Ольга Карпович

Идеальные любовники

© Карпович О., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Ну здравствуй, Роберт!

Алиса гнала автомобиль по широкому бульвару, умело лавируя среди спешащих по своим делам машин. Ласковый бархат сумерек обнимал холмистый калифорнийский ландшафт, но обычные влажность и духота здесь, на побережье Санта-Моники, почти не чувствовались.

Красочные рекламы сулили жителям и гостям города мечты все удовольствия мира: от изумительно утоляющей жажду газировки до сверхбыстрого и комфортабельного личного самолета.

Проведя в Лос-Анджелесе всего два месяца, Алиса уже прекрасно ориентировалась в хитросплетении улиц и хайвеев и, несмотря на сгущающуюся темноту, вела машину быстро и уверенно. Еще вчера, будто совсем в другой жизни, была Москва, хмурая безрадостная весна, понурые москвичи, всегда куда-то спешащие, древний, серый от пыли и копоти столицы дом, в который она возвращалась после хитроумных зигзагов судьбы, гудящий под окнами Ленинский проспект, тополя во дворе, в начале лета забивавшие пухом форточки, сосед Вовка, тихий алкоголик, называвший ее, как в детстве, Маленькая. Теперь все это далеко. И ее нынешнее положение – хозяйки небольшой белой виллы, раскинувшейся под сияющим солнцем Калифорнии, – казалось невозможным. Как будто судьба долго и тщательно разыгрывала с ней карточную партию: мухлевала, в самый ответственный момент вытаскивала козыри из рукава, оставляла с носом и всегда, всегда заставляла платить по счетам, но вдруг сжалилась и подкинула джокер.

Врывавшийся в приоткрытое окно автомобиля океанский ветер нес с собой пьянящие запахи тысяч и тысяч километров восхитительной зеленой бездны, солнца, слитого с морем. Он забирался за ворот легкой хлопковой рубахи, трепал блондинистые волосы, вынудив Алису одной рукой собрать их в неаккуратный пучок.

Спешить сегодня, собственно, было некуда. Ее благоверный утром отбыл в Нью-Йорк на переговоры с партнерами по бизнесу и появиться должен лишь через несколько дней, предварительно позвонив: сваливаться как снег на голову не в его стиле. Мужчина у Алисы серьезный. Не самый серьезный, конечно, за всю ее карьеру «похитительницы чужих мужей», как Алиса, кривясь, называла основной род своей деятельности, но все-таки. Чиновник какого-то министерства и одновременно преуспевающий делец, уже не скрывающий своего богатства. То есть добравшийся до таких верхов власти и держащий в руках столько путеводных нитей, что стесняться того, что купил любовнице, актриске затрапезного московского театра, небольшую, но весьма удобную виллу на побережье Тихого океана, не было необходимости.

Он и не стеснялся, гордо демонстрируя стройную белокурую игрушку многочисленным друзьям. Алиса обязана была развлекать гостей разнообразными тостами и забавными историями, блистать остроумием и поражать гостеприимством. Впрочем, это ее не особенно раздражало. Не такая уж высокая плата за возможность поселиться под вечным солнцем и послать к черту прошлое. Итак, пользуясь абсолютной свободой и долгожданным одиночеством, она бесцельно колесила по вечерним улицам, не думая ни о чем и наслаждаясь скоростью.

Движение на бульваре стало слишком оживленным, и Алиса, не желая застрять в трафике, свернула в тихий переулок, куда выходили неказистые задние дворы шикарных заведений.

Девушка с интересом оглядывалась по сторонам, гадая, как снова выбраться на ярко освещенные улицы. Она проехала не больше квартала, когда в одном из невысоких зданий с правой стороны распахнулось узкое окно. Алиса успела подумать, что за этим окном, должно быть, кухня какого-нибудь модного кафе, как в проем протиснулась темная фигура и неловко бухнулась под колеса.

Девушка ойкнула от неожиданности и, как бывалый водитель, ударила по тормозам, выкрутив руль до отказа. Джип, визгливо заскрипев, рванулся вбок, но Алиса все же услышала глухой удар и резкий вскрик человека. Она чертыхнулась, отерла тыльной стороной ладони взмокший лоб и, боясь увидеть самое страшное, выскочила из машины. К счастью, все обошлось. Сбитый старик сидел на асфальте, привалившись к колесу автомобиля, возможно, раненный, оглушенный, но, несомненно, живой.

– Мистер, с вами все в порядке? – бросилась к нему Алиса.

В темноте не удалось хорошо его рассмотреть. Бесформенный плащ скрывал фигуру несчастного, трикотажная шапочка была натянута до бровей, нижнюю часть лица прятала недлинная клочковатая бородка. Рядом валялись темные очки.

«Ну и типус, откуда он только появился, мать твою!» – машинально ругнулась Алиса.

– Я… я не знаю… – Он поднял на нее глаза.

Голос был молодой, Алису это несколько приободрило. Возможно, с этим нищим америкосом легко договориться.

Только тут она обратила внимание, что парень прижимает руку ко лбу и между пальцев у него сочится кровь.

«Начинается, – с досадой подумала Алиса. – Сейчас явится полиция, этот грязный бомжара накатает жалобу, чего доброго, дойдет до суда. Вряд ли мой папик будет рад такому повороту событий».

– Разрешите, я посмотрю, – участливо обратилась она к незнакомцу.

Не слушая возражений, стянула с его головы шапочку и осмотрела рану.

«Слава богу, – выдохнула облегченно, – ничего страшного, только ссадина. Однако надо все-таки разобраться с ним мирно».

– Знаете что? – белозубо улыбаясь, предложила Алиса. – Я сейчас отвезу вас к себе, обработаю вашу рану. И может быть, вы согласитесь, чтобы я, так сказать, слегка компенсировала нанесенный вам ущерб…

«Соглашайся, придурок, – молила она про себя. – Что, тебе лишняя сотня баксов не нужна? Свалился на мою голову, оборванец проклятый!»

– Спасибо, но… – Парень медленно поднялся на ноги.

– Это совсем нетрудно… – Алиса подталкивала его к машине.

«Только бы увезти его с места происшествия, потом трудно будет что-нибудь доказать. Чтоб ты провалился, сволочь такая!»

– Я живу недалеко. Меня Алиса зовут, а вас? Не обращайте внимания на акцент, я русская, – продолжала убалтывать его Алиса. – Но я все понимаю. Мы с вами сейчас славненько все уладим.

Он взглянул на нее недоверчиво, и Алиса разглядела наконец, что парень совсем юный, должно быть, немного за двадцать. А поначалу он показался ей чуть ли не стариком. Наверное, ввели в заблуждение борода и мешковатый плащ.

– Джон, – нехотя ответил он, продолжая пристально вглядываться в ее лицо.

«Да что тебе надо от меня, бомжара чертов?» – злилась Алиса.

– Здравствуйте, Джон! Такое замечательное имя… Настоящее американское… Присаживайтесь, Джон, располагайтесь, – щебетала она, помогая парню забраться в машину, захлопнула за ним дверь и влезла на водительское сиденье.

«Ну слава богу, все налаживается. Сейчас отвезу этого бродягу на виллу, смажу ему рану зеленкой, дам пару долларов и забуду ночное приключение как страшный сон». – Алиса повернула ключ, мотор взревел, машина сорвалась с места.

И в то же мгновение из-за угла вырулил высокий внедорожник. Алиса поначалу не обратила на него внимания, но машина висела на хвосте словно привязанная.

– Тебе-то что еще? – вслух спросила Алиса по-русски.

Джон проследил за ее взглядом и неожиданно взмолился:

– Быстрее, прошу вас!

– Что? – Алиса оглянулась на него.

Парень смотрел на нее затравленно, словно попавший в западню зверек.

– Пожалуйста, быстрее! Это за мной!

– Ах ты м… ло! Я так и знала! – взбесилась Алиса.

«Вот это вляпалась так вляпалась. А думала, что легко отделалась от неприятностей. Надо же быть такой дурой! Кто этот парень? Почему бежал через окно? Вор? Долбаный наркоман? А я-то боялась, что он заявит в полицию. Ничего, теперь полиция сцапает нас вместе. Пожила в Америке, называется! Впрочем, джип, кажется, был не полицейский. Еще не легче. Может, хозяева кафе, которое он грабанул, какие-нибудь горячие сицилийские красавцы, решили разобраться с ним по своим законам? Что делать? Выкинуть его из машины?» – Она взглянула на испуганного парня.

– Пожалуйста… – умоляюще выговорил он.

«Да как его выкинуть-то? Смотрит жалобно своими буркалами». – Алиса глухо застонала.

– Хрен с тобой, золотая рыбка, – прошептала она по-русски и, снова перейдя на английский, бросила: – Пристегнись. Сейчас прокатимся с ветерком.

Вцепившись в руль, Алиса ударила по газам. Машина послушно рванула вперед. Мелькали сливающиеся в бесконечные разноцветные нити рекламные огоньки, ревел мотор. Алиса чуть пригнулась, ловко обгоняя машины, резко вписываясь в повороты и лишь изредка взглядывая в зеркало, чтобы убедиться, что джип, еще недавно висевший на хвосте, отстает все больше и больше.

Подкатив к воротам виллы, Алиса несколько раз ударила по клаксону, призывая садовника, и лишь спустя несколько секунд вспомнила, что распустила прислугу на все время отсутствия своего благоверного. Хотела, чтобы никто не маячил перед глазами… Пришлось самой открывать. Она завела машину в подземный гараж, заглушила мотор и кивнула Джону – выходи. Сама же, опередив его, метнулась в кабинет Рамиса, ее нынешнего «серьезного мужчины», и сняла со стены недавно подаренную ему кем-то красиво инкрустированную охотничью двустволку. Убедившись, что ружье заряжено, Алиса вскинула его на плечо и решительно направилась в гостиную.

Джон уже по-свойски успел устроиться на белом кожаном диване, и Алиса брезгливо поморщилась. Не хватало еще, чтобы этот придурок испачкал его. Парень скинул плащ и остался в затертых голубых джинсах и темно-синей майке, превратившись из грязного бесформенного бродяги в стройного красавца с широкими плечами, длинными ногами и рельефными руками. Джон придирчиво осматривал запачканную кровью трикотажную шапочку.

Алиса бесшумно вошла в комнату остановилась за его спиной:

– Ну и кто ты такой, мать твою?

Парень вскочил, увидев направленное на него дуло, попятился, опрокинул низкий столик и, потеряв равновесие, осел на пол. Алиса еле сдержала ухмылку – слишком уж нелепым казался ночной гость.

– Не стреляйте, – взмолился парень. – Я не сделал ничего плохого.

– Почему ты вывалился из окна? Зачем за тобой гнались эти люди? Ты вор?

– Пожалуйста, опустите ружье. Я все расскажу. Я вор, да, вор. Я украл пиццу. Три дня не ел, был очень голоден. Зашел в кафе, заказал ужин и, не заплатив, сбежал через окно кухни.

Он все еще сидел на полу и смотрел на нее не мигая. Кошачьи изумрудно-зеленые глаза умоляли поверить. Алиса немного опустила ружье. Джон, осмелев, поднялся, поставил на место столик, сделал шаг вперед, но девушка предостерегающе нахмурилась.

– Стой, а то выстрелю! Возьми! – Она бросила ему вату и пузырек с дезинфицирующим раствором. – Протри ссадину и проваливай.

Юноша принялся неловко откручивать крышку, в конце концов выронил пузырек, хотел поднять и опять опрокинул журнальный столик.

– О господи! Сиди уж, я сама.

Она подняла пузырек, смочила ватку едкой пахучей жидкостью и, опустившись рядом с Джоном, принялась осторожно обрабатывать ссадину. Парень ойкнул, и Алиса легко подула на рану. Джон благодарно улыбнулся. Улыбка оказалась мягкой, открытой, и Алиса отметила про себя: «Обаятельный, зараза!»

Джон отвел со лба прядь отливающих бронзой волос, и девушка обратила внимание на блеснувшие у него на запястье часы: «Ничего себе! «Патек Филипп»? У этого бродяги?»

– Тоже украл? – спросила она.

– Угу, – смутился Джон.

Алиса порылась в сумочке и протянула Джону сотенную бумажку:

– Вот тебе, как обещала. Надеюсь, ты не успел стянуть серебряные ложки? А теперь выметайся.

– Спасибо вам! Вы такая добрая!

Джон грациозно прижал руку к сердцу, накинул на плечи плащ и двинулся к выходу. Стоя на ступенях террасы, Алиса наблюдала, как парень спустился во двор, миновал блестевший в лунном свете бассейн, прошел мимо кустов жимолости. Он махнул на прощание рукой и скрылся из виду. Но не успела Алиса вернуться в дом, как темная фигура опять возникла на дорожке.

«Да что ему еще нужно?» – Алиса почувствовала, как внутри закипает холодная ярость.

Джон, пригнувшись, бегом пересек двор и, оказавшись рядом с Алисой, залепетал:

– Они ждут меня, я видел машину. Пожалуйста, позвольте мне остаться до утра!

– Ты сбрендил, что ли? – возмутилась Алиса. – С какой стати? На хрена мне твои проблемы?

– Прошу вас! – Джон молитвенно сложил руки.

Алиса вбежала в дом, поднялась в спальню и подлетела к окну. Отсюда хорошо просматривалась дорога за воротами, и девушка разглядела притаившийся за кустами внедорожник – парень не соврал. Раздраженно теребя платиновый кулон на груди, она вошла в гостиную и замерла на пороге. На ее белом диване, подложив под голову свернутый плащ, спал Джон. Алиса потрясла его за плечо – бесполезно… Она придирчиво осмотрела кожу на сгибах его локтей – следов от уколов не было.

«Вроде не наркоман, и алкоголем не пахнет. Просто устал и прилег вздремнуть? В незнакомом доме, в то время как за воротами его караулят? Да уж, удивительный малый». – Алиса потрясенно вглядывалась в бледное лицо.

Веки спящего подергивались, губы кривились, наверное, ему снился неприятный сон. И девушка неожиданно для самой себя развернула клетчатый шотландский плед и набросила его на парня. Затем взяла ружье и села в кресло напротив. Голова ее клонилась на грудь, но Алиса не могла позволить себе уснуть, когда в доме такой неадекватный гость. К тому же, по его собственным словам, вор.

Она не понимала, что заставило ее приютить этого типа. Совершать бескорыстные добрые поступки – этого давно за ней не водилось. Когда-то она умела приходить на помощь по первому зову, но со временем друзей-подруг не осталось. Теперь она ни с кем не дружит, никому не верит и знать ничего про такие дела не желает. Все это пустое…

Когда-то она свято верила в свою профессию, театр, искусство. После репетиций специально не сразу шла в метро, а петляла по улицам, чтобы дольше сохранить в себе волшебную атмосферу храма искусства. Брела по Арбату, любуясь теплым светом фонарей в сумерках; спускалась по Моховой мимо старого здания университета с томящимся за витой решеткой Ломоносовым; сворачивала в переулки, где теснились старинные каменные дома с замысловатыми карнизами, высокими окнами и арками, и думала, думала… Она мучительно-сладостно мечтала отдавать зрителю нечто вечное, чистое, светлое. Все это давно прошло.

Отметив восьмилетие окончания известнейшего творческого вуза, она догадалась, что совершила в жизни крупнейшую ошибку, несмотря даже на пару-тройку нашумевших картин, в которых ей удалось-таки сняться. Зачем носиться по бесконечным пробам и в большинстве случаев слышать дружелюбный отказ? При ее способностях к языкам она могла бы работать в американском консульстве, а не ждать милостей от судьбы, жить на зарплату и быть независимой, а не развлекать в часы досуга влиятельно бизнесмена…

Впрочем, все сложилось так, как сложилось. У нее богатое прошлое, два официальных мужа, теперь уже давно бывших, и много бессмысленных ошибок. У нее проблемы со здоровьем, непростые отношения с алкоголем, десяток пластических операций и, соответственно, склонность к депрессиям… Ей исполнилось тридцать лет, и она, как кошка, давно уже не привязывается к людям. Что ж, так или иначе, но такая бурная жизнь привела ее сюда, в уютный, спрятавшийся в зарослях жимолости белый особняк. Не самый плохой финал, не так ли?

Алиса калачиком свернулась в кресле, все еще сжимая в руках ружье, и незаметно для себя задремала…

Яркий теплый луч пробрался сквозь легкие белые занавески, скользнул по Алисиному лицу и солнечным зайчиком замер на щеке. Она потянулась и открыла глаза, не сразу сообразив, почему спит не в собственной светлой спальне с видом на океан. Алиса откинула легкое одеяло – откуда оно взялось, она не приносила его вчера, это точно, – увидела, что ружье на журнальном столике, а Джона на диване нет.

«Обчистил все-таки дом, подонок! Воистину, любое доброе дело наказуемо!» – Она вскочила, одернула смятую блузку, легкие белые брюки и влетела в кухню.

В сковородке, шкворча, жарился бекон. Джон, умытый, посвежевший, колдовал у плиты. Его движения были точны и умелы, словно всю жизнь он только и делал, что готовил завтраки в незнакомых домах. Алиса недоуменно уставилась на него.

– Доброе утро! Вы хорошо спали?

– Прекрасно, – процедила девушка. – Обожаю спать в кресле. Что ты тут делаешь, хотелось бы знать?

– Завтрак готовлю, – пояснил он, словно это было само собой разумеющимся.

Алиса даже растерялась от такой бесцеремонности. Она села за стол и потянулась за пультом телевизора. Однако тот почему-то не включался.

– Сломался, что ли… – пожала плечами Алиса.

– А вчера работал? – с готовностью спросил Джон.

– Не знаю. Вообще-то я не смотрю телевизор.

– Совсем не смотрите? – Почему-то ее сообщение привело его в восторг. – А кино?

Алиса закатила глаза:

– Да я терпеть не могу кино! В любом виде!

Джон, очень довольный ответом, поставил перед ней тарелку с яичницей, уселся напротив и с аппетитом принялся за завтрак. Алиса тоже принялась за еду. Яичница оказалась на удивление вкусной.

– Телевизор вы не смотрите, в кино не ходите, – вернулся парень к разговору. – Как же вы развлекаетесь?

– Мемуары пишу, – невесело пошутила Алиса.

– Мемуары? Вы же такая молодая…

– Кто, я? – хохотнула Алиса. – Да мне сто лет! Живописные развалины…

– …такая красивая. – Джон мечтательно улыбнулся, продемонстрировав ряд ровных снежно-белых зубов.

– Ты что, заигрывать, что ли, со мной вздумал? – изумленно подняла брови Алиса. – Давай, приятель, дожевывай и проваливай. На дороге уже никого нет.

– Почему вы меня гоните? – Он собрал со стола грязные тарелки и принялся их мыть.

Алиса начинала проникаться к нему добрыми чувствами: «Смотри какой! Накормил, посуду помыл. Ну просто идеальный мужчина. Вот только вор».

– Потому что это вилла моего мужа, доходчиво объяснила она. – Как думаешь, ему понравится, что ты здесь хозяйничаешь?

– Мужа? – сник Джон. – А я думал, вы не замужем. Думал, просто в отпуск приехали… ну а виллу арендовали… Вы ведь недавно из России…

– Так. – Алиса скрестила на груди руки и грозно посмотрела на слишком поздно осознавшего свою оплошность Джона. – Все-то ты знаешь… И про Россию, и про мужа, и как давно я сюда приехала… В вещах моих рылся, да?

– Я не рылся. В спальню поднялся за одеялом и случайно увидел документы… на столе лежали…

– Случайно! Давай-ка случайно собирай свои манатки и уматывай. Слышишь? Пока я полицию не вызвала! Считаю до трех! – Алиса выхватила из кармана телефон и сделала вид, что собирается набрать номер полицейского участка.

– Хорошо, хорошо, не злитесь. – Джон поспешил в гостиную, схватил плащ, сунул в карман шапочку и вылетел из дома.

Убедившись, что парень действительно ушел, Алиса приняла душ и, облачившись в светло-голубое бикини, спустилась к бассейну.

«Надо все-таки проверить, не спер ли он чего, – подумала она, блаженно растягиваясь на полосатом шезлонге. – Впрочем, наличных в доме все равно почти нет».

Некоторое время Алиса, закрыв глаза, подставляла солнцу узкую спину. Плавился жаркий июльский воздух. Вокруг стояла ничем не нарушаемая тишина, и почему-то стало вдруг неуютно, тоскливо в этом раскаленном пустом раю: «Одинокая и самодостаточная? Не очень-то это весело, оказывается».

Со стороны ворот послышался легкий шум. Алиса поднялась и увидела, что там смущенно переминается с ноги на ногу Джон. В первое мгновение Алиса обрадовалась, словно именно о его уходе жалела, затем разозлилась: жизнь, видимо, ничему не научила ее, если она готова радоваться навязавшемуся на ее голову уличному воришке, пускай и с неотразимой улыбкой.

– Простите, пожалуйста. Я у вас забыл кое-что. Можно забрать?

Алиса махнула парню рукой и двинулась к дому. Джон поспешил за ней.

– Понимаете, я, когда умывался, снял цепочку и забыл ее в ванной. Это подарок матери. Я очень берегу ее. Даже когда в шторм попал, на корабле, только об одном молился – чтобы мамину цепочку не потерять.

– На каком корабле? – обернулась к нему Алиса.

– Ну как же? Ведь я был матросом.

В ванной на полочке под зеркалом действительно лежала тонкая цепочка белого металла. Только она казалась совсем новой, никак не тянула на старинное мамино наследство.

– Так ты матрос или вор? – прищурилась Алиса, сжимая цепочку в кулаке.

– Матрос. – Джон говорил убедительно и смотрел прямо на нее. – Просто у меня были неприятности. И вот пришлось… Отдайте цепочку.

– А ну-ка говори правду! На побрякушках меня не проведешь. Никакой это не материнский подарок, ты ее просто свистнул, как и часы. Так?

– Отдайте!

Джон шагнул ближе… Зрачки его изумрудных глаз расширились, губы приоткрылись, и Алиса неожиданно поняла, что мальчишку волнует ее позолоченное солнцем тело, на котором нет ничего, кроме двух голубых трикотажных полосок. Сердце гулко ударило в груди.

– Забирай! – Алиса сунула парню цепочку и быстро прошла в гостиную.

Джон топтался на месте, и она крикнула раздраженно:

– Ты свалишь когда-нибудь отсюда или нет?

Внезапно у ворот позвонили, и парень испуганно шарахнулся. Алиса невольно вздрогнула, но через секунду рассмеялась:

– Это садовник пришел. Я вчера просила кусты подстричь.

– Не впускайте его, пожалуйста!

– Ты чокнулся, что ли? – передернула плечами Алиса.

– Я сам кусты подстригу, – пообещал Джон. – Я умею, честно. Я работал однажды садовником.

– На корабле, наверное? – сощурилась она. – Сразу после того, как отсидел срок за кражу со взломом.

– Пожалуйста, не открывайте ему! Я сам, честно! – Джон опять с мольбой уставился на нее, и она снова не смогла отказать ему.

«Похоже, парень настоящий социофоб. Чего ему бояться садовника? Что он задумал? Впрочем, убить ее он мог уже десять раз, значит, опасаться нечего. Мне и самой не слишком улыбается, чтобы Рамису потом донесли о моем госте», – думала Алиса.

– Ладно. Если тебе так хочется…

– Спасибо! Спасибо! – расцвел Джон и неожиданно поднес ее ладонь к губам.

– Садовые ножницы в гараже. – Алиса резко развернулась и стала подниматься по лестнице в спальню. Джон понуро поплелся в гараж.

Джон действительно принялся за стрижку кустов, а Алиса расположилась на кровати с маленьким ноутбуком, намереваясь проверить свою почту. Однако Интернет почему-то не загружался, и девушка выключила компьютер.

«Удивительно! Будто сама судьба отрезала меня от цивилизации. Может, оно и к лучшему. Разве не мечтала я провести эти несколько дней в уединении, ни с кем не общаясь. Вот, правда, появление Джона…»

Алиса подошла к окну и, спрятавшись за занавеской, посмотрела во двор. Парень все еще возился с жимолостью, неумело орудуя огромным секатором.

«Наврал, конечно, что садовником был, – усмехнулась Алиса. – Однако как лихо ему это удается. И глазом не моргнет, как сочинит какую-нибудь небылицу. Будто специально учился».

Она невольно залюбовалась стройным юношей, его блестящими на солнце бронзовыми кудрями.

«Надо сказать ему, чтобы кепку надел. Очень уж печет», – решила она, но тут на столе зазвонил мобильный, и Алиса даже удивилась, что эта связь с внешним миром у нее осталась.

Она подобралась, как опытный хищник перед прыжком, сосредоточилась, поднесла телефон к уху и промурлыкала:

– Да, любимый!

А затем минут сорок выслушивала жалобы папика на жизнь, на здоровье, на говнюков конкурентов. Что поделаешь, роль надо выдерживать до конца, таковы правила игры. Исчерпав весь имевшийся у нее запас сочувственных слов, ласковых прозвищ и терпеливых подбадриваний, мучитель сжалился, пообещав, что совсем скоро они увидятся и поговорят обо всем. Алиса перевела дух, швырнула телефон на кровать и подошла к окну.

Джон лежал на земле под стеной дома, скорчившись и сжав голову руками. Охнув, Алиса кинулась к парню.

– Эй, ты что? Что с тобой? – Она повернула его голову и вгляделась в зеленовато-бледное лицо с глубоко запавшими глазами.

– Все нормально, – едва шевеля бескровными губами, вымолвил Джон и тут же вырвался и склонился над землей, прижимая руки к горлу.

Увидев, что беднягу тошнит, Алиса поняла, что парня хватил солнечный удар.

«Черт, ведь хотела же крикнуть ему, чтобы надел кепку. Слишком уж изнежен, однако, этот садовник, матрос и уличный воришка в одном лице».

– Вставай, тебе нужно в дом. Обопрись на мое плечо. Да ну же, сильнее. Вот так! – Парень попытался было идти сам, но пошатнулся и опять ухватился за нее. Алиса почувствовала, как пышет жаром его лоб, как весь он дрожит словно в лихорадке.

«Еще и первую помощь оказывать, – ругнулась она про себя. – Ну что за бедолага?»

– Давай в душ, быстро, – скомандовала она, едва они вошли в дом, и Джон начал медленно карабкаться по лестнице, поминутно останавливаясь и наваливаясь на перила.

– Еще чуть-чуть. Вот так, вот так, мой хороший. Вот молодец! – Она втолкнула его в прохладную, выложенную черным и белым кафелем ванную и пустила холодную воду.

Джон в изнеможении сел на пол и прислонился спиной к стене.

– Давай раздевайся…

Парень кивнул, но не сдвинулся с места.

«Совсем дохлый». – Алиса опустилась рядом с ним и решительно дернула майку. Джона это ошеломило. Пальцы девушки касались его гладкой кожи, ладонь скользнула по упругому животу. Краем глаза она видела, как вспыхнул Джон, как дрогнули уголки его губ.

«Просто совращение малолетних какое-то», – мелькнуло в голове.

– Поднимайся, – намеренно грубо сказала Алиса. – Давай-давай, нечего рассиживаться. Нежный какой, солнце ему головушку напекло.

– Я же вампир, – слабо улыбнулся Джон. – Мне нельзя на солнце.

«М-да, видно, крепко его прижарило, – покачала головой Алиса. – Вампир! Почему не Гарри Поттер?»

Она подтолкнула Джона к ванне и принялась поливать его из душа. Капли запутывались в бронзовых волосах, струйки воды сбегали по широким плечам, катились вниз по ложбинке позвоночника. И Алиса опять залюбовалась красивым мальчишкой.

– Холодная! – Джон передернул плечами.

Алиса, смеясь, повернула душ так, чтобы вода била ему в лицо.

– Ай! – Джон дернулся, схватил душ, и прохладная струя окатила Алису.

Парень судорожно сглотнул. Алиса отступила на шаг не в силах оторвать глаз от юного и прекрасного Адониса. Вот он стоит напротив, мокрый, взъерошенный, по гладкой коже стекают прозрачные струйки, спутанные волосы прилипли ко лбу, зеленые кошачьи глаза недвусмысленно дают понять, какие желания она в нем будит.

Джон осторожно дотронулся до ее шеи, провел пальцами по тонкой ключице. И Алиса не оттолкнула его, а лишь вскинула руку и отвела золотистую прядь со лба. Ладонь парня проникла под блузку, и Алиса вздрогнула от прикосновения холодных пальцев. Она обхватила руками шею Джона, первая поцеловала его и почувствовала, как вспыхивает где-то внутри темное пламя.

Алиса не помнила, как они добрались до спальни. В памяти остались лишь руки, неловко дергавшие пуговицы ее блузки, нетерпеливая дрожь в пальцах, когда она помогала ему стянуть узкие джинсы, трепет его тела под ее губами. Запомнилось, как он до боли сжимал ее в своих объятиях, боясь отпустить хоть на секунду, как они стали одним целым и как солнце за окном вспыхнуло и тут же померкло.

Ночью, когда Джон, обессиленный, уснул, продолжая держать ее за талию, Алиса долго лежала, глядя в потолок. Неожиданное приключение выбило ее из колеи, разбередило душу, и теперь нужно было собраться с мыслями.

Уж если суждено было ей превратиться в дорогую профессиональную содержанку, холодную и коварную, как японская гейша, позволять себе слабости нельзя. Все они остались в прошлой жизни: смятение, страсть, любовь, наконец.

В тот год, едва окончив институт, она опустилась в такую бездну, из которой выплыла почти калекой – существом среднего рода с урезанной совестью.

Ей было тогда двадцать два, она почти не поняла, что происходит, чувствовала лишь, что ее засасывает в трясину и не хватает воздуха, что надо спасаться бегством, но уже ничего не могла поделать. По сути, Алиса сама не оставила себе выбора, бросив свою молодую жизнь под ноги самовлюбленному болвану, режиссеру средней руки сорока пяти лет от роду.

Долгие годы потом вспоминала она их волшебный май, цветущие яблони на Воробьевых горах, только-только зазеленевшие лужайки Нескучного сада, где так чудесно было валяться вдвоем и представлять, что вы в диком лесу и никто вас тут не найдет. Вспоминала первую майскую грозу, надтреснутый гром и потоки теплой воды вниз по широкому проспекту. Они, хохоча, бегут босиком, держа в руках туфли, прячутся в подворотне, целуются. А потом радуга над смотровой площадкой, обновленная, умытая теплым дождем Москва, озорное солнце на куполах… Господи, как давно все это было!

Алиса тогда еще не ведала, что жизнь человеческая не исчерпывается жертвенной любовью, что после безумных ночей, признаний и откровений вспоминают вдруг, что есть семья, долг и что-то еще в этом роде. Долгое время она мучилась, боролась, верила, что он просто слишком благородный, слишком честный, и лишь со временем поняла, что Великая Первая Любовь плевать хотел на все ее стенания, на все ее слезы и прочие бабские штучки, что она со своей сумасшедшей привязанностью начала его нервировать и он сто раз пожалел, что в свое время на совместной картине решил разминки ради флиртануть с молоденькой актриской.

…Она едва выжила. Было так больно и плохо, что, казалось, никогда уже не хватит сил вернуться к жизни. Впрочем, все на этом свете проходит. Потом она, конечно же, взяла себя в руки, снова научилась улыбаться и даже вышла замуж. Однако это уже другая история.

Алиса осторожно поднялась с кровати, распахнула окно и вдохнула полной грудью.

«Что ж, как ни жаль, придется закончить эту маленькую интрижку завтра же. Если чему и научил меня господин Первая Любовь, так это тому, что никогда нельзя поддаваться эмоциям. Я неплохо устроилась и рисковать своим положением ради какого-то мальчишки, пусть даже божественно красивого и нежного, не буду. Завтра утром Джону придется убраться восвояси. Как ни жаль…»

Она подошла к кровати, склонилась к обнаженному юноше и, не сдержавшись, поцеловала его в висок.

– Мы ведем репортаж со съемочной площадки кинокартины «Полнолуние-3», очередной части саги о приключениях самого романтичного героя нашего времени, буквально культового персонажа Дэрека Форкса. Нашему специальному корреспонденту удалось проникнуть за кулисы и взять интервью у исполнителя главной роли Роберта Эриксона. Роберт, вы похожи на вашего героя?

Джон подскочил на постели и уставился в надрывающийся телевизор. На экране бойкая журналистка с микрофоном наскакивала на отворачивавшуюся от камеры кинозвезду. Приговаривая: «Как же я про тебя забыл», парень выключил телевизор и вытряс из пульта батарейки. Он едва успел сунуть их под подушку, когда из ванной вышла Алиса в легком полупрозрачном халате.

– Проснулся?

– Ага, – улыбнулся он и протянул руки. – Доброе утро!

Но Алиса направилась к зеркалу, чуть откинула голову, закалывая волосы, и, не оборачиваясь, заговорила:

– Джон, я хочу сказать тебе кое-что…

– Чтобы я убирался, да? – Он быстро оделся, шагнул к Алисе и тронул ее за плечо. – Но почему? Что-то было не так?

– Все было не так. – Алиса отстранилась. – Этого вообще не должно было случиться, понимаешь? В мои планы это не входило.

– А ты всегда все планируешь?

– Приходится. Жизнь научила.

– А если ситуация выходит из-под контроля? – сощурился он.

– Этого я допустить не могу. Поэтому и говорю тебе: уходи. – Алиса села на край постели.

– Ты очень любишь своего… мужа?

– О господи… Ты говоришь как в дешевой мелодраме. Дело не в любви. Просто… Я не могу ни с того ни с сего пустить все псу под хвост. Я приехала сюда с Рамисом, я живу в его доме и… Да, черт возьми, мне нравится тут жить! И я не готова рисковать этой жизнью ради… – Она осеклась. Не хотелось, конечно, выглядеть в глазах мальчишки циничной сукой, ну да что поделаешь.

Джон замер на несколько минут, глядя в сад. Потом вдруг быстро обернулся:

– А каникулы? Каникулы ты можешь себе устроить?

– Что?

Он уселся на пол у ее ног, положил руки ей на колени и заговорил настойчиво и убедительно:

– Он вернется только через несколько дней. Почему ты не можешь провести их со мной? Как будто ты взяла отпуск!

– Джон, но я…

– Пускай ты это не планировала. Надо же иногда делать что-то спонтанно. Особенно когда ты на каникулах.

– Каникулы у детей бывают, – усмехнулась Алиса. – Мне уже по возрасту не положено.

– Да брось! Тебе всего тридцать, а ты говоришь как старая рассудительная матрона.

Всего тридцать! Когда ей было чуть за двадцать, Алиса считала, что к тридцати годам с ней должно свершиться все самое главное. Наверняка к этому времени она станет знаменитой актрисой, любящей женой и счастливой матерью. В общем, что уж там, жизнь будет прожита, и можно будет подыскивать место на кладбище. И вот теперь ей тридцать, и за плечами одна великая любовь, две несостоявшихся семьи, несколько ролей в кино… А также длинный шлейф пережитых предательств, обманов, выброшенных иллюзий, несбывшихся надежд. И вдруг появляется этот странный мальчик и заявляет, что нельзя быть такой серьезной и рассудительной, ведь ей всего-навсего тридцать.

– Ладно, уговорил! – неожиданно тряхнула она головой.

Джон издал ликующий клич, притянул ее к себе и поцеловал:

– Вот увидишь, ты еще не захочешь меня прогонять!

– Четыре дня! – Алиса прижала ладонь к его губам. – И я прогоню тебя.

– Ладно, – кивнул Джон. – Я уйду, как только ты скажешь.

– С трудом в это верится, – рассмеялась Алиса и прижала к себе его вихрастую голову.

Золотистый день тянулся без конца. Они валялись у бассейна – Алиса заставила Джона забраться под зонтик, – болтали обо всем на свете, смеялись.

– Может, и обед приготовишь? Ты случайно поваром никогда не работал? – спросила Алиса.

– Нет, яичница – предел моих возможностей, – развел руками Джон.

– Ладно, я закажу пиццу, – Алиса направилась к дому за телефоном.

– А может, не надо? – засомневался Джон. Он сидел на краю бассейна, болтая ногой в воде.

– Думаешь, в городе только одна пиццерия? И к нам непременно заявится повар, которого ты обокрал? – засмеялась она.

– Кто его знает…

– А мы тебя спрячем. – Алиса прижалась к его нагретой солнцем спине. – Мне ведь тоже не улыбается, чтобы тебя здесь видели.

Она быстро поцеловала юношу и вдруг резко толкнула его. Джон с криком полетел в бассейн. Алиса хохотала, глядя, как он барахтается в воде.

– Ты ведь говорил, что мне не хватает спонтанности! – крикнула она.

– Дай руку! Я не умею плавать! – Джон, отфыркиваясь, неумело бил ладонями по воде.

– О господи! – Алиса легла на живот у самого края бассейна и протянула Джону руку.

Он вылез и лег на спину, тяжело дыша.

– Прости, – склонилась над ним Алиса. – Ты ведь сказал, что служил матросом на корабле?

– Мм… Что?

– Ты сказал мне вчера, что был матросом, – повторила Алиса. – А теперь оказывается, что ты не умеешь плавать.

Джон обнял ее, и у Алисы перехватило дыхание.

– Ты мне наврал? – не отступала она.

– Конечно, наврал, – прошептал Джон, опрокидывая ее на нагретые солнцем плитки.

Когда стемнело, они вышли за ворота виллы и спустились на пляж. Было безлюдно. Воздух пах солью и йодом. Джон заставил Алису разуться, и она с наслаждением ощутила, как ласкают подошвы мельчайшие песчинки. Джон пошел рядом, неся ее сандалии в руках.

Луна высвечивала на поверхности воды мерцающую дорожку. Волны накатывали на берег, будто переговариваясь о чем-то, бранясь и мирясь одновременно…

– Так хорошо… – Алиса раскинула руки, запрокинула голову и медленно закружилась на месте, глядя на волшебный танец мелких серебряных звезд. – Я сто лет не была на пляже ночью.

– А я только ночью и бываю, – улыбнулся Джон.

– Почему? А, понимаю. Прячешься от людей, как обычно? Ты не любишь людей? Боишься их? – Алиса взяла его под руку, прижалась всем телом, чуть дрожа от морского бриза.

– Наверное. Люди часто бывают жестоки, бесцеремонны, не понимают, что человек имеет право на личное пространство.

– Это близкие люди. А в толпе как раз легко затеряться. Толпе нет до тебя никакого дела.

– Вот уж нет! – покачал головой Джон. – Толпы я боюсь больше всего.

– Ты странный…

Алиса пожала плечами и медленно пошла вдоль пляжа к дороге.

«Интересно, который час? И почему до сих пор не позвонил Рамис?» – Она сунула руку в карман брюк, но мобильного не обнаружила.

– Черт возьми! – выругалась Алиса. – Забыла телефон.

– Ну и что? – не понял Джон.

– Как – что? Даже время не могу посмотреть.

– А какая разница? Разве нам здесь плохо?

– Неплохо, но… Я так не могу. Мне неуютно. А ты не надел часы?

– Нет…

– Счастливые часов не наблюдают, – пробормотала Алиса по-русски.

– Что?

Алиса перевела, и Джон неожиданно пришел в восторг:

– Именно так! И ты не научишься быть счастливой, пока не перестанешь беспокоиться о времени и о всякой ерунде.

– Что-то ты слишком часто меня поучаешь, малыш, – язвительно заметила Алиса. – Есть у тебя мобильный?

– Есть, только я его выключил еще в первый вечер. – Джон вынул из кармана телефон и передал ей.

Алиса уже не удивилась, что аппарат дорогой.

«Тоже краденый, конечно. Ох, ну и любовничка я себе нашла!»

Девушка включила мобильник, и он тут же завибрировал в ее руке.

– Тебе звонят!

Джон несколько секунд вглядывался в экран, затем резко выбросил телефон в море:

– Не хочу ни с кем разговаривать.

– Ты сумасшедший! Чокнутый! Откуда ты свалился на мою голову?

– С Луны. – Он обнял ее, прижал к себе. – Пойдем домой?

– Пойдем, – Алиса крепче прижалась к нему.

Они двинулись к белеющей вдалеке вилле. Редкие машины ослепляли их, проносясь мимо. Впереди ярко горел рекламный щит. «Полнолуние-3» – самая долгожданная премьера сезона!» – возвещали неоновые буквы, и над ними блестел изумрудными глазами и обнажал в улыбке белоснежные зубы само совершенство Дерек Форкс.

– Смотри! На тебя похож чувак.

– Этот? Ну так это я и есть. – Он рассмеялся.

– Так ты еще и в кино снимаешься? В перерывах между кражами… – Алиса легко щелкнула его по лбу. – Может, скажешь все-таки, кто ты на самом деле?

– На самом деле я просто безумно влюбленный! – Он неожиданно легко подхватил ее на руки и закружил.

Серебряные звезды замелькали перед глазами Алисы как в калейдоскопе. Девушка счастливо засмеялась, Джон крепче обнял ее и осторожно понес в дом.

Следующий день был пронзительно-синим, как раскинувшееся над виллой высокое небо. Они долго нежились в постели, потом вместе принимали душ и готовили завтрак. Джон настолько заполнил собой дни Алисы, что непонятно было, как она жила раньше, без него.

– Что сегодня будем делать? Мы совершенно отрезаны от мира. Ни один телевизор в доме не работает. И Интернет тоже. Наверное, что-то с антенной, а я, как назло, ничего не понимаю в технике. И мастера не вызовешь…

– Да зачем нам телевизор… Разве так плохо?

– Ну надо же что-то делать. Или предлагаешь крестиком вышивать? – усмехнулась Алиса.

– Давай просто общаться.

– Да как же с тобой общаться, когда ты одни небылицы рассказываешь. – Алиса рассмеялась.

– Ну давай поиграем во что-нибудь, – не отступал Джон.

– Угу, в покер. Был у меня один любитель азартных игр. Это плохо кончилось.

– Да нет, не в карты. Во что-нибудь смешное. Ну, знаешь, как дети играют…

– В догонялки. Отлично придумано! Как ты себе это представляешь?

– Не будь такой серьезной. – Джон принялся весело тормошить ее, щекотать.

Алиса со смехом отбивалась:

– Ладно, ладно. Я придумала кое-что. Есть такая игра, мы в детстве в пионерском лагере играли.

– Что такое пионерский лагерь?

– Это… Ну как тебе объяснить? Такое место, куда привозят много детей, и они там все вместе живут.

– Детская тюрьма? – ужаснулся Джон.

– Нет! Я всегда чтила Уголовный кодекс в отличие от тебя. Это такое место отдыха, где дети проводят каникулы.

– А, каникулы. Как мы с тобой…

– Ну почти… Так вот, игра такая. Ты загадываешь какое-нибудь понятие. Ну, не знаю, например «ограбление», а потом объясняешь его жестами. Говорить ничего нельзя, понял?

– Понял.

– Тогда начинай. Ты первый.

Джон несколько минут задумчиво расхаживал по террасе, затем остановился перед Алисой, сгорбился, пригнулся и принялся крадучись приближаться к окну дома, сжимая в руках какой-то массивный воображаемый предмет. Затем вбежал в дом и через секунду появился в дверях, мгновенно перевоплотившись. Теперь он выпрямился во весь рост, лицо его приняло надменно-брезгливое выражение, он поправил невидимые темные очки, оглянулся по сторонам… Тут же отскочил, выставил перед собой тот самый невидимый предмет – теперь Алиса поняла, что это фотокамера, – и принялся забегать вперед, ловя удачный ракурс, и отпрыгивать, уворачиваясь от ударов воображаемой знаменитости.

– Я поняла, я поняла, – захлопала в ладоши Алиса. – Это журналист. Папарацци!

– Правильно. – Джон опустился в плетеное кресло.

– У тебя отлично получилось. Ты никогда не брал уроки актерского мастерства?

– Ты смеешься? – Джон покачал головой.

– Значит, ты от природы очень талантлив… Хотя, конечно, странно, что…

На столике завибрировал мобильный, на экране высветился номер Рамиса. Джон помрачнел и отвернулся. Алиса, зажав аппарат в руке, прошла в дом.

Вечером, когда жара спала и над садом нависли голубоватые сумерки, Джон оттащил один из шезлонгов в заросли жимолости. Он и Алиса уютно устроились среди разросшихся зеленых кустов. Отсюда не было видно ни белого дома, ни бассейна, ни дорожки, ведущей к воротам. Словно они одни во всем мире и ни до кого им нет дела.

Джон растянулся на шезлонге, Алиса устроилась у него под боком, прижалась головой к его плечу. Он напевал старинную шотландскую песню, которую ему пела в детстве мать. Со стороны океана дул прохладный ветерок, темнота постепенно окутывала сад. Алиса крепче прижалась к Джону и не заметила, как задремала.

Проснулась она от собственного крика. Все тело сотрясала крупная дрожь, в глазах стояли непролившиеся слезы. Она не помнила, что ей снилось. В памяти осталось лишь ощущение одиночества, покинутости, предательства.

– Что ты? Что такое? – Джон усадил ее к себе на колени, прижал к груди и принялся тихонько укачивать, нашептывая какие-то милые, нежные слова. Алиса доверчиво прижалась к нему и почувствовала, как улетучивается страх и развеивается смутная тоска.

– Расскажи, что с тобой случилось. Почему ты плачешь во сне? Почему не хочешь никому верить? Кто тебя обидел?

– Все вместе так сошлось, понимаешь? – Алиса всхлипнула. – Неудачная жизнь, нелепая, дурацкая…

И вдруг принялась сбивчиво рассказывать… Она поведала ему и о Великой Первой Любви, и об обоих замужествах, завершившихся в общем-то одинаково, с той лишь разницей, что первого мужа, преуспевающего банкира с уголовным прошлым, Алиса бросила сама, а второй, актер, тот самый, ради которого она отказалась от налаженной и обеспеченной жизни, бросил ее, предварительно проиграв оставленную ей первым супругом квартиру в американский покер. И исчез, даже не удостоив прощальным разговором.

У него, соколика, уже наклевывалась новая пассия. Не красавица, конечно, зато квартира в центре города на Неве – раз, постоянный источник дохода – два, лошадиное здоровье – три. Алисе же он оставил напоминание о себе в виде четырехмесячной беременности.

Ошеломленная его предательством, она долго плакала, мучилась. Алиса очень хотела ребенка, уже придумала ему имя, но стать детоубийцей все-таки пришлось. И она осталась одна, неожиданно став слепоглухонемой ко всему, что раньше волновало или приводило в трепет, ко всему, что делало ее живой и настоящей.

Джон слушал, не прерывая, никак не выражая ни сочувствия, ни порицания. Лишь гладил ее волосы и крепче прижимал к себе. Алиса, замолчав, уже недоумевала, с чего это она вдруг разоткровенничалась.

– Ты замерзла, – тихо сказал он. – Пойдем в дом.

Алиса была благодарна, что он не говорит глупых сочувственных фраз, не убеждает, что все это ерунда и жизнь только начинается, а просто идет рядом, поддерживая ее сильной рукой. И вдруг подумала:

«Удивительно спокойно и хорошо с ним».

– А ну вставай! – Джон подскочил от резкого окрика, захлопал глазами на разъяренную Алису.

– Это что такое? – Она швырнула ему горсть батареек. – А это? – Вслед за ними полетел перерезанный кабель от компьютера.

Алиса старалась держать себя в руках, но ярость так и бурлила внутри. Девушка совершенно случайно нашла в щели между матрасом и спинкой кровати батарейки от пульта телевизора и решила проверить остальную технику…

– Я все объясню! – Джон быстро натянул джинсы.

– Да уж, будь добр, объясни мне все… Гордон!

– Почему… Гордон? – Парень растерялся.

– Вот и объясни мне, почему ты Гордон Диксон, гражданин Великобритании. – Она потрясла перед его носом водительскими правами. – Кто ты такой, мать твою? Может, ты в международном розыске?

– Да нет же… Я просто… – Он медлил с ответом. – Я вытащил батарейки, потому что хотел, чтобы мы остались вдвоем, совсем вдвоем, понимаешь?

Алиса язвительно улыбнулась:

– А имя зачем изменил? Оно тоже могло бы нам помешать?

– Имя? Да я просто тогда, на дороге, сказал тебе первое попавшееся имя. Я же не знал, как все обернется… А потом было уже поздно, ты думала, что меня зовут Джон…

– Замолчи! Мне надоело слушать эту муть. Как я не додумалась в первый же день посмотреть твои документы! Ты врешь с самой первой минуты. Ты больной, чокнутый? Или преступник?

– А ты? – резко спросил Гордон.

И Алиса невольно отшатнулась: всегда ласковый, теперь парень стоял перед ней побледневший, злой, кулаки его судорожно сжимались.

– Что – я?

– А ты чокнутая или преступница? Разве ты не врешь? Разве не врешь ты своему так называемому мужу каждый день, когда он звонит? Или ты решила все честно рассказать ему о нас?

– Какое тебе дело до моих отношений с Рамисом?

– А какое тебе дело до моего настоящего имени? – парировал Гордон. – Мы договорились провести вместе четыре дня, а потом не вспоминать друг о друге никогда. Так почему я должен исповедоваться перед тобой? Кто ты мне – жена, невеста? Ты не впускаешь меня в свою жизнь, почему я должен пускать тебя в свою?

– Ты в моем доме, между прочим, – едва сдерживая гнев, прошептала Алиса.

– Ну да, твой дом, – расхохотался он. – Привезла, как вещь из магазина. Занятное украшение интерьера, да? Тебе нет никакого дела до моих чувств. Пока нравлюсь – я здесь, надоем – выкинешь в два счета.

– Знаешь что? – проорала Алиса. – Ты прав. Ты уже мне осточертел. Давай-ка катись отсюда! Еще не хватало, чтобы ты читал мне мораль!

– С удовольствием!

Джон-Гордон схватил плащ, в котором пришел сюда два дня назад, и выбежал из спальни. Алиса последовала за ним. Она не ожидала, что он так просто уйдет. А он легко сбежал по лестнице и ни разу не обернулся! Словно и не он, смеясь, опрокидывал ее навзничь у бассейна, не он кружил ее на руках на пустынном ночном пляже, не он успокаивал, когда она просыпалась в слезах.

Алиса замерла на белых ступеньках террасы, прижав руки к груди. Что-то надсадно дрожало внутри, сжимало горло. И неожиданно для самой себя она отчаянно крикнула:

– Стой!

Гордон остановился и медленно развернулся.

– Вернись! – И добавила мягче: – Вернись… пожалуйста.

Он направился к ней, а Алиса пошла ему навстречу. Гордон остановился перед девушкой.

– Давай не будем ссориться, – шепнула она. – Ведь осталось только два дня.

Изумрудные глаза смотрели на нее с обидой. Алиса, словно прося прощения, потерлась лбом о плечо Гордона.

– Это неправда, что мне нет дела до твоих чувств. Просто я не ожидала, что все зайдет так далеко. Я не готова, понимаешь?..

– Понимаю. Ты этого не планировала, – едко заметил Гордон.

– И мне, честное слово, все равно, как тебя зовут. Хоть Педро, – со смехом добавила она.

Гордон, не говоря ни слова, обнял ее и бережно прижал к себе. Алиса поняла, что парень больше не сердится. Она взяла его под руку и повлекла к дому.

– Отец хотел, чтобы я стал юристом, – рассказывал Гордон.

Они сидели на террасе. Голова юноши покоилась у Алисы на коленях, и девушка перебирала пальцами отливающие медью пряди. Столик с остатками ужина был отодвинут, в высоких бокалах вспыхивало искрами темно-бордовое французское вино. Из гостиной доносилась тихая медленная мелодия. Этот последний ужин они решили обставить красиво. Алиса даже облачилась в вечернее платье – узкое, золотисто-зеленое, с открытыми плечами. Только неизменные джинсы и майка Гордона портили картинку для глянцевого журнала: юная, прекрасная и, что немаловажно, богатая чета наслаждается ужином на собственной вилле на берегу океана.

– Он адвокат, – продолжал Гордон. – Очень известный в Лондоне. Ни один великосветский развод без него не обходится. Только он умеет так талантливо перетрясти грязное белье и оставить несговорчивого супруга без штанов. Представляешь, такой типичный диккенсовский тип – сухой, черствый, чопорный и хитрый, как змея.

Парень вскочил, сгорбился, сморщился и, мгновенно превратившись в согбенного старика, проскрипел:

– Сын мой, твой долг – продолжить славную юридическую династию Диксонов.

Алиса расхохоталась – таким забавным получился Диксон-старший в исполнении Гордона.

– А ты что же?

– Что я? Я поначалу пытался оправдать его надежды, поступил на юридический… Но там была такая тоска, ты себе не представляешь. Я засыпал на лекциях, пропускал занятия… В общем, меня вытурили, и мне пришлось признаться, что я не чувствую никакого влечения к юриспруденции.

– А он?

– Выгнал из дому и лишил наследства, – улыбнулся Гордон. – Я же говорю, диккенсовский персонаж.

– И ты в поисках счастья приехал сюда?

– Угу.

– А знаешь, я кое-что поняла про тебя… – Алисе показалось, что парень напрягся.

– Что? – Он быстро отпил вино и пролил несколько капель.

– Ты приехал сюда, чтобы стать актером, – победно объявила Алиса. – Я сразу поняла, еще когда ты папарацци изображал. А теперь тем более. Ты наверняка занимался сам или на курсах… И тебе сказали, что есть задатки. Вот ты и думал, что здесь тебя сразу на главную роль в блокбастер возьмут. Я права?

– Ну… в общем…

– Погоди, погоди. Я дальше буду угадывать. У тебя ничего не вышло, и ты завис здесь: ассистентом работал, кофе подавал на площадке и в конце концов остался совсем без денег. А вернуться к строгому папочке стыдно. Верно?

– Примерно так… – Гордон принялся собирать грязную посуду со стола.

Алиса смотрела на него и по едва заметным движениям плеч, рук, по наклону головы догадалась, что Гордон расстроен.

«И дернул же черт угадывать его неудачи. Бедняга! Должно быть, это сильно ударило по его самолюбию. Поэтому, наверное, он и врет все время – пытается сочинить другую судьбу, спрятаться от невезения». В гостиной заиграла нежная переливчатая мелодия.

– Я думаю, ты не должен сдаваться, – убежденно сказала она. – У тебя на самом деле талант, я ведь в этом кое-что понимаю. Тебя обязательно заметят, иначе и быть не может.

Гордон, будто не слыша заверений Алисы, нежно привлек ее к себе:

– Давай потанцуем?

– Давай. – Они медленно закружились под тихую музыку.

Незаметно стемнело. Запахли уже по-ночному, влажно и сочно, цветы в саду, зашелестели тронутые океанским бризом листья жимолости. Луна осветила танцующих своим серебристым негреющим светом.

Гордон прижался горячими губами к виску Алисы, к уху и шее. Девушка почувствовала приятную дрожь, тело ее сделалось гибким и податливым. Он легко подхватил ее на руки и понес в дом. Удивительно, но Алиса не чувствовала испуга, растерянности, обычно охватывавших ее, когда она оказывалась в темноте. На руках у этого парня ей было спокойно и светло, словно она под самой надежной защитой.

Гордон опустил ее на кровать в спальне, стянул узкое платье. Все его движения были нежными, осторожными. Словно, дотрагиваясь до нее, он давал обет любить и оберегать вверенную ему судьбой женщину, пока смерть не разлучит их.

Слезы потекли по щекам Алисы.

«Это несправедливо, несправедливо! Почему судьба столкнула нас именно сейчас, когда я навсегда вычеркнула все, что было в душе светлого, чистого, когда научилась быть безжалостной… Почему именно теперь, когда изменить свою жизнь я уже не смогу? Когда попросту не осталось времени на то, чтобы что-то изменить?»

Благодаря темноте Гордон ничего не увидел, и девушка порывисто прижалась к нему.

Солнце вкатилось в окно кухни, словно оповещая, что день будет жарким. Жарче, чем все предыдущие. Раскаленный воздух замер – ни ветерка. В доме повисла вязкая духота. Где-то вдалеке тяжело громыхнуло.

– Будет гроза, – рассеянно заметила Алиса.

Они пили кофе. Гордон смотрел в чашку и хмурился. Она же не решалась поднять глаза – непонятная скованность нашла на нее в эти последние минуты. В душе Алиса уже попрощалась с Гордоном, оплакала и пережила расставание, и теперь он раздражал ее, словно своим видом напоминал, что самое трудное еще впереди.

– Ладно, – он поднялся. – Мне пора убираться наконец. Ты так долго этого добивалась.

– Да уж, от тебя оказалось нелегко избавиться. – Она вяло поддержала шутку.

Гордон прошел в гостиную, взял плащ, перебросил его через руку. Алисе казалось, что каждое его движение отдается набатом в голове.

– Оставь мне свой телефон, – не выдержала она. – Вдруг что-нибудь понадобится. Подстричь кусты, например…

– Будешь звонить всякий раз, как захочешь устроить каникулы?

– Нет, но… Ладно, дурацкая идея, забудь…

Гордон топтался посреди гостиной. Алиса в изнеможении опустилась на край дивана, сжала руками лоб.

– Уходи, пожалуйста, – прошептала она. – Уходи…

Но он шагнул к ней, присел на корточки и заглянул в глаза:

– Давай уйдем вместе. К черту эту виллу, деньги… К черту Рамиса. Ты же не любишь его! Неужели все это стоит твоей жизни?

– Я не могу, не могу… – Она закрыла лицо руками, пытаясь удержать подступающие слезы.

– Но почему? Зачем мучиться? Почему просто не уехать вместе?

– Куда мы поедем? – всхлипнула Алиса. – У меня ничего нет, мне даже за отель нечем заплатить. Ты сам без работы, хочешь, чтобы еще я села тебе на шею?

– Если дело только в этом… Я давно собирался сказать тебе… – Гордон потупился.

Алиса уже взяла себя в руки:

«Черт, надо было выставлять его сразу. Все эти сцены слишком вредны для моей расшатанной психики».

– Я не хотел говорить… И даже вчера, когда ты сказала, что догадалась, а я подтвердил… В общем, на самом деле это неправда, я соврал.

– О господи, опять… – выдохнула Алиса.

– Да нет же! Я сейчас объясню… Помнишь, мы шли с пляжа и ты заметила рекламный щит? Я еще тогда пошутил…

Заверещал мобильный. Алиса, не обращая больше внимания на Гордона, схватила телефон:

– Да, дорогой. Уже в аэропорту? Чудесно! Конечно, жду…

Парень осекся, несколько секунд молча смотрел, как она щебечет в трубку, затем развернулся и вышел.

Машинально отвечая Рамису, Алиса видела через окно, как Гордон быстро, не оглядываясь, скрылся за воротами.

«Что ж, так лучше. Конечно, лучше. Для всех. Сейчас придет вышколенная горничная, и к приезду Рамиса в доме не останется ни малейшего следа пребывания гостя».

Удушливая жара не отступила и под вечер. Алиса, вежливо извинившись, выскользнула из гостиной, в ванную, намочила полотенце и с наслаждением прижала его ко лбу. Было нелегко непринужденно порхать, развлекая благодушно развалившегося в кресле Рамиса и нагрянувших отмечать заключение сделки друзей – мучила духота. Вдалеке над океаном вспыхивали зарницы, перекатывался глухой гром, но сюда, на побережье, гроза приходить никак не желала.

Алиса опустилась на прохладный кафель, не отдавая себе отчета, что сидит в той же позе, что и Гордон, когда его хватил солнечный удар. С полотенца стекали мелкие капли, и Алисе казалось, что она плачет.

«Какая самонадеянность! Думала, что ко всему уже привыкла, ничем тебя не проймешь. Не ожидала, что так тяжело бросаться на шею благоверному, мило щебетать, расточать улыбки его гостям, в то время как хочется забиться в угол и завыть от тоски…»

В ванную ввалился Рамис – приземистый, пузатый, с проседью в черных волосах. Он был в светлых шортах и сетчатой майке, сквозь которую виднелся волосатый живот.

– Вот ты где? Почему от гостей ушла? Нехорошо, да!

Он навис над ней, и Алиса поморщилась от смешанного запаха сигар и кислого пива.

– Что-то голова разболелась, – мягко улыбнулась она и встала. – Ты не против, я пойду прилягу?

– Э нет, ты что? Как это хозяйка пойдет спать, когда в доме гости? Мои гости! – произнес он со значением.

– Но мне… Мне нехорошо! – с ненавистью посмотрелала на него Алиса. – Ты хочешь, чтобы меня вырвало при твоих гостях?

Рамис опешил, не ожидая от всегда покладистой и любезной подруги такого отпора, затем, пьяно набычившись, закричал:

– Что ты сказала, женщина? Что тебя рвет от моих друзей?

Совсем близко, должно быть прямо над домом, мощно ударил гром, и Алиса выкрикнула:

– Да, если хочешь! Меня выворачивает и от твоих друзей, и от твоей пьяной рожи. Дай мне пройти! Я спать хочу!

– Сука! Русская потаскушка! – Рамис наотмашь ударил ее по лицу.

Алиса, не успела увернуться, отлетела к стене:

– Что ты делаешь? Ах, ты…

– А что? За все уплачено. Иди в гостиную, я сказал! – визгливо приказал Рамис и снова ударил ее.

Алисе почти не было больно, она лишь ощутила во рту солоноватый привкус крови. Рамис опять бросился на девушку, но на этот раз она ловко увернулась, проскочила мимо него и влетела в спальню.

Повернув ключ в замке, Алиса упала на кровать и спрятала голову в подушки. Она не плакала. Слез не было, лишь гнетущая тоска. Некуда бежать! Некому жаловаться! Она сама выбрала такую жизнь. Или такая жизнь выбрала ее…

Примерно через полчаса в дверь спальни постучали. Алиса открыла. На пороге стоял Рамис, кажется, он успел прийти в себя.

– Что ты хочешь? – прошелестела Алиса.

– Ладно, я погорячился. – Он говорил с чуть более сильным акцентом, чем обычно.

Алиса села к туалетному столику и хмуро поглядела на себя в зеркало – нижняя губа распухла, в уголке рта запеклась кровь.

– Ты сама виновата. Зачем раздражать мужчину? Вот возьми… – Он бросил ей пачку купюр, не считая. – Купи себе что-нибудь. Золото, бриллианты, я не знаю. Что хочешь… – Рамис с отеческой снисходительностью похлопал ее по плечу и вышел.

Алиса машинально взяла деньги, пересчитала:

«Больше тысячи долларов! Что ж, видно, он и вправду чувствует себя виноватым. Но теперь инцидент исчерпан. Он извинился на свой лад и может продолжать в том же духе. За все уплачено, как он верно подметил».

Хлынул долгожданный дождь. Тяжелые капли застучали по крыше, смочили дорожку перед домом, упали на уже закрывшиеся на ночь цветы под окном. Запахло свежестью, юностью, жизнью. Алиса швырнула деньги обратно на столик и подставила лицо дождю. Ее словно омыло легкими теплыми струями: ушла тяжесть, отступили отчаяние и безысходность.

«Да что же это, в конце концов! Всего-то тридцать! Впереди целая жизнь! Неужели же потратить ее на то, чтобы обслуживать мерзкого коротышку Рамиса и подобных ему экземпляров? Да никакие деньги, никакая вилла на берегу океана не стоят и одного дня единственной и неповторимой жизни».

Алиса набросила прямо поверх вечернего платья легкую куртку, сунула в карман документы, деньги и вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, она услышала голоса – значит, пройти через гостиную не удастся.

Алиса вернулась в спальню, вскарабкалась на окно и ухватилась за толстую ветку растущего рядом платана. На мгновение она повисла над пустотой, почувствовала, как слетают с ног туфли, затем подтянулась, уперлась ступнями в ствол и вскоре уже сидела на дереве. Дождь хлестал нещадно, Алиса сразу вымокла, но не замечала этого. Быстро оглядевшись по сторонам, она сообразила, что, перебираясь с ветки на ветку, сможет добраться до ограды виллы, и через несколько минут уже была там. Девушка на секунду засомневалась, стоит ли прыгать вот так, в кромешную темноту. Впрочем, другого выхода у нее все равно не было, и Алиса решилась.

Затем произошло что-то странное: падение, удар, яркий свет, скрип тормозов, чей-то истошный крик… Алиса на мгновение потеряла сознание, когда же снова открыла глаза, увидела над собой испуганное лицо Гордона. Он тряс ее за плечи, приговаривая:

– Вставай же! Приди в себя!

– Подожди… Подожди… – Алиса села, машинально вытирая перепачканные руки о подол мокрого платья.

– Откуда ты здесь? – растерянно спросила она Гордона.

– Я-то понятно откуда, ехал к тебе, хотел еще раз попытать счастья. Скажи лучше, откуда ты свалилась мне под колеса? – Черный джип блестел рядом хромированным боком.

– Я… Я ушла от Рамиса. Убежала…

– Правда? – Лицо Гордона осветилось улыбкой. Он пристально посмотрел на нее, осторожно дотронулся пальцами до рассеченной губы и вдруг решительно двинулся к воротам.

– Куда ты? Стой! – Алиса бросилась за ним, схватила за рукав его куртки, пытаясь остановить.

– Я научу этого типа обращаться с леди!

– Не смей! Он убьет тебя! – Алиса судорожно вцепилась в Гордона.

И в ту же секунду что-то вспыхнуло и из ближайших кустов выскочил незнакомый усатый человечек с фотокамерой. Он обежал их и снова щелкнул вспышкой.

– Это от Рамиса. Это его человек! – закричала Алиса.

– Да нет, это за мной. Уходим! Быстрее! – скомандовал Гордон и потащил за собой Алису.

– За тобой? Но почему? – Алиса споткнулась в темноте и полетела на землю, увлекая за собой Гордона.

Чертыхаясь, они барахтались в грязи, сверху же продолжали щелкать камеры. К усатому присоединились еще несколько фотографов. Наконец Гордону удалось вскочить. Он рывком поднял Алису и потащил к машине, грубо расталкивая невесть откуда налетевших папарацци.

– Залезай! Быстро! – Парень почти втолкнул ее в джип.

Оказавшись на переднем сиденье огромного автомобиля, Алиса огляделась:

«Какая машина у незадачливого воришки Гордона! Тоже краденая? Что, в конце концов, происходит? Кто все эти люди с камерами? Что им нужно?»

Гордон заблокировал двери.

– Что им от тебя надо? Кто ты? – дернула его за плечо Алиса.

– Не сейчас, пожалуйста! – Он завел мотор.

Откуда ни возьмись вылетела странно раскрашенная девчонка-школьница, прилепила к стеклу журнал, раскрытый на развороте с рекламой фильма «Полнолуние-3», и заверещала:

– Автограф! Дайте автограф!

Алиса съежилась. Казалось, она очутилась в каком-то сумасшедшем сне. Гордон выкрутил руль и ударил по газам. Автомобиль сорвался с места, журналисты разлетелись в разные стороны, и лишь девчонка продолжала истошно вопить:

– Укуси меня! О Дерек, я тебя так люблю…

Гордон гнал машину по темному шоссе:

– Надо оторваться, пока они не пустились в погоню.

Алиса посмотрела в зеркало заднего вида: из-за поворота показались крохотные светящиеся точки. Гордон выругался, погасил огни и, резко свернув, поехал прямо по песку в сторону пляжа, где и заглушил мотор. Огоньки на дороге промелькнули в направлении Лос-Анджелеса. Алиса поняла, что он привез ее на тот самый пляж, где они гуляли ночью. Билборд с изображением прекрасного Дерека Форкса светился чуть в стороне.

Девушка едва сдерживала смех: надо же было все это время оставаться такой слепой.

Она искоса взглянула на Гордона:

«Бедняга, тяжело ему приходится. Не жизнь, а непрекращающийся кошмар. Немудрено, что боится людей».

– Надо было раньше все тебе объяснить, но я боялся, понимаешь…

– Я догадалась. – Алиса придвинулась к нему ближе и дотронулась ладонью до его щеки. – Ты – это и правда он? – Она махнула в сторону рекламного щита. – То есть мы с тобой коллеги?

– Угу.

– Выходит, ты снова назвал мне чужое имя?

– Нет, Гордон – мое настоящее имя, по паспорту. – Он смущенно смотрел на Алису своими изумрудными глазами, и она почувствовала необыкновенную нежность к этому парню: как она могла думать, что сможет отпустить его, что сможет прожить без него хоть один день.

– Ну здравствуй, Роберт! – усмехнулась Алиса и поцеловала его.

Если бы вы знали, доктор…

«Если бы вы знали, как мне не хватает вас именно сейчас, дорогой мой доктор!.. Господи, мука какая…

Помню, как я впервые открыла глаза… Вы вошли в палату, такой спокойный, уверенный, и сказали: «Улыбнись, девочка! Теперь уже все будет замечательно хорошо!» Я сразу забыла обо всех этих иглах, аппаратах, датчиках, приковывавших меня к больничной койке. И мои глаза мигом высохли (тогда плакать я еще умела). Вы изменили мою жизнь, научили бороться, собирать себя по частям и не отступать перед болью. Ничто впоследствии не доставляло мне такой радости, как первые шаги по больничной палате, от окна к дверям.

В профессии вы были богом. Когда вы ушли, реквиемом по вам стали не газеты, тут же растиражировавшие вашу жуткую смерть («Светило медицины застрелен в своем подъезде», «Знаменитый хирург стал жертвой криминальных разборок»), и не книга вашей дочери, надеявшейся, видимо, хоть немного приблизиться к гению отца. Реквиемом прозвучал хор голосов растерянных пациентов, которые только в вас одного и верили».

Андрей Александрович Донской, известный пластический хирург, еще раз пробежал глазами текст на экране и усмехнулся. За окном дремал освещенный неярким осенним солнцем уютный маленький двор, усыпанный оранжевой листвой. Клиника, в которой работал Донской, располагалась в центре Москвы, в сохранившемся особнячке XIX века – бывшем имении зажиточного купца. Здесь было удивительно спокойно и тихо, и только изредка доносившиеся из-за ограды гудки автомобилей напоминали о том, что вы находитесь в кипящем жизнью мегаполисе.

Донской не знал, чем зацепило его виртуальное послание. Он просматривал, как обычно в обеденный перерыв, форум, где многочисленные пациентки медицинского центра «Галатея» рассыпались в изъявлениях любви к доктору Донскому: «Он прекрасен! Какие у него руки! Пальцы сильные и нежные одновременно. Когда он дотрагивается ими до моего лица, я вся горю. Я бы душу дьяволу продала за ночь с ним».

И без того уверенный в силе своего воздействия на слабый пол, Донской все же не упускал случая потешить тщеславие, хотя, разумеется, никому из коллег никогда не признался бы в этом. В клинике его давно считали местным Чайльд Гарольдом, едким скептиком и циником, имеющим весьма приземленные представления о романтической стороне жизни.

И вот сегодня он, пройдя по ссылке, вышел на сайт виртуальных дневников, случайно кликнул на картинку, изображавшую желтый цветок, и попал в этот дневник, дневник женщины, по всей видимости какой-то актрисы, именовавшей себя Niza, первый же текст которой был посвящен убийству врача.

Донской читал об этой истории года четыре назад. Знаменитый врач, неоднократно спасавший жизнь самым разным людям, был застрелен в подъезде собственного дома, когда возвращался из клиники. Писали, что незадолго до убийства он оперировал некоего московского криминального авторитета. Раненого доставили в клинику прямо с бандитской разборки. Хирург сделал тяжелейшую операцию, но спасти пациента не удалось: слишком много крови потерял. Недолго думая, братки решили, что доктор нарушил клятву Гиппократа. В итоге гениальный нейрохирург погиб, а убийцу, ясное дело, так и не нашли.

«Как глупо, – думал Донской, перечитывая строчки на экране. – Человек потратил жизнь на спасение людей, а сам погиб насильственной смертью. Странно! Немыслимо! Все равно как если бы меня проткнул собственноручно слепленный нос. С другой стороны, погибшему можно только позавидовать. Человек наверняка был счастлив, сознавая, что не зря коптит небо. Когда дело касается спасения человеческой жизни, а не формы груди, должно быть, сомнения в важности собственного предназначения не одолевают».

В последнее время подобные мысли посещали Андрея Александровича довольно часто. Не то чтобы он тяготился своей работой – было интересно лепить из мартышек, курносых и лопоухих, Кейт Мосс и Шарлиз Терон, быть этаким дьяволом, продающим вечную молодость. Да и что уж там, доход его ремесло приносило немаленький. Однако все чаще вспоминалось, что когда-то он тоже хотел стать нейрохирургом, вкалывать до седьмого пота, возвращаться с работы без сил, но с сознанием того, что сделал важное дело – спас человеческую жизнь. Таким романтиком он пришел когда-то – больше двадцати лет назад, страшно подумать – в медицинский институт. И только потом, в девяностые, уже будучи ординатором отделения нейрохирургии, увлекся набирающей в те годы обороты пластической хирургией.

Донской был уверен, что сделал правильный выбор: ушел из большой науки, не защитив кандидатскую, и смог в итоге полностью реализоваться. И только в последние месяцы на него стала накатывать смутная тоска, мысли о бесцельности собственной жизни, странное отвращение к помешавшимся на внешности пациенткам. Должно быть, и его, светило пластической хирургии, мужа красивой и умной жены-психолога и отца почти взрослой дочери, не миновал кризис среднего возраста. Впрочем, справиться с назойливыми мыслями вполне получалось с помощью старого доброго «Хеннесси».

Зазвонил телефон. Донской посмотрел на высветившийся номер – Валерия, одна из его постоянных пациенток, в последние полгода повышенная до статуса любовницы. Вообще-то он старался не заводить отношений на работе, но перед напором Валерии, вознамерившейся во что бы то ни стало заполучить сероглазого хирурга, перед ее бьющей через край животной сексуальностью не смог устоять. Через некоторое время обнаружилось, правда, что, помимо бешеного темперамента и либидо, у Валерии имеется также на редкость назойливый и вздорный характер. К счастью, она была женщиной занятой – то обставляла свой огромный дом на Рублевке, то ездила на какие-то приемы с важным мужем, то пропадала в салонах красоты, тем самым давая Андрею Александровичу блаженные передышки. Донской поморщился, помедлил несколько секунд, не зная, отвечать ли на звонок.

В дверь постучали, и в кабинет просунулась девушка с ресепшн:

– Андрей Александрович, к вам пациентка. Ей назначено на три.

– Чудесно, проси, – улыбнулся Донской и отключил телефонный аппарат, напомнив себе, что в свободное время нужно вернуться к найденному виртуальному дневнику.

Донской вынырнул из тяжелого душного сна. Он сел на постели, зажмурился несколько раз. В висках гулко стучало. Он встал, едва не наступив на недовольно заворчавшего бассета Милорда, прошел в кабинет и включил компьютер. Быстро просмотрел новости, нашел сайт вчерашней актрисы. Однако невесть чем зацепившая его женщина с ником Niza ничего нового не написала. Донской полистал немного дневник, гадая, что за знаменитость скрывается под картинкой, попытался отыскать фотографию. Если она была когда-либо его пациенткой – а они все или почти все хоть раз к нему обращались, – он бы, наверное, узнал ее. Но ни одной фотографии, разумеется, не было.

– Андрюша, ты проснулся? Завтрак готов. – Жена появилась на пороге, с самого утра тщательно накрашенная и идеально причесанная, в подчеркнуто небрежно запахнутом шелковом халате. Она фанатично следила за собой, надеясь таким образом обезопасить себя от мужней неверности. Донской усмехнулся: уж чем-чем, а красотой и ухоженностью он был сыт по горло.

– Доброе утро. Я не голоден, позавтракаю в клинике.

Галя разочарованно подняла брови и ушла в кухню. Донской, одеваясь, слышал, как она хлопает дверцей холодильника и роняет что-то. Уже в коридоре он столкнулся с хмурой сонной Катькой, унаследовавшей от отца цепкие стальные глаза и ироничный изгиб губ. Она неприветливо бросила: «Здорово!» – и направилась в ванную. Донской вышел за дверь.

В дверях клиники он столкнулся с Пашкой – анестезиологом, своим давним приятелем.

– Привет-привет! – Пашка деловито пожал ему руку и побежал.

Донской никогда не видел, чтобы Пашка шел куда-нибудь размеренным шагом. Тот постоянно спешил, опаздывал, жевал на ходу бутерброд – не знал ни минуты покоя. Андрей, конечно же, догнал его у лифта.

– Ты что-то, брат, не очень! Бледноват сегодня… – радостно заметил Пашка. – Кабаки и бабы доведут до цугундера. Серьезно, ты бы поберег здоровье, Саныч. Не мальчик уже.

– Вот смотрю я на тебя и думаю: загадочная ты личность, Пашка… – протянул Донской. – Нет, серьезно! Прекрасный семьянин, незаменимый работник, преданный друг. Прямо спортсмен, комсомолец! Что-то тут не так. Не удивлюсь, если ты тайно растлеваешь малолетних.

– Ну тебя, – Пашка расхохотался и, не дождавшись лифта, поспешил к лестнице.

День выдался суматошный. С утра Донского вызвал директор Алексей Степанович Петров, с которым Андрей знаком был еще со студенческих времен, и объявил, что в клинику собирается пожаловать поп-звезда сомнительной ориентации Федор Полянский.

Стареющий сладкий мальчик желал сделать подтяжку лица. Андрей, оперировавший томного певца не более года назад, пытался объяснить Петрову, что делать сейчас новую операцию опасно и он на себя такую ответственность брать не хочет. Однако Петров настаивал, видимо, очень уж не хотел терять известного пациента.

– Я не буду его оперировать. У него глаза скоро на задницу съедут, – в конце концов категорически отказался Донской.

Петров же, многозначительно поведя бровями, посоветовал ему подумать.

Рабочий день близился к концу. Большая часть персонала клиники уже предвкушала уик-энд. Донской видел из окна кабинета, как отбыл на дачу Петров, торопясь, чтобы не попасть в пятничную пробку, а медсестра Леночка в черных блестящих сапогах прошествовала к воротам. Оставалась одна посетительница, и Андрей надеялся, что минут через двадцать у него тоже начнутся выходные.

Секретарша ввела в кабинет женщину.

– Нина Гордеева. – Она протянула врачу узкую прохладную ладонь.

Фамилия показалась Донскому знакомой и, быстро взглянув на пациентку, он узнал в ней известную актрису, которую в последние несколько лет не раз видел по телевизору. Посетительница была, пожалуй, красива: резкие черты лица, высокие скулы, тонкий нос, темные блестящие волосы. И, кажется, молода, чуть за тридцать. Смотрела насмешливо черными, чуть раскосыми глазами и вполголоса рассказывала, что ее пригласили в крупный телепроект, планируются съемки обнаженной натуры, она дала согласие, а на спине шрам от давней аварии.

Донской осмотрел женщину, обсудил с ней детали предстоящей операции и назначил день следующего визита.

Поднимаясь с кресла, женщина скользнула взглядом по монитору и посмотрела на Донского с интересом.

Андрей поморщился – забыл закрыть страницу с дневником:

«Не хватало еще, чтобы среди пациентов распространился слух, что я увлекаюсь виртуальными знакомствами».

Он проводил актрису до двери и с наслаждением потянулся: впереди выходные без стареющих звезд эстрады и принцесс с силиконовыми грудями. Нужно, правда, еще встретиться с Валерией, муж которой отбыл накануне в Прагу. Жену Донской заранее предупредил, что задержится на работе.

Андрей оказался в небольшом отеле, где он обычно встречался с любовницей, чуть раньше назначенного времени и успел заказать в номер кофе, когда в дверь постучали. Валерия остановилась на пороге – смотрела на Андрея, улыбалась и пританцовывала на месте. Потом прильнула к нему, поцеловала и жарко шепнула:

– Соскучилась.

В этой женщине всего было чересчур: длинных ног, округлых грудей, пышных волос, блестящих быстрых взглядов, болтовни и хохота. Глядя на нее, Андрей пытался представить, что осталось бы от его любовницы, если бы все, что было в ней искусственного, вдруг подевалось куда-нибудь по мановению волшебной палочки.

Еще до того, как между ними завязался роман, Валерия была частым гостем в клинике, наведывалась обыкновенно в периоды многочисленных командировок строгого мужа, не поощрявшего ее увлечения пластикой. Она торопилась изменить в себе что-нибудь еще, чтобы возвратившийся муж не мог уже ничего сделать. Андрей как-то спросил ее, не боится ли она, что супруг однажды просто ее не узнает и выставит из дому как наглую самозванку. Определенно, было в ее тяге к совершенствованию собственной внешности что-то нездоровое, как и в ее лихорадочно бегающих глазах и истеричном веселье.

«Впрочем, – отмахивался от этих наблюдений Донской, – откуда мне знать, я ведь не психиатр».

Самое неприятное – выдержать полчаса ее трескотни. В самом начале их отношений Донской смиренно внимал ее речам, однако со временем выделил для Валерии лимит, по истечении которого, не обращая внимания на недосказанную историю, подходил и начинал расстегивать платье.

Валерия проглотила кофе, как всегда, залпом, смяла в пепельнице сигарету, подняла на любовника глаза и улыбнулась краешком большого яркого рта.

– Пойдем! – Андрей почувствовал в теле приятную дрожь.

И Лера послушно последовала за ним. Когда она снимала свои демонические наряды, непременно черные и шуршащие, скидывала туфли на шпильках и опускалась на кровать, она превращалась из карикатурной неврастенички в богиню любви, чувственную и первобытную: умела быть покорной и податливой, страстной и ненасытной, становилась удивительно чуткой, угадывала желания партнера иногда даже раньше, чем он успевал их осознать. В общем, секс с ней выгодно отличался от отшлифованных годами практики, до секунды выверенных соитий с женой.

После они лежали некоторое время неподвижно, словно прислушиваясь к тому, как играла в теле кровь. Наконец Андрей приподнялся, благодарно поцеловал ее грудь и откинулся на подушки. Валерия потянулась лениво, как кошка, отвела с его лба влажные пряди. В такие минуты он почти любил ее.

Лера пошевелилась, разрушая томную истому, села на постели и потянулась к валявшемуся на полу платью.

– Подожди, – хрипло попросил он. – Не уходи еще.

– Поеду… – Она покачала головой. – Муж что-то странный в последнее время. В сумочке моей копается… Как бы не выследил меня.

– Подожди, – повторил он и потянул ее к себе. – Черт с ним! Пускай вызывает меня на дуэль.

Утром в среду Андрей пил кофе в своем кабинете. На 12 часов у него была назначена операция по удалению шрама. Работа предстояла несложная: устранить дефект кожи, наложить косметический шов – только и всего. Донской развалился в кресле, вытянул ноги. Хмурое осеннее утро осталось за порогом, в кабинете светло и чисто, кофе как раз такой, какой он любил, – крепкий и ароматный. День начинался хорошо.

Забежал Пашка, протянул ему руку.

– Что, Гордеева прибыла? – спросил Донской.

– Сейчас узнаю. Заодно проверю еще раз тест на новокаин. – Он поспешил на третий этаж, где находились палаты. Постучал в дверь с золотой цифрой «три» и, не дожидаясь ответа, заглянул.

Пациентка успела переодеться в шелковый халат и сидела у стола с книжкой – тонкий силуэт на фоне окна.

– Доброе утро! – поздоровался Пашка.

– Доброе утро. – Женщина обернулась, и Пашка забыл на минуту, зачем пришел. – Вы что-то хотели спросить? – Она шагнула к Пашке и протянула ему руку.

«Как королева», – подумал он.

– Хотел ваш тест на переносимость новокаина еще раз посмотреть. – Удивительная пациентка лишила его обычной собранности и деловитости. Он путался в собственных мыслях и нервно теребил край халата.

– Сейчас. – Актриса взяла с тумбочки черную кожаную сумку. – Где-то здесь. Ах, вот он…

– Спасибо. Вы не волнуйтесь, операция несложная. Готовьтесь, вас позовут. – И он выскочил из палаты.

«Готовьтесь, вас позовут! – повторял он, летя по коридору. – Дурак! Такая женщина…»

– Ты почему меня не предупредил? – закричал он, врываясь к Донскому.

Тот поморщился и отхлебнул еще кофе:

– Не предупредил о чем? И что это ты врываешься как угорелый?

– Пациентка, пациентка… Ты знаешь, кто это? – возбужденно заговорил Пашка. – Это же Нина Гордеева. Актриса! Она, она… Таких не бывает!

– Я и сказал – Гордеева, – пожал плечами Донской, и Пашка, раздраженно махнув рукой, выкатился из кабинета.

«Носится, как мартовский заяц. А еще пятнадцать лет женат!» – Андрей поднялся и начал разминать кисти рук. Пора было в операционную.

Инструменты поблескивали в свете ламп. Остро пахло дезинфицирующим раствором. Справа маячил Пашка в темно-зеленом халате – Донской видел над маской глаза, тревожно следившие за его руками. Гордеева лежала на столе: полиэтиленовая шапочка на голове, узкая смуглая спина обнажена. Донской склонился над ней, ассистентка вложила в его руку скальпель. Он провел им по нежной коже с редкими темными родинками.

Женщина дышала ровно и легко. Операция требовала местной анестезии, и Андрей опасался, что актриса окажется истеричной и избалованной, будет дергаться, пугаться и верещать. Но она вела себя на удивление спокойно, перед операцией доверчиво ему улыбнулась.

Донской обработал надрез и стал накладывать косметический шов.

– Ну вот и все, – сказал он.

Гордеева медленно приподнялась, медсестра помогла ей надеть белую больничную сорочку. Пациентка ступила на пол, покачнулась и судорожно ухватилась за край стола. Донской поддержал ее.

– Простите. Голова что-то закружилась. – Она высвободила локоть, сделала несколько шагов и оперлась о стенку. – Ничего… Я справлюсь.

– Не геройствуйте! – Донской шагнул к женщине и осторожно взял ее на руки.

Она оказалась почти невесомой. Ухватилась за его плечо и приникла головой к груди. Андрей поймал неприязненный Пашкин взгляд, усмехнулся и понес Гордееву к выходу.

«Поглядите-ка, уже ревнует!» – с непонятным удовольствием думал он. Поддразнивать идеального мужа и достойного гражданина Пашку было забавно.

Донской внес пациентку в палату и осторожно опустил на кровать.

– Спасибо. – Женщина растерянно посмотрела на него. – Не знаю, что это на меня нашло.

– Ерунда. Отдыхайте.

Вечером Донской собирался снова перелистать дневник Nizы, но позвонила Валерия и потребовала немедленно бросить все и встретиться с ней.

– Я занят. Что случилось? Объясни по телефону!

– За мной следят. Муж кого-то нанял, – объявила она трагически. – Я сразу заметила: весь день маячит за спиной какой-то тип. И я решила – вот вам! Поехала в парикмахерскую, вызвала оттуда такси и сбежала через заднюю дверь. А он, наверное, до сих пор караулит там мою машину.

Андрей с трудом сдерживал хохот:

– Придется переходить на нелегальное положение.

– А как же выходные, – заныла Валерия. – Мы же собирались уехать в загородный пансионат. Ты еще жене наврал что-то про симпозиум в Питере…

– У меня есть план. – Его слова звучали заговорщически. – Ты объявишь, что уезжаешь на выходные в SPA-клинику, чтобы встретить любимого мужа во всей красе. Приедешь ко мне в пятницу вечером, а потом мы вылезем в окно, прыгнем в мою машину и поедем к заходящему солнцу.

План пришелся Лере по вкусу. Обрадованная, она распрощалась, а Донской дал волю смеху.

«Боже мой, какая непроходимая идиотка! И как же с ней смешно. Да ни одна самая остроумная женщина не выдумает специально такой классной шутки». – Бросив телефон на стол, он придвинулся к компьютеру и открыл нужную страницу.

«Наблюдать за вами, доктор, было так интересно… Ваши морщинки вокруг глаз, когда вы улыбаетесь… Ваши губы смеются, а глаза остаются печальными. Когда что-то удивляет вас, вы приподнимаете левую бровь и трете указательным пальцем переносицу. Вид у вас тогда озабоченный и отрешенный одновременно. Интересно наблюдать за вашим лицом, когда вы задумчивый: вы становитесь похожи на маленького мальчика, потерявшегося в лесу. Тогда хочется взять вас за руку, отвести домой и напоить молоком.

Впрочем, думаю, зря я пишу весь этот бред. Все это не в духе времени, не гламурненько, не модно. Модно, а главное, прибыльно быть уверенной в себе, сильной, бесчувственной… Способной позволить себе все и всех, от банкира или народного артиста до стриптизера из модного клуба. Чем мы хуже приезжих певиц? Ничем!

А я и могу позволить себе все.

Я окружена свитой бывших мужчин, влюбленных в меня раз и навсегда. У меня собственная квартира в два этажа, увешанная моими портретами в профиль и анфас, бесчисленными фотографиями, собранными со всех пяти континентов. Я не была в метро с институтских времен. Я, доктор, идеал и объект для подражания. (Или избалованная стерва – как вам будет угодно?) Но у меня нет вас. Поэтому я глубоко несчастный человек. Такие дела…»

«Все еще тоскует по погибшему хирургу? Или это уже новый персонаж в белом халате? – поднял брови Донской. – Черт возьми, что же так привлекло в этой неизвестной интернет-писательнице, одной из многих, не рассказывающей ничего скандального или эпатажного? Странное предчувствие, тревожное ожидание? Черт, да почему бы просто не выяснить все разом».

Он потянул на себя клавиатуру и быстро написал: «Вы интересно пишете, Niza. Мне хотелось бы встретиться с вами».

Андрей с досадой подумал, что женщина наверняка откажет: Интернет кишит сумасшедшими. Но она неожиданно ответила: «А почему бы и нет? Может, завтра вечером?» – «Давайте в 8 вечера в рыцарском клубе, – предложил он. – Держите в руке желтые цветы, чтобы я вас узнал». – «А вы – шапочку с буквой М», – написала Niza через минуту. Донской почему-то испытал острую радость. Виртуальный диалог с Nizой волновал его, сулил какие-то сказочные сюрпризы. Приятно покалывало в пальцах, как в детстве перед Новым годом, когда прислушиваешься к шуршанию фольги и веселым голосам родителей в гостиной и ждешь, когда позволят наконец войти.

«Неужели я разгадаю эту загадку уже завтра?» – мелькнуло в голове.

Балконная дверь была открыта. Проснувшись, Донской, услышал, как кричат в парке птицы.

«Значит, будет солнечно». – Он радостно улыбнулся и вскочил с постели.

Москва просыпалась: распахивались окна, хлопали двери подъездов, заводились автомобили. К булочной напротив подъехал фургон, и деловитые грузчики принялись носить деревянные лотки с аппетитно пахнущими румяными булками. У подъезда соседка Лена пыталась запихнуть в машину своих многочисленных детей… Начинался новый день.

Придя в клинику, Андрей первым делом направился в палату Гордеевой. Хотелось быстрее покончить со всеми делами, чтобы вечером спокойно отправиться на встречу. Гордеева лежала на кровати, закутавшись в черную шаль и прикрыв ноги одеялом. Увидев Донского, она быстро села и отвернулась к окну. Но он успел разглядеть ее запавшие глаза и пятна лихорадочного румянца на скулах.

– Как вы себя чувствуете? – Он видел, что состояние пациентки за ночь ухудшилось.

– Замечательно! Прекрасно! – Женщина прикусила полную нижнюю губу, плечи ее дрожали.

– Если вы будете меня обманывать, ничего хорошего не выйдет. – Он нахмурился и задумчиво потер пальцем переносицу. Потом коснулся тыльной стороной ладони лба пациентки, сухого и горячего. – Вам утром измеряли температуру? Все было нормально?

– Я хорошо себя чувствую! Мне больше ничего не нужно. Выпишите меня, пожалуйста! – Она растерянно смотрела на него широко распахнутыми глазами.

– Да вы с ума сошли. У вас температура, озноб. Я просто не стану брать на себя такую ответственность! Если хотите, уходите под расписку…

Гордеева устало закрыла глаза и откинулась на подушки.

– Ну вот и отлично! Сейчас медсестра измерит вам температуру и сделает укол. А потом я вас осмотрю.

Не открывая глаз, Гордеева кивнула и накинула на босые ступни одеяло.

Донской вышел из палаты и чертыхнулся:

– Только бы не заражение! – Он заглянул в сестринскую: – Маша! Надя! Кто тут есть? Быстро к Гордеевой из третьей палаты! Измерить температуру, дать, если нужно, жаропонижающее и сразу ко мне.

Под конец рабочего дня Донской снова зашел к Гордеевой. К этому времени он уже убедился, что вероятность заражения крови исключена, и хотел просто удостовериться, что актрисе стало лучше. Нина стояла у окна и машинально перебирала бахрому занавески. Уже стемнело, и во дворе горел тусклый фонарь, освещая лишь край скамейки и несколько плиток дорожки.

– Скучаете?

Женщина вздрогнула и обернулась.

– Зашел еще раз вас осмотреть. Температура больше не поднималась?

Гордеева отрицательно покачала головой. Он проверил, как заживает шов, прощупал лимфоузлы – все было в порядке.

– Теперь уже боюсь говорить, – улыбнулся Донской, – но, кажется, завтра утром вас можно выписывать.

Гордеева почему-то вздохнула, грустно посмотрела на него и сказала:

– Извините меня, пожалуйста.

– За что?

– За сегодняшний вечер, – она будто хотела сказать что-то еще, но сдержалась.

– Ерунда… Не думайте, что я задержался в клинике из-за вас. Просто у меня вечером назначена встреча, а домой заезжать неохота. Спокойной ночи. – Кивнув пациентке, он вышел из палаты.

Официант поставил перед ним кофе. Донской, начиная нервничать, посмотрел на часы. До прихода Nizы оставалось пять минут.

«Как мальчишка! – обругал он себя. – Еще над Пашкой смеялся!»

В ресторан вошли две молодые женщины. Официант проводил их к столику. Они уселись, попросили меню и начали шумно обсуждать, какое блюдо менее калорийное. Одна из девушек, блондинка с длинной прямой челкой, зазывно улыбнулась Андрею.

«Она? Нет, нет… Не может быть! – Он закурил, подозвал официанта и попросил еще кофе. Niza опаздывала на десять минут – кофе, казалось, отдавал кислятиной. Ресторан постепенно заполнялся: вошел седой мужчина с «дипломатом», еще одна пара, к компании бизнесменов присоединился новый гость. – Неужели не придет? Но почему? Назначить человеку встречу и не прийти… Детский сад какой-то!»

Андрей заказал котлету по-киевски с овощным гарниром – как бы там ни было, голодным оставаться он не намерен. В зал вошло еще несколько человек – Nizы все не было. Донской вытащил ноутбук и открыл страницу с дневником актрисы:

«Что, собственно говоря, я вообще о ней знаю? С чего решил, что это и в самом деле таинственная незнакомка, а не прыщавый школьник, развлекающийся на досуге?»

Он пролистал дневник на несколько записей назад:

«Я сегодня ушла из театра. То есть мне пришлось уйти по собственному желанию, но в основном, конечно, по желанию худрука. Объяснил, что больше не может терпеть моих выходок. Вернулась домой. Слез не было. Думалось только о спасительной бутылочке, припрятанной в шкафу на случай жизненных разочарований. Сильно болели зубы, хотелось грызть ими дверной косяк. И заплакать. О вожделенные слезы, облегчающие душу, вымывающие боль… Я умею плакать только на заказ. Я, между прочим, представительница древней профессии шаманского толка – сколько чувств вам отвесить в граммах? И правильно, что не хоронили на кладбищах, а только за оградой, безымянных…»

«Итак, она актриса, это я знал и раньше. Актриса знаменитая, обеспеченная. Значит, наверняка хоть раз побывала у меня в руках. В прошлом у нее множество романов и два скоропостижных брака. Детей нет. Кто же? Кто?» – гадал Андрей.

«…Он нес меня на руках по темным коридорам больницы. Первая, вторая, третья – я считала ступеньки. О нет, я не была настолько немощна, чтобы не иметь возможности самостоятельно передвигаться… И раньше меня никто не носил на руках. Так не носил. Он нес меня в палату и крепко прижимал к себе, будто боялся уронить. Боялся, бедный, что разобьюсь вдребезги. Романтик. Такая редкость. Я не ожидала. Я даже испугалась. Меня, такую сильную духом, сильную, как самурай перед решающей битвой, – на руки?»

Его словно током ударило:

«Нес на руках… Нес по коридору… Не может быть, неужели Гордеева? Затеяла с ним виртуальную игру? Веселится, наблюдая за ним из своей анонимной засады? Она ведь знала, что не сможет прийти, я категорически запретил ей покидать сегодня клинику. Почему же не остановила, не прекратила эту дурацкую клоунаду одной фразой? Еще и извинилась за сегодняшний вечер… Развлекается… Или… – Андрей выключил компьютер и расплатился. – Что ж, она это или нет, я сейчас все равно не узнаю. Как бы там ни было, я уже включился в эту странную игру, а значит, придется идти до конца».

Утро пятницы было солнечным и теплым. В Москву на пару дней решило вернуться лето, будто специально выбрав момент, когда Донской собирался за город. Приехав в клинику, он отправился в палату Гордеевой. Женщина уже приготовилась к выписке: черная кожаная сумка, собранная, стояла у кровати, со стола исчез ноутбук, с тумбочки – расческа и упаковка влажных салфеток. Гордеева, в черных узких брюках и черной кашемировой водолазке, сидела у стола.

– Не терпится домой? Ну что ж, сейчас посмотрим… – Донской снял бинты, дотронулся указательным пальцем до еле заметного шва, и тут женщина вздрогнула и обхватила себя руками за плечи. – Больно?

– Нет, все хорошо. Просто что-то прохладно.

– Ну что ж, думаю, вас можно выписывать. – Он присел к столу, раскрыл карточку Гордеевой и неожиданно добавил: – Теперь уже все будет замечательно хорошо!

Женщина вдруг закашлялась. Он плеснул из графина воды в стакан и протянул ей. Она сделала несколько глотков, извинилась и отвернулась, убирая в сумочку какие-то вещи. Затем неожиданно спросила:

– Как ваша встреча? Вы вчера сказали, что предстоит что-то очень важное…

– Ах это… К сожалению, ничего не вышло. Наверное, это с самого начала была глупая идея. Ну вот… – Донской захлопнул карточку и поднялся. – Спускайтесь в приемный покой. До свидания, всего хорошего.

– Андрей Александрович, постойте!

«Нервничает? – Он вопросительно посмотрел на нее. – Боится, что после вчерашней неудачи я соскочу? Черт возьми, да точно это она!»

– Я… Я хотела узнать… Узнать насчет еще одной операции…

Андрей неожиданно рассердился:

«За кого она меня принимает? За послушную марионетку, которой можно вертеть как хочется? Почему не скажет просто, что это она переписывалась со мной? Зачем ищет новый предлог для встречи?»

– Конечно, – он изобразил на лице ласково-внимательное выражение. – Вас что-то еще не устраивает?

– Вот здесь, видите? – Гордеева провела пальцами под глазами. – Можно это как-то убрать? Приходится много плакать, издержки профессии.

– Значит, хотите еще что-то в себе… улучшить? – Андрей взял ее за подбородок и развернул лицо к свету. – Блефаропластика нижних век… Что ж, на первый взгляд операция вполне возможна. Зайдите в понедельник, назначим день. – Попрощавшись, он вышел из палаты.

Днем его снова вызвал к себе Петров. На этот раз в кабинете директора сидел Полянский. Оба они на разные лады пытались склонить Донского изменить решение касательно операции, он же был непреклонен. В конце концов стареющая звезда вышла из себя – Полянский буйствовал, визжал, грозился, нападал на Андрея с нелепыми обвинениями. Так что, когда удалось под благовидным предлогом сбежать из директорского кабинета, Донской мучился мигренью и думать не желал ни о каких играющих в таинственность актрисах. Тем более что вскоре появилась Валерия в кожаной куртке и темных очках вполлица.

– Я еще работаю. Ты слишком рано. – Он взял ее под локоть и настойчиво повел к маленькой двери в конце кабинета. Лера вошла в процедурную, тяжело опустила сумку на кушетку, скинула куртку и стала расстегивать молнию на платье.

– Ты чего?

– Ну я же должна переодеться. Чтобы «хвост» меня не узнал. – Она, извиваясь, вылезла из узкого платья, нагнулась и стала скатывать с ноги черный блестящий чулок.

– Угомонись! – Андрей услышал какое-то движение в кабинете и сделал шаг к двери, но не успел – в процедурную влетел Пашка.

– Андрей, что у нас в понедель… – Увидев полуголую Леру, он осекся: – Прошу прощения.

Валерия расхохоталась, Пашка пулей вылетел из процедурной, Андрей последовал за ним:

– Я тебе говорил между прочим, стучаться надо.

– Ну ты, брат, вообще… – буркнул Пашка и умчался.

В Москву возвращались вечером в воскресенье. Донской успел сто раз пожалеть о том, что поддался уговорам любовницы и согласился на поездку. Два дня в обществе Валерии не мог скрасить никакой волшебный секс. Мало того что она без умолку болтала, так еще в каждом встречном ей мерещился шпион, подосланный мужем, и Андрей в конце концов всерьез испугался за ее рассудок.

«Ее бы подлечить все-таки немного по части мозгов, – думал он, выруливая с загородного шоссе на МКАД. – А то, чего доброго, от какого-нибудь сильного переживания совсем слетит с катушек».

Высадив Леру, он отправился домой. Галина скупо поинтересовалась, как прошел симпозиум, недоверчиво выслушала его ответ и, поджав губы, удалилась в спальню, сообщив, что ужин ждет его на плите. В прихожей Катерина старательно красила губы перед зеркалом, собираясь на концерт какой-то рок-группы.

– Ты не слишком раскрасилась? – Донской чмокнул дочь в макушку. – Тебе этот цвет не очень идет.

Та, выскакивая за дверь, бросила:

– Тебе-то какое дело!

Донской долго пил чай. Он не хотел признаваться самому себе, что соскучился по запискам Nizы, не хотел думать о Гордеевой и специально медлил. Но вот Милорд, поворчав, отправился в спальню, на свое законное место в мягком кресле, а Донской прошел в кабинет.

Он включил только настольную лампу, высветившую желтый круг с пепельницей посередине. Экран компьютера таинственно мерцал, приглашая погрузиться в другую жизнь, где действуют совсем иные, отличные от устоявшихся законы и правила. Донской не читал газет, не смотрел сериалов, а книги разлюбил еще в детстве, так как считал, что никакая книга не будет интереснее настоящей жизни. Впервые за многие годы его заинтересовали чужая душа, чужие мысли, переживания, даже если они выдуманные.

«Вот вопрос: чем вызвана, к примеру, жестокость любящих, беспрестанно мучающих друг друга вспышками ревности, гнусными подозрениями, отвратительными уличениями и так далее, и тому подобное? Эгоизм ли это? Или присущая некоторым человеческим индивидам страсть к саморазрушению? «Цыганская страсть разлуки»! Я снова задалась этим вопросом, уже будучи давно взрослым человеком.

Еще вчера я договаривалась с дилером о личной для меня сборке «Мерседеса». «Мерседес», как первая любовь, никогда не ржавеет. Я считаю, гелентваген мне к лицу. Он мне идет, как Марлен Дитрих ее неизменный смокинг. Я сама на него заработала. Весьма возможно, что это не повод для гордости и даже попахивает претящим мне феминизмом. Особенно если учесть, что я не состоялась как жена, как мать, однако… Я отклонилась от темы.

Итак, о жестокости, друзья мои. О самом естественном, самом первородном человеческом проявлении. Совсем недавно я столкнулась с нею, и не где-нибудь, а в стенах дорогой респектабельной клиники. На следующий день после того, как лебезил передо мной представитель «Мерседеса», другой человек, врач той самой клиники, кинул мне не глядя: «Зайдите в понедельник!»

Мне стало обидно до слез. Зачем же так надменно, не поворачивая головы, словно я – не состоявшаяся личность, а некая бедная родственница, приехавшая погостить из Иркутска? Впрочем, я со своими родственниками так не разговариваю. Даже с бедными. А теперь этот человек отнял у меня надежду думать, что он добрый, великодушный, милосердный. Впрочем, его грубость по отношению ко мне была сродни детской жестокости. То есть он не был в ней виноват. В конце концов, даже самый лучший врач не в состоянии одарить участием и благородством всех своих пациентов. Не может же он каждый раз проникаться, выжимая душу насухо. «Зайдите в понедельник!» Милосердия, Господи, милосердия…»

Сомнений больше не было – это она, Нина Гордеева. Впечатленный открытием, Донской вскочил, залпом опрокинул полстакана коньяка и принялся мерить шагами комнату. Привлеченная шумом, в кабинет заглянула Галина, уже переодевшаяся ко сну в тонкую ночную рубашку.

– Ты что это? Неужели симпозиум так тебя удивил?

– А? Да, было много интересных докладчиков.

– Мм… Наверное, это один из них перепачкал всю твою рубашку губной помадой?

– Галя, ну что ты начинаешь, – раздраженно буркнул Андрей. – Что за манера выяснять отношения на ночь глядя.

– Я не собираюсь ничего выяснять, все давно уже выяснено. Просто мне кажется, нам с тобой лучше развестись. Катя уже взрослая, она поймет…

– О господи! – Донской подошел к бару и плеснул в стакан коньяка. – Это обязательно обсуждать сейчас? Честное слово, Галь, я очень устал!

Жена с сожалением посмотрела на него и, вздохнув, вышла из кабинета.

Донской не воспринял ее слова всерьез. За долгие годы брака она не раз заводила речь о разводе, устав от его вечной занятости, издерганности, сменяющихся пассий. Он давно уже сжился с легким чувством вины перед супругой. Впрочем, все можно объяснить: женился он молодым, ничего не знающим о жизни влюбленным болваном, а через полгода почувствовал первые приступы невыносимой скуки и отвращения к совместному быту. Только вот менять что-то было поздно – до Катькиного рождения оставалось меньше двух месяцев. С годами все как-то устоялось, Андрей не считал свой брак особенно неудачным и не горел желанием что-то менять.

«Ладно, завтра поговорю с женой, успокою ее, заставлю прогнать эти дурацкие мысли о разводе. Значит, Гордеева. Нина Гордеева…»

Наутро просматривая в Интернете новости прежде чем отправиться на работу, Донской обратил внимание на заголовок одной из статей: «Федор Полянский подает в суд на пластического хирурга». Андрей открыл полный текст статьи:

«Несколько дней назад в газете «Скандалы недели» появились фотографии знаменитого поп-исполнителя Федора Полянского, сделанные до и после пластической операции по подтяжке кожи лица. Фотографии были сняты в клинике «Галатея», в которую Полянский обращался в прошлом году. Кто опубликовал фотографии, доподлинно неизвестно, однако певец уверен, что к этому приложил руку оперировавший его пластический хирург Донской А. А.

«Поклонники были очень расстроены, когда увидели мое имя на страницах мерзкой газетенки, – заявил нашему корреспонденту Полянский. – А я сам… я настолько возмущен нечистоплотностью доктора. Ведь это нарушение врачебной тайны! Я глубоко переживаю эту ситуацию. Буквально не могу выступать. Надеюсь, кто-то ответит за мои испорченные нервы!»

По словам Полянского, его адвокаты уже обратились в суд с иском о возмещении морального ущерба. Реакцию оскандалившейся клиники нам узнать пока не удалось».

Донской хмыкнул, нашарил в кармане халата сигареты и отошел к окну.

«Война, значит. – Он щелкнул зажигалкой и выпустил в форточку колечко дыма. – До чего же все это глупо, противно! Что-то кому-то доказывать… И Петров снова будет выносить мне мозг».

Докурив, он постелил себе прямо здесь, в кабинете, на диване (слишком уж не хотелось сейчас продолжать разговор с женой). Донской ворочался с боку на бок, несколько раз открывал форточку, ходил в кухню пить воду. Заснул он только на рассвете.

Андрею приснилось, будто он вышел из клиники ранним утром. Он шел по городу, и не то тревога, не то грусть щемила сердце. Навстречу выехала поливальная машина, в водителе которой он с отвращением узнал девицу, чей нос ему пришлось корректировать дважды. Донской был отличным хирургом, но девушка достала его своими претензиями – требовала переделывать нос снова и снова и добилась-таки своего. Увидев ее за рулем оранжевого монстра, Донской поспешил спрятаться за колонну какого-то здания. Девица проехала – Андрей двинулся дальше. Его внимание привлек сторож, привалившийся к стене еще не открывшегося кафе. Под толстовкой у него Донской разглядел пятого размера бюст. Это тоже была частая его пациентка. Она хотела иметь грудь как у Мэрилин Монро, и, сколько Донской ни доказывал ей, что при росте в сто шестьдесят сантиметров такая грудь будет сгибать пополам тщедушное тельце, женщина стояла на своем.

Везде: в окне напротив, в проезжающей машине, в случайных прохожих – он узнавал бывших пациенток. Их бледные лица были суровы, а глаза с укором взирали на него: дескать, что же вы, Андрей Александрович, натворили, пошли против божественных заповедей, а вот и недовольные мы, и придется вам, Андрей Александрович, держать ответ за свои делишки… Донской заблудился в своем кошмаре и, когда увидел вход в подземку, обрадовался и побежал изо всех сил.

…Он успел вскочить в вагон, сел на освободившееся место и отдышался. Но, оглядевшись, ужаснулся: везде расположились его мучительницы, все, как одна, обритые наголо и похожие друг на друга. Донской вскочил и стал пробираться к выходу. Неожиданно двери раскрылись, и его выплюнуло из вагона. Андрей, холодея от ужаса, обнаружил, что стоит в середине огромной толпы одинаково лысых, с одинаково правильными чертами лица, с одинаково туго, до блеска, натянутой кожей женщин – своих бывших пациенток. Они подбирались к Донскому со всех сторон. Стало нечем дышать, и он что есть мочи крикнул:

– Что же вы это все делаете?

Но клоны безмолвно окружали его. Андрей упал, и до него дотронулись сотни рук, свет заслонили бритые головы. Он осознал свою смерть так пронзительно, так остро понял, что этот кошмар теперь навсегда с ним, что неожиданно проснулся и сел в постели. По лицу текли слезы.

«Как трудно быть богом, – с тоской подумал он. – Да что вы, Андрей Александрович, – тут же возразил он себе, – возомнили себя богом? Это же мракобесие чистой воды!»

Донской посмотрел на часы – без четверти восемь. Обрывки сна застряли в голове, мешали сосредоточиться, и встал он тяжело.

В клинику он приехал позже обычного. Стоянка была уже заставлена. Безуспешно потыкавшись в разные углы, Донской вышел из машины. Свежий воздух ударил в нос, и голова закружилась. Андрей на секунду прикрыл глаза, стараясь справиться с приступом тошноты от вчерашнего коньяка, и услышал вдруг:

– Андрей Александрович!

Он невольно дернулся, обернулся и увидел Нину Гордееву.

– Доброе утро! – весело поздоровалась она.

Нина стояла, прислонившись к капоту своего автомобиля. Легкий ветер трепал полы ее белого плаща, поигрывал завитками темных волос. Гордеева щурилась от солнца.

– Кого-то потеряли?

Он недовольно поморщился:

– Хочу позвать кого-нибудь, чтобы припарковали машину…

– Давайте я, – неожиданно предложила Нина.

– Вы?

Но она уже залезла на водительское место.

– Нина, бросьте!

– Андрей Александрович, отойдите от машины. – Она захлопнула дверь, лихо развернулась и, почти не маневрируя, припарковалась между двумя автомобилями. – Ап!

– Браво! – похвалил Донской.

Нина, усмехнувшись, отдала ему ключи и пошла рядом к зданию клиники.

– Нина, ну что мы как дети. Может быть, пора уже объясниться?

– Вы о чем? – Темные глаза смотрели на него тревожно и в то же время со скрытой надеждой.

И в ту же минуту откуда-то вынырнул Пашка и гаркнул:

– Здравствуйте! А вы снова к нам?

Нина растерянно взглянула на него, не узнавая, потом улыбнулась:

– Добрый день! Да, вернулась. У вас хорошо.

Пашка подхватил ее под руку, а Донской, раздосадованный сорвавшимся разговором, опередил их и быстро прошел к себе в кабинет.

Пашка же тараторил без умолку:

– Вы – моя любимая актриса. Я просто не поверил, когда увидел вас здесь. Ваш последний фильм – это просто что-то удивительное. Я чуть не плакал, вот честное слово! Когда вы в конце падаете на камни… И у вас такие глаза… И море шумит…

– Большое спасибо, – тепло сказала Нина. – Мне и в самом деле очень приятно!

– Но ведь это правда! А вы могли бы дать мне автограф? Я тогда всем буду хвастаться, что познакомился с вами.

Он расхохотался, довольный. Нина нахмурилась:

– Разве это не врачебная тайна, что я была здесь?

– О, конечно, я не стану говорить… Что вы! Разумеется, мы никогда про наших пациентов… Я скажу, что видел вас, видел… – Он замялся.

– Скажите, что я пригласила вас на съемочную площадку, – предложила Гордеева. – Хотите, приходите на самом деле, чтобы не пришлось врать.

– А что, можно? – Пашка не верил своему счастью.

– Ну конечно. Вот, скажем, послезавтра. Вы не дежурите? Вот и приходите, я закажу для вас пропуск. А теперь извините, мне пора на прием.

Она быстро пошла по коридору клиники. Пашка же так и остался стоять посреди приемного покоя.

В семь часов секретарша проводила в кабинет к Донскому Валерию.

– Зачем ты пришла? – спросил он.

– Фу, Андрюша, чего ты грубишь? Пришла, потому что соскучилась… – Валерия уселась на подлокотник кресла и принялась ерошить волосы Андрея. Донской неприязненно повел плечом. Теперь, когда все его мысли занимала Нина Гордеева, присутствие Леры раздражало.

– Послушай, здесь все-таки не дом свиданий, а клиника. У меня и так были неприятности после твоего последнего перформанса. Прошу тебя, прекрати являться сюда без предупреждения.

Валерия обиженно отстранилась:

– Ты злой! Ты очень злой сегодня, Андрей! Мне даже кажется, что ты больше меня не любишь.

Не отвечая, Донской принялся собирать бумаги в портфель.

– Так это правда? Ты разлюбил меня, да? Да?

– Мне казалось, о любви речь вообще не шла, – Андрей не мог больше сдерживаться. – Я давно хотел сказать тебе, что наши отношения пора прекратить. Ты сама жаловалась, что муж что-то подозревает, да и у меня… с женой неприятности.

– Это все отговорки. Ты подлая, жестокая сволочь!

Валерия хлопнулась в кресло и разразилась истерическими рыданиями. Пришлось вызывать медсестру, делать укол успокоительного, уговаривать, увещевать. Через час Донскому удалось-таки выдворить ее из своего кабинета. Валерия повисла у него на руке, он же, матерясь про себя, тащил ее через стоянку к припаркованной у ограды машине.

Неожиданно из стоявшего поодаль «Фиата» вышла Галина. За ее спиной маячила мрачная Катька.

– Я полагаю, это и есть твой симпозиум? – надменно осведомилась жена.

– Что ты здесь делаешь? – опешил Андрей.

– Мы сегодня договаривались все вместе поехать в театр. Впервые за последние пять лет. Но ты, разумеется, запамятовал. Конечно, ты ведь так занят. Тебе не до семьи.

Галина изо всех сил сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. Катерина констатировала:

– Да, папец, ты попал. Так тупо спалиться…

– Замолчи! – резко оборвал ее Андрей.

– Не затыкай ей рот! – взвилась Галя. – Ты хоть помнишь, когда в последний раз с ней разговаривал? Откуда девочке взять уважение к отцу, если ты не уважаешь ни себя, ни нас?

– Андрюша, это твоя жена? – очнулась вдруг от своего фенозепамового забытья Валерия. – Так вот она какая. Ты, – она неожиданно ткнула пальцем в Галину, – подлая циничная тварь! Ты вцепилась в него и давишь своей любовью и преданностью! Ты не даешь ему жить. Дышать! Оставь его в покое, он тебя не любит. Он любит меня!

– Что ты несешь?! – выдохнул Донской.

Скандал бушевал долго. Валерия рыдала и обличала. Галина напирала, гордая в своей поруганной супружеской добродетели. Хмурая Катька отпускала резонерские замечания. Наконец Донскому удалось вызвать для Валерии такси. Жена и дочь уехали сами. Андрей же, вернувшись в кабинет, растянулся на диване. О том, чтобы вернуться сейчас в семейное гнездо, и подумать было страшно.

В своем дневнике Nizа (или Нина, теперь у него почти не было сомнений) писала:

«Он стоял в бледных лучах сентябрьского солнца и улыбался. В обыкновенной одежде – совершенно мужском модном свитере, куртке, ботинках – он казался моложе, чем в своей профессиональной, в которой я привыкла его видеть».

На этом месте сердце Донского вдруг подпрыгнуло, стукнулось о грудную клетку и забилось где-то в горле. Он протянул руку к чашке с остывшим кофе, сделал большой глоток и перевел дыхание. Спину где-то между лопаток будто обожгло, как много лет назад в походе, когда они, студенты, веселясь, кидали друг другу за шиворот горячие картофелины. Он продолжил чтение.

«Вдруг еле заметная мысль мелькнула в моей голове, и остаток ее я все же успела схватить за хвост: когда-нибудь это закончится, как кончаются все отношения, в которых один дружит и нуждается, а другой, в связи с некоторыми обстоятельствами, позволяет с собой дружить и нуждаться. И тогда я останусь совсем одна, не будет больше этого чужого мужчины. Я скажу «конечно» на его «увидимся». И придется мне ехать домой, не разбирая дороги, а дома будут ждать тишина и покой – вечные постояльцы, выгнать которых не представляется возможным.

Уйдет он, растворится в толпе, как и многие другие, имен которых я уже не помню, да и так ли важны их имена… Он успел полностью занять душу, мысли, все существо. Наполнить собой вот такими же ничего не значащими взглядами, полуулыбками, движениями левой руки. Я успела прирасти к мужчине, у которого наверняка есть целая компания жен и детей. Мне стало не хватать общения с ним, а когда его не было – начинало трясти и лихорадить, как лихорадит наркомана в отсутствие дозы. Я попала в зависимость от его доброты, имеющей природную основу, не показную, настоящую, и уже ничего не могла с этим поделать. Я влюбилась в него как-то отстраненно, не плотски, а как именно, и самой неведомо, поскольку протянуть руку и дотронуться до его лица нельзя ни в коем случае – слишком страшно потерять его из-за какого-то нелепого прикосновения…

Когда он вот так стоял, улыбаясь и щурясь на солнце, хотелось смеяться и плакать одновременно, как, видимо, смеялась и плакала Офелия, еще не зная, что ждет ее впереди. Я не боялась быть смешной, страх затаился. Хотелось на миг стать маленькой девочкой, не ведающей печали. Захотелось стать женой и счастливой матерью семейства, чтобы всем вместе стоять возле нашей машины и улыбаться осеннему солнцу.

Лишь на долю секунды я представила себе все это, отчего лицо мое наверняка приняло еще более неприступный вид. Чужой мужчина что-то еще сказал и отвернулся, а я села в машину и почувствовала такое опустошение, как после только что случившейся разлуки с любимым сыном. Увы».

«Да что это со мной? История-то банальнее некуда, доктор и пациентка, – ругал себя Донской. – Чем она лучше обожательниц с форума клиники? – Однако словно какой-то неведомый яд проник вместе с этими записками в его кровь, и он не мог уже не думать о Нине: о ее внимательных и насмешливых черных глазах, о высоких скулах, о тяжелом шелке волос, скользивших по его плечу, когда он нес ее в палату, обо всем ее легком и гибком теле, о выступающих ключицах и нежных маленьких ступнях. – Она поняла уже, что я ее вычислил? Знает, что я это прочту? Может быть, для того и пишет, чтобы я понял и сделал первый шаг?»

Он заметался по кабинету.

Утро только начиналось, больничная парковка постепенно заполнялась автомобилями – вышел из своего массивного джипа Петров, лихо припарковалась у бордюра одна из пациенток.

Андрей в коридоре столкнулся с Пашкой и сразу обратил внимание на необычный для этого «спортсмена-комсомольца» бледный вид.

«Неужели наш передовик производства запил?» – подумал он.

– Ты что-то, брат, плохо выглядишь, – ехидно заметил он, копируя недавние Пашкины интонации. – Кабаки и бабы доведут до цугундера?

Пашка рассеянно взглянул на него и поспешил дальше. Андрей, уже не смеясь, догнал его и схватил за локоть.

– У тебя проблемы какие-то? Может, нужна помощь?

Пашка посмотрел себе под ноги и тихо произнес:

– Помощь не нужна. Все в порядке. Просто я, наверное, разведусь. Вот!

– Ты чего? – опешил Донской.

– Встретил другую женщину, – просто сказал Пашка.

– Встретил другую женщину? – повторил Андрей. – Другую женщину… Разве это причина, чтобы разводиться с женой после пятнадцати лет идеального брака?

– Что ты понимаешь? – взвился анестезиолог. – Это не просто женщина. Это Нина! Нина Гордеева… Ну помнишь, наша пациентка? Она пригласила меня на съемки, и я был вчера на «Мосфильме». И она сказала режиссеру, что я – ее будущий муж. Представляешь? Я и надеяться не мог на такое. Я просто попросил автограф, а она сама меня пригласила и потом сказала это… И тогда я понял… – Пашка зашептал трагически: – Она подала мне сигнал! Понимаешь? Ну не могла же она сказать: «Ты мне нравишься, я хочу за тебя замуж».

Донской с изумлением уставился на друга, пытаясь понять, не шутит ли тот. Но Пашка был, напротив, невероятно серьезен.

– И ты решил развестись с женой? Скорее всего, Гордеева пошутила. Это была шутка, понимаешь? Ну пригласил бы на свидание, если так на нее запал, ну переспал бы с ней… Но Вера-то тут при чем?

– Что ты несешь? – заорал вдруг Пашка и выставил вперед сжатые кулаки. Андрей невольно отшатнулся. – Переспал? Да как ты смеешь?

– О-о-о, брат, – протянул Донской, – тяжелый случай. Ну извини, извини, не ожидал. Все, забудь, проехали…

Он пошел по коридору, чувствуя, как в груди разливается злость.

«Вот, значит, что за игру она задумала. Решила поупражняться в кукловодстве на двух остолопах из клиники «Галатея». Стравить между собой старых приятелей и веселиться, наблюдая за их соперничеством. Довольно, ничего у вас не выйдет, Nizа или Нина, как вас там по-настоящему. Может, Пашка, наивная душа, и попался в ваши сети, но со мной этот номер не пройдет. Да чтоб я еще хоть слово прочитал в этом долбаном дневнике! Не дождетесь!»

Донской едва не налетел на Петрова. Алексей как-то суетливо сунул ему руку:

– А я как раз к тебе. Слышал уже? Полянский подал на тебя в суд. Я предупреждал. Не надо было становиться в позу…

– Черт, Леха, извини, ради бога, – искренне сказал Андрей. – Я надеюсь, это не грозит клинике большими убытками. Мне совсем не хотелось доставить тебе неприятности, но ты же знаешь, я объективно не мог ничего для него сделать…

– Андрюша, ты о чем? Ведь в суд-то подают не на клинику, а на тебя! – Петров развел руками.

– Ты решил свалить все на меня? – напрягся Донской.

– Ты сам решил свалить все на себя, братан! Я несколько раз пытался все замять, а ты строил из себя невесть что. Ты играешь в свои игры, изображаешь Печорина… А мне что прикажешь делать? Эта клиника – дело моей жизни. Здесь все… – он заметался по коридору, стуча кулаком по подоконнику, стенам, деревянным дверям, – все, понимаешь, сделано моим трудом. И я не собираюсь все это терять из-за твоих дешевых кривляний!

Донской смотрел на разбушевавшегося директора и ловил себя на мысли, что больше всего ему сейчас хочется схватить Петрова за плечи и хорошенько встряхнуть.

«Нельзя, – остановил он себя, – соблюдай субординацию, дружище! А то еще и этот на тебя в суд подаст».

Алексей скоро выдохся и сказал устало:

– Я пытался тебе помочь. Ты не захотел. Теперь уж разбирайся сам. Против тебя я ничего не имею, но и вмешиваться не буду. Если они пойдут войной против клиники, мне это слишком дорого встанет. Ты по-прежнему мой друг и коллега. Не держи на меня зла…

– О чем речь? – с чуть заметной иронией проговорил Донской. – Конечно! Друг, товарищ и брат!

Гордеева прибыла в клинику через несколько дней. Пашка ждал ее появления: несколько раз выбегал в холл, выглядывал в окно, в конце концов даже вышел на крыльцо. Здесь его и застал Донской, когда возвращался с обеда.

Андрей хмыкнул и собирался уже пройти мимо, как Пашка вдруг напрягся, вытянулся во весь рост и уставился куда-то. Донской обернулся и увидел, что во двор клиники въезжает серебристая иномарка. Андрей перевел взгляд на Пашку – щеки друга залились краской.

«Значит, все еще не выбросил из головы эту идиотскую затею. Ладно, по крайней мере над собой я издеваться не позволю».

Пашка, не обращая ни на кого внимания, поспешил навстречу Гордеевой. Нина улыбнулась, и он, окрыленный, тут же попытался подхватить ее под локоть.

– Добрый день, – увидев Донского, тепло поздоровалась актриса.

Андрей окинул ее оценивающим взглядом и с усмешкой кивнул. Гордеева вспыхнула – в глазах обида и недоумение.

– Проходите. – Донской открыл перед Ниной входную дверь. – Сейчас сестра проводит вас в палату, расскажет, что нужно сделать. Впрочем, вы ведь уже все знаете…

Она прошла в холл. Андрей двинулся следом. Сзади спешил Пашка. Он всеми силами старался привлечь внимание Гордеевой: забегал вперед и заглядывал ей в глаза.

Нина вошла в операционную, чуть зажмурилась от яркого света и остановилась в дверях, ожидая указаний. К ней тут же подскочил Пашка. Гордеева слегка поморщилась.

«Кажется, наш Ромео достал ее своими ужимками, – злорадно подумал Донской. – Ничего, пусть пожинает плоды своих интрижек».

Пашка помог Гордеевой взобраться на операционный стол и что-то забубнил ей в ухо. Андрея раздражала Пашкина суетливость. Он услышал, как Нина сказала мягко:

– Не беспокойтесь, пожалуйста, все в порядке.

Пашка закатал рукав ее темно-зеленой больничной рубахи и осторожно ввел иглу. Женщина погрузилась в глубокий сон. Донской подошел и начал маркером наносить на ее умиротворенном лице специальные отметки.

«Черт возьми, до чего же она красива, – неожиданно подумал он. – Черты лица тонкие, и кожа такая гладкая… И действительно, есть в ней что-то необычное, Пашка сразу это заметил».

Он взглянул на Пашку, стоявшего с другой стороны стола. Смешной щенячий задор исчез, лицо анестезиолога, наполовину скрытое маской, было серьезно и сосредоточенно.

«Он, конечно, профессионал, – не смог не отметить Донской. – Как будто отключает все лишнее на входе в операционную».

Андрей глубоко вдохнул:

– Скальпель!

Операция прошла быстро и без осложнений. Нину переложили на каталку и увезли.

Пашка ворвался в палату, где Нина Гордеева постепенно отходила от наркоза. В комнате было прохладно. Темные волосы Нины рассыпались по подушке, лицо бледное, черты чуть заострились, под глазами специальные склейки. Пашка придвинул стул к кровати, сел.

– Нина, – негромко произнес он, – Нина, вы хорошо себя чувствуете? Это я, Паша…

– Какой Паша? – слабым голосом произнесла женщина и попыталась приоткрыть глаза. – А, это вы…

– Нина, я хотел поговорить с вами утром, но Андрей Александрович помешал. И вот я теперь, пока здесь никого нет… Вы знаете, Нина… – Он помедлил, пытаясь унять взбесившееся сердце, и выдохнул: – Я ушел от жены!

Будто нарисованные брови Гордеевой сдвинулись к переносице.

– Мне очень жаль. Я могу вам чем-то помочь?

Пашка задохнулся от неожиданности. Несколько секунд он кашлял и неуклюже пытался ударить самого себя по спине.

– Выпейте воды, – посоветовала Нина. – Графин на тумбочке. Я очень вам сочувствую, не переживайте так, все уладится…

Пашка наконец выговорил сипло:

– То есть как? Как это – уладится?

– Я не совсем хорошо себя чувствую, наверное, наркоз еще действует… Я, может быть, что-то не так поняла? Вы объясните…

– Но как же, – забормотал Пашка, – ведь мы… ведь вы… вы же сами сказали: «Это мой будущий муж». А теперь…

– Я что-то ничего не понимаю. – Нина приложила тонкие пальцы к вискам и болезненно поморщилась. – Кто муж? Чей муж? У меня нет мужа…

– А у меня больше нет жены! – радостно объявил Пашка.

Ситуация казалась ему такой простой и понятной, что было удивительно, почему Нина не может вникнуть в его слова.

«Впрочем, это, наверное, послеоперационный шок», – успокоил он себя.

– Постойте, – нахмурилась Гордеева, – вы мне предложение делаете, что ли?

– Ну конечно, – закивал Пашка.

– О! – Нина села и попыталась нашарить ногами тапочки. – Благодарю. Это, конечно, очень лестно. И неожиданно… Но, думаю, вы погорячились. Вы меня совсем не знаете…

– Это неважно. Я люблю вас. Сразу выложил все жене и ждал только, когда вы приедете. У меня ведь нет вашего телефона.

– Паша, Паша, постойте… – Нина подняла руку. – Постойте! Все это не то, не нужно… Вы не так меня поняли. Прошу вас, помиритесь с женой. Господи, какой-то безумный сон…

– Но как же… – Пашка ошеломленно уставился на Нину. – Вы, может быть, не поняли?.. Я не шучу, я все это серьезно…

Нина закрыла лицо ладонями и проговорила глухо:

– Паша, я нехорошо себя чувствую. Прошу вас, уйдите, дайте мне отдохнуть. И простите меня…

Она легла и натянула на себя одеяло. Пашка несколько секунд смотрел на нее, бледную, измученную.

«Может, это еще не конец, – лихорадочно соображал он. – Может, я напугал ее? Она отдохнет, обдумает все и поймет… Не нужно на нее давить, пускай пройдет время».

Но в глубине души он понимал, что это именно конец, конец всем его надеждам. Ссутулившись, Пашка вышел из палаты.

«Где, где ты был, свет моей жизни, радость пробуждения и сладость полуденной дремы? – писала Нина. – Где ты был, когда я звала тебя, когда так остро нуждалась в твоей светлой всепоглощающей любви? Почему тебя не было со мной, когда больше всех желаний и просьб, больше исцеляющей молитвы ты был нужен мне, уже уставшей от жизненного пути? Почему не отзывался, когда губы, обездвиженные холодом, могли произнести только твое имя? Как мне найти тебя, моя боль, мои сон и явь, мои бесчисленные грезы и бесконечные сомнения? Не можешь ведь ты просто взять и уйти, исчезнуть, как будто тебя вовсе не было в моей жизни, оставить ледяной диск луны за окном и заставить меня последовать за тобой туда, где ты, по выверенному Млечному Пути? Где ты, где место рядом с тобой, я не могу понять, не могу отыскать это место в бесконечном и богоутвержденном мироздании…»

Андрею удалось побороть притяжение этого эмоционального отрывка, который он все-таки прочитал.

«Ведь знаешь, что все это – ловкая, продуманная до мелочей игра, а ведешься, как мальчишка. К черту! – думал он, лежа без сна на широкой кровати. Одеяло сбилось в ногах, подушка казалась слишком горячей. Андрей перевернул ее и несколько раз ударил кулаком, пытаясь взбить. – Ни одна женщина не заставит меня потерять сон. К черту!»

На следующее утро была назначена выписка Гордеевой. Андрей постучался в палату к актрисе и услышал ее звонкий голос:

– Войдите!

Нина стояла у зеркала и, подняв тонкие руки, закручивала темные волосы в тугой узел. Она обернулась к Донскому, и в зрачках ее дрогнул солнечный свет. Лицо было чистым и свежим, о перенесенной операции напоминали лишь небольшие лоскутки пластыря под глазами.

– Доброе утро. В этот раз я не доставлю вам хлопот, чувствую себя прекрасно.

– Вот и отлично, – ответил Донской.

Справившись с волосами, Нина подошла к нему. Он быстро осмотрел ее, стараясь подавить волнение, которое вызывал запах ее гладкой, нетронутой загаром кожи.

«Да, эта съест кого угодно и не подавится, – пытался он воскресить собственную ярость. – Серый волк в овечьей шкуре!»

– Нина, вам часто говорят, что вы очень красивая?

– Бывает… – пожала она плечами.

– Да, наверное, часто. Вот ведь даже доктора сходят по вас с ума. – Донской вытащил из кармана специально заготовленную фотографию. – Я хочу вам кое-что подарить. Возьмите это от меня на долгую память.

Со снимка на Нину смотрели улыбающиеся физиономии Пашки, Пашкиной жены и двух маленьких Пашкиных детей. На плечах у счастливого папаши висла Катька в костюме обезьянки.

– Чудесные детки. Но… Я не совсем поняла, вы хотите пригласить меня на Новый год?

– Ну что вы, как я смею? – расшаркался Донской. – Я думал, вам будет приятно смотреть на эту фотографию и понимать, что даже самого примерного семьянина вы можете заманить в свои сети.

– Андрей Александрович, вы неверно обо мне думаете.

– Я думаю о вас очень верно, – не успокаивался Донской. Обида за весь когда-либо обманутый мужской род заставляла его ерничать дальше. – Возьмите, вам пригодится очередной трофей, повесите на стену. Вы ведь за этим сюда пришли, для этого разыграли комедию? Вы еще в первый свой визит вычислили, что я случайно наткнулся на ваш анонимный дневник, и принялись писать откровенности. Рассчитали, что я заинтересуюсь, увлекусь, а сами заигрывали с Пашкой. Веселое было зрелище, а? Что молчите, Нина?

Он хотел засунуть снимок в карман пиджака Гордеевой. Она отступила, и рука Донского скользнула по ее телу.

Дверь позади скрипнула. Андрей резко обернулся и отступил от Нины. В дверях стоял Пашка, сжимавший обеими руками сверток с колбасой. Отлученный от семьи, он шел перекусить и, услышав шум в палате, решил узнать, в чем дело. Он растерянно переводил взгляд с Андрея на Нину и неслышно шевелил губами.

– Извините, – наконец выдавил Пашка, – я помешал…

– Павел, вы не так поняли, – шагнула к нему Нина.

– Извините, – повторил Пашка и вышел, тихо притворив за собой дверь.

«Говорил же ему, стучаться надо. Теперь черт-те что себе вообразит, влюбленный болван! С другой стороны, так даже лучше! Пускай наша фам фаталь ищет другую жертву», – подумал с досадой Андрей.

Он обернулся к Нине и посмотрел ей в глаза.

– Ты ничего не понял. Господи, до чего же ты глупый. Воображаешь себе какой-то немыслимый ад, не понимая, что он находится здесь. – Нина дотронулась пальцами до его лихорадочно горевшего лба.

Донской почувствовал вдруг, как волна желания накатывает на него, дурманя голову.

«Почему в самом деле я решил, что эта женщина – безжалостная хищница, которая так и норовит зажевать очередную дичь? А что, если… если она и в самом деле полюбила меня. Вот так, просто, после нескольких коротких встреч…»

Он схватил ее, привлек к себе. Рука Нины, прохладная, нежная, скользнула по его лицу, по набрякшим векам, по губам. Ничего больше не соображая, Андрей поцеловал ее в полураскрытые губы.

Ночь была необыкновенной, не похожей ни на какую другую. В квартире Нины, в просторной спальне, где занавески вздымались парусами, а на низком столике трепетали огоньки множества свечей, он ласкал ее гибкое податливое тело, снова и снова припадая к нежным губам, как к живительному источнику, чувствуя, как постепенно иссякает горечь, наполнявшая его душу, и остается лишь свежесть, искренность первого человека, ступившего на землю на шестой день сотворения мира. Она не просто обнимала его, она словно хотела впитать его всего каждой клеточкой своего естества, раскрывалась доверчиво и бесстрашно, в полной мере осознавая, что ничем теперь не защищена от его возможной грубости и предательства. Однако и помыслить сейчас о чем-то подобном он не мог, впервые добровольно смиряя себя, подчиняясь женщине, понимая, что только ей теперь посвящена будет вся его жизнь.

– Люблю тебя! Люблю! – хрипло шептал он, не отрывая губ от ее рта.

– И я. С самого начала. С первого дня, – вторила она, ловя его горячее дыхание.

Снова и снова схлестывались и распадались их тела, сплетались руки, путались волосы. И темные судороги, пронзавшие плоть, делали их еще ближе, хотя, казалось, ближе уже невозможно.

Он приехал домой под утро, открыл дверь своим ключом, не зная еще, что скажет Галине, осознавая лишь, что то, что произошло с ним ночью, не обычная ни к чему не обязывающая интрижка, никак не мешающая его многолетнему браку. Нужно будет объясниться, что-то решить, договориться о разводе.

«Да какая разница, потом, потом…»

Странная тишина поразила его. Пройдя по комнатам, он не обнаружил ни жены, ни дочери. И лишь найдя на письменном столе в кабинете записку от Галины, понял, что жена наконец ушла от него.

Андрей скомкал листок и плеснул в стакан виски. Все еще оглушенный этой волшебной ночью, он ничего не чувствовал: ни досады, ни облегчения. Казалось, все это: жена, дочь, работа, друзья – детали какого-то другого мира, в котором он пребывал раньше и из которого неожиданно вырвался. И его новая неведомая жизнь настолько разительно отличалась от былого, что он все еще не мог отдышаться, судорожно хватая воздух и ощущая жжение в легких.

В дверь позвонили. Андрей пошел открывать, не удивившись даже, что кто-то решил навестить его в семь утра. Возможно, в этой новой реальности такое было в порядке вещей. Он увидел Пашку, который стоял, прислонившись к дверному косяку и вжимая большой палец в кнопку звонка.

– Привет, – поздоровался Донской.

Пашка, отодвинув его, ввалился в квартиру, обдав Донского алкогольными парами. Андрей присвистнул. Пашка, пошатываясь, прошел в гостиную и остановился посреди комнаты.

– Ты что же это, друг, вытворяешь? – со смехом спросил Донской. – Напился как скотина…

Пашка вдруг обернулся и ткнул в Андрея указательным пальцем:

– Ты! Ты мне не друг! Я с негодяями не джу… не дурж…

– Вы что это, Павел, охренели совсем? – все еще не мог вникнуть в ситуацию Донской.

Пашка прошелся по комнате, оставляя на паркете мокрые следы.

«Где его носило-то? – удивился Андрей. – За город, что ли, ездил? Все ботинки в земле…»

– Я пришел, чтобы сказать тебе, что ты подлец. Но я на тебя не злюсь, нет. Много чести. Ты конченый человек, ты мертвый, ты ни во что не веришь и никого не любишь, не ув… – Он запнулся. – Не уважаешь!

– Погоди…

– Сейчас! Ты несчастный человек… Мне жаль тебя… Ты не можешь, не можешь ничего чувствовать, все тебе скучно, надоело, достало…

«Крепко заучил, – оценил Донской. – Почти не сбивается. Неужели на него так подействовало то, что он увидел? Или он все эти годы копил все это внутри?»

– Послушай… Если ты по поводу того, что видел сегодня в палате, то ты все не так понял. Я просто разговаривал с ней. Я не собирался… черт… – Андрей сбился, понимая, что не может сказать правду.

Пашка поморщился, как от зубной боли, и запустил пальцы в растрепанные волосы. Потом замахал руками, останавливая Донского, и продолжил свою речь с того момента, на котором прервал ее:

– Ты играешь людьми… Ты опыты ставишь, вивисектор! Но тебе недолго осталось… Когда-нибудь кто-то поступит так же и с тобой.

Заготовка, видимо, закончилась. Он мгновенно сник, вся его коренастая фигура обмякла. Он махнул рукой и пошел к двери.

– Стой! Я вызову тебе такси. Поезжай домой, Вера там наверняка с ума сходит.

– Оставь меня в покое! Что ты лезешь ко мне? Лезешь в мою жизнь? Интересно, да, как нормальные люди живут? Увлекательно? – И, театрально взмахнув руками, он выскочил из квартиры.

Сработал будильник, и Донской подскочил с дивана, где уснул уже утром, одетым. Часто моргая, он не понимал, отчего так светло и радостно у него на душе, но память вдруг высветила яркие буквы: Нина!

«Господи, неужели это в самом деле произошло со мной? Такое небывалое, незаслуженное счастье…»

Еще не успев принять душ, он схватил телефон и набрал номер Гордеевой. Механический голос сообщил, что абонент недоступен.

«Спит, наверное, а телефон отключила. Милая…» – улыбнулся Андрей, представив себе сомкнутые Нинины веки и тяжелые волосы, рассыпанные по подушке.

Решив, что созвонится с ней позже, он наскоро позавтракал и поехал в клинику. Там выяснилось, что Пашка, пропавший вчера посреди рабочего дня, сорвавший две операции и вызвавший бурю негодования Петрова, так и не появлялся. Вместо него пришел какой-то тощий мужик с лицом порочного подростка, облаченный в длинное черное пальто со стоячим воротником от Victor & Rolf. Донской столкнулся с ним в холле и с удивлением смотрел, как мистер Гламур по-хозяйски прошествовал в гардероб для сотрудников.

– Это наш новый анестезиолог, – сообщила гардеробщица Таня, провожая нового коллегу влюбленными глазами.

«Ого! Оперативно!» – оценил Донской и на всякий случай уточнил:

– А Павел Борисович как же?

– Не знаю, – равнодушно протянула Таня. – Директор сказал, что теперь он у нас будет…

Андрей рассеянно покивал.

«Вот так Петров, быстро он слил Пашку. Тоже, наверное, метался по кабинету и орал: «Здесь все сделано моими руками, я не могу терпеть убытки!»

Вспомнив свой разговор с директором, он машинально нашарил в кармане повестку в суд, недавно полученную по почте, вытащил и перечитал. До суда оставалась неделя.

Донской потер руками лоб:

«Надо что-то придумать… Обратиться к адвокату? Но все это такая ерунда, такая скука… Какой-то чужой человек будет выспрашивать о разговорах с Полянским, которые я давным-давно выбросил из головы. Ладно! К черту адвокатов! Сориентируюсь на месте. Надо, однако, все-таки узнать, что там с Пашкой».

Он решил подняться к Петрову и все выяснить. Увидев Донского, директор занервничал и принялся перебирать бумаги. Эту его уловку Андрей хорошо знал и, не обращая внимания, уселся в кресло напротив.

– Что это за Эдуард Леонидович трется у нас в клинике? А как же Пашка?

– Что – Пашка? – Петров стукнул кулаком по столу. – Твой драгоценный Пашка позвонил вчера и заявил, что работать у нас больше не намерен. Прямо так и сказал: больше туда ни ногой. И ему наплевать, что по ТК он должен предупредить меня за две недели как минимум.

– Когда он звонил? Вечером? Так он пьян был в лоскуты…

– Мне-то что? – заорал Петров. – У меня тут не благотворительное учреждение! Я нянчится ни с кем не буду! – Он перевел дух, снова пошелестел бумагами. – Иди, Андрей, иди работай. У меня дел по горло.

Донской молча пошел к выходу. В этот момент в кабинет заглянула секретарша Петрова:

– Алексей Степанович, вам Полянский звонит. По поводу вашей договоренности…

Андрей вопросительно повернулся к Петрову. Тот все так же сидел за столом и как загипнотизированный смотрел в лежавший перед ним чистый лист бумаги.

– Это что же получается? Что за договоренность такая? Ты ему заплатил? Или… – Донской даже растерялся от мгновенной догадки. – Или ты согласился подтвердить, что я брал фотографии из архива?

– Я ничего не знаю, не знаю… – замотал головой Петров. – Что ты себе вообразил… Иди работай. У меня дела…

– Что ж, счастливо! – Андрей вышел.

Он ворвался к себе, на ходу бросив секретарше:

– Меня нет!

Едва переводя дыхание от гнева, Донской сгреб в портфель все бумаги со стола. Но голова была удивительно ясной.

«Значит, продал меня? Коллега, друг, однокурсник… Продал! К чертовой матери, достало все! Пусть катятся: один – со своей дружбой, другой – со своей клиникой. У меня одно теперь осталось – Нина. Нина!»

Он снова набрал номер Гордеевой, однако аппарат все еще был выключен.

Погруженный в свои мысли, он не сразу услышал шум.

Дверь кабинета распахнулась, и влетела Валерия.

«Это уже слишком для меня сегодня», – ужаснулся Андрей.

Секретарша тянула девушку обратно в приемную, однако та грубо прошипела:

– Исчезни, дура! Я же говорила, я ЗНАЮ, что он здесь.

– Откуда такая осведомленность? – холодно поинтересовался Донской.

Он решил уже, если Валерия не уймется, вызвать охрану и выдворить ее. В конце концов, заботиться о клиентах «Галатеи» он больше не обязан.

– Я все про тебя знаю, все… Я знаю, во сколько ты ложишься и когда встаешь, что ты ешь на завтрак и что любишь в постели. Я ведь твоя любимая девочка, ты забыл? Твоя маленькая милая девочка… – Она сложила губы в обиженную гримаску и тут же истерически закричала: – А ты меня бросил. Предал! Ты был ночью у этой мерзкой бабы, Гордеевой. Я все знаю!

– Ты что, следила за мной? – Андрей сделал секретарше знак выйти.

– Следила. – Валерия кинулась к Донскому и схватила его за локоть. – Вот до чего ты меня довел! Я не могу без тебя… Я же люблю, люблю тебя. Я брежу тобой, как ты не понимаешь? Я должна знать, чем ты живешь…

– О боже! – Андрей отошел к окну.

Лил дождь, превращая золотой лиственный покров в темную гниль. Голые деревья стали похожи на рыбьи скелеты. Донской видел отраженную в стекле Валерию. Она оседлала стул и покачивалась взад-вперед, воображая, видимо, что выглядит эротично.

«Да она помешалась! Я же предвидел, что так будет», – подумал он.

– Дорогая, – осторожно начал Андрей. – Давно надо было тебе сказать… Ты не хочешь поговорить с психоаналитиком? Мне кажется, ты переутомилась, перенервничала. Подумай, я могу посоветовать хорошего специалиста…

– Ты что же, думаешь, я чокнутая? – Лера вскочила со стула и ринулась прямо на Андрея. Тот невольно поежился. – Пойми же, я люблю тебя. Я должна быть с тобой, должна…

– Но… Вспомни, я ведь женат, – мягко сказал Андрей.

– Ты меня не обманешь, – затрясла головой Валерия. – Она ушла от тебя, твоя ненаглядная Галина. Не удивляйся, я же говорила, что все про тебя знаю. Все! И твоя актрисулька тебя кинет. Уже кинула! Вся Москва знает, что у этой бляди роман с французским ресторатором. У них свадьба назначена на будущую весну. Но ты же у нас светской хроникой не интересуешься, вот и повелся как школьник.

– Благодарю за информацию, – с иронией сказал Донской и все же почувствовал неприятный холодок сомнения. – Я думаю, тебе пора.

– Нет! Не прогоняй меня… – Валерия ухватилась за лацканы его пиджака.

Она повалилась на стол, таща за собой Андрея, и он ощутил неестественную упругость ее грудей, подумав про себя: «Какая гадость!» Донской попытался высвободиться, но Валерия закинула на него ногу, юбка ее задралась, и Андрей увидел, что на женщине нет нижнего белья.

– Люба! Зовите охрану! – заорал он.

– Не надо охрану, – выла Валерия. – Ты же понял теперь, что она – ничтожество. Или ты не поверил мне? Проверь! Поезжай к ней! Она наверняка уже улетела во Францию хвастаться перед женихом твоей работой. Она недостойна тебя. А я… Я…

Влетели два охранника и, отцепив Валерию от Донского, потащили ее к выходу.

– Оставьте меня! Не трогайте! Андрей! Андрей, ты должен…

– Уходи! Уходи и не появляйся здесь больше. Я попрошу не впускать тебя.

– Пойми же, я богата, – не унималась она. – Я навсегда богата! Я могу сделать для тебя все! Верь мне… Она не стоит…

Уже из коридора она еще раз крикнула:

– Ты еще пожалеешь!

Воцарилась тишина. Донской посидел немного, приходя в себя, затем снял телефонную трубку:

– Алексей, я увольняюсь. Сейчас. Будь здоров.

Петров пытался что-то кричать, но Донской не стал слушать.

Такси примчало его к дому Гордеевой. Благообразный портье запомнил Андрея со вчерашнего вечера и пропустил. Донской бегом бросился к лифту: увидеть ее, прикоснуться к ней, чтобы убедиться, что вчерашняя ночь не сон, не мираж.

Чувствуя, как сердце глухо колотится в груди, он позвонил в дверь. Но на пороге появилась незнакомая немолодая женщина в тренировочном костюме.

– Здравствуйте, я к Нине…

– Вы Андрей Александрович, – кивнула женщина. – Нина Сергеевна говорила, что вы, наверное, зайдете. Я ее домработница Валя. Нины сейчас, к сожалению, нет, она утром улетела.

– В Париж? – глухо выговорил Донской.

– Да, в Париж, – заулыбалась Валя. – Значит, она все-таки успела вам позвонить. А не хотела тревожить вас слишком рано.

– Она… она просила мне что-нибудь передать? – Он чувствовал, как в груди разливается чугунная тяжесть.

– Просила извиниться… Она скоро вернется.

Такси все еще стояло во дворе.

– Теперь домой, – бросил Андрей, влезая на заднее сиденье. – И пусть все это провалится в тартарары!

Тело ломило от неудобной позы. Андрей пошевелился, попробовал вытянуть ноги, но, не найдя опоры, снова подобрал их под себя.

Донской открыл глаза. Оказалось, спал он на коротком кухонном диванчике. Было сильно накурено, на столе валялись бутылки, консервные банки и вилки.

Настенные часы показывали восемь. За окном было темно.

«Утро сейчас или вечер? – не мог понять Андрей. – И какой день недели? Сколько уже времени я не выходил из дома?»

Уволившись из клиники, Донской заперся дома. Несколько раз звонили в дверь: приходила Лера – умоляла впустить ее; приходил судебный пристав – сообщить, что, поскольку Андрей пропустил суд, заседание переносится на две недели. Он никому не открывал и никак не реагировал на голоса. Только один раз поговорил по телефону с Галиной: она сообщила, что подала на развод.

– Галя, неужели ничего не осталось? – спросил Донской. – После всех этих лет… Я виноват перед тобой, но… Скажи, ты и в самом деле все это время была несчастна со мной?

– Андрей, эти вопросы стоило бы задать мне на много лет раньше. Уже ничего не исправить, – устало отозвалась Галина.

– Дай мне по крайней мере поговорить с дочерью, – не сдавался Андрей. – Или ты запретишь ей со мной видеться?

– Конечно, нет, можешь встречаться с ней сколько угодно. Если только она сама захочет.

Трубку взяла Катерина:

– Ну конечно, папуля, я захочу с тобой встречаться. Ты, кстати, не мог бы дать мне двести баксов, мне так понравилась одна курточка в Mango…

Больше Донской на звонки не отвечал.

От Нины не было никаких известий. Да Андрей уже и не надеялся услышать что-то о ней.

Он тяжело поднялся, открыл балконную дверь. Повеяло холодом, у Донского закружилась голова. Он постоял немного, привыкая к свежему воздуху.

Сыпался мелкий снег. «Зима», – написал Андрей на перилах и подышал на замерзший палец.

Мобильный зазвонил неожиданно, Донской даже вздрогнул и не поверил своим глазам, увидев номер Нины:

– Алло!

– Андрей, здравствуй! Я только что прилетела. Алло! Ты меня слышишь?

– Слышу, – отозвался он, с удивлением отмечая, какую боль вызывает внутри этот чистый глубокий голос. – Очень рад за тебя.

– Ты какой-то странный… Что-то случилось? Ты обиделся, что я улетела без предупреждения? Но у меня был уже билет, я не могла отменить поездку. И не успела тебе сказать…

– Нет, что ты, я страшно рад за тебя. Как будущий муж? Он ведь, кажется, владеет ресторанами? Не боишься потерять форму с таким-то семейным бизнесом? Впрочем, если решишься на липосакцию, я тебе скидку сделаю по старой дружбе, – едко говорил он.

– Ты знаешь… – протянула Нина.

– Твоя личная жизнь принадлежит народу. Ты этого не учла, дорогая, когда планировала свою маленькую победоносную авантюру. Ну да ладно, какая разница. Желаю вам с женихом – извини, не имею чести знать его имени – большого человеческого счастья.

– Андрей, погоди, – перебила Нина. – Нет никакого жениха. Больше нет. Я летала во Францию, чтобы разорвать отношения с ним. Но пришлось задержаться, у нас были кое-какие общие дела. Теперь все, его нет больше в моей жизни. Никого нет. Только ты!

Он молчал. Смотрел на скапливающуюся у балконной двери горку снега и не мог выговорить ни слова.

– Андрей, мне очень нужно тебя увидеть. Давай встретимся сегодня! В десять часов на Крымском мосту, ты сможешь? Я буду там поблизости в офисе одного кинопродюсера и освобожусь как раз к десяти. Приедешь?

– Да, – неслушающимся голосом произнес он. – Да, Нина, я буду. Сегодня в десять!

Донской гнал по ярко освещенному огнями проспекту в сторону Крымского моста. Волосы были еще влажными после душа, врывающийся в приоткрытое окно ветер приятно щекотал гладко выбритое лицо. Впервые за последние дни Андрей чувствовал волю к жизни.

Он нетерпеливо поглядывая на часы. Как назло, несмотря на поздний час, движение было оживленным. Да еще какой-то тонированный джип буквально приклеился к заднему бамперу, и Донской несколько раз мигнул ему фарами. На Крымском Валу машины встали мертво. Видимо, впереди была авария. Ну кто мог предположить такое? Андрей с глухим стоном уронил голову на руки. Прошло несколько минут – пробка не двигалась. Лишь промчалась по встречной полосе патрульная машина ГИБДД. Донской вырубил зажигание, включил аварийные сигналы и выскочил из машины.

– Эй, куда? – заорали сзади. – Ты что, чувак, офигел? Мы-то как проедем?

Андрей бежал в сторону Крымского моста. Было жарко. Он распахнул пальто и старался дышать как можно глубже. Из машин на него смотрели разные люди: кто-то усмехался, кто-то крутил пальцем у виска.

Наконец Андрей добежал до ведущих на мост ступенек и стал быстро подниматься. Дыхание сбилось, ботинки скользили… Он на секунду потерял равновесие, ухватился рукой за перила и выругался.

«Не хватало еще свернуть шею, – подумал Андрей. – За десять шагов до назначенного места!»

Сзади ему почудилось какое-то движение. Донской резко обернулся, но за ним никто не шел, только промелькнул у подножия лестницы белый плащ.

«Она? Тоже опаздывает? – насторожился он. – Нет, случайный прохожий».

Андрей поднялся на мост и, осматриваясь по сторонам, двинулся к середине. На громоздкие цепи, соединявшие пилоны моста, налипал снег. Впереди возвышался памятник Петру Первому, едва различимый в снежной полутьме. По берегам уже покрывшейся тонким льдом реки светились разноцветными окнами дома. Андрей не мог отделаться от ощущения, что все вокруг было ненастоящим, бутафорским. Дрожавшие во влажном воздухе огни, тревожные гудки машин, его одинокая фигура на фоне светлых конструкций моста – все это напоминало финальные кадры какого-нибудь голливудского фильма. Вот сейчас он сделает шаг – темнота расступится, и перед ним возникнет любимая женщина…

Донской увидел серебристую иномарку. Он еще не мог разглядеть номер, но автомобиль показался ему знакомым. Он прибавил шагу:

«Это она! Уже ждет. Сейчас я ее увижу!»

Андрею казалось, что все его движения слишком плавны, как в замедленной съемке: он делает шаг, поднимает над головой руку, машет, дверь машины открывается, он видит ступивший на асфальт женский сапог.

– Андрей! – послышался высокий срывающийся голос сзади.

Донской обернулся. В нескольких шагах от него стояло некое существо, завернутое в белый плащ. Голова существа была гладко выбрита и бликовала в неярком свете уличного фонаря. На бледном лице огненно-красным пятном выделялись неестественно выпуклые губы. Руки что-то судорожно сжимали под плащом.

«Господи, как в моем кошмаре!» – отшатнулся Андрей.

– Что же ты, Андрюша? Думал избавиться от меня? Я же говорила, я всегда буду с тобой, а ты не верил… – слезливо произнес отвратительный призрак и шагнул к Донскому.

Андрей смог разглядеть реальные, хоть и искаженные до неузнаваемости черты Валерии. Ее воспаленные глаза лихорадночно бегали, губы растягивались в клоунской улыбке, тело сотрясал озноб.

«Вот оно! – осознал Андрей. – Она помешалась, я ведь знал, что так будет».

– Я любила тебя, – произнесла Валерия, вскидывая руку.

И он увидел направленный на него пистолет.

– Что ты… – начал Донской.

– Прощай, – улыбнувшись светло сказала Валерия и нажала на курок.

Андрей судорожно прижал руку к груди и с недоумением смотрел на сочившуюся сквозь пальцы темную жидкость. Он видел еще, как победно рассмеялась Валерия и, покачиваясь, пошла прочь, сверкая лысым черепом. Фонарь над головой мигнул и поплыл куда-то вбок и вверх. Донской ощутил спиной твердую, неровную поверхность асфальта, зачерпнул пальцами горсть окрасившегося в багровый цвет снега.

«Вот и все, – подумал он с непонятным облегчением. – Вот и конец. Я прожил такую интересную жизнь, и почему ее должен оборвать какой-то безумный призрак? Господи, как нелепо!»

Он успел увидеть, как выскочила из серебристой иномарки Нина Гордеева, как подбежала к нему и опустилась на колени. А потом наступила чернота.

И снилась бесконечная ширь серебряного моря. Андрей шел по кромке прибоя, омывавшего прохладной волной его босые ступни. Красное солнце медленно опускалось в жемчужную воду, и небо постепенно окрашивалось в темные тона.

– Где я? – спросил Андрей, и вопрос его на разные лады повторило эхо.

Он обернулся и увидел голые островерхие скалы. Все вокруг было словно припорошено слоем вековой пыли или пепла.

– Я умер? – снова крикнул Андрей в пустоту.

– Умер, умер, умер… – засмеялось эхо.

«Господи, мука какая!» – подумал он и осознал, что все позади, все прошло. Закончилась его жизнь, как казалось теперь, такая бессмысленная… Он знал, что проиграл. Но знание это не потревожило его души. Он уходил, оставляя позади женщин, которых никогда не любил; бесчисленных пациентов, которые всегда чего-то хотели от него; не понимая, что доктор смертельно устал.

«Все кончено, кончено. Господи, не оставь меня!» – мелькало в его угасающем сознании.

Где-то там, вдали, ждали дивные сады, извечная тишина и покой. И женщины… Совсем других женщин увидит он – первозданно красивых, бесконечно добрых. Он был готов. Только одно не давало освободиться – нелепая мысль, что здесь кто-то держит его. Кто-то упрямо цепляется за его проткнутую капельницей руку, не дает попрощаться, тянет назад. Тот, кто любит его безмерно, кто-то, возможно, самый главный, готовый слиться с ним плотью и кровью.

Стараясь освободиться от сковывающих его пут, Донской разбежался и прыгнул в воду, ласково принявшую его усталое тело. Он быстро поплыл к горизонту, туда, где тонул в волнах алый диск солнца. Он не знал, куда и зачем плывет, но почему-то понял, что нужно грести изо всех сил, не останавливаясь и не отдыхая. Воздух вокруг был спокоен и недвижим, море тихо плескалось. Обернувшись, Андрей осознал, что и на метр не удалился от берега.

Он заработал руками сильнее, но через несколько минут понял, что это бесполезно. Тем временем солнце уже утонуло в водной глади, и наступила полная темнота.

– Эй! – позвал Донской. – Эй, кто-нибудь!

Ответа не было. Над морем медленно всходила бледно-желтая луна. Она поднялась над водной гладью и ослепила Донского. Он поморгал и увидел, что плывет по сверкающей лунной дорожке. Луна манила к себе, Андрей поплыл быстрее и через некоторое время почувствовал, что воды вокруг нет. Море осталось далеко внизу, он же медленно летел вверх. Луна все ближе и ближе – глаза слезились от яркого света, и он почувствовал, что плачет. Андрей сделал последний рывок и ощутил, как его ладони коснулась нежная тонкая рука.

С немыслимой силой она потянула его за собой, и он босыми ногами наступил на раскаленный песок. Вокруг простиралась безжизненная пустыня, окутанная изумрудным маревом. Все тело прониклось иссушающей жаждой. В лицо дохнуло жаром. Какая-то женщина, облаченная в развевающиеся на горячем ветру светлые одежды, вела его за руку. Боль во всем теле нарастала. Хотелось вырваться из жаркого морока и вернуться в прохладные волны, но женщина крепко держала его.

– Нина! – позвал он. – Нина!

И знакомый мягкий грудной голос неожиданно отозвался:

– Я здесь, здесь…

Донской услышал, как запищало над ухом. Этот нарастающий звук выворачивал все нутро наизнанку. Что-то толкнуло Андрея изнутри, он с хрипом вдохнул, ощутив жгучую боль в груди, и открыл глаза.

Он увидел склонившуюся над ним Нину Гордееву. Встретившись с ним взглядом, она вздрогнула. И заплакала.

Охота

В тесной темной прихожей старого кирпичного дома в одном из отдаленных районов Москвы пахло пудрой и лаком для волос. На полу под вешалкой, нагруженной ворохом доисторических драповых пальто, дремала кавказская овчарка, при каждом шорохе лениво приоткрывая один глаз. Слышно было, как на лестничной площадке устало бухает дверью древний лифт, тяжело спускаясь в затянутую сеткой шахту.

Женя Мальцева, стройная миловидная брюнетка двадцати шести лет, выскочила из комнаты в черных чулках и кружевной комбинации и стремглав бросилась к зеркалу, на ходу накручивая локон на щипцы для завивки. Шнур от щипцов волочился за ней по полу, и овчарка вальяжно проследила за ним взглядом.

Повертевшись перед зеркалом, Женя вдруг огорченно пискнула и, задрав ногу, придирчиво оглядела поехавший чулок. Удивительное невезение! Это ведь последняя пара. И надо же – именно сегодня, сейчас, когда она и так уже опаздывает на важную встречу.

– Что случилось? – Из комнаты высунулся острый, увенчанный очками в тонкой металлической оправе нос Жениной матери Аллы Ивановны. – Чулок? Это ничего, это мы сейчас…

Она опустилась на корточки перед Женей и принялась старательно замазывать дырку лаком для ногтей.

– Ну мам, – недовольно протянула Женя. – Теперь он приклеился, как я его снимать буду?

– А зачем тебе его снимать? – вскинулась Алла Ивановна.

Тощая грудь ее под пожелтевшим кружевом блузки возмущенно вздымалась. Заслуженная деятельница культуры (попросту говоря, учительница музыки в соседней музшколе) готовилась произнести прочувствованную речь. Женя в предвкушении устало закатила глаза.

– Помнишь, как у классика? – вещала тем временем мамочка. – «Умри, но не давай поцелуя без любви!» Между прочим, прекрасное правило. И действенное! А на тех, кто чулки на первом свидании снимает, никогда никто не женится. А я так мечтаю, чтобы ты нашла хорошую партию… Ты ведь понимаешь, мы – люди искусства, поэтические натуры… Нам просто необходима поддержка разумного, практичного человека…

Женя, стараясь не обращать внимания на материнские причитания, сосредоточенно красила ресницы. Мать и бабка прямо-таки спали и видели, как бы поскорее выдать единственную наследницу семейной благородной бедности замуж. Да не за кого-нибудь, а за «разумного, практичного человека», который и о семье молодой супруги сможет позаботиться.

Каждый появлявшийся на Женином горизонте мужчина подвергался строгому досмотру и контролю со стороны женсовета, и на свидание с одобренным кавалером ее собирали впоследствии всем семейством.

До сих пор, правда, ни один из ее романов так и не увенчался успехом, и место жениха все еще было вакантно, но мать с бабкой не теряли присутствия духа. Вот и на сегодняшнее свидание с Антоном возлагались большие надежды. Правда, этого претендента бдительные родственницы еще не видели, впрочем, как и сама Женя, но на сайте знакомств, где и состоялась их виртуальная встреча, Антон так убедительно расписывал подробности своего семейного бизнеса и размещал фотографии с таких знаменитых мировых курортов, что женсовет в виде исключения одобрил его заочно.

Алла Ивановна ловко орудовала щипцами, превращая Женины растрепанные каштановые волосы в аккуратные локоны, не переставая мечтать о красивой жизни, которую могло бы обеспечить семье Женино замужество:

– Было бы так чудесно, если бы ты поехала в Париж в свадебное путешествие… Ах, Франция, Париж… Эти тихие улочки, эта музыка повсюду… Я могла бы поехать с вами, я бы все вам там показала… Три года назад, когда я возила своих учеников во Францию…

В прихожую, мусоля вечную папиросу, притопала тяжелая артиллерия в виде суровой Жениной бабки, сорок лет отслужившей заместителем заведующей отделом Елисеевского гастронома. Продовольственная каторга закалила бабкин характер до состояния дамасской стали. Несгибаемая бодрая старуха, вышибленная на пенсию более молодыми и оборотистыми коллегами, весь свой командный пыл перенесла на трепетавшую перед ней дочь и безалаберную внучку, искренне полагая, что без ее ценных указаний обе «дурынды» пропадут.

– Распелись тут: Париж, узкие улочки… Что одна, что вторая… Интеллигенция! Домом никто заниматься не хочет! Все думаете, я вас тянуть буду? – загремела бабуля.

Овчарка, пробудившись наконец от ленивой полудремы, заворочалась в своем углу и осторожно ухватила зубами черную Женину туфельку. Девушка, смеясь, потрепала собаку по морде:

– Что, зверюга, и ты хочешь меня замуж сплавить?

– А что ты думаешь? У нее тоже губа не дура, телятинку парную жрать любит… Уж пора бы и тебе о нас позаботиться. Двадцать шесть лет – дурында вымахала, каланча. А замуж все не берет никто. И сама тоже ни то ни се. В актрисы пошла… А что актрисы? Одни бляди, прости господи… Шла бы по торговой, как я. Еще знакомые остались, не все поумирали, слава богу, уж пристроили бы на теплое место тетеху…

Продолжая распекать дочь и внучку, «захребетниц бесстыжих», бабка прошествовала на кухню и взревела оттуда:

– Кто поставил утюг на блюдо с холодцом?

Женя, взвизгнув, метнулась за ней и вернулась уже в коротком шелковом платье. Алла Ивановна, залюбовавшись дочерью, прошептала:

– Шарман!

Женя, критически оглядев себя в зеркало, удовлетворенно кивнула:

– Да… шикарная женщина. Мечта олигарха. Последняя надежда благородного семейства. Что б вы без меня делали, сиротинушки… А, Пенелопа? – Наклонившись, она чмокнула овчарку в нос.

Затем, покрутив в руках подсунутую собакой туфельку, отбросила ее в сторону. Нет, в этих определенно нельзя идти – сбитые набойки, потертые носы… Женишок-то сразу раскусит, что она нищая охотница за чужими капиталами. Нет, так дела не делаются. Нужно изобразить успешную звезду, почти что оскароносную актрису, по которой давно плачет Голливуд. Тогда Буратино только счастлив будет, что такая важная персона обратила на него внимание, и все свои миллионы сам принесет, в зубах. Потом-то, конечно, выяснится, что никакая она не звезда, а так, второсортная актриса заштатного московского театрика, ютящаяся с мамой и бабкой в крохотной двушке на окраине… Но, если хорошо постараться, выяснится это уже после свадьбы.

Порывшись в шкафу, Женя извлекла на свет божий высоченные белые сапоги на невообразимых шпильках. Она угрохала на них всю зарплату с гастрольными, да еще у Ленки-костюмерши занимать пришлось, до сих пор не расплатилась.

– Ты с ума сошла? – охнула мать. – Там же 27 градусов жары!

– А что делать? Другой приличной обуви у меня нет! – Она в последний раз кинула взгляд в зеркало. – Ну, Пенелопа, пожелай Каа доброй охоты!

Женя специально вышла из метро на одну остановку раньше и теперь, то и дело осторожно, чтобы не повредить макияж, промакивая лицо бумажной салфеткой, ковыляла к ресторану, где назначена судьбоносная встреча. Ноги в проклятых сапогах начали плавиться.

«Боже мой, до чего же жарко! Судьба начинающей охотницы за сладкой жизнью, оказывается, тяжела и полна лишений. А что делать? Ждать годами мечтательного и бескорыстного юного принца? Так и состариться недолго. Нет, вообще-то мечтательных принцев полно, только каждый при ближайшем рассмотрении оказывается любителем усесться принцессе на шею – я творческая личность, я не могу вкалывать на тупой работе за три копейки, я не виноват, что мой талант не находит достойного применения. Хватит с меня этих самовлюбленных мальчиков. Не очень-то хочется тащить на себе мать, бабку да еще и никчемного принца… Фу, наконец пришла. Итак, состояние полной боевой готовности – локоны взбиты, губы подкрашены, верхняя пуговка расстегнута. Вперед!»

Войдя в полутемный кондиционированный зал, Женя с наслаждением вдохнула прохладный воздух и огляделась.

«Может, вон тот загорелый блондин в светлом костюме? Симпатичный… Хотя совсем не похож».

Широко улыбаясь, она неспешно направилась к дальнему столику, когда вдруг ее окликнули:

– Евгения?

Она увидела поднимающегося ей навстречу невысокого паренька. Его вид слегка разочаровал Женю: ну что это за олигарх – ни властной внешности, ни внушительной фигуры, ни даже костюма.

«Обыкновенный парень, и довольно молодой для таких-то капиталов. Впрочем, часы дорогие, в уголке рта пузатая сигара, так что, может, и олигарх. Кто знает, как они на самом деле выглядят, эти олигархи? Может, в этом-то все и дело – неброский шик, скромное обаяние больших денег… Уолл-стрит, так сказать…»

Парень тем временем с томным видом припал губами к ее руке:

– Антон. Антон Спиричев. Для вас просто Тони.

– Может быть, Тоша? Более непринужденно… – Она старательно хлопала ресницами. – А я, как вы уже догадались, Женя.

К столику уже спешил сомелье, и Женя, быстро перебрав в памяти тщательно изученные перед свиданием заметки светской хроники, сделала заказ:

– Бокал розового вина. За знакомство!

– Разрешите посоветовать «Шато Перусь» урожая 1985 года. – Женя слушала непонятные слова сомелье с таким наслаждением, словно внимала поэзии Серебряного века. – Незабываемый изысканный аромат виноградной лозы, прогретой лучами средиземноморского солнца…

Тоша, кажется, не на шутку распаленный ее вниманием, прервал официанта и по-купечески махнул рукой.

– Да что там, неси сразу бутылку, – с вызовом бросил он удивленно покосившемуся на него сомелье: – У нас с деньгами проблем нет! Или у тебя, брат, другое мнение? – А затем, обернувшись к Жене, вкрадчиво добавил: – Вы не против?

– О, я, право, не знаю… Так жарко… – манерно пожав плечами, Женя скомандовала: – Две бутылки!

Вино действительно оказалось волшебным – помогло разрядить обстановку. Через полчаса Тоша уже рассказывал девушке, как верному другу, о том, какие испытания выпали на его долю в тяжкие годы юности.

– Начинает темнеть. А «духи» ползут, за склоном прячутся. Я пацанам своим говорю: «Не подкачаете, братцы?» А они: «Не беспокойтесь, товарищ подполковник». И по команде прицельным огнем… дррррр… А ля гер ком, а ля гер, как говорится. Я, между прочим, ранение имею! – С важным видом он продемонстрировал Жене короткий шрам, подозрительно напоминавший след после удаления аппендикса.

«Господи, что он несет? – стучало в Жениной приятно уплывающей куда-то голове. – Какой Афган? Ему лет двадцать восемь, ну тридцать. В детском саду он, что ли, батальоном командовал?»

Однако на всякий случай она в нужных местах испуганно вскрикивала, прижимала ладонь к груди и восторженно кивала.

– А свой банк вы уже потом открыли? – все-таки поинтересовалась она.

И Тоша, значительно поиграв бровями, заверил:

– Конечно. С моим фронтовым прошлым волчьи законы российского бизнеса мне нипочем. Так что теперь я настоящий олигарх-лайт. Тем более в Нью-Йорке учился. А там так: если тебя не съели, значит, просто не успели…

Впечатленная Тошиным послужным списком, Женя как бы случайно задела ногой его колено. И тут же со всей искренностью разразилась ответной речью:

– Ах, Тоша, если бы вы знали, как я вам завидую. У вас такая интересная жизнь… А у меня… Постоянные съемки, фотосессии, интервью… города, аэропорты… Будто застряла в какой-то безумной матрице.

Тоша осоловело кивал:

– В матрице… Ага, ну как же… В матрице… Однако!

Женю несло, роль утомленной славой кинозвезды пришлась ей по вкусу:

– А вокруг одни застывшие маски, придуманные эмоции… Совсем нет времени на живое человеческое общение, на духовную близость…

Тоша, впервые за последние двадцать минут уловив, о чем идет речь, вскинулся:

– Нет времени на близость? Да что вы говорите?

Женя продолжала вещать что-то уже совсем несусветное о том, как ей звонили из «Уорнер Бразерс», приглашали на главную роль в новый блокбастер, а она отказалась, так как не все в этой жизни измеряется деньгами, а ее талант достоин лучшего применения, чем второсортная американская стрелялка. Она уже и сама чувствовала, что перегнула палку, что ложь ее очевидна и по-детски глупа, но Тоша так внимательно ее слушал, так серьезно кивал… Фантазия несла ее дальше и дальше. Неизвестно, до чего бы Женя в конце концов договорилась, возможно, приписала бы себе парочку оскаровских статуэток, однако поток ее красноречия был прерван официантом, услужливо подсунувшим Тоше счет.

Олигарх-лайт заглянул в темно-синюю папку и побагровел.

– Прогретая лучами средиземноморского солнца… М-да… – пробормотал он себе под нос, однако довольно уверенно протянул официанту кредитку.

Женя же, отметив про себя этот его жест, решила, что все в порядке, должно быть, ее кавалер просто бережлив, что, в общем, для семейной жизни не так уж плохо.

Распрощаться с Тошей Женя решила у выхода из заведения, наотрез отказавшись от предложения подвезти ее до дома. Антон важно продемонстрировал ей блестящий «Мерседес», на заднем сиденье которого сидела обалдевшая от жары и одиночества толстая австралийская крольчиха.

– А это моя Дольюшка, прошу любить и жаловать – Дольча. – Тоша выволок ее из машины и сунул Жене.

Девушка опасливо подхватила увесистое животное, не забыв, однако, восхищенно пискнуть.

– М-да, в честь модельера назвал, приятеля моего, – пояснил Тоша. – Это, кстати, как раз его подарок, Стефано. Презентовал мне, когда я у него на вилле гостил.

– Какая прелесть, – улыбнулась Женя, осторожно потеребив кроличьи длинные уши. – Ну до свидания, Тоша. Буду с нетерпением ждать нашей новой встречи.

Когда новенький «Мерседес» рванул с места, увозя олигарха-лайт и его откормленную любимицу, Женя, юркнув в ближайшую подворотню, вытащила из сумки старые вьетнамки и с облегчением переобулась, заботливо завернув драгоценные сапоги в пакет. Затем опустилась на край тротуара, закурила и объявила самой себе, что начало охоты, можно считать, прошло успешно, зверь, несомненно, заглотил приманку, а дальнейшее будет зависеть уже от ее ловкости и проворства.

* * *

Увидев, что Женя скрылась за поворотом, Антон Спиричев с облегчением выдохнул и откинулся на прохладную спинку кожаного сиденья «Мерседеса»: «Мать твою, ну и перенервничал. Чуть не засыпался. Думал, на свидание придет обычная симпатичная телка, студентка там какая-нибудь, а оказалась такая шикарная красотка, знаменитая актриса, наверняка денег куры не клюют. Если бы начала спрашивать про банк, точно спалился бы, пришлось сразу запудрить ей мозги папашиными историями про Афган».

Называя себя олигархом-лайт, Антон не то чтобы лгал, скорее сильно преувеличивал. Нет, конечно, нищим он не был, кое-что позволить себе мог – спасибо отцу, полковнику в отставке, сумевшему в девяностые благодаря цепкой хватке и старым связям сделаться директором загибавшегося заводика.

Федор Николаевич взялся за дело с упорством бодрого отставника: раздобыл где-то финансирование, уломал иностранных инвесторов. И дело пошло – заводик, кряхтя и охая, заработал, а потом и вовсе разогнался и стал приносить прибыль. Теперь Федор Николаевич значился уже не просто директором, а совладельцем предприятия и спал и видел, как бы уйти на покой, да вот беда – не на кого оставить дело. На сына, никчемного обалдуя и лоботряса, надежды не было. Федор Николаевич называл отпрыска не иначе как засранцем, гонял его в хвост и в гриву, пытаясь хоть как-то втянуть в семейный бизнес, заставлял выступать на каждом собрании совета директоров с докладом. Тоша же с завидной регулярностью на собрания не являлся и мечтал, чтобы фатер оставил его в покое, обеспечив, разумеется, доступ к семейным капиталам.

Вот и сейчас, после этого свидания, на котором он трясся совсем как бедняжка Дольча перед жаркими объятиями пьяного хозяина, он не может заехать в бар снять стресс, а должен тащиться на какие-то дурацкие переговоры.

Тоша, поерзав, потянулся к мини-бару («Мерседес» представительского класса тоже, разумеется, принадлежал фирме отца и предназначался для встречи важных клиентов) и извлек оттуда квадратную бутылку «Red Label»:

«Промочить горло я имею право или нет? А то от этого пригретого Средиземноморья до сих пор во рту кисло».

– Вы б не пили пока, Антон Федорович, – добродушно пробасил шофер Володя. – Вам же с немцами встречаться через полчаса…

– Поговори мне еще! – взвился Тоша.

По телу разлилось бодрящее тепло, он прикрыл глаза и постарался вызвать в памяти образ Жени:

«Какая она… волшебная, удивительная… Глаза – как камешки на речном дне, а у самых губ родинка. Когда смеется – откидывает голову, и волосы рассыпаются по плечам. Да чего там – влюбился в нее, с первого взгляда влюбился. Теперь только бы не выдать себя – всего-навсего безалаберного сына оборотистого папаши, – а то ведь она, птица высокого полета, и не взглянет на какого-то там старшего менеджера по закупкам сырья на малюсеньком подмосковном заводике».

Дольча, забившись в угол сиденья, не сводила глаз с хозяина, и Тоша, пьяно осклабившись, обратился к ней:

– Зайчишка моя, одна ты меня любишь, одна ты ничего не требуешь. Дай я тебя расцелую.

Машина летела по Новому Арбату мимо сияющих стеклами высоток, мимо дорогих магазинов, рекламных щитов, растяжек и светящихся табло. Смачно чмокнув крольчиху и тут же чихнув от набившегося в нос белого пуха, Тоша приказал шоферу:

– А ну тормозни вон у того кабака, зайду освежусь. Никуда эти немцы не денутся, подождут. А начнут выступать, так мы им напомним 1945 год!

В переговорной, просторной комнате с широким окном, выходящим на главный вход административного корпуса завода, Федор Николаевич Спиричев, коренастый краснолицый мужичок лет шестидесяти, беззвучно матерясь, расхаживал вдоль длинного стола, за которым расселись представители немецких партнеров. Сын опаздывал уже на полчаса.

«Проклятый разгильдяй, опять все на свете проспал и забыл. Делать нечего, придется начинать без него», – Федор Николаевич обернулся к переводчику и начал:

– Дорогие коллеги.

В этот момент с улицы донесся шум мотора. Спиричев глянул на паркующийся «Мерседес» и остолбенел: из машины выкатился помятый, расхристанный Антон. Пошатнувшись, он едва не осел на землю, но устоял на ногах и, вытащив из машины крольчиху, пошел ко входу.

За спиной Спиричева-старшего бесшумно возник предупредительный секретарь, и Федор Николаевич, сделавшись совсем уж свекольного цвета, просипел:

– Перехвати засранца и запри в моем кабинете! Бегом! – Обернувшись к немцам, объявил: – Мне только что доложили… Антон Федорович задержался… на переговорах… на… мм… других переговорах…

Секретарь метнулся к выходу, но Тоша оказался проворнее. Тут дверь переговорной распахнулась, и ввалился менеджер по закупкам сырья во всей своей освеженной красе. И без того длинные физиономии немцев вытянулись еще больше, а наследник семейного бизнеса, обведя комнату царственным жестом, объявил:

– А вот и я! Простите, задержался… задержался…

Федор Николаевич, все еще надеясь спасти положение, значительно произнес:

– На переговорах!

Сын удивленно захлопал глазами, пытаясь выискать среди кружившихся пятен источник знакомого голоса.

– Что? – И, узнав наконец отца, с пьяным добродушием произнес: – А, папа, и ты здесь? А что такое? Что такой грустный? Вот знаешь, папа, я тебе все время хотел сказать: сколько я тебя знаю, ты все время грустный и грустный… Как будто ни дна тебе, ни покрышки…

– Так что там, Антон Федорович, на переговорах-то? – засуетился секретарь.

– На переговорах? А, ну да… на переговорах… – Он принялся неловко пробираться к своему месту. – Так знаете ли, господа, переговорили… Очень… э-э-э… прод… продуктивно.

Тоша запнулся о ножку кресла, потерял равновесие и с размаху уселся на спину представителю германской фирмы, грузному мужичку в очках. Тот от неожиданности опрокинул кофе себе на брюки. Началась суета, участники встречи повскакивали с мест. Лицо Федора Николаевича приняло совсем уже апоплексический оттенок.

– О, прошу прощения. Устал… э-э-э… на переговорах. Эти переговоры, знаете ли… Миль пардон, мада… Простите, мусье! – И Тоша, с неожиданной ловкостью стащив с себя рубашку, попытался вытереть ею испорченные брюки немца.

Федор Николаевич ринулся к сыну, проволок по комнате и вышвырнул за дверь, задыхаясь и безуспешно пытаясь выговорить:

– Зас… зас…

* * *

На свидание через два дня Тоша явился отчего-то в темных очках. Женя решила, что это для пущей шикарности. Встретиться они договорились на Тверском бульваре, Женя наплела, что дает интервью в кафе неподалеку.

– Здравствуйте, Тоша! – пропела Женя.

Настроение у девушки было замечательное и еще улучшилось, когда Тоша расплылся в улыбке при ее появлении. Они пошли по бульвару к припаркованной у поворота на Тверскую машине. Все скамейки облепила студенческого вида молодежь. На другой стороне улицы жевали мороженое за столиками «Макдоналдса» разомлевшие от жары москвичи.

– Ну что, айда тратить денежки! – залихватски предложил Тоша. – Хочешь узнать, красавица, как зажигают олигархи-лайт?

– Мне кажется, меня ничем уже не удивишь… – сморщила носик Женя. – Как-то раз на приеме у Бертолуччи…

– А мы попробуем, – возразил Антон.

– К тому же я не одета… Это интервью, нужен был деловой стиль. – Женя имела в виду свою узкую темно-серую юбку (если быть честной, перекроенную из старого материнского платья). – Не успела заехать домой переодеться.

– Так в чем же дело! Поехали в магазин, подберем вам что-нибудь.

– Право, не знаю, это неудобно, – отнекивалась Женя.

– Неудобно на потолке спать, – отмел все возражения Спиричев-младший и скомандовал шоферу: – Вези в Третьяковский проезд.

В дорогущем бутике вокруг Жени сразу же засуетились: принесли кофе в крошечной чашечке, завалили одеждой. Тоша тоже примерил джинсы из новой коллекции Версаче и, вертясь перед зеркалом, кряхтел:

– Не знаю… Не будут ли они меня дешевить?

Себе он так ничего и не купил, зато Дольча разжилась шелковым шарфиком, который Тоша торжественно повязал ей на шею. Женя же, боясь спугнуть потенциального жениха излишней меркантильностью, остановилась на относительно недорогом черном платье.

– Похоронное какое-то! Выбери что-нибудь поэлегантнее, погламурнее. – Кавалер стащил с полки большую темно-бордовую сумку. – Вот хоть этот баул возьми!

– Тоша, это же «Биркин»… Откуда он здесь?

– Ну и что, что бирки? Срежем!

От сумки Женя, однако, отказалась, представив себе, как страшно будет ехать с таким сокровищем в метро, то и дело ожидая получить по голове от продвинутого грабителя. За ее наряд Тоша расплатился наличными – извлек из кармана несколько измятых стодолларовых купюр. А затем, обняв ее за плечи (Женя решила, что можно уже позволить ему некоторые вольности), повез развлекаться в недавно открывшийся модный ночной клуб.

Удобно устроившись на бархатных диванных подушках, Тоша тут же запросил винную карту. Женя, даже не взглянув в нее, заказала:

– Мне «Кристалл», пожалуйста!

– Ради бога извините, но «Кристалл» закончился. Могу предложить «Вдову Клико», «Дом Периньон», – смущенно расшаркался официант.

– Это не мой уровень, – скривился Тоша, однако заказал сразу пять бутылок.

Дольча, которую Спиричев-младший тоже притащил в ночное заведение, хрумкала специально принесенную из кухни морковь, уютно примостившись в уголке дивана.

От грохочущей музыки у Жени разболелась голова. Она давно уже перестала считать бокалы шампанского и только удивлялась, отчего же ей все никак не делается весело. Напротив, с каждым выпитым глотком на душе становилось все муторнее, россказни захмелевшего Тоши ей опостылели, и больше всего хотелось отправиться – нет, не домой, там из нее клещами начнут тащить, почему она упустила такого выгодного жениха, – а куда-нибудь к черту на кулички.

«Что ж за жизнь-то такая паршивая, а? Отчего молодой красивой женщине приходится корчить из себя невесть что и придуриваться для этого остолопа? Он ведь был бы даже симпатичным, если бы не все эти пошлые и смешные понты», – думала Женя.

Совсем расстроившись, она хлопнула очередной бокал и, обведя взглядом помещение, увидела стоявшего у барной стойки лысого сорокалетнего крепыша чрезвычайно мрачного вида.

– Смотри, – зашипела она Тоше, – это же известный криминальный авторитет Мамонт…

– Ты о чем? – Тоша смешно захлопал ресницами.

– Я говорю, Мамонт, – стараясь перекричать музыку, повторила Женя. – Бандит! Ты что, не слышал о нем?

– Мамонт? Как же, как же, мы с ним старые кореша… Бывало, говорю ему: ну что, брат Мамонт? А он мне… Эх, жаль, давно не виделись, раскидала судьбина злая…

– Так вон же он! – Женя кивнула на лысого у стойки. – Пойди поздоровайся!

Тоша оторопело перевел взгляд на мафиозную знаменитость. Всю спесь с него сдуло, и вид олигарх-лайт имел довольно жалкий. Но девушка – девушка, которая по-настоящему ему нравилась, – смотрела выжидательно, и Антон поднялся, прикидывая, что на дворе уже не девяностые и вряд ли кто, пусть даже и отпетый урка, решится пристрелить его посреди гуляющего ночного клуба.

Воровато оглядываясь по сторонам в поисках возможности побега, он направился к Мамонту. Женя последовала за ним. Между тем Дольча, воспользовавшись неожиданно свалившейся на нее свободой, спрыгнула с дивана и юркнула куда-то в темноту.

– Здорово, Мамонт! – гаркнул Тоша, поравнявшись с крепышом.

Тот смерил его взглядом и, не говоря ни слова, отвернулся.

– Что ж это ты, не узнал боевого товарища? – не сдавался Тоша.

– Тамбовский волк тебе боевой товарищ, – презрительно сплюнул Мамонт.

Поймав Женин удивленный взгляд, Тоша фамильярно хлопнул Мамонта по плечу. Тот от неожиданности закашлялся.

– Старых друзей забываем… – исполненным обиды голосом изрек Тоша. – Нехорошо, не по-пацански… э-э-э… Слоненок! Забыл, значит, как мы в 92-м солнцевским разборки устраивали? Бизнесменом теперь заделался?

Мамонт, все еще продолжая кашлять, ошалел от такой наглости. Его и без того недружелюбная физиономия побагровела.

Тоша, торопясь разрешить ситуацию, пока бандит не пришел в себя, махнул рукой:

– Что с тебя взять? Пойдем отсюда!

Поспешно удаляясь, он доверительно жаловался Жене:

– Не могу выносить человеческую черствость, неблагодарность… Вся душа переворачивается. Я хоть и две войны прошел, а все такой же… ранимый…

И Женя отозвалась с пониманием:

– Тоша, у тебя душа поэта… Ты такой тонкий…

Потом они еще что-то пили, курили по очереди огромный кальян. Голова Жени куда-то плыла, и смутные угрызения совести рассеялись.

Тоша и в самом деле начинал нравиться ей.

«Такой трогательный, крольчиху эту повсюду за собой таскает – куда, кстати, она подевалась? – и добрый, щедрый. Не жмот какой-нибудь, хоть и олигарх. А то, что приврать любит, так это, может, от развитой фантазии».

И, придвинувшись к кавалеру, она продолжала рассказ, в котором уже сама запуталась:

– И вот после церемонии подходит ко мне Тарантино, а я ему: «Стивен!..»

– Он же Квентин?

– Ну да, Квентин… Но я его называю Стивен. Не понимаю, что в этом странного!

– Да нет, я так… – Антон примирительно развел руками, зацепив рукавом кальян.

Конструкция тут же обрушилась, зазвенело разбитое стекло, ковровое покрытие начало тлеть. Тоша испуганно заметался, а Женя, схватив со стола недопитую бутылку шампанского, залила им занявшийся ворс. Подоспевшие официанты принялись устранять последствия инцидента.

– А вот у нас на фронте случай был… Я сразу вспомнил, когда гарью потянуло… Засели мы как-то с ребятами в ущелье…

– Тоша, ты такой смелый… – перебила Женя. – Настоящий мужчина, не то что все эти голливудские… гермафродиты! Я сейчас всем скажу, какой ты храбрый!

Она, пошатываясь, вскарабкалась на сцену и, слегка поскандалив с менеджером, сумела-таки заполучить микрофон. За столиками стало тихо. Женя с пафосом объявила:

– Для моего друга Антона… который много повидал… и воевал во имя защиты Родины… – а затем проникновенно затянула: – Господа офицеры!..

Какая-то полупьяная деваха прошествовала к сцене и, вытащив зажигалку, принялась мерно покачивать ею в такт музыке. Разомлевший Тоша, дважды оступившись, тоже вкатился на площадку с бутылкой шампанского и, опустившись на пол возле поющей Жени, попытался стащить с ее ноги туфельку. Женя, не прекращая петь, недоуменно таращилась на Тошу и всячески старалась увернуться. Наконец ему удалось все-таки сдернуть с Жениной ноги туфельку. Тоша сосредоточенно налил в нее шампанского, поднялся и, обняв Женю за плечи, обратился к публике:

– Слышь, братва! Эта баба – это вам не какая-нибудь телка, это моя невеста. Я женюсь на ней, я сказал! Мы, может, и недавно знакомы, но я люблю ее! А сейчас мы едем покупать кольцо. От Тиффани, я сказал!

Тоша поднес к губам туфельку и, прихрюкивая, выпил шампанское. Ошеломленная Женя чмокнула его в макушку.

Он, расталкивая всех на своем пути, по-армейски промаршировал к выходу, волоча за собой Женю. Уже у самых дверей путь ему преградил менеджер:

– Я извиняюсь… Вы не изволили расплатиться…

– Ах да… Держи! – Тоша вальяжно вручил менеджеру кредитную карту.

Тот через несколько секунд возвратился, разводя руками:

– Прошу прощения, но ваша карта заблокирована.

– Что? Да ты в своем уме? Ну, сволочь, если б я так не спешил… – Порывшись в карманах, он сунул менеджеру измятую пачку купюр. – На вот! Сдачи не надо!

– Я прошу меня извинить, но тут… с позволения сказать… Не хватает.

– Чего не хватает? – гаркнул Тоша. – Я тебе семь штук зелени дал.

– Я извиняюсь, но тут… так сказать… на двести восемьдесят тысяч рублей… – пояснил менеджер.

– Сколько? – Тошины голубые глаза чуть не выскочили из орбит. – Да ты… да вы тут все… Жулье! Обсчитали, ободрали! Ты что, за идиота меня держишь? Не собираюсь я эту байду оплачивать! И вообще, где… Где мой кролик? Где Дольча моя, моя девочка? Ее украли у меня! Ты украл, сука, да еще и надуть хочешь? Я тебе… – И взбешенный Тоша полез на менеджера с кулаками.

А тот резким, почти незаметным движением всадил жилистый кулак в живот зарвавшегося гостя. Тоша, икнув, сел на пол. Женя, вскрикнув, закрыла ладонями лицо.

Голову нещадно ломило. Дорогущее шампанское, выветрившись, похмелье оставляло совершенно обыкновенное, двухсотрублевое. Женя выдохнула и потерла глаза. Они с Тошей сидели в комнате для персонала уже два часа. Сначала олигарх-лайт буйствовал и грозился, потом жаловался на судьбу в лице папаши, перекрывшего сыну доступ к семейным закромам, затем, отчаявшись, стал названивать этому папочке и наконец с победной улыбкой обернулся к Жене:

– Все в порядке. Папа сейчас подъедет, он разберется… Ты прости, что так получилось, я же не знал, что папа…

– Папа? – ехидно переспросила Женя. – Так, значит, это его деньги ты тратил? А как же олигарх-лайт, собственный банк, бизнес в Швейцарии… Это тоже все папино, что ли?

Тоша смутился и попытался уйти от ответа:

– Дорогая, может быть, потом об этом? Сейчас главное – Дольчу найти…

– Нет уж, любезный друг, давай сразу разберемся. Или, может быть, мне лучше у твоего папы обо всем спросить? Как считаешь, олигаршусик мой, а?

От такой перспективы Тоше сделалось нехорошо, и он, потупившись, признался:

– Да нет этого ничего! Ни банка, ни Швейцарии… То есть Швейцария-то есть, а бизнеса там у меня нет. И в Афгане я не был.

– Да неужели?

– Я просто менеджер по закупкам оборудования на одном подмосковном заводике…

– Который, конечно же, принадлежит папе, – подытожила Женя.

– Ну… частично, – кивнул Антон.

Он придвинулся к Жене, попытался взять ее за руку:

– Ты извини, я сам не понимаю, почему все это наговорил… То есть понимаю, конечно. Просто ты очень мне понравилась…

– Убери клешни! – Женя резко поднялась. – Понравилась… Оригинальная у тебя манера ухаживать… Наврал с три короба, наобещал неизвестно чего. Ты что же думаешь, я после этого буду и дальше с тобой общаться? Да мне находиться с тобой рядом противно, понторез недоделанный!

– Ясное дело, мы с тобой больше не увидимся… – обреченно произнес Тоша. – Ты ведь знаменитость, на такого, как я, даже и не взглянешь. Но если бы я сразу тебе правду сказал, то у меня вообще шанса не было бы. Куда мне до твоих Квентинов…

Женя смутилась, но тут же взяла себя в руки.

– И подарки забери, их, наверное, можно вернуть и получить назад деньги, – бросила она, скидывая туфли. – Жаль, что я платье снять не могу, так бы и кинула его в наглую физиономию.

Она схватила сумочку и босиком направилась к выходу.

– Ты куда? – окликнул ее Спиричев.

– Домой. Сейчас прискачет твой папаша и наверняка выпорет непослушного сынка. А мне на это смотреть неохота. Не переживай, за такси я сама заплачу, а, впрочем, тебе и нечем… – И Женя стремительно вышла из комнаты, не удостоив Тошу и взглядом.

Мать и бабка, узнав о постигшей ее неудаче, объявили семейный траур. Алла Ивановна всхлипывала:

– Я так хотела, так мечтала… Что ты наконец встретила достойного человека. Что он будет заботиться о тебе да и нас не оставит.

– Эх, Алка, дура ты, дура, – качала головой бабка. – Чтоб достойного да заботливого отхватить, надо чтоб в башке что-то было. А ей куда? Ей вон первый встречный аферист наплел черт-те чего, она и уши развесила. И ты вместе с ней. Навязались на мою голову две кулемы. Так, видно, и тащить мне вас на горбу до самой смерти.

Даже верная Пенелопа, казалось, смотрела на нее с высокомерным презрением.

Женя и сама себя ругала на чем свет стоит:

«Надо ж было выставить себя такой идиоткой – таскалась с ним везде, слушала бесконечные бредни, головой кивала. А ведь чувствовала, что что-то тут не так. Почему же сразу не поставила на место?»

Через день после ее триумфального провала позвонили из ночного клуба – портье записал номер ее мобильного, когда заказывал для нее такси.

– Это вы забыли кролика?

– Какого кролика? – не поняла Женя, но сразу сообразила: – Ах, вы про Дольчу!

– Не знаю, Дольча она или Габбана, только ее нужно немедленно от нас забрать. Она уже уничтожила на кухне недельный запас моркови. Если вы не приедете, я собственными руками сделаю из нее низкокалорийное азу.

– Хорошо-хорошо, я приеду, – согласилась Женя.

Так в их двухкомнатной квартире поселилась белая австралийская крольчиха с флегматичным характером, лошадиным здоровьем и непобедимым аппетитом.

– Доченька, ну зачем она нам? У нас и так места мало, – трепыхалась Алла Ивановна.

– Ты скажи спасибо, что она в подоле не принесла, – изрекла бабуля, вынув изо рта изжеванную «беломорину». – Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Пенелопа несколько дней недоверчиво косилась на незнакомого зверя, но потом, смилостивившись, лизнула крольчиху в розовый нос. В конце концов домочадцы привязались к Дольче. Алла Ивановна тщательно расчесывала ее белую блестящую шерсть и повязывала крольчихе на шею атласные ленточки; бабка, возясь на кухне, не забывала оставить для «животинки» капустную кочерыжку; а Женя, поглаживая кролика за ушами, жаловалась вполголоса:

– Дольчинька, отчего ж твой хозяин таким дураком оказался, а? Он ведь мне и правда понравился…

Женя собиралась приняться за уборку, когда в дверь позвонили. Оправив выношенный халатик, она пошла открывать. На пороге стоял Тоша с пышным букетом пионов.

– Как… Как ты меня нашел? – пролепетала ошеломленная девушка.

– Поймал таксиста, который дежурил у клуба. Он дал мне твой адрес. Значит, вот так живут голливудские звезды?

– Это… это квартира моей бабушки, – попыталась отовраться Женя. – Я здесь почти не бываю, только…

– …только проездом из Лос-Анджелеса в Париж. Ну понятно. И халат на тебе тоже бабушкин. И вот это, – он махнул в сторону возвышавшихся под зеркалом белых сапог, – тоже ее.

Женя поняла, что отпираться бесполезно. И тут из комнаты, привлеченная шумом, выкатилась Дольча.

– Что это? Не может быть, это же… Дольчинька, девочка моя, ты нашлась! – Спиричев подхватил крольчиху на руки. – Женя, это ты, ты ее нашла?

– Да, мне позвонили из клуба, и я ее забрала.

– И ты решила оставить ее у себя? Но почему? – Тоша обернулся к девушке.

Женя смущенно пожала плечами и, не найдя что ответить, заметила:

– М-да, неудачливые мы с тобой получились золотоискатели…

– Ну это как посмотреть… – Аккуратно опустив Дольчу в кресло, он шагнул к Жене, притянул ее к себе и поцеловал.

Августовское солнце клонилось к закату. На распахнутой в сад створке окна сушились Тошины плавки и Женин ярко-оранжевый купальник. Во дворе Алла Ивановна усердно выпалывала сорняки вокруг клумбы с анютиными глазками. С террасы донесся раскатистый голос Спиричева-старшего:

– Хода нет – ходи с бубей, бубен нет – ходи с червей.

Тоша сгреб разомлевшую от жары Женю в охапку и поцеловал в пахнувшее речной водой плечо. Вследствие того, что семейные капиталы были порядком растрачены Тошей во время его разудалого загула, на семейном совете было решено, что медовый месяц молодые проведут на подмосковной даче Федора Николаевича. И вот уже неделю они наслаждались друг другом среди пузатых садоводов, крикливых деревенских бабок и парного молока по утрам.

– А все-таки хорошо, что ты не кинозвезда. Сейчас спешила бы на съемки куда-нибудь в Париж или Лондон. А я бы торчал тут один.

– Ты бы тогда был олигарх и торчал не тут, а на каком-нибудь совещании совета директоров твоего банка, – напомнила Женя.

– Да ну его, в такую жару, – засмеялся Тоша. – Знаешь, по-моему, мы все равно неплохо устроились.

– Значит, ты не только на войне можешь чувствовать себя по-настоящему счастливым? – лукаво спросила Женя.

– Не-а… Лишь бы у тебя находилось время на близость, и не только духовную. – Смеясь, он повалил молодую жену на кровать и набросился на нее с поцелуями.

На веранде тяжело заскрипело старое кресло. Бабка, поднимаясь, сгребла со стола карты и сурово выговорила Спиричеву-старшему:

– Давай-давай, Николаич, держи себя в руках, нервничай после расплаты.

Федор Николаевич, ругаясь, отсчитал проигрыш, и бабка, пряча купюры в карман засаленного фартука, произнесла:

– Пойду, что ли, ужин разогревать. А-то наши-то сейчас встанут, жрать захотят. Засранцы!

Кавказская рулетка

В тот день у меня было отличное настроение. Я подписала контракт с киностудией, по дороге дала интервью какому-то желтому изданию и совсем уже перед домом завернула в подпольное казино, где и спустила всю имеющуюся наличность. Этого мне показалось мало. Я наведалась в недавно приобретенную квартиру в спальном районе Москвы, где пахнущие свежей краской и лаком многоэтажки красовались среди специально высаженных, тоненьких еще деревьев, забрала все, что там лежало, заманчиво зеленея, и отправила туда же. Настроение совершенно не испортилось. В исступлении и ликующей радости я позвонила мужу и сообщила, что все кончено – мое терпение иссякло, выносить этот бешеный темп жизни я больше не в силах.

Я вскакивала в 6.30, едва продрав глаза, летела в фитнес-клуб (актерская профессия требовала от меня, при природной склонности к полноте, бежать очень быстро, чтобы оставаться на месте), затем занималась текущими делами: продлить страховку, купить продукты, собаке – прививку, матери – лекарства и т. д. При этом муж, не обнаруживший с утра под боком моей тушки, начинал трезвонить как заведенный. Он ехал в офис, чтобы чем-то занять себя, изображал там важное начальственное лицо, не забывая каждые полчаса припадать к телефонной трубке.

Я как раз в описываемое время должна была отправляться на очередные съемки, то бишь работать. А когда я работаю, меня лучше не беспокоить. Но он, добрая душа, сей факт игнорировал, воображая себя тайным родственником Дональда Трампа, жене которого трудиться необязательно. А я очень люблю свою работу… Почти так же, как себя. Себя я знаю чуть больше двадцати пяти лет. А учитывая, что своего мужа – чуть больше полугода…

Он звонил, обижался, великодушно прощал, снова звонил, приглашал в ресторан – там будут друзья, и надо их развлечь. Перед этим, дома, нужно выслушать, погладить рубашку, снова выслушать. А если вовремя этот поток сознания не остановить, муж станет нести полную околесицу. Я начну психовать. Я вообще всегда психую, когда мне стыдно. А за чужую глупость, произнесенную с гордо выпученным пузом, мне стыдно вдвойне. Значит, не усну. А завтра, не забываем, вставать в 6.30, завтра съемки – и это настоящая катастрофа. Если не высплюсь, то послезавтра вообще не усну, ибо послезавтра день икс – десятичасовой перелет через океан.

В общем, с меня всего этого цирка было довольно. Муж, однако, принять мои доводы отказался, отмел их все как бесполезный мусор, обозвал меня стервой и вышел на тропу войны. В этом я убедилась, когда обнаружила, что все мои кредитные карточки заблокированы, а замки в квартире (к слову сказать, купленной на мои деньги) сменены. Таким нехитрым способом пылкий супруг пытался сказать мне: «Вернись, я все прощу».

Однако получилось по-другому. Перелет пришлось перенести, и я пожаловалась на свои несчастья старому знакомому, выходцу с Кавказа, давно обосновавшемуся в Москве, а тот в качестве помощи предложил свести меня со своим молодым племянником, который, по его словам, знает, как защитить одинокую и растерянную девушку от зарвавшегося хама.

Итак, в назначенное время я пришла в кафе, и навстречу мне из-за столика поднялся юноша словно со старинной серебряной чеканки. В этом двадцатидвухлетнем чеченце, представившемся мне Дени, было все: горячие шальные глаза, резко очерченные скулы, черные жесткие, как свалявшийся каракуль, кудри, тонкий гибкий стан. Ну и какие там еще детали обычно фигурируют в классической литературе? Короче говоря, «чеченец бродит за рекою, господа»…

– Здравствуйте, меня зовут Олеся, Александр Мамедович вам, наверное, говорил о моих проблемах… – Я сбилась, ошпаренная его быстрым бешеным взглядом.

В этот раз Дени мало говорил, больше слушал и кивал, не сводя с моего лица обжигающе-черных глаз. Лишь когда я упомянула, что не могу попасть в собственную квартиру и кантуюсь у подруги, он коротко бросил, что скоро уладит этот вопрос.

В тот же вечер я, собрав немногие оставшиеся после разрыва с мужем вещи, переехала в квартиру, где обретались Дени и два его друга, такие же юные и горячие. Подруга, провожая меня, загостившуюся, с заметным облегчением, тем не менее охала и ахала, изумляясь, как это я не боюсь селиться с ватагой «черножопых бандюганов». Я же, немного знакомая с чеченскими традициями, объяснила ей, что за меня хлопотал старший родственник, пожилой уважаемый человек, и, стало быть, бояться совершенно нечего, никто и пальцем меня не посмеет тронуть.

Именно так все и вышло. Несколько дней я прожила в просторной трехкомнатной квартире, поддерживаемой джигитами в идеальном порядке. Мне выделили комнату, куда без стука никто не входил, и обращались со мной с подчеркнутым почтением. Я же, почувствовав себя защищенной, забавлялась, наблюдая за повадками молодых волчат, обещающих вырасти в опасных свирепых волков.

Вообще это житье-бытье очень напоминало мне юность, проведенную в институтской общаге: ребята жили дружно и весело, правда, в отличие от моих однокурсников почти не пили, в остальном же были обычными юнцами – немного ленивыми, немного беспечными любителями приврать и покрасоваться. У каждого имелось по обрезу, не говоря уже о другом распиханном по углам квартиры оружии, но моей жизни это не касалось. Все полубандитские сходки, выбивание денег из должников, решение чьих-то проблем проходили мимо меня. Их робингудство на кавказский манер, своеобразный кодекс чести, по которому запрещалось обижать слабых и невинных, а все шишки доставались только нехорошим людям (о том, кто дал им право делить людей на хороших и плохих, они не задумывались), существовало отдельно от меня.

Дела мои тем временем понемногу решались, и вскоре Дени, все эти дни не сводивший с меня преданного взгляда, принес мне на подпись оформленные для развода бумаги и сообщил, что подрастерявший спесь муж согласен на честный раздел имущества.

Итак, все было улажено, я вернулась домой, а через два дня уже бродила по залу вылета Шереметьева-2, ожидая начала регистрации на рейс, отбывающий в Нью-Йорк. Вдруг кто-то окликнул меня, я обернулась и встретилась взглядом с горячими глазами Дени.

– Как здорово, что ты пришел меня проводить. Спасибо! – разулыбалась я.

– Ты улетаешь, – хрипло произнес он. – Вернешься?

В этот момент в его глазах я разглядела то, что ускользало от меня все эти дни: прикидывалось то долгом перед дядей, то дружеским расположением, то своеобразным кавказским представлением о справедливости. Вне всякого сомнения, мальчишка влюбился в меня со всей пылкостью юности. «Бедный мальчик, мне так жаль», – едва не сказала я. Но удержалась, сообразив, что смертельно оскорблю его, мужчину, воина, защитника униженных и оскорбленных, поэтому лишь дотронулась до его жестких спутанных волос, улыбнулась и пообещала:

– Вернусь. Конечно, вернусь.

А уже через час в самолете и думать забыла о неразделенных чувствах юного горца.

Впрочем, через полгода я действительно вернулась. Очень хотелось ощутить тепло родного дома, насладиться красотой родного языка. В какой-то момент в Америке я испугалась того, что начинаю мыслить на англо-русском. Когда пожилой турист-соотечественник спросил меня, как добраться до центра, я начала, весьма тщательно подбирая слова, отвечать ему по-русски, мысленно переводя свою речь на английский. Именно тогда я поняла – пора домой. И вскоре ступила на родную, усыпанную мелкой белой крупой позднего ноября землю. Проехалась в такси по любимым даже и в неказистом ноябрьском обличье московским улицам, попросила притормозить у станции метро, чтобы купить в знакомой палатке усыпанных маком бубликов, которые так приятно есть прямо на улице, и наконец оказалась в родном дворе.

По возвращении я решила наведаться к моим чеченским друзьям, вручить им скромные американские презенты, ну и просто повидаться со смешными мальчишками. Явилась без звонка, нагруженная подарками. Дверь мне открыл Дени.

Я едва успела произнести «Привет!», как в то же мгновение оказалась прижата к его мускулистой груди, ощутила его дыхание на моей щеке, его губы на моих губах.

– Лихо, – выдохнула я, пытаясь высвободиться. – Ты всех старых знакомых так встречаешь?

Мальчик же вцепился в меня, словно боялся, что я ускользну, как ночное видение, гладил волосы, плечи и твердил:

– Ты вернулась! Вернулась!

Дени ухаживал за мной с дешевым провинциальным шиком, действовал по понятиям. Эти приемы еще с юности были мне хорошо знакомы: влетающий во двор лоснящийся в лучах солнца «Мерседес», немыслимые золотые побрякушки, которые я стеснялась носить, – слишком уж дешево они выглядели.

– Я женюсь на тебе! Ты выйдешь за меня, выйдешь? – чуть ли не каждый день допытывался он.

– Твой папа не разрешит, – отшучивалась я. – К тому же я никогда не приму ислам.

Кто знает, может быть, я и совершила бы этот немыслимый поступок, привлеченная его юностью, пылкостью и беззаветной преданностью. Вероятно, нам удалось бы поколебать патриархальные устои его строгой семьи, если бы… Если бы Дени сам не познакомил меня с Исламом.

Я навсегда запомнила этот день: мягкий полусвет раннего зимнего вечера, негромкая музыка и какое-то смутное, с самого утра томившее меня ощущение близкой беды. И когда Дени окликнул меня, сидевшую с книжкой на диване: «Олеся, познакомься, это Ислам!» – я будто знала, что будет дальше, еще раньше, чем обернулась, чем встретилась глазами с ледяным голубым взглядом.

Он был красив давно забытой в нашей городской жизни хищной природной красотой. Льдистые глаза, оттененные иссиня-черными прямыми ресницами, четкий горбоносый профиль, ранняя седина, рассыпанная в жестких темных волосах, неожиданно нежный рот, ловкое поджарое тело, тело дикого зверя, немного скованно двигавшегося в тесном пространстве квартиры…

Я только один раз взглянула на него – и умерла. Все полетело к чертям: все планы и доводы рассудка, все мои полусмешливые обещания Дени, все-все. Я с первой секунды поняла, что, прикажи он, и я пойду за ним, не спрашивая ни о чем и ни о чем не жалея.

Коротко кивнув мне, Ислам двинулся дальше по коридору. Я же так и осталась сидеть, пригвожденная этим его мгновенным молчаливым заклятьем. Затем поднялась.

– Ты куда? – ревниво вскинулся Дени.

Он тоже, должно быть, почувствовал… Схватил меня за руку, попытался удержать. Я с силой расцепила его пальцы:

– Мне надо размяться. Пожалуйста, не ходи за мной!

В кухне висел сладковатый удушливый дым. Профиль Ислама на фоне окна, прижатая к губам маленькая трубка для курения гашиша. Черты его лица стали мягче, глаза глубже запали. Это уже не живой мужчина был, а некий дух, древнее языческое божество.

– Можно мне? – Я потянулась к трубке.

Отведя мою руку, он вложил тонкий деревянный мундштук мне в рот.

Голова закружилась… Я не помню, произнес ли он: «Ты моя женщина, я тебя выбрал», или это я ему сказала: «Ты теперь мой. Я тебя выбрала», уже не помню. Только в тот вечер мы, никому ничего не объясняя, сбежали вместе, чтобы вместе и оставаться теперь навсегда.

Я давно не была впечатлительной девчонкой, напротив, о моем любовном опыте можно написать десяток томов, но такого, как этой ночью, я не испытывала никогда: его чуткие пальцы, словно знавшие каждый мой изгиб, каждую впадинку; тяжесть его сильного горячего тела, легко становящегося гибким и невесомым; его горчащая, словно тоскующая нежность, будто именно меня, злоязыкую, несговорчивую и вечно хохочущую, он всегда искал и теперь, обретя, боится, что судьба отпустит нам слишком мало времени.

Мне казалось, я знаю его всю жизнь, и все, что я должна была узнать о нем позже, не имело никакого значения. Ему 37, у него двое детей-подростков, он прошел войну и в Москве находится почти нелегально, хотя давно амнистирован российским правительством.

Впрочем, все это меня мало волновало.

Описывать подробно нашу совместную жизнь долго да и бессмысленно: вереница расплывчатых дней, жесткость его щетины под моими пальцами, запах гашиша, чуть горьковатый вкус его губ. Мы будто перенеслись в мир его бесконечных затейливых баек, рассказывать которые он пускался, выкурив очередную трубку. Перед моими глазами проплывали освещенные закатным солнцем багряные горные хребты, темные быстрые всадники, бесшумно уносящиеся к горизонту, отдаленный глухой грохот разрывов. Я постоянно пребывала в каком-то терпком полусне, словно вместе с Исламом попала внутрь волшебного фонаря, бесконечно зажигающего для нас плоские раскрашенные картинки.

Отправившись как-то ночью гулять – такая нам вдруг пришла фантазия, – мы забрели в парк. Усыпанные снегом елки стояли как заколдованные. Кружевные ветки деревьев тянулись к нам. Я хотела сорвать льдисто-красную рябиновую гроздь, но лишь обрушила лавину снега себе на голову. Ислам со смехом принялся стряхивать снежинки с моих волос и вдруг, поддавшись порыву, с силой прижал меня к себе, ткнулся в лицо холодными губами.

– Я люблю тебя, – еле расслышала я.

– Что?

Он не ответил. Лицо его исказилось, губы болезненно сжались, в глазах же сквозила обреченная нежность.

– Что с тобой? – Я хотела дотронуться до его лица.

Он отстранился и быстро пошел вперед, бросив на ходу:

– Пошли, я замерз. Ну и холод в этой вашей Москве.

Просыпаясь по утрам, я лежала, боясь пошевелиться, и рассматривала его горбоносый профиль. Я смотрела на него, и радость наполняла меня – радость бытия, любви, радость отдавать, не ожидая ничего взамен.

Ислам просыпался. В его голубых глазах преломлялся солнечный луч. Он проводил ладонью по моей щеке и говорил:

– Тебе идет утро…

Однако стоило нам оказаться на людях, как весь сладкий дурман рассеивался. Ислам делался далеким, жестким, закрытым для меня.

– Не бери меня за руку, – одергивал он меня при всех, смерив холодным взглядом бледно-голубых глаз.

Или:

– Сбегай вниз, подгони машину. Да захвати пива по дороге.

Я ершилась, конечно:

– Да кем ты себя возомнил, принц чеченский? Вали к себе на родину, пусть тебе местные девчонки пиво подают да глаз поднять не смеют.

Он вторил мне:

– Как ты вела себя сегодня вечером? Опять влезла в мужской разговор, перебивала, хохотала… И это платье! Я велел тебе не надевать его. Приличная женщина никогда не наденет такое! Ты выглядишь как русская блядь!

Меня выводил из себя его мобильник, постоянно взрывавшийся звонками. Из трубки доносился сердитый женский голос, вещающий что-то на непонятном языке. Лицо Ислама становилось непроницаемым, он уединялся в ванной. Я же барабанила в дверь.

– Кто это звонил?

– Моя мать.

– Опять мать? Она уже звонила тебе вчера. Ей что, заняться больше нечем?

– Знай свое место, моя мать – это святое. Только попробуй еще что-нибудь о ней сказать.

Мы бешено ссорились, до взаимных проклятий. А потом обязательно страстно мирились. Наверное, было все-таки между нами что-то, помимо животной тяги друг к другу, какая-то трагическая предопределенность судьбы.

Мы не говорили о будущем, не планировали ничего. Было только здесь и сейчас, я и он. До нас доходили, конечно, отголоски глухого недовольства обосновавшейся в Москве чеченской братии. Как же, ведь я, подлая, обещалась Дени, а потом крутанула хвостом и всю эту дружную компанию малолетних робингудов кинула. Впрочем, я полагала, что богатый и строгий папаша моего недолгого жениха только обрадовался, что я исчезла с горизонта и перед ним не маячит больше ужасная перспектива заиметь иноверную великовозрастную и – о ужас! – недевственную невестку. Ислам как-то со смехом сообщил, что Дени в запале грозился даже его убить…

Всегда трудно определить момент, когда отношения достигают своего пика и все начинает разваливаться, расшатываться, катиться к черту. Когда ссоры происходят все чаще и злее, а примирения уже не являют собой порывов самоотречения и прощения.

Как так получилось, что в моей однокомнатной квартире прочно обосновался шустрый быстроглазый мальчишка лет шестнадцати, ни бельмеса не понимавший по-русски? Ислам сказал, что это его двоюродный племянник, что его нужно пристроить в институт. Я с трудом представляла, как это можно сделать.

– Он что, вечно будет тут жить? – вопрошала я.

– Когда поступит, получит общежитие, – обнадеживал меня заботливый дядюшка. – А пока потерпим.

Увы, терпение никогда не входило в список моих добродетелей. Мальчишка раздражал меня страшно. Целыми днями он таращился в телевизор, включая в основном музыкальные каналы, а завидев Ислама, тут же принимался что-то горячо тараторить по-чеченски. Ислам отвечал коротко и отрывисто, сам же от этих разговоров делался странный, дерганый, злой, и в его обращенном на меня взгляде я все чаще замечала тоскливую безысходность.

Вглядываясь в синие глаза пацаненка, я ломала голову: уж не родного ли сына подселил ко мне Ислам под видом дальнего родственника? И если это так, с кем остался второй его отпрыск? Вероятнее всего, с родной матерью, которая, бедолага, сидит вечерами на крылечке, дожидаясь запропастившегося супруга.

Мальчишку мы поселили в кухне, стелили ему на раскладушке. Ислам при нем отказывался прикасаться ко мне даже пальцем. Это, впрочем, имело некоторые основания. Однажды ночью я пробралась в кухню попить воды в одной коротенькой ночной рубашке, и на меня немедленно уставился любопытный глаз.

Чтобы все-таки предаться плотским радостям, приходилось мотаться по трехкопеечным гостиницам, мыкаться по чужим углам. Деньги, заработанные мною в США, таяли, Ислам же не утруждал себя вливаниями в семейный бюджет. Он не утруждал себя вообще ничем. Он просто находился рядом – и все. Этого, считал он, было вполне достаточно.

В конце концов насморочной ночью в начале апреля нам таки не хватило денег снять номер в самой затрапезной замкадной гостинице, и я, измотанная, осатаневшая, застряла тут же, в заплеванном гостиничном баре, и принялась методично напиваться. Ислам теребил меня, но довольно вяло, а когда выволок-таки на улицу, я, рухнув на мокрую тумбу у обочины шоссе, разразилась потоком брани:

– Никуда не пойду! – с пьяным надрывом кричала я. – Так и буду здесь сидеть. Да! А что? Мне есть куда пойти? В моей квартире твой бедный родственник окопался! Сколько он еще собирается тут торчать? В какой институт, интересно, ты собрался его пристраивать, если он даже по-русски не говорит? В заборостроительный? А может, это вообще твой сын? Может, ты и всю свою семейку собрался ко мне переселить? И детишек, и жену законную, а?

Он пытался что-то сказать, я же лишь махала руками:

– Не хочу слушать, наркоман ты долбаный! Как же ты достал меня! Как все это меня достало!

Тогда Ислам резко развернулся и пошел прочь, уверенно ступая по лужам, по остаткам размокшего прокисшего снега.

– Стой! – заревела я в его удаляющуюся спину. – Вернись, сволочь! Я не могу без тебя!

Он же, не оборачиваясь, поднял руку, ловя машину. И тут же перед ним затормозил черный тонированный «Форд».

Я вскочила и побежала за ним, не зная, что сделаю сейчас – расцарапаю в кровь его надменную рожу или упаду к его ногам, вымаливая прощение.

Я видела, как он сел в машину, как та резко тронулась с места, и все равно продолжала бежать, глотая холодный весенний воздух. В оранжевом свете придорожных фонарей мне видно было, как автомобиль резко развернулся на перекрестке и со стороны пассажирского сиденья тяжело выпал какой-то крупный темный предмет.

Не понимая ничего, видя лишь, что машина остановилась, я кинулась вперед и бежала, бежала, пока, споткнувшись об это темное, не рухнула прямо на него.

Я поняла, что это Ислам, даже раньше, чем различила в темноте его бескровное лицо. Он лежал на спине – грузный, неуклюжий, неживой. Я хотела закричать, но лишь хрипло всхлипнула.

Еще надеясь, что он просто оглушен, потерял сознание, когда его выкинули из машины, я все же продолжала ощупывать его тело в поисках раны. И, разумеется, нашла – ножевое ранение в живот. Нужно было что-то сделать – вызвать «Скорую», наложить повязку. Я металась между брошенным автомобилем без номеров и истекающим кровью Исламом. Проклятое безденежье последних недель – мой номер давно был заблокирован! И ни одной машины, которую можно было бы остановить, прося о помощи.

– Вот и все. Этого ты хотела, да? – словно во сне, услышала я голос за спиной.

Обернувшись, я разглядела во влажной темноте белое лицо Дени – заострившиеся скулы, страшные остановившиеся глаза.

– Ну что ты так плачешь? Зачем убиваешься? Он ведь никогда не любил тебя, у него жена в Грозном и младший сын. А этот пацан в твоей квартире – его старший. Он зацепиться за тебя хотел, чтобы всех в Москву перетащить. Он дерьмо! А я люблю тебя, и ты меня любила, пока он не появился. Я говорил, что уничтожу его, уберу с пути. И сделал это! Теперь ты только моя.

– Как ты здесь оказался? – спросила я почти безучастно.

– Я следил за вами, все время следил! Я знал, что он все равно тебя бросит…

– Дай телефон! Нужно вызвать «Скорую»… – Я шагнула к нему, но он отступил. – Дурак, он же истечет кровью! А тебя посадят за убийство!

Я попыталась выхватить телефон – он оттолкнул меня. Мы боролись отчаянно, безмолвно, хрипло дыша. Наконец мне удалось завладеть трубкой, я метнулась в сторону и побежала, на ходу набирая номер.

Мутный рассвет нагнал нас на обочине шоссе. Полчаса назад Ислам перестал дышать, так и не придя в сознание, – не было никакого смысла оставаться и ждать приезда «Скорой». Дени шел рядом и, не умолкая ни на минуту, бубнил:

– Теперь мы всегда будем вместе. Никто не встанет поперек дороги. Ты – моя женщина, я заслужил это право.

Усилием воли мне удалось отключить слух, отрешиться от его монотонных замечаний. И лишь милицейская сирена вывела меня из транса. Дени рванулся в сторону, отрывисто закричал что-то выскочивший из автомобиля человек в форме. Я видела, как двое повалили Дени на землю, заломив ему руки за спину. Мне было почти все равно.

* * *

Жизнь моя идет своим чередом: съемки, спектакли, поездки, перелеты, гостиницы. Вереница ярких, насыщенных, суматошных дней. Мне почти удалось забыть… Почти…

Лишь раз в году, в особенно темную, сырую и ветреную апрельскую ночь, мне делается тревожно. Где бы я ни находилась: в суетливой и тщеславной Москве, в изысканном и галантном Париже или в бешеном Нью-Йорке – что-то выталкивает меня на улицу, заставляет подставлять лицо моросящему дождю и вслушиваться в стон ветра, словно в нем можно расслышать ответ на не дающий мне покоя вопрос: неужели он совсем не любил меня? Ветер не даст мне ответа, может быть, потому, что я знаю его сама.

Нет, конечно, нет. Я знаю, он тоже любил меня. Именно это и выкручивало его, выматывало душу. Он рассчитывал, что сможет в нужный момент отречься от меня, но под конец уже понимал, что не сможет.

Я не думаю о том, какое будущее ждало нас, если бы не нож Дени (мне говорили, что отец за немыслимую взятку сумел значительно скостить срок заключения, впрочем, это точно неизвестно). Наверное, его у нас не было, этого будущего. Он был моим настоящим, а стал – прошлым. Прошлым, о котором почти удалось забыть, которое меня не беспокоит. Разве только в тревожные апрельские ночи…

Записки из гримвагена

«А вас, вас я обвиняю в том, что вы не выполнили свой человеческий долг. Перед лицом этого мертвеца я обвиняю вас в том, что вы позволили любви пройти мимо, пренебрегли прямой обязанностью каждого живого существа быть счастливым, избрали путь уверток и смирились. Вы заслуживаете смертного приговора; приговариваю вас к одиночеству».

За мутным окном гримвагена метель. В предутренних сумерках проступают строгие красно-белые очертания Новодевичьего монастыря. Снег засыпает золоченые купола, сугробами ложится у стен, забивается в древние бойницы, укрывает темно-зеленые крыши монастырских строений. В Смоленском соборе звонят колокола. На этот звон пробираются сквозь снежную замять закутанные старухи, прикрывая изможденные лица варежками. Должно быть, начинается заутреня. А впрочем, я не сильна в церковных делах. Я отворачиваюсь от окна.

Голова плывет, а перед глазами вертится липкая муть. Еще бы, вчера, получив массу духовных удовольствий на ярмарке тщеславия в Союзе кинематографистов, я едва успела заехать домой переодеться и сразу же направилась на ранние съемки.

Черное пустынное шоссе, покачивающаяся за окном мгла, изредка прорезаемая оранжевым светом фонарей, затем долгий грим, бесконечные дубли на морозе под пронизывающим ветром, недовольство красавца режиссера, окоченевшие актерские ноги и посиневшие носы. За подслеповатым окном занимается тусклый зимний рассвет.

Наконец минута затишья. Ассистентка приносит «Нескафе» в пластиковом стаканчике, я отправляю ее назад, ласково отчитав: неужели трудно запомнить – черный, крепкий, без сахара! Девица кривит рот, наверняка про себя обозвав меня зазнавшейся пафосной сукой. Мне, впрочем, все равно.

Мне далеко за двадцать, и я, к счастью, достигла такого положения, когда могу позволить себе пить такой кофе, какой люблю. Несколько успешных картин, десяток раскрученных телепроектов обеспечили мне эту привилегию. Не такое уж роскошное вознаграждение для рабочей лошади, вкалывавшей в поте лица с самого нежного возраста. Но даже до этой ступеньки крутой винтовой лестницы, именуемой жизнью, мне пришлось долго подниматься.

Лишь иногда, вот как сейчас, удается вдруг выкроить мгновение, остановиться, отдышаться, и я вдруг устремляю взор в прошлое, обозреваю проделанный путь и вопрошаю кого-то невидимого: зачем? Ради чего все это? Неужели только ради сомнительного удовольствия пить кофе, мучительно вожделея чего-нибудь позабористее? Был во всей этой суете и маете какой-то смысл?

Актер – профессия особая. Настолько особая, что никому, в первую очередь начинающим борьбу за место под киношным солнцем молоденьким барышням, я бы не рекомендовала ее в качестве жизненного приоритета. И даже не о постоянной охоте за ролью, не о вечном ожидании, не о бесконечных сомнениях по поводу собственной внешности, не о превращающем жизнь в кошмар (в случае благоприятного исхода, разумеется) мучительном недосыпе, гриме в пять утра, пребывании на морозе по нескольку часов в костюме XVII века идет речь. Все эти нюансы – из области лирики. Ко всему вскорости привыкаешь.

Горе в том, что профессия эта – для вечных странников. Для тех, кто может страстно, почти разрушающе любить. И так же ненавидеть. Скучать, гореть, тосковать по внезапно утраченному. И все это не больше месяца, в крайнем случае двух. Особенно если речь идет о мужчинах-актерах. Особенно если о заслуженных-народных, всячески обласканных и любимых зрителями…

Обманутый и свято верящий в этот обман, ослепленный иллюзорностью единения с другой человеческой душой, влюбленностью, которую он сам себе сконструировал для поддержания творческой потенции, актер свято клянется, что обязательно позвонит завтра-послезавтра и вы обязательно еще встретитесь, не здесь, так на вашем спектакле, не на вашем, так на его… А в день премьеры, как правило, все участники недавних съемок смотрят друг на друга совершенно не замутненным какими-либо личностными переживаниями взором…

Проще говоря, не подходит эта профессия любителям много лет любоваться одними и теми же лицами, слышать одни и те же голоса и всей душой прикипать к насиженному месту. Короче говоря, корпоративным самураям здесь не место.

Но все мы люди, и ничто человеческое, как говорится… Вот поэтому и случается ощущение конца света белого после съемок даже у самого махрового актерищи. Вот тут-то как раз и поджидает оно, а именно конец общению и новым дружбам… Тогда актеры становятся похожими на маленьких детей, потерявшихся в лесу. Ибо прошлое не отпустило, дома не находишь себе места и не понимаешь, на каком языке разговаривать с окружающими. Словно бы придавленный счастьем или, наоборот, несчастьем, в зависимости от силы эмоционального потрясения, актер вынужден начинать жизнь как бы с нуля. И так до нового фильма, нового выпуска, нового приглашения.

Бродяжья это профессия, словом.

Из жизни рептилий

Для начала, когда ты только вступаешь на этот путь, никого не знаешь, не имеешь собственного агента и только о том и думаешь, как бы кому продемонстрировать свое прочтение роли, скажем, леди Макбет, твой молодецкий пыл и задор довольно быстро растрачиваются на бесконечных пробах, происходящих иной раз вот так:

– Ну что сказать, душа моя. Талантливо, м-да… – Он хлопнул мясистой, зеленоватого оттенка ладонью по столу.

Я хмыкнула. Его «талантливо», сопровождаемое значительным кивком головы, должно было, вероятно, восприниматься как высшая похвала. Однако мне хотелось услышать более развернутую оценку, а конкретно, согласен ли он, «душа моя», дать мне роль в будущем проекте.

Он сидел передо мной, и блики люстры сияли на шишковатой лысине. Долговязая секретарша принесла кофе, и он с недоумением покосился на крошечную тонкостенную чашечку, однако тут же спохватился, сделал глоток и со значением почмокал губами, как бы смакуя изысканный напиток. Сегодня он казался себе человеком от искусства, корифеем, богемой, как будто совсем и не он недавно медвежьим прыжком рассек волны бассейна, сопровождая свой блистательный вольт раскатистым хрюканьем. И совсем не ему радостно и пьяно аплодировали дебютантки господина Добермана.

Теперь он надумал попробовать свои силы в кино, пустив в дело нажитые капиталы. И немедленно нашлись желающие – обратились, принесли сценарий, поделились идеей фильма. Осталось лишь дать свою высочайшую оценку, быть или не быть картине, а точнее, согласен ли он выступить инвестором.

Он всеми силами старался соответствовать, «быть в теме». Сыпал специальными терминами, безбожно их путая и коверкая, втягивал щеки, выпучивал маленькие бесцветные подслеповатые глазки.

«Варан, – окрестила я его про себя. – Приземистое, неповоротливое земноводное».

– Но ты же понимаешь, я не могу вкладывать деньги непонятно во что… – Он развел руками, отчего рубашка затрещала, пуговица выскочила из петли, и мне кокетливо подмигнул кусок бледного живота. – Я должен быть уверен, что картина окупится. Актеры должны быть высшего класса. Ты как там вообще, петь умеешь, танцевать?

Собственно, мы с господином Вараном перешли на живое человеческое общение, и я его услышала, можно было уходить. Однако прервать раздухарившуюся рептилию было не так-то легко.

– Сейчас такое время… Нужно что-нибудь… как это… Чтобы страсть и кровь. На грани жизни и смерти. Ну чтобы у зрителя случился этот… катараксис.

– Катарсис, – подсказала я.

– Ага, ага, – закивало земноводное. – И это еще, погламурнее надо. Ну ты понимаешь, да?

– Гламур… А, да-да-да, что-то такое припоминаю. От английского glamour – чары, очарование… Вы имеете в виду что-то из жизни Перис Хилтон?

– Ну, я вижу, ты схватываешь на лету, – похвалил он меня и панибратски похлопал по плечу. – Вот эта юбка у тебя какая-то невнятная, все занавесила. А надо, чтоб фигуру видно было, товар лицом, так сказать. Ну-ка покажи ножки. И, кстати, что ты делаешь вечером?

Вечером я не делала ничего и в принципе вполне могла бы завалиться с мистером Вараном куда-нибудь в «Бистро» или «Эль Гаучо» отужинать под его потным взглядом, далее проследовать в сауну, гостиницу или куда-нибудь еще, а завтра утром прочитать о своих похождениях на сплетни.ру и даже рассмотреть собственную персону на весьма размытой фотографии. Тем более что раскапустившаяся рептилия от приятного вечера в компании с «душой моей» могла принять положительное решение относительно моего участия в будущем кино… Мой взгляд снова упал на активно позиционирующий себя из-под брендовой рубашки живот. Брр! Я содрогнулась от такой перспективы и, подавшись к нему, доверительно зашептала прямо в заплесневелое ухо:

– Вы понимаете, тут вот какое дело. Я придерживаюсь молекулярной диеты, это сейчас тема. А ходить в рестораны давно уже не гламур. И вообще, чтобы случился творческий катарсис, надо добиваться состояния нирваны, ну вы понимаете, состояния Ом. Хотите покажу?

Я расставила руки в стороны, закатила глаза и, покачиваясь, затянула:

– Ооооооом…

Варан как-то весь сжался, скукожился и затравленно смотрел на меня. Видимо, спятившая актрисулька, завывающая мантры, в его планы не вписывалась. Я прервала процесс единения с силами космоса и укоризненно посмотрела на рептилию.

– Ну что же вы не начинаете? Давайте вместе, раз, два, три… Оооом!

Спасла Варана секретарша, напомнившая ему о предстоящем совещании. Зеленоватый вершитель судеб, оторопело косясь на меня, неуклюже засеменил к выходу, я же, почти рыдая от смеха, откинулась на спинку кресла.

Разумеется, впоследствии разведка донесла, что никакого кина, конечно же, не было, а весь этот, с позволения сказать, кастинг затеян был чешуйчатым товарищем с единственной целью – разводить падких на большие обещания, юных и сговорчивых студенток театральных вузов на вечерок в компании Варана и еще парочки его террариумных собратьев. Так что я, можно сказать, проявила в тот раз дьявольскую проницательность и дальновидность. Ом, дамы и господа, полный ом.

* * *

Как видите, актерство и в самом деле занятие своеобразное. И в такие моменты, как сегодня, я не перестаю задаваться вопросом: что толкнуло меня к этому выбору? Каким неожиданным зигзагом судьбы меня занесло в нее, закрутило и выплеснуло отхлынувшей волной в душный закуток гримвагена, из которого я в данный момент и созерцаю окружающий мир, попутно вспоминая былые, зачастую исполненные черного юмора пополам с трагедийным пафосом самой высшей пробы истории? Иначе говоря: как все начиналось?

Маэстро

Не последнюю роль в этом сыграла моя первая невообразимо чудесная любовь – прекрасный модельер, стилист, а ныне почти что поп-звезда и бессменный ведущий многих популярных ток-шоу. Что греха таить – самая настоящая «звезда в шоке».

Мне было пятнадцать, когда я познакомилась с Ним. Немногим раньше я видела его нагламуренный силуэт в блестящей кожаной косухе от тогда еще живого Великого Джанни по телевизору. Меня поразили его глаза цвета льда: смотришь в них, и сердце падает – ух! – словно за этими зрачками бездонная пропасть.

И вот однажды я явилась к нему на кастинг. Да, слово это уже тогда было знакомо мне – ученице девятого класса вечерней школы для особо одаренных. Вокруг трепались, поминутно заливаясь звонким хохотом, уже примелькавшиеся на показах высоченно-высушенные старлетки, я же, терзаемая пышно цветущими подростковыми комплексами, жалась к стене, во все глаза глядя на раскрывающийся передо мной волшебный мир. Я стеснялась своего слишком уж наивного, слишком девчачьего платья и поношенных туфель на плоской подошве. Однако старательно выдвигала вперед подбородок и хмурила брови, надеясь создать образ гордой и неприступной незнакомки, на деле же, должно быть, выглядела угрюмым недорослем.

И вдруг Он появился в дверях VIP-зала. Невозможно худой, безупречно элегантный, красивый какой-то электрической красотой…

Плохо помню, что было дальше. Кажется, мне дали платье из его последней коллекции, попросили пройтись. Я неловко повернулась, шикарный наряд с меня свалился, разумеется, я прикрылась руками – образец целомудрия. Постановщик шоу сказал: «Вот так она и на показе сделает!» Но на подиум я почему-то попала. И не просто рядовой моделью, а в качестве невесты – отдельного, самого пафосного выхода. Чуть позже началась подготовка к шоу – репетиции, запах косметики и лака для волос. И везде Он.

Потом был показ. Ничего более впечатляющего я не видела за всю свою недолгую жизнь: белый сверкающий свет, музыка, напряженная тишина в зрительном зале и мощный, нарастающий гул аплодисментов в финале.

В конце банкета, когда я уже собиралась уходить, Он вдруг подошел ко мне и взял за руку. Его рука – маленькая, почти женская, ладонь нежная и чуть розовая, тонкие пальцы, ногти с едва заметным, но тщательным маникюром… Я подняла глаза, и Он, вероятно, все прочитал на моем ошалевшем от любви лице.

– Тебе что, уже пора?

Меня как будто ударили в солнечное сплетение, и я пробормотала:

– Да, мне далеко ехать…

– Ничего, у меня шофер. Пойдем…

Мы оказались на заднем сиденье его черного BMW. Я на банкете успела выпить бокал шампанского и опьянеть, а теперь еще и от волнения болтала всякую ерунду, но внутри все сжималось от страха – куда Он меня везет? К себе? Неужели сейчас свершится мое грехопадение – и с кем, с этим прекрасным утонченным принцем, мужчиной мечты с лицом юного эльфа?

Он сидел, отвернувшись к окну. Я видела только накрахмаленный воротник рубашки, бриллиантовую серьгу в ухе, светлые волосы.

– И черная шляпа с вуалью… – начала я.

Он резко обернулся, придвинулся ко мне. Я запрокинула голову и закрыла глаза, ожидая страстного поцелуя, которого, разумеется, не последовало. Выждав несколько мгновений, я выдохнула, едва не плача от разочарования:

– …мне тоже очень понравилась.

А Он посмотрел на меня и рассмеялся. Потом окинул оценивающим взглядом:

– Какая ты тощая, все кости видно. Как уличный мальчишка. А давай тебе волосы коротко острижем, а? Будешь мой мальчик-паж…

Что ж, я была согласна и на это.

Я была сумасшедше счастлива тем холодным летом.

Однажды Он пошутил:

– Ты испортишь мне репутацию. Подумают, что ты мой внебрачный ребенок.

– А ты скажи…

– Что сказать, что ты – мой недавно переболевший тифом племянник?

– Что я твой телохранитель.

А я и была чем-то средним между моделью и телохранителем. Я собирала все выходившие о нем статьи, отсматривала все посвященные ему телепередачи. И не было предела моему восторгу, когда в одном из интервью Он сказал: «Я нашел новую музу. Смотрю на нее, и идеи сами рождаются в голове. Думаю, моя новая коллекция будет посвящена ей». И после этих его слов мои акции резко подскочили, на меня посыпались приглашения по работе, лицо мое, тщательно разукрашенное лучшими визажистами, глядело со страниц журналов, с экранов телевизоров. Что ж, в этом надо отдать ему должное: как бы там ни сложились наши отношения после, стартовый выстрел в начале моего до сих пор продолжающегося забега дал именно Он.

Я очень любила тогда то, что Он собой представлял. Любила до такой степени, что готова была целыми днями возиться с его приемным сыном, вытащенным из затерянного в иркутских лесах Дома малютки, который то и дело принимался мычать, как теленок, потерявший мать-корову. Это было типично детдомовское дитя: увидев бутылку новомодной тогда газировки, выпивал ее залпом, так, на всякий случай, чтобы не чувствовать голода. Тогда я сама была как дитя привязана к матери моего любимого, шлялась с ней по магазинам, неумело помогала по хозяйству, наивная душа.

Мне казалось, что так нужно и так правильно. И что меня за мое исключительное самопожертвование обязательно полюбят. Вернее, во мне самой было столько любви и чистосердечного желания ею поделиться, что я бросалась исполнять любую прихоть, любой каприз, искренне считая, что меня, такую хорошую и преданную, оценят. Я старательно не замечала, как ему удобно пользоваться моими услугами и в то же время при любом удобном случае высмеивать мои благородные порывы.

В оправдание себе могу сказать, что на момент нашей судьбоносной встречи я была совсем Лолита, к тому же влюблена как дикая кошка, которую пригрели добрые люди. До этого я в основном видела тупые обкуренные рожи своих сверстников (тогда как раз начало потихоньку утилизироваться поколение, выросшее под лозунгом «Мир-Дружба-Жвачка») да кучу учебников, с которыми я водила искреннюю дружбу. С родными-то я дружбы не водила сызмальства, а именно, после смерти обожаемого деда.

Как же я могла не полюбить этого веселого и на тот момент крайне талантливого деспота? Конечно, я полюбила его искренне и вместе с ним весь мир, который он мне приоткрыл. И надсадно страдала от недопонятости и невозможности моей к нему любви. От первого в своей жизни одиночества. Тогда мне еще невдомек было, что в любви человек всегда одинок. Что одиночество – это заразная и очень привязчивая болезнь, подцепив которую единожды, ты почти наверняка обречен страдать ею хронически, таскать на себе как отметину, без надежды избавиться. Нет, тогда я этого еще не знала.

Шло время, дни сменяли друг друга, яркие, как цветные стекла в калейдоскопе. Со временем Он начал тоже нуждаться во мне. Иногда все окружающее нас уходило куда-то далеко, и мы оставались вдвоем.

Однажды перед съемкой для какой-то передачи мы почти час провели, выбирая удачный ракурс. Он усаживался то на диван, то на кресло, меня просил встать напротив и оценить, с какой точки он лучше выглядит.

– Ты везде хорошо выглядишь, – убеждала его я.

– Ты мне льстишь. Я же просил серьезно ответить! – Он почти кричал.

– Ну здесь! – Я указала на низкое кресло.

– Действительно, тут свет лучше падает, – задумчиво протянул Он, потом настороженно спросил: – Я тут моложе?

Прошло несколько месяцев. А потом я познакомилась с Виталиком. Он должен был участвовать в предстоящем показе новой коллекции. Необыкновенно красивый, почти Есенин – пшеничного цвета кудри, голубые глаза, тонкая фигура. Юный полубог семнадцати лет.

Он был новенький у нас и ничего не знал обо мне. Поэтому, наверное, однажды после примерки пригласил в кафе. Я согласилась…

Мы пили какао, наблюдали за посетителями, толкали друг друга локтями и безудержно смеялись. Мне было удивительно легко с Виталиком. Я уже и забыла, что так бывает…

В день показа я приехала к Нему рано утром. Нужно было за всем проследить.

Дом на Тверской, высокий, каменный, весь фасад в мемориальных досках, как будто при строительстве материала не хватило. А со двора сразу видно, в каких квартирах еще остались прежние жильцы (облупленные рамы, тусклые занавески, тряпье, развешанное на балконе), а где уже оборудовано элитное жилье (стеклопакеты, кондиционеры и авторский дизайн квартир).

На лифте еще старой конструкции, с открывающейся дверью, но уже отремонтированном по новой моде, украшенном зеркалами и электронным табло, я поднялась к Нему домой. Он вышел из спальни, весь помятый, взлохмаченный, неумытый. Прошлепал босиком в кухню и вернулся, жуя холодную котлету. Спросил, как лучше уложить волосы – как на праздновании дня рождения или как на показе в «Метрополе». Я что-то ответила, не помню.

Телефон разрывался, я отвечала на звонки: что-то не было готово, часть платьев не туда отвезли. И тут из спальни, смущаясь и трогательно кутаясь в Его халат, выплыл Виталик.

И я вдруг закричала, заорала в телефон:

– Что значит «не готово»? Вы в своем уме? Как вы можете!

Я швырнула трубку и услышала, как Он гаркнул из кабинета:

– Эй, накапайте ей валерьянки! Мне только истерики сегодня не хватало!

Мое открытие тогда потрясло меня, перевернуло душу. Я никак не могла поверить, наивная, что мой недоступный неземной принц оказался пошлым любителем смазливых мальчиков-моделей. Моя прекрасная девически-розовая любовь сделалась вдруг грязным фарсом, сальным анекдотом. Я мучилась, наблюдая за Ним исподтишка, все пытаясь найти опровержение. И, конечно, не находила.

Но все имеет свой конец. Наша история закончилась премерзкой осенней ночью. Был очередной показ, потом банкет. Я очень устала за этот день, а может быть, за все эти изматывающие месяцы, и сидела теперь в каком-то оцепенении. Он стоял у окна с высокой девушкой, очевидной анорексичкой (это явление тогда только набирало свои обороты), дочерью известного бизнесмена, заглядывал ей в глаза и убирал с ее лица волосы своей красивой рукой. Я знала, что он специально встал так, чтобы прямой свет не падал на лицо: это позволяло ему выглядеть в глазах собеседницы юным неземным созданием, бестелесным сказочным эльфом с безупречно гладкой кожей. Я знала также, что эта девушка очень нужна ему, а точнее, нужны деньги ее состоятельного отца. В последние месяцы он не раз говорил, что ему все надоело, пора подыскать богатую жену и уйти на покой. Я думала, что он шутит, эпатирует публику. Но вот теперь он стоял рядом с ней, совсем юной, почти моей ровесницей, что-то говорил, не отрывая взгляда от платиновой пантеры на ее цыплячьей шее… О, он наверняка уже представлял себе заголовки газет: «Свадьба месяца», «Самая красивая пара столицы».

«Клоун! – вдруг поняла я. – Стареющий клоун, вылепивший себя из чужих гримас, жестов и фраз. Ненастоящий… почти что неживой…»

Я подошла к нему попрощаться. Мы пожали друг другу руки.

– Ты все еще здесь? Дай я тебя поцелую в щечку. Созвонимся, ладно? – И он отвернулся.

И тогда я поняла – все, продолжения не будет, кончено.

Я бежала по Красной площади, стук каблуков отдавался в висках. Холодные октябрьские звезды подмигивали мне с неба. Медный предрассветный сумрак провожал меня. Город молодости… жестокий город. И вдруг я всей кожей почувствовала, как мгла рассеивается и становится легко, как в детстве. Я ушла.

…Сейчас я уверена, что он все же женился бы на мне, я бы вынудила его это сделать своей непробиваемой безропотностью и обожанием. Впрочем, он и до сих пор один из самых любимых мною литературных уже теперь персонажей, и говорить о нем плохо не хотелось бы.

Другое дело, что я вовсе не желаю встретиться с ним и поинтересоваться: а что ты, собственно, почувствовал, когда я тебя оставила, такого всесильного и блистательного, не дав тебе возможности превратить себя в твою убогую тень? Как ты себя ощущал, о сиятельный Сергей, когда тебя оставила 18-летняя соплячка, в любви и верности которой ты был настолько уверен, что не озаботился даже тем, как она среди бандитской ночи середины 90-х доберется домой, не имея ни рубля на такси? Как ты вообще стал жить без меня, когда я собственными руками изменила проклевывавшуюся и понятную нашу общую судьбу?

Разумеется, все эти слезливые дела забылись. И уже через пару лет я стремглав бежала по верхнему этажу «Атриума», спинным мозгом чувствуя его взгляд и искреннее желание поговорить по душам…

Переболев сумасшедшей юношеской привязанностью, с модельным бизнесом я тогда завязала и, пребывая в раздумьях, куда направить свои стопы, почти случайно выбрала Всероссийский институт кинематографии. Вероятно, это решение пришло потому, что, уже попробовав свои силы на подиуме и перед фотокамерами, я поняла, что бесконечно примерять на себя чужие образы, проживать за день множество других жизней получается у меня лучше всего. К тому же, отравленная атмосферой больших светских тусовок, мельтешением вокруг творческих личностей самых разных мастей и направлений, я подсела на это, как героиновый наркоман, и уже не могла без этого жить.

ВГИК

Поступив во ВГИК, я явилась первого сентября на занятия, счастливая оттого, что вступаю в Храм Искусства, а еще больше оттого, что мне удалось без блата поступить в такое заведение, и значит, я перебралась на более высокую ступень собственной социальной значимости. За время, прошедшее после вступительных экзаменов, я начиталась мемуаров киношных мэтров и представление об учебном заведении, в которое вступаю, имела весьма романтическое. Но уже через несколько недель поняла, что здешняя закулисная жизнь мало чем отличалась от знакомого мне мира высокой моды.

К примеру, наш мастер, прекрасный актер, талантливейший человек, тем не менее редко находил повод заглянуть к нам, первокурсникам, и, будучи разносторонней личностью, не мог дать нам ничего, кроме своих бесконечных историй об одной Великой, которая некогда подарила ему машину, которая, с которой… В общем, с тех пор я не люблю ее стихов.

Мой первый показ самостоятельных отрывков… Не помню, чтобы я боялась публики, зажималась. Но не было и вдохновения. Оно было на генеральной репетиции, а на показе случился «синдром второго спектакля».

После экзамена ко мне подошел один из моих однокурсников, Вадим. Высокий мальчик с тонкими чертами лица и взглядом преподобного де Брикассара из «Поющих в терновнике», устремленным далеко вперед.

– Ты была лучше всех, – сказал он мне. – Не обращай внимания на остальных. Все было срежессировано лучше некуда.

О моем актерском даровании он скромно умолчал. И действительно, ощущение профессии пришло ко мне гораздо позже, а именно, на многочисленных съемочных площадках, во время работы с разными режиссерами, а также в тандеме с опытными, по-настоящему владеющими профессией актерами.

Тогда же Вадим покорил меня своей почти болезненной увлеченностью театром, брызжущей через край энергией, позволявшей ему полностью выкладываться на многочасовых репетициях…

Есть такие девочки (мальчики) необыкновенные, вроде бы ничего себе, глазки светятся, горят, искрятся талантом. То есть талант выплескивается через край, не удержать. Актеры, одним словом. Гении.

По большому счету, они, никогда не принимающие никакого личностного участия, как-то умудряются затянуть и вас в свой собственный театр. И вы, и все, кто поведется на эти глубокие дымчатые взгляды, тихие интонации, вкрадчивые улыбки, все будут инфицированы подобием любви и страстного интереса. Недаром раньше нашу (их) братию на кладбищах не хоронили, только за пределами. Скоморохи покоились отдельно, это факт.

Такие мальчики имеют свойство легонько залазить в душу, без всякой цели, так, интереса ради. Окружающие – партнеры, случайные знакомые, зрители – сами охотно дают им собственную жизнь напрокат, сами впускают их туда. Мальчикам интересно, но не глубинные переживания их волнуют, это, извините, нет, им интересен ваш ход мыслей, реплики, манера смеяться, реагировать и так далее.

В общем, демонические это все штучки, темные актерские делишки. Украсть, снять кальку со случайного встречного, который мимолетом и навсегда расположился и расслабился, выболтал за какой-то час все секреты, всю свою нехитрую жизнь, доверился и тут же был оставлен за ненадобностью.

Все это, однако, я поняла много позже. А тогда…

Он предложил проводить меня. На улице было темно, мелкие снежинки кололи лицо и забивались за воротник пальто. Мы, смеясь, забежали в какую-то подворотню и целовались, спрятавшись за выступом каменной стены. Я шерстяной варежкой стряхивала снег с его волос.

Потом поехали в общежитие, зашли в одну из комнат, где сидели все наши однокурсники. Кто-то играл на гитаре, кто-то пел, и все пили шампанское из липких пластиковых стаканчиков. Мы тоже выпили, и у меня защипало в носу от пузырьков и голова закружилась.

Он потянул меня куда-то, и я пошла за ним, опьяненная не столько дешевым кислым шампанским, сколько ощущением новой жизни, которая накрывала меня неумолимой снежной лавиной.

…Он был слегка пьян… Дыхание ровное, тихое, как у младенца. Где это видано, чтобы взрослый мальчик (Вадим был старше меня лет на шесть-семь) ночью походил на уснувшего ребенка? А вот он, Вадим, отличался потрясающей особенностью: спал так тихо, что казалось, я в комнате совсем одна. Хотелось дотронуться до его теплого тела, чтобы убедиться – он здесь, со мной.

Вадим был очень красив спящим, умиротворенный. Уверена, нам часто виделись одинаковые сны… Я смотрела на него, и щемящая нежность захлестывала меня: «Слушай, ты, спящий и ничего не понимающий человеческий индивид, я, оказывается, привыкла к тебе!»

Уже несколько ночей я провела здесь, в обшарпанной комнате вгиковской общаги, с энтузиазмом участвуя во всей ее коммунальной жизни: коллективной варке пельменей, удалых пьянках до рассвета, которые вполне могли закончиться дракой, вспыхнувшей из-за разногласий в толковании Станиславского, каких-то слухах, сплетнях, скоротечных романах, приездах родителей с обязательными домашними гостинцами. Все ютились в комнатах по двое и трое, Вадим же жил почему-то без соседей, не считая, правда, огромных жирных тараканов, с которыми все обитатели Бориса Галушкина давно свыклись. Уже несколько ночей я боролась с дремотой и наблюдала за ним. Ночью он становился понятным и беззащитным до слез. Когда он улыбался, сумрачные складки на лбу разглаживались, и лицо преображалось.

Конечно, на самом деле он оказался совсем не таким, каким я его себе представляла. Но я-то уже стала настоящим мастером по части фантасмагорий.

– Я люблю тебя, – говорила я ему.

– Любви нет, есть страсть, – возражал он, иронично улыбаясь. – Нормальное желание обладать телом.

И пускался в пространные объяснения, что, когда страсть проходит, на горизонте возникают другие и следующие, круговорот тел в природе… Я, по его словам, всего лишь давала своей страсти заштампованное название «Я люблю тебя!». Я не спорила. Мне было интересно наблюдать за этим жестоким ребенком, любопытно было, куда заведет его цинизм.

Вадим мог часами рассуждать об искусстве, об истинном предназначении актера, о том, что гений несет ответственность только перед вечностью. Он говорил горячо, жестикулировал и иногда оглядывал себя в зеркале, запоминая, наверное, удачные жесты для будущих ролей.

Наш недолгий роман обошелся без ревности и фальши. Мы вместе пережили ту первую вгиковскую зиму, спрятались от метелей в пустой комнате общежития под тонким казенным одеялом.

Весной мы расстались: однажды он просто выставил меня из комнаты, с мефистофельской ухмылочкой заявив, что ничего мне не обещал и объяснять ничего не намерен. Тогда же произошла история с двумя нашими преподавательницами, влюбившимися в Вадима со всей силой нерастраченной страсти. Две немолодые, не в меру восторженные педагогини не смогли устоять перед его томными голубыми глазами. Одна просила его остаться после занятий, помочь ей перенести какие-то книги, в то время как другая вызывала читать текст из учебника и млела от его голоса до такой степени, что, казалось, сейчас она в сладкой истоме сползет со стула прямо на заплеванный пол. Вадим жестоко вышучивал за глаза несчастных теток:

– Видела, она даже шарфик какой-то себе на морщинистую шею привязала. Старая швабра!

Впрочем, когда «старая швабра» предложила отправить его за ее деньги на несколько месяцев во французскую театральную школу, он охотно согласился. Так же, как согласился впоследствии взять у другой влюбленной профессорши деньги на постановку собственного спектакля.

Преподавательницы, конечно, недолго оставались в неведении относительно своего соперничества. Кто-то что-то сболтнул на кафедре, кто-то упомянул фамилию Вадима в деканате, и в результате две стареющие жеманницы подрались. Подрались прямо в институте, по-бабьи, с взаимными оскорблениями и тасканием за волосы. Вадим встретил сообщение о разыгравшихся из-за него страстях с сардонической улыбкой.

Я в это время снималась уже в своем первом «профессиональном кино», и с Вадимом наши пути разошлись. Однако я все еще часто думала о потерявшемся мальчике и, когда он неожиданно пригласил меня прийти к нему на спектакль, согласилась.

Я сидела в темном зрительном зале и смотрела на сцену, где Вадим играл «Дядю Ваню». На лицах всех присутствующих было выражение радостной эйфории, мне же хотелось закричать, взорвать эту благоговейную тишину. Я смотрела и не понимала, что могло привлечь меня в этом отлакированном создании.

«Реальность скучна, – думала я. – Ее просто необходимо украшать иллюзиями».

До встречи с Вадимом я свои иллюзии бережно хранила и остерегалась всякого, кто мог принести им вред. А теперь случилось вот что – два декоративных персонажа не смогли друг друга понять, замучили подозрениями в реализме восприятия. Странно! Ведь наши мечты вполне могли друг друга дополнить, воссоздать некий сказочный мир, в котором нам обоим было бы хорошо. Но нет! Они разбились друг о друга, не выдержали столкновения.

Страсть, говорил он. Страсть, а не любовь. Но теперь… Вадим был даже физически мне неприятен: ужимки, интонации, жесты. Значит, вопреки обвинению, которое он бросил мне, у меня к нему была не страсть.

Кажется, я действительно поверила в те дни, что люблю его. И разыгралась не на шутку. Хотелось рыдать от восторга, от упоения собственным арлекинством.

«А ведь кому-нибудь однажды очень не повезет, – поняла я, – по-настоящему в тебе завязнуть. Кому-то достанется всерьез. Ведь все окружающие для тебя всего лишь статисты, на фоне которых ты играешь свою главную роль».

И вот что действительно было в нем привлекательно – его презрение к людям, позерство, высокопарность: «Запомни мое лицо и уходи!» Мне хотелось его изучить…

Я – коллекционер иллюзий – в свое время гадала, что может таиться за его заносчивостью и непомерными амбициями. Может, он и вправду гений? Мне суждено было остановиться на минуту и содрать мишуру с его образа, вдоволь насладиться его неприкаянно-расчетливым существом.

Но разве имела я право судить подобного себе? Актера с его актерской копилкой? Его переживания, страсти, поражения – все в запас, все пригодится.

Я поднялась и вышла из зала. «Оставайся здесь, потерявшийся мальчик, свободный, чужой, ничей. Со своей замороженной душой».

* * *

Сейчас, когда я вспоминаю тогдашние мои душераздирающие драмы и трагедии, попивая дрянной «Нескафе» в закутке гримвагена, все это кажется мне выморочным, нелепым, смешным. Гормональные бури, щедро приправленные юношеским максимализмом, казавшиеся шекспировскими страстями. Если же говорить без прикрас, жизнь моя, киношно-студенческая, кипела и бурлила, временами сильно давая мне по затылку. По большому счету, такая жизнь была у всех девиц, начинающих актрисок тире бывших моделей того времени дикого капитализма, и если быть совсем уже точной, проходила она под вывеской «Блеск и нищета куртизанок».

Мы были юны, озлобленны и нищенствовали. Чувствовали себя волчицами, на которых расставили красные флажки. Очень боялись прогадать. Продешевить. Старались продать единственное свое богатство – красоту и юность – как можно дороже. Все мы такие были. Но далеко не у всех получалось.

Порхали по бесконечным тусовкам, сопровождавшим каждое мало-мальски культурное событие. О эти банкеты, где кучкуются старые добрые друзья и товарищи, с недовольным видом обсуждая неизменное еще с советских времен меню. Обретаются в едкой смеси жалости, снисхождения к менее успешным и льстивого, проперченного безмолвной завистью подражания более удачливым. Здесь открываются сердца и после рюмки-другой срываются маски, обнажаются все пороки, и бог знает, что еще может вылезти наружу. И именно на подобных сборищах понимаешь, насколько неисповедимы пути господни: вот вчерашний обласканный любимчик судьбы куксится в сторонке, забытый, задвинутый на антресоль; бывшая красавица – мастерица преображения прильнула все еще стройным телом к обрюзгшему мачо, устремив потухший взгляд на вход… Она пребывает в незатемненной надежде, что дверь распахнется и в зал войдет некто из снов. Войдет и мягко уведет за собой эту покинутую и не любимую никем душу. Уведет в страну, где она была молода, где воздух искрился от надежд и свобода наполняла каждое движение… Нет ничего ужаснее видеть, как стареют признанные красавицы, как время тенями скользит по их прекрасным лицам, оставляя глубокие борозды и морщины…

Воистину, тогдашний ресторан Дома кино был местом совершенно мистическим, где соединялись и разбивались сердца, где неожиданно всплывало прошлое, от которого, вопреки всем убеждениям, не дано избавиться никому и никогда.

* * *

…Собственно, именно это и произошло со мной на днях и разбередило душу, всколыхнув ворох болезненных воспоминаний, которые я и перебираю сейчас, отогревая ноги в теплом вагончике в перерыве между дублями.

День тот выдался странный. Одновременно крайне бессмысленный и содержательный. Встала я с помятым ощущением себя самой. Надо быть женщиной, чтобы оценить степень геройства автора данного монолога, проспавшего максимум три часа, но тем не менее отправившегося на метро в самый центр добывать изъятые накануне права. Бывают, знаете ли, минуты, когда собственное отражение в зеркале необыкновенно утомляет. Хочется спрятаться куда-нибудь в темный угол и застыть там, как муха в глицерине.

Получив злополучные корочки, я решила заглянуть в Дом кино. Ехала по заснеженной Тверской вдоль украшенных новогодними гирляндами витрин. Легкий снег, медленно кружа, опускался на нежно-кремовую лепнину «Националя», скользил по кирпично-красному фасаду мэрии, облеплял постамент памятника Юрию Долгорукому. Этакая миленькая зимняя открытка.

В Доме кино проходил съезд Союза кинематографистов, членом которого я являюсь уже не один год и красненьким удостоверением которого, бывает, пользуюсь во внештатных ситуациях.

Влекомая любопытством, а также острым желанием взглянуть на некоторые знакомые физиономии, я приехала туда в полумертвом состоянии, однако с выражением крайнего благолепия и довольства жизнью на самолично загримированном с раннего утра лице.

О, как любила я раньше этот зал, эти бархатные кресла, эти надменные лики НАРОДНЫХ СССР, будучи вгиковкой до мозга костей и впитав преклонение перед подобными сборищами еще с первого курса института! И вот снова сидела здесь, любовалась Никитой Сергеевичем, бархатным тембром его голоса, сложносочиненными фразами, которыми он обволакивал, обволакивал… Ничего не могу поделать, обожаю людей, публичных по своей сути, никогда не перестающих играть, этих велеречивых и сладкоголосых старых бабников, которым, я искренне надеюсь, является обожаемый мною председатель СК.

Честно говоря, сидела и мучилась от вида всех этих обнищавших деятелей культуры, размахивания кулаками у микрофона, бесконечного словоблудия: как же так, я снял шесть картин, и ни один прокатчик не хочет их брать! Дайте, дайте денег на копии, давайте единым фронтом выступим против засилья американских блокбастеров и прочая, прочая…

Михалков лукаво отбояривался, мне же не терпелось поднять руку и задушевно поинтересоваться: а вот вы-то сами, уважаемый, как считаете, что первично, курица или яйцо? То есть искусство для народа или наоборот? И ежели вы считаете, что все же ваше искусство для народа, зачем обвиняете, что не понимают вас, бедного? Значит, ушел он, ваш народ. Скрылся в пустыне. Одним словом, зачем же вы, батенька, такую пургу наснимали, высокоинтеллектуальную? Причем, заметьте, на бюджетные денежки? Между прочим, в столь не любимом вами американском кинематографе подобная ситуация кажется невозможной – трата федеральных денег на заведомо провальный проект с последующим торжественным задвиганием оного на дальнюю полку… Зачем наснимали, а теперь еще и возмущаетесь, что никто не хочет покупать творения 80-летнего маразматика? Любой художник может исписаться. Зачем же теперь искать правды и мучить своих долготерпеливых сотоварищей и коллег бесконечным монологом? Демагог вы, батенька, лучше бы шли с внуками нянчиться, тоже полезное, между прочим, занятие.

Такую примерно речь составляла я, жмурясь от удовольствия, представляя, как я это все выскажу поставленным звонким голосом в микрофон и как меня с фанфарами выпрут со сцены и заодно из сей достопочтенной организации.

Разумеется, ничего подобного я не произнесла, так как человек я, по большому счету, не злой, старость уважаю и уже давно чувствую себя сторонним наблюдателем. Огорчившись на весь белый свет, я приняла мужественное решение отправиться восвояси.

Для полной депрессивной картины примостилась у выхода задымить полученные впечатления тонким «Вогом». (Да поймут меня завязавшие курильщики и алкоголики! Те, кто немалые душевные силы приложил к тому, чтобы влиться в трезвомыслящие и скучные ряды граждан.)

Каверзная мыслишка тут же проскользнула в моем удрученном сознании: а не напиться ли сегодня, к чертовой матери, так, чтобы в хлам, с неистовым буйствованием, с дикими плясками и страшным похмельем? Тут надо отметить, что я категорически не пью почти три года, и что это есть такое в моей жизни, не объяснить словами. В общем, кто знает, тот поймет.

А не пью я потому, что у меня никак не находится повода. В жизни моей больше нет ни головокружительных страстей, ни заоблачных взлетов, ни ранящих падений. Мне совершенно не из-за кого страдать, не надо искать чьей-то любви, пьяно дебоширя или изливая слезу первому встречному.

Вне всякого сомнения, подобные поводы у меня имелись когда-то, то есть один Повод, но невозможно убедительный. Поводу на тот момент стукнуло сорок пять, он был безумно занимателен и совершенно меня не любил. Сейчас это давно пронеслось и стерлось, все забылось за ненадобностью.

Взяв себя в руки, сбросив нахлынувший было морок, я пошла в буфет – глотнуть водички и уж засим точно отправиться домой. Пошла по парадной лестнице. И тут же (бесовский зигзаг судьбы, который продолжает и продолжает сталкивать двух человечишек на протяжении всего жизненного отрезка) обнаружила тот самый Повод. Он стоял на мраморной лестнице и с кем-то важно трепался по телефону.

Повод

Он совершенно не изменился за прошедшие годы. Этакая фигура мастера спорта ДОСААФ, или кем он там стал в нежном возрасте. Навороченный мобильник как связь с внешним миром и неизменный атрибут его социальной значимости, что, разумеется, немаловажно для 53-летнего мужчины, особенно если учитывать, что молодая поросль так и норовит укусить за пятки и отобрать пальму первенства.

Я вмиг почувствовала себя самым одиноким, самым последним существом на земле. Я моментально стала несчастна, покинута, нелюбима. Его красота, красота нестареющего греческого бога, вонзилась мне в сердце тысячами маленьких лезвий, я практически задохнулась и на ватных ногах отбрела подальше от этого человека-статуи, тем более что и он профессиональным киношным взглядом меня засек и немедленно повернулся ко мне великолепным седым затылком.

Я жить когда-то не могла без этой надменной горделивости, этой уверенности, что лучше его только боги, этой непостижимой лжи, которой он так умело окутывал мое практически девственное сознание. Казалось, меня может расчленить на куски моя к нему любовь, я чудовищно запуталась тогда и, чтобы каким-то образом нейтрализовать свою к нему привязанность, начала активно спиваться, в результате чего стала выглядеть старше своего нынешнего возраста.

Сейчас, по прошествии стольких лет, мне трудно представить, что было в моей жизни блаженное время, когда я не знала его, даже не подозревала о существовании этого потертого героя девических грез. А между тем наша первая встреча все еще стоит у меня перед глазами. Произошло это, разумеется, на съемках. Я, тогда еще начинающая актриса, недавняя студентка, неопытная, вечно боявшаяся показаться смешной, непрофессиональной, заявилась на съемочную площадку немного раньше времени и, получив указания режиссера, бессмысленно слонялась среди декораций, когда ко мне вдруг подошел он – статный широкоплечий мужчина с резкими хищными чертами лица и серебристой проседью в угольно-черных жестких волосах.

– Привет, давай знакомиться, – весело сказал он и протянул руку.

– Да… Мне… Меня… – Я сбилась и, проклиная себя за дурацкое смущение, начала снова: – Я буду играть роль Дины…

– А, ну да, я понял… – Он посмотрел поверх моей головы. – Вон видишь крюк?

Я обернулась и действительно увидела под потолком металлический крюк.

– Когда будет взрыв и тебя подбросит волной, ты хватайся за этот крюк и держись изо всех сил. Смотри не упади, а то поломаешься. А мы потом тебя снимем. В конце смены.

Осипшим от ужаса голосом я выговорила:

– А вы… Вы кто?

Он смерил меня насмешливым взглядом, должно быть, только крайней молодостью объясняя мое немыслимое невежество. Как же, не знать его – непревзойденную звезду российского трюкового кино.

– Меня зовут Руслан, я – постановщик трюков, – милостиво пояснил он и рассмеялся: – Да не переживай ты так, я пошутил!

Каскадер, постановщик трюков, живущий под властью адреналиновой зависимости. Тут вам и страсть, и кровь, и грань жизни и смерти, и много чего еще занимательного. Как там в песне: «Я за ним поднимусь в небо, я за ним упаду в пропасть…» Как-то раз он удивил меня тирадой, произнесенной на полном серьезе:

– Ну вот представь себе, машина мчится, переворачивается, горит, из покореженной двери вылезаю я. На меня бросаются, тушат, а я вытираю выпачканной в саже рукой пот со лба, снимаю обгоревшую рубашку… И вот тогда все эти киношные бабы… Они просто… мм… ну как это? У них эйфория, ты пойми. Ну да, мы для них – ожившие боги. Это нормально, это жизнь.

Судьба, раскладывая свой замысловатый пасьянс, снова и снова сталкивала нас на одних и тех же проектах, усаживала за соседние столики на киношных сборищах и в конце концов забросила вместе на древнюю, иссушенную тысячелетним солнцем землю.

…Над раскаленным Синаем гулял вечерний ветер, принесший с собой едва уловимый запах оазиса, моря и пряностей. Повеяло ночной прохладой. Черная мгла опускалась на эту давно не ведавшую дождя, спекшуюся от солнца пустыню.

Мы, веселые кинематографисты из Москвы, торчали здесь уже месяц. Конца и края не было этой затянувшейся экскурсии на Землю обетованную.

Наш режиссер Илья устало потянулся в дерматиновом кресле и произнес долгожданную для всей израильско-русской съемочной группы фразу:

– Спасибо всем, смена окончена.

Все тут же засуетились, забегали, и в результате через каких-то полчаса в пустыне была разбита стоянка, и уже жарилось мясо на углях, и вино было разлито по пластиковым стаканчикам. И плевать было на все усиливающийся ветер, засыпавший волосы и глаза мелким песком.

Нам было весело. Кто-то уже подхватил под локоть Илью – святого человека, да тот и сам переборол врожденную робость и не противился панибратству. А что делать? Пустыня пустыней, а жизнь продолжается.

Я прибыла в Израиль не одна. Со мной, даже в одном самолете, прилетел знаменитый постановщик трюков Руслан К., необходимый режиссеру ничуть не меньше, чем исполнительница главной роли. Он был из нашей же группы. Я заранее знала, что встречу его здесь, и была с ним знакома. Но он все равно в который раз потряс мое воображение: мужественное, по-восточному красивое лицо, тело римского война, жесткие волосы с проседью. Он был старше меня на двадцать пять лет и, конечно же, безнадежно женат.

Основательно разогревшись дешевым израильским вином, мы разбрелись по растрескавшейся земле, забыв о некоторых опасностях, подстерегающих нас. Погода окончательно испортилась. Стало темно, и Млечный Путь, обычно усердно освещавший ночную пустыню, уже не был виден. Его как бы занесло осатаневшим песком. Поднялась песчаная буря. Меня отбросило ветром так далеко от нашей стоянки, что я уже не могла разглядеть свет фар стоявшего там грузового автомобиля. Я поняла, что потерялась. Позвала на помощь и услышала вдруг знакомый голос откуда-то из темноты. Вытянув вперед руки, я кинулась на звук. Мои пальцы скользнули по мягкой ткани, но ухватиться не удалось. Я упала и услышала глухой удар, но даже не поняла, что это мой собственный затылок стукнулся о землю.

…Помутившееся сознание перебросило меня на три года назад, и я снова оказалась на переднем сиденье его только что купленного джипа. В окно стучал мелкий дождь.

«В такую погоду хорошо повеситься», – так я тогда подумала.

Мы ехали по плохо освещенному Ломоносовскому проспекту, и я продолжала свои пьяные бредни, которые начала нести несколькими часами ранее в дешевом кабаке, где мы с ним сидели. Он профессионально держал руки на руле и напряженно вглядывался в дорогу. Он ждал.

– Я люблю тебя! – сказала я, как перед расстрелом.

– Вот это, видимо, и есть основная причина нашей встречи, – отозвался он. – Кстати, из какого это кино, не напомнишь?

Мне стало так больно, будто он наотмашь ударил меня по лицу. Наверное, надо было зарыдать, но лишь одна проклятая крупная слеза театрально сползла по щеке.

– Я взрослый женатый человек, – спокойно говорил он. – И поверь, в моей жизни такое уже было. Тренируйся на ком-нибудь другом.

Далее последовал синтезированный монолог Онегина, состоявший из достойнейших рассуждений о долге, чести и совести, о правилах поведения и незнакомых с ними юных актрисах.

Я прекрасно знала, что наша встреча вне закона. Я улыбнулась и спокойно сказала:

– Можно я тебя поцелую?

Он выкрутил руль и притормозил у обочины.

– Да.

…Больше всего на свете я тогда желала его всего: его сны, мысли, его спокойствие и непоколебимую уверенность в завтрашнем дне. Я хотела видеть, как он ест, спит, дышит. Я хотела на веки вечные запомнить его запах, запомнить блеск его иссиня-черных глаз.

Он, будто заранее зная всю драматургию этой сцены, снял с себя мои руки, молча открыл дверь машины. Я вышла в сырую ночь, и джип с визгом унесся от меня…

…Я очнулась от яркого света, с трудом приоткрыла глаза и дотронулась рукой до саднившей головы. Она была перевязана его рубашкой, рубашкой Руслана. Терпкий запах одеколона был мне так знаком.

Я поняла, что буря утихла, а меня на носилках тащат к уже подъехавшей «Скорой». И, чуть повернув голову, увидела, как он удаляется от меня – широкая спина, покрытая бронзовым загаром.

…Я улетала домой. Идя по длинному переходу Бен-Гуриона, я знала, что оставляю позади вспышку, свет, который на самом деле оказывается пламенем и сжигает все. Я, конечно, сама обожглась этим светом. И снова, как той дождливой осенью, поняла, как бесконечно люблю этого человека. Ничто не проходит бесследно, нет. Моя душа стала кладбищем обугленных желаний. С такой любовью лучше не сталкиваться, друзья мои, не играть с ней. Можно запросто превратиться в горстку пепла.

Время не остановить, оно летит себе вперед: голубая седина омыла каскад его жестких волос, сетка морщин избороздила такое любимое когда-то лицо; и я уже совсем не та – не смеюсь задорно над любой шуткой, не плачу над потерями. Да, я действительно любила его – самого мужественного из людей, единственного, неузнанного. Стало понятно именно сейчас, что тот, кого любил ты, или тот, который любил тебя, где-то в глубине души всегда с тобой.

Бог не дает больше испытаний, чем можно вынести. Значит, у Всевышнего была определенная цель – научить любить. Несмотря на равнодушие, даже некое самолюбование, любить и не ждать волшебства в ответ.

…Этот человек сказал как-то: «Если ничего не болит, значит, ты мертв». Что ж, значит, я жива не в последнюю очередь благодаря именно ему, еще как жива – надсадно, мучительно жива.

…Еще много лет между нами тянулись непростые, прямо скажем, запутанные отношения. При ином течении событий имевшие шанс закончиться для меня крайне печальным образом – поездкой, к примеру, в психоневрологическое заведение закрытого типа с последующим отдыхом там на протяжении нескольких месяцев. Ибо при последнем нашем разговоре я все-таки выяснила, что всю жизнь в его глазах была «злой двуличной сукой». Впрочем, разговор этот произошел уже через много лет после того, как я – к восторженному ужасу киношной братии, осведомленной, разумеется, о наших взаимоотношениях, – вышла замуж за его сына. Так что особенно осуждать его за жестокость и несдержанность в выражениях мне не приходится.

Муж за номером два

Возвращаюсь к теме расставаний с узаконенной и любимой до одури второй половиной. Все они, по большому счету, в самом начале «возлюблены нами так, как никто другой возлюблен более не будет». Затем проходит время, и подобные цитаты больше не приходят на ум. Собственно, так случилось и со мной.

Я вышла замуж второй раз. Второй раз рассталась не только с взаимными оскорблениями и пожеланиями всяческих бед, но даже и с угрозами лишить мерзавца самого дорогого, что у того оставалось, – его детородного органа. А так красиво и лучезарно все начиналось.

Мы познакомились на съемках фильма. Там мой будущий муж занимался исключительно отслеживанием моего перемещения по съемочной площадке. К слову сказать, эту методу он впоследствии взял на вооружение и всегда следовал ей, знакомясь с гримершами, костюмершами и прочими ассистентками с целью проведения необременительного досуга в киноэкспедициях.

Надо сказать, что на момент нашей судьбоносной встречи он был необычайно хорош собой, и подобного мнения придерживалась не только я. По всей видимости, сработал фактор массовости. Раз это нравится всем, то почему бы мне тоже не попользоваться, не прикарманить на время и не увести из-под носа у других присутствующих дам. Решение мое, однако, имело далеко идущие последствия, и в кратчайший срок мы поженились.

Бессмысленно описывать совместную жизнь с каскадером средней руки, вечно нищую, вечно какую-то униженную, заискивающую.

Он был необыкновенно туп, необразован, имел определенные пацанские взгляды, несовместимые с моими. У него был дурной характер, в воспитание которого не вложились ни папа, ни мама, и посему Женя мой был вздорен и задирист, как единственный петух в курятнике. Но я тоже была девушка не промах, умела произносить слово «нет» со свойственным снимающейся актрисе апломбом и горделиво в любой момент указывать на дверь.

Он резал руки, прыгал из окон, забирался по водосточной трубе ко мне в номер, лишь бы вымолить прощение. Терпел мои беспредельные пьяные выходки и сонм подруг – алкоголичек со стажем. Он был самым моим близким другом. Ему я могла рассказать все. Я доводила его своими сомнениями, своими утекающими годами (нет, ты честно скажи, я что, старая, да?), своей кажущейся полнотой, своими промахами и неурядицами в творчестве. Он все покорно терпел.

Я изменяла ему больше из дьявольской бравады – а что же будет, вдруг мое чудо проявит себя с неожиданной стороны и бросит меня как падшую женщину? Но нет, в очередной раз разругавшись и обозвав друг друга самыми последними словами, мы горячо мирились и сидели обнявшись, пока в окно не начинал просачиваться серый московский рассвет.

По всей видимости, он меня все же любил – злую, неверную, взбалмошную, единственную.

И только сейчас, когда наши объятия давно разомкнулись и все его безумные клятвы так пошло обесценились, я понимаю, как глубоко была привязана к нему, на клеточном уровне. Расставание с ним было похоже на тяжелую болезнь со стойкими периодами ремиссии, но с неизменным возвращением тяжких недомоганий.

К тому же он сам был тяжело и неизлечимо болен. В буквальном смысле. Муж мой был героиновым наркоманом с десятилетним стажем, и что приходилось переносить, как бороться, чем жертвовать ради жизни с зависимым человеком, воздержания которого хватало не более чем на полгода, сможет понять только тот, кто сам был дуэньей при наркомане.

Я хотела расти и развиваться, побывать везде, где я еще не была, увидеть мир, написать десятка два приличных книг и сценариев, носить эксклюзивные вещи от дизайнеров, купить квартиру, попасть на «Оскар»… Женя хотел по вечерам смотреть «Комеди Клаб» и чтобы его не трогали. Трогать себя он разрешал только тогда, когда не было работы. А работы не было почти никогда. Мой дорогой муж полностью находился во власти своего отца и никуда уходить от него не стремился, справедливо полагая, что он и делать-то ничего больше не умеет.

Короче говоря, нам было непросто. Мы были из совершенно разных жанров персонажи. Меня было много, я все время чего-то желала, куда-то стремилась, мне было не усидеть на месте, он же с ленцой в голосе вопрошал с дивана: «Ну скажи мне, ну вот куда ты все время ломишься?»

Муженек попался на сбыте мелкой партии героина, работы как раз не было, отец в долг денег не давал, я выела ему весь мозг за отсутствие копеек даже на карманные расходы…

Менты за ним гонялись по крышам и по каким-то немыслимым перекладинам, однако поймать не смогли, все-таки папина каскадерская подготовка давала о себе знать. Мой любимый ловко сбросил партию порошка им под ноги.

Затем он сутки рыдал по телефону, прячась на хате у друга, что, дескать, я могу никогда его более не увидеть. О, беда, беда, горечь разлуки и расставания!

Далее он под руководством папы взял курс на киноэкспедицию в Белоруссию, город Гродно, теперь уже вышедший на экраны фильм «Брестская крепость». И больше я не встречала его никогда, а ведь мы прожили семь лет и очень любили друг друга, могли часами говорить по телефону, как будто в первые дни знакомства, мечтали о детях.

Я похоронила любимую собаку, которую мы перед этим долго лечили на последние деньги, сами чуть ли не голодая, и он боялся, что я не переживу такого горя, такой утраты, и все время был рядом, разговаривал со мной тихо, понимая, как тяжело мне вставать с кровати и начинать новый день… Хотя, подумаешь, чего уж там, не человек ведь, собака всего лишь.

Во сне он частенько спасал меня от недругов, на полном серьезе сгребая в охапку и скидывая с кровати… Он всегда держал меня за руку, ему надо было меня касаться, и самой большой обидой было, если ночью я отказывала ему в своем плече, куда он обычно так любил приложить буйную голову. Он был уверен, что мы умрем в один день. Он плакал вместе со мной, когда мне было плохо. Он никогда не давал мне мыть посуду, оберегая мои руки. Но я не видела его более никогда, за исключением одного только раза…

В день свадьбы бывшего мужа

(почти по Розову)

Разумеется, все разрешилось самым банальным образом. Загулявший муж вспомнил о своей великой любви и, не таясь и не медля ни секунды, сбежал под покровом ночи к бывшей жене. Друзья же его, тем временем принявшиеся отмечать новый брак своего любезного братана, лениво томились на кухне, с озлоблением перешептываясь: мол, как же это так можно, прилетела, год ее не видели, пришла как к себе домой, увела якобы поговорить, и дело с концом.

Дальше уже все развивалось по всем правилам драматургии, новая жена от четвертого июня текущего года, какая-то ассистентка какого-то там гримера, аккурат за 20 минут до пришествия жены за номером раз отбыла на ночную смену: мокнуть под дождем, зарабатывать для семьи денежки и, вероятно, мучиться от токсикоза, ибо пребывала, блаженная, на втором месяце беременности от общего их мужа – коварного обольстителя и цветка солнечного по жизни, с радостью делящегося собой, родимым, со всем, что движется, ползает, просто лежит пластом, главное, чтобы было женского рода. (Потом-то беременность удивительным образом рассосалась, но не будем делать из моего несчастного за номером два полного идиота и лоха, как говорится, чилийского.) В этом-то он оставался верен самому себе до конца, даже будучи слегка примятым бутылкой из-под шампанского, которую опустил на его светлый лик один из братанов, чего-то с ним не поделивший. Причем последствия были, и даже весьма. Пластина вместо части челюсти.

И вот тихим призраком нес он этот конструктор на месте некогда небесного черноокого лика и некое гордое понятие о том, что ему удалось-таки доказать всем, что он мужик, и вырваться, вырваться, аки сокол ясный, в поднебесье из-под гнета бывшей жены-тиранши, писаки, актрисы и самодурки в одном лице.

Итак, муж двоих умчался с подлюкой женой за номером раз в даль темную, якобы навсегда забытую, а именно в Коньково, мать его сити, в похабнейшую ресторашку азербайджанского содержания, а затем в квартиру ненавистной тещи, у которой в свое время нахапал денег взаймы, но по простоте душевной отдать забыл.

Все последующие ходы были известны: рыдания, страдания, охи и ахи, я тебя никогда не забуду, но пути наши разошлись навсегда, ты хотела денег, а я вот взял и подобрал (вопрос, из каких таких темных, пропахших перегаром киношных глубин) себе общаковую сиротинушку, и я век теперь буду ей верен, точка.

Жена же новая, работящая, щекастая, протертая киношным мужичьем толстушечка с вечным бокалом пивасика на фотографиях, держит связь, думается ей, контролирует своего болезного, и он, все же муж в законе, одной рукой пишет эсэмэски (эх, сохранить бы сей документ для истории на предмет изучения природы грамматических ошибок и обыкновенной лжи всех мужиков планеты Земля своим вмиг разлюбленным женам), другой жмет к раздвоившемуся сердцу свою красавицу, подлюгу вероломную. Страсти накаляются, у подлюги уже нет глаз от слез, стерлись глаза, на это блистательное лицо китайского пчеловода в ужасе посматривают знакомые официантки, то и дело принося бумажные салфетки. О ужас, ужас, позор возвращения, прощания и нового, неотвратимого и овеянного самым большим и глубоким чувством брака каскадера и киношной обслуги.

Однако дело близится к утру, гримерша должна уже подъехать, касатик точит коньки, дабы убраться к себе в Выхино и не быть замеченным ни в чем противоестественном на первой неделе нового священного союза. Время, то бишь вечный помощник прелюбодеев, исходит на нет, а окончательная точка прощания так и не поставлена. Разумеется, не забываем о драматургии, финал – это самая главная часть, и этот финал без всяких прикрас происходит у них совершенно неподалеку, в квартире тещи, якобы зашли туда еще поплакать и вздремнуть обнявшись. Финал был точен, впечатляющ и прекрасно драматичен, как последний аккорд композитора Моцарта в «Реквиеме». Выяснилось, никакие пластины в челюсти процессу финала помешать не могут.

Дальше события убыстряются: муж двоих в панике рыщет по комнате, с космической скоростью натягиваются штаны, носки, рубашка, теряются документы, ручки, ключи… Все, любезный за дверью, он уже в лифте, страшно, о как страшно после содеянного бежать отсюда, как будто ничего и не было. Забыть это проклятое точеное лицо с невинными заплаканными глазами… Забыть, туда, в свой свонявшийся гримваген, к тому спешить скорее, что должно народиться когда-нибудь, пока очень не скоро.

Сбежал. Казалось бы, пьеска сыграна, дешевый такой водевильчик. Любимый чужой муж уже там, как выяснилось, отправляет на утренную халтуру неспавшую, нежравшую свою добытчицу. Писака даже немного завидует ей: ну надо же, какое здоровье, какое исполинское стремление содержать своего мужчину, пока тот, не забываем про пластину, находится в весьма плачевном состоянии…

Но! Актрисе не спится, как всегда. Она тут же, покидав манатки в сумешку, закрасив засосы на шее и прочие атрибуты недозволенного, а оттого еще более сладкого греха, ныряет в машину и рулит в Выхино раз и навсегда порушить этот круг, и, кроме того, не будь она стерва первозданная, мечтает открыть глаза киношной обслуге на то, как нехорошо воровать чужих мужчин и что за это бывает.

То есть мечтает, как бы между делом вломить той между ее пропитых дряблых щек по первое число. Приезжает. Побоища не вышло. Гримерша уже с утра кого-то где-то малюет. Дверь ей благостно открывает готовый ко всему супруг. Дальше по наезженному кругу: он – она моя жена, ждет моего ребенка, я тебя любил семь лет, а вот теперь ненавижу, ненавижу, будь ты проклята, сучара, я весь седой из-за тебя, никакой молодости, подлюка, одни твои измены; она – я тебя люблю, люблю, но прости, прости; дальше он – ну не надо так, не плачь, у меня сердце разорвется, хватит; звучит Моцарт и плавно стекает к своему помпезному финалу.

Прощаются опять же у ресторана. Там он ее кормит, не стесняясь никого, плевать он хотел на все сплетни – цветок жизни, что с него взять.

Засим надо бы попрощаться с этой темой, запереть на семь замков, чтобы не страдало, не билось, не кровоточило. Любовь, даже хиленькая, так быстро не умирает, и у второй в данном случае предавшей половины тоже.

Нет, конечно, ничем страшным дела эти не закончились. Подозреваю, что мой бывший любимый по-прежнему влачит жалкое существование, и его новая жена вторит ему, так никого и не родив, что естественно для данного пламенного союза двух профессиональных лжецов.

По крайней мере в тот последний раз, когда она мне звонила, видимо ощущая смутную тревогу, голос у нее был пьян и надрывно печален. Зажимая в уголке тонкого рта сигарету, она что-то озлобленное бубнила мне посреди ночи, и музыка преисподней лилась и лилась в морозное осеннее пространство, одевая этот мир в декорации к страшной детской сказке с плохим концом.

* * *

Итак, «злая двуличная сука»… По идее я должна была впасть в неописуемое отчаяние. Произнесен был сей эпитет с торжественной интонацией и наверняка должен был произвести на меня самое ошеломляющее впечатление.

Увы, к моменту описываемых событий я прожила довольно долгую и непростую жизнь и если и относилась к кому-то по-настоящему, то только к автору «злой двуличной суки». Посему на данное замечание я уже никак не прореагировала, криво ухмыльнулась и даже не подумала что-нибудь этакое надерзить в ответ: а ты-то, мол, хрен старый, белый лебедь, что ли?

Нет, я, наоборот, уже совершенно успокоилась и окончательно ему поверила. И правда, на деле оказалось, что быть сукой не так уж и плохо. Ведь если на человеке поставили клеймо, то от него и не ждут уже ничего хорошего, никакого такого благородства. Соответственно, можно вполне себе расслабиться и жить припеваючи.

Циничным и изворотливым мой ум стал не сразу. Заложенное в ранней юности крепкое классическое образование все время тянуло по полочкам раскладывать собственную жизнь и ждать определенной логики в последовательности событий. Особенно тех, что касались отношений с мужчинами. Сейчас могу с прискорбием заявить – эх, как же я ошибалась! Нет и не может быть определенной модели. А фантазировать и придумывать за совершенно чужого человека, создавать ему мерцающий ореол и слепо верить в его непогрешимость и отчаянную любовь к вам попросту глупо, мало того – крайне опасно.

Подобные умозаключения ко мне пришли не так давно (когда я наконец выяснила, что муж – это вовсе не родственник и даже не близкий друг, а уж любимый мужчина тем более), а вот Руслан возник в поле моего зрения, когда я радостно развелась с первым мужем, окончила институт и была преисполнена самых радужных и оптимистичных планов.

Было мне тогда чуть больше 20 лет, я казалась себе неимоверно опытной и умной барышней, искушенной во многих вопросах. Чудно, но именно тогда я думала, что чрезвычайно стара и жизнь меня ничем уже удивить не может. О наивная юность!

Это я понимаю именно сейчас, глядя на себя прежнюю с высоты своего нынешнего возраста. Наконец-то я осознала мироощущение многих глубоких старцев, которые так смешно козлятся и пытаются крутить амуры с девушками, годящимися им во внучки, если не в правнучки. По всей видимости, душа не стареет никогда.

Как же по своей сути трагична человеческая жизнь, как она безысходна и предрешена с самого ее начала! Бессмысленное и эгоистичное младенчество, восторженная юность, поумневшая зрелость, удрученная приближающимся небытием, неизбежное старение и, под самый финал, возвращение на круги своя – к эгоистичному бессознательному состоянию глубокого старика – и затем уход в никуда. Все. Варианты возможны только внутри этого замкнутого круга.

* * *

Хорошенькие, однако, рассуждения посещают меня после бессонной ночи в стылой полутьме гримвагена. И надеяться на то, что их сможет рассеять безвкусный растворимый кофе, уже не приходится. Хоть бы рюмку коньяку раздобыть, может, это помогло бы вернуть беспечность и легкомыслие. По большому счету, женщине вредно много думать, а особенно рассуждать. О всяческих сансарах, бренности бытия и безысходности существования.

Каюсь, я-то как раз была этим делом грешна. Причем с самого раннего возраста, когда клепала первые свои рассказики и писала сочинения, приводящие моих невзыскательных учителей в состояние крайнего душевного трепета.

Я отставляю в сторону пустой стаканчик из-под кофе и украдкой тянусь за сигаретой. В гримваген заглядывает второй режиссер Володя, при виде меня расплывается в широкой улыбке, словно неожиданно поймал меня с поличным, и дружелюбно заявляет:

– Курить вредно!

Не имея никакого желания поддерживать пустой утомительный треп с мнящим себя балагуром и душой общества Володей, я томно потягиваюсь и отвечаю намеренно дрогнувшим голосом:

– Для человека с последней стадией рака, думаю, уже нет.

Одно удовольствие наблюдать, как Володя меняется в лице, растерянно и пугливо озирается, словно надеясь разглядеть где-то в темном углу подходящие к случаю слова извинения и сочувствия, и наконец поспешно ретируется. Я удовлетворенно откидываюсь на спинку кресла.

Проблема моя заключается в том, что я всегда необыкновенно много лгала. Привыкшая к изощренному вранью с раннего детства, со временем я перестала отличать правду от вымысла. Строго говоря, я все время балансирую где-то на грани, все же не скатываясь в полное безумие.

Я всегда была законченным мистификатором. Впрочем, эта не самая страшная, а порой даже развлекающая общественность черта редко доставляла мне много хлопот, только в тех жизненных ситуациях, когда я, в силу разноплановости человеческих мировоззрений, была не только недопонята, но даже не воспринимаема как эмоционально полноценный член общества.

В свое оправдание могу сказать, что мне частенько скучно было жить, и более всего я ненавидела всяческие сборища, подобные вышеописанной великосветской сходке Союза кинематографистов России, когда скука разевала жадно пасть и проглатывала меня целиком.

Вот тогда-то в дело вступал факир, иллюзионист, хохочущий шарлатан, наряженный в женское, весьма соблазнительное обличье. Я не могла себя удержать от бессмысленной беседы с каким-нибудь мечтающим о вселенской славе киношником, глядя доверчиво ему в глаза и с коварной улыбкой задавая наводящие вопросы о его грядущей славе, о тех невыносимых лишениях, которые тому приходится претерпевать на пути к ней.

Я с отчаянной жалостью и в то же время с отвратительным самолюбованием вела подобные полусумасшедшие беседы, ибо какое оскароносное будущее могло статься у спившегося, к примеру, сценариста, последний фильм по сценарию которого был снят, когда мне было десять лет.

Люди – вот что меня всегда глубоко волновало, именно индивидуумы, но никак не сплоченная, алчущая наград и почестей толпа, угрюмо спешащая к какой-то высокой неведомой цели. Меня всегда окружало множество подонков, отщепенцев, предателей, сутенеров и психопатов самого разного толка. Эти люди, в общем, составившие мою жизнь, теперь навсегда со мной, пока светла еще моя зоркая и недремлющая память.

С ними было крайне нескучно, ибо всегда надо было находиться в состоянии боевой готовности и продолжать кружиться в адском маскараде, именуемом моей жизнью.

Расскажу одну дивную, в некотором роде совершенно немыслимую историю, которую я подсмотрела некоторое время назад. Хотя главное действующее лицо, конечно, до поры до времени жил припеваючи, ни о чем возвышенном не помышлял, кормился чем бог пошлет, вернее благородством добросердечных родственников, искренне жалеющих нашего героя за его обособленную неустроенность.

В общем, если прибавить немного поэтизма его фигуре, можно описать его как постаревшего Артюра Рембо без склонности к сочинительству. Вообще без склонности к чему-либо, что не имело бы под собой материальной выгоды. Итак, жил он себе поживал, имел какую-никакую жену, машину и неплохо устроенное жилье в центре Москвы, и это внешнее благополучие всегда было приправлено какой-то удивительной толикой самобичевания. То есть он прямо-таки всем своим видом показывал: а вот такое я говно, ни богу свечка, ни черту кочерга. Любовался своей неуместностью, культивировал ее. Окружающие это дело примечали и в друзья, разумеется, не лезли. Кто же захочет плыть по реке жизни рядом с говном? Даже если оно имеет крайне надменный и, как ему кажется, весьма царственный вид. Последней испарилась жена, унеся с собой домашнего любимца – удивительно жирного, похожего на удава персидского кота Зюзика.

Все так бы и текло своим чередом, и просуществовал бы наш герой отведенный ему отрезок времени, как старуха-процентщица или, может быть, как небезызвестный гражданин Корейко, ибо имел скрытую, как ему казалось, склонность к стяжательству, разного рода накопительству, подслушиванию и наушничанью.

Но! Тут внимание! Ко всем вышеперечисленным достоинствам сей товарищ не имел серьезного рода деятельности, зато испытывал непреодолимую тягу к самовыражению в любой кажущейся ему пристойной форме.

Форму для себя он нашел совершенно определенную и довольно-таки брутальную. То есть, несмотря на полное отсутствие спортивных навыков и стойкую нелюбовь к изнуряющим тренировкам, он каким-то образом нашел себя именно там, где требуются мужская сила, умение профессионально драться, может быть, даже махать, когда попросят, нагайкой, взлетать грациозной ласточкой со скалы… И вот в один прекрасный осенний день, а может быть и вечер, наш парнишка, практически блаженный, по типажу «слабый рабочий», по внутренним устремлениям маленькое, но крайне привязчивое мелкотравчатое млекопитающее, встретил свой Рок. Идола. Мессию. Мастера, Провидца и Светоча. То есть произошла несколько припозднившаяся встреча двух родственных душ, двух одиночеств. Постаревший поэт-прагматик Рембо встретил своего мужественного Верлена.

Собственно, с этого момента и надо было начинать. Итак, повстречались двое: один – безработный злыдень, возлюбивший чуждое и мало подвластное ему ремесло, другой – печальный Демон, роковой во всех смыслах, рыцарь, можно сказать, печального образа, годящийся первому если не в отцы, то уж в дядьки точно. В общем, эксклюзивный вариант – муж многих и отец двоих, тайный возлюбленный всего женского коллектива, той среды, куда он великодушным жестом позвал нашего неудельного героя.

Счастье вдруг постучало в двери неприкаянного бессловесного поэта, объявились небольшие деньжата, которые наконец-то начали зарабатываться собственным и любимым трудом. Но что-то, видимо, изначально было не в порядке с душевным укладом нашего страдальца, что-то не давало жить нормально, не влезая в чужие постели со свечкой, не копаясь в прошлом, не коллекционируя слухи, словно драгоценный антиквариат. Что-то заставляло его, страдая месяцами от безделья, пока Светоч и Маг не вызывал на свои опасные сходки, заставляло взламывать ящики друзей и знакомых, под разными никами влезать в сетевые сообщества и пронюхивать, шпионить, записывать.

Я, будучи персоной наблюдающей и наблюдательной, иногда задумывалась: что же им движет, какая такая вожжа, попавшая под хвост, какая форма ненависти ко всему человечеству?

Прозрение наступило совершенно неожиданно. После того как меня вынудили ночь напролет переругиваться и доказывать, что все, мол, не так, как ты думаешь, очнись, постаревший мальчик, очнись и не лезь в чужую жизнь, я поняла, что тот просто… как бы это сказать… расчищает место возле своего Мастера. Обратила внимание на удивительные местоимения: МЫ, НАС – Мы заработали, Мы будем лечиться, Мы решили… И вот тут мне все стало ясно. Я встречала много разных типов привязанностей, и эдиповых комплексов, и вечных Лолит, тянущихся к умудренным седым дяденькам. Но тут… взрослый, озлобленный, как все вялогормональные мужики, любящий поговорить о сексе и о том, что дай ему волю, он бы… он бы… На деле же вышло так, что «слабый рабочий», недопонятый Рембо влюбился в своего крайне мужественного и не имеющего никакого понятия о том, что он для кого-то Поль Верлен, наставника.

Все это, конечно, не баллада о латентной гомосексуальности, влюбленности одного мужика в другого, ни о чем не ведающего. История наша – о жадности, о неистребимом желании обладать, отбить, увести, присвоить сначала по частям, а затем и полностью. О немыслимой человеческой подлости, на которую способно только страстное существо. А наш главный герой вдруг показал себя именно как с этой стороны, так и со стороны ревнивой жены, защитника от бессовестных любовниц и пассий, и прочно окопался возле тела своего любимого, вылив для острастки на всех других ушат грязи. История наша – о желании добра, но не просто добра, а именно такого, на какое должны ответить сторицей. Иначе – смерть.

В целом здесь можно и заканчивать, ибо пока никто никого не пристрелил на почве ревности, ревнивая жена Рембо по-прежнему стоит на страже, земля кружится, но я, я впервые столкнулась с таким проявлением всеобъемлющего зла, базирующегося именно на, казалось бы, самом светлом чувстве. «Есть многое на свете, друг Горацио…» О да! Остается только вовремя уворачиваться.

Или, скажем, еще одна история…

Как-то раз меня занесло в гости к золотопромышленнику, одному из богатейших людей Москвы, впоследствии исчезнувшему в Сибири при невыясненных обстоятельствах. Он жил тогда в элитном комплексе, состоявшем из нескольких многоэтажных корпусов, расположившихся на набережной, у самой воды, в которой отражались их немыслимая роскошь и современность. Замысловато построенные круглые башенки, ступенчатые выступы, бликующие стеклами в закатных лучах солнца эркеры, широкие пролеты лестниц, удобные спуски к воде… Казалось, вся Москва с ее приземистыми особнячками, кривыми переулками, белокаменными древними стенами монастырей и истертой брусчаткой Красной площади при виде такого великолепия застенчиво хихикала и смущалась, как провинциальная барышня перед заграничным кавалером.

Мы приехали в эти хоромы большой компанией, и я зачем-то поднялась к нему в квартиру, хотя вполне можно было ограничиться звонком по уже появившемуся тогда мобильному телефону.

Дверь мне открыл генерал в парадном мундире, но с забинтованной полотенцем рукой. Невероятно пьяный. В дверях гостиной появился золотопромышленник, сопровождаемый отвратительной бабищей. Веселье их было, кажется, в разгаре. Я поняла, что ехать куда-либо вся эта троица не в состоянии, и хотела поспешно ретироваться. Но генерал с удивительной для его грузного тела проворностью метнулся к входной двери и запер ее на ключ.

Меня потащили в комнату и усадили за ломившийся от закусок стол. В перерывах между рюмками золотопромышленник тряс перед моим носом раздутым бумажником и сулил манну небесную, если я прямо сейчас, сию же минуту отправлюсь с ним в спальню. Тетка, которая звалась Сергеевной, усиленно подмигивала мне обоими глазами.

Я поднялась, сказала, что иду в туалет, и прошмыгнула к входной двери. Я пыталась справиться с замками, даже, кажется, ковыряла в замочной скважине заколкой для волос. Но все было тщетно. Выбраться из этого логова не представлялось возможным.

Из гостиной уже кричали:

– Эй! Где ты там? Куда подевалась?

И я бросилась в одну из комнат этой огромной квартиры, повернула в замке ключ и прижалась спиной к двери. Компания внизу наверняка уже убралась, решив, что мы с золотопромышленником нашли общий язык.

Я слышала, как они рыщут по квартире в поисках меня, натыкаясь на мебель и матерясь. Дверь в комнату кто-то толкнул, и, когда она не поддалась, они, кажется, просто не заметили этого в пьяном угаре и протопали дальше. Через некоторое время по голосам я поняла, что они снова обосновались в гостиной, видимо махнув на меня рукой. Я прилегла на стоявший в комнате диван и неожиданно для самой себя уснула.

Проснулась я оттого, что кто-то шарил руками по моему телу. Открыв глаза, я увидела прямо перед собой лицо Сергеевны – отвратительную физиономию старой сутенерши. Она, скорее всего, нашла запасной ключ. В комнату ввалились и хозяин с генералом. Я с размаху ударила Сергеевну кулаком в лицо. Она тяжело осела на пол. «Сейчас они вызовут охрану», – подумала я. Но они, то ли напуганные кровью, брызнувшей из разбитого носа Сергеевны, то ли просто уставшие, сдались.

Генерал вышел в другую комнату и принялся звонить по телефону – заказывать на дом девушек. Золотопромышленник к нему присоединился. Сергеевна продолжала сидеть на полу, размазывая кровь по лицу.

Девицы приехали, и, когда ближе к рассвету все это человеческое месиво захрапело, я вышла из проклятой квартиры на улицу, удивительно тихую и спокойную в первых лучах солнца.

Самое странное, что на следующий день, когда я вышла с занятий, передо мной распахнулась дверца навороченного «Лексуса». Появившийся из него виновник ночной вакханалии рассыпался в извинениях за причиненные неудобства, пытался куда-то меня пригласить и обещал загладить вину. Я выдергивала локоть из его цепких пальцев и отворачивалась. Убедившись, что я не пойду на мировую, он вздохнул и сел обратно в машину, которая тотчас же скрылась из глаз. А я, машинально сунув озябшую руку в карман пальто, нашарила какой-то прямоугольный предмет. Вытащив его, я увидела черный бархатный футляр, в котором горел и переливался Chopard последней коллекции.

Так извинился передо мной ночной вурдалак, превратившийся с первым криком петуха в вежливого и воспитанного джентльмена. И я его извинения приняла, так же, как спустя несколько месяцев приняла от него предложение руки и сердца. Впрочем, наш немыслимый брак все равно оказался крайне недолгим, так что и вспоминать о нем не имеет смысла. Так, один из многих фантасмагорических эпизодов моего бесшабашного бытия, лихой, заносящей на поворотах бродяжьей судьбы, исполненной горечи бесконечных расставаний и болезненных, выворачивающих наизнанку встреч, вроде сегодняшней моей встречи с любителем длинных и серьезных телефонных разговоров.

Бродяжья судьба

Движущаяся дорожка в аэропорту Бен-Гуриона. За огромным окном бесконечное небо и древняя как мир земля. Farewell, Israel… goodbye, my shining love. Каждый раз, покидая тебя, я оставляю здесь часть своей души. Будто имею некую тайную привязанность к тебе, будто нашла тебя наконец среди песков обезвоженной пустыни. Искала всю жизнь и снова потеряла…

…О, не верьте тем, кто утверждает, что все возможно пережить, забыть, восстать, как птица Феникс из пепла. Есть кое-что, о чем забыть нельзя, что будет тревожить ночами, приходить размытыми лунными образами и манить за собой в далекое, не подлежащее восстановлению прошлое. И придется следовать за ними, за этими беспокойными видениями, искать какой-то выход, пытаясь избавиться от назойливых воспоминаний, снова и снова возвращаться туда, где давно потерялся след любви. Но как многие тысячелетия назад, по-прежнему блестит на солнце зеркало неподвижного Мертвого моря и на восходе горят оранжевым огнем безжизненные и древние горы Синая.

…Увидев Руслана на проклятом унылом мероприятии, куда меня почти случайно занесло, я как будто снова оказалась там, на древней выжженной земле. Будто перенеслась на много лет назад и ощутила запах моря и пряностей и легкое прикосновение солнечных лучей к сомкнутым векам.

…Все растворилось – ни взгляда, ни шороха, испепеляющий целеустремленный зной. И знаешь, знаешь наверняка, что так будет всегда, и только омут памяти затягивает и не дает покоя… Дождь так и не пошел. Снова выглянуло настырное, безжалостное солнце. Марево рассеялось, обнажив черты далеких оранжевых скал. Я тебя забуду. Я не забуду тебя никогда.

…Нет, простые человеческие радости всегда были мне чужды. Я никогда не желала семьи, надежного мужского плеча, субботних обедов с общими родственниками, раза два в год рейдов в ресторан, обязательно заканчивающихся чьей-то блевотиной в сортире… Никогда не любила и не знала я детей – я им нравилась, они мне нет. Вне зависимости от возраста и социального положения их родителей.

От навязанного псевдопраздничного общения я уставала гораздо больше, чем от своего действительного труда. И всегда, всегда старалась как можно быстрее замести следы любого сходняка, состоявшего более чем из трех человек. Посему я и называю себя патологической лгуньей без всяческих прикрас.

По правде говоря, в какой-то момент строить из себя компанейскую овцу из общего стойла мне резко надоедало, и вот тогда… Тогда и наступал самый запредельный момент, к которому я стремилась изначально, – полный, феерический разрыв без объяснений и взаимных обвинений, а в самых жгучих случаях безобидный иллюзионист уступал коварному и злому Карабасу-Барабасу, который, глумливо ухмыляясь, указывал ничего не подозревающим куклам на их место, а также на невозможность существования без нового, уже идущего будто на смену кукловода.

Затем происходило всегда одно и то же: я опускалась на самое дно депрессии, мучилась, каялась, всегда порывалась позвонить и извиниться, но… Этого почему-то никогда не происходило, по всей видимости, та тонкая нить, которая изначально некрепко, но все же связывала меня с временным спутником жизни, рвалась в тот момент, когда из меня буром пер Карабас-Барабас…

«Ничтожный я человек» – эти золотые слова замечательного классика были навсегда высечены в темном углу пещеры моего подсознания, поэтому я всегда радостно соглашалась с выводами некоторых людей о моей двуличности и прочих нелицеприятных качествах.

И я даже была в некотором роде счастлива, ибо оковы падали, я снова была одинока и свободна, одинока и свободна! А между тем нельзя сказать, что меня не любили в детстве и намеренно воспитывали подобное монструозное создание, особенно дед, до семи лет я проездила у него на закорках, указывая путь тонкой детской ручонкой. И, уже будучи рослой кобылушкой, по-прежнему норовила вскарабкаться на плечи буквально каждому моему спутнику. Мало того, мне это безнаказанно позволялось, что приводило меня в умиление – ну надо же, еще один так и не понял, кого он спрятал за спину!

Впрочем, нельзя сказать, чтобы в моей жизни совсем уж отсутствовали близкие люди, закадычные друзья и верные подруги. Нет, временами действительно находились родственные души, к которым я по-настоящему привязывалась. Правда, складывалось все, как водится, весьма своеобразно.

Сага о дружбе

Мы отправились с ней, с моей ближайшей подругой, в одну замечательную восточную страну. Страну, славящуюся тем, что до сих пор там можно было встретить женщин, полностью экипированных в черное. Страну, куда так любят ездить наши туристы за всяческим скарбом, а потом тащить его через таможню, краснея от напряжения.

И вот как раз туда-то мы и направились, влекомые предложением одного местного, но с европейскими корнями магната, предвкушая сказочный отдых, который он нам сулил. То есть цель поездки, с одной стороны, была самая деловая: выяснить, серьезны ли его намерения относительно вкладывания денег в наш телевизионный проект, а с другой – романтическая: отдохнуть и наплаваться вдоволь. Наше деловое предложение включало в себя все те же барханы, пальмы, женщин в черном. То есть в сценарии, который мы хотели протолкнуть, все это было. И мы с моей подругой на самом деле вознамерились заделаться продюсерами. Нам надоела наша неспокойная и непрогнозируемая актерская жизнь. Хотелось перебраться на качественно другой уровень, тоже окружить себя земными благами. Надоело трястись в метро. Это ведь только в сказках принцессы ездят на джипах, а на деле тихо и злобно подпрыгивают на ухабах в маршрутках, давятся в час пик в подземке, и мало кто может узнать в хмурых безликих особах тех, кого видели вчера по телевизору. И вот, влекомые интересными перспективами, мы приземлились в отлаченном, сверкающем чистотой и богатством аэропорту.

Я, признаться, всегда верила в дружбу. В то, что людей могут связывать не только меркантильные интересы. Мало того, я верила в возможность женской дружбы, и всю мою жизнь меня окружали близкие и преданные подруги, иногда, правда, исчезавшие в неизвестном направлении. Это происходило одновременно с появлением нового мужчины, свадьбой, рождением ребенка. Иногда новый мужчина был так богат, что не до меня становилось той, которая еще недавно делилась со мной всеми сокровенными тайнами. И она растворялась где-то вдали, сверкнув напоследок босоножкой от Маноло Бланик. Я всегда очень тяжело это переживала. Я не понимала, как это вообще возможно – сегодня ты самый лучший и важный человек, а завтра уже оставлена за ненадобностью. Но я не унывала. В моей жизни появлялись новые дружбы, иногда и с мужчинами, в основном с теми, которые остались в наследство от института. В общем, сложно, наверное, поверить в искренность отношений между актрисами, например, в то, что им нечего делить, в отсутствие борьбы амбиций и так далее. Но именно такие отношения были между нами, между мной и моей подругой, на тот момент, когда мы с Натальей ждали в аэропорту нашего арабского мецената.

Потом мы ехали в его просторном лимузине и наблюдали однообразный пейзаж за окном: верблюды, пустыня, барханы, перемежающиеся острыми шпилями небоскребов.

Восточный меценат почему-то не спешил обговаривать с нами условия контракта. Мы настаивали и наконец получили от него приглашение покататься на его яхте и обсудить там все вопросы, совместив приятное с полезным. Прибыв на яхту, мы спустились в каюту и приготовились излагать суть нашего делового предложения. Тут дверь отворилась, и на пороге появился наш приятель, абсолютно голый. Нагота его выглядела жалко, а заостренные кверху уши торчали в разные стороны. Мы завизжали, повскакивали с диванов и попытались удрать. Однако пылкий соблазнитель теснил нас от дверей, глухо урча что-то вроде:

– Зайчики мои! Черная и белая! Не бойтесь, нам будет так хорошо вместе.

Наташке удалось все-таки ударить его тонким каблуком по лодыжке. Буйноволосатый сатир, охнув, отпрянул, и мы выскочили на залитую солнцем палубу.

– Девочки, зачем вы так? – причитал он, выползая за нами следом. – Не думайте, я ради любви готов на все. Будут вам и контракт, и деньги…

Наталья отвела меня в сторону и прошептала:

– Отойди! Сейчас я устрою ему феерический оргазм.

Откуда было знать нашему маленькому гиганту арабского секса о том, что Наталья была некогда женой каскадера, который был тогда молод и весел и от горячего каскадерского сердца посоветовал влюбленной девушке пройти курс тренировок. Наталья так и не успела продемонстрировать мужу свое мастерство, потому что в первые месяцы они не вылезали из постели, а потом он сорвался на съемках со скалы.

Она застыла у борта и призывно протянула руки к приближавшемуся растлителю самых неприступных на свете актрис. Тот осклабился и попер на нее буром. Наталья ловко подсекла его ногой и с победным криком сопроводила в море.

Подержав нахала в воде некоторое время, мы сдались на мольбы не оставлять его на корм рыбам и помогли взобраться на яхту. Взамен потребовали доставить нас обратно в отель без всяких грязных инсинуаций. Яхтовладелец выполнил обещание, обиженно попрощался с нами на берегу и исчез. Пропал с концами.

Поначалу мы радовались. Однако продолжалось наше счастье недолго, ровно до дня отъезда, того дня, когда сладко улыбающийся портье предъявил нам четырехзначный счет за номера в отеле. Мы начали было протестовать, заявляя, что мы гости важного местного деятеля, что он нас пригласил и оплатил номера заранее. Однако вызванный для переговоров менеджер попытался донести до нас, что названный нами субъект действительно забронировал номера, объяснив, что мы заплатим при выезде. Что он, помимо прочего, арендовал у отеля на сутки суперсовременную яхту, опять-таки попросив включить эту услугу в наш счет. Что, если мы откажемся платить, он вынужден будет вызвать полицию, которая непременно препроводит нас в местную долговую тюрьму, где мы и проведем остаток дней, если только какая-нибудь добрая душа не согласится выкупить нас…

Я совершенно потерялась от всех этих неминуемых кар и готова была уже сдаться полиции, ехать в тюрьму, и будь что будет. Вдобавок именно в этот день на меня напал какой-то неизвестный вирус арабского гриппа. Перед глазами все плыло – и портье за стойкой двоился и даже троился.

Но Наталью ничто не могло сломить. Ведь талантливый человек талантлив во всем! Оценив ситуацию и подхватив меня под руку, она двинулась к выходу. Подметая пол своей белой хламидой, нам наперерез кинулся портье.

– Слушай, дорогой, ду ю спик инглиш, мистер, йес? – начала наступать Наталья. – Мы сейчас гоу то ломбард. Ты понял – ломард, ты, чучело! И вернемся с деньгами, кам бэк с баблом. Понял, йес?

Араб отступил. Наталья умудрилась за считаные часы найти в окрестностях ювелирную лавку, куда мы и отнесли все наши золотые украшения, включая обручальное кольцо, оставшееся мне от моего недолгого замужества с золотопромышленником. Там же, в лавке, остался и подаренный Наталье погибшим мужем золотой кулон с бриллиантами, с которым она не расставалась никогда. Этот кулон и решил нашу судьбу. Конечно, Наталья могла бы этого не делать, и когда-нибудь наши близкие вытащили бы нас из Арабии. Но, приложив ладонь к моему горячему лбу и мгновенно сделав вывод, что вынужденное пребывание здесь обернется для меня самыми неприятными последствиями, Наталья сняла кулон с шеи. Сделать это ей было, наверное, тяжело, память о муже была очень дорога ей…

В общем, кое-как мы наскребли нужную сумму, расплатились с отелем и отправились в аэропорт. Денег на такси у нас, конечно, не осталось, и мы несколько часов тряслись в дребезжащем автобусе под удивленными взглядами случайных попутчиков – женщин в чадрах и темнобородых важных мужчин.

Дорогой Наталья вещала:

– Ну вот все и закончилось. Бабло побеждает зло! Но каков красавец-то оказался, а? В Москве расскажем, засмеют. – И она заливисто хохотала.

Через час мы были в аэропорту, а через пять часов ступили на родную землю.

Самое удивительное, самое странное и немыслимое, а может, напротив, самое естественное и реальное, что всего через пару лет после нашего дружеского альянса мы с Натальей по самому пошлому поводу разругались до мальчиков кровавых в глазах. Хитросплетения женской дружбы, извечная сущность коварного Адамова ребра.

И так всегда, люди мелькают, сменяют друг друга, оставляя за собой лишь обрывочные воспоминания, яркие, блестящие и пустые, словно конфетные фантики. И остается лишь грезить о них наяву, сидя в гримвагене и наблюдая, как за окном мечутся осветители, устанавливающие кинофло.

О снах

Хочу все-таки извиниться. Разумеется, все это я пишу не просто так, графоманского порыва ради, вне всякого сомнения, я имею определенную цель.

Большую роль в моей жизни всегда играли сны. Поразительно воздействие их на мою острую интуицию. Более всего я доверяю им, гораздо больше собственного трезвого ума или расчета. Во сне мне приходят совершенно правильные решения, казалось бы, неразрешимых проблем или даже образы людей, которые попытались или попытаются эти проблемы сотворить.

Однажды во сне пришел ко мне один человек, некогда близкий мой друг, впоследствии зверски убитый. Человека этого я в прямом смысле слова обожала и втайне от себя самой жалела, что мне он не достанется ни в каком виде и никогда. Думаю, именно в ночь его убийства я разом повзрослела и осознала, что с детством покончено раз и навсегда, ведь детство – сказочная страна, где никто не умирает.

И вот он пришел ко мне во сне и уверял, что не умер и что мне надо обязательно его навестить. Навещать его я пошла на Даниловское кладбище, еле отыскав могилу. И там, размазывая хлынувшие потоком по загримированному лицу слезы, поняла одно: он позвал меня не просто так. Он благословил меня на будущее творчество. Ведь он сам был замечательный писатель. Я его услышала. И первая моя книга целиком и полностью посвящена ему.

Он был доктором, пластическим хирургом. Есть в этой профессии что-то дьявольское – корректировщики божьего замысла, творцы идеально прекрасных гомункулов. Я, если говорить пафосно и красиво, взялась за перо и принялась за любимое дело – лгать, мистифицировать, сочинять и додумывать. И впоследствии мне уже трудно было понять, где кончается реальный, ушедший уже человек и начинается выдуманный персонаж – пластический хирург, запутавшийся в жизни, терзаемый кошмарами об атаках сотворенных его рукой клонов, где кончаются монологи моей героини и начинаются мои собственные воспоминания.

О докторе

Я пила отвратительный казенный кофе и понимала – вот и все. Случилось наконец то, чего я так долго боялась и наверняка ждала, как, видимо, приговоренный к высшей мере ждет своего часа, чтобы отмучиться и уснуть на веки вечные. Ибо самая безжалостная, самая растянутая во времени кара – это ожидание.

Но! Именно такое ожидание, когда, друзья мои, о милосердии не идет и речи. Хотелось закрыть глаза и с треском, кружась и переворачиваясь в воздухе, провалиться куда-нибудь, где нет и никогда не было иссушающего одиночества, где ничего не знают о боли потерь. Да и не все ли равно, где это место? Главное – там не страшно, не больно, не одиноко. Просто потому, что там ничего нет. Абсолютная, великая пустота. И покой.

Верите ли вы, что некоторые разлуки разбивают сердце и уже не собрать его по частям? И напрасно, совершенно напрасно, кто-то, засучив рукава и прикусив от усердия язык, примется склеивать, отогревать эти черепки. А может, вы верите в то, что потерянное сегодня, растраченное, раздаренное просто так можно вернуть завтра?

Нет, друзья мои, ничего вернуть никогда нельзя. Нежность сегодняшнего дня уже не подкрадется внезапно завтра, уже не захочется так же счастливо смеяться, любить, держать кого-то за руку. Самый пошлейший самообман – думать, что мы в силах что-либо вернуть.

Я забралась в кровать, пытаясь призвать на помощь сон и таким образом, погрузившись в химические грезы, избавиться от тяги к саморазрушению. Встать в очередь за другой судьбой хотя бы во сне, увидеть какие-нибудь небывалые пейзажи, города и страны, жителей их, вечно счастливых, вечно радостных, как первоклассники, спешащие в школу первого сентября.

Умереть. Уснуть…

Голова обессиленно опустилась на подушку, но сон все не шел, я бредила наяву, однако понимала, что все еще здесь, в своей спальне. Узкая полоска, исходящая от двери, освещала тумбочку со снотворным и изголовье кровати. Вскоре перед глазами поплыли круги: синие, зеленые, оранжевые.

Я оказалась в хорошо знакомом мне помещении и ощутила прохладную поверхность операционного стола. Некто очень близкий, но совершенно недосягаемый дотрагивался до моего лица скальпелем. Он что-то объяснял мне, повелитель залитой белым светом операционной, что-то милое, про детей, а я отвечала ему невпопад: мол, хочу сразу троих. Он смеялся, но все-таки продолжал манипуляции с моим лицом. Я недоумевала: зачем я здесь, как и для чего оказалась в этой пропахшей хлороформом комнате? А человек со скальпелем в руках неожиданно серьезно произнес:

– Ну как же, крошка, ты же хотела стать идеальной? Ты называла это самым главным желанием – ты это помнишь?

И это фамильярное «крошка», и выражение его глаз тревожили меня. Отчего-то стало тоскливо, будто я забыла первую фразу в монологе и вспомнила ее, только удалившись за кулисы. Мне было необходимо сказать нечто важное, и, несмотря на то что весь антураж операционной таил в себе опасность, я не боялась. Мне не было страшно.

И вот свет, предельно точно освещавший все хирургическое действо, погас, и меня собрались увозить на специально заготовленной каталке. Я попробовала протянуть к стремительно покидавшему меня мужчине в маске руки, дотронуться до него. Но свинцовая тяжесть не позволила сделать ни одного движения. Я знала, что обязана что-то сказать ему, что-то объяснить. Стало трудно дышать, некое знание переполняло меня.

Я понимала, что степень моей привязанности к мужчине в маске так велика, что, не поделившись ею с ним немедленно, я могу умереть, самоликвидироваться, перестать существовать как данность. Он же мельком кивнул мне:

– Успокойся. Это наркоз.

И ушел. Я осталась одна. Острая печаль поселилась в сердце. Я балансировала на грани невозможного. Казалось, еще доля секунды – и я вылечу из своего безжизненного тела и понесусь ввысь, и все будет уже неважно, окружающее меня потеряет свои привычные очертания. Неважно.

Вдруг вся операционная, каталка, огромные лампы завертелись, словно адская карусель, и меня мощным потоком вынесло в пустынный бесконечно длинный коридор.

Долгое время я лежала на полу без движения. Страшная, нечеловеческая тоска обожгла, отравила мои вены самым опасным и быстродействующим ядом из всех придуманных. Ядом беспросветной скорби, скорби по прожитой радости. Хотелось одного – застыть здесь навечно. На холодном кафельном полу.

Неимоверным усилием я заставила себя подняться. Сначала на колени, затем, опираясь плечом о стенку, и во весь рост.

Я брела мимо множества запертых дверей. Ни одну из них открывать не хотелось. Меня манил выход, мерцающий в самом конце. Я шла, уговаривая саму себя продолжать движение, и наконец побежала, рассекая руками воздух. Я чувствовала, что бегу неправдоподобно быстро и никакое живое существо, будь то человек или зверь, не в силах догнать меня.

Свет, манящий вдалеке, наступил неожиданно, заполнив собой все пространство, стал плотным и окутал мое тело невидимым покровом. Я парила в воздухе и делалась такой счастливой, как никогда в жизни. В эту яркую, ласкающую пустоту и выкрикнула:

– Прости-и-и!

Так и не поняв, к кому обращаюсь. Все мое существо наполнилось бесконечной, непереносимой любовью, и я еще раз крикнула изо всех сил:

– Люблю!

Крик мой несколько раз на все лады повторило эхо:

– Люблю! Люблю! Люблю!

Я умерла.

Сев на постели, я обнаружила, что по лицу текут слезы. «Неужели это такая любовь?» – с удивлением осознала я.

Ведь он ушел, привидевшийся человек. Оставил после себя больничный запах, еле слышный аромат Eternity. Холодный диск луны за окном. Ни одного слова на прощание, ни одного жеста, ни одного взгляда. Безысходность.

Запомнил ли он меня? Нет, не ту, которую можно увидеть в телевизоре почти каждый вечер, а другую – без грима, с синяками под глазами. Просящую, умоляющую… О чем, о чем? Зовущую куда-то, верящую в чудо, так и не сумевшую справиться со своей привязанностью… Запомнил ли? О не ведающий тоски, ты, навсегда лишивший меня взгляда измученных бессонницей глаз, своих рук, которыми, наверное, так легко и радостно поднимать новорожденное дитя! Неужели, неужели это все со мной? Нет ответа. Тишина. Он ушел.

Нет более пошлого и изъезженного материала, чем отношения между сгорающей от любви пациенткой и ее добрым и всесильным, как господь бог, лечащим врачом. Однако что поделать, мне не удалось избежать сей незавидной участи. Тем более что на момент трагической гибели моего старого друга я повстречала другого доктора, разумеется, пластического хирурга, и эта дуальность, подобное зеркальное переплетение произвело в моей изнывающей от скуки душе мощнейший взрыв и подтолкнуло к письменному столу, заставило научиться пользоваться компьютером и снова вспомнить о профессии, о которой я мечтала с детства.

К слову, мы с моим пластиком совсем недавно встретились. И вот что интересно. Он больше не произвел на меня того впечатления – никаких таких всполохов света, никаких потаенных серебряных нитей. Ничего подобного. Мужик как мужик. Слегка нервозный, по всей видимости, сильно пьющий. Усталый и не слишком-то обходительный. Или это я уже прожила тысячи жизней с той поры, как первый раз окунулась в бездонную голубую лазурь его глаз?

…Что ж, подведем неутешительные итоги моего сегодняшнего глубинного самоанализа. Итак, мне удалось приблизиться к собственному идеалу – путем долгого и кропотливого труда я избавилась от всяческих друзей-подруг, а вместе с тем от невообразимого количества сплетен и интриг, которые, как известно, разъедают душу хлеще раствора соляной кислоты. А уж сколько обиженных, обескураженных мужчин – Обещальцев с большой буквы – было закопано мной на обочине тех дорог, где я бродила, хохочущая, легкая, по виду доступная и всегда и всем что-то сулящая.

Между прочим, меня крайне интересовал этот дурной вопрос, который так часто мне задавали: а любишь ли ты меня? Нет, вот скажи, признайся, еще хуже – поклянись, что любишь… Спрашивается, зачем? Зачем вынуждать лгать, когда ведь и самому или самим должно быть ясно, что невозможно полюбить всех и сразу и что, если молодая дама определенной внешности и устремлений до сих пор не обзавелась прочным и суровым тылом, а также бонусом к нему в виде двух-трех карапузов, значит, она может любить только одного человека! Именно! Себя…

Итак, я приблизилась к идеалу собственной жизни. Я была абсолютно одинока, абсолютно счастлива, я бродила по свету, как известный путешественник Конюхов, бороздила моря и океаны, ни в чем себе не отказывала, моментально забывая лица своих сотрапезников, сопостельников, собутыльников. При этом везде чувствуя себя своей и легко приспосабливаясь к любому новому предложенному жизнью варианту существования. Вот так я и жила, собственными руками вылепив себе идеальный мирок.

Так постепенно, день за днем, утекают годы, заря сменяет зарю, звезда с звездою говорит, мелкие и бессмысленные проблемки поглощают нас с головой, скука, рыночная толкотня, невысказанные претензии, зависть, злоба, обиды, каждодневный, унижающий человеческое достоинство цирк семейных отношений, где все мы выступаем в роли злобных, жалких клоунов попеременно.

А между тем для каждого из нас где-то на лестнице застыл некий светлый (не черный ли?) человек, как памятник самому себе, с телефоном в руке… у каждого из нас есть, образно говоря, гвоздь в голове, который свербит и ноет, напоминая, что в жизни было нечто такое, что ни в какое сравнение не идет с нынешней затянувшейся клоунадой.

И тогда, тогда-то мы и начинаем кидать разгневанные обвинения самому главному кукловоду: за что же ты так со мной, господи, за что?

Что же делать и кто виноват, и самое главное – как все это вытерпеть до конца, как дойти и не исчезнуть как мыслящее существо? Ибо наши стенания на тему: как же так, я бы могла (мог) быть так счастлива и почему же все закончилось (а у кого и не начиналось вовсе), смысла особенного не имеют и определенного ответа не предполагают.

Помолчим лучше. Сами с собой помолчим.

Допустим же продолжение дьявольской арлекинады, откуда выхода не уготовано никому.

* * *

Я давно не люблю того, который с телефоном, и не жалею ни о чем, и не желаю ничего. Возможно, пришло мое время понять, ТАКАЯ любовь случается, когда у исстрадавшейся, иссушенной в начале пути души возникает непреодолимая потребность в любви и в отдаче себя, в истинном самопожертвовании…

И почему-то мне кажется, что, несмотря на 23-летнюю разницу в возрасте между нами, теперь я старше, матерее и обиженнее его. Только раньше хотелось любыми путями избавиться от боли. Любыми. Запить эту печаль, скрыться в гриме, уйти в работу, выйти замуж за его сына. Выискать где-нибудь дубликат, как две капли похожий на него. О, как же несчастна была я до своих 30 лет, как страдала от отсутствия равноправной любви, как хотелось мне отдавать столько же, сколько я могла бы получать взамен. Как неистово мне хотелось стать лучше всех, чтобы он заметил меня наконец и понял… Теперь нет. Все закончилось, слава богу.

Вот так я и живу: с больной, кровоточащей совестью, с кучей ошибок и ненужных дружб, предательств, обид, расставаний, «разбивающих сердца», по сути, совершенно одна. И если и тоскую о чем, то только о погибшей страшной смертью собаке Вильме да о своем бывшем… мм… родственнике, который полностью остался в прошлом, в будущее перенеся только свой литературный образ, образ навсегда возлюбленного главного героя, мужественного, сильного, смелого, великодушного, любимого и любящего. И этой вот незаметной кражи у меня никому не отобрать. Моей любви, тайных желаний, воспоминаний, неожиданных подглядываний, давно ставших литературой, и «Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю…».

Единственное за это, а вовсе не за свою «злобную двуличную» натуру, которую он себе зачем-то выдумал, я бы хотела попросить у него прощения. За кражу его жестов, его великолепного мужественного профиля, его потрясающих рук и торса римского легионера, за то, что мне никогда по-настоящему больше не заглянуть ему в глаза, за то, что он и не догадался – лучше меня вряд ли кто стал бы его понимать и принимать, за то, что мне почти силой удалось заставить себя поцеловать, и за то, что я так и не смогла забыть сладостной горечи этого поцелуя, за то, что любила весь насквозь фальшивый и дешевый, как разъеденная молью декорация к фильму, мир кино, потому что это был его мир.

Прости же меня и знай, что «там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья».

* * *

Засим довольно рефлексий. Пора тебе в строй, рабочая лошадка. Вон уже зовут на площадку. Ты теперь самодостаточна и равнодушна. И никому больше не позволишь смутить слишком дорого стоившее тебе спокойствие. Впрочем, так ведь даже и проще – пребывать в состоянии все повидавшей, все про жизнь знающей и не питающей более иллюзий премудрой черепахи Тортилы. «Я сама была такою триста лет тому назад…» И все ваши страсти, все кипения-горения мне неинтересны, все это столько раз было в моей жизни и ушло навсегда. Конечно, я прикрываю лавочку. Отныне я идеальное андрогинное существо, мисс Совершенство – равнодушная и бесполая. Мой выход, дамы и господа!

* * *

Вот так, наверное, и бывает в нормальной жизни. В среде добрых коллег и однополчан, всегда готовых поделиться ЦУ и добродушно выставить на посмешище при всей съемочной группе. Так бывает, когда все друг с другом в тесной связке и каждый глубоко по отдельности. Каждый друг другу и брат, и сват, и серый волк в овечьей шкуре.

Я училась на курсе, по окончании которого несколько человек разбрелись по сектам, а одна – самая главная героиня – сгинула в далеком монастыре. Так бывает. Все, поголовно все мы были шуты гороховые, скоморохи, ярмарочные балаганщики, и куда нас могла занести нелегкая, одному… впрочем, никому не известно.

Короче говоря, мисс Совершенство давно окончила свой долбаный вуз, видеть и знать не хотела никогда более этих седобородых кретинов, педагогов ее мастерской.

Старых «засраков», умудрявшихся ставить один и тот же спектакль на каждом курсе. Знать также не хотела и мастера, который к концу их четырехлетней канители так и не удосужился выучить имена своих учеников и называл всех по-свойски «масики мои»…

По этой самой причине – стойкой ненависти ко всей системе обучения во Всезоюзном, чтоб его, институте кинематографии – я никогда туда более не наведывалась: ни на юбилеи-торжества, ни познакомиться с режиссером – никогда. От своих пафосных однокурсников старалась держаться подальше, больше занятая собственной личной жизнью. Дух Мэрилин Монро, по всей видимости, бродил все это время где-то рядом, карикатурно наставляя на путь великого, но так и не признанного таланта… Невозможность заснуть без изрядной доли снотворного, невозможность подняться без разнообразных ободряющих средств. Мэрилин всегда была рядом. Так бывает.

Больше того, Артур Миллер тоже околачивался неподалеку, ибо никто и ничто не могло остановить моей дерзкой страсти к препарированию всех вокруг, но и себя в первую очередь. Все становились героями, и вымышленные персонажи в свою очередь наполняли реальную жизнь, сотворяясь из воздуха по образу и подобию. Балаган, чертова карусель вертелась и искрила разноцветными серными искрами.

In nomine Patris et Filii et Spiritus sancti…

Мой Поглазов

У многих из нас были когда-нибудь любимые педагоги, обожаемые всей душой, именно те, с кем больше никогда не суждено встретиться ни в театре, ни на съемках, ни за кулисами, вообще никогда…

Вот на волне уходящего времени и ностальгии по юности, упрямо верящей в свою яркую путеводную звезду, разухабистой, развеселой, и вспоминается он – Владимир Петрович Поглазов.

Любовь с первого взгляда. Ненависть до последней капли крови.

Его приземистый силуэт, вечно всклокоченные волосы… Он был очень активным, его сразу было много, он буквально душил приемную комиссию своей энергией, своими многозначительными взглядами, репликами и душераздирающими покряхтываниями. Покряхтывания имели множество разнообразных оттенков и раздавались преимущественно тогда, когда ВПП что-то активно не нравилось. Впоследствии он меня до нервных судорог доводил этим своим кряхтением на разные лады, когда сидел в первом ряду, вперив свои многознающие опытные очи в сцену.

Я поступала во ВГИК вообще ниоткуда, из школы рабочей молодежи, из модельного бизнеса, но читала много, и память была отменная, хотя родители у меня, грубо говоря, были вообще никем для такого вуза. В общем, блата у меня не имелось никакого. Только я собственной персоной да мои непомерные амбиции, и вот вам пожалуйста – прошу любить и жаловать.

Однако именно меня ВПП выбрал в качестве характерной, что ли, героини и украсил мною курс – моим ростом под 180, иссиня-темной стрижечкой и пухлыми щеками. Короче, монголкой чистой воды. Такой у меня тогда был видок. Этнический. И что только он во мне нашел?

Ах, ну да…

О жизнь без завтрашнего дня!

Ловлю измену в каждом слове,

И убывающей любови

Звезда восходит для меня.

Так незаметно отлетать,

Почти не узнавать при встрече,

Но снова ночь. И снова плечи

В истоме влажной целовать.

Тебе я милой не была,

Ты мне постыл. А пытка длилась,

И, как преступница, томилась

Любовь, исполненная зла.

Да, Ахматова тогда была у меня в почете. Ею я и сразила приемную комиссию, своей несгибаемой верой в некую правду разлюбленной женщины, а еще своим голосом… голосом более всего. В театральных вузах голос ценится чуть ли не превыше фактуры, знаете ли. Чтобы, к примеру, с последнего ряда партера Театра Советской армии было слышно «Барыня, кушать подано».

Сам же господин Баталов изволил явиться только на конкурс, где трясущихся от страха и неизвестности абитуриентов выстроили в шеренгу на сцене актового зала и разглядывали как ярмарочную скотину: примеряли, что ли, под будущие спектакли? Боги мои, как же пафосно все начиналось! К слову, ВПП в глумливом выстраивании участия не принимал, это уже чисто вгиковские штучки – обозревать из зрительного зала длину ног, размер талий и грудей…

По характеру Владимир Петрович был самой настоящей жестоковыйной сволочью, тем не менее именно он вылепил многие нынешние заслуженные лица. Он обожал мучить студенток – вытаскивать из них женственность, чего во мне как раз не было ни на грош. Давал все роли на сопротивление. Ругался, орал и топал ногами, вечно обутыми в видавшие виды саламандровские сапоги, курил как паровоз, метал цыганскими глазами молнии, не боялся никого – ни ректора, ни проректора, вообще никого и ничего.

Он давным-давно стал не только притчей во языцех, но и последней инстанцией. Его мнения не оспаривались и не пересматривались. Учиться у него считалось за счастье. И за очень большое везение.

Владимир Петрович был гордецом. А может быть, последним из могикан, совестливым очень. А возможно, просто хорошим человеком, настоящим мастером, умеющим видеть в своих студентах то, что другим увидеть было не по под силу.

Строго говоря, ВПП умел смотреть незаштампованно, и все его пророчества в итоге сбывались – пророчества о том, кто кем станет и кого какая судьбина ждет. Он-то сам вообще был всячески заслуженный препод из Щуки, которого Баталов позвал к себе на курс. Забегая вперед, Алексей Владимирович испугался того, что все мы (а ребята у нас собрались очень непростые, все как на подбор с характером) обожаем Поглазова и в общем не очень-то в восторге от самого мастера, в частности от многих его замшелых замыслов, переигранных тысячи раз предыдущими бедолагами. И именно благодаря ему мы вдруг почувствовали себя единым целым, одним организмом и по-человечески полюбили друг друга.

Затем, когда Баталов все же избавился от ВПП, мы собрались и написали письмо, кажется в Минкульт: дескать, курс остался без дипломных спектаклей (я-то пребывала в состоянии сироты казанской совершенно, так как играла только у Владимира Петровича – все остальные педагоги просто не приживались на нашем исповедующем метод Поглазова курсе). Короче говоря, Поглазов узурпировал власть святейшего, и его попросили.

Однако именно он впоследствии по ночам репетировал с нами отрывки и пытался распихать нас, не пришей кобыле хвост, по театрам. Фанатик он был, мой Поглазов. Очень любил свое дело, да и нас тоже, по всей видимости.

Итак, он выгнал меня на втором курсе. В основном за хреновый характер, упертый донельзя. Его бесили мои цацки, понты и машины и привычка на уик-энды сваливать за границу.

Я его совсем не понимала. А вместе с тем он был мне послан как соломинка утопающему. Остальные-то преподаватели были полный ноль и уж точно научить ничему не могли, да уже и не хотели. Тем более меня. Пафосную девицу, ровным счетом ничего не смыслившую в профессии.

Как же я могла его пропустить? Ведь наверняка он бы понимал и принимал меня настоящую, такую, какая я была на самом деле, без прикрас. Он, как радар, всегда замечал синяки под моими глазами и тотчас вычислял, с кем из сокурсников это дело было нажито… И мог дать намного больше, не будь я такой самоуверенной дурой. Мастер он был. Заслуженный инженер человеческих душ.

Случился худсовет, и он меня вычеркнул из списка учащихся мастерской Баталова. Хотя у ВПП на лбу было написано: он знал, что не мытьем так катаньем мы не расстанемся. Я вернусь на курс, как говорится, хоть чучелком, хоть тушкой… Так в результате и вышло.

И вот после этого помятого возвращения, когда, как ему казалось, он меня сломал и прилюдно унизил – то бишь указал зарвавшейся содержанке ее место, и началось настоящее обучение профессии.

Я никогда не видела лучшей Гертруды, чем в исполнении Поглазова, несмотря на то что он был бородат, полноват, и, вне всякого сомнения, являлся мужчиной. И вообще по виду крайне смахивал на черта, внезапно вылетевшего из табакерки.

Он любил взбивать свои волнистые волосы именно таким образом, чтобы они непременно стояли дыбом… Он мог растянуть назначенную репетицию на восемь часов. Но самым страшным для его студентов были так называемые субботники. Это когда Поглазов Владимир Петрович со своим неизменным «дипломатиком», вальяжно просачивался в коридорную дверь, демонически сверкая стеклами квадратных очков, навсегда застывших на кончике его вездесущего носа, а также нацепив на себя суровый и недовольный нами, олухами, вид…

Далее были спектакли, были главные роли, был Чехов, был Шекспир, был Уильямс с «Трамваем «Желание», сделанным специально для показа в театр и только для меня – новоиспеченной Бланш Дюбуа… Такою он меня внезапно увидел. Не клоуном, не девушкой легкого поведения, не инженю и не говорящей головой, а трагической, серьезной актрисой.

Потом уже нагрянул май, время показа в московские театры. Все было срепетировано, все мы на первое время рассосались по театрам, как ни странно. Жизнь закрутила, взяла свое, и Поглазов оказался тысячу раз прав, что «здесь с вами только балуются и жалеют» и что «это ваше самое счастливое время»…

Больше я не видела его никогда. Тоска по нему, по курсу, по всей первозданной радости в душе пришла далеко не сразу, но, постучавшись один раз, не покидала уже никогда.

Недавно я случайно наткнулась в одном журнале на его фотографию и едва не вскрикнула: так он постарел, мой Поглазов. Но, несмотря на исчертившие лицо морщины, несмотря на по-прежнему всклокоченные, но теперь уже седые кудри, поразивший меня когда-то неиссякаемый бесовский огонь по-прежнему горел в его пристальных, таких умных и навсегда любимых глазах.

Мгновения из жизни другой

За мутным, в потеках застоявшейся десятилетней грязи окном гримвагена все еще метет, солнце стыдливо прячется за хмурые зимние тучи. Было девять утра, потом протикало одиннадцать, затем наконец привезли кинокорм – смена тянулась, как тонкая скрипучая резина, метель и холод сводили с ума.

А я ведь уже вторые сутки на ногах и даже начала опасаться, что сказану что-нибудь невпопад и обнаружу свое пребывание в двух измерениях сразу – сериально-производственном и измерении полуреальности-полусна, где на удивление добрые и приветливые люди носят кофе, зажигают сигареты, зачем-то подкладывают в руки текст и красят лицо…

Так бывает: площадки, сценарии, какая-то далекая, давно похороненная любовь, мама-папа-сын-собака, и вдруг дурацкая сценка в тупейшем мыле, главный герой меня спасает от рук маньяка-убийцы, и впоследствии об этом можно писать легко и свободно, ибо он, конечно, не дотумкает и не прочитает, не найдет и не всполошится, несмотря на весь очевидный документализм этой истории.

Он останется абсолютно спокойным и умиротворенным, находясь на одной из первых ступеней к всенародной славе, будущий Вася Шукшин: проникновенные синие глаза-озера и кристальная честность во всем – в поступках, в словах, в каждом движении любого из сыгранных персонажей. Он все про себя знает, он расслаблен, поскольку не неврастеник, он – настоящий мужик, занимающийся именно своим ремеслом.

Он когда-то давно женился на однокурснице, девушке-кабанчике как раз таки без звездного будущего, но зато тихой и любящей, и никогда его не кидало от одной юбки к другой. По всей видимости, он себя просто не растрачивал попусту, оберегая свое пронизывающее актерское дарование для профессии и для зрителей, больше ни для чего.

Итак, пошлейшая сценка, которую собравшаяся вечером у экрана семья будет заедать жареными котлетами или чем-нибудь более полезным в это время суток. Главный герой меня обнял, и вот тут на долю секунды произошло нечто, о чем оба, или хотя бы я одна, будут вспоминать потом много лет, хотя чего там, всего лишь объятия в ментовском сериале, не сцена же орального секса у Педро Альмодовара.

Тут надо сказать, что я-то как раз никогда, ни разу в жизни не влюблялась в своих партнеров, а в особенности в тех, с кем приходилось играть любовь. Чтобы вызвать сверкающий от нахлынувших чувств глаз, использовала подручные средства, а то и коньяк «Киновский», несомненно усиливающий чувство привязанности к партнеру. Строго говоря, не дано мне было влюбляться в себе подобных. В долбаном институте мы все друг с другом перебывали, но так то была дружба и познание мира, а с кем его лучше познавать, как не с собственным однокурсником, который днем играет Гамлета, а ты, положим, Гертруду, а ночью… Впрочем, дело бывалое и совершенно не скандальное.

Итак, будущий Шукшин меня к себе прижал – один дубль, другой, третий, в общей сложности минуты три, не больше… Но как же в эти три минуты мне, мисс Совершенство, самодостаточной и равнодушной, стало хорошо, уютно, как спокойно, как истово захотелось, чтобы эту сцену – безмолвную драку с последующими объятиями – переснимали и переснимали… Как билось у него сердце, какими крепкими, надежными у него оказались руки, какими широкими и сильными плечи…

Так бывает, голову мою закружило, а он все гладил и целовал мои надушенные волосы, и все это было по-настоящему, до разрыва аорты: любовь, нежность, страсть, расставание и точное знание, что действие должно закончиться в пределах сценической площадки и больше уже никогда не повторится, ведь это так непрофессионально – застрять в эмоциях, которые необходимо сбросить с себя сразу же, как только прозвучал финальный аккорд: «Стоп! Снято!»

Так бывает, я сползла с дивана, где он меня обнимал, отправилась на некрепких ногах переодеваться, пряча взгляд, ведь камера ловит, подлая, любое изменение энергетики, читает все, и первые, кто это видит, люди, смотрящие в монитор. Ушлая и многоопытная киногруппа. Убралась переодеваться тихо, по-пластунски и дальше уже совсем не заговаривала с ним, с Васей Шукшиным, не глядела на него, отгородилась плотной завесой. Я поняла, что за него, не сомневаясь ни секунды, вышла бы замуж, родила бы детей, пошла бы куда угодно прямо сейчас, сию секунду и навсегда, спряталась бы за его широкой спиной и не высовывала бы носа из своего убежища. И так странно, так чудовищно несправедливо было встретить намечтанного мужчину на съемочной площадке, почти своего бывшего однокурсника, с которым я ранее и парой фраз не обмолвилась, другие у меня были тогда приоритеты.

Дальше совершенно неважно что было: он, конечно, пытался мне улыбаться, глядел на меня, видимо, его исподволь тянуло в мою сторону – коснуться бы, дышать в унисон, обнять еще раз, не уходи, останься, неужели тебе уже домой, ну подожди, подожди… И нежность завтрашнего дня, и утро в любимых объятиях – все это схлынуло, как мираж, не могущий воплотиться в жизнь, ведь никто же не виноват, что я разглядела его именно теперь, а не десять лет назад, подруливая к институту на «шестисотом» гелентвагене. Теперь он нужен стал всем, а тогда только влюбленному кабанчику. Так бывает.

Тем временем за пределами площадки разворачивается своя жизнь, Москва, этот огромный Ноев ковчег, все плывет по бурлящим водам Великого потопа: будни, другие коллеги, бессонница. Здесь же он сыграет со мной еще пяток сцен, и кто знает, может быть, то будет уже настоящая любовь, такая чистая и честная на фоне всей убожественности сценария и одного дубля на каждую сцену. Такая настоящая при общем сумраке и грязи настоящей жизни. И столько правды и силы, может быть, будет в его взгляде, будто я впервые увижу настоящего мужчину, даром что артиста. От взгляда этого захочется зажмуриться, замереть, так будет тепло и радостно, и я промолчу, грешная, и буду только улыбаться от присвоенного секундного счастья.

Кто знает, быть может, еще не кончена жизнь. Еще будут они, горести и радости, и пронзительные встречи, и мучительные расставания. И солнце, и звезды, и любовь. Если б знать, если б знать…

Content

Ольга Карпович
Идеальные любовники

Ну здравствуй, Роберт!

Если бы вы знали, доктор…

Охота

Кавказская рулетка

Записки из гримвагена

Из жизни рептилий

Маэстро

ВГИК

Повод

Муж за номером два

В день свадьбы бывшего мужа (почти по Розову)

Бродяжья судьба

Сага о дружбе

О снах

О докторе

Мой Поглазов

Мгновения из жизни другой