, — ответил сыщик. — И это показалось мне очень кстати. Павел Иванович сейчас у нас. Он думает, что мы обвиняем его в убийствах, так что когда он придет в себя, я учиню ему допрос. Если бы не вы, Владимир Алексеевич, уже к сегодняшнему вечеру я бы получил от господина аптекаря показания, которые позволили бы мне обвинить Патрикеева. Вот вы, когда поехали к нему, думали о доказательствах?

— Нет. Но я решил заставить его действовать.

Архипов кивнул:

— И чуть было не погибли сами.

— Но Патрикеев собирался бежать!

— Ну и пусть! Ну и пусть! За его домом было установлено наблюдение. Куда бы Матвей Петрович ни поехал, его всюду бы сопровождали мои филеры. И мы взяли бы его тепленьким на основе показаний Горна! И, кстати, на основе ваших показаний. А вы чуть было не лишили меня ценного свидетеля.

Архипов казался сильно раздраженным. Я положил свою руку на его сжатый кулак.

— Сердитесь на меня, Захар Борисович?

— Я на себя сержусь в первую очередь, — сказал Архипов. — Слишком часто я терял друзей вот так… По вине своей нерасторопности. И не только друзей.

— Расскажете как-нибудь?

Он посмотрел на меня искоса.

— Нет, Владимир Алексеевич, надеюсь до этого не дойдет.

— Почему?

— Есть вещи, которые я могу рассказать только перед смертью.

— Ну, так и бог с ними, — сказал я, убирая руку. — Вы засаду на квартире у Патрикеева оставили?

— Да.

— А на кладбище?

— На кладбище?

— Конечно! — воскликнул я с энтузиазмом. — Матвей Петрович по-настоящему любил ту девушку! Если он собрался податься в бега, то обязательно заглянет на ее могилу.

— Вы думаете? — с сомнением пробормотал Архипов. — Может, это была просто связь? Я читал газеты…

— К черту газеты! Я уверен! Патрикеев любил Глашу!

Сыщик встал:

— Пойду распоряжусь.

— Нет! — сказал я горячо. — Мы сейчас с вами поедем на кладбище. Скоро вечер, и сторож закроет ворота. Патрикеев должен сегодня быть на кладбище, чтобы проститься с Глашей. Там мы его и возьмем!

— Куда! — возразил Архипов. — Вы только что были при смерти! Куда вы поедете?

Я откинул одеяло, спустил ноги с кровати и вскочил. В голове у меня тут же зашумело, а ноги стали ватными, но я старался держаться молодцом.

— Идите сейчас на кухню, отвлеките мою жену, — сказал я. — У меня в кабинете есть одежда. Я ее захвачу и проскользну на лестницу. Внизу оденусь, а встретимся мы с вами на улице.

— Нет, — твердо сказал Архипов. — Мы сделаем по-другому. Вы сейчас ляжете в постель, а я пошлю «летучий отряд» на кладбище. Если Патрикеев там, то они его возьмут.

— Да плевать мне на ваш «летучий отряд»! Мне что, сотрудники Сыскного статью писать будут? Я должен все сам увидеть — своими глазами! У нас договор, Захар Борисович. Я вам помог, теперь помогите и вы мне!

— Вы мне помогли?! — вскипел Архипов, — Да вы все время мешались у меня под ногами! Вы все время лезли куда не надо и постоянно путали мне карты!

— А досье Уралова? — ехидно спросил я. — Когда бы я его не получил — как бы вы узнали про фабрики Патрикеева?

— Сбегаешь, Гиляй? — услышал я голос своей жены. Она, вероятно привлеченная нашим спором, тихо вошла в спальню и прислонилась к косяку двери. Я посмотрел на нее, ожидая взрыва ярости и упреки. Но глаза ее были печальны.

— Сбегаю, Машуля, — сказал я виновато. — Прости. Надо.

— Надо! — ответила она. — Галоши надень, а то ботинки твои почти развалились уже. Ты же не следишь за ними. А там сыро.

Я подошел к ней и крепко обнял.

— Машуля, — сказал я нежно, со слезами на глазах. — Ты самая лучшая!

— Я в коридоре подожду, — раздался тихий голос Архипова.

Мы стояли обнявшись.

— Володя, — прошептала жена. — Обещай мне…

— Что, Машуля?

— Не как вчера, ладно? Я чуть не умерла, когда Иван привез тебя.

— Обещаю. Помоги мне одеться. И принеси из письменного стола револьвер и коробку патронов. Не бойся, это я так — на всякий случай!

Маша тяжело вздохнула, но принесла и револьвер, и одежду, а когда я уже натягивал папаху, сунула мне теплый узелок.

— На, тут я колбаски поджарила. Ты же ничего не ел. Там еще пара яиц и яблоко.

Я крепко поцеловал ее в жесткие тонкие губы и пошел вниз, на улицу.

Как ни удивительно, но Водовоз стоял на своем привычном месте. Увидев меня, он приподнял свою шапку.

— Так и знал, Владимир Алексеевич, что долго вы валяться не будете, — сказал он одобрительно. — Потому как не таковский вы человек. Раз, раз — и снова на ногах! Вот это по-нашему!

— Спасибо тебе, Иван, — сказал я Водовозу, — что вынес меня вчера и домой доставил. За это тебе от меня вечная благодарность. Ну и подарок. Не без этого.

— Да уж, — ответил весело мой извозчик. — Чуть спину себе не надорвал вчерась.

— Захар Борисович, — позвал я Архипова, — поедем вместе! А ваши люди пусть попробуют успеть за нами!

Когда сыщик уселся в пролетку, я сказал Ивану:

— Гони к Миусскому кладбищу. И если вон та пролетка с полицией тебя догонит, значит, переведу тебя в истопники.

Водовоз оглянулся на пролетку, куда усаживались трое подручных Захара Борисовича, осмотрел лошадь, потом присвистнул и ответил:

— Значится, сидеть вам, барин, в нетопленной квартире.

— Какой я тебе барин! — откликнулся я, но тут он щелкнул вожжами, коротко крикнул, и его кобыла рванула с места так, что мы с Архиповым повалились на спинку дивана и схватились друг за друга.

— Нас остановит первый же городовой! — сказал Архипов. — Так же нельзя по городу! Даже лихачам.

— Ничто! Не успеет! — крикнул в ответ Водовоз.

Я осматривался.

— Откуда туман? — спросил я сыщика.

— Днем вдруг выглянуло солнце, немного прогрело. Вы-то не заметили, были без сознания. Туман — это нехорошо. В темноте да в тумане найти Патрикеева на кладбище будет трудно.

— Не думаю, — ответил я бодро. — Нам и искать его не придется! Главное, чтобы он раньше нас не ушел. А что туман — так это даже хорошо. Он будет думать, что туман его скроет.

— У вас оружие есть?

— Есть. И еще жареные колбаски. Хотите?

Архипов смутился, и я вспомнил, как он прикрывал от меня свой обед в кабинете несколько дней назад.

— Берите, Захар Борисович, думаю, и вы не успели поужинать. А мне сейчас много есть доктор запретил, — соврал я.

— Ну… если так…

Я достал узелок и развязал его. Мы быстро умяли все, что нам дала с собой Маша. Я почувствовал, как благотворное тепло разливается по телу. Слабость начала уходить.

— Так-то лучше! — сказал я.

Мы мчались быстро, уже свернув на Лесную возле Тверской заставы. Большие дома закончились, а дворы по обе стороны дороги терялись в тяжелом сыром тумане.

— Зря мы так быстро едем, — сказал Архипов. — Мои ребята никак не догонят. А я бы не стал соваться на кладбище в такую погоду без них, только вдвоем.

— Ничего, — отозвался я, достав из кармана револьвер и вставляя патроны в барабан, — подождем их у ворот.

Лесная промелькнула в одну минуту, мы выскочили на Палиху и устремились в сторону Сущевского вала. Тут фонарей уже не было, а может, я просто не видел их из-за тумана.

Скоро мы остановились.

— Приехали, Владимир Алексеевич, — сообщил Водовоз. — А та пролетка отстала. Так-то!

— Молодец, — похвалил я Ивана. — Ты поезжай чуть дальше и жди. Только никуда не уезжай пока. Даже если меня долго не будет. И на кладбище за мной не ходи. Вчера ты был молодец, а сегодня я тебе запрещаю.

Водовоз пожал плечами и флегматично тронул вожжами кобылу. Скоро пролетка скрылась в тумане. Мы подошли к воротам и стали ждать.

— Господа, кладбище скоро закрывается, идите домой, — раздался голос. Перед нами материализовался пожилой, но еще крепкий старик в длинном черном кафтане, повязанном ярким зеленым кушаком. Архипов показал ему свой жетон.

— Вот что, братец, — сказал он. — Мы сейчас дождемся еще людей и пойдем внутрь. Ты сразу за нами запирай, но жди здесь. И никого не выпускай, пока я тебе сам не прикажу, лично. Понял?

Старик вытянулся во фрунт и приложил руку к картузу:

— Есть, вашбродь!

— Из солдат, отец? — спросил я.

— Так точно, — сгорбился старик. — Павловский инвалид.

— Гвардеец.

— Был, — ответил смотритель. — Не сумневайтесь, все исполню. Дозвольте только в колокол позвонить. Знак надо дать, чтобы люди шли отседова.

— Звони, — согласился Архипов.

Старик скрылся, и скоро мы услышали глухой звон небольшого кладбищенского колокола.

— Смотрим, вдруг и Патрикеев выйдет, — сказал сыщик.

— Необязательно, стена вокруг невысокая, перелезет, если что.

— Там проволока, — возразил Архипов.

— Накинет поверху пальто, — ответил я.

— Думаете, пойдет на такие сложности?

Я пожал плечами. Из тумана снова возник сторож с большим ключом в руках.

— Ну что, идут? — спросил он.

Мы пододвинулись поближе к воротам и стали наблюдать. Вскоре показались две старушки в черном.

— Монашки, — сказал старик. — Тут неподалеку монастырь ихний, на старом Немецком кладбище.

Послышался цокот копыт — это наконец прибыли люди Архипова. Сыщик подошел к ним и коротко переговорил. Потом они вернулись к нам со стариком и стали ждать. Прошло еще минут десять.

— Отец, у тебя фонарь есть?

— Керосинка есть. И фонарь, но тоже — керосиновый. Старый. Там фитиль, вроде еще не до конца прогорел.

— Семенов, дуй со стариком к нему в сторожку, посмотри, как там с фонарями. Возьми все, что работает.

Один из агентов увел старика. Прошло еще минут пять, прежде чем он вернулся.

— Два.

— Давай один мне, а второй возьмите сами, — приказал Архипов. — Идем двумя группами на расстоянии десяти шагов. Ориентируйтесь по нашему фонарю. Ищем крупного мужчину с русыми волосами.

— Опасен? — деловито спросил один из агентов.

Архипов пожал плечами и повернулся ко мне:

— Владимир Алексеевич? Есть у него оружие?

— Не знаю, — ответил я. — Но сам по себе Патрикеев — здоровый.

— Как вы? — спросил другой агент, больше похожий на мастерового.

— Почти. А то и поболее меня будет.

— Бугай, — уважительно сказал «мастеровой».

— Сережа! — окликнул его Архипов. — Заканчивай! Постарайтесь взять без стрельбы. В крайнем случае стреляйте по конечностям. Убьете — взыщу. Все понятно?

— Понятно, — ответила троица агентов.

— Так, мы с Владимиром Алексеевичем по дорожке, а вы трое — сбоку, по тропинке. Пошли. Эй, дед?

— Слушаю? — откликнулся сторож.

— Запирай. И помни — откроешь, только если я скажу.

Мы вошли в ворота. И они с долгим скрипом закрылись за нами.

Глава 18

Последнее интервью

Преследовать преступника ноябрьской ночью, в тумане, да еще имея всего два фонаря, — дело безнадежное. Но я не думал об этом в тот момент. Я вдруг почувствовал давно забытый азарт, с которым шел в разведку на Балканах. Хоть мы никогда и не признаемся в этом, но охота на человека будоражит кровь не менее, а то и более, чем охота на зверя, особенно если закон на твоей стороне, а потому жертва в любом случае обречена. На войне многие мои сослуживцы из пластунов даже не скрывали этого. Так и сейчас, несмотря на то что лицо Архипова сделалось угрюмым, я и его агенты были скорее веселы и взбудоражены.

Кладбище перед нами лежало темное, тихое, утонувшее в тяжелом белом молоке, которое, впрочем, не поднималось выше кончиков крестов. Чуть в отдалении желтело здание храма Веры, Надежды, Любви и матери их Софьи.

— Ну, надеюсь, что револьвера у него нет и стрелять по фонарям он не будет, — сказал сыщик. — Внимание! Не торопимся, не вырываемся вперед и не отстаем. Заглядываем под каждый куст, за каждую могилу! Если что-то показалось, сразу зовем вторую группу! Пошли! Медленно!

Мы двинулись вперед. Я вел Архипова к могиле Глаши, а группа из трех агентов пыталась идти параллельно нам.

— Если увидите Патрикеева, не стреляйте, — тихо сказал Архипов. — Вы все равно плохо стреляете, Владимир Алексеевич.

— С чего это вы взяли? — спросил я немного обиженно.

— Помните погоню за Ренардом?

Я вспомнил, как два года назад мы с Архиповым и еще одним его сослуживцем преследовали безумного модельера в Марьиной Роще. Тогда он, в отчаянии, схватил гулявшую девочку и прикрылся ее телом.

— Захар Борисович, — сказал я. — Так это не вы тогда свалили Ренарда, а ваш товарищ.

— Ничего, — ответил сыщик. — Я не мог сам стрелять, помните? Я был отстранен от дела. Но стреляю я не хуже его.

— Вы собираетесь его убить?

— Нет, просто подстрелить, если Патрикеев не захочет сам идти с нами.

Мы прошли еще несколько метров. Тихий темп, который мы взяли с самого начала, начинал уже тяготить меня. Хотелось идти быстрее, в открытую, не таясь.

— Вон там! — Архипов замер. — Кто-то лежит!

Я вгляделся в темный силуэт памятника, изображавшего ангела со сложенными крыльями.

— Вы уверены? Позовем остальных?

— Стойте тут и держите его на мушке, — не слушая меня, сказал Архипов. — Я подойду чуть ближе, и если там вправду человек, дам сигнал.

Он вынул из кармана полицейский свисток, сжал его зубами, перехватил револьвер обеими руками и медленно двинулся в сторону памятника.

Я ничегошеньки не различал в тумане.

— Гиляровский! — послышался голос Архипова. — Пойдите сюда, посмотрите, это он?

Я сделал несколько шагов и увидел, что на низком постаменте памятника действительно лежал человек, завернутый в грязный овчинный полушубок. Мохнатая шапка была надвинута на брови.

— Нет, Захар Борисович, — шепотом сказал я. — Наверное, нищий тут ночует. Разбудим?

— Не надо, — коротко сказал Архипов. — Дальше.

Вдруг вдалеке, где шла вторая группа, послышался глухой вскрик и удар, как будто палкой по пню. Архипов снова замер.

— Стойте!

Послышались голоса, а затем грохнул выстрел. И тут же второй.

Сыщик сорвался с места и побежал к группе агентов. Я — за ним. Мы нашли их по фонарю. Две фигуры склонились над лежащим прямо на тропинке «мастеровым» Сережей. Фонарь Архипова на секунду высветил залитое кровью лицо агента с волосами, налипшими на лоб.

— Упустили, гада, — ответил тот, который ходил со стариком за фонарями, кажется, Семенов. — Захар Борисович, он Лушникова…

Семенов своим фонарем снова осветил разбитую голову «мастерового», но теперь явно был виден большой обломок мрамора, так же покрытый черной кровью.

— Черт! — выругался Архипов. — Жив?

— Нет, помер, — ответил угрюмо третий агент.

— Как это случилось? — зло спросил сыщик. — Я же приказал не разбредаться!

— Не знаю, Захар Борисович, — виновато ответил Семенов. — Я первым шел, за мной вот он. А Серега — замыкал. Ну, может, он отстал, вот этот самый, которого мы ищем, и дал ему по башке.

Архипов присел на корточках у тела убитого агента и при свете фонаря стал обыскивать его.

— Револьвера нет, — сказал он озабоченно. — Все смотрим на земле, может, выронил? Оружие наготове. Если слышите хоть один звук…

Справа сверкнула вспышка, и грохнул новый выстрел.

— Гаси фонари! — крикнул я. Агенты тотчас же погасили свой, а вот фонарь Архипова остался гореть.

— Захар Борисович, — сказал я. — Гасите фонарь!

Но Архипов не ответил мне. Он продолжал сидеть на корточках, а потом вдруг завалился на бок. Фонарь упал рядом. Я подскочил и ногой отправил его в кусты. Стало темно.

— Вот попали, — послышался голос Семенова.

— Прячьтесь за могилами, — скомандовал я, присев. — Прикройте меня. Стреляйте во все, что движется. Я посмотрю, что с Захаром Борисовичем.

Я успел заметить, как агенты метнулись в стороны. Новый выстрел! И в ответ сразу несколько — уже с нашей стороны.

— Патрикеев! — крикнул я, на коленях подползая к телу Архипова и пригибаясь как можно ниже. — Это вы стреляете?

— Я! — послышалось вдали. — Кто говорит?

— Гиляровский! Жив? Или ты призрак?

— Жив, жив!

Краем глаза я заметил, как агенты начали потихоньку пробираться вперед, на голос. Что же, хорошо, надо дать им возможность подобраться поближе.

— Матвей Петрович! — закричал я снова. — Лучше вам сдаться! Здесь полно полиции! Кладбище оцеплено и вам некуда уже бежать!

— Правда? — насмешливо откликнулся убийца.

Тут второй агент вдруг встал во весь рост и выстрелил. Возможно, он полагал, что попадет в говорившего.

Потом наступило молчание.

— Попал? Нет? — спросил откуда-то справа Семенов.

— Не знаю, — отозвался стрелявший.

Они двинулись вперед настороже, готовые мгновенно открыть огонь. Я же наконец добрался до Архипова, который лежал, поджав ноги и повернув белое лицо вверх. Я зажег спичку и осветил лицо сыщика. Его губы были плотно сжаты, а веки едва заметно подергивались. Я тут же погасил спичку.

— Захар Борисович, вы живы?

В ответ Архипов промычал что-то нечленораздельное. Я зажег еще одну спичку и провел вдоль тела. Руками сыщик сжимал окровавленный бок.

— Да уж… — сказал я. — Плоховато. Оставлять вас тут нельзя, кровью истечете.

Агенты вернулись. Один из них принес фонарь, который я бросил в кусты. Фитиль все еще горел, и я прикрутил его до минимума.

— Нашли? — спросил я.

— Утек, — ответил Семенов с досадой. — Вот падла! Затаился где-то.

— Архипов ранен, — сказал я. — Рана не очень хорошая. Так что слушайте меня. Берете Захара Борисовича и несете его к воротам. Там выходите, садитесь на извозчика и — в ближайшую больницу. Понятно?

— А вы? — спросил второй агент.

— Потом вызываете сюда подкрепление, а я постараюсь задержать Патрикеева здесь. Давайте, быстро, а то Захар Борисович умрет. Давайте!

В этот момент Архипов открыл глаза и прохрипел:

— Нельзя! Запрещаю…

Видя, что агенты топчутся на месте, я прикрикнул на них. Только после этого они подхватили Захара Борисовича с двух сторон и потащили в сторону ворот.

Я отвернул фитиль, чтобы он светил поярче. Надо было отвлечь Патрикеева и дать ребятам унести Архипова как можно дальше.

— Матвей Петрович, вы еще тут? — крикнул я.

Тишина в ответ.

Ну, что же, подумал я, один раз он уже попытался меня убить. Вряд ли Патрикеев будет стрелять, не попытавшись узнать, как я выжил. Это был расчет на простое человеческое любопытство. Может, он не выстрелит в меня сразу, а заговорит, и я сумею его уболтать до подхода подкрепления? И я пошел в сторону могилы Глафиры Козорезовой.

Идти было недалеко — вскоре я оказался у свежего холмика земли, усыпанного свежими цветами. На табличке, воткнутой в могилу, был написано имя певицы и годы ее жизни. Я прикинул в уме — стало быть, Глаше уже перевалило за двадцать пять.

Я постоял, прислушиваясь. Ни звука. Если Патрикеев и был поблизости, то он ничем себя не выдавал.

— Матвей Петрович, — негромко позвал я. — Вы здесь?

Мертвая тишина. Все так же медленно плавал туман среди кладбищенских крестов. Я смотрел на могилу, с удивлением понимая, что то странное жгучее очарование, которым я был охвачен после первой встречи с этой девушкой, теперь таяло во мне, исчезало, не оставляя никакого следа. Что же, подумал я в тот момент, могила как могила! Как сотни могил вокруг.

Вдруг я напрягся — несознательно, еще не понимая, что привлекло мое внимание. Какой-то тихий звук… Вот он повторился! Это стон! Где-то далеко стонал человек! Может, это тот самый нищий, на которого наткнулся Архипов у памятника с ангелом? Или это Патрикеев, которого все-таки настигла пуля одного из агентов? Я не сделал еще ни одного выстрела. Кроме того, у меня в кармане лежала початая картонка с патронами. А сколько раз стрелял Матвей Петрович? Два или три раза?

Подхватив фонарь, я пошел в ту сторону, откуда доносились еле слышные стоны, останавливаясь и подолгу прислушиваясь. Я боялся теперь только того, что человек перестанет стонать и я потеряю его в темноте и тумане. Но стоны продолжались.

Впереди показался темный силуэт кладбищенской стены — я дошел до края кладбища. Подняв фонарь, я осветил большую кучу мусора, доходившую почти до половины стены, выложенной старым красным кирпичом. И Матвея Петровича, который полулежал на этой куче. Левой рукой он поддерживал сильно окровавленную кисть правой. Большое красное пятно расплылось и по правой брючине. Матвей Петрович выглядел не лучше того нищего — он был грязен, с всклокоченными волосами, весь в палой листве и мусоре. Он попытался локтем защитить свои глаза от света моего фонаря.

— Вот, — хрипло сказал Патрикеев, — напоролся. Там на стене какие-то штыри острые.

Я посветил вверх. Действительно, край стены был утыкан острыми штырями.

— Еле руку отодрал, — сказал Патрикеев. — А все равно мне не сбежать. Подстрелили меня в ногу, видите?

— Револьвер все еще у вас? — спросил я.

— Ага, — кивнул Патрикеев. — Тут он. И патроны еще есть.

— Но у вас осталась только левая рука, Матвей Петрович, — сказал я, пододвигаясь чуть ближе.

— С божьей помощью не промахнусь, — усмехнулся он.

Я заметил скамейку у могильной ограды, поставил на нее фонарь и сел.

— Отверните свет, глазам больно, — сказал Патрикеев.

Я сделал, как он попросил, отвернув немного фонарь, чтобы все равно хорошо видеть своего визави. Но дуло моего револьвера по-прежнему смотрело в грудь Патрикееву.

— У нас что, дуэль? — спросил он и снова застонал.

— Нет, — ответил я, успокаиваясь, — нет, Матвей Петрович. У нас — интервью.

— Зачем вам это?

— Скоро здесь будет полно полиции, — ответил я честно. — Вас арестуют, перевяжут, окажут вам помощь и отвезут в камеру. Там вы для меня будете недоступны. А поскольку я пообещал в редакции написать подробный материал о расследовании убийства купца Столярова, то ваше интервью… интервью убийцы, станет настоящим гвоздем моего материала. Просто рабочий момент, Матвей Петрович.

— И где же ваш блокнот? — спросил Патрикеев. — Как вы будете записывать мои слова?

— Я просто запомню. А вместо блокнота мне сейчас удобнее вот с этим. — Я помахал револьвером. — Кстати, стреляю я превосходно. У меня хорошая реакция. Это я просто предупреждаю.

— Как не хочется в полицию, — задумчиво сказал Патрикеев. — Это все вы виноваты. Только вам я открыл про свою любовь к Глаше. Полиция ни за что не пришла бы сюда, если бы вы ее не предупредили… Но зверски больно! Вы нашли меня, потому что я стонал?

— Да.

— Не мог сдержаться. Всю жизнь думал, что я — сильный человек. А оказалось — тряпка. Всего-то — пуля в бедре и дырка в руке! Послушайте, Гиляровский, зачем мне сдаваться, а? Ради пожизненной каторги?

Я кивнул:

— Вы в последнее время столько народу поубивали, Матвей Петрович! Надеюсь, мой друг Захар Борисович выживет. Знаете…

Я помолчал, прислушиваясь к самому себе. Правду ли я хочу сейчас сказать или просто сделать красивый жест? Правду, понял я.

— Знаете, — тихо продолжил я. — Если бы он умер, я бы сейчас вас тоже убил.

— Это который Захар Борисович? — спросил тихо, будто засыпая, Патрикеев.

— Следователь. Помните, он вас еще допрашивал.

— Друг ваш?

— Да, — ответил я спокойно. — Он мой друг.

Патрикеев открыл глаза и насмешливо посмотрел на меня.

— Вы за своего друга готовы убить. А я сам своих друзей и порешил. Хотя… Какие они мне друзья? Скорее — собутыльники. Вот с вами мы могли бы стать друзьями. Вы — интересный человек. Вы похожи на меня. А, Гиляровский? Нет у вас такого ощущения — что мы с вами могли бы стать хорошими друзьями? Вы ведь тоже любите свободу, я чувствую…

— Только не такую, — сказал я. — Мне теперь интересны только детали. Начнем с начала. Помните ту старую историю с «чашей Сократа»? Из-за чего все-таки случилась та дуэль?

— Перевяжите мне руку, что ли, — предложил Патрикеев, с трудом меняя позу. — А то я скоро кровью истеку и не смогу вам отвечать.

— Нет, — ответил я. — Вы можете убить меня, пока я вас перевязываю, и попытаться снова перелезть через стену. Так что мне удобнее спрашивать вас отсюда. Если вам надо, перевязывайтесь сами. Держите.

Я вынул из кармана платок, в котором Маша передавала мне жареные колбаски, и кинул его Патрикееву. Тот попытался поймать платок раненой рукой, но от боли дернулся и вскрикнул.

— Вернемся к интервью. Итак, «чаша Сократа»?

Патрикеев все-таки сумел схватить кончик платка и стал обертывать раненую кисть.

— Это старая история. Отец Егора был участником этих дурацких «секретных ужинов». Ну и по наследству его место перешло к сыну. А уж он вовлек и нас. Людей все равно не хватало. Поначалу мне показалось это действительно интересным — тайный суд, «иуды», чаша с ядом и все такое… Оказалось — ерунда. Просто сборище старых гурманов. Потом у нас случился спор… из-за бабы, конечно. Вот и решили пощекотать себе нервы, пошли в этот зал с портретами, налили вина. Горн там чего-то поколдовал…

— Да, он кинул слабительное, — сказал я.

— Ну и все, — ответил Патрикеев и, помогая себе зубами, затянул узел. — Еще бы ногу перевязать чем-то.

— Когда вы решили отравить Столярова, вы вспомнили про эту «чашу Сократа»? — спросил я.

— Сократа? Это Горн так ее называет. Я ее называл — «чаша Иуды». При чем тут Сократ, а? Конечно вспомнил.

— Кто вам дал яды?

— Ну… этот парнишка, помощник Паши. Мишель. Когда мне нужен был морфин для Глашеньки, я шел к Горну, а тот посылал меня к своему Мишелю. Мишель был дрянью. Он торговал наркотиками направо и налево. А Горну говорил, что продает только мне.

— Но как же он отдал вам яд, Патрикеев? — спросил я.

— А это после смерти Столярова. Мишель ведь был не дурак! Когда Горн рассказал ему про то, что наш Столя умер от чистого морфина, этот идиот при встрече прямо так меня и обвинил — мол, вы-с и убили! Я ему говорю — убил! Вот те крест убил! Но не только я, потому что и ты, милый мой, тоже убийца! Кто мне морфин продал, не ты ли? Он тут же в панику, а я его по морде — раз! И говорю — тащи мне еще что-нибудь из ядовитого. Тащи мне, брат, алкалоидов позлее.

— Про алкалоиды вам Горн рассказал?

— Да! Это его любимая тема была! Про растения и процессы разные, в них происходящие. Он ведь и сам как растение стал. Только в нем не алкалоиды были, а алкоголь. А так — никакой разницы.

— И про то, что крепкий чай хорош против цианистого калия?

— И про это. Мне поначалу нравилась эта его болтовня. Все же не так часто попадаются умные люди. Да только он весь свой ум пропил. Надоел он мне. Злобы в нем много. Вот, казалось бы, аптекарь! Тихий человек! А как нажрется, так начнет шипеть и булькать…

— За что вы убили Мишеля? — спросил я, прислушиваясь, не идет ли полицейское подкрепление.

— Я его в клубе заметил. Помните, когда вы с концерта ушли, а я к вам присоединился. Уж больно вы тогда меня заинтересовали со своей прямотой насчет расследования. Дай, думаю, прощупаю, чем вы дышите. Мишель этот думал, что спрятался, а — нет, увидел я его! И смекнул — что-то тут нехорошо. Заявился в аптеку, пока Паши не было, поговорил по душам и простил.

— Простил? — удивился я.

— Ага. По-человечески. Да, говорю, друг ты мой, черт с тобой, иди, сдавай меня, мне все равно. Душа, мол, у меня стонет от тяжести содеянного. Пусть, говорю, посадят, пусть сошлют в Сибирь, на Сахалин, к чертовой бабушке. Но хоть искуплю. Ну, он на радостях к двери попятился, все благодарил меня за жертву. За жертву! Вот дурак, а? Сам торговал всякой дрянью, а как приперло — сразу про жертвенность вспомнил! Не люблю таких! Потом он повернулся… Тут я его какой-то бутылкой и прихватил по голове. А потом из флакончика добил.

— И последний вопрос, — сказал я. — Вы яд в бутылку влили, когда мы на портрет смотрели? На часы?

— Это вы, Владимир Алексеевич, и сами поняли, — кивнул Патрикеев.

Потом со стоном засунул левую руку за спину и вытащил оттуда револьвер.

— Не стоит, Матвей Петрович, — предупредил я. — Лучше бросьте!

— Скажите, Гиляровский, — если я сейчас застрелюсь, — там, в загробной жизни… смогу я встретить Глашу?

— Откуда мне знать? — пожал я плечами. — Будь я священником, ответил бы — нет. Она как жертва убийства наверняка пошла в рай. А вы как самоубийца окажетесь в аду на веки вечные.

— Да… дилемма, — сказал Патрикеев и взвел курок. — Хорошо, что Егора нет, он бы еще сильнее все запутал.

— Будете стреляться? — спросил я, взводя курок на своем револьвере.

— Здесь? — Патрикеев кисло оглянулся, — Здесь не хочется. Знаете, что, Гиляровский? Вы позвольте мне доползти до Глашиной могилы? А? Хочу застрелиться там. Хоть в последнее мгновение с ней побуду.

— Не доползете, — жестко ответил я. — Кровью истечете. Да и не успеете. Полиция с минуты на минуту будет здесь.

Патрикеев тяжело вздохнул и зарычал:

— Да что же вы за человек такой! Правильно про вас Егор сказал — трупоед! Трупоед и есть! Что ж ты человеку даже застрелиться на могиле любимой не дашь, сволочь поганая!

В этот момент он навел на меня револьвер и трижды выстрелил, каждый раз сопровождая выстрел истеричным: «На, получи!»

Стреляй он с правой руки, я, вероятно, тут же бы и погиб, потому что совершенно не успел отреагировать, хоть и бахвалился своей быстрой реакцией. Но Патрикеев все же застал меня врасплох. Однако все три пули ушли влево, а четвертое «На!» сопроводилось только слабым щелчком. У Матвея Петровича вышли все патроны.

Я шумно выдохнул.

Патрикеев сплюнул с горечью и отбросил револьвер.

— Что же это за ерунда такая! — закричал он, обращая лицо вверх. — Ну никак я его не могу убить! Ну никак не получается, Господи! Да что это такое!

И в этот момент среди деревьев и крестов замелькали лучи света, топоча по тропинке сапогами, подбегали полицейские.

— Ну, что, Матвей Петрович, — сказал я, осторожно спуская курок и убирая револьвер в карман. — Эффектное завершение нашего интервью. Благодарю вас. Я совершенно доволен. Когда выйдет, пришлю вам несколько номеров газеты в тюрьму.

Полицейские в шинелях навалились на Патрикеева. Он даже не сопротивлялся. Ко мне подбежал Семенов.

— Как вы? — спросил он, задыхаясь.

— Что так долго? — спросил я.

— Да дед этот, который ворота сторожит, будь он не ладен! Не выпускал нас! Все говорит — мне приказ был, если вот этот господин сам не скажет открывать, не открою. Я ему — да смотри, он говорить не может! Помирает! Насилу уговорил.

— Как Захар Борисович? — спросил я.

Семенов пожал плечами:

— Повезли в больницу. А там — как бог положит.

Мимо протащили Патрикеева. Семенов проводил его долгим тяжелым взглядом:

— Вот Иуда, а?

Я устало промолчал. Мне было уже все равно.

Глава 19

Жестянка с соловьем

— Как вы все-таки нашли мой адрес? — спросил Архипов.

— О! Очень просто, — ответил я, доставая табакерку. — У меня есть один знакомый, который и помог.

— Что за знакомый?

— Вам лучше не знать, Захар Борисович.

— Это пугает.

Я кивнул и не стал рассказывать ему, что пришлось обратиться в Жандармское отделение к полковнику Слободянюку, с которым познакомился еще во времена Кукуевской катастрофы.

— У нас в конторе не принято раскрывать адреса сотрудников, — сказал задумчиво Архипов. — Не обращались же вы лично к моему шефу?

— Нет, не обращался, — ответил я. — Не беспокойтесь, человек, давший мне ваш адрес, больше никому его не скажет. Вот, смотрите, я привез фрукты и немного еды. Это вам от Рыбакова. От Михаила Ивановича, повара Тестова. Я сказал ему, что собираюсь навестить вас. Куда поставить?

— На стол, — ответил Архипов.

Я поднялся с большим пакетом в руках и огляделся. Квартира Архипова была крохотная, под самой крышей пятиэтажного дома почти у Мещанской заставы. Вероятно, жалованья сыщика хватало только на самый скромный быт. Всего две комнаты — кухня да спальня, в которой мы сейчас и находились. В спальне, оклеенной выцветшими пузырящимися обоями, стоял письменный стол у окна и кровать. Плюс пара табуреток. Занавески на окнах были самые дешевые, ситцевые, давно не стиранные. Стекла в окнах мыли, наверное, еще в прошлом столетии.

Я подошел к письменному столу.

— Кто это? — спросил я.

— Где? — отозвался с кровати Архипов.

— Здесь несколько фотографий. Вот на этой — кто?

Я указал на карточку с красивой молодой женщиной в белом платье и цветком в руках. Она сидела на фоне драпировки в плетеном кресле. Вероятно, фотография была сделана давно в каком-то фотоателье.

— Это моя жена, Маша.

Я посмотрел в удлиненное лицо с миндалевидными глазами, маленьким ртом и тонким носом.

— Я никогда не слышал, чтобы вы о ней говорили, Захар Борисович.

Архипов помедлил с ответом.

— Она умерла. Уже давно.

— Простите.

— Она погибла.

Я печально кивнул и взял другую фотокарточку.

— А это?

— Это? Я рассказывал вам о нем. Это мой учитель. Судебный следователь Скопин.

— Да, о нем вы рассказывали.

На фотографии в полный рост был изображен мужчина средних лет с небрежной прической и усталым взглядом. Я поставил ее обратно.

— Доктор Зиновьев говорит, что вы поправитесь. Пуля не задела важных органов. Но вы потеряли много крови, Захар Борисович.

— Доктору Зиновьеву необходимо зашить рот, чтобы он не передавал прессе важную служебную информацию, — сердито ответил сыщик.

— Он передает информацию только мне.

— И вы печатаете ее в газетах.

— Кстати, — сказал я. — Вообще-то у нас так не принято, но я принес вам рукопись моего материала про всю эту историю.

— Зачем? — спросил подозрительно Архипов.

— Именно для того, чтобы важная служебная информация не попала в прессу. Я не хочу, чтобы у вас из-за меня были неприятности.

— Неприятности? — воскликнул Архипов. — Какие еще неприятности могут быть у меня из-за вас? Какие еще?

Я достал большую тетрадь и передал ее сыщику.

— Учтите, что ничего вычеркивать я не буду, но ваше мнение выслушаю и могу переделать те места, которые могут вам навредить.

Архипов взял тетрадь, раскрыл ее и погрузился в чтение. А я продолжал рассматривать его жилище. Конечно, слово «нищета» при его описании было бы слишком сильным, но мне было совершенно ясно, почему Архипов большую часть времени проводил на работе. Наверное, не очень приятно возвращаться по вечерам в такое жилище — одинокое, неуютное и пустое. А еще здесь было очень холодно — похоже, домовладелец экономил на дровах.

Потом я стал смотреть на самого Захара Борисовича. Я привык видеть его в строгом костюме, облаченным в невидимые доспехи служителя закона, строгим и насмешливым. А теперь передо мной лежал, укрывшись коричневым клетчатым пледом, небольшой человек в синей пижамной куртке. Лицо его после операции осунулось и посерело. Небольшие светлые усы отросли вместе со щетиной на скулах, а волосы, как правило тщательно зачесанные на пробор, растрепались. Архипов, словно почувствовав мой взгляд, оторвался от тетради и поднял голову.

— Что? — спросил он. — Не ожидали увидеть меня в таком положении? Жалок?

— Почему? — спросил я. — Вы у себя дома. Вы оправляетесь от раны. Вы — человек, Захар Борисович. Что тут такого?

Архипов снова уткнулся в мою тетрадь.

— Перестаньте меня разглядывать, — вдруг буркнул он, не отрываясь от чтения.

— Хорошо. Может, я пойду пока, поставлю чай?

— Да. Давайте. Там на кухне есть спиртовка. Чай — в жестяной банке с соловьем. Стаканы, думаю, вы сумеете найти. Вы ведь журналист-расследователь, как-никак!

Я прошел в кухню. Здесь из стены над мойкой торчала труба, оканчивающаяся медным краном. Был и стол, застеленный выцветшей клеенкой. На полках сиротливо скособочились тарелки. Но, судя по всему, если здесь и готовили еду, то очень давно.

Зажегши спиртовку, я сполоснул небольшой закопченный чайник, налил в него воды и поставил на огонь. Потом отыскал стаканы, протер их висевшим у холодной плиты полотенцем с дыркой. Рядом стояла и жестяная банка с розой на крышке. Я подумал, что эта банка — довольно странная вещь в квартире такого человека, как Архипов. Вероятно, она осталась с тех времен, когда сыщик был женат. Но что же случилось с его супругой? Вряд ли он когда-нибудь расскажет, но можно поискать в подшивках старых криминальных хроник.

Наконец вода закипела, я снял чайник с огня и всыпал в него пригорошню чая.

— Скажите, Захар Борисович, когда вы покупали этот чай? — крикнул я.

— На прошлой неделе, — ответил он.

— Точно не в прошлом году?

— Точно.

— Ну, слава богу.

Одной рукой я взял стаканы, другой — чайник и вернулся в спальню.

— Все еще читаете?

— Немного осталось, — ответил Архипов, не отрываясь.

Наконец он захлопнул тетрадь, и я подал ему стакан горячего крепкого чая.

— Как?

Он поморщился.

— На мой взгляд — много лишнего. И вообще, мой рапорт будет куда короче. Странички на две.

— Что с Горном? Вы выпустили его?

— Не совсем. — Архипов грел пальцы о горячий стакан. — Его пришлось перевести в психиатрическую лечебницу. В камере ему стало очень плохо. Доктор Зиновьев сказал, что он вряд ли дотянет до зимы.

— А Патрикеев? — поинтересовался я, дуя на чай.

— Ну, с ним все проще. Думаю, поедет Матвей Петрович на Сахалин. Пожизненно. Три отравления, да еще убийство моего сотрудника, да и выстрел в меня… сами понимаете…

Я кивнул.

— Знаете, Гиляровский, — сказал задумчиво Захар Борисович. — Так странно… вся эта история с отравлениями напомнила мне другое дело, случившееся более двадцати лет назад, когда я только перевелся в полицию. Вы видели фотографию Скопина у меня на столе. И я вам, кажется, рассказывал о его методе ведения дел. Тогда тоже была осень. И тоже было кладбище, только не Миусское, а Немецкое, неподалеку. Однажды поздно вечером меня вызвали на место преступления. Убили мужчину… Главаря банды. Так вот… Павел Семенович Зиновьев тогда был молод, как и я, но уже работал, правда, не в Тверской части, а в Мещанской, обследовал раны. Одна была в области печени, а вторая, страшная, в горле, описал орудие убийства как кинжал с треугольным лезвием, очень странной формы. И что удивительно… Когда вызвали Скопина…

Я слушал рассказ Архипова, сидя на старом табурете со стаканом остывающего чая в руке. Ветер тонко свистел в растрескавшейся оконной раме. Серое небо висело над крышами, из труб вверх поднимался дым печей. Из облаков начал падать первый в этом году снег. Начиналась зима.

Эпилог

Павел Иванович Горн умер через месяц в Белых Столбах, психиатрической лечебнице, которой тогда заведовал Кащенко. Несмотря на передовые способы лечения, которые он ввел, это не помогло аптекарю-алкоголику. Патрикеева судили. Его защищал сам Плевако, но даже такой опытный адвокат не смог облегчить судьбу своего подзащитного. Процесс был громкий и вызвал множество публикаций. Писали много глупостей, однако цикл моих статей в газете «Россия» об этом деле расставил все точки над «и». В результате Матвей Петрович отправился на Сахалин, где и сгинул во время Русско-японской войны. Могила Глаши осталась не только без памятника, но и без памятной дощечки. И скоро затерялась среди новых захоронений. Строка судьбы талантливой певицы и несчастной женщины была стерта со страницы Истории.

Content

Андрей Добров
Ужин мертвецов. Гиляровский и Тестов

Предисловие

Глава 1 Мертвец в Купеческом клубе

Глава 2 Химический опыт

Глава 3 Убийство из ревности

Глава 4 Аптека Горна

Глава 5 Спившийся певец

Глава 6 Предмет обожания

Глава 7 Глаша Козорезова

Глава 8 Письмо Мишеля

Глава 9 Охотный ряд

Глава 10 Секреты мертвеца

Глава 11 Тайная обитель

Глава 12 Секретный ужин

Глава 13 Тайна певицы

Глава 14 Больной

Глава 15 Поминальный ужин

Глава 16 Ошибка Горна

Глава 17 Побег умирающего

Глава 18 Последнее интервью

Глава 19 Жестянка с соловьем

Эпилог