Джек Лондон

Любовь к жизни (рассказы). С вопросами и ответами для почемучек

© Н.Л. Дарузес, насл., перевод, 2017

© М.П. Богословская, насл., перевод, 2017

© Т.А. Озёрская, насл., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Любовь к жизни

Прихрамывая, они спустились к речке, и один раз тот, что шёл впереди, зашатался, споткнувшись посреди каменной россыпи. Оба устали и выбились из сил, и лица их выражали терпеливую покорность — след долгих лишений. Плечи им оттягивали тяжёлые тюки, стянутые ремнями. Каждый из них нёс ружьё. Оба шли сгорбившись, низко нагнув голову и не поднимая глаз.

— Хорошо бы иметь хоть два патрона из тех, что лежат у нас в тайнике, — сказал один.

Голос его звучал вяло, без всякого выражения. Он говорил равнодушно, и его спутник, только что ступивший в молочно-белую воду, пенившуюся по камням, ничего ему не ответил.

Второй тоже вошёл в речку вслед за первым. Они не разулись, хотя вода была холодная как лёд, — такая холодная, что ноги у них и даже пальцы на ногах онемели от холода. Местами вода захлёстывала колени, и оба они пошатывались, теряя опору.

Второй путник поскользнулся на гладком валуне и чуть не упал, но удержался на ногах, громко вскрикнув от боли. Должно быть, у него закружилась голова, — он пошатнулся и замахал свободной рукой, словно хватаясь за воздух. Справившись с собой, он шагнул вперёд, но снова пошатнулся и чуть не упал. Тогда он остановился и посмотрел на своего спутника: тот всё так же шёл впереди, даже не оглядываясь.

Целую минуту он стоял неподвижно, словно раздумывая, потом крикнул:

— Слушай, Билл, я вывихнул ногу!

Билл ковылял дальше по молочно-белой воде. Он ни разу не оглянулся. Второй смотрел ему вслед, и хотя его лицо оставалось по-прежнему тупым, в глазах появилась тоска, словно у раненого оленя.

Билл уже выбрался на другой берег и плёлся дальше. Тот, что стоял посреди речки, не сводил с него глаз. Губы у него так сильно дрожали, что шевелились жесткие рыжие усы над ними. Он облизнул сухие губы кончиком языка.

— Билл! — крикнул он.

Это была отчаянная мольба человека, попавшего в беду, но Билл не повернул головы. Его товарищ долго следил, как он неуклюжей походкой, прихрамывая и спотыкаясь, взбирается по отлогому склону к волнистой линии горизонта, образованной гребнем невысокого холма. Следил до тех пор, пока Билл не скрылся из виду, перевалив за гребень. Тогда он отвернулся и медленно обвёл взглядом тот круг вселенной, в котором он остался один после ухода Билла.

Над самым горизонтом тускло светило солнце, едва видное сквозь мглу и густой туман, который лежал плотной пеленой, без видимых границ и очертаний. Опираясь на одну ногу всей своей тяжестью, путник достал часы. Было уже четыре. Последние недели две он сбился со счёта; так как стоял конец июля и начало августа, то он знал, что солнце должно находиться на северо-западе. Он взглянул на юг, соображая, что где-то там, за этими мрачными холмами, лежит Большое Медвежье озеро и что в том же направлении проходит по канадской равнине страшный путь Полярного круга. Речка, посреди которой он стоял, была притоком реки Коппермайн, а Коппермайн течёт также на север и впадает в залив Коронации, в Северный Ледовитый океан. Сам он никогда не бывал там, но видел эти места на карте Компании Гудзонова залива.

Он снова окинул взглядом тот круг вселенной, в котором остался теперь один. Картина была невесёлая. Низкие холмы замыкали горизонт однообразной волнистой линией. Ни деревьев, ни кустов, ни травы, — ничего, кроме беспредельной и страшной пустыни, — и в его глазах появилось выражение страха.

— Билл! — прошептал он и повторил опять: — Билл!

Он присел на корточки посреди мутного ручья, словно бескрайняя пустыня подавляла его своей несокрушимой силой, угнетала своим страшным спокойствием. Он задрожал, словно в лихорадке, и его ружьё с плеском упало в воду. Это заставило его опомниться. Он пересилил свой страх, собрался с духом и, опустив руку в воду, нашарил ружье, потом передвинул тюк ближе к левому плечу, чтобы тяжесть меньше давила на больную ногу, и медленно и осторожно пошёл к берегу, морщась от боли.

Он шёл не останавливаясь. Не обращая внимания на боль, с отчаянной решимостью, он торопливо взбирался на вершину холма, за гребнем которого скрылся Билл, — и сам он казался ещё более смешным и неуклюжим, чем хромой, едва ковылявший Билл. Но с гребня он увидел, что в неглубокой долине никого нет! На него снова напал страх, и, снова поборов его, он передвинул тюк ещё дальше к левому плечу и, хромая, стал спускаться вниз.

Дно долины было болотистое, вода пропитывала густой мох, словно губку. На каждом шагу она брызгала из-под ног, и подошва с хлюпаньем отрывалась от влажного мха. Стараясь идти по следам Билла, путник перебирался от озерка к озерку, по камням, торчавшим во мху, как островки.

Оставшись один, он не сбился с пути. Он знал, что ещё немного — и он подойдёт к тому месту, где сухие пихты и ели, низенькие и чахлые, окружают маленькое озеро Титчинничили, что на местном языке означает: «Страна Маленьких Палок». А в озеро впадает ручей, и вода в нём не мутная. По берегам ручья растет камыш — это он хорошо помнил, — но деревьев там нет, и он пойдёт вверх по ручью до самого водораздела. От водораздела начинается другой ручей, текущий на запад; он спустится по нему до реки Диз и там найдёт свой тайник под перевёрнутым челноком, заваленном камнями. В тайнике спрятаны патроны, крючки и лески для удочек и маленькая сеть — всё нужное для того, чтобы добывать себе пропитание. А ещё там есть мука — правда, немного, и кусок грудинки, и бобы.

Билл подождёт его там, и они вдвоем спустятся по реке Диз до Большого Медвежьего озера, а потом переправятся через озеро и пойдут на юг, всё на юг, — а зима будет догонять их, и быстрину в реке затянет льдом, и дни станут холодней, — на юг, к какой-нибудь фактории Гудзонова залива, где растут высокие, мощные деревья и где сколько хочешь еды.

Вот о чём думал путник, с трудом пробираясь вперед. Но как ни трудно было ему идти, ещё труднее было уверить себя в том, что Билл его не бросил, что Билл, конечно, ждёт его у тайника. Он должен был так думать, иначе не имело никакого смысла бороться дальше, — оставалось только лечь на землю и умереть. И пока тусклый диск солнца медленно скрывался на северо-западе, он успел рассчитать — и не один раз — каждый шаг того пути, который предстоит проделать им с Биллом, уходя на юг от наступающей зимы. Он снова и снова перебирал мысленно запасы пищи в своём тайнике и запасы на складе Компании Гудзонова залива. Он ничего не ел уже два дня, но ещё дольше он не ел досыта. То и дело он нагибался, срывал бледные болотные ягоды, клал их в рот, жевал и проглатывал. Ягоды были водянистые и быстро таяли во рту, — оставалось только горькое жёсткое семя. Он знал, что ими не насытишься, но всё-таки терпеливо жевал, потому что надежда не хочет считаться с опытом.

В девять часов он ушиб большой палец ноги о камень, пошатнулся и упал от слабости и утомления. Довольно долго он лежал на боку не шевелясь; потом высвободился из ремней, неловко приподнялся и сел. Ещё не стемнело, и в сумеречном свете он стал шарить среди камней, собирая клочки сухого мха. Набрав целую охапку, он развёл костёр — тлеющий, дымный костер — и поставил на него котелок с водой.

Он распаковал тюк и прежде всего сосчитал, сколько у него спичек. Их было шестьдесят семь. Чтобы не ошибиться, он пересчитывал три раза. Он разделил их на три кучки и каждую завернул в пергамент; один свёрток он положил в пустой кисет, другой — за подкладку изношенной шапки, а третий — за пазуху. Когда он проделал всё это, ему вдруг стало страшно; он развернул все три свёртка и снова пересчитал. Спичек было по-прежнему шестьдесят семь.

Он просушил мокрую обувь у костра. От мокасин остались одни лохмотья, сшитые из одеяла носки прохудились насквозь, и ноги у него были стёрты до крови. Лодыжка сильно болела, и он осмотрел её: она распухла, стала почти такой же толстой, как колено. Он оторвал длинную полосу от одного одеяла и крепко-накрепко перевязал лодыжку, оторвал ещё несколько полос и обмотал ими ноги, заменив этим носки и мокасины, потом выпил кипятку, завёл часы и лёг, укрывшись одеялом.

Он спал как убитый. К полуночи стемнело, но не надолго. Солнце взошло на северо-востоке — вернее, в той стороне начало светать, потому что солнце скрывалось за серыми тучами.

В шесть часов он проснулся, лёжа на спине. Он посмотрел на серое небо и почувствовал, что голоден. Повернувшись и приподнявшись на локте, он услышал громкое фырканье и увидел большого оленя, который настороженно и с любопытством смотрел на него. Олень стоял от него шагах в пятидесяти, не больше, и ему сразу представился запас и вкус оленины, шипящей на сковородке. Он невольно схватил незаряженное ружьё, прицелился и нажал курок. Олень всхрапнул и бросился прочь, стуча копытами по камням.

Он выругался, отшвырнул ружьё и со стоном попытался встать на ноги. Ни деревьев, ни кустов — ничего, кроме серого моря мхов, где лишь изредка виднелись серые валуны, серые озерки и серые ручьи. Небо тоже было серое. Ни солнечного луча, ни проблеска солнца! Он потерял представление, где находится север, и забыл, с какой стороны он пришёл вчера вечером. Но он не сбился с пути. Это он знал. Скоро он придет в Страну Маленьких Палок. Он знал, что она где-то налево, недалеко отсюда — быть может, за следующим пологим холмом.

Он вернулся, чтобы увязать свой тюк по-дорожному; проверил, целы ли его три свёртка со спичками, но не стал их пересчитывать. Однако он остановился в раздумье над плоским, туго набитым мешочком из оленьей кожи. Мешочек был невелик, он мог поместиться между ладонями, но весил пятнадцать фунтов — столько же, сколько всё остальное, — и это его тревожило. Наконец, он отложил мешочек в сторону и стал свертывать тюк; потом взглянул на мешочек, быстро схватил его и вызывающе оглянулся по сторонам, словно пустыня хотела отнять у него золото. И когда он поднялся на ноги и поплёлся дальше, мешочек лежал в тюке у него за спиной.

Он свернул налево и пошёл, время от времени останавливаясь и срывая болотные ягоды. Нога у него одеревенела, он стал хромать сильнее, но эта боль ничего не значила по сравнению с болью в желудке. Голод мучил его невыносимо. Боль всё грызла и грызла его, и он уже не понимал, в какую сторону надо идти, чтобы добраться до Страны Маленьких Палок. Ягоды не утоляли грызущей боли, от них только щипало язык и нёбо.

Когда он дошёл до небольшой ложбины, навстречу ему с камней и кочек поднялись белые куропатки, шелестя крыльями и крича: кр, кр, кр… Он бросил в них камнем, но промахнулся. Потом, положив тюк на землю, стал подкрадываться к ним ползком, как кошка подкрадывается к воробьям. Штаны у него порвались об острые камни, от колен тянулся кровавый след, но он не чувствовал этой боли, — голод заглушал её. Он полз по мокрому мху; одежда его намокла, тело зябло, но он не замечал ничего, так сильно терзал его голод. А белые куропатки всё вспархивали вокруг него, и наконец это «кр, кр» стало казаться ему насмешкой; он выругал куропаток и начал громко передразнивать их крик.

Один раз он чуть не наткнулся на куропатку, которая, должно быть, спала. Он не видел её, пока она не вспорхнула ему прямо в лицо из своего убежища среди камней. Как ни быстро вспорхнула куропатка, он успел схватить её таким же быстрым движением — и в руке у него осталось три хвостовых пера. Глядя, как улетает куропатка, он чувствовал к ней такую ненависть, будто она причинила ему страшное зло. Потом он вернулся к своему тюку и взвалил его на спину.

К середине дня он дошёл до болота, где дичи было больше. Словно дразня его, мимо прошло стадо оленей, голов в двадцать, — так близко, что их можно было подстрелить из ружья. Его охватило дикое желание бежать за ними, он был уверен, что догонит стадо. Навстречу ему попалась чёрно-бурая лисица с куропаткой в зубах. Он закричал. Крик был страшен, но лисица, отскочив в испуге, всё же не выпустила добычи.

Вечером он шёл по берегу мутного от извести ручья, поросшего редким камышом. Крепко ухватившись за стебель камыша у самого корня, он выдернул что-то вроде луковицы, не крупнее обойного гвоздя. Луковица оказалась мягкая и аппетитно хрустела на зубах. Но волокна были жёсткие, такие же водянистые, как ягоды, и не насыщали. Он сбросил свою поклажу и на четвереньках пополз в камыши, хрустя и чавкая, словно жвачное животное.

Он очень устал, и его часто тянуло лечь на землю и уснуть; но желание дойти до Страны Маленьких Палок, а ещё больше голод не давали ему покоя. Он искал лягушек в озёрах, копал руками землю в надежде найти червей, хотя знал, что так далеко на Севере не бывает ни червей, ни лягушек.

Он заглядывал в каждую лужу и наконец с наступлением сумерек увидел в такой луже одну-единственную рыбку величиной с пескаря. Он опустил в воду правую руку по самое плечо, но рыба от него ускользнула. Тогда он стал ловить её обеими руками и поднял всю муть со дна. От волнения он оступился, упал в воду и вымок до пояса. Он так замутил воду, что рыбку нельзя было разглядеть, и ему пришлось дожидаться, пока муть осядет на дно.

Он опять принялся за ловлю и ловил, пока вода опять не замутилась. Больше ждать он не мог. Отвязав жестяное ведёрко, он начал вычерпывать воду. Сначала он вычерпывал с яростью, весь облился и выплескивал воду так близко от лужи, что она стекала обратно. Потом стал черпать осторожнее, стараясь быть спокойным, хотя сердце у него сильно билось и руки дрожали. Через полчаса в луже почти не осталось воды. Со дна уже ничего нельзя было зачерпнуть. Но рыба исчезла. Он увидел незаметную расщелину среди камней, через которую рыбка проскользнула в соседнюю лужу, такую большую, что её нельзя было вычерпать и за сутки. Если б он заметил эту щель раньше, он с самого начала заложил бы её камнем, и рыба досталась бы ему.

В отчаянии он опустился на мокрую землю и заплакал. Сначала он плакал тихо, потом стал громко рыдать, будя безжалостную пустыню, которая окружала его; и долго ещё плакал без слёз, сотрясаясь от рыданий.

Он развёл костёр и согрелся, выпив много кипятку, потом устроил себе ночлег на каменистом выступе, так же как и в прошлую ночь. Перед сном он проверил, не намокли ли спички, и завёл часы. Одеяла были сырые и холодные на ощупь. Вся нога горела от боли, как в огне. Но он чувствовал только голод, и ночью ему снились пиры, званые обеды и столы, заставленные едой.

Он проснулся озябший и больной. Солнца не было. Серые краски земли и неба стали темней и глубже. Дул резкий ветер, и первый снегопад выбелил холмы. Воздух словно сгустился и побелел, пока он разводил костёр и кипятил воду. Это повалил мокрый снег большими влажными хлопьями. Сначала они таяли, едва коснувшись земли, но снег валил всё гуще и гуще, застилая землю, и наконец весь собранный им мох отсырел, и костёр погас.

Это было ему сигналом снова взвалить тюк на спину и брести вперёд, неизвестно куда. Он уже не думал ни о Стране Маленьких Палок, ни о Билле, ни о тайнике у реки Диз. Им владело только одно желание: есть! Он помешался от голода. Ему было всё равно, куда идти, лишь бы идти по ровному месту. Под мокрым снегом он ощупью искал водянистые ягоды, выдёргивал стебли камыша с корнями. Но всё это было пресно и не насыщало. Дальше ему попалась какая-то кислая на вкус травка, и он съел, сколько нашёл, но этого было очень мало, потому что травка стлалась по земле и её нелегко было найти под снегом.

В ту ночь у него не было ни костра, ни горячей воды, и он залез под одеяло и уснул тревожным от голода сном. Снег превратился в холодный дождь. Он то и дело просыпался, чувствуя, что дождь мочит ему лицо. Наступил день — серый день без солнца. Дождь перестал. Теперь чувство голода у путника притупилось. Осталась тупая, ноющая боль в желудке, но это его не очень мучило. Мысли у него прояснились, и он опять думал о Стране Маленьких Палок и о своем тайнике у реки Дез.

Он разорвал остаток одного одеяла на полосы и обмотал стертые до крови ноги, потом перевязал больную ногу и приготовился к дневному переходу. Когда дело дошло до тюка, он долго глядел на мешочек из оленьей кожи, но в конце концов захватил и его.

Дождь растопил снег, и только верхушки холмов оставались белыми. Проглянуло солнце, и путнику удалось определить страны света, хотя теперь он знал, что сбился с пути. Должно быть, блуждая в эти последние дни, он отклонился слишком далеко влево. Теперь он свернул вправо, чтобы выйти на правильный путь.

Муки голода уже притупились, но он чувствовал, что ослаб. Ему приходилось часто останавливаться и отдыхать, собирая болотные ягоды и луковицы камыша. Язык у него распух, стал сухим, словно ершистым, и во рту был горький вкус. А больше всего его донимало сердце. После нескольких минут пути оно начинало безжалостно стучать, а потом словно подскакивало и мучительно трепетало, доводя его до удушья и головокружения, чуть не до обморока.

Около полудня он увидел двух пескарей в большой луже. Вычерпать воду было немыслимо, но теперь он стал спокойнее и ухитрился поймать их жестяным ведерком. Они были с мизинец длиной, не больше, но ему не особенно хотелось есть. Боль в желудке всё слабела, становилась всё менее острой, как будто желудок дремал. Он съел рыбок сырыми, старательно их разжёвывая, и это было чисто рассудочным действием. Есть ему не хотелось, но он знал, что это нужно, чтобы остаться в живых.

Вечером он поймал ещё трёх пескарей, двух съел, а третьего оставил на завтрак. Солнце высушило изредка попадавшиеся клочки мха, и он согрелся, вскипятив себе воды. В этот день он прошёл не больше десяти миль, а на следующий, двигаясь только когда позволяло сердце, — не больше пяти. Но боли в желудке уже не беспокоили его; желудок словно уснул. Местность была ему теперь незнакома, олени попадались всё чаще и волки тоже. Очень часто их вой доносился до него из пустынной дали, а один раз он видел трёх волков, которые, крадучись, перебегали дорогу.

Ещё одна ночь, и наутро, образумившись наконец, он развязал ремешок, стягивающий кожаный мешочек. Из него жёлтой струйкой посыпался крупный золотой песок и самородки. Он разделил золото пополам, одну половину спрятал на видном издалека выступе скалы, завернув в кусок одеяла, а другую всыпал обратно в мешок. Своё последнее одеяло он тоже пустил на обмотки для ног. Но ружьё он всё ещё не бросал, потому что в тайнике у реки Диз лежали патроны.

День выдался туманный. В этот день в нём снова пробудился голод. Путник очень ослабел, и голова у него кружилась так, что по временам он ничего не видел. Теперь он постоянно спотыкался и падал, и однажды свалился прямо на гнездо куропатки. Там было четыре только что вылупившихся птенца, не старше одного дня; каждого хватило бы только на глоток; и он съел их с жадностью, запихивая в рот живыми: они хрустели у него на зубах, как яичная скорлупа. Куропатка-мать с громким криком летала вокруг него. Он хотел подшибить её прикладом ружья, но она увернулась. Тогда он стал бросать в неё камнями и перебил ей крыло. Куропатка бросилась от него прочь, вспархивая и волоча перебитое крыло, но он не отставал.

Птенцы только раздразнили его голод. Неуклюже подскакивая и припадая на больную ногу, он то бросал в куропатку камнями и хрипло вскрикивал, то шёл молча, угрюмо и терпеливо поднимаясь после каждого падения, и тёр рукой глаза, чтобы отогнать головокружение, грозившее обмороком.

Погоня за куропаткой привела его в болотистую низину, и там он заметил человеческие следы на мокром мху. Следы были не его — это он видел. Должно быть, следы Билла. Но он не мог остановиться, потому что белая куропатка убегала всё дальше. Сначала он поймает её, а потом уже вернётся и рассмотрит следы.

Он загнал куропатку, но и сам обессилел. Она лежала на боку, тяжело дыша, и он, тоже тяжело дыша, лежал в десяти шагах от неё, не в силах подползти ближе. А когда он отдохнул, она тоже собралась с силами и упорхнула от его жадно протянутой руки. Погоня началась снова. Но тут стемнело, и птица скрылась. Споткнувшись от усталости, он упал с тюком на спине и поранил себе щёку. Он долго не двигался, потом повернулся на бок, завёл часы и пролежал так до утра.

Опять туман. Половину одеяла он израсходовал на обмотки. Следы Билла ему не удалось найти, но теперь это было неважно. Голод упорно гнал его вперёд. Но что, если… Билл тоже заблудился? К полудню он совсем выбился из сил. Он опять разделил золото, на этот раз просто высыпав половину на землю. К вечеру он выбросил и другую половину, оставив себе только обрывок одеяла, жестяное ведёрко и ружьё.

Его начали мучить навязчивые мысли. Почему-то он был уверен, что у него остался один патрон, — ружье заряжено, он просто этого не заметил. И в то же время он знал, что в магазине нет патрона. Эта мысль неотвязно преследовала его. Он боролся с ней часами, потом осмотрел магазин и убедился, что никакого патрона в нем нет. Разочарование было так сильно, словно он и в самом деле ожидал найти там патрон.

Прошло около получаса, потом навязчивая мысль вернулась к нему снова. Он боролся с ней и не мог побороть и, чтобы хоть чем-нибудь помочь себе, опять осмотрел ружьё. По временам рассудок его мутился, и он продолжал брести дальше бессознательно, как автомат; странные мысли и нелепые представления точили его мозг, как черви. Но он быстро приходил в сознание, — муки голода постоянно возвращали его к действительности. Однажды его привело в себя зрелище, от которого он тут же едва не упал без чувств. Он покачнулся и зашатался, как пьяный, стараясь удержаться на ногах. Перед ним стояла лошадь. Лошадь! Он не верил своим глазам. Их заволакивал густой туман, пронизанный яркими точками света. Он стал яростно тереть глаза и, когда зрение прояснилось, увидел перед собой не лошадь, а большого бурого медведя. Зверь разглядывал его с недружелюбным любопытством.

Он уже вскинул было ружьё, но быстро опомнился. Опустив ружьё, он вытащил охотничий нож из шитых бисером ножен. Перед ним было мясо и — жизнь. Он провёл большим пальцем по лезвию ножа. Лезвие было острое, и кончик тоже острый. Сейчас он бросится на медведя и убьёт его. Но сердце заколотилось, словно предостерегая: тук, тук, тук — потом бешено подскочило кверху и дробно затрепетало; лоб сдавило, словно железным обручем, и в глазах потемнело.

Отчаянную храбрость смыло волной страха. Он так слаб — что будет, если медведь нападёт на него? Он выпрямился во весь рост как можно внушительнее, выхватил нож и посмотрел медведю прямо в глаза. Зверь неуклюже шагнул вперёд, поднялся на дыбы и зарычал. Если бы человек бросился бежать, медведь погнался бы за ним. Но человек не двинулся с места, осмелев от страха; он тоже зарычал, свирепо, как дикий зверь, выражая этим страх, который неразрывно связан с жизнью и тесно сплетается с её самыми глубокими корнями.

Медведь отступил в сторону, угрожающе рыча, в испуге перед этим таинственным существом, которое стояло прямо и не боялось его. Но человек всё не двигался. Он стоял как вкопанный, пока опасность не миновала, а потом, весь дрожа, повалился на мокрый мох.

Собравшись с силами, он пошёл дальше, терзаясь новым страхом. Это был уже не страх голодной смерти: теперь он боялся умереть насильственной смертью, прежде чем последнее стремление сохранить жизнь заглохнет в нём от голода. Кругом были волки. Со всех сторон в этой пустыне доносился их вой, и самый воздух вокруг дышал угрозой так неотступно, что он невольно поднял руки, отстраняя эту угрозу, словно полотнище колеблемой ветром палатки.

Волки по двое и по трое то и дело перебегали ему дорогу. Но они не подходили близко. Их было не так много; кроме того, они привыкли охотиться за оленями, которые не сопротивлялись им, а это странное животное ходило на двух ногах и, должно быть, царапалось и кусалось.

К вечеру он набрел на кости, разбросанные там, где волки настигли свою добычу. Час тому назад это был живой оленёнок, он резво бегал и мычал. Человек смотрел на кости, дочиста обглоданные, блестящие и розовые, оттого что в их клетках ещё не угасла жизнь. Может быть, к концу дня и от него останется не больше? Ведь такова жизнь, суетная и скоропреходящая. Только жизнь заставляет страдать. Умереть не больно. Умереть — уснуть. Смерть — это значит конец, покой. Почему же тогда ему не хочется умирать?

Но он не долго рассуждал. Вскоре он уже сидел на корточках, держа кость в зубах и высасывал из неё последние частицы жизни, которые ещё окрашивали её в розовый цвет. Сладкий вкус мяса, еле слышный, неуловимый, как воспоминание, доводил его до бешенства. Он стиснул зубы крепче и стал грызть. Иногда ломалась кость, иногда его зубы. Потом он стал дробить кости камнем, размалывая их в кашу, и глотать с жадностью. Второпях он попадал себе по пальцам, и все-таки, несмотря на спешку, находил время удивляться, почему он не чувствует боли от ударов.

Наступили страшные дни дождей и снега. Он уже не помнил, когда останавливался на ночь и когда снова пускался в путь. Шёл, не разбирая времени, и ночью и днём, отдыхал там, где падал, и тащился вперёд, когда угасавшая в нём жизнь вспыхивала и разгоралась ярче. Он больше не боролся, как борются люди. Это сама жизнь в нём не хотела гибнуть и гнала его вперёд. Он не страдал больше. Нервы его притупились, словно оцепенели, в мозгу теснились странные видения, радужные сны.

Он, не переставая, сосал и жевал раздробленные кости, которые подобрал до последней крошки и унёс с собой. Больше он уже не поднимался на холмы, не пересекал водоразделов, а брёл по отлогому берегу большой реки, которая текла по широкой долине. Перед его глазами были только видения. Его душа и тело шли рядом и все же порознь — такой тонкой стала нить, связывающая их.

Он пришёл в сознание однажды утром, лежа на плоском камне. Ярко светило и пригревало солнце. Издали ему слышно было мычание оленят. Он смутно помнил дождь, ветер и снег, но сколько времени его преследовала непогода — два дня или две недели, — он не знал.

Долгое время он лежал неподвижно, и щедрое солнце лило на него свои лучи, напитывая теплом его жалкое тело. «Хороший день», — подумал он. Быть может, ему удастся определить направление по солнцу. Сделав мучительное усилие, он повернулся на бок. Там, внизу, текла широкая, медлительная река. Она была ему незнакома, и это его удивило. Он медленно следил за её течением, смотрел, как она вьется среди голых, угрюмых холмов, ещё более угрюмых и низких, чем те, которые он видел до сих пор. Медленно, равнодушно, без всякого интереса он проследил за течением незнакомой реки почти до самого горизонта и увидел, что она вливается в светлое блистающее море. И всё же это его не взволновало. «Очень странно, — подумал он, — это или мираж, или видение, плод расстроенного воображения». Он ещё более убедился в этом, когда увидел корабль, стоявший на якоре посреди блистающего моря. Он закрыл глаза на секунду и снова открыл их. Странно, что видение не исчезает! А впрочем, нет ничего странного. Он знал, что в сердце этой бесплодной земли нет ни моря, ни кораблей, так же как нет патронов в его незаряженном ружье.

Он услышал за своей спиной какое-то сопение — не то вздох, не то кашель. Очень медленно, преодолевая крайнюю слабость и оцепенение, он повернулся на другой бок. Поблизости он ничего не увидел и стал терпеливо ждать. Опять послышались сопение и кашель, и между двумя островерхими камнями, не больше чем шагах в двадцати от себя, он увидел серую голову волка. Уши не торчали кверху, как это ему приходилось видеть у других волков, глаза помутнели и налились кровью, голова бессильно понурилась. Волк, верно, был болен: он всё время чихал и кашлял.

«Вот это по крайней мере не кажется, — подумал он и опять повернулся на другой бок, чтобы увидеть настоящий мир, не застланный теперь дымкой видений. Но море всё так же сверкало в отдалении, и корабль был ясно виден. Быть может, это всё-таки настоящее? Он закрыл глаза и стал думать — и в конце концов понял, в чём дело. Он шёл на северо-восток, удаляясь от реки Диз, и попал в долину реки Коппермайн. Эта широкая, медлительная река и была Коппермайн. Это блистающее море — Ледовитый океан. Этот корабль — китобойное судно, заплывшее далеко к востоку от устья реки Маккензи, оно стоит на якоре в заливе Коронации. Он вспомнил карту Компании Гудзонова залива, которую видел когда-то, и всё стало ясно и понятно.

Он сел и начал думать о самых неотложных делах. Обмотки из одеяла совсем износились, и ноги у него были содраны до живого мяса. Последнее одеяло было израсходовано. Ружьё и нож он потерял. Шапка тоже пропала, но спички в кисете за пазухой, завернутые в пергамент, остались целы и не отсырели. Он посмотрел на часы. Они всё ещё шли и показывали одиннадцать часов. Должно быть, он не забывал заводить их.

Он был спокоен и в полном сознании. Несмотря на страшную слабость, он не чувствовал никакой боли. Есть ему не хотелось. Мысль о еде была даже неприятна ему, и всё, что он ни делал, делалось им по велению рассудка. Он оторвал штанины до колен и обвязал ими ступни. Ведерко он почему-то не бросил: надо будет выпить кипятку, прежде чем начать путь к кораблю — очень тяжёлый, как он предвидел.

Все его движения были медленны. Он дрожал, как в параличе. Он хотел набрать сухого мха, но не смог подняться на ноги. Несколько раз он пробовал встать и в конце концов пополз на четвереньках. Один раз он подполз очень близко к больному волку. Зверь неохотно посторонился и облизнул морду, насилу двигая языком. Человек заметил, что язык был не здорового, красного цвета, а желтовато-бурый, покрытый полузасохшей слизью.

Выпив кипятку, он почувствовал, что может подняться на ноги и даже идти, хотя силы его были почти на исходе. Ему приходилось отдыхать чуть не каждую минуту. Он шёл слабыми, неверными шагами, и такими же слабыми, неверными шагами тащился за ним волк.

И в эту ночь, когда блистающее море скрылось во тьме, человек понял, что приблизился к нему не больше чем на четыре мили.

Ночью он всё время слышал кашель больного волка, а иногда крики оленят. Вокруг была жизнь, но жизнь, полная сил и здоровья, а он понимал, что больной волк тащится по следам больного человека в надежде, что этот человек умрёт первым. Утром, открыв глаза, он увидел, что волк смотрит на него тоскливо и жадно. Зверь, похожий на заморённую унылую собаку, стоял, понурив голову и поджав хвост. Он дрожал на холодном ветру и угрюмо оскалил зубы, когда человек заговорил с ним голосом, упавшим до хриплого шёпота.

Взошло яркое солнце, и всё утро путник, спотыкаясь и падая, шёл к кораблю на блистающем море. Погода стояла прекрасная. Это началось короткое бабье лето северных широт. Оно могло продержаться неделю, могло кончиться завтра или послезавтра.

После полудня он напал на след. Это был след другого человека, который не шёл, а тащился на четвереньках. Он подумал, что это, возможно, след Билла, но подумал вяло и равнодушно. Ему было все равно. В сущности, он перестал что-либо чувствовать и волноваться. Он уже не ощущал боли. Желудок и нервы словно дремали. Однако жизнь, ещё теплившаяся в нём, гнала его вперёд. Он очень устал, но жизнь в нём не хотела гибнуть; и потому, что она не хотела гибнуть, человек всё ещё ел болотные ягоды и пескарей, пил кипяток и следил за больным волком, не спуская с него глаз.

Он шёл следом другого человека, того, который тащился на четвереньках, и скоро увидел конец его пути: обглоданные кости на мокром мху, сохранившем следы волчьих лап. Он увидел туго набитый мешочек из оленьей кожи — такой же, какой был у него, — разорванный острыми зубами. Он поднял этот мешочек, хотя его ослабевшие пальцы не в силах были удержать такую тяжесть. Билл не бросил его до конца. Ха-ха! Он ещё посмеется над Биллом. Он останется жив и возьмеёт мешочек на корабль, который стоит посреди блистающего моря. Он засмеялся хриплым, страшным смехом, похожим на карканье ворона, и больной волк вторил ему, уныло подвывая. Человек сразу замолчал. Как же он будет смеяться над Биллом, если это Билл, если эти бело-розовые, чистые кости — всё, что осталось от Билла?

Он отвернулся. Да, Билл его бросил, но он не возьмёт золота и не станет сосать кости Билла. А Билл стал бы, будь Билл на его месте, размышлял он, тащась дальше.

Он набрёл на маленькое озерко. И, наклонившись над ним в поисках пескарей, отшатнулся, словно ужаленный. Он увидел своё лицо, отражённое в воде. Это отражение было так страшно, что пробудило даже его отупевшую душу. В озерке плавали три пескаря, но оно было велико, и он не мог вычерпать его до дна; он попробовал поймать рыб ведёрком, но в конце концов бросил эту мысль. Он побоялся, что от усталости упадёт в воду и утонет. По этой же причине он не отважился плыть по реке на бревне, хотя брёвен было много на песчаных отмелях.

В этот день он сократил на три мили расстояние между собой и кораблём, а на следующий день — на две мили; теперь он полз на четвереньках, как Билл. К концу пятого дня до корабля всё ещё оставалось миль семь, а он теперь не мог пройти и мили в день. Бабье лето ещё держалось, а он то полз на четвереньках, то падал без чувств, и по его следам всё так же тащился больной волк, кашляя и чихая. Колени человека были содраны до живого мяса и ступни тоже, и хотя он оторвал две полосы от рубашки, чтобы обмотать их, красный след тянулся за ним по мху и камням. Оглянувшись как-то, он увидел, что волк с жадностью лижет этот кровавый след, и ясно представил себе, каков будет его конец, если он сам не убьёт волка. И тогда началась самая жестокая борьба, какая только бывает в жизни: больной человек на четвереньках и больной волк, ковылявший за ним, — оба они, полумертвые, тащились через пустыню, подстерегая друг друга.

Будь то здоровый волк, человек не стал бы так сопротивляться, но ему было неприятно думать, что он попадёт в утробу этой мерзкой твари, почти падали. Ему стало противно. У него снова начинался бред, сознание туманили галлюцинации, и светлые промежутки становились всё короче и реже.

Однажды он пришёл в чувство, услышав чьё-то дыхание над самым ухом. Волк отпрыгнул назад, споткнулся и упал от слабости. Это было смешно, но человек не улыбнулся. Он даже не испугался. Страх уже не имел над ним власти. Но мысли его на минуту прояснились, и он лежал, раздумывая. До корабля оставалось теперь мили четыре, не больше. Он видел его совсем ясно, протирая затуманенные глаза, видел и лодочку с белым парусом, рассекавшую сверкающее море. Но ему не одолеть эти четыре мили. Он это знал и относился к этому спокойно. Он знал, что не проползет и полумили. И всё-таки ему хотелось жить. Было бы глупо умереть после всего, что он перенёс. Судьба требовала от него слишком много. Даже умирая, он не покорялся смерти. Возможно, это было чистое безумие, но и в когтях смерти он бросал ей вызов и боролся с ней.

Он закрыл глаза и бесконечно бережно собрал все свои силы. Он крепился, стараясь не поддаваться чувству дурноты, затопившему, словно прилив, все его существо. Это чувство поднималось волной и мутило сознание. Временами он словно тонул, погружаясь в забытьё и силясь выплыть, но каким-то необъяснимым образом остатки воли помогали ему снова выбраться на поверхность.

Он лежал на спине неподвижно и слышал, как хриплое дыхание волка приближается к нему. Оно ощущалось всё ближе и ближе, время тянулось без конца, но человек не пошевельнулся ни разу. Вот дыхание слышно над самым ухом. Жёсткий сухой язык царапнул его щёку словно наждачной бумагой. Руки у него вскинулись кверху — по крайней мере он хотел их вскинуть, — пальцы согнулись как когти, но схватили пустоту. Для быстрых и уверенных движений нужна сила, а силы у него не было.

Волк был терпелив, но и человек был терпелив не меньше. Полдня он лежал неподвижно, борясь с забытьём и сторожа волка, который хотел его съесть и которого он съел бы сам, если бы мог. Время от времени волна забытья захлёстывала его, и он видел долгие сны; но всё время, и во сне и наяву, он ждал, что вот-вот услышит хриплое дыхание и его лизнёт шершавый язык.

Дыхание он не услышал, но проснулся оттого, что шершавый язык коснулся его руки. Человек ждал. Клыки слегка сдавили его руку, потом давление стало сильнее — волк из последних сил старался вонзить зубы в добычу, которую так долго подстерегал. Но и человек ждал долго, и его искусанная рука сжала волчью челюсть. И в то время как волк слабо отбивался, а рука так же слабо сжимала его челюсть, другая рука протянулась и схватила волка. Ещё пять минут, и человек придавил волка всей своей тяжестью. Его рукам не хватало силы, чтобы задушить волка, но человек прижался лицом к волчьей шее, и его рот был полон шерсти. Прошло полчаса, и человек почувствовал, что в горло ему сочится тёплая струйка. Это было мучительно, словно ему в желудок вливали расплавленный свинец, и только усилием воли он заставлял себя терпеть. Потом человек перекатился на спину и уснул.

На китобойном судне «Бедфорд» ехало несколько человек из научной экспедиции. С палубы они заметили какое-то странное существо на берегу. Оно ползло к морю, едва передвигаясь по песку. Учёные не могли понять, что это такое, и, как подобает естествоиспытателям, сели в шлюпку и поплыли к берегу. Они увидели живое существо, но вряд ли его можно было назвать человеком. Оно ничего не слышало, ничего не понимало и корчилось на песке, словно гигантский червяк. Ему почти не удавалось продвинуться вперёд, но оно не отступало и, корчась и извиваясь, продвигалось вперед шагов на двадцать в час.

Через три недели, лёжа на койке китобойного судна «Бедфорд», человек со слезами рассказывал, кто он такой и что ему пришлось вынести. Он бормотал что-то бессвязное о своей матери, о Южной Калифорнии, о домике среди цветов и апельсиновых деревьев.

Прошло несколько дней, и он уже сидел за столом вместе с учёными и капитаном в кают-компании корабля. Он радовался изобилию пищи, тревожно провожал взглядом каждый кусок, исчезавший в чужом рту, и его лицо выражало глубокое сожаление. Он был в здравом уме, но чувствовал ненависть ко всем сидевшим за столом. Его мучил страх, что еды не хватит. Он расспрашивал о запасах провизии повара, юнгу, самого капитана. Они без конца успокаивали его, но он никому не верил и тайком заглядывал в кладовую, чтобы убедиться собственными глазами.

Стали замечать, что он поправляется. Он толстел с каждым днём. Ученые качали головой и строили разные теории. Стали ограничивать его в еде, но он всё раздавался в ширину, особенно в поясе.

Матросы посмеивались. Они знали, в чём дело. А когда учёные стали следить за ним, им тоже стало всё ясно. После завтрака он прокрадывался на бак и, словно нищий, протягивал руку кому-нибудь из матросов. Тот ухмылялся и подавал ему кусок морского сухаря. Человек жадно хватал кусок, глядел на него, как скряга на золото, и прятал за пазуху. Такие же подачки, ухмыляясь, давали ему и другие матросы.

Учёные промолчали и оставили его в покое. Но они осмотрели потихоньку его койку. Она была набита сухарями. Матрац был полон сухарей. Во всех углах были сухари. Однако человек был в здравом уме. Он только принимал меры на случай голодовки — вот и все. Учёные сказали, что это должно пройти. И это действительно прошло, прежде чем «Бедфорд» стал на якорь в гавани Сан-Франциско.

Справочное бюро

Почему вода в реке была молочно-белой?

В гористых тундрах Северной Канады обычны скалистые обнажения, состоящие из известняково-доломитовых пород. Быстрое течение северных рек и ручьёв размывает мягкую породу, и вода становится молочно-белой из-за известняковой взвеси.

Почему вода в реке была холодная как лёд?

В северных реках температура воды даже летом не превышает +10 °C, а часто равна +4–6 °C. Купаться в них — занятие не из приятных. Даже переходить вброд по перекатам чревато сильной простудой.

Какие глаза у оленей?

У северных оленей достаточно крупные и выразительные глаза, в которых может отражаться боль и страдание. Не зря автор сравнивает выражение глаз брошенного своим спутником золотоискателя с глазами раненого оленя.

Что это за путь Полярного круга?

Полярным кругом в Северном полушарии называют параллель с широтой 66°. В день зимнего солнцестояния (21–22 декабря) к северу от Полярного круга солнце не восходит, при летнем солнцестоянии (21–22 июня) оно не заходит. На территориях, расположенных севернее Полярного круга, стоит самая продолжительная и холодная зима, а лето бывает очень коротким и прохладным.

Почему в этой местности ничего не росло?

В тундрах отсутствуют деревья, а местами — и кустарники. Под моховой лишайниковой «подушкой» находится вечная мерзлота, не позволяющая распространяться вглубь корням растений. Не зря тундру часто называют «царством мхов и лишайников».

Почему на болоте рос мох?

Мхи — великие хранители влаги. Влагу они впитывают всем, чем только могут: листочками, стебельками и похожими на корешки выростами — ризоидами. Качают и качают воду, как маленькие насосы. Зелёные куртины мха хранят в себе столько влаги, что она обильно выступает под ногой путника. Карликовые «джунгли» из мхов дают приют личинкам комаров и другим крохотным насекомым.

Что за дерево пихта?

Пихту с другими хвойными деревьями вряд ли спутаешь. Крона у неё похожа на узкий зелёный конус, а шишки направлены вверх, словно свечи. Кора гладкая тёмно-серая, веточки с плоскими хвоинками напоминают мягкие кошачьи лапки. Пихта неприхотлива и растёт даже на болотах, но требовательна к чистоте воздуха.

Что такое быстрина в реке?

Быстрина — участок реки с быстрым течением. В подобных местах вода сковывается льдом лишь с наступлением сильных холодов.

Что это за бледные болотные ягоды?

Речь идёт о воронике (шикше) — вечнозелёном кустарнике из семейства водяниковых. У вороники мелкие и узкие, с завёрнутыми краями листочки, а плод — ягодовидная костянка с водянистым соком. Герой собирал сохранившиеся под снегом прошлогодние плоды вороники. Плоды нового урожая имеют чёрную окраску.

Почему стемнело только к полуночи и ненадолго? Разве там нет ночи?

Действие, о котором повествует автор, происходило в Канадской Арктике, расположенной в высоких широтах. Для этих районов характерен полярный день, когда в летний период солнце многие сутки не опускается за горизонт. Так, например, на широте Северного полярного круга (68° с.ш.) полярный день длится 40 суток, а на Северном полюсе — 189 суток. Зимой в Арктике характерна полярная ночь, когда солнце не поднимается над горизонтом и солнечное освещение отсутствует. Полярная ночь на Северном полюсе продолжается 176 суток, а на широте Северного полярного круга — 23 суток.

Что значит большой олень? Сколько весит олень?

Северный олень имеет длину тела 2–2,2 м и весит около 180–200 кг. Наиболее крупные самцы набирают массу до 220 кг. Северный олень распространён в тундрах, горной и равнинной тайге на территории Евразии и Северной Америки. В России наиболее многочислен на Таймыре. Дикий северный олень одомашнен северными народностями около 2000 лет назад.

Почему олень не испугался человека?

В безлюдных районах Арктики северные олени не пугливы. При встречах с человеком они доверчивы и любопытны. Могут приближаться на близкое расстояние или даже следовать за человеком. Однако подобное поведение характерно только для тех животных, которых ни разу не преследовали охотники.

Почему куропатки белые? Почему крылья куропаток шелестели? Крик куропаток «кр, кр, кр» — от него пошло название?

Белая куропатка — птица из семейства Тетеревиных. Своё название получила за принадлежность к отряду Курообразных, который объединяет два семейства — тетеревиных и фазановых. Название «белая» справедливо лишь для зимнего оперения куропатки. Летом эти птицы носят рыжевато-бурый наряд. Взлетают с громкими хлопками крыльев и характерными криками: «кр… квоу… квоу…». Белые куропатки населяют тундры, а также моховые болота в северной тайге и смешанных лесах.

Олени живут стадами?

Обычно дикие олени образуют стада численностью 100–200 особей. В период миграции стада объединяются, и многотысячное поголовье перемещается на значительные расстояния, до 700 км. Так, олени из тундры осенью совершают кочёвки в лесотундру и тайгу, где зимой им легче прокормиться лишайниками, которые густо покрывают деревья.

Почему лиса чёрно-бурая? Она только цветом отличается от рыжей?

Окраска меха у обыкновенной лисицы чрезвычайно изменчива: от огненно-рыжей до серебристо-бурой, почти чёрной. Интенсивно-рыжих лисиц называют «огнёвками», а тёмных — «чернобурками». Черно-бурых лисиц разводят в клетках ради красивого и ценного меха. Чернобурые лисицы чаще встречаются в северных районах, в том числе и на территории Северной Канады.

Как рыбка (пескарь) оказалась в луже?

Во время весеннего паводка северные реки выходят из берегов и заливают обширные территории. Затем вода постоянно отступает, но остаётся в больших и малых углублениях, образуя крохотные озерки и лужи. В этих «водоёмах» задерживаются небольшие рыбки. Вода в них хорошо прогревается и способствует развитию отложенных икринок. Рыбки живут в непересыхающих водоёмчиках всё лето и даже зимуют в них до следующей весны.

Что такое камыш? Съедобен ли он?

Камыш — многолетнее растение из семейства осоковых. Произрастает на сильно увлажнённых участкам и в воде на глубине до 1–1,5 м. Распространён в Северном полушарии. Наиболее часто встречается камыш озёрный (куга), образующий обширные заросли. Стебель несёт высоту до 2,5 м и лишён листьев. Камыш размножается главным образом мощно развитыми корневищами. Корневища имеют сочную мякоть и вполне пригодны в пищу. Следует иметь в виду, что камышом часто и неправильно называют тростник. Однако бредущий по тундре незадачливый золотоискатель имел дело именно с камышом. Тростник в Арктике не произрастает.

Что за рыба пескарь?

В этом случае при переводе допущена ошибка. Пескарь не обитает в реках Северной Америки. Речь скорее всего идёт о гольянах — небольших (10–15 см) рыбках из семейства карповых. Их насчитывается около 10 видов. Гольяны населяют пресные водоёмы Европы, Северной Азии и Северной Америки. У гольянов отсутствует чешуя на брюшке, а у молодых рыбок на спинке отчётливо выражена чёрная полоска. К наиболее широко распространённым видам относится обыкновенный гольян.

Чем кормятся волки на севере?

В тундрах волки всюду следуют за оленьими стадами, уничтожая значительное количество копытных. В первую очередь их добычей становились маленькие оленята, а также старые и больные олени. При возникшей панике в стаде возникает давка, в результате которой могут затаптываться новорожденные оленята. Волки после непродолжительной погони нападают на отставших от стада животных, не способных к быстрому бегу. Догнать даже трёхмесячного оленёнка им не по силам. Изымая больных оленей, хищники приносят определённую пользу, препятствуя массовому распространению таких опасных заболеваний, как сибирская язва.

Бурый медведь в Канаде отличается от нашего?

На территории Северной Америки обитают две разновидности бурого медведя — гризли и кадьяки. Гризли крупнее бурых медведей, населяющих среднюю полосу России, и имеет более светлую окраску. Если масса тела у среднерусских медведей редко достигает 180–200 кг, то гризли весит более 300 кг, а иногда и все 380 кг. К самым крупным бурым медведям относятся кадьяки, живущие на острове Кадьяк, расположенном неподалёку от Аляски. По своей массе (до 700 кг) они вполне сравнимы с белым медведем. С бурыми медведями не следует путать и барибала, имеющего средние размеры (не более 150 кг).

Почему волки воют?

Волки живут стаями. Основу стаи составляет семейная пара, к которой присоединяются молодые, годовалые волки (переярки). Пара у волков образуется на долгий срок, иногда — на всю жизнь. Наиболее крупные стаи характерны для волков, населяющих северную тайгу и лесотундру. В них насчитывается от 15 до 25 хищников. В смешанных лесах и горах численность стаи, как правило, в два раза меньше. Волки ревностно охраняют свою территорию от вторжения чужаков. Своим воем они предупреждают о том, что участок занят. Совместный (групповой) вой объединяет стаю, противопоставляя её другим группировкам хищников.

Почему автор считает, что олени не сопротивляются волкам? Как олень может сопротивляться волчьей стае?

В отличие от лосей, которые эффективно используют передние копыта, защищаясь от волков, северные олени могут противопоставить серым хищникам лишь быстрый бег. Активного сопротивления волчьей стае они не оказывают. Как правило, стадо панически спасается от хищников, не оказывая никакой помощи отставшим животным. Волки этим пользуются и всегда остаются с добычей.

Почему оленята мычат? Они мычат так же, как коровы?

Звуки, которые издают маленькие оленята, больше похожи на меканье ягнят, чем мычание телят. Подобное общение характерно для оленёнка с важенкой (кормящей оленихой) и при взаимных контактах молодняка в стаде. Считается, что важенка по запаху отличает своего детёныша от чужих, а малыш узнаёт свою мамашу по голосу.

Что, уши у волков должны торчать вверх? Как у собак? У волка уши опустились, потому что он болел?

Положение ушей у хищников служит индикатором физиологического и эмоционального состояний. Постоянно прижатые уши свидетельствуют об угнетённом положении зверя в стае или об его болезни. В норме уши у волков стоят торчком. Зверь прижимает уши и оскаливается перед агрессивной атакой на добычу или противника. Разъярённые кошки поступают аналогичным образом.

Что такое китобойное судно?

На китобойных суднах вели промысел китов, начиная с XVIII века. Первоначально использовались парусные суда, на которых находились специальные шлюпки для охоты на морских зверей. Добыча одного-двух китов окупала все расходы, связанные со снаряжением судна и содержанием команды. В 1863 году была изобретена гарпунная пушка и компрессор для накачки китовых туш воздухом. Это обеспечивало их плавучесть и позволяло буксировать к берегу для разделки. Варварское истребление китов продолжалось вплоть до середины XX века. В настоящее время добыча китов полностью запрещена.

Почему волк поджал хвост? Что это значило?

Поджатый хвост у псовых (в том числе и волков) означает подчинение более сильному сопернику. В данном случае волк демонстрировал свою слабость и считал, что погибающий в тундре человек всё ещё превосходит его по силе.

Что такое бабье лето?

Бабьим летом называют короткий период осени, когда устанавливаются тёплые и солнечные дни, предшествующие затяжному осеннему ненастью. В средней полосе России бабье лето устанавливается, как правило, во второй половине сентября. В районах Крайнего Севера бабьим летом можно считать погожие дни августа.

Почему карканье ворона считается таким страшным?

Ворон часто кричит (глухо «каркает» — «крук… крук…») возле обнаруженной добычи — трупов погибших людей, зверей и любой другой падали. Поэтому крики чёрных воронов у охотников считаются дурным предзнаменованием, предвещающим беду. Всё это относится к разряду суеверий.

Волк был простужен, поэтому он кашлял и чихал?

Звери, в том числе и хищные, подвержены простудным заболеваниям. Чаще всего это наблюдается у зверей, сменивших климатический пояс (например, у львов и леопардов, привезённых из Африки в страны с умеренным климатом). Случай с больным волком, описанный автором, вызывает некоторое сомнение. Простудными заболеваниями среди этих хищников страдают, как правило, ослабленные недоеданием звери. Почему же волк недоедал? Был слишком стар? Однако и в подобной ситуации он мог легко прокормиться леммингами — грызунами, во множестве населяющими тундру и лесотундру.

Почему язык волка царапал и напоминал наждачную бумагу?

У млекопитающих, в том числе и волков, поверхность языка покрыта большим количеством мелких вкусовых сосочков — выростов эпителия. У больного волка (с высокой температурой) язык был сухим и выступающие вкусовые сосочки сделали его поверхность подобной наждачной бумаге — жёсткой и неподатливой.

Сколько дней человек может не есть? Почему?

Жизнеспособность человека в отсутствие пищи зависит от многих причин, в первую очередь от наличия или отсутствия воды. «Сухая голодовка» (без воды и пищи) крайне непродолжительна и вызывает гибель человека через 7–10 дней (особенно при отрицательной или слишком высокой температуре окружающей среды). Наличие воды и хотя бы небольших порций случайной пищи позволяют человеку продержаться достаточно долго (до 30 дней и более). Известен случай, когда русские моряки на унесённой штормом барже выжили в океане в подобных условиях более 40 дней.

Где растут апельсиновые деревья? Как они выглядят? Почему они у нас не растут?

Апельсин — вечнозелёное дерево высотой 7–12 м. Родиной апельсиновых деревьев считают Юго-Восточную Азию, однако в диком виде это растение в настоящее время не встречается. Культивируется более 4 тысяч лет, в Европе — с XV века. В России возделывается на черноморском побережье Кавказа. Завезён в Южную и Северную Америку. Цветки белые и ароматные. А апельсину очень близок другой вид цитрусовых — померанец, который часто называют горьким апельсином.

Бурый волк

Женщина вернулась надеть калоши, потому что трава была мокрая от росы, а когда она снова вышла на крыльцо, то увидела, что муж, поджидая её, залюбовался прелестным распускающимся бутоном миндаля и забыл обо всём на свете. Она поглядела по сторонам, поискала глазами в высокой траве между фруктовыми деревьями.

— Где Волк? — спросила она.

— Только что был здесь.

Уолт Ирвин оторвался от своих наблюдений над чудом расцветающего мира и тоже огляделся кругом.

— Мне помнится, я видел, как он погнался за кроликом.

— Волк! Волк! Сюда! — позвала Медж.

И они пошли по усеянной восковыми колокольчиками тропинке, ведущей вниз через заросли мансаниты, на просёлочную дорогу.

Ирвин сунул себе в рот оба мизинца, и его пронзительный свист присоединился к зову Медж.

Она поспешно заткнула уши и нетерпеливо поморщилась:

— Фу! Такой утончённый поэт — и вдруг издаешь такие отвратительные звуки! У меня просто барабанные перепонки лопаются. Знаешь, ты, кажется, способен пересвистать уличного мальчишку.

— А-а! Вот и Волк.

Среди густой зелени холма послышался треск сухих веток, и внезапно на высоте сорока футов над ними, на краю отвесной скалы, появилась голова и туловище Волка. Из-под его крепких, упёршихся в землю передних лап вырвался камень, и он, насторожив уши, внимательно следил за этим летящим вниз камнем, пока тот не упал к их ногам. Тогда он перевёл свой взгляд на хозяев и, оскалив зубы, широко улыбнулся во всю пасть.

— Волк! Волк! Милый Волк! — сразу в один голос закричали ему снизу мужчина и женщина.

Услышав их голоса, пёс прижал уши и вытянул морду вперёд, словно давая погладить себя невидимой руке.

Потом Волк снова скрылся в чаще, а они, проводив его взглядом, пошли дальше. Спустя несколько минут за поворотом, где спуск был более отлогий, он сбежал к ним, сопровождаемый целой лавиной щебня и пыли. Волк был весьма сдержан в проявлении своих чувств. Он позволил мужчине потрепать себя разок за ушами, претерпел от женщины несколько более длительное ласковое поглаживание и умчался далеко вперёд, словно скользя по земле, плавно, без всяких усилий, как настоящий волк.

По сложению это был большой лесной волк, но окраска шерсти и пятна на ней изобличали не волчью породу. Здесь уже явно сказывалась собачья стать. Ни у одного волка никто ещё не видел такой расцветки. Это был пёс, коричневый с ног до головы — тёмно-коричневый, красно-коричневый, коричневый всех оттенков. Тёмно-бурая шерсть на спине и на шее, постепенно светлея, становилась почти жёлтой на брюхе, чуточку как будто грязноватой из-за упорно пробивающихся всюду коричневых волосков. Белые пятна на груди, на лапах и над глазами тоже казались грязноватыми, — там тоже присутствовал этот неизгладимо-коричневый оттенок. А глаза горели, словно два золотисто-коричневых топаза.

Мужчина и женщина были очень привязаны к своему псу. Может быть, потому, что им стоило большого труда завоевать его расположение. Это оказалось нелёгким делом с самого начала, когда он впервые неизвестно откуда появился около их маленького горного коттеджа. Изголодавшийся, с разбитыми в кровь лапами, он задушил кролика у них на глазах, под самыми их окнами, а потом едва дотащился до ручья и улёгся под кустами чёрной смородины. Когда Уолт Ирвин спустился к ручью посмотреть на незваного гостя, он был встречен злобным рычанием. Таким же рычанием была встречена и Медж, когда она, пытаясь завязать миролюбивые отношения, притащила псу огромную миску молока с хлебом.

Гость оказался весьма несговорчивого нрава. Он пресекал все их дружественные попытки — стоило только протянуть к нему руку, как обнажались грозные клыки и коричневая шерсть вставала дыбом. Однако он не уходил от их ручья, спал тут и ел все, что ему приносили, но только после того, как люди, поставив еду на безопасном расстоянии, сами удалялись. Ясно было, что он остается здесь только потому, что не в состоянии двигаться. А через несколько дней, немного оправившись, он внезапно исчез.

На том, вероятно, и кончилось бы их знакомство, если бы Ирвину не пришлось в это самое время поехать в северную часть штата. Взглянув случайно в окно, когда поезд проходил недалеко от границы между Калифорнией и Орегоном, Ирвин увидел своего недружелюбного гостя. Похожий на бурого волка, усталый и в то же время неутомимый, он мчался вдоль полотна, покрытый пылью и грязью после двухсотмильного пробега.

Ирвин не любил долго раздумывать. На следующей станции он вышел из поезда, купил в лавке мяса и поймал беглеца на окраине города.

Обратно Волка доставили в багажном вагоне, и таким образом он снова попал в горный коттедж. На этот раз его на целую неделю посадили на цепь, и муж с женой любовно ухаживали за ним. Однако им приходилось выражать свою любовь с величайшей осторожностью. Замкнутый и враждебный, словно пришелец с другой планеты, пес отвечал злобным рычанием на все их ласковые уговоры. Но он никогда не лаял. За всё время никто ни разу не слышал, чтобы он залаял.

Приручить его оказалось нелёгкой задачей. Однако Ирвин любил трудные задачи. Он заказал металлическую пластинку с выгравированной надписью: «Вернуть Уолту Ирвину, Глен-Эллен, округ Сонома, Калифорния». На Волка надели ошейник, к которому наглухо прикрепили эту пластинку. После этого его отвязали, и он мгновенно исчез. Через день пришла телеграмма из Мендосино: за двадцать часов пёс успел пробежать сто миль к северу, после чего был пойман.

Обратно Волка доставила транспортная контора. Его привязали на три дня, на четвёртый отпустили, и он снова исчез. На этот раз Волк успел добраться до южных районов Орегона. Там его снова поймали и снова вернули домой. Всякий раз, как его отпускали, он убегал — и всегда убегал на север. Словно какая-то неодолимая сила гнала его на север. «Тяга к дому», как выразился однажды Ирвин, когда ему вернули Волка из Северного Орегона.

В следующий раз бурый беглец успел пересечь половину Калифорнии, весь штат Орегон и половину Вашингтона, прежде чем его перехватили и доставили обратно по принадлежности. Скорость, с которой он совершал свои пробеги, была просто поразительна. Подкормившись и передохнув, Волк, едва только его отпускали на свободу, обращал всю свою энергию в стремительный бег. Удалось точно установить, что за первый день он пробегал около ста пятидесяти миль, а затем в среднем около ста миль в день, пока кто-нибудь не ухитрялся его поймать. Возвращался он всегда тощий, голодный, одичавший, а убегал крепкий, отдохнувший, набравшись новых сил. И неизменно держал путь на север, влекомый каким-то внутренним побуждением, которого никто не мог понять.

В этих безуспешных побегах прошёл целый год, но, наконец, пёс примирился с судьбой и остался близ коттеджа, где когда-то в первый день задушил кролика и спал у ручья. Однако прошло ещё немало времени, прежде чем мужчине и женщине удалось погладить его. Это была великая победа. Волк отличался такой необщительностью, что к нему просто нельзя было подступиться. Никому из гостей, бывавших в коттедже, не удавалось завести с ним добрые отношения. Глухое ворчание было ответом на все такие попытки. А если кто-нибудь все же отваживался подойти поближе, верхняя губа Волка приподнималась, обнажая острые клыки, и слышалось злобное, свирепое рычание, наводившее страх даже на самых отчаянных храбрецов и на всех соседних собак, которые отлично знали, как рычат собаки, но никогда не слыхали рычания волка.

Прошлое этого пса было покрыто мраком неизвестности. История его жизни начиналась с Уолта и Медж. Он появился откуда-то с юга, но о прежнем его владельце, от которого он, по-видимому, сбежал, ничего не удалось разузнать. Миссис Джонсон, ближайшая соседка, у которой Медж покупала молоко, уверяла, что это клондайкская собака. Её брат работал на приисках среди льдов в этой далекой стране, и поэтому она считала себя авторитетом по такого рода вопросам.

Да, впрочем, с ней и не спорили. Кончики ушей у Волка явно были когда-то жестоко обморожены, они так и не заживали. Кроме того, он был похож на аляскинских собак, снимки которых Ирвин и Медж не раз видели в журналах. Они часто разговаривали о прошлом Волка, пытаясь представить себе по тому, что они читали и слышали, какую жизнь этот пёс вёл на далёком Севере. Что Север всё ещё тянул его к себе, это они знали. По ночам Волк тихонько скулил, а когда поднимался северный ветер и пощипывал морозец, им овладевало страшное беспокойство и он начинал жалобно выть. Это было похоже на протяжный волчий вой. Но он никогда не лаял. Никакими средствами нельзя было исторгнуть у него хотя бы один звук на естественном собачьем языке.

За долгое время, в течение которого Ирвин и Медж добивались расположения Волка, они нередко спорили о том, кто же будет считаться его хозяином. Оба считали его своим и хвастались малейшим проявлением привязанности с его стороны. Но преимущество с самого начала было на стороне Ирвина, и главным образом потому, что он был мужчина. Очевидно, Волк понятия не имел о женщинах. Он совершенно не понимал женщин. С юбками Медж он никак не мог примириться, — заслышав их шелест, всякий раз настораживался и грозно ворчал. А в ветреные дни ей совсем нельзя было к нему подходить.

Но Медж кормила его. Кроме того, она царствовала в кухне, и только по её особой милости Волку разрешалось туда входить. И Медж была совершенно уверена, что завоюет его, несмотря на такое страшное препятствие, как её юбка. Уолт же пошёл на уловки — он заставлял Волка лежать у своих ног, пока писал, а сам то и дело поглаживал и всячески уговаривал его, причём работа двигалась у него очень медленно. В конце концов Уолт победил, вероятно, потому, что был мужчиной, но Медж уверяла, что если бы он употребил всю свою энергию на писание стихов и оставил бы Волка в покое, им жилось бы лучше и денег водилось бы больше.

— Пора бы уж получить известие о моих последних стихах, — заметил Уолт, после того как они минут пять молча спускались по крутому склону. — Уверен, что на почте уже лежат для меня денежки и мы превратим их в превосходную гречневую муку, в галлон кленового сиропа и новые калоши для тебя.

— И в чудесное молочко от чудесной коровы миссис Джонсон, — добавила Медж. — Завтра ведь первое, как ты знаешь.

Уолт невольно поморщился, но тут же лицо его прояснилось, и он хлопнул себя рукой по карману куртки.

— Ничего! У меня здесь готова самая удойная корова во всей Калифорнии.

— Когда это ты успел написать? — живо спросила Медж и добавила с упрёком: — Даже не показал мне!

— Я нарочно приберёг эти стихи, чтобы прочесть тебе по дороге на почту, вот примерно в таком местечке, — сказал он, показывая рукой на сухой пень, на котором можно было присесть.

Тоненький ручеёк бежал из-под густых папоротников, журча, переливался через большой, покрытый скользким мхом камень, и пересекал тропинку прямо у их ног. Из долины доносилось нежное пение полевых жаворонков, а кругом, то поблескивая на солнечном свету, то исчезая в тени, порхали огромные жёлтые бабочки.

В то время как Уолт вполголоса читал своё произведение, внизу, в чаще, послышался какой-то шум. Это был шум тяжёлых шагов, к которому время от времени примешивался глухой стук вырвавшегося из-под ноги камня. Когда Уолт, кончив читать, поднял взгляд на жену, ожидая её одобрения, на повороте тропинки показался человек. Он шёл с непокрытой головой, и пот катился с него градом. Одной рукой он то и дело вытирал себе лицо платком, в другой он держал новую шляпу и снятый с шеи совершенно размокший крахмальный воротничок. Это был рослый человек, крепкого сложения; мускулы его так и просились наружу из-под тесного чёрного пиджака, купленного, по-видимому, совсем недавно в магазине готового платья.

— Жаркий денёк… — приветствовал его Уолт.

Уолт старался поддержать добрые отношения с окрестными жителями и не упускал случая расширить круг своих знакомых.

Человек остановился и кивнул.

— Не очень-то я привык к такой жаре, — отвечал он, словно оправдываясь. — Я больше привык к температуре градусов около тридцати мороза.

— Ну, такой у нас здесь не бывает! — засмеялся Уолт.

— Надо полагать, — отвечал человек. — Да я, правду сказать, и не хочу этого. Я разыскиваю мою сестру. Вы случайно не знаете, где она живет? Миссис Джонсон, миссис Уильям Джонсон.

— Так вы, наверно, её брат из Клондайка? — воскликнула Медж, и глаза её загорелись любопытством. — Мы так много о вас слышали!

— Он самый, мэм, — скромно отвечал он. — Меня зовут Скифф Миллер. Я, видите ли, хотел сделать ей сюрприз.

— Так вы совершенно правильно идёте. Только вы шли не по дороге, а напрямик, лесом.

Медж встала и показала на ущелье вверху, в четверти мили от них.

— Вон видите там сосны? Идите к ним по этой узенькой тропинке. Она сворачивает направо и приведёт вас к самому дому миссис Джонсон. Тут уж с пути не собьешься.

— Спасибо, мэм, — отвечал Скифф Миллер.

— Нам было бы очень интересно услышать от вас что-нибудь о Клондайке, — сказала Медж. — Может быть, вы разрешите зайти к вам, пока вы будете гостить у вашей сестры? А то ещё лучше — приходите с ней как-нибудь к нам пообедать.

— Да, мэм, благодарю вас, мэм, — машинально пробормотал Скифф, но тут же, спохватившись, добавил: — Только я ведь недолго здесь пробуду: опять отправлюсь на Север. Сегодня же уеду с ночным поездом. Я, видите ли, подрядился на работу: казённую почту возить.

Медж выразила сожаление по этому поводу, а Скифф Миллер уже повернулся, чтобы идти, но в эту минуту Волк, который рыскал где-то поблизости, вдруг бесшумно, по-волчьи, появился из-за деревьев.

Рассеянность Скиффа Миллера как рукой сняло. Глаза его впились в собаку, и глубочайшее изумление изобразилось на его лице.

— Чёрт побери! — произнёс он раздельно и внушительно.

Он с сосредоточенным видом уселся на пень, не замечая, что Медж осталась стоять. При звуке его голоса уши Волка опустились, и пасть расплылась в широчайшей улыбке. Он медленно приблизился к незнакомцу, обнюхал его руки, а затем стал лизать их.

Скифф Миллер погладил пса по голове.

— Ах, чёрт подери! — всё так же медленно и внушительно повторил он. — Простите, мэм, — через секунду добавил он, — я просто в себя не приду от удивления. Вот и всё.

— Да мы и сами удивились, — шутливо отвечала она. — Никогда ещё не бывало, чтобы Волк так прямо пошёл к незнакомому человеку.

— Ах, вот как вы его зовёте! Волк! — сказал Скифф Миллер.

— Для меня просто непонятно его расположение к вам. Может быть, дело в том, что вы из Клондайка? Ведь это, знаете, клондайкская собака.

— Да, мэм, — рассеянно произнёс Миллер.

Он приподнял переднюю лапу Волка и внимательно осмотрел подошву, ощупывая и нажимая на пальцы.

— Мягкие стали ступни, — заметил он. — Давненько он, как видно, не ходил в упряжке.

— Нет, знаете, это просто удивительно! — вмешался Уолт. — Он позволяет вам делать с ним всё, что вы хотите.

Скифф Миллер встал. Никакого замешательства теперь уже не замечалось в нём.

— Давно у вас эта собака? — спросил он деловитым, сухим тоном.

И тут Волк, который всё время вертелся возле и ластился к нему, вдруг открыл пасть и залаял. Точно что-то вдруг прорвалось в нём — такой это был странный, отрывистый, радостный лай. Но, несомненно, это был лай.

— Вот это для меня новость! — сказал Скифф Миллер.

Уолт и Медж переглянулись. Чудо свершилось: Волк залаял.

— Первый раз слышу, как он лает! — промолвила Медж.

— И я тоже первый раз слышу, — отвечал Скифф Миллер.

Медж поглядела на него с улыбкой. По-видимому, этот человек — большой шутник.

— Ну ещё бы, — сказала она, — ведь вы с ним познакомились пять минут тому назад!

Скифф Миллер пристально поглядел на неё, словно стараясь обнаружить в её лице хитрость, которую эта фраза заставила его заподозрить.

— Я думал, вы догадались, — медленно произнёс он. — Я думал, вы сразу поняли — по тому, как он ластился ко мне. Это мой пёс. И зовут его не Волк. Его зовут Бурый.

— Ах, Уолт! — невольно вырвалось у Медж, и она жалобно поглядела на мужа.

Уолт мгновенно выступил на её защиту.

— Откуда вы знаете, что это ваша собака? — спросил он.

— Потому что моя, — последовал ответ.

Скифф Миллер медленно поглядел на него и сказал, кивнув в сторону Медж:

— Откуда вы знаете, что это ваша жена? Вы просто скажете: потому что это моя жена. И я ведь тоже могу ответить, что это, дескать, за объяснение? Собака моя. Я вырастил и воспитал её. Уж мне ли её не знать! Вот, поглядите, я вам сейчас докажу.

Скифф Миллер обернулся к собаке.

— Эй, Бурый! — крикнул он. Голос его прозвучал резко и властно, и тут же уши пса опустились, словно его приласкали. — А ну-ка?

Пес резко, скачком, повернулся направо.

— Эй, пошёл!

И пёс, сразу перестав топтаться на месте, бросился вперёд и так же внезапно остановился, слушая команду.

— Могу заставить его проделать всё это просто свистом, — сказал Миллер. — Ведь он у меня вожаком был.

— Но вы же не собираетесь взять его с собой? — дрожащим голосом спросила Медж.

Человек кивнул.

— Туда, в этот ужасный Клондайк, на эти ужасные мучения.

Он снова кивнул.

— Да нет, — прибавил он, — не так уж там плохо. Поглядите-ка на меня: разве я, по-вашему, не здоровяк?

— Но для собак ведь это такая ужасная жизнь — вечные лишения, непосильный труд, голод, мороз! Ах, я ведь читала, я знаю, каково это.

— Да, был случай, когда я чуть не съел его как-то раз на Мелкопёрой реке, — мрачно согласился Миллер. — Не попадись мне тогда лось на мушку, был бы ему конец.

— Я бы скорей умерла! — воскликнула Медж.

— Ну, у вас здесь, конечно, другая жизнь, — пояснил Миллер. — Вам собак есть не приходится. А когда человека скрутит так, что из него вот-вот душа вон, тогда начинаешь рассуждать по-иному. Вы в таких переделках никогда не бывали, а значит, и судить об этом не можете.

— Так ведь в этом-то всё и дело! — горячо настаивала Медж. — В Калифорнии собак не едят. Так почему бы вам не оставить его здесь? Ему здесь хорошо, и голодать ему никогда не придётся, — вы это сами видите. И не придется страдать от убийственного холода, от непосильного труда. Здесь его нежат и холят. Здесь нет этой дикости ни в природе, ни в людях. Никогда на него не обрушится удар кнута. Ну, а что до погод, то ведь вы сами знаете: здесь и снегу-то никогда не бывает.

— Ну, уж зато летом, извините, жара адская, просто терпения нет, — засмеялся Миллер.

— Но вы не ответили нам! — с жаром продолжала Медж. — А что вы можете предложить ему в этих ваших северных краях?

— Могу предложить еду, когда она у меня есть, а обычно она бывает.

— А когда нет?

— Тогда, значит, и у него не будет.

— А работа?

— Работы вдоволь! — нетерпеливо отрезал Миллер. — Да, работы без конца, и голодуха, и морозище, и все прочие удовольствия. Всё это он получит, когда будет со мной. Но он это любит. Он к этому привык, знает эту жизнь. Для нее он родился, для нее его и вырастили. А вы просто ничего об этом не знаете. И не понимаете, о чём говорите. Там его настоящая жизнь, и там он будет чувствовать себя всего лучше.

— Собака останется здесь, — решительно заявил Уолт, — так что продолжать этот спор нет никакого смысла.

— Что-о? — протянул Скифф Миллер, угрюмо сдвинув брови, и на его побагровевшем лбу выступила упрямая складка.

— Я сказал, что собака останется здесь, и на этом разговор окончен. Я не верю, что это ваша собака. Может быть, вы её когда-нибудь видели. Может быть, даже когда-нибудь и ездили на ней по поручению хозяина. А то, что она слушается обычной команды северного погонщика, это ещё не доказывает, что она ваша. Любая собака с Аляски слушалась бы вас точно так же. Кроме того, это, несомненно, очень ценная собака. Такая собака на Аляске — клад, и этим-то и объясняется ваше желание завладеть ею. Во всяком случае, вам придётся доказать, что она ваша.

Скифф Миллер выслушал эту длинную речь невозмутимо и хладнокровно, только лоб у него ещё чуточку потемнел, и громадные мускулы вздулись под чёрным сукном пиджака. Он спокойно смерил взглядом этого стихоплёта, словно взвешивая, много ли силы может скрываться под его хрупкой внешностью.

Затем на лице Скиффа Миллера появилось презрительное выражение, и он промолвил резко и решительно:

— А я говорю, что могу увести собаку с собой хоть сию же минуту.

Лицо Уолта вспыхнуло, он весь как-то сразу подтянулся, и все мышцы у него напряглись. Медж, опасаясь, как бы дело не дошло до драки, поспешила вмешаться в разговор.

— Может быть, мистер Миллер и прав, — сказала она. — Боюсь, что он прав. Волк, по-видимому, действительно знает его: и на кличку «Бурый» откликается и сразу встретил его дружелюбно. Ты ведь знаешь, что пёс никогда ни к кому так не ластится. А потом, ты обратил внимание, как он лаял? Он просто был вне себя от радости. А отчего? Ну, разумеется, оттого, что нашёл мистера Миллера.

Бицепсы Уолта перестали напрягаться. Даже плечи его безнадежно опустились.

— Ты, кажется, права, Медж, — сказал он. — Волк наш не Волк, а Бурый, и, должно быть, он действительно принадлежит мистеру Миллеру.

— Может быть, мистер Миллер согласится продать его? — сказала она. — Мы могли бы его купить.

Скифф Миллер покачал головой, но уже совсем не воинственно, а скорей участливо, мгновенно отвечая великодушием на великодушие.

— У меня пять собак было, — сказал он, пытаясь, по-видимому, как-то смягчить свой отказ, — этот ходил вожаком. Это была самая лучшая упряжка на всю Аляску. Никто меня не мог обогнать. В тысяча восемьсот девяносто пятом году мне давали за них пять тысяч чистоганом, да я не взял. Правда, тогда собаки были в цене. Но не только потому мне такие бешеные деньги предлагали, а уж очень хороша была упряжка. А Бурый был лучше всех. В ту же зиму мне за него давали тысячу двести — я не взял. Тогда не продал и теперь не продам. Я, видите ли, очень дорожу этим псом. Три года его разыскиваю. Прямо и сказать не могу, до чего я огорчился, когда его у меня свели, и не то что из-за цены, а просто… привязался к нему, как дурак, простите за выражение. Я и сейчас просто глазам своим не поверил, когда его увидал. Подумал, уж не мерещится ли мне. Прямо как-то не верится такому счастью. Ведь я его сам вынянчил. Спать его укладывал, кутал, как ребёнка. Мать у него издохла, так я его сгущенным молоком выкормил — два доллара банка. Себе-то я этого не мог позволить: черный кофе пил. Он никогда никакой матери не знал, кроме меня. Бывало, всё у меня палец сосёт, пострелёнок. Вот этот самый палец. — Скифф Миллер так разволновался, что уже не мог говорить связно, а только вытянул вперёд указательный палец и прерывистым голосом повторил: — Вот этот самый палец, — словно это было неоспоримым доказательством его права собственности на собаку.

Потом он совсем замолчал, глядя на свой вытянутый палец.

И тут заговорила Медж.

— А собака? — сказала она. — О собаке-то вы не думаете?

Скифф Миллер недоуменно взглянул на нее.

— Ну, скажите, разве вы подумали о ней? — повторила Медж.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

— А ведь она, может быть, тоже имеет некоторое право выбирать, — продолжала Медж. — Может быть, у неё тоже есть свои привязанности и свои желания. Вы с этим не считаетесь. Вы не даете ей выбрать самой. Вам и в голову не пришло, что, может быть, Калифорния нравится ей больше Аляски. Вы считаетесь только с тем, что вам самому хочется. Вы с ней обращаетесь так, будто это мешок картофеля или охапка сена, а не живое существо.

Миллеру эта точка зрения была, по-видимому, внове. Он с сосредоточенным видом стал обдумывать так неожиданно вставший перед ним вопрос. Медж сейчас же постаралась воспользоваться его нерешительностью.

— Если вы в самом деле её любите, то её счастье должно быть и вашим счастьем, — настаивала она.

Скифф Миллер продолжал размышлять про себя, а Медж бросила торжествующий взгляд на мужа и прочла в его глазах горячее одобрение.

— То есть вы что же это думаете? — неожиданно спросил пришелец из Клондайка.

Теперь Медж, в свою очередь, поглядела на него с полным недоумением.

— Что вы хотите сказать? — спросила она.

— Так вы что ж, думаете, что Бурому захочется остаться здесь, в Калифорнии?

Она уверенно кивнула в ответ:

— Убеждена в этом.

Скифф Миллер снова принялся рассуждать сам с собой, на этот раз уже вслух. Время от времени он испытующе поглядывал на предмет своих размышлений.

— Он был работяга, каких мало. Сколько он для меня трудился! Никогда не отлынивал от работы. И ещё тем он был хорош, что умел сколотить свежую упряжку так, что она работала на первый сорт. А уж голова у него! Всё понимает, только что не говорит. Что ни скажешь ему, всё поймет. Вот посмотрите-ка на него сейчас: он прекрасно понимает, что мы говорим о нём.

Пёс лежал у ног Скиффа Миллера, опустив голову на лапы, настороженно подняв уши и быстро переводя внимательный взгляд с одного из говоривших на другого.

— Он ещё может поработать. Как следует может поработать. И не один год. И ведь я люблю его, крепко люблю, чёрт возьми!

После этого Скифф Миллер ещё раза два раскрыл рот, но так и закрыл его, ничего не сказав. Наконец он выговорил:

— Вот что. Я вам сейчас скажу, что я сделаю. Ваши слова, мэм, действительно имеют… как бы это сказать… некоторый смысл. Пёс потрудился на своем веку, много потрудился. Может быть, он и впрямь заработал себе спокойное житьё и теперь имеет полное право выбирать. Во всяком случае, мы ему дадим решить самому. Как он сам захочет, так пусть и будет. Вы оставайтесь и сидите здесь, как сидели, а я распрощаюсь с вами и пойду, как ни в чем не бывало. Ежели он захочет, может остаться с вами. А захочет, может идти со мной. Я его звать не буду. Но и вы тоже не зовите.

Вдруг он подозрительно глянул на Медж и добавил:

— Только уж, чур, играть по-честному! Не уговаривать его, когда я спиной повернусь…

— Мы будем играть честно… — начала было Медж.

Но Скифф Миллер прервал её уверения:

— Знаю я эти женские повадки! Сердце у женщин мягкое, и стоит его задеть, они способны любую карту передёрнуть, на любую хитрость пойти и врать будут, как черти… Прошу прощения, мэм, я ведь это вообще насчёт женского пола говорю.

— Не знаю, как и благодарить вас… — начала дрожащим голосом Медж.

— Ещё неизвестно, есть ли вам за что меня благодарить, — отрезал Миллер. — Ведь Бурый ещё не решил. Я думаю, вы не станете возражать, если я пойду медленно. Это ведь будет только справедливо, потому что через каких-нибудь сто шагов меня уже не будет видно.

Медж согласилась.

— Обещаю вам честно, — добавила она, — мы ничего не будем делать, чтобы повлиять на него.

— Ну, так теперь, значит, я ухожу, — сказал Скифф Миллер тоном человека, который уже распрощался и уходит.

Уловив перемену в его голосе, Волк быстро поднял голову и стремительно вскочил на ноги, когда увидел, что Медж и Миллер, прощаясь, пожимают друг другу руки. Он поднялся на задние лапы и, упёршись передними в Медж, стал лизать руку Скиффа Миллера. Когда же Скифф протянул руку Уолту, Волк снова повторил то же самое: уперся передними лапами в Уолта и лизал руки им обоим.

— Да, сказать по правде, невесело обернулась для меня эта прогулочка, — заметил Скифф Миллер и медленно пошёл прочь по тропинке.

Он успел отойти шагов на двадцать. Волк, не двигаясь, глядел ему вслед, напряженно застыв, словно ждал, что, человек вот-вот повернется и пойдёт обратно. Вдруг он с глухим жалобным визгом стремительно бросился за Миллером, нагнал его, любовно и бережно схватил за руку и мягко попытался остановить.

Увидев, что это ему не удаётся, Волк бросился обратно к сидевшему на пне Уолту Ирвину, схватил его за рукав и тоже безуспешно пытался увлечь его вслед за удаляющимся человеком.

Смятение Волка явно возрастало. Ему хотелось быть и там и здесь, в двух местах одновременно, и с прежним своим хозяином и с новым, а расстояние между ними неуклонно увеличивалось. Он в возбуждении метался, делая короткие нервные скачки, бросаясь то к одному, то к другому в мучительной нерешительности, не зная, что ему делать, желая быть с обоими и не будучи в состоянии выбрать. Он отрывисто и пронзительно взвизгивал, дышал часто и бурно. Вдруг он уселся, поднял нос кверху, и пасть его начала судорожно открываться и закрываться, с каждым разом разеваясь всё шире. Одновременно судорога стала всё сильнее сводить ему глотку. Пришли в действие и его голосовые связки. Сначала почти ничего не было слышно — казалось, просто дыхание с шумом вырывается из его груди, а затем раздался низкий грудной звук, самый низкий, какой когда-либо приходилось слышать человеческому уху. Всё это было своеобразной подготовкой к вою.

Но в тот самый момент, когда он, казалось, вот-вот должен был завыть во всю глотку, широко раскрытая пасть захлопнулась, судороги прекратились, и пёс долгим, пристальным взглядом посмотрел вслед уходящему человеку. Потом повернул голову и таким же пристальным взглядом поглядел на Уолта. Этот молящий взгляд остался без ответа. Пёс не дождался ни слова, ни знака, ему ничем не намекнули, не подсказали, как поступить.

Он опять поглядел вперёд и, увидев, что его старый хозяин приближается к повороту тропинки, снова пришёл в смятение. Он с визгом вскочил на ноги и вдруг, словно осенённый внезапной мыслью, устремился к Медж. Теперь, когда оба хозяина от него отступились, вся надежда была на неё. Он уткнулся мордой в колени хозяйке, стал тыкаться носом ей в руку — это был его обычный приём, когда он чего-нибудь просил. Затем он попятился и, шаловливо изгибая всё туловище, стал подскакивать и топтаться на месте, скребя передними лапами по земле, стараясь всем своим телом, от молящих глаз и прижатых к спине ушей до умильно помахивающего хвоста, выразить то, чем он был полон, ту мысль, которую он не мог высказать словами.

Но и это он вскоре бросил. Холодность этих людей, которые до сих пор никогда не относились к нему холодно, подавляла его. Он не мог добиться от них никакого отклика, никакой помощи. Они не замечали его. Они точно умерли.

Он повернулся и молча поглядел вслед уходящему хозяину. Скифф Миллер уже дошёл до поворота. Ещё секунда — и он скроется из глаз. Но он ни разу не оглянулся. Он грузно шагал вперёд, спокойно, неторопливо, точно ему не было ровно никакого дела до того, что происходит за его спиной.

Вот он свернул на повороте и исчез из виду. Волк ждал долгую минуту молча, не двигаясь, словно обратившись в камень, но камень, одухотворенный желанием и нетерпением. Один раз он залаял коротким, отрывистым лаем и опять подождал. Затем повернулся и мелкой рысцой побежал к Уолту Ирвину. Он обнюхал его руку и растянулся у его ног, глядя на опустевшую тропинку.

Маленький ручеек, сбегавший с покрытого мохом камня, вдруг словно стал журчать звончей и громче. И ничего больше не было слышно, кроме пения полевых жаворонков. Большие жёлтые бабочки беззвучно проносились в солнечном свете и исчезали в сонной тени. Медж ликующим взглядом поглядела на мужа.

Через несколько минут Волк встал. В движениях его чувствовались теперь спокойствие и уверенность. Он не взглянул ни на мужчину, ни на женщину; глаза его были устремлены на тропинку. Он принял решение. И они поняли это; поняли также и то, что для них самих испытание только началось.

Он сразу побежал крупной рысью, и губы Медж уже округлились, чтобы вернуть его ласковым окликом, — ей так хотелось позвать его! Но ласковый оклик замер у неё на губах. Она невольно поглядела на мужа и встретилась с его суровым, предостерегающим взглядом. Губы её сомкнулись, она тихонько вздохнула.

А Волк мчался уже не рысью, а вскачь. И скачки его становились всё шире и шире. Он ни разу не обернулся, его волчий хвост был вытянут совершенно прямо. Одним прыжком он срезал угол на повороте и скрылся.

Справочное бюро

Что такое роса?

Роса — капли воды, образующиеся при конденсации водяного пара на почве, траве и наземных предметах при ночном охлаждении.

Что такое миндаль?

Миндаль — небольшое дерево из семейства розоцветных. Ствол достигает высоты 8–10 м. Цветёт до или одновременно с распусканием листьев. Лепестки имеют белую или розоватую окраску. Плод — костянка со сладким или горьким семенем. Насчитывается около 40 видов миндаля. Обыкновенный миндаль возделывается в Азии со II века до н. э. Завезён на побережье Средиземного моря, в Крым, на Кавказ.

Как выглядят восковые колокольчики? Что это за растение?

Восковыми колокольчиками обычно называют растения из рода хойя, относящиеся к семейству Ластовневых. У цветков хойи лепестки имеют желтоватую окраску и выглядят так, будто вылеплены из воска. В центре цветка — розовое или красноватое пятно — «корона». Аромат хойи напоминает запах цветков жимолости.

Что такое заросли мансаниты?

Мансанита — испанское название донника — двулетнего растения из семейства бобовых. Высота стебля достигает 3 м. Донник жёлтый распространён в субтропическом и умеренном поясах Европы, Азии и Северной Африки. Завезён в Северную Америку (в том числе и Калифорнию, где жили герои повествования). Медоносное и лекарственное растение.

Какой породы был Волк?

Судя по окраске и телосложению, маламут — особая порода ездовых собак, которых содержали маламуты — одно из племён, населявших Аляску. Эти собаки отличаются особой выносливостью. Их использовали при охоте на белых медведей и волков. Маламуты крайне редко лают. Для них характерно подвывание. Волк всё время убегал на Север, что неудивительно, ведь родина маламутов — Аляска.

Чем волк по окрасу отличается от собаки? Что, волки никогда не бывают коричневыми?

В окраске волков преобладают серые тона с включением рыжеватых и чёрных волос. Коричневых волков в природе не существует.

Сколько может пробежать собака (или волк)?

Среди собак удивительно быстры русские и арабские борзые. По скорости бега с ними может сравниться лишь дикая кошка — гепард. Например, преследуя зайца, борзые развивают скорость до 90 км/ч. Однако мчаться с такой скоростью они могут лишь короткое время. Во время охоты гончие пробегают по лесу до 30–40 км за 3–4 часа. Преследуя лося или оленя, крупные лайки иногда преодолевают расстояние в 50–70 км за 6–7 часов. Волки за сутки способны преодолеть расстояние в 100 и более километров. В своих перемещениях они чередуют бег трусцой с остановками.

Когда собака лает? Волки не умеют лаять? Почему он не лаял?

Волки, в отличие от собак, не лают. Они достаточно громко воют. Собаки тоже умеют выть. Почему же Волк, если он был собакой, не лаял? Мы уже отмечали ранее, что собаки-маламуты лают очень редко, чаще — подвывают, что и демонстрировал Волк.

Неужели кролики живут в дикой природе?

Кролик — близкий родственник зайцев. Родиной диких кроликов является Центральная и Южная Европа, а также Северная Африка. В XIX веке этих зверьков завезли в Австралию, Новую Зеландию, Северную и Южную Америку. Дикие кролики живут в кустарниковых зарослях и роют глубокие норы. Часто образуют крупные (в несколько сотен зверьков) поселения. Например, в Австралии эти переселенцы размножились в таком количестве, что фермерам пришлось вести с ними беспощадную борьбу. Кролики чрезвычайно плодовиты. Крольчихи приносят потомство 3–6 раз в год. В помёте бывает от 4 до 9 детёнышей.

Как выглядят аляскинские собаки? В чём их особенность?

Аляскинские собаки — собирательное название ездовых собак, среди которых моли быть такие породы, как маламут и хаски. О маламутах мною много сказано на с. 58. Хаски — порода ездовых собак, выведенная на Чукотке. Кочевые чукчи использовали хаски в качестве не только ездовых, но и сторожевых собак, охранявших от волков оленьи стада. В XIX веке торговцы пушниной завезли хаски в Северную Америку (на Аляску). Как и маламуты, хаски имеют «волчий» облик. Они выносливы и сильны. Окраска шерсти может быть весьма разнообразной, но на морде всегда отчётливо выражена светлая «маска». Цвет глаз — голубой или карий. Иногда глаза у хаски бывают разноцветными.

Кленовый сироп делают из клёна?

Кленовый сироп готовят из кленовой пасоки (сока). Сок собирают весной таким же способом, как в наших краях берёзовый. Кору клёнов слегка надсекают в период сокодвижения. Из кленового сока в Канаде и США производят особый сахар и леденцы.

Неужели полевые жаворонки поют нежно?

Песенка жаворонка напоминает переливчатое журчание ручейка. Жаворонок поёт, сидя на кочке, но чаще — на лету. Он взлетает, трепещет крылышками, поёт и описывает круги, поднимаясь всё выше и выше. Скоро он исчезает из виду, а из поднебесья льется, не смолкая, журчащая трель.

Что это были за огромные жёлтые бабочки?

Скорее всего, это были бабочки-монархи из семейства Данаиды. Монархи — бабочки-путешественницы. Каждую осень миллионы монархов с юга Канады и с севера США совершают перелёт в штат Техас и Мексику, где приходит их зимовка. За три месяца они преодолевают почти 3500 км.

Что такое чаща?

Чащей называют частый, то есть густой лес. В чащах хорошо выражена ярусность, образованная кронами высоких и низких деревьев, а также кустарников.

Что такое ущелье?

Ущельем называют горную долину с крутыми склонами. Глубина ущелья превышает ширину. От каньона ущелье отличается тем, что его дно не полностью занято руслом реки.

Сосны растут в горах?

Сосна — дерево светолюбивое, но не капризное. Благодаря своим удивительным корням оно везде уживается. Если вода в почве находится неглубоко, корни сосны разрастаются. На песках и горных склонах до воды корням не добраться. Они мельчают и «разбегаются» поверху, собирая воду. На болотах, где влаги хоть отбавляй, сосновые корни, напротив, «поджимаются», спасаясь от излишней сырости.

Как по подошвам на лапе пса Миллер определил, что тот не ходил в упряжке?

У ездовых собак, постоянно работающих в упряжке, сильно грубеет и утолщается кожа на подушечках пальцев. Ведь им приходится передвигаться с грузом по обледеневшему снегу и камням. Вплоть до середины XX века собачьи и оленьи упряжки оставались незаменимым транспортным средством для народов Крайнего Севера. Тогда не было снегоходов, а вертолёты являлись большой редкостью. На собаках, запряжённых в лёгкие сани (нарты), перевозили грузы охотники, оленеводы, золотоискатели…

Почему пёс залаял?

Мы уже отмечали ранее, что северные собаки, так же как маламуты и хаски, почти не лают. Во всяком случае, делают это крайне редко. Встреча со своим первым хозяином вызвала у Волка столь высокое эмоциональное возбуждение, что он разразился лаем, которого от него никогда не слышали.

Как собаки выражают обычно радость — хвостом?

Обычно свою радость от встречи с хозяином собаки выражают не только вилянием хвоста, но и громким лаем. Так ведут себя овчарки, лайки, спаниели… Да впрочем, почти все собаки. И Волк тоже не оказался исключением. Он залаял! Можно представить, как велика была его радость, если он не делал этого несколько лет.

Чем Клондайк так «ужасен»?

Клондайк — золотоносный район на северо-западе Канады, расположенный в бассейне реки Клондайк. Золотые месторождения были открыты в 1896 году, что вызвало огромный приток золотоискателей в Клондайк. Этот период обычно называют «золотой лихорадкой». Десятки тысяч людей со всего света устремились в холодный и необжитый край в надежде разбогатеть. Большинство из них не были подготовлены к условиям жизни на Севере. Освоение золотоносных месторождений Клондайка сопровождалось гибелью сотен и даже тысяч золотоискателей. Люди погибали от холода и голода. Вот почему Скифф Миллер назвал Клондайк «ужасным местом».

Где никогда не бывает снега? Почему?

Наша планета отличается разнообразием климата. В переводе с греческого «клима» означает «наклон». В конкретном случае речь идёт о наклоне земной поверхности к солнечным лучам, который определяет температурный режим для данной территории. Важное значение имеет близость морских побережий и особенности циркуляции воздушных масс. Принято выделять климатические сезоны («времена года») с учётом температурного режима и влажности. Например, в зоне умеренного климата выделяют зиму, весну, лето и осень. В тропиках характерны два основных сезона — сухой и дождливый.

Почему собака — это клад? Когда человек приручил собаку и для чего?

Человек обзавёлся собакой гораздо раньше, чем приручил и научился разводить коров и лошадей. Древним охотникам нужен был помощник, умеющий преследовать и отыскивать крупных зверей. Наверное, они не раз наблюдали, как это делают волчьи стаи. Детали приручения современных хищников мы никогда не узнаем. Может быть, всё произошло благодаря детям. Именно дети могли принести в первобытное стойбище маленьких волчат, пойманных в логове. Волчата росли рядом с человеком. Потребовалось немало времени, прежде чем волк превратился в собаку — верного и преданного друга человека.

Как человек может вырастить и выкормить щенка без матери?

Практически сразу после рождения, с первым кормлением, щенок запоминает запах матери. Не случайно, когда щенка продают, обязательно передают покупателю тряпочку-подстилку. Тряпочка сохраняет запах собаки, и щенок успокаивается, чувствуя родной запах.

Что, в этом случае пёс считает хозяина своей матерью?

Человек, выкормивший с рук щенка, становится для детёныша лидером, постоянное присутствие которого обеспечивает ему комфортное состояние. Щенок настолько сильно привязывается к человеку, что подобного не наблюдается даже при контактах с матерью. Его связь с кормилицей рано или поздно прерывается, а с человеком сохраняется на всю жизнь.

Может ли собака выбрать свою судьбу? Или полностью зависит от хозяина?

Собака не может выбирать для себя судьбу, но она готова следовать за своим хозяином. Бурый сделал свой выбор. Он выбрал себе хозяина, скорее, сохранил верность своему первому хозяину. По воле случая Бурый оказался с ним разлучён. Его приютили добрые и внимательные люди, которые относились к нему с искренней любовью. Но всё-таки пёс расстался с ними, вновь встретив того, на руках которого он вырос.

Как это «сколачивать» упряжку? Это значит быть вожаком упряжки?

Собачья упряжка обычно состоит из 5–7 собак. Меньшему количеству ездовых псов было бы тяжело тянуть на постромках нарты с грузом. Во главу упряжки обычно ставят сильную собаку — вожака, который задаёт темп и ритм движения. Как правило, вожак занимает высший иерархический ранг в упряжке. Свою власть он постоянно подтверждает, не позволяя вольничать и огрызаться другим собакам. Когда беспрекословное послушание достигается, это означает, что «вожак сколотил упряжку».

Зачем Волк лизал руки хозяевам? Что значит такое поведение собаки?

Волк выражал свою любовь сразу к двум хозяевам — Ирвину и Миллеру. Так уж получилось, что, потеряв своего первого хозяина (Миллера), он обрёл второго (Ирвина) и хотя не сразу, но сильно к нему привязался. И вот, когда оба хозяина оказались рядом, радости Волка не было предела. Он ещё не знал, что ему придётся сделать выбор между Ирвином и Миллером. А когда Волк это понял, увидев уходящего Миллера, то испытал сильнейшее смятение.

Что хотел сделать Волк? Почему он не стал выть? Что он хотел выразить?

Смятение, охватывающее Волка, он собирался выразить тоскливым воем, но не сделал этого. Волк попытался ещё раз получить поддержку от своего второго хозяина — Ирвина. Если бы Ирвин ответил на его молчаливую мольбу, он остался бы с ним. Но по уговору с Миллером подобного не должно было быть. Ирвин сдержал слово и ни словом, ни жестом не выразил своего желания. Волк должен был сделать выбор. И он его сделал, помчавшись вслед за Миллером. Волк вернулся к первому хозяину, вместе с которым мёрз и голодал на берегах Юкона. И это был честный выбор.

Как мох растёт на камне?

«Мхом» часто неправильно называют зелёные водоросли, которые в виде обрастаний покрывают камни в ручейках и малых реках.

Почему ручей журчит? Что мы слышим?

Когда мы слышим журчание ручья, то не задумываемся о природе этих звуков. Что такое звук? Это упругие волны (колебания), которые распространяются в газах (например, в воздухе), жидкостях и твёрдых телах. Они воспринимаются нашим ухом. Кстати, человеческое ухо способно слышать звуки в диапазоне частот от 16 Гц до 20 кГц. В описании звуков природы (например, звуков текущего ручья) мы часто прибегаем к звукоподражанию. В частности, называем звуки текущего ручейка журчанием.

Волк бежал или скакал?

Волки могут бежать рысью и мчаться галопом (скачками), как это делают верховые лошади-скакуны. Рысью хищники передвигаются в поисках добычи, а на галоп переходят, спасаяь от опасности или чтобы настичь быстроногую жертву. У бегущего Волка хвост был вытянут в одну линию с телом.

Сказание о Кише

Давным-давно у самого Полярного моря жил Киш. Долгие и счастливые годы был он первым человеком в своём поселке, умер, окружённый почётом, и имя его было у всех на устах. Так много воды утекло с тех пор, что только старики помнят его имя, помнят и правдивую повесть о нём, которую они слышали от своих отцов и которую сами передадут своим детям и детям своих детей, а те — своим, и так она будет переходить из уст в уста до конца времён. Зимней полярной ночью, когда северная буря завывает над ледяными просторами, а в воздухе носятся белые хлопья и никто не смеет выглянуть наружу, хорошо послушать рассказ о том, как Киш, что вышел из самой бедной и́глу, достиг почёта и занял высокое место в своём посёлке.

Киш, как гласит сказание, был смышлёным мальчиком, здоровым и сильным и видел уже тринадцать солнц. Так считают на Севере годы, потому что каждую зиму солнце оставляет землю во мраке, а на следующий год поднимается над землёй новое солнце, чтобы люди снова могли согреться и поглядеть друг другу в лицо. Отец Киша был отважным охотником и встретил смерть в голодную годину, когда хотел отнять жизнь у большого полярного медведя, чтобы даровать жизнь своим соплеменникам. Один на один он схватился с медведем, и тот переломал ему все кости; но на медведе было много мяса, и это спасло народ. Киш был единственным сыном, и, когда погиб его отец, он стал жить вдвоем с матерью. Но люди быстро все забывают, забыли и о подвиге его отца, а Киш был всего только мальчик, мать его — всего только женщина, и о них тоже забыли, и они жили так, забытые всеми, в самой бедной иглу.

Но как-то вечером в большой иглу вождя Клош-Квана собрался совет, и тогда Киш показал, что в жилах у него горячая кровь, а в сердце — мужество мужчины, и он ни перед кем не станет гнуть спину. С достоинством взрослого он поднялся и ждал, когда наступит тишина и стихнет гул голосов.

— Я скажу правду, — так начал он. — Мне и матери моей даётся положенная доля мяса. Но это мясо часто бывает старое и жёсткое, и в нём слишком много костей.

Охотники — и совсем седые, и только начавшие седеть, и те, что были в расцвете лет, и те, что были ещё юны, — все разинули рот. Никогда не доводилось им слышать подобных речей. Чтобы ребёнок говорил, как взрослый мужчина, и бросал им в лицо дерзкие слова!

Но Киш продолжал твёрдо и сурово:

— Мой отец, Бок, был храбрым охотником, вот почему я говорю так. Люди рассказывают, что Бок один приносил больше мяса, чем любые два охотника, даже из самых лучших, что своими руками он делил это мясо и своими глазами следил за тем, чтобы самой древней старухе и самому хилому старику досталась справедливая доля.

— Вон его! — закричали охотники. — Уберите отсюда этого мальчишку! Уложите его спать. Мал он ещё разговаривать с седовласыми мужчинами.

Но Киш спокойно ждал, пока не уляжется волнение.

— У тебя есть жена, Уг-Глук, — сказал он, — и ты говоришь за неё. А у тебя, Массук, — жена и мать, и за них ты говоришь. У моей матери нет никого, кроме меня, и потому говорю я. И я сказал: Бок погиб потому, что он был храбрым охотником, а теперь я, его сын, и Айкига, мать моя, которая была его женой, должны иметь вдоволь мяса до тех пор, пока есть вдоволь мяса у племени. Я, Киш, сын Бока, сказал.

Он сел, но уши его чутко прислушивались к буре протеста и возмущения, вызванной его словами.

— Разве мальчишка смеет говорить на совете? — прошамкал старый Уг-Глук.

— С каких это пор грудные младенцы стали учить нас, мужчин? — зычным голосом спросил Массук. — Или я уже не мужчина, что любой мальчишка, которому захотелось мяса, может смеяться мне в лицо?

Гнев их кипел ключом. Они приказали Кишу сейчас же идти спать, грозили совсем лишить его мяса, обещали задать ему жестокую порку за дерзкий поступок. Глаза Киша загорелись, кровь забурлила и жарким румянцем прилила к щекам. Осыпаемый бранью, он вскочил с места.

— Слушайте меня, вы, мужчины! — крикнул он. — Никогда больше не стану я говорить на совете, никогда, прежде чем вы не придёте ко мне и не скажете: «Говори, Киш, мы хотим, чтобы ты говорил». Так слушайте же, мужчины, моё последнее слово. Бок, мой отец, был великий охотник. Я, Киш, его сын, тоже буду охотиться и приносить мясо и есть его. И знайте отныне, что делёж моей добычи будет справедлив. И ни одна вдова, ни один беззащитный старик не будут больше плакать ночью оттого, что у них нет мяса, в то время как сильные мужчины стонут от тяжкой боли, ибо съели слишком много. И тогда будет считаться позором, если сильные мужчины станут объедаться мясом! Я, Киш, сказал всё.

Насмешками и глумлением проводили они Киша, когда он выходил из иглу, но он стиснул зубы и пошел своей дорогой, не глядя ни вправо, ни влево.

На следующий день он направился вдоль берега, где земля встречается со льдами. Те, кто видел его, заметили, что он взял с собой лук и большой запас стрел с костяными наконечниками, а на плече нёс большое охотничье копьё своего отца. И много было толков и много смеха по этому поводу. Это было невиданное событие. Никогда не случалось, чтобы мальчик его возраста ходил на охоту, да ещё один. Мужчины только покачивали головой да пророчески что-то бормотали, а женщины с сожалением смотрели на Айкигу, лицо которой было строго и печально.

— Он скоро вернётся, — сочувственно говорили женщины.

— Пусть идёт. Это послужит ему хорошим уроком, — говорили охотники. — Он вернется скоро, тихий и покорный, и слова его будут кроткими.

Но прошёл день и другой, и на третий поднялась жестокая пурга, а Киша всё не было. Айкига рвала на себе волосы и вымазала лицо сажей в знак скорби, а женщины горькими словами корили мужчин за то, что они плохо обошлись с мальчиком и послали его на смерть; мужчины же молчали, готовясь идти на поиски тела, когда утихнет буря.

Однако на следующий день рано утром Киш появился в посёлке. Он пришёл с гордо поднятой головой. На плече он нёс часть туши убитого им зверя. И поступь его стала надменной, а речь звучала дерзко.

— Вы, мужчины, возьмите собак и нарты и ступайте по моему следу, — сказал он. — За день пути отсюда найдёте много мяса на льду — медведицу и двух медвежат.

Айкига была вне себя от радости, он же принял её восторги, как настоящий мужчина, сказав:

— Идём, Айкига, надо поесть. А потом я лягу спать, ведь я очень устал.

И он вошёл в иглу и сытно поел, после чего спал двадцать часов подряд.

Сначала было много сомнений, много сомнений и споров. Выйти на полярного медведя — дело опасное, но трижды и три раза трижды опаснее — выйти на медведицу с медвежатами. Мужчины не могли поверить, что мальчик Киш один, совсем один, совершил такой великий подвиг. Но женщины рассказывали о свежем мясе только что убитого зверя, которое принёс Киш, и это поколебало их недоверие. И вот, наконец, они отправились в путь, ворча, что если даже Киш и убил зверя, то, верно, он не позаботился освежевать его и разделать тушу. А на Севере это нужно делать сразу, как только зверь убит, — иначе мясо замерзнёт так крепко, что его не возьмёт даже самый острый нож; а взвалить мороженую тушу в триста фунтов на нарты и везти по неровному льду — дело нелёгкое. Но, придя на место, они увидели то, чему не хотели верить: Киш не только убил медведей, но рассёк туши на четыре части, как истый охотник, и удалил внутренности.

Так было положено начало тайне Киша. Дни шли за днями, и тайна эта оставалась неразгаданной. Киш снова пошел на охоту и убил молодого, почти взрослого медведя, а в другой раз — огромного медведя-самца и его самку. Обычно он уходил на три-четыре дня, но бывало, что пропадал среди ледяных просторов и целую неделю. Он никого не хотел брать с собой, и народ только диву давался. «Как он это делает? — спрашивали охотники друг у друга. — Даже собаки не берёт с собой, а ведь собака — большая подмога на охоте».

— Почему ты охотишься только на медведя? — спросил его как-то Клош-Кван.

И Киш сумел дать ему надлежащий ответ:

— Кто же не знает, что только на медведе так много мяса.

Но в посёлке стали поговаривать о колдовстве.

— Злые духи охотятся вместе с ним, — утверждали одни. — Поэтому его охота всегда удачна. Чем же иначе можно это объяснить, как не тем, что ему помогают злые духи?

— Кто знает? А может, это не злые духи, а добрые? — говорили другие. — Ведь его отец был великим охотником. Может, он теперь охотится вместе с сыном и учит его терпению, ловкости и отваге. Кто знает!

Так или не так, но Киша не покидала удача, и нередко менее искусным охотникам приходилось доставлять в поселок его добычу. И в дележе он был справедлив. Так же, как и отец его, он следил за тем, чтобы самый хилый старик и самая древняя старуха получали справедливую долю, а себе оставлял ровно столько, сколько нужно для пропитания. И поэтому-то, и ещё потому, что он был отважным охотником, на него стали смотреть с уважением и побаиваться его и начали говорить, что он должен стать вождём после смерти старого Клош-Квана. Теперь, когда он прославил себя такими подвигами, все ждали, что он снова появится в совете, но он не приходил, и им было стыдно позвать его.

— Я хочу построить себе новую иглу, — сказал Киш однажды Клош-Квану и другим охотникам. — Это должна быть просторная иглу, чтобы Айкиге и мне было удобно в ней жить.

— Так, — сказали те, с важностью кивая головой.

— Но у меня нет на это времени. Моё дело — охота, и она отнимает всё моё время. Было бы справедливо и правильно, чтобы мужчины и женщины, которые едят мясо, что я приношу, построили мне иглу.

И они выстроили ему такую большую просторную иглу, что она была больше и просторнее даже жилища самого Клош-Квана. Киш и его мать перебрались туда, и впервые после смерти Бока Айкига стала жить в довольстве. И не только одно довольство окружало Айкигу: она была матерью замечательного охотника, и на неё смотрели теперь, как на первую женщину в посёлке, и другие женщины посещали её, чтобы испросить у неё совета, и ссылались на её мудрые слова в спорах друг с другом или со своими мужьями.

Но больше всего занимала все умы тайна чудесной охоты Киша. И как-то раз Уг-Глук бросил Кишу в лицо обвинение в колдовстве.

— Тебя обвиняют, — зловеще сказал Уг-Глук, — в сношениях со злыми духами; вот почему твоя охота удачна.

— Разве вы едите плохое мясо? — спросил Киш. — Разве кто-нибудь в посёлке заболел от него? Откуда ты можешь знать, что тут замешано колдовство? Или ты говоришь наугад — просто потому, что тебя душит зависть?

И Уг-Глук ушёл пристыженный, и женщины смеялись ему вслед. Но как-то вечером на совете после долгих споров было решено послать соглядатаев по следу Киша, когда он снова пойдёт на медведя, и узнать его тайну. И вот Киш отправился на охоту, а Бим и Боун, два молодых, лучших в поселке охотника, пошли за ним по пятам, стараясь не попасться ему на глаза. Через пять дней они вернулись, дрожа от нетерпения, — так хотелось им поскорее рассказать то, что они видели. В жилище Клош-Квана был спешно созван совет, и Бим, тараща от изумления глаза, начал свой рассказ.

— Братья! Как нам было приказано, мы шли по следу Киша. И уж так осторожно мы шли, что он ни разу не заметил нас. В середине первого дня пути он встретился с большим медведем-самцом, и это был очень, очень большой медведь…

— Больше и не бывает, — перебил Боун и повёл рассказ дальше. — Но медведь не хотел вступать в борьбу, он повернул назад и стал не спеша уходить по льду. Мы смотрели на него со скалы на берегу, а он шёл в нашу сторону, и за ним, без всякого страха, шёл Киш. И Киш кричал на медведя, осыпал его бранью, размахивал руками и поднимал очень большой шум. И тогда медведь рассердился, встал на задние лапы и зарычал. Киш шёл прямо на медведя…

— Да, да, — подхватил Бим. — Киш шёл прямо на медведя, и медведь бросился на него, и Киш побежал. Но когда Киш бежал, он уронил на лёд маленький круглый шарик, и медведь остановился, обнюхал этот шарик и проглотил его. А Киш всё бежал и вёе бросал маленькие круглые шарики, а медведь всё глотал их.

Тут поднялся крик, и все выразили сомнение, а Уг-Глук прямо заявил, что он не верит этим сказкам.

— Собственными глазами видели мы это, — убеждал их Бим.

— Да, да, собственными глазами, — подтвердил и Боун. — И так продолжалось долго, а потом медведь вдруг остановился, завыл от боли и начал, как бешеный, колотить передними лапами о лёд. А Киш побежал дальше по льду и стал на безопасном расстоянии. Но медведю было не до Киша, потому что маленькие круглые шарики наделали у него внутри большую беду.

— Да, большую беду, — перебил Бим. — Медведь царапал себя когтями и прыгал по льду, словно разыгравшийся щенок. Но только он не играл, а рычал и выл от боли, — и всякому было ясно, что это не игра, а боль. Ни разу в жизни я такого не видал.

— Да, и я не видал, — опять вмешался Боун. — А какой это был огромный медведь!

— Колдовство, — проронил Уг-Глук.

— Не знаю, — отвечал Боун. — Я рассказываю только то, что видели мои глаза. Медведь был такой тяжёлый и прыгал с такой силой, что скоро устал и ослабел, и тогда он пошёл прочь вдоль берега и всё мотал головой из стороны в сторону, а потом садился, и рычал, и выл от боли — и снова шёл. А Киш тоже шёл за медведем, а мы — за Кишем, и так мы шли весь день и ещё три дня. Медведь все слабел и выл от боли.

— Это колдовство! — воскликнул Уг-Глук. — Ясно, что это колдовство!

— Всё может быть.

Но тут Бим опять сменил Боуна:

— Медведь стал кружить. Он шёл то в одну сторону, то в другую, то назад, то вперёд, то по кругу и снова и снова пересекал свой след и, наконец, пришёл к тому месту, где встретил его Киш. И тут он уже совсем ослабел и не мог даже ползти. И Киш подошёл к нему и прикончил его копьём.

— А потом? — спросил Клош-Кван.

— Потом Киш принялся освежевать медведя, а мы побежали сюда, чтобы рассказать, как Киш охотится на зверя.

К концу этого дня женщины притащили тушу медведя, в то время как мужчины собирали совет. Когда Киш вернулся, за ним послали гонца, приглашая его прийти тоже, но он велел сказать, что голоден и устал и что его иглу достаточно велика и удобна и может вместить много людей.

И любопытство было так велико, что весь совет во главе с Клош-Кваном поднялся и направился в иглу Киша. Они застали его за едой, но он встретил их с почётом и усадил по старшинству. Айкига то горделиво выпрямлялась, то в смущении опускала глаза, но Киш был совершенно спокоен.

Клош-Кван повторил рассказ Бима и Боуна и, закончив его, произнёс строгим голосом:

— Ты должен нам дать объяснение, а Киш. Расскажи, как ты охотишься. Нет ли здесь колдовства?

Киш поднял на него глаза и улыбнулся.

— Нет, о Клош-Кван! Не дело мальчика заниматься колдовством, и в колдовстве я ничего не смыслю. Я только придумал способ, как можно легко убить полярного медведя, вот и всё. Это смекалка, а не колдовство.

— И каждый сможет сделать это?

— Каждый.

Наступило долгое молчание.

Мужчины глядели друг на друга, а Киш продолжал есть.

— И ты… ты расскажешь нам, о Киш? — спросил наконец Клош-Кван дрожащим голосом.

— Да, я расскажу тебе. — Киш кончил высасывать мозг из кости и поднялся с места. — Это очень просто. Смотри!

Он взял узкую полоску китового уса и показал её всем. Концы у неё были острые, как иглы. Киш стал осторожно скатывать ус, пока он не исчез у него в руке; тогда он внезапно разжал руку, — и ус сразу распрямился. Затем Киш взял кусок тюленьего жира.

— Вот так, — сказал он. — Надо взять маленький кусочек тюленьего жира и сделать в нём ямку — вот так. Потом в ямку надо положить китовый ус — вот так, и, хорошенько его свернув, закрыть его сверху другим кусочком жира. Потом это надо выставить на мороз, и когда жир замерзнет, получится маленький круглый шарик. Медведь проглотит шарик, жир растопится, острый китовый ус распрямится — медведю станет больно. А когда медведю станет очень больно, его легко убить копьем. Это совсем просто.

И Уг-Глук воскликнул:

— О!

И Клош-Кван сказал:

— А!

И каждый сказал по-своему, и все поняли.

Так кончается сказание о Кише, который жил давным-давно у самого Полярного моря. И потому, что Киш действовал смекалкой, а не колдовством, он из самой жалкой иглу поднялся высоко и стал вождём своего племени. И говорят, что, пока он жил, народ благоденствовал и не было ни одной вдовы, ни одного беззащитного старика, которые бы плакали ночью оттого, что у них нет мяса.

Справочное бюро

Что такое иглу?

И́глу — зимнее жилище, которое канадские эскимосы сооружают из снега. Иглу имеет форму купола со входом через длинный коридор-туннель. Внутренние стены иглу иногда покрывают звериными шкурами.

Большой полярный медведь очень опасен для человека? Сколько он весит и каков его размер?

«Большим полярным медведем» автор называет белого медведя — самого крупного наземного хищника из ныне живущих на Земле. Длина тела у некоторых зверей достигает 3 м, а масса — 100 кг. В природе у белого медведя нет врагов. Он достаточно миролюбив по отношению к человеку. Защищая медвежат, самка может броситься на человека, чтобы напугать. Подобным образом ведёт себя и самец, охраняя пойманную добычу. Случаев реального нападения со смертельным исходом зарегистрировано очень мало.

На кого можно охотиться у Полярного круга?

Основными объектами охоты для канадских эскимосов служили тюлени и моржи, реже — белые медведи. Отважные охотники выходили в открытое море на лодках-байдарах, изготовленных из моржовых шкур, и с помощью примитивных гарпунов добывали нарвалов. В настоящее время охота на большинство морских зверей запрещена и они внесены в Красную книгу Международного сезона охраны природы. Разрешён ограниченный промысел некоторых видов тюленей.

Сколько медвежат приносит белая медведица? Они рождаются зимой?

Медведица обычно приносит двух медвежат. Это происходит в декабре-январе. Детёныши рождаются в снежной берлоге. Беспомощные и слепые, весящие всего лишь 600–800 г, они покрыты редкой белёсой шёрсткой. Длительное время единственным кормом для них служит материнское молоко. Находящаяся вместе с детёнышами в берлоге медведица временами впадает в глубокий кратковременный сон. Периодически просыпаясь, она кормит и старательно вылизывает медвежат. В марте-апреле семейство покидает снежную берлогу. К этому времени детёныши набирают массу до 10–12 кг.

Чем медведица опаснее медведя?

Медведица, выкармливающая медвежат, более возбудима. Она впадает в ярость, если детёнышам угрожает опасность. Медведи-самцы по возможности избегают встречи с человеком, но, защищая добычу, могут перейти к агрессивным действиям в виде короткой пробежки в направлении человека. Как правило, пробежка служит своеобразным предупреждением и не завершается нападением.

Как живут медведи? Семьями?

Медвежата остаются под материнской опекой до двух с половиной лет, поэтому медведица приносит потомство лишь один раз в три года, если не потеряет свой выводок раньше. При благоприятных условиях в потомстве бывает два медвежонка. По одному медвежонку приносят обычно молодые и старые самки. Взрослые и молодые самцы держатся отдельно от выводков и проводят круглый год во льдах, охотясь на тюленей — кольчатую нерку и морских зайцев. На побережье они выходят редко.

Как собаки помогают людям в охоте? Чем они занимаются в охоте на медведя?

До тех пор, пока на белых медведях охотились только коренные жители Крайнего Севера, урон для популяций был невелик. Для охоты использовали крупных и сильных северных лаек. В задачу лайки-медвежатницы входило удержание зверя на одном месте, чтобы охотник мог сделать выстрел с близкого расстояния. Собака проворно вертелась с лаем вокруг огромного зверя, ловко уворачиваясь от зубов и когтистых лап. Белый медведь полностью отвлекался на надоедливую собаку, позволяя безнаказанно приблизиться охотнику. Итогом массового истребления белых медведей стало резкое сокращение их численности.

Как строят иглу? Какие ещё дома на Севере?

Иглу канадские эскимосы сооружают из плотного снега, вырезая ножом крупные блоки и укладывая их друг на друга. Другим распространённым жилищем у северных народностей служит яранга, состоящая из деревянного каркаса и конической кровли из шестов, покрытых оленьими шкурами. Яранга легко разбирается и перевозится на другое место. Подобное жилище использовали кочевые чукчи и коряки, а также эвенки и юкагиры. Ярангу часто используют и современные оленеводческие бригады. Одной из разновидностей яранги является чум, разборный остов которого состоит из деревянных шестов, обтянутых оленьими шкурами.

Почему такой большой медведь испугался мальчика-подростка без ружья? Почему не пошёл в наступление?

Белый медведь абсолютно не испугался безоружного мальчика. Он достаточно миролюбив и предпочёл уклониться от встречи с человеком, который не представлял для него никакой опасности. Между прочим эта особенность поведения хищника не раз спасал жизнь отважным путешественникам и исследователям Крайнего Севера.

Что едят такие большие медведи?

Основную добычу белого медведя составляют тюлени — кольчатая нерпа и морской заяц. Однако ему по силам справиться и с моржом. Он способен растерзать белуху — арктического кита, оказавшегося запертым льдами. Белый с удовольствием поедает рыбу и морских птиц. Летом выходит на побережье, где лакомится леммингами и яйцами гусей и казарок.

Неужели белые медведи могут бегать и прыгать?

Несмотря на огромную массу тела, белый медведь достаточно проворен. Скорость передвижения хищника при обычной ходьбе составляет около 4,5 км/ч. Спасаясь от преследования, он может крупными скачками развивать максимальную скорость бега до 40 км/ч (обычно — не более 20–30 км/ч). Однако с подобной скоростью бега медведь способен преодолеть лишь несколько километров. При быстром беге хищник быстро перегревается, и тепловой шок может вызвать его гибель. Благодаря кожным перепонкам, развитым между пальцами, белый медведь неплохо плавает со скоростью до 6,5 км/ч.

Почему медведь петлял и кружил? Он, как заяц, путал следы от охотника?

Медведь не путал свои следы от юного охотника. Он демонстрировал своё обычное охотничье поведение — петлял и кружил, часто пересекая свой собственный след. Несмотря на острую боль в желудке, голод заставлял его повторять все охотничьи повадки.

Что такое китовый ус? Зачем киту усы?

Усатые киты имеют цедильный аппарат, который образован роговыми пластинками — «китовым усом». Цедильный аппарат расположен на верхней челюсти и состоит из двух параллельных рядов «уса». В каждом ряду насчитывается от 130 до 450 пластин. Усатые киты захватывают пастью корм вместе с водой. Затем массивным языком выдавливают воду из пасти сквозь сито «уса», а корм задерживается «цедилкой». У гладких китов «ус» очень гибкий и снабжён тонкой бахромой. Киты-полосатики обладают коротким и грубым «усом» с толстой бахромой. Серые киты имеют самый грубый и короткий «ус».

Правда ли, что эскимосы так охотились на медведей?

Следует заметить, что способ охоты Киша эскимосами никогда не применялся. Вся история, описанная автором, относится к разряду легенд. Не зря ведь свой рассказ Джек Лондон назвал «Сказание о Кише». Шарик из тюленьего жира легко плавится в руке, тем более в пасти медведя. Хищник с лёгкостью мог выплюнуть упругий и колючий обрывок китового «уса», как он выплёвывает острые обломки костей. Однако это нисколько не умаляет художественные достоинства рассказа великого американского писателя.

Плешивый

— Так вот, значит, о медведях…

Король Клондайка помолчал немного в раздумье, а все сидевшие на веранде отеля пододвинули свои стулья поближе.

— Коли уж зашла о них речь, — продолжал он, — то на Аляске, я вам скажу, медведи водятся разные. Вот на Литл Пелли, к примеру, они летом кормятся лососем, так столько их там собирается, что ни белый, ни индеец и близко не подойдут к этому месту. А в Рампартских горах водится удивительный медведь по прозванию «кособокий гризли». Прозвали его кособоким за то, что он с самого потопа ходит по косогорам, и от этого лапы у него с одного боку стали вдвое короче, чем с другого. Такому и кролика не догнать, лети он хоть на всех парах. Опасный? Сцапает? Ну, где ему. Тут, главное дело, не теряйся, заворачивай вниз по склону и беги в обратную сторону. Понимаете, он, бедняга, сразу окажется длинными лапами кверху, а короткими вниз. Да, чудная тварь, но разговор не про него.

На Юконе водится ещё один медведь, и уж у этого-то лапы в полном порядке. Большущий зверь и злобный, а прозвали его «плешивый гризли». Охотиться на него придёт в голову разве только белым. Индейцы не такие дураки. К тому же медведь этот с норовом, да не все о нём знают: он никому никогда не уступает дороги. Коли приведётся сойтись с ним на тропе и вы дорожите своей шкурой, лучше посторонитесь. Не то быть беде. Да повстречайся плешивому сам Господь Бог, он и ему не уступил бы ни дюйма. Гордый, бродяга, верьте слову. Мне ведь самому пришлось всё это испытать. До приезда сюда я и думать не думал о медведях, хотя мальчишкой видел немало бурых да и чёрных тоже, малорослых. Но их бояться было нечего.

Так вот, когда мы поселились на своем участке, пошёл я на гору поискать подходящую берёзку на топорище. Но прямое деревцо всё не попадалось, и я шагал и шагал, верно, часа два. Да я и не торопился с выбором, потому что заодно хотел заглянуть на Развилок к старику Джо Лошадке и одолжить у него рубанок. В кармане у меня на случай если проголодаюсь лежали пара сухарей да ломоть свиного сала. И, верьте слову, этот завтрак пригодился мне раньше, чем я успел его съесть.

Наконец среди сосен набрёл я на очень подходящую берёзку. Я уж было взмахнул топором, да тут случайно поглядел под гору. И вижу — прямо на меня шагает вперевалку громадный медведище. Это был плешивый, но тогда я ещё ничего не смыслил в этой породе.

«Погляжу, как ты будешь улепётывать», — сказал я про себя и спрятался за деревьями.

Подождал, пока он подойдет шагов на сто, да как выскочу на прогалину, да как заору на весь лес! «Ну, — думаю, — сейчас он от меня задаст стрекача».

Не тут-то было! Башкой только дернул и прёт дальше, на меня.

Я заорал ещё громче. Но он будто и не слышал.

— Ах ты, подлая душа, — разозлился я. — Всё-таки я заставлю тебя свернуть с дороги.

Сорвал я с головы шапку, замахал ею и бегу навстречу, а сам ору во всё горло. А поперёк тропы лежала толстая калифорнийская сосна, видать, бурей свалило — как раз по грудь мне. Я добежал до неё и остановился, потому что плешивый упрямец всё шёл и шёл прямо на меня. Вот когда меня взял страх. Плешивый поднялся на дыбы и полез через эту самую сосну — и тут я завопил, точно дикий индеец, да как запущу шапкой ему в морду. И бежать…

Слушайте дальше. Обогнул я поваленное дерево и что есть духу помчался с горы вниз, а плешивый с каждым прыжком настигал меня. Под горой была открытая, вся в кочках низина шириной в четверть мили, за ней лес. Я знал, стоит мне поскользнуться, и я — конченый человек, но я выбирал места посуше и летел, как ветер. А плешивый дьявол хрипел у меня за спиной. На полпути он совсем догнал меня и уже задел разок лапой за пятку мокасина. Тут, скажу я вам, пришлось пошевелить мозгами. Понял я: не убежать мне от него, догонит, а спрятаться и вовсе некуда. И вот достал я на бегу из кармана свой немудрящий завтрак и бросил ему.

Оглянулся я только, когда добрался до леса. Плешивый в это время уплетал мои сухари, меня прямо мороз по коже продрал: ведь он чуть было не сцапал меня! Ходу я не сбавлял ни на минуту. Нет, дудки! Бежал что было сил. А тут как раз поворот, выбегаю и вижу — хотите верьте, хотите нет — навстречу топает ещё один плешивый!

Заметил он меня, фыркнул — и рысью ко мне! Я мигом повернулся и ещё быстрей припустил обратно. Плешивый следом, да так, что я про первого-то медведя сразу забыл. А он тут как тут — несётся во всю прыть, верно, думает, куда это я девался и такой ли я вкусный, как мой завтрак. Увидел он меня — и морда у него прямо расплылась от удовольствия. Кинулся он ко мне да как рявкнет! А позади меня другой тоже как рявкнет!

Прыгнул я с тропы в сторону, нырнул в кусты и стал, как бешеный, продираться сквозь них. Я совсем ошалел, мне везде чудились медведи. И вдруг — бац! — в самой гуще чёрной смородины я наскочил на что-то живое. А оно как даст мне, сбило с ног, навалилось на меня. Ещё медведь! Ну, думаю, всё, теперь-то мне крышка! А сам не сдаюсь, бью его что есть силы, сцепились мы, катаемся по земле. Вдруг слышу:

— Господи, помоги! Жёнушка моя милая! Глянул получше, оказалось — человек, а ведь я чуть не убил его.

— Я думал, вы медведь, — говорю ему. Он даже всхлипнул от неожиданности и уставился на меня.

— И я тоже, — говорит.

За ним, как и за мной, тоже гнался плешивый, а он от него спрятался в кусты. Вот мы и приняли друг друга за медведей.

На тропе тем временем поднялся жуткий рёв, но мы и не подумали узнавать, в чём там дело. К полудню мы уже были у Джо Лошадки, взяли ружья, зарядили их на медведя и отправились обратно. Может, вы мне не поверите, но только когда мы пришли на то место, оба плешивых лежали мёртвые. Понимаете, когда я отскочил в сторону, они сошлись нос к носу, и ни один не захотел уступить дорогу. Ну, и пошла драка насмерть.

Так вот я и говорю. Ежели рассказывать про медведей…

Справочное бюро

Какой гризли живёт на Юконе? Почему он плешивый?

Гризли — подвид бурого медведя, распространённого в Северной Америке. Для гризли характерна более светлая окраска шерсти, чем у европейских медведей. Скорее всего гризли получил прозвище «плешивый» за серую окраску верха головы, напоминающую лысину.

Что за чёрный малорослый медведь?

Чёрный малорослый медведь — это барибал, самый многочисленный медведь Северной Америки. Чёрный медведь весит не более 150 кг, поэтому его называют «малорослым». Барибал всеяден. Он охотно поедает листья и плоды растений, а также различных насекомых — муравьёв, жуков и т. п. Гораздо реже барибал кормится мелкими грызунами. Как и бурые медведи, зиму барибал проводит в спячке.

Почему медведь не испугался человека?

Бурые медведи (и гризли в этом случае не является исключением) в большинстве своём стараются обходить человека стороной. Однако среди них встречаются звери, которых не пугает встреча с человеком. Ударом лапы медведь способен сломать хребет лосю или оленю. Они не только любопытны, но бывают и агрессивны. Вот с таким гризли и повстречался на свою беду герой рассказа Джека Лондона.

Неужели медведь-гризли так быстро бегает?

Бурые медведи (в том числе и гризли) способны быстро бегать. На короткой дистанции эти хищники способны догнать дикого кабана. Однако чаще медведи терпеливо преследуют свою жертву по следам, не отставая от неё в течение нескольких дней.

Что, там чёрная смородина в лесу растёт? Как дикий кустарник?

Смородина — род кустарников из семейства крыжовниковых. Насчитывается около 150 видов смородины, произрастающих в северных и умеренных поясах Евразии и Северной Америки, а также в Африке (Атласные горы). Смородина предпочитает сырые участки, буйно разрастаясь на берегах рек, озёр и болот. Виды смородины подразделяются на три группы. Из группы чёрных наиболее широко распространена обыкновенная чёрная смородина и смородина-дикуша (алданский виноград). Две другие группы образуют красные и золотистые смородины.

А по-настоящему медведи дерутся друг с другом?

Покинув берлогу после зимней спячки, бурые медведи интенсивно кормятся, восстанавливая силы. В конце мая происходит образование пар. Самка и самец держатся вместе около 7–14 дней. В этот период между двумя самцами могут возникнуть серьёзные конфликты, завершающие обычно серьёзной дракой. Побеждённый с серьёзными ранами удаляется восвояси, а самец-победитель остаётся с самкой. В остальное время года самцы держатся поодиночке.

Меченый

Не очень-то я теперь высокого мнения о Стивене Маккэе, а ведь когда-то божился его именем. Да, было время, когда я любил его, как родного брата. А попадись мне теперь этот Стивен Маккэй — я не отвечаю за себя! Просто не верится, чтобы человек, деливший со мной пищу и одеяло, человек, с которым мы перемахнули через Чилкутский перевал, мог поступить так, как он. Я всегда считал Стива честным парнем, добрым товарищем; злобы или мстительности у него в натуре и в помине не было. Нет у меня теперь веры в людей! Ещё бы! Я выходил этого человека, когда он помирал от тифа, мы вместе дохли с голоду у истоков Стюарта, и кто, как не он, спас мне жизнь на Малом Лососе! А теперь, после стольких лет, когда мы были неразлучны, я могу сказать про Стивена Маккэя только одно: в жизни не видал второго такого негодяя!

Мы собрались с ним на Клондайк в самый разгар золотой горячки, осенью 1897 года, но тронулись с места слишком поздно и не успели перевалить через Чилкут до заморозков. Мы протащили наше снаряжение на спинах часть пути, как вдруг пошёл снег. Пришлось купить собак и продолжать путь на нартах. Вот тут и попал к нам этот Меченый. Собаки были в цене, и мы уплатили за него сто десять долларов. Он стоил этого — с виду. Я говорю «с виду», потому что более красивого пса мне ещё не доводилось встречать. Он весил шестьдесят фунтов и был словно создан для упряжки. Эскимосская собака? Нет, и не мэлмути не канадская лайка. В нём было что-то от всех этих пород, а вдобавок и от европейской собаки, так как на одном боку у него посреди жёлто-рыжих и грязновато-белых разводов — преобладающая окраска этого пса — красовалось угольно-чёрное пятно величиной со сковородку. Потому мы и прозвали его «Меченый».

Ничего не скажешь, — на первый взгляд пёс был что надо. Когда он был в теле, мускулы так и перекатывались у него под кожей. Во всей Аляске не сыскалось бы пса более сильного с виду. И более умного — тоже с виду. Попадись этот Меченый вам на глаза, вы бы сказали, что в любой упряжке он перетянет трёх собак одного с ним веса. Может, и так, только видеть этого мне не приходилось. Его ум не на то был направлен. Вот воровать и таскать что ни попало — это он умел в совершенстве. Кое в чём у него был особый, прямо-таки необъяснимый нюх: он всегда знал заранее, когда предстояла работа, и всегда успевал улизнуть. Насчёт того, чтобы вовремя пропасть и вовремя найтись, у Меченого был положительно какой-то дар свыше. Зато когда доходило до работы, весь его ум мгновенно испарялся и вместо собаки перед вами была жалкая тварь, дрожащая, как кусок студня, — просто сердце обливалось кровью, на него глядя.

Иной раз мне кажется, что не в глупости тут дело. Быть может, подобно некоторым, хорошо знакомым мне людям, Меченый был слишком умен, чтобы работать. Не удивлюсь, если при своей необыкновенной сметливости он просто-напросто нас дурачил. Может, он прикинул все «за» и «против» и решил, что лучше уж трёпка раз-другой и никакой работы, чем работа с утра до ночи, хоть и без трёпки. На это у него ума хватило бы. Говорю вам, иной раз сижу я и смотрю в глаза этому псу — и такой в них светится ум, что мурашки по спине побегут и дрожь пробирает до самых костей. Не могу даже объяснить, что это такое, словами не передашь. Я видел это — вот и всё. Да, посмотреть ему в глаза было всё равно, как заглянуть в человеческую душу. И от того, что я там видел, на меня нападал страх и всякие мысли начинали лезть в голову — о переселении душ и прочей ерунде. Говорю вам, я чувствовал нечто очень значительное в глазах у этого пса: они говорили со мной, но во мне самом не хватало чего-то, чтобы их понять. Как бы там ни было (знаю сам, что, верно, кажусь дураком), но, как бы там ни было, эти глаза сбивали меня с толку. Не могу, ну вот никак не могу объяснить, что я в них видел. Не то чтобы глаза у Меченого как-то особенно светились: нет, в них словно появлялось что-то и уходило в глубину, а глаза то сами оставались неподвижными. По правде сказать, я не видел даже, как там что-нибудь появлялось, а только чувствовал, что появляется. Говорящие глаза — вот как это надо назвать. И они действовали на меня… Нет, не то, не могу я этого выразить. Одним словом, у меня возникало какое-то чувство сродства с ним. Нет, нет, дело тут не в сантиментах. Скорее это было чувство равенства. У этого пса глаза никогда не молили, как, например, у оленя. В них был вызов. Да нет, не вызов. Просто спокойное утверждение равенства. И вряд ли он сам это сознавал. А всё же факт остаётся фактом: было что-то в его взгляде, что-то там светилось. Нет, не светилось, а появлялось. Сам знаю, что несу чепуху, но если бы вы посмотрели ему в глаза, как это случалось делать мне, вы бы меня поняли. Со Стивом происходило то же, что со мной. Короче, я пытался однажды убить Меченого — он никуда не был годен — и провалился с этим делом. Завёл я его в чащу, — он шёл медленно и неохотно, знал, верно, какая участь его ждет. Я остановился в подходящем местечке, наступил ногой на верёвку и вынул свой большой кольт. А Меченый сел и стал на меня смотреть. Говорю вам, он не просил пощады, — он просто смотрел. И я увидел, как нечто непостижимое появилось — да, да, появилось — в глазах у этого пса. Не то чтобы я в самом деле что-нибудь видел, — должно быть, просто у меня было такое ощущение. И скажу вам напрямик: я спасовал. Это было всё равно, как убить человека — храброго, сознающего свою участь человека, который спокойно смотрит в дуло твоего револьвера и словно хочет сказать: «Ну, кто из нас струсит?» И потом мне всё казалось: вот-вот я уловлю то, что было в его взгляде. Надо бы поскорее спустить курок, а я медлил. Вот, вот оно — прямо передо мной, светится и мелькает в его глазах. А потом было уже поздно. Я струсил. Дрожь пробрала меня с головы до пят, под ложечкой засосало, и тошнота подступила к горлу. Тогда я сел и стал смотреть на Меченого, и он тоже на меня смотрит. Чувствую, ещё немного, и я свихнусь. Хотите знать, что я сделал? Швырнул револьвер и со всех ног помчался в лагерь — такого страху нагнал на меня этот пес. Стив поднял меня на смех. Однако я приметил, что неделю спустя Стив повёл Меченого в лес, как видно, с той же целью, и вернулся назад один, а немного погодя приплёлся домой и Меченый.

Как бы там ни было, а только Меченый не желал работать. Мы заплатили за него сто десять долларов, последние деньги наскребли, а он не желал работать, даже постромки не хотел натянуть. Стив пробовал уговорить Меченого, когда мы первый раз надели на него упряжь, но пёс только задрожал слегка, — тем дело и кончилось. Хоть бы постромки натянул! Нет! Стоит себе как вкопанный и трясётся, точно кусок студня. Стив стегнул его бичом. Он взвизгнул — и ни с места. Стив хлестнул еще раз, посильнее. И Меченый завыл — долго, протяжно, словно волк. Тут уж Стив взбесился и всыпал ему ещё с полдюжины, а я выскочил из палатки и со всех ног бросился к ним.

Я сказал Стиву, что нельзя так грубо обращаться с животными, и мы немного повздорили — первый раз за всю жизнь. Стив швырнул бич на снег и ушёл злой, как чёрт. А я поднял бич и принялся за дело. Меченый задрожал, затрясся весь и припал к земле, прежде даже чем я взмахнул бичом. А когда я огрел его разочек, он взвыл, словно грешная душа в аду, и лёг на снег. Я погнал собак, и они потащили Меченого за собой, а я продолжал лупить его. Он перекатился на спину и волочился по снегу, дрыгая всеми четырьмя лапами и воя так, словно его пропускали через мясорубку. Стив вернулся и давай хохотать надо мной. Пришлось мне попросить у него прощения за свои слова.

Никакими силами нельзя было заставить Меченого работать, но зато я еще сроду не видал более прожорливой свиньи в собачьей шкуре. И в довершение всего это был ловкий вор. Перехитрить его было невозможно. Не раз оставались мы без копчёной грудинки на завтрак, потому что Меченый успевал позавтракать раньше нас. По его вине мы чуть не подохли с голоду в верховьях Стюарта: он ухитрился добраться до наших мясных запасов и чего не смог сожрать сам, прикончила сообща его упряжка. Впрочем, его нельзя было упрекнуть в пристрастии — он крал у всех. Это была беспокойная собака, вечно рыскавшая вокруг да около или спешившая куда-то с деловым видом. Не было ни одного лагеря на пять миль в окружности, который не подвергся бы его набегам. Хуже всего было то, что к нам поступали счета за его трапезы, которые, по справедливости, приходилось оплачивать, ибо таков был закон страны. И нас это прямо-таки разоряло, особенно в первую зиму на Чилкуте, — мы тогда сразу вылетели в трубу, платя за все свиные окорока и копченую грудинку, которых никто из нас не отведал. Драться этот Меченый тоже умел неплохо. Он умел делать всё что угодно, только не работать. Сроду не натянул постромок, но верховодил всей упряжкой. А как он заставлял собак держаться от него на почтительном расстоянии! На это стоило посмотреть — поучительное было зрелище. Он вечно нагонял на них страху, и то одна, то другая собака всегда носила свежие отметины его клыков. Но Меченый был не просто задира. Никакое четвероногое существо не могло внушить ему страха. Я видел, как он один-одинёшенок ринулся на чужую упряжку, без малейшего повода с её стороны, и расшвырял вверх тормашками всех собак. Я, кажется, говорил вам, какой он был обжора? Так вот, как-то раз я поймал его, когда он жрал бич. Да, да, именно так. Начал с самого кончика и, когда я застал его за этим занятием, добрался уже до рукоятки и продолжал её обрабатывать.

Но с виду Меченый был хорош. В конце первой недели мы продали его отряду конной полиции за семьдесят пять долларов. У них были опытные погонщики, и мы думали, что к тому времени, когда Меченый покроет шестьсот миль до Доусона, из него выйдет приличная упряжная собака. Я говорю «мы думали», потому что в то время наше знакомство с Меченым только начиналось. Потом уже у нас не хватало наглости что-нибудь «думать», когда дело касалось этого пса. Через неделю мы проснулись утром от такой неистовой собачьей грызни, какой мне ни разу не приходилось слышать. Это Меченый возвратился домой и наводил порядок в упряжке. Смею вас уверить, что мы позавтракали без особого аппетита, но часа через два снова воспрянули духом, продав Меченого правительственному курьеру, отправлявшемуся в Доусон с депешами. На сей раз пёс пробыл в отлучке всего трое суток и, как водится, отпраздновал своё возвращение хорошей собачьей свалкой.

Переправив наше снаряжение через перевал, мы всю зиму и весну занимались тем, что помогали переправляться всем желающим, и здорово на этом заработали. Кроме того, неплохой доход приносил нам Меченый: мы продавали его не раз и не два, а все двадцать.

Он всегда возвращался к нам, и ни один покупатель не потребовал своих денег. Да нам эти деньги тоже были не нужны, — мы сами рады были хорошо заплатить всякому, кто помог бы нам навсегда сбыть Меченого с рук. Нам нужно было отделаться от него, но ведь даром собаку не отдашь — сразу покажется подозрительным. Впрочем, Меченый был такой красавец, что найти на него покупателя не составляло никакого труда.

— Не обломался ещё, — говорили мы, и нам платили за него, не торгуясь. Иной раз мы продавали его всего за двадцать пять долларов, а однажды выручили целых сто пятьдесят. Так вот, этот самый покупатель возвратил нам нашего пса лично и даже деньги отказался взять обратно. И уж как он нас поносил — страшно вспомнить! Это совсем недорогая плата, сказал он, за удовольствие выложить напрямик всё, что он о нас думает. Да мы и сами понимали, что он прав, и крыть нам было нечем. Но только с того дня, выслушав всё, что говорил этот человек, я навсегда потерял уважение к самому себе.

Когда с рек и озёр сошёл лед, мы погрузили наше снаряжение в лодку на озёре Беннет и поплыли в Доусон. У нас была неплохая упряжка, и мы, разумеется, и её погрузили в лодку. Меченый был тут же, отделаться от него не представлялось никакой возможности. В первый же день он раз десять затевал с собаками драку и сбрасывал в воду всех своих противников по очереди, — в лодке было тесновато, а он не любил, когда его толкают.

— Этой собаке необходим простор, — сказал Стив на следующий день. — Давай-ка высадим его на берег.

Так мы и сделали, причалив ради этого к берегу у Оленьего перевала. Ещё две собаки — очень хорошие собаки — последовали за ним, и мы потеряли целых два дня на их розыски. Так мы этих собак больше и не видели. Но у нас словно гора с плеч свалилась: мы наслаждались покоем и, как тот человек, который отказался взять обратно свои сто пятьдесят долларов, считали, что дёшево отделались. Впервые за несколько месяцев мы со Стивом снова смеялись, насвистывали, пели. Мы были счастливы, беспечны, как мотыльки. Чёрные дни остались позади. Кошмар рассеялся. Меченого больше не было.

Три недели спустя, как-то утром мы со Стивом стояли на берегу реки в Доусоне. Подошла небольшая лодка, только что прибывшая с озера Беннет. Я увидел, что Стив вздрогнул, и услышал, как он произнес нечто не вполне цензурное и притом отнюдь не вполголоса. Смотрю на лодку и вижу: на корме, навострив уши, сидит Меченый. Мы со Стивом немедленно дали тягу, как трусы, как побитые дворняжки, как преступники, скрывающиеся от правосудия. Верно, это последнее пришло в голову и полицейскому сержанту, который видел, как мы улепётывали. Он решил, что в лодке прибыли представители закона и что они охотятся за нами. Не теряя ни минуты на выяснения, сержант погнался за преступниками и в салуне припёр нас к стенке. Произошёл довольно весёлый разговор, так как мы наотрез отказались спуститься к лодке и встретиться с Меченым. В конце концов сержант приставил к нам другого полисмена, а сам пошёл к лодке. Отделавшись наконец от полиции, мы направились к своей хижине. Подошли — видим: Меченый уже поджидает нас, сидя на крылечке. Ну как он узнал, что мы тут живём? В то лето в Доусоне было тысяч сорок жителей. Как же ухитрился он среди всех других хижин разыскать именно нашу? И откуда, черт возьми, мог он знать, что мы вообще находимся в Доусоне? Предоставляю вам решить это самим. Не забудьте только то, что я говорил о его уме. Недаром что-то светилось в его глазах, словно этот пёс был наделен бессмертной душой.

Теперь уж мы потеряли всякую надежду избавиться от Меченого: в Доусоне было слишком много людей, покупавших его в Чилкуте, и молва о нём быстро распространилась повсюду. Раз шесть мы сажали его на пароход, спускавшийся вниз по Юкону, но он просто-напросто сходил на берег на первом же причале и не спеша трусил обратно. Мы не могли ни продать его, ни убить (оба пробовали, да ничего не вышло). Никому не удавалось убить Меченого, он был точно заколдован. Я видел как-то его на главной улице, в самой гуще собачьей свалки. На него налетело штук пятьдесят разъярённых псов, а когда эти псы рассыпались в разные стороны, Меченый стоял на всех четырёх лапах, целый и невредимый, а две собаки из своры валялись на земле без всяких признаков жизни.

Я видел, как Меченый стащил из погреба у майора Динвидди такой тяжеленный кусок оленины, что еле-еле ухитрялся прыгать с ним на шаг впереди краснокожей кухарки, гнавшейся за похитителем с топором в руке. Когда он взобрался на холм (после того как кухарка отказалась от преследования), сам майор Динвидди вышел из дому и разрядил свой винчестер в расстилавшийся перед ним пейзаж. Он дважды заряжал ружьё, расстрелял все патроны — и ни разу не попал в Меченого. А потом прибежал полисмен и арестовал майора за стрельбу из огнестрельного оружия в черте города. Майор Динвидди уплатил положенный штраф, а мы со Стивом уплатили ему за оленину по одному доллару за фунт вместе с костями. Он сам покупал её по такой цене, — мясо в тот год было дорогое.

Я рассказываю только то, что видел собственными глазами. И сейчас расскажу вам ещё кое-что. Я видел, как этот пёс провалился в прорубь. Лёд был толщиной в три с половиной фута, и Меченого, как соломинку, сразу затянуло течением вниз. Ярдов на триста ниже была другая прорубь, из которой брали воду для больницы. Меченый вылез из этой больничной проруби, облизал с себя воду, обкусал сосульки между пальцами, выбрался на берег и задал трепку большому ньюфаундленду, принадлежавшему приисковому комиссару.

Осенью 1898 года, перед тем как стать рекам, Стив и я поднимались на баграх вверх по Юкону, направляясь к реке Стюарт. Собаки были с нами — все, кроме Меченого. Мы решили: хватит кормить его! С ним было столько хлопот, мы столько потратили на него времени, денег, корма… Особенно корма, а ведь этого ничем не окупишь, хоть мы и немало выручили, продавая этого пса на Чилкуте. И вот мы со Стивом привязали Меченого в хижине, а сами погрузили в лодку наше снаряжение. В эту ночь мы сделали привал в устье Индейской реки и вдоволь повеселились, на радостях, что наконец-то избавились от Меченого. Стив был мастер на всякие штуки, а я сидел, завернувшись в одеяло, и помирал со смеху. Вдруг в лагерь ворвался ураган. У нас волосы встали дыбом, когда мы увидели, как Меченый налетал на собак и разносил всю стаю в клочья. Ну как, скажите на милость, как удалось ему освободиться? Гадайте сами — у меня нет никаких соображений на этот счёт. А как он переправился через Клондайк? Вот вам ещё одна загадка. И главное, откуда он мог знать, что мы отправились вверх по Юкону? Ведь мы плыли по воде, значит, нас нельзя было найти по следу. Мы со Стивом сделались прямо-таки суеверными из-за этого пса. К тому же он действовал нам на нервы, и, признаться вам по секрету, мы его немножко побаивались.

Когда мы прибыли к ручью Гендерсона, реки стали, и нам удалось продать Меченого за два мешка муки одной группе, направлявшейся вверх по реке Белой за медью. Так вот, вся эта группа пропала. Сгинула бесследно: никто больше не видел ни людей, ни собак, ни нарт — ничего. Все они словно сквозь землю провалились. Это было одно из самых таинственных происшествий в здешних местах. Стив и я двинулись дальше, вверх по реке Стюарт, а шесть недель спустя Меченый притащился к нам в лагерь. Пёс был похож на скелет, он еле волочил ноги, а всё же добрался до нас. А теперь пусть мне скажут: кто это сообщил ему, что мы отправились вверх по Стюарту? Мы могли направиться в тысячу других мест. Как он узнал? Ну, что вы на это скажете?

Нет, избавиться от Меченого было невозможно. В Мэйо он затеял драку с одной собакой. Её хозяин-индеец бросился на него с топором, промахнулся и убил свою собственную собаку. Вот и толкуйте о разной там магии и колдовстве, которыми отводят в сторону пули! На мой взгляд, куда трудней отвести в сторону топор, в особенности если за его рукоятку уцепился здоровенный индеец. И вот я видел, своими глазами видел, как Меченый это сделал. Тот индеец вовсе не хотел убивать собственную собаку, можете мне поверить.

Я рассказывал вам, как Меченый добрался до наших мясных запасов? Вот тут уж нам прямо конец пришёл. Охота кончилась; кроме этого мяса, у нас ничего не было. Лоси ушли за сотни миль, индейцы со всеми припасами — следом за ними. Прямо хоть ложись и помирай. Приближалась весна. Оставалось только ждать, когда вскроются реки. Мы здорово отощали, прежде чем решились съесть собак, и в первую очередь решено было съесть Меченого. Так что же вы думаете, как поступил этот пёс? Он улизнул. Ну как он мог знать, что было у нас на уме? Мы просиживали ночи напролёт, подстерегая его, но он не вернулся, и мы съели остальных собак, съели всю упряжку.

Теперь послушайте, чем всё это кончилось. Видели вы когда-нибудь, как вскрывается большая река и миллионы тонн льда несутся вниз по течению, теснясь, перемалываясь и наползая друг на друга? И вот, когда река Стюарт с рёвом и грохотом ломала лёд, в самой гуще ледяного месива мы углядели Меченого. Он, должно быть, пытался переправиться через реку где-нибудь выше по течению, и в эту минуту лёд тронулся. Мы со Стивом носились по берегу взад и вперёд, вопя и улюлюкая что было мочи и размахивая шапками. Потом останавливались и душили друг друга в объятиях; мы бесновались от радости, видя, что Меченому пришел конец. У него не было ни единого шанса выбраться оттуда! Как только лёд сошёл, мы сели в челнок и поплыли вниз по течению до Юкона и вниз по Юкону до Доусона, остановившись всего лишь раз — в посёлке у ручья Гендерсона, чтобы немного подкормиться. А когда в Доусоне мы причалили к берегу, на пристани, навострив уши и приветливо помахивая хвостом, сидел Меченый и скалил зубы, словно говорил нам: «Добро пожаловать!» Ну как он выбрался? И откуда мог узнать, когда мы приплываем в Доусон? А ведь встретил нас на пристани минута в минуту!

Чем больше я думаю об этом Меченом, тем бесповоротнее прихожу к убеждению, что есть такие вещи на свете, которые не по плечу науке. Никакая наука не в силах объяснить Меченого. Это совсем особое физическое явление, или даже мистическое, или еще что-нибудь в этом роде, и, насколько я понимаю, с прибавлением солидной доли теософии. Клондайк — хорошая страна. Я мог бы и сейчас жить там и стать миллионером, если б не этот пёс. Он действовал мне на нервы. Я терпел эту собаку целых два года, а потом, как видно, силы мои истощились. Летом 1899 года мне пришлось выйти из игры. Я ничего не сказал Стиву. Я просто удрал, оставив ему записку и приложив к ней пакетик «Смерть крысам», с объяснением, что с этим надо делать. Я совсем отощал из-за этого Меченого и стал таким нервным, что вскакивал и оглядывался по сторонам, когда кругом не было ни души. И просто удивительно, как быстро я пришёл в себя, стоило мне только избавиться от этого пса. Двадцать фунтов прибавил, прежде чем попал в Сан-Франциско, а когда сел на паром, чтобы добраться до Окленда, то уже настолько оправился, что даже моя жена тщетно старалась найти во мне хоть какую-нибудь перемену.

Как-то раз я получил письмо от Стива, и в этом письме сквозило некоторое раздражение: Стив принял довольно близко к сердцу то, что я оставил его с Меченым. Между прочим, он писал, что использовал «Смерть крысам» согласно инструкции, но ничего путного из этого не вышло.

Прошёл год. Я опять вернулся в свою контору и преуспевал как нельзя лучше, даже раздобрел слегка. И вот тут-то и объявился Стив. Он не зашёл повидаться со мной. Я прочёл его имя в списке пассажиров, прибывших с пароходом, и был удивлён, почему он не показывается. Но долго удивляться мне не пришлось. Как-то утром я вышел из дому и увидел Меченого: он был привязан к столбу калитки и держал молочника на почтительном расстоянии от себя. В то же утро я узнал, что Стив уехал на Север в Сиэтл. С тех пор я уже не прибавлял в весе. Моя жена заставила меня купить Меченому ошейник с номерком, и не прошло и часа, как он выразил ей свою признательность, придушив её любимую персидскую кошку. Никакие силы теперь не освободят меня больше от Меченого. Этот пёс будет со мной до самой моей смерти, ибо он-то никогда не издохнет. С тех пор как он объявился, у меня испортился аппетит, и жена говорит, что я чахну на глазах. Прошлой ночью Меченый забрался в курятник к мистеру Харвею (Харвей — это мой сосед) и задушил у него девятнадцать самых породистых кур. Мне придётся заплатить за них. Другие наши соседи поссорились с моей женой и съехали с квартиры: причиной ссоры был Меченый. Вот почему я разочаровался в Стивене Маккэе. Никак не думал, что он окажется таким подлецом.

Справочное бюро

Кто такой мэлмут?

«Мэлмут» — маламут. Так называется порода крупных и сильных лаек, используемых на Аляске в качестве ездовых собак. В упряжке маламуты демонстрируют отменную резвость и выносливость. Порода получила своё название в честь одного из племён североамериканских индейцев — малемутов.

Что за порода канадская лайка? Чем она от обычной лайки отличается?

Канадскими лайками называют эскимосских ездовых собак, выносливых и неприхотливых. Летом они самостоятельно добывают себе пропитание, охотясь в тундре на леммингов и разоряя птичьи гнёзда. Этим собакам необходимы простор и постоянное движение. Они с трудом выносят жизнь в городских квартирах.

Неужели собака может воровать у хозяина?

По-видимому, у Меченого было трудное детство. Ещё будучи щенком он постоянно недоедал и испытывал чувство голода. Подобное ощущение сохранилось у пса на всю жизнь. Помимо своей воли он утаскивал и съедал всё, что «плохо лежит» и можно употребить в пищу. Похожее иногда случается и с людьми. Перенеся «голодный стресс», организм включает рефлекс самосохранения, который постоянно срабатывает, хотя условия существования изменились.

Что видел рассказчик в глазах Меченого?

Многие собаки весьма сообразительны. Из текста повествования становится понятно, что сам рассказчик был очень эмоциональным и впечатлительным человеком. Глядя в собачьи глаза, он многое «додумывал» за Меченого и сам себя убеждал в том, что пёс «разговаривал» с ним взглядом.

Почему у собаки были «говорящие глаза»?

Меченого не раз наказывали за всевозможные проделки. Рассказчик невольно ощущал вину перед собакой за свою жестокость. Это чувство его постоянно беспокоило. Он заглядывал в глаза Меченого и видел то, что сам хотел видеть: укор за наказание, непокорность и т. п. Ограниченный круг общения (лишь компаньон Стив постоянно был рядом) вызывал у рассказчика желание хотя бы мысленно «поговорить» с собакой. Отсюда у него и зародилась уверенность в том, что у Меченого «говорящие» глаза.

У оленя красивые глаза?

У оленей глаза крупные и «глубокие» (выразительные). Рассказчик, которому не раз приходилось ради собственного выживания лишать их жизни, называет взгляд животных «тоскливым» вовсе не случайно. Ему было жалко убивать оленей, и он постоянно «видел» в их глазах тоску. А ведь тосковал он и сам…

Что такое кольт?

«Кольт» — марка револьвера, сконструированного в 1835 году американским инженером Сэмюэлем Кольтом. В последующем С. Кольт создал одноимённую фирму по производству стрелкового оружия. Кольты широко использовались на Диком Западе. Их часто можно увидеть в художественных фильмах про ковбоев, гангстеров, орудующих в больших городах.

Почему Меченый отказывался работать?

Был ли Меченый настолько ленив или упрям, что категорически отказывался ходить в упряжке? Думаю, дело совсем в другом. Ездовых собак не сразу ставят в упряжку, а приучают постепенно, ставя их вместе с опытными псами. Возможно, когда первый хозяин попытался сделать из Меченого ездового пса, между ними произошёл крупный конфликт. Меченый за непослушание был строго наказан, и с той поры в нём укрепилась категоричная неприязнь к упряжке.

Что такое упряжь, постромки, бич?

Упряжь ездовой собаки состоит из кожаных ремней, которые обхватывают грудь, брюхо и спину. К упряжи крепятся кожаные постромки, с помощью которых собака тянет нарты — лёгкие сани с деревянными полозьями. Собачьи упряжки по сей день используют для перевозки грузов. Особенно популярны ездовые собаки на Аляске, где проводятся спортивные соревнования упряжек. В последние годы в этих соревнованиях принимают участие и российские команды. Бич — плетёный кожаный кнут, утончающийся к концу. С помощью бича погонщик подгоняет ездовых собак и наказывает непослушных.

Почему собаки дерутся?

Хотя собаки, составляющие ездовую упряжку хорошо знакомы друг с другом, между ними часто возникают конфликты. Как говорят погонщики, собаки «грызутся». Почему же это происходит? Чаще всего «разборки» начинаются во время кормёжки, когда наиболее сильные псы пытаются вырвать лишний кусок у своего соседа. Затаив обиду, обкраденный пёс при случае обязательно отомстит. Когда в упряжке появляется новая собака, её вхождение в «коллектив» сопровождается стычками с лидерами упряжки.

Почему Меченый верховодил, хотя не работал?

По своему характеру и физическим возможностям Меченый был прирождённый лидер. Он не терпел над собой ничьей власти и постоянно демонстрировал своё лидерство, устраивая собакам из своей и чужих упряжек показательные «трёпки».

Что такое собачья свалка?

Собачья свалка — массовая драка псов, когда стычку затевает один, а затем все «грызутся» без разбора, забыв о виновнике конфликта. Меченый, по-видимому, был отменным «провокатором» собачьих свалок. Вот так он «самоутверждался» и получал от яростных схваток определённое удовольствие.

Любят ли собаки плавать?

Не все собаки любят воду и с удовольствием плавают. Всегда готовы поплавать лабрадоры, спаниели, ньюфаундленды, дратхаары, курухаары, сеттеры, многие овчарки и лайки. С опаской к воде относятся борзые, без особого желания отправляются в воду и гончие.

Кто такие дворняжки?

Дворняжками (дворнягами) принято называть беспородных собак, живущих при дворе и сторожащих имущество хозяина. Чаще всего имеются в виду различные помеси, возникающие при контактах собак, относящихся к различным породам (например, помесь между лайкой и эрдельтерьером; гончей и лабрадором…). Появляющихся на свет гибридов и называют дворнягами.

А как Меченый нашёл хижину хозяев в Доусоне?

Меченый нашёл хижину своих хозяев конечно же по запаху. Ведь они порядком наследили на городских улицах, оставив всюду пахучие метки. Запах своих хозяев Меченый прекрасно помнил, и для него не составляло труда отыскать хижину, где они жили.

Неужели такое возможно, чтобы в такой драке пёс не получил ни одного ранения? И остался целым и невредимым?

Возможно ли то, что так ярко описал автор? Очень даже возможно. Когда на Меченого налетела целая свора разъярённых собак, у него было больше шансов уцелеть в свалке, чем при схватке одновременно с тремя или четырьмя псами. Собаки мешали друг другу и вместо Меченого выплёскивали всю свою ярость на ближайшего лохматого бойца. Вскоре виновник собачьей свалки просто оказался под кучей тел и в безопасности от клыков. Две собаки, оказавшиеся бездыханными после свалки, могли погибнуть вовсе не от зубов Меченого. Их в полной неразберихе скорее всего загрызли псы-соседи по упряжке.

Что за порода ньюфаундленд?

Ньюфаундленд — крупная и сильная собака, которая была очень популярна у рыбаков Канады. С её помощью вытаскивали из воды на берег тяжёлые сети. Ньюфаундленд — собака-водолаз. Она готова с радостью вынести на берег всё, что плавает в воде. Эти огромные собаки ласковы и послушны.

Что такое «поднимались на баграх»?

«Подниматься на баграх» — идти на лодке вверх по течению, используя вместо вёсел багры — длинные шесты с острым железным наконечником. Два человека в лодке, каждый со своего борта, стоя и воткнув багор в дно реки, толкают лодку вперёд против сильного течения. Подобный «подъём» по реке требует силы и выносливости.

Как собаки идут по следу? Они обладают очень хорошим обонянием?

У собак отлично развито обоняние. Отыскивая дичь или своего хозяина, они ориентируются по пахучим меткам, которые сохраняют следы птиц, зверей и человека. Для гончих характерно так называемое нижнее чутьё. Зайца или лисицу они преследуют, буквально уткнув нос в след. Подобным способом отыскивают затаившуюся в траве или под болотной кочкой пернатую дичь легавые и спаниели. У лаек хорошо развито верхнее чутьё. По запаху, исходящему от белки или куницы и распространяющемся в воздухе, они находят этих зверьков, прячущихся в кронах елей и сосен. Отлично владеют лайки и нижним чутьём, когда преследуют по следам лося, оленя или кабанов.

А когда весной вскрывается река? При каких обстоятельствах лёд трогается?

Ледоходу на реках предшествует таяние снегов на окрестностных полях и склонах оврагов. Весенние ручейки наполняют ложе оврага, и бурлящий поток устремляется к реке, наполняя её день за днём талой водой. Крепкий и толстый лёд под напором всё прибывающей и прибывающей воды начинает вспучиваться. Наконец наступает тот день и час, когда ледяной свод, не выдержав колоссального давления толщи воды, с оглушительным треском раскалывается тут и там, образуя большие и малые льдины. Течение подхватывает эти остатки ледяного панциря и уносит вниз. Река тронулась! На реке начинается неповторимое зрелище — ледоход.

Почему собаки воюют с кошками?

Собаки и кошки не всегда проявляют взаимную неприязнь. Если котёнок и щенок познакомились друг с другом в раннем возрасте и выросли вместе, между ними часто возникает дружба. Подобное происходит и в тех случаях, когда кошка выкармливает щенков или собака — котят. При отсутствии таких контактов собаки и кошки постоянно вступают в конфликты, охраняя свою территорию. Ведь они — хищники, и этим всё сказано.

Что за порода — персидская кошка?

Своим происхождением персидская порода кошек связана с территорией современного Ирана. В древности это государство называлось Персией. В Европу персидские кошки были завезены в XVII веке, а в Северную Америку — в XIX. Кошки-персы приземисты, с крупной и круглой головой. Нос у них короткий и широкий, а уши маленькие и низко посаженные. Большие и выразительные глаза расставлены очень широко.

Рассказ укротителя леопардов

Глаза его неизменно хранили мечтательное отсутствующее выражение, и это, в связи с печальным, мягким, как у девушки, голосом, говорило о какой-то глубокой и безысходной меланхолии. Он был укротителем леопардов, но по его внешнему виду никак нельзя было этого предположить. Повсюду, где бы он ни проживал, его профессиональная обязанность заключалась в том, что в присутствии многочисленной публики он входил в клетку с леопардами и щекотал нервы этой публике путём разнообразных опасных фокусов с хищными зверями, причем вознаграждение, получаемое им от директора, всегда было пропорционально страху, испытываемому зрителями.

Как я уже заметил, он нисколько не походил на укротителя. Это был узкогрудый и узкоплечий человек довольно анемичного вида, который, казалось, всегда был подавлен не столько безысходным горем, сколько мягкой и сладостной печалью, тяжесть которой он тоже нёс мягко и нежно.

В течение целого часа я пытался выудить у него какой-нибудь интересный рассказ, но в конце концов пришёл к заключению, что он абсолютно лишён фантазии. Если верить ему, то ничего романтичного, рискованного, отважного и страшного не было в его профессии. Ничего, кроме серого однообразия и беспредельной скуки.

Львы? О да! С ними ему тоже приходилось иметь дело. Это чепуха! Самое главное — быть всегда трезвым. Любой человек с обыкновенной палочкой в руках может укротить льва. Он лично однажды в полчаса укротил льва. Надо уметь вовремя ударить его по носу и, когда лев опускает голову, умело отставить ногу. Когда же лев нацеливается на ногу, надо быстро отвести её назад и снова ударить его по носу. Вот и всё!

С тем же мечтательным выражением в глазах и говоря мягким голосом, он показал мне свои рубцы и шрамы. У него было много ран; одну он получил совсем недавно. Разъярившаяся тигрица ударила его лапой по плечу и разодрала мясо до самой кости. Я увидел аккуратно заштопанное место на пиджаке, куда пришёлся отчаянный удар. Правая рука от пальцев до локтя так пострадала от когтей и клыков, что казалось, будто она побывала в молотилке.

— Но всё это пустяки, — сказал он мне. — Вот только старые раны надоедают в дождливую погоду. С ними приходится возиться…

Вдруг его лицо прояснилось, точно он вспомнил что-то очень интересное, и я сразу понял, что ему так же хочется рассказать какую-то историю, как мне послушать.

— Я думаю, вам уже не раз приходилось слышать рассказы об укротителе львов, которого ненавидел какой-нибудь враг его?

Он помолчал и с задумчивым видом поглядел на больного льва, лежавшего в клетке напротив.

— У него зубы болят, — пояснил он мне. — Ну, так вот, слушайте! Самый шикарный номер одного укротителя заключался в том, что он вкладывал голову в пасть льва. Человек, ненавидевший его, терпеливо посещал каждое представление в надежде, что рано или поздно лев загрызёт укротителя. Человек этот следовал за цирком по всей стране. Годы шли; он старел, старел укротитель львов, старел и лев. И, наконец, в один прекрасный день враг дождался своего: он увидел, как лев сомкнул челюсти так, что не потребовалось помощи врача, — чистая была работа!

Рассказчик поглядел на свои ногти с таким видом, который можно было бы назвать критическим, если бы в нём не сквозило столько безысходной печали.

— Да, — вдруг заговорил он, — вот это я называю терпением, и это вполне в моём духе. Но это не было в духе одного парня, которого я тоже в своё время знавал. Это был маленький, худенький французик, который занимался жонглёрством и шпагоглотанием.

Он называл себя де Биллем, и у него была прелестная жёнка. Она работала на трапеции и всего лучше проделывала номер, который заключался в том, что она падала с трапеции под самой крышей в сетку, причём во время падения успевала несколько раз перекувыркнуться в воздухе. Здорово она делала это!

Де Вилль был вспыльчив и быстр на руку; рука его по быстроте не уступала лапе тигра. Однажды один из наших наездников назвал его пожирателем лягушек, а может быть, и как-нибудь похуже. Тогда де Вилль загнал обидчика в угол, к деревянной доске, в которую жонглёр обычно втыкал свои бесчисленные ножи, и стал бросать ножи вокруг него так быстро, что несчастный не успел опомниться, как, в присутствии публики, был пригвождён к доске массой ножей; они не впились в тело, но пришпилили к доске одежду, а в некоторых местах задели и кожу.

Клоунам долго пришлось выдёргивать ножи, чтобы освободить несчастного. Об этом стало известно всем нашим, и никто больше не осмеливался задевать де Билля или приставать к его жене. А надо вам сказать, что была она довольно легкомысленная штучка, и если бы не страх перед де Биллем…

Но у нас работал один паренёк, по фамилии Уэллос; этот ничего на свете не боялся. Он был укротителем львов и тоже проделывал трюк с головой в пасти льва. Он мог бы проделывать это с любым львом, но предпочитал Августа, старого, очень добродушного льва, на которого всегда можно было положиться.

Как я сказал вам, Уэллос — мы все звали его Король Уэллос — не боялся ничего на свете: ни мёртвых, ни живых! Это был отчаянный парень. В своё время он действительно был «королём». Однажды он напился вдребезги пьян, и многие не побоялись заключить пари, что он всё-таки положит свою голову в пасть Августу и даже не пустит в ход хлыста. Так оно и было. Мадам де Вилль…

Позади нас раздались крики и шум; мой приятель неторопливо оглянулся. За нами стояла клетка, разделённая пополам. В одной половине находилась обезьяна, которая всё время кривлялась и прыгала у прутьев решётки, и вдруг просунула лапу в соседнее отделение, где проживал огромный серый волк. Тот мгновенно схватил её.

Лапа вытягивалась всё больше и больше, словно она была резиновая, и товарищи несчастной обезьяны подняли неимоверный визг. Вокруг не оказалось ни одного служителя, так что укротителю леопардов пришлось встать, сделать шага два вперед и ударить волка по носу легонькой палочкой — укротитель никогда не расставался с ней. Затем он с печальной, извиняющейся улыбкой вернулся на место и продолжал так, как будто никакого перерыва не было.

— …смотрела на Уэллоса, а Уэллос смотрел на неё, а де Вилль весьма мрачно смотрел на обоих. Мы предостерегали Уэллоса, но всё было напрасно. Он смеялся над нами, смеялся и над де Биллем, которого как-то даже сунул головой в кадку с клейстером. Видно было по всему, что ищет ссоры с ним. От клейстера у де Билля был страшно забавный вид. Я долго возился с ним, помогая ему отмыться и отчиститься. Он был холоден и ничем не грозил Уэллосу. Но я заметил злобный огонёк в его глазах и вспомнил, что точно такой же огонёк я часто видел в глазах хищных зверей. Я счёл своим долгом сказать Уэллосу последнее предупреждение. Он рассмеялся, но всё-таки стал с тех пор меньше глядеть в сторону мадам де Вилль.

Так прошло несколько месяцев. Ничего не случилось, и я уже начал было питать надежду, что и впредь ничего не случится. Мы тем временем двигались всё дальше на запад и остановились, наконец, в Сан-Франциско. Всё, что я сейчас вам расскажу, произошло во время дневного представления, когда цирк был переполнен женщинами и детьми. Мне понадобился Рыжий Денни, главный конюх, который взял у меня карманный нож и не отдал.

Проходя мимо одной из уборных, я заглянул в неё через дырку в парусине, чтобы узнать, нет ли там моего Денни. Его не было, но как раз против моего глаза сидел Король Уэллос, в трико, ожидая своего номера в клетке со львами. Он с любопытством следил за ссорой двух акробатов. Все остальные, находившиеся в уборной, тоже следили за ссорой — все, за исключением де Билля, с нескрываемой ненавистью и пристально смотревшего на Уэллоса, который был слишком увлечён ссорой, чтоб обращать внимание на де Билля.

Но я всё видел через дырочку в парусине. Де Вилль вынул из кармана носовой платок, сделал вид, будто бы вытирает им пот с лица (день действительно был очень жаркий), и в это же время обошёл Уэллоса сзади. Он только взмахнул платком — и пошёл к двери, где остановился и бросил быстрый взгляд назад. Этот взгляд потряс меня: вместе с ненавистью я прочёл в нем торжество.

«Де Вилль задумал что-то недоброе, — сказал я себе, — за ним надо последить». И я с облегчением вздохнул, когда увидел, что де Вилль вышел из помещения цирка и вскочил в вагон электрического трамвая, который должен был доставить его в город. Через несколько минут я вышел на арену цирка, где наконец нашёл Денни. Наступила очередь Уэллоса с его опасным номером в клетке льва — номером, который всегда производил сильное впечатление на публику. Уэллос почему-то был в очень плохом настроении и так разъярил своих львов, что те подняли отчаянный рев, — за исключением, конечно, Августа, который был слишком стар, жирен и ленив, чтобы раздражаться из-за чего-либо.

Под конец Уэллос ударом бича поставил старого льва на колени, и тот со своим обычным равнодушным видом раскрыл огромную пасть, в которую укротитель всунул свою голову. Вдруг челюсти Августа сомкнулись, издав странный звук, — и все было кончено…

Прежняя нежная и грустная улыбка появилась на лице укротителя леопардов, а глаза снова приняли отсутствующее выражение.

— Вот так и погиб Король Уэллос! — сказал он низким печальным тоном. — Когда всеобщее возбуждение немного улеглось, я воспользовался первой подходящей минутой, нагнулся над покойником и понюхал его голову… и чихнул.

— Так это… был… — спросил я, задыхаясь от волнения.

— Это был нюхательный табак! — ответил он. — Де Вилль посыпал табаком голову Уэллоса, когда проходил мимо него. У старого Августа никаких злых намерений не было. Он просто чихнул.

Справочное бюро

Кто такие леопарды? Опасны ли они?

Леопард — крупная дикая кошка. Однако по размерам он значительно уступает тигру и льву. Так, например, крупные самцы-леопарды весят около 90 кг, а в среднем масса тела у леопардов не превышает 60 кг. Самки и того мельче — 30–40 кг. Несмотря на относительно небольшие размеры, леопард способен охотиться на крупных антилоп, оленей и даже молодых жирафов. Свою добычу этот хищник обязательно затаскивает на дерево и прячет в ветвях. Существует три подвида леопарда, населяющих Африку и Азию. (На территории России обитает дальневосточный леопард.)

Неужели один удар лапой тигра приводит к таким последствиям для человека?

Лев — одна из самых крупных в мире диких кошек. Длина тела крупных самцов достигает 2,4 м, а масса — до 280 кг. Львицы имеют более мелкие размеры. Можно себе представить, к каким последствиям приводит удар львиной лапы, вооружённой крепкими и острыми когтями. Дрессировкой львов занимаются терпеливые и смелые люди, хорошо знающие повадки этих хищников. В России получила широкую известность цирковая династия дрессировщиков Запашных, работающих с тиграми и львами.

Часто ли у львов болят зубы?

Случается, что и крупным хищникам, таким как тигр и лев, требуется помощь стоматолога. С возрастом зубы у зверей приходят в негодность, воспаляются и болят дёсны. Чаще всего это наблюдается у старых хищников. Здесь речь конечно же идёт о зверях, живущих в зоопарках или цирках. Насколько часто болят зубы у диких львов, вряд ли кому известно.

А львы живут столько же лет, сколько люди?

О продолжительности жизни львов можно судить по сведениям, которые накоплены в зоопарках. Так, например, в Англии лев прожил до 15 лет, в Голландии — до 13, в Германии — до 16. Средний показатель — около 14 лет. Относительно продолжительности жизни львов в дикой природе сведения расходятся. Так, по данным Гирского национального парка (Индия), где обитают азиатские львы, продолжительность жизни львиц составляет 12 лет. Для африканских львов, живущих в Национальных парках Кении, её оценивают в 11 лет.

Зачем обезьяна дразнила волка? Волки выступают в цирках?

Обезьяны чрезвычайно подвижны, легко возбудимы и часто непредсказуемы в своих действиях. Зачем цирковая обезьяна просунула свою лапу в клетку с волком, объяснить невозможно. Может быть, ей стало скучно, и она решила поиграть с серым хищником. Во всяком случае, волк был ей хорошо знаком, иначе бы обезьяна поостереглась чужака. Волки на цирковой арене — явление достаточно редкое. Во всяком случае, нам не приходилось наблюдать за выступлениями дрессированных волков. Трудно представить, какой номер могли исполнять эти хищники.

Неужели в глазах диких зверей горит какой-то особый огонёк?

Никакого особого «огонька» в глазах зверей не существует. Речь может идти лишь о тапетуме («зеркальце») — блестящем слое клеток, расположенном за сетчаткой. Эти клетки отражают световые лучи, повышая чувствительность сетчатки при слабой освещённости. Тапетум развит у многих зверей, в том числе и хищников (кошки, волки), обеспечивая «свечение» глаз в полной темноте. Светятся глаза у некоторых копытных (олени, косули) и приматов (долгопяты, руконожки). Следует заметить, что в качестве атавизма (т. е. проявление признака, свойственного предкам) тапетум может развиваться и у человека. Люди со светящимися в темноте глазами встречаются очень редко.

Часто ли львы выступают в цирке?

Львов чаще других хищников используют в цирковых представлениях. Связано это с тем, что львы хорошо размножаются в неволе и получить львят из зоопарков не столь сложно. Дрессировщики работают с молодыми львами несколько лет, прежде чем удаётся создать цирковую программу, содержащую эффектные номера с участием четвероногих артистов. Одним из номеров, неизменно вызывающим восторг у зрителей, является вкладывание головы дрессировщика в открытую пасть льва. Номер сам по себе достаточно рискованный. Однако дрессировщики достигают полного «взаимопонимания» со своим подопечным и всегда уверены в успехе.

Content

Джек Лондон
Любовь к жизни (рассказы). С вопросами и ответами для почемучек

Любовь к жизни

Справочное бюро

Почему вода в реке была молочно-белой?

Почему вода в реке была холодная как лёд?

Какие глаза у оленей?

Что это за путь Полярного круга?

Почему в этой местности ничего не росло?

Почему на болоте рос мох?

Что за дерево пихта?

Что такое быстрина в реке?

Что это за бледные болотные ягоды?

Почему стемнело только к полуночи и ненадолго? Разве там нет ночи?

Что значит большой олень? Сколько весит олень?

Почему олень не испугался человека?

Почему куропатки белые? Почему крылья куропаток шелестели? Крик куропаток «кр, кр, кр» — от него пошло название?

Олени живут стадами?

Почему лиса чёрно-бурая? Она только цветом отличается от рыжей?

Как рыбка (пескарь) оказалась в луже?

Что такое камыш? Съедобен ли он?

Что за рыба пескарь?

Чем кормятся волки на севере?

Бурый медведь в Канаде отличается от нашего?

Почему волки воют?

Почему автор считает, что олени не сопротивляются волкам? Как олень может сопротивляться волчьей стае?

Почему оленята мычат? Они мычат так же, как коровы?

Что, уши у волков должны торчать вверх? Как у собак? У волка уши опустились, потому что он болел?

Что такое китобойное судно?

Почему волк поджал хвост? Что это значило?

Что такое бабье лето?

Почему карканье ворона считается таким страшным?

Волк был простужен, поэтому он кашлял и чихал?

Почему язык волка царапал и напоминал наждачную бумагу?

Сколько дней человек может не есть? Почему?

Где растут апельсиновые деревья? Как они выглядят? Почему они у нас не растут?

Бурый волк

Справочное бюро

Что такое роса?

Что такое миндаль?

Как выглядят восковые колокольчики? Что это за растение?

Что такое заросли мансаниты?

Какой породы был Волк?

Чем волк по окрасу отличается от собаки? Что, волки никогда не бывают коричневыми?

Сколько может пробежать собака (или волк)?

Когда собака лает? Волки не умеют лаять? Почему он не лаял?

Неужели кролики живут в дикой природе?

Как выглядят аляскинские собаки? В чём их особенность?

Кленовый сироп делают из клёна?

Неужели полевые жаворонки поют нежно?

Что это были за огромные жёлтые бабочки?

Что такое чаща?

Что такое ущелье?

Сосны растут в горах?

Как по подошвам на лапе пса Миллер определил, что тот не ходил в упряжке?

Почему пёс залаял?

Как собаки выражают обычно радость — хвостом?

Чем Клондайк так «ужасен»?

Где никогда не бывает снега? Почему?

Почему собака — это клад? Когда человек приручил собаку и для чего?

Как человек может вырастить и выкормить щенка без матери?

Что, в этом случае пёс считает хозяина своей матерью?

Может ли собака выбрать свою судьбу? Или полностью зависит от хозяина?

Как это «сколачивать» упряжку? Это значит быть вожаком упряжки?

Зачем Волк лизал руки хозяевам? Что значит такое поведение собаки?

Что хотел сделать Волк? Почему он не стал выть? Что он хотел выразить?

Как мох растёт на камне?

Почему ручей журчит? Что мы слышим?

Волк бежал или скакал?

Сказание о Кише

Справочное бюро

Что такое иглу?

Большой полярный медведь очень опасен для человека? Сколько он весит и каков его размер?

На кого можно охотиться у Полярного круга?

Сколько медвежат приносит белая медведица? Они рождаются зимой?

Чем медведица опаснее медведя?

Как живут медведи? Семьями?

Как собаки помогают людям в охоте? Чем они занимаются в охоте на медведя?

Как строят иглу? Какие ещё дома на Севере?

Почему такой большой медведь испугался мальчика-подростка без ружья? Почему не пошёл в наступление?

Что едят такие большие медведи?

Неужели белые медведи могут бегать и прыгать?

Почему медведь петлял и кружил? Он, как заяц, путал следы от охотника?

Что такое китовый ус? Зачем киту усы?

Правда ли, что эскимосы так охотились на медведей?

Плешивый

Справочное бюро

Какой гризли живёт на Юконе? Почему он плешивый?

Что за чёрный малорослый медведь?

Почему медведь не испугался человека?

Неужели медведь-гризли так быстро бегает?

Что, там чёрная смородина в лесу растёт? Как дикий кустарник?

А по-настоящему медведи дерутся друг с другом?

Меченый

Справочное бюро

Кто такой мэлмут?

Что за порода канадская лайка? Чем она от обычной лайки отличается?

Неужели собака может воровать у хозяина?

Что видел рассказчик в глазах Меченого?

Почему у собаки были «говорящие глаза»?

У оленя красивые глаза?

Что такое кольт?

Почему Меченый отказывался работать?

Что такое упряжь, постромки, бич?

Почему собаки дерутся?

Почему Меченый верховодил, хотя не работал?

Что такое собачья свалка?

Любят ли собаки плавать?

Кто такие дворняжки?

А как Меченый нашёл хижину хозяев в Доусоне?

Неужели такое возможно, чтобы в такой драке пёс не получил ни одного ранения? И остался целым и невредимым?

Что за порода ньюфаундленд?

Что такое «поднимались на баграх»?

Как собаки идут по следу? Они обладают очень хорошим обонянием?

А когда весной вскрывается река? При каких обстоятельствах лёд трогается?

Почему собаки воюют с кошками?

Что за порода — персидская кошка?

Рассказ укротителя леопардов

Справочное бюро

Кто такие леопарды? Опасны ли они?

Неужели один удар лапой тигра приводит к таким последствиям для человека?

Часто ли у львов болят зубы?

А львы живут столько же лет, сколько люди?

Зачем обезьяна дразнила волка? Волки выступают в цирках?

Неужели в глазах диких зверей горит какой-то особый огонёк?

Часто ли львы выступают в цирке?