Вероника Батхен

ЛИРИЧЕСКАЯ ПАЛИТРА

Если некуда летать,

Полетай в Антверпен…

Тикки Шельен

Он поскользнулся на мокром льду. Взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, пошатнулся, но не упал. Вдохнул глубоко, унимая забившееся сердце, выругался сквозь зубы и побрел дальше по гадким, болезненно серым лужам. Какая разница — синяком больше, синяком меньше — все равно он сегодня умрет. Сейчас до метро, потом дождаться автобуса, и дома, за батареей — заветные таблетки. Еще месяц назад, предчувствуя ЕЕ предательство, он стащил их из бабушкиной аптечки, заехав якобы за деньгами. Скорей бы забыть навсегда этот ужас, этот позор!

…С самого утра, опаздывая в ненавистную школу, он готовился к неприятностям. Мерзкий должок с прошлой субботы, физкультура, с которой нельзя сбежать, математика — когда же сдохнет старая стерва училка, и ОНА… Новенькая из Питера.

Рыжеволосая, с кудрями до талии, дерзкоглазая — все парни краснели от ее взгляда — «особого», чуть исподлобья, колючего и веселого одновременно. А как она шла по коридору, удерживая сумку на одном плече, перебирая стройными ножками, покачивая попкой, обтянутой ярко-синими джинсами — один из параллельного класса, попробовав ущипнуть это чудо, битый час очухивался от удара по яйцам, зато потом гордился, что едва не вывихнул палец об этот зад. Вокруг нее, на зависть прочим девчонкам, постоянно крутились самые крутые пацаны. Водили на дискотеки, в «Макдональдс», приглашали на все вечеринки. А она вертела ими, как хотела, то приближая к себе очередного счастливчика, то отпинывая обратно в восхищенную толпу. До сих пор ни один не мог похвастать, что спал с ней. Он тоже таскался с тусовкой, глотал горькое пиво — как все, смотрел на нее, не надеясь даже — и упустил!!! Как последний придурок, как полный дебил упустил! Когда на очередной вечеринке «без предков» она села с ним рядом, он сначала молчал как рыба об лед, дурея от случайных прикосновений, а потом напился от счастья. По полной программе с битьем посуды и заблеванными коврами. С того вечера он боялся поднять на нее глаза, а она перестала его замечать.

…Он влетел в кабинет, забыв постучаться, запыхавшийся, потный — и замер на пороге под яростным взглядом училки. Старая стерва умела парой фраз опустить ниже плинтуса, ее — единственную — боялись и уважали в классе. С шестого по десятый она вела у них математику — и легче было назвать директрису дурой в глаза, чем не решить пример у доски. — Ну, что у вас на этот раз случилось, молодой человек? Старушку через улицу переводили? Собачка любимая заболела? Или с похмелья будильника не услышали? Класс замер, в ожидании маленького спектакля. Тридцать пар глаз следили за каждым его движением, тридцать голов повернулись как по команде, тридцать ртов наполнились смехом — сейчас… Он кусал губы, мучительно подбирая слова. Иногда — очень редко — старая стерва, насладившись беспомощностью мишени, не продолжала пыток. Вдруг пронесет? — Решили играть в партизана? У вас это отлично получается, особенно на последних уроках. Стоит вызвать к доске — настоящий пионер-герой. — она обратилась к классу — Господа, в наших рядах появился чемпион по игре в молчанку — поприветствуем его! Класс взорвался аплодисментами, хохотом, свистом! Кто-то держался за живот, кто-то показывал на него пальцем… И ОНА — запрокинув голову, показывая нежную шею и ямки над ключицами, она смеялась и хлопала в ладоши. Смеялась над ним и хлопала в ладоши! У него задрожали колени, стало трудно дышать, защипало в глазах. На мгновение от стыда помутилось сознание, а очнувшись, он понял, что плачет! Перед всеми!!! — Ах, как неудобно! Такой большой мальчик — и ревет! Наверное обиделся. Барышни, у кого есть платочек — утереть ребеночку слезки? Сквозь пелену слез он увидел, как ОНА, все еще улыбаясь, поднимается из-за парты… Предательница! Сука! Все суки! Училка что-то еще трындела. Он вырыгнул в морщинистое лицо «старая стерва» и рванулся прочь. Скатился со ступенек на школьный двор, разбив в падении локоть, стер горстью снега остатки слез с лица. Швырнул портфелем в окна — не попал — и побежал куда глаза глядят. Остановился от визга тормозов — выруливавший из какого-то закоулка «Жигуль» чуть не сбил его с ног. Водитель, высунувшись в окошко, послал его на три буквы и двинул дальше. Он подобрал с асфальта отсыревший бычок, нашарил в кармане спички, с трудом прикурил, закашлялся. И понял — сегодня следует умереть.

Дул мерзкий промозглый ветер, жирные тучи цвета немытых ног повисли над тусклой улицей. Болел локоть, стыли пятки в мокрых насквозь ботинках. Противные люди с пустыми глазами ползли по тротуару, как тараканы туда-сюда. Ничего, до дома еще минут сорок. Он напишет записку — пусть мама не обижается — так надо. Напишет, как всех прощает, как любит ЕЕ — пусть возьмет на память плеер — новый «Сони» — он сам на него заработал летом, а старый, польский — останется двоюродной сестренке — они бедные. Коллекцию пивных жестянок — мальчишке из квартиры сверху, кассеты «Несчастного Случая»… кому бы их оставить… Он вздрогнул, оторвавшись от сладостных мыслей — что-то теплое на миг прижалось к его ноге. Щенок. Маленький, белый с рыжим щенок, прыгал вокруг него по мокрому снегу, виляя жалким хвостиком, поскуливая, заглядывая в глаза. Ластился, извиваясь всем худеньким тельцем, дрожа испуганно — не пнут ли, не прогонят, каждым волоском грязной шерстки умоляя «Пожалей меня! Приласкай, накорми, согрей!» Он опустился на корточки, погладил зверенка по спинке, подхватил на руки, отогревая и оттаивая. — Ничего, маленький, сейчас… Ну не плачь, не плачь… Блин, накормить нечем! Где-то рядом — он точно помнил — киоск с хот догами. Деньги… деньги… Та чертова десятка — слава богу, не успел вернуть! — Подожди меня, я сейчас! Он пустился назад по улице. Киоск оказался совсем рядом. Сунув десятку в окошко, он выхватил у продавщицы хот дог, она что-то сказала с усмешкой, он, не расслышав даже, побежал обратно. Щенок никуда не делся. Он рванул бумажную обертку, вытащил сосиску из булки, слизал с нее кетчуп — зверям вроде острое вредно и положил на асфальт. — «Горячую собаку» — замерзшему щенку. Поешь и пойдем домой. Щенок терзал сосиску, давясь и повизгивая от радости. Он смотрел на белую спинку зверенка и думал, что же сказать маме. После того, как от старости умерла их овчарка, мама категорически запретила приводить в дом животных. «Ничего, она хорошая, она все поймет и полюбит… как же я его назову…» — думал он, механически отщипывая кусочки от булки, которую все еще держал в руках — «Или пусть мама сама… Мама?!» С края тротуара снизу вверх на него смотрела собака. Точная копия щенка, только выросшая вдвое. И насколько щенок казался нервным, настолько собака была спокойна. Она стояла неподвижно, крепко упершись в землю четырьмя лапами, и смотрела прямо в глаза. Взглядом мамы. Мудрым, уверенным, все понимающим и все прощающим. Он никогда — даже в кино — не видел такого взгляда у зверя, но не испугался. Наоборот — ему стало уютно и даже будто тепло. Он наклонился и протянул собаке остатки булки: — Возьми…те, пожалуйста. Собака лизнула его в ладонь, тявкнула коротко, взяла булку в зубы и пошла прочь. Щенок, повиливая хвостиком, затрусил следом. Он постоял еще с минуту, вслушиваясь в себя. Стыд, злость, обида истаяли в нем, как этот снег под солью. Появилась радость. Так бывает иногда — ни с того ни с сего — мир вокруг начинает казаться чудом, наполняет до краев, бьется в кончиках пальцев, вырываясь наружу! Домой, скорее домой! Еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в лицо прохожим, он буквально влетел в метро, пропрыгал вниз по эскалатору, успел в закрывающиеся двери поезда. Автобуса ждать не стал, рванул пешком. На минуту задержался у двери — не мог попасть ключом в замочную скважину. Дома никого не было — как хорошо! Он скинул с ног мокрые ботинки, швырнул не глядя куртку, кинулся в свою комнату к секретеру. Давным-давно, лет в десять, он любил рисовать, но забросил — над ним смеялись, дразня «живописьцем». Папка с бумагой, собольи и беличьи кисточки и коробка с акварелью пылились на секретере, банку он взял на кухне, безжалостно выкинув в унитаз подвявшие маринованные огурчики. Сдерживая себя, пытаясь не торопиться, он вымыл банку под теплой струей воды, потом пустил холодную. Плеснул в лицо — остудить пылающие щеки. Наполнил банку до половины, отнес в комнату. Открыл коробку с красками, вдохнул знакомый, отливающий медом запах. Окунул кисточку в воду, потом облизнул, наслаждаясь податливой упругостью волосков — кончик кисточки собрался в острие — значит можно работать! Вытащил из папки первый лист ватманской бумаги — самой лучшей, зернистой, чуть желтоватой от старости. Первый штрих — золотисто-оранжевый, цвета ее волос… Он рисовал долго, откидывая в сторону заполненный лист и тут же выхватывая из папки новый, не замечая, как темнеет в комнате, не слыша телефонных звонков. В мире были — он — и бумага — и послушная кисть, соединившая их. Он рисовал дома — коричневые и золотые, небо — от глубокого синего до тончайшего розового тона, бледно-желтые фонари, черные сетки деревьев в искрящейся зелени, фиолетово-серый асфальт, разноцветное лето. Он раскидывал по бумаге людей похожих на птиц и собак с человечьими лицами, строил башни и наводил мосты через реки. Он рисовал ЕЕ — всю, как видел, и на портрете ОНА улыбалась, чуть наклоняя голову, и кажется любила его… Он не запомнил, как уснул за столом, в тихой комнате, снова пропахшей красками. Поздно вечером его разбудила мама…

Собака зашла во двор, легла на землю у теплотрассы и стала аккуратно есть булку. Щенок скакал вокруг, счастливый и сытый. Погнался было за голубем, передумал, предпочтя собственный хвост, поскользнулся, плюхнулся, снова вскочил. Подбежал к матери, улегся, ткнувшись мордой ей в бок. Собака облизнулась, потянула носом — не завалялось ли где еще кусочка чего-нибудь, насторожила уши, вскочила, завиляла хвостом. Пожилой бомж в сером ватнике погладил ее по голове, потрепал за уши, ласково их прихватывая. — Молодец, Белочка, покушать себе раздобыла! А у меня тоже кой-что припрятано вкусненькое. Он достал из кармана бывшего рюкзака кусок сала. Щенок тут же начал прыгать, крутя хвостиком и поскуливая. — Умница, Малыш, хороший пес! — бомж отрезал меньшую половину сала и бросил щенку — А ты, Белочка, поработай, давай-ка! Собака села на задние лапы и тявкнула, зарабатывая свою порцию лакомства. — Умница, красавица, кормилица ты моя. Что б я без вас делал, собачки? Ничо, дожить бы до лета, там глядишь в деревню подамся, домик найдем и заживем как люди. Пить я бросил, хозяйки и даром не надо. Потерпите еще чуток. Собака ткнулась мордой в ладонь хозяина. — Все-то ты понимаешь, девонька. Ладно, пошли работать. Бомж поднялся, подхватил рюкзак и, прихрамывая, побрел к Киевскому вокзалу. Он нашел удачное место у входа в метро — и тепло и милиция попалась сговорчивая — больше трети от милостыни не брала. Вторую треть он отстегивал «крыше», а на оставшееся жил, снимая угол у старухи-пьянчужки. «Коллеги» ему завидовали — почти здоров, живет в тепле, собаку хорошую подобрал — ни сманить ни украсть. Глядишь и взаправду выберется…

Content

Вероника Батхен
ЛИРИЧЕСКАЯ ПАЛИТРА