Иосиф Гольман

Защитница. Тринадцатое дело

Эта книга вряд ли была бы написана без предшествующих, длинных и захватывающих, бесед с Мариной Вячеславовной Кащенко и Александром Всеволодовичем Алексеевым.

Тем не менее, все нижеизложенное – литературное художественное произведение, в связи с чем претензии от «опознавших себя» персонажей категорически не принимаются.

Пролог

Городок. «Ах, как хочется вернуться…»

Таких городков на Руси – сколько хочешь. И один красивее другого. Их не смогли испортить даже серые панельные пятиэтажки, коими пытались решить вечную жилищную проблему в разгар советской власти. Потому что в центре все равно оставались и дома позапрошлого века, и брусчаткой замощенная площадь, и белокаменные, стародавние торговые палаты, и церквушка, пережившая все – от татаро-монгольского ига до развитого социализма. В пост-ельцинскую эпоху стабилизации церквушку тоже пытались снести, дав дорогу весьма прибыльному проекту торгово-развлекательного центра. Но горожане, не поверив в официальное заключение об ее исторической мало значимости, вышли на улицу, и алчущие отступили: на то и стабилизация, чтобы не впадать в крайности. Тем более, что и без церквушки хватает, на чем погреть руки.

Городок с трех сторон окаймляла тихая маленькая речка, на другом берегу которой представители городской власти и просто денежные люди строили свои роскошные коттеджи. Чтобы им было удобнее ездить, через речку даже построили крепкий мост и протянули к дачам всесезонную асфальтовую дорогу, разумеется – за счет городского бюджета.

В общем, все как везде. В том числе – социальное расслоение. Разве что вкусный чистый воздух, напоенный запахами окружающего Городок разнотравья, принадлежал всем сословиям одинаково.

Да еще – вечерняя звонкая тишина.

Теплыми летними ночами, когда на сонных улицах запевали соловьи, даже не верилось, что всего в сотне километров отсюда бушует огнями ни на миг не засыпающая Москва.

Кроме исторических, были в Городке и другие достопримечательности.

Живые.

Курьезные – типа индийского слона, которого местный очень богатый человек привез в свою усадьбу и охотно бесплатно одалживал на летние городские праздники.

Спортивные – именно отсюда начал свою карьеру выдающийся боксер, ныне – профессионал.

Буржуйские.

Таковых было даже несколько.

Из власти, как-то незаметно приватизировавшей чуть не пол-города.

Из бандитов, с годами остепенившихся и мало чем теперь отличавшихся от власти.

И даже из низов: горожане любили рассказывать гостям про их земляка, который начал со сбора пустых бутылок и макулатуры, а сейчас был миллионером, причем вовсе не рублевым.

При ближайшем рассмотрении выяснялось, что все ветви преуспевающей части горожан тесно переплетались и взаимодействовали.

Ну а где сейчас по-другому?

Конечно, имелись в городке и не только за деньги уважаемые люди.

Отличные педагоги.

Умелые врачи.

Замечательные музыканты и художники.

Просто горожане, обычных профессий, но с хорошей доброй душой.

Впрочем, самостоятельного значения они, если так можно сказать, не имели. Были бы не нужны верхушке – занесли бы и их в мало значимые, как церквушку, что стала мешать торгово-развлекательному центру.

Но – пока не мешали. А иногда даже были необходимы, как, например, те же врачи и педагоги. Или приятны для души, как музыканты и художники.

Среди живых городских достопримечательностей невозможно было не отметить однояйцевых близнецов Клюевых – Колю и Толю. Вот уж кто легко попадал во все страты населения, кроме, разве что, миллионеров.

Врачи – пожалуйста.

Ну, не совсем врачи. Медики, медбратья, с дипломами соответствующего училища.

Бандиты – легко.

Весь Городок знал, как устроена здешняя криминальная жизнь. Братьям в ней отводилась роль «торпед». Впрочем, до мордобития доходило не часто, так как даже внешний вид Клюевых – особенно, когда они были вместе – действовал на вероятного противника отрезвляюще.

Кстати, для таких ребят в милицейских протоколах имеется почти стандартная формулировка: «Своим внешним видом олицетворяли угрозу».

В менты их, конечно, не запишешь. Но, как говорится, отношение имеют.

Во-первых, город маленький. Все учились в одних и тех же школах, играли в одних тех же футбольных командах.

Во-вторых, как это часто бывает, половина бизнеса Городка крышевалась милицией. А автобизнес ею и руководился. И именно операции с автомобилями прикрывали своим внешним видом и кулаками братья Клюевы. Так что, пожалуй, к милиции они тоже имели отношение.

Несмотря на мафиозно-коррупционную действительность эпохи стабилизации, жизнь в Городке вовсе не была ужасной.

Среднерусская природа ублажала взор и обоняние.

Земля рожала еду.

Детки росли, влюблялись, женились, сами рожали деток.

Жизнь вообще не бывает только белой или только черной.

И большая часть жителей Городка, если их опросят социологи, скорее отнесет себя к счастливым, нежели к несчастным.

И это правильно.

Если бы люди, прежде чем начать жить полной жизнью, дожидались бы лучших времен, жизнь на планете Земля затухла бы давно и навсегда.

А братьев в Городке вообще любили.

Ну, может, кроме тех, кто еще со школы попадал под не по возрасту большие кулаки Коли. У Толи они были не меньше, однако второй близнец пускал их в ход гораздо реже. И то, в основном, когда приходилось прикрывать горячую Колину головушку.

В шестнадцать лет братья получали паспорта и совершили первый граждански осознанный поступок – назвались ассирийцами. В паспортах теперь национальность не пишут, но вот так как-то по времени совпало.

Объяснить, кто такие ассирийцы, братьям было бы сложновато – в школе учились не очень. Зато точно знали, что их горячо и нежно любимая мама, Мадиночка Ибрагимовна, – ассирийка.

Вообще-то ее Мадина звали. Но братья за глаза называли ее только Мадиночка.

Росту в старшей медсестре городской больницы было 1 метр 58 сантиметров. Папа-Клюев, Иван Васильевич, ветеран-строитель, тоже не из гигантов – метр семьдесят пять. Детки же вымахали, дай Бог! Под метр девяносто, косая сажень в плечах. И с такой, пардон, мордой, что и ружья не нужно.

Забавно, но их старший брат, Иван Иванович, тоже был гигантом. Однако внешность его ни в малой мере не казалась угрожающей. Ваня пошел по маминым стопам, закончил медучилище, потом институт, и очень скоро стал лучшим хирургом‑стоматологом Городка. Если зубы рвать – то только к нему.

У Ивана был свой коронный прием.

Навалится всей тушей на несчастного, чуть не лицо в лицо. Пациент аж вздрогнет от неожиданности. А тот, смеясь, уже показывает аккуратно – и совершенно безболезненно – извлеченный зуб. Отвлек внимание…

Иван был похож на своих младших братьев, но конечно не так поразительно, как они – друг на друга.

В школе мальчишки не отличались от всех, разве что Коля чаще других являлся причиной вызовов папы-Клюева к классной руководительнице. Коля знал, что после этого придется иметь дело с папиным ремнем, но он был мужик, хоть и юный. И воспринимал наказание стоически.

Более того, всячески старался, чтобы в школу не пошла мама, Мадиночка. Уж она-то ремнем махать не станет. Зато у нее больное сердце, а Коля был мужик, хоть и юный.

Толя первым в драки никогда не лез, однако отцовского ремня доставалось и ему. Толя покорялся судьбе. Все равно выхода у него не было. Не мог же он не вступиться за брата, если драка уже началась?

В восемнадцать лет парни-мордовороты осознанно совершили второй гражданский поступок. Столь же сегодня нечастый, сколь и первый – добровольно пошли в армию. В десант. А куда еще могли пойти ассирийцы, древние воины?

Отслужили на ура, вся грудь в значках, прыжков – больше всех в призыве. Да еще и научились ломать о голову кирпичи. Мама Мадиночка считала это умение опасным и бесполезным, однако именно оно позже привлекло к братьям внимание работодателей.

Но – обо всем по порядку.

Поначалу братья пошли по семейным стопам: в медучилище. Подрабатывали в маминой больнице, в психиатрическом отделении.

Оно скорее все-таки было наркологическим.

Шизофреников, аутистов и маниакально-депрессивных в Городке было не густо, зато пьющих – сколько угодно. Чуть не каждый день «скорая» с сиреной мчалась по тихим улочкам забирать очередного, поймавшего «белочку».

Мужички с делирием часто бывают некоммуникабельны и неприятны. Если под рукой ружье – вообще беда. Но и без ружья крупный дядя, окруженный бесами, очень опасен.

И здесь братья были просто незаменимы.

Им даже редко приходилось пускать в ход их недюжинную физическую силу.

Они просто заходили в дом к обезумевшему алкашу и становились под его взор. Тот, увидев двух недобрых великанов, одинаковых с лица, мгновенно верил врачу, что болен и нуждается в лечении.

Каждый новый подвиг братьев прибавлял им любви и уважения в Городке. А подвигов накопилось немало – мужчин, злоупотребляющих алкоголем, здесь, к сожалению, хватало…

И тем не менее, братья из больницы ушли. К огромному огорчению медперсонала и их любимой мамочки, Мадины Ибрагимовны.

Главврач лично пыталась удержать Клюевых, обещая еще по пол-ставки. Парни не согласились. Они ушли не только из больницы, но и из училища, где были совсем близко к фельдшерскому диплому.

Причина – проста до банальности.

Сразу же после армии оба женились.

Коля – на такой же «бандитке» Жанке. Та еще пацанка: и с парашютом, и на мотоцикле. Да и в драку вслед за любимым вполне могла влететь.

Толя – на спокойной задумчивой Мариночке, любительнице дамских романов и индийского кино, доброй и рассудительной девушке.

Родили они обе – и девяти месяцев не прошло.

А еще через год – почти синхронно – по второму ребенку.

В общем, вопрос денег стоял остро, и Коля откликнулся на предложение нового работодателя. Ну а Толя пошел за Колей, прикрывать спину брата.

Новым работодатель был условно.

Хоть он был и постарше, однако все детство вместе, пусть и не в друзьях. Одна школа, одна футбольная площадка.

Павел Чащин занимался автобизнесом, гонял из Калининграда и Польши дорогие машины для состоятельных горожан. Поговаривали, что многие из них – краденые. Впрочем, никто не проверял. Да и кому это надо?

В Городке ему принадлежали два автосервиса. Чащин не скрывал, что владеет миноритарной долей. Главный же акционер – начальник местной криминальной полиции, майор Слепнев Георгий Витальевич. Который, в соответствии с общепринятой схемой, делился со своим боссом, руководителем районного ОВД подполковником Ивановым. Такая «популярная механика», понятная каждому взрослому жителю Городка, делала бизнес надежным и предсказуемым. А что еще нужно для серьезного женатого человека?

Новая работа не была изнуряющей.

Ребятам оформили загранпаспорта, и раз-два в квартал они ездили за машинами в Калининград, Прибалтику или Германию. Перегоняли не меньше двух авто, как правило – мерсы и БМВ, реже – Лексусы либо что-нибудь экстравагантное, типа порше, хотя попадались и мазератти с феррари.

Клюевы и рулили прилично, и выглядели правильно. Так что за все время работы мошна работодателя не потеряла ни евро по их недосмотру.

Домашнее пребывание также излишне не утомляло. Приглядывали за сервисами, разруливали склоки, ездили на «стрелки», каковые случались не часто: в Городке тоже давно наступила стабилизация.

Единственное обострение было связано с недавними кавказскими пришельцами, которые ошибочно решили, что их сплоченный боевой авангард сможет захватить Городок.

Не смог.

Смычки с властью наладить не удалось, власть и без них кормилась неплохо, в итоге полиция оказалась на высоте, полностью исполнив свой долг. Пришельцы были обезврежены, некоторые из захватчиков – осуждены по вполне применимым статьям: ношение оружия, хулиганство, сопротивление органам правопорядка.

Разумеется, и у «родных» авторитетов всегда имелось оружие. Толя хранил дома старый мощный наган. Николай, любитель техники, имел экзотический швейцарский семнадцатизарядный глок. Пол-города знало, где местные пацаны пристреливают свои стволы – в овраге у крошечной речки Чернявки. Правда, братья огнестрельное оружие ни разу за свою криминальную карьеру по назначению не использовали – хватало их специфического вида и кулаков. Местное же полицейское начальство предпочитало не замечать арсенал тех, кто в итоге на них же и работал.

Зато чужих гоняли беспощадно. В итоге, поняв бесперспективность прямых атак, инородный криминал покинул «красный» Городок, под дружное одобрение его жителей. Что не удивительно: платить дань «своим» гораздо менее обидно, чем «чужим», а деление на «свой\чужой» с рождения заложено в подкорке каждого человека. Теоретически подкорка управляется корой, вот только кора головного мозга хорошо развита не у каждого. Это и позволяет верхним стратам нынешнего социума, пользуясь национализмом, как инструментом, разделять нижние и властвовать над ними.

В свободное от работы время братья, в основном, занимались семьями. Точнее – они жили одной большой семьей. В соседних домах – Николай и Анатолий. Через два дома – Иван, тоже с двумя детьми, но постарше, уже школьниками. И совсем недалеко, в родной старенькой, с эркерами, салатового цвета, шлакоблочной трехэтажке, построенной еще руками пленных немцев – пребывали мама с папой. Иван Васильевич – пенсионер, бывший дорожник, Мадина Ибрагимовна – по-прежнему бессменная старшая сестра городской больницы.

Даже дача у них на всех была общая, в семи километрах от Городка. Разумеется, не в заречном коттеджном поселке с городским самоназванием «Буржуинство». Зато на большом, примыкающем к лесу участке. Деревянная, самостройная, время от времени – по мере рождения новых деток – увеличивающаяся пристройками.

Семьи Коли и Толи так вообще чаще были вместе, чем врозь.

Веселая и бесшабашная Жанка так и говорила про братьев: «Я их обоих одинаково люблю. Только что сплю с одним». Застенчивая Марина никогда б такое не сказала. Но и она не делила детей на своих и чужих, охотно подменяя Жанну, когда та ездила с братьями на совместно любимые парашютные прыжки.

А еще они по-прежнему любили погонять в футбол, попить пиво в городском саду или просто побродить компанией по знакомым с младенчества улицам.

Забавно было наблюдать, как по одну сторону идет команда крутых парней (даже среди них Клюевы выделялись статью и мощью), а по другую – семенит возвращающаяся со смены Мадина Ибрагимовна.

Братаны, завидев мамочку, бросали все, и летели к ней. Если в руках были сумки – доносили до дома. Если шла с пустыми руками – просто целовали в любимые щечки и возвращались к друзьям. Хихиканий и смешков это никогда не вызывало, по вполне понятным причинам.

В общем, жизнь в семействе Клюевых, как и в Городке в целом, текла вовсе неплохая, несмотря на все неблагоприятные процессы в обществе.

Так и должно быть.

Было бы иначе – то в жестокую сталинскую эпоху вообще не влюбляться и не улыбаться? А в Столетнюю войну?

Нет, надо стараться быть счастливыми в любое время и в любом месте.

И, тем не менее, описанная выше идиллия внезапно закончилась.

Отчасти из‑за рокового стечения обстоятельств.

Отчасти – по причине того, что в нашей стране, после многих лет авторитаризма, так и не построили гражданского, правового общества, подменив его странной Вертикалью, которая почему-то за свои грехи предпочитает наказывать не себя саму, а тех, кто к Вертикали не принадлежит.

То есть, смеяться и радоваться, конечно, надо и в сталинщину, и в Столетнюю войну. Но, в отличие от правовых государств, на нашей Родине жесткая рука правосудия может придавить любого из нас, вне зависимости от степени виноватости. Что, впрочем, не отменяет и при этих условиях возможности простого человеческого счастья.

Однако – сначала про роковое стечение обстоятельств.

У здоровяка, богатыря и задиры-ассирийца Коли Клюева вдруг заболело в носу. Насморк какой-то странный, выделения.

В поликлинике говорили про ОРЗ, потом про гайморит.

Мама заставила сходить в больницу, к заведующему ЛОР-отделением.

Михаил Аркадьевич Гохман, лысый пожилой человек, заглянувший в уши, нос и рот едва ли не всему населению Городка, внимательно осмотрел пациента, чуть не обнюхал смущенного Колю.

Потом посидел, подумал и посоветовал вмиг похолодевшей Мадине Ибрагимовне отвезти сына в Москву, на обследование.

Дал записку с фамилией друга по университету и телефоном.

Тот и в самом деле принял без записи, денег не взял, использовал всю мощь своего великолепного диагностического дара и оборудования. Причину проблем определил почти сразу.

Только благодарности к высокому профессионалу в тот момент мать не испытывала. Потому что в бумаге черном по-белому было написано следующее. У ее любимого сыночка – хоть и все трое любимые – лейомиосаркома правой носовой полости с проникновением в носоглотку.

Прогноз – неблагоприятный, это старшая медицинская сестра горбольницы поняла без дополнительных объяснений.

Опухоль была не операбельна, оставалось лучевое лечение и химиотерапия.

Коля Клюев принял вызов судьбы внешне спокойно. Гораздо спокойнее брата, которого его Маринка после страшного известия всю ночь отпаивала валокордином. Жанна новость принять категорически отказалась, требовала ехать лечиться к другому врачу или за границу. На крайний случай – в Тибет, монахи все могут вылечить.

Николаю пришлось даже кулаком по столу стукнуть, чтоб прервать поток панического сознания.

Потом они с Жанкой обнялись и несколько минут так просидели, мо́лча и не шевелясь.

Без слов было принято решение.

Бороться до конца.

Слез при детях и Мадине не лить.

О смерти не разговаривать.

Жить, как жили, пока живется.

На следующий день Коля о чем-то сначала пошептался с осунувшимся за ночь братом, потом поговорил с мамой и папой.

– Я не верю, что ты умрешь, – сказал отец. – Но в любом случае за детей будь спокоен. Меня давно зовут обратно на стройку.

– Будем лечиться, – сказала мама. – Бог поможет.

Наверное, бог помогал. Хотя бы тем, что помог ему и Жанне найти друг друга. Жена заставляла бесшабашного Колю выполнять абсолютно все предписания Михаила Аркадьевича, который теперь лично вел больного.

Бог помог и тем, что свел парня с Гохманом и его продвинутыми университетскими друзьями. Теперь Николай получал новейшие медицинские препараты, даже вошел в экспериментальную группу.

И все же имевшаяся медицинская статистика отводила парню не больше года-полутора. Впрочем, из него прошло уже десять месяцев, а состояние больного пока оставалось терпимым. Конечно, симптомы никуда не исчезли, только усилились, однако и ощущения стремительно приближающегося конца у семьи не было.

Что ж, в их положении и это счастье.

Болезнь Коли Клюева, разумеется, не афишировали.

Однако Городок – не Москва, очень скоро все всё знали. Николай ловил на себе сочувственные взгляды. А иногда и злорадные – его работа плодила вокруг не только друзей.

Он научился равнодушно воспринимать и те, и другие.

И еще он научился – в основном благодаря верной Жанке – радоваться каждому доставшемуся ему деньку.

На работе ничего не изменилось.

Он вполне был в состоянии ее выполнять.

Разве что деньги теперь тратил не так широко, как раньше, закладывая благополучие семьи и на время своего будущего отсутствия.

Чащин платил даже больше, чем в прошлом, дела у фирмы шли отлично.

Казалось, над прежде счастливой семьей занесли топор, но не торопились приводить приговор в исполнение.

Беда пришла совсем с другой стороны.

Все началось с удачи.

Работодатель привез и чрезвычайно выгодно продал – не без участия братьев Клюевых – сразу несколько автомобилей.

Да каких!

Два порше-кайенна, два мерса S-класса, один бумер седьмой серии, один внедорожник лексус и… бугатти! До этого подобной машины в Городке вообще не видывали!

Половина клиентов – в том числе на бугатти – оказались из крошечного элитного коттеджного городка за речкой. На том берегу простых не было, – не зря же местность именовалась «Буржуинством», – но это был особый поселочек, выделявшийся даже среди себе подобных. Там селились крутые москвичи, хотя и здешнее высшее руководство было вхоже. Они-то и помогли выйти на заказ.

А уж реализовал его Чащин со своими сотрудниками.

Короче, денег заработали немеряно.

По этому поводу закрыли на вечер небольшой ресторанчик и отметили только со своими.

Не постеснялся прийти мажоритарный «акционер», майор Слепнев. А что стесняться, чем он хуже московских небожителей?

Ближе к концу застолья заявился и сам Владимир Петрович Иванов, начальник РОВД, непосредственный руководитель начальника криминальной полиции Георгия Витальевича Слепнева.

Он нечасто посещал подобные мероприятия, однако сейчас – ввиду предполагаемых больших дивидендов – зашел на огонек. Или на запах денег, как угодно можно сказать.

Видимо, дивиденды делились неважно, потому что подвыпившие полицейские заспорили между собой, несмотря на окружение. Заспорили – мягко сказано. Дошло до мордобоя.

Братья Клюевы скандала не застали, так как Николай все время посматривал на часы и вскоре ушел, а Анатолий – вместе с братом.

Вечером – практически ночью – выяснилось, что скандал имеет продолжение.

Случайный прохожий обнаружил труп подполковника Иванова. Недалеко от дома Николая Клюева. Со следами насильственной смерти.

Начальник ОВД Городка был задушен, кусок веревки лежал рядом с трупом.

Что тут началось!

Впрочем, все как обычно.

Когда совершается резонансное преступление, его расследуют в десятки раз активнее, чем обыкновенное. И людей несравнимо больше, и техники, и усилий. Плюс подключаются другие спецслужбы.

Но метод расследования всегда один и тот же. Его можно назвать – широкий бредень.

Брать всех, кого достанем, потом разберемся.

Кто-то с пылу, с жару, испугавшись, чтоб на него не повесили ужасное преступление, вполне может выдать истинного виновника, которого в спокойном состоянии никогда бы не сдал.

Несмотря на примитивность метода, он всегда дает хорошие результаты. Благодаря ему порой раскрываются десятки старых гиблых «висяков». Отрицательное свойство широкого бредня – запуганные люди легко способны оговорить невиновного, особенно, если им подскажут, кого именно.

Итак, в считанные часы в изоляторе временного содержания (ИВС) оказались десятки граждан, так или иначе относящиеся к криминалитету, либо, по мнению оперативников, способные вывести на след убийцы.

Разумеется, были задержаны и братья Клюевы, и даже бизнесмен, пусть и авторитетный, Павел Чащин. Немедленно организовали следственную группу. И хоть убийство вела прокуратура, однако в группу вошли представители нескольких силовых ведомств.

Из местных руководил расследованием майор Слепнев, сразу ставший главным полицейским Городка и района. Московских спецов тоже понаехало, от майоров-оперов до штабного генерала. Но все они были не против, чтоб злодея быстро нашел Георгий Витальевич – слава и награды их в любом случае не минуют. А вот если не найдет – плохо будет всем.

Так что ключевым словом здесь было именно быстро: дело висело на личном контроле у министра внутренних дел. В Городок и так уже съехались журналисты со всех каналов.

В общем, раскрыть это убийство следовало срочно. Иначе бы полетели головы с многих. Убийства милиционеров и полицейских, тем более – в чинах, всегда рассматривались властью как максимально резонансные, да, собственно, так и должно быть.

Но что делать, если убийца все-таки не будет найден? Либо, если убийцей окажется тот, кто убийцей, по «вертикальным» соображениям, быть не должен?

Тогда, к несчастью, есть риск появления «убийцы», назначенного следствием. Ведь резонансное преступление не может быть не раскрыто!

Почему выбор Слепнева пал на Николая Клюева?

Независимые эксперты на этот вопрос ответили автору в один голос: потому что у Николая Клюева был неоперабельный рак. Десять месяцев назад врачи отмерили ему год. В Городке это не было тайной. Значит, осталось два месяца. Пусть даже четыре или восемь – подследственные сидят до суда годами.

А смерть все спишет.

И Николаю Клюеву, бывшему десантнику и медбрату, нынешнему сотруднику автосервиса и по совместительству чащинской «торпеде», предъявили обвинение в убийстве начальника РОВД подполковника полиции Иванова В. П., произошедшем «в результате возникновения личных неприязненных отношений».

Глава 1

Москва. Ольга Викторовна Шеметова. Тринадцатое дело

Ольга открыла глаза и с удовольствием вспомнила, что сегодня может спать, сколько захочет. В контору ей не идти, никаких срочных дел нет. Значит, выспится вволю. А потом поработает безо всякой обязаловки, в свое удовольствие: почистит компьютер (уже год собирается), почитает профессиональные издания, подумает над делами.

Их, кстати, у нее уже двенадцать, одновременно в производстве. Это, конечно, не предел, у наиболее востребованных адвокатов по нескольку десятков бывает. Но и ее теперь можно смело назвать востребованной, раз в адвокатском портфеле лежит дюжина дел.

Ведь если, например, прокурор похвастает тем же самым, то будет не прав.

«Клиенты» прокурора в своем выборе не свободны. Хотят – не хотят, а прокурор ими займется. И деньги за свою работу он от государства получит.

Иное дело – адвокат.

Если ты неэффективен, если доверители и подзащитные тебя с рук на руки не передают – сидеть тебе голодному и холодному. Потому что адвокат, в отличие от прокурора или судьи, деньги получает за свою работу исключительно от тех, кто его выбрал. Причем – выбрал из многих, в столице адвокатов хватает.

Не выбрали – меняй профессию. И, бывает, меняют: уходят в юрисконсульты или даже в бизнес. Ольга знала одного бывшего адвоката, который возглавил… ритуальный сервис. Такое тоже бывает.

А вот Шеметова никогда свою адвокатскую жизнь ни на что не променяет.

И дело вовсе не в деньгах. Дело в том, окрыляющем душу, чувстве, когда идешь на работу, а сердце поет от предвкушения.

Ольга – защитница по жизни. Такой родилась, такой и останется. Так что причем здесь деньги?

Да и Олег такой же.

Адвокат сумасшедший. Трибун пламенный. Защитник униженных и угнетенных.

Вот он, рядом дрыхнет. Вчера допоздна работал.

Тоже сегодня денек выкроил, чтобы с Ольгой побыть.

То, что он ее любит – сомнений не вызывало.

То, что Багров для Шеметовой – лучший мужчина в мире, тоже было непреложным фактом.

Единственное, чего не хватало Ольге – того самого пресловутого штампа в паспорте. Нет, конечно, вслух она говорила ровно обратное. Что, мол, штамп ничего не решает, что любовь – она в сердце, а не в синей печати. Да мало ли чего умного и красивого может наговорить профессиональный адвокат?

Но на детектор лжи она бы с этими утверждениями пойти не рискнула.

Потому что не просто хочет этого самого штампа, а ОЧЕНЬ хочет.

И ей непонятно и обидно, почему такой умница и тонкий психолог, как Олег Всеволодович Багров, этого не понимает.

Почти десять лет жить вместе – запросто.

А отнести жалкую бумажонку-заявление в ЗАГС – все как-то руки не доходят. Точнее – ноги.

Эх, Олежка! В чем-то – такой умнющий. А в этом – дурак-дураком!

Негромко зазвонил домашний, стационарный телефон.

Чтобы не будить любимого, стрелой метнулась к столику с аппаратом. Большое Ольгино тело никогда не мешало ей быть быстрой.

– Доброе утро, Ольга Викторовна, – из динамика донесся знакомый голос уверенной в себе женщины. Ольга не смогла сразу его вспомнить, но точно знала, что вот-вот вспомнит. А еще – с этим голосом были связаны какие-то приятные воспоминания.

– Доброе утро, – ответила она.

– Я вас не разбудила?

– Нет, Наталья Игоревна, – наконец, вспомнила Шеметова. – Что, у вас какие-то проблемы?

– Нет, нет, со мной все нормально, – успокоила та.

– Деньги вам выплатили?

– До копеечки, – усмехнулась невидимая собеседница. – Даже расходы на поминки.

– Отлично! – искренне обрадовалась Ольга. У нас ведь уже принятые судебные решения не всегда исполняются. А тут к тому же прецедент: впервые суд согласился с тем, что виновник смерти человека обязан оплатить и расходы по его поминовению. И автор этого прецедента – адвокат Ольга Шеметова!

То есть, вообще-то, автор – решение очередного Пленума Верховного суда, в котором четко указано, что потерпевшему должны быть возмещены виновником все расходы. Но, разумеется, такие детали, как устройство поминок, в тексте перечислены не были.

Ольга же – перечислила. И судья районного суда согласилась, разве что спиртное из перечня удалила, несмотря на шеметовские возражения о русских традициях.

Даже Олег оценил, между прочим. А уж он-то подруге-коллеге лишнего доброго слова не скажет, этакая ревность профессиональная.

– Да, спасибо вам еще раз, – поблагодарила Наталья Игоревна. – Выручили вы меня.

– Да не за что, – отмахнулась Ольга, хотя как раз было за что.

Тут Шеметова и фамилию своей доверительницы вспомнила – Фадеева. Начальница всей медицины в маленьком, километров за сто от Москвы, городке.

– Ольга Викторовна, можно я ваш телефон еще одной девушке дам? – спросила Фадеева. – Она очень просит.

– А она меня знает? – удивилась адвокатесса. (Надо сказать, что слово адвокатесса в официальном русском языке отсутствует. Но поскольку оно широко употребляется в народе, то оставим так, как хочет народ – прим. авт.)

– Вас теперь пол-города знает, – усмехнулась та. – По крайней мере, в медицинских кругах. В общем, она хочет стать вашей клиенткой.

– У нас не бывает клиентов, – мягко поправила Шеметова. – У нас по гражданским делам – доверители, а по уголовным – подзащитные.

– Да, вспомнила, – улыбнулась та. – И это правда, вы ко мне не как к клиентке отнеслись.

– Я просто люблю свою работу, – спокойно ответила Ольга.

– Вот этой девушке сейчас очень нужен адвокат, любящий свою работу.

– А что с ней случилось?

– Ее муж обвинен в убийстве, – как-то суховато ответила Наталья Игоревна. Она явно не хотела вдаваться в подробности.

– Я не занимаюсь убийствами, – слегка расстроилась Шеметова. Ольга была вовсе не против тринадцатого дела в своем активе. Но не с убийством.

– Почему? – удивилась та.

– Мне не всегда их жалко, – честно созналась адвокатесса. – Нет куража. Разве что невиновного обвиняют.

– Здесь именно тот случай, – почему-то шепотом сказала Фадеева.

– Почему вы так думаете?

– Я не могу говорить, у меня сейчас совещание начнется, – вместо ответа торопливо произнесла та. – Так можно я ваш телефон дам?

– Пожалуйста, – сказала Шеметова. Телефоны адвокатов – информация совершенно открытая. Ее мобильный и домашний висят даже на информационном стенде адвокатской конторы.

– Спасибо еще раз, – сказала Наталья Игоревна и повесила трубку.

Все это было немножко странно.

Как будто Фадеева чего-то боялась.

Чего можно бояться, давая телефон адвоката третьему лицу?

С этим еще предстояло разобраться. Если, конечно, попавшая в беду девушка позвонит. И если Ольга, при всем своем желании увеличить адвокатский портфель, возьмется за дело, связанное с убийством.

Спать уже расхотелось, странный звонок разогнал сон.

В постель ложиться не собиралась, а пришлось.

Впрочем, Ольга не сильно сопротивлялась рукам проснувшегося Багрова. Чего ж сопротивляться, если любишь?

Немножко отдохнули, полежав в обнимочку.

– Ты просто супер, – наконец, оценил подругу отдышавшийся Олег.

– Ты тоже ничего, – слегка съязвила Шеметова, а про себя подумала: “Лучше б в ЗАГС отвел”.

Но, если честно, комплимент от любимого мужчины никогда не бывает лишним.

А потому встала и пошла на кухню, готовить ему утренний омлет.

В плане приготовления пищи Ольга особо не заморачивалась, благо, и ее избранник не был избалован прежним опытом. Но, поскольку Шеметова была перфекционисткой по жизни, то и ее омлет был прекрасен.

Граждане, хоть раз его отведавшие, потом настойчиво набивались прийти на какой-нибудь Ольгин домашний праздник, дабы вкусить и прочие шедевры ее кухни.

Если это удавалось больше, чем один раз, то приглашенный испытывал сразу два противоположных чувства одновременно: первое – кайф от превосходной еды. Второе – некое разочарование от ее, скажем так, единообразия.

Короче, адвокатесса и в самом деле готовила великолепно. Однако – всего лишь четыре блюда: омлет (на завтрак), суп харчо – на первое, котлеты на косточках – на второе (настоящие котлеты – именно на косточках, это только в России котлеты делают из фарша) и обалденное монастырское варенье – из четырех сортов ягод и лимонной цедры – на десерт.

Теоретически Шеметовой еще следовало изучить приготовление какого-либо фантастического салата, и перфекционистская программа повара-минималиста на этом могла быть завершена.

– Кто тебе поутру названивал? – поинтересовался тоже поднявшийся – на шкворчание омлета – Олег.

– Ревнуешь? – уточнила Шеметова.

– Вот еще, – смутился тот.

«Ревнует, конечно», – с удовлетворением отметила адвокатесса.

– Помнишь дело с ДТП в Подмосковье?

– Где ты поминальный ужин включила в расчет?

– Ага. Все деньги получены с виновника аварии.

– Ничего сработала. Поздравляю.

– Спасибо, – усмехнулась Ольга.

Мог бы, конечно, и более развернуто поздравить. Все-таки не каждый день любимая-адвокат создает судебные прецеденты.

Ну да куда ж деть соревновательный азарт в творческой профессии? Теперь Олежка будет горы сворачивать, чтоб на ее прецедент ответить своим прецедентом. Так уж устроены хорошие адвокаты, даже если они почти что муж и жена. “Пусть и без штампа в паспорте”, – вновь с обидой вспомнила Шеметова. Вот дождется когда-нибудь, что теперь уже она не захочет. Найдет себе помоложе – Олег был на двенадцать лет старше ее.

– А чего звонила-то – поблагодарить?

– И поблагодарить, – кратко ответила Шеметова. Пусть спрашивает дальше, ему же интересно.

– А еще зачем? – до чего ж легко разгадывать линию поведения мужиков! И до чего трудно ею руководить…

– Спрашивала, можно ли дать мой телефон другой женщине.

– Конечно, можно, – рот Олега Всеволодовича уже был занят вкуснющим и горяченным омлетом, но, видать, утренние звонки любимой все-таки его волновали. – Чего звонить-то?

– У этой женщины муж обвиняется в убийстве.

– И ты не хочешь браться? – усмехнулся Багров. Он не одобрял ее привередливости. Назвался груздем – полезай в кузов. На всех адвокатов кристально честных подзащитных все равно не хватит.

– Не знаю.

– Тогда мне отдай, – ухмыльнулся Олег. – Все равно тебе меня не догнать. – У Багрова в портфеле на данный момент было двадцать одно дело.

– Не отдам, – разозлилась Шеметова.

Олежка, конечно, гениальный защитник. Можно сказать, ее кумир в начале карьеры. Но сейчас и она кое-чего стоит.

– Как хочешь, – рассмеялся Олег. Похоже, он тоже читал ее мысли, как раскрытую книгу.

После завтрака села было за компьютер, но чистить его от старых ненужностей оказалось необыкновенно скучным занятием.

А еще захотелось в контору. В ее сладковатый, “архивный” воздух. К друзьям.

Сегодня там все соберутся. И старик Гескин, который после своей онкологической операции не каждый день выходит. И Волик Томский, которого неделю не видела. И их бессменная секретарша-контороуправительница Валентина Семеновна. И даже шустрый Тошка Крымов, бывший их стажер (см. «Защитница. Гроздь винограда в теплой ладони» – прим. авт.), а теперь полноценный адвокат, также выйдет из отпуска.

– Олежка, а, может, съездим в контору? – предложила она.

– Давай, – сразу согласился Багров. Ему там тоже было комфортно.

Поехали на трамвае.

Он в это время не переполнен, можно посидеть, поглазеть в окно на постоянно меняющуюся и всегда любимую осеннюю Москву.

Впрочем, в этот раз мысли текли по руслу, заданному утренним звонком.

Дело тогда и вправду было нелегким.

Наталья Игоревна – не последний человек в своем Городке, начальница департамента здравоохранения – попала в настоящие жернова судьбы.

Ее муж, успешный индивидуальный предприниматель, инженер-архитектор, погиб в дорожно-транспортном происшествии. “Шкода-Октавия” мужа в результате лобового столкновения превратилась в кусок мятого и рваного железа.

Во втором автомобиле – роскошном огромном английском джипе – водитель отделался ушибами и испугом.

Поначалу знакомые гаишники объяснили Фадеевой, что виновник аварии – однозначно джип. Но уже через день все изменилось. Куда-то исчезли записи с видеокамер наружного наблюдения. Более того, пропал видеорегистратор из автомобиля мужа.

И теперь тот же самый гаишник, краснея, бледнея и запинаясь, объяснял Наталье Игоревне (только что вернувшейся с похорон мужа), что сделать ничего нельзя, что нужно смириться, и что все эти манипуляции уже не в его, майора, власти.

Фадеевой было жалко бело-красного майора, всю его семью она лечила, еще будучи больничным врачом, да и сейчас нередко помогала, но гораздо больше ей было жаль – своих маленьких детей, пяти и девяти лет. Они не только остались без любящего и любимого папы. Они еще и попали в группу риска по материальному признаку.

А над Натальей Игоревной замаячила страшная мысль о том, что с ними станет, если, не дай бог, что-то случится с ней самой.

Вот почему она не была готова прекратить борьбу, несмотря на советы многих умных людей, в том числе – мэра их Городка.

Тот честно пытался помочь Фадеевой, и даже договорился с истинным виновником аварии – большим московским чиновником из элитного коттеджного поселка за речкой – о довольно солидной разовой материальной компенсации.

Наталью не устроила разовость.

Пока она в норме, детей и сама прокормит. Но ей хотелось подстраховаться именно на случай, если она будет не в норме.

Именно поэтому в ее жизни появилась Ольга Викторовна Шеметова.

Вот уж кому было глубоко наплевать на чины ее процессуальных противников!

Используя все дозволенные законом средства – от дополнительных экспертиз, жалоб и ходатайств до вынесения истории на суд читателей популярной московской газеты – Ольга добилась своего. Суд первой инстанции стал на сторону истицы – дети Фадеевой получили осязаемую материальную поддержку, сравнимую с половиной заработка покойного отца, до их совершеннолетия.

Кстати, это был не уголовный суд. Наталья Игоревна вовсе не стремилась загнать чиновника за решетку. Она билась за гарантии для своих детей, только и всего.

Возможно, поэтому виновник аварии не стал подавать кассационную жалобу, после того как Ольга выиграла и апелляционный процесс. Ну и потому еще, что столкнувшись с неистовой Шеметовой и понеся изрядные репутационные потери, крутой москвич счел более правильным платить деньги, чем воевать дальше.

Был и отрицательный результат.

Отношение коллег из городского руководства к добившейся справедливости Фадеевой заметно ухудшилось.

Пожалуй, ухудшилось – не то слово. Коллеги по Вертикали насторожились.

Вертикаль не любит, когда какое-то ее звенышко начинает проводить самостоятельную политику, пусть даже и верную. А тем более – спорить с другим, вышестоящим звеном. Это как бы нарушает стройность рядов…

Вот почему Наталья Игоревна ныне старалась особо не высовываться. В том числе – и помогая Жанне Клюевой в поисках безбашенного адвоката.

Впрочем, все это Ольга Шеметова поняла гораздо позже, уже вполне погрузившись в атмосферу милого Городка.

В конторе их ждало полное разочарование. А именно – пустота. Даже дверь пришлось открывать своим ключом.

На столе нашли записку, сильно облегчавшую положение.

Оказывается, народ разошелся по делам на пару часов, после чего обещал вернуться с тортами и прочими радостями жизни.

Зато не успели войти в кабинет, как следом за ними – даже не вошла, а влетела – молодая женщина.

Короткая стрижка, красивое, самую малость грубоватое, лицо. Дорогие, ладно сидящие джинсы.

– Вы – Ольга Викторовна? – спросила она, глядя адвокатессе прямо в глаза.

– Я, – согласилась та.

– А я – Жанна Клюева. Мой муж в тюрьме. Называйте ваши условия, я согласна.

– А я вот пока не знаю, – осторожно начала Ольга.

– Разве адвокат не должен помогать всем? – удивилась гостья. Шеметовой почему-то стало неуютно от этих прямых резких глаз.

– Я не занимаюсь убийствами, – попыталась объяснить она. – У каждого адвоката своя специализация.

– Вы не можете мне отказать, – подумав, заявила та. – Марья Викторовна сказала, что вы не испугаетесь.

– А кто такая Марья Викторовна? – машинально спросила Ольга.

Разговор завязался.

Через пару минут ситуация прояснилась.

Марья Викторовна – главврач городской больницы. Именно у нее работает Мадина Ибрагимовна, мама Жанниного мужа, сама Жанна, да и братья тоже работали с ней. Да так работали, что отпускать их не хотели ни в какую.

Когда Коля Клюев попал в переплет, умные люди объяснили семье, что на местных адвокатов, тем более – назначенных, можно не рассчитывать. И живым парень из тюрьмы не выйдет.

Кто-то вспомнил про Ольгу, которая не побоялась влезть в крайне неприятное дело и выиграла его. Координаты знала Фадеева.

Наталья Игоревна Фадеева совсем не хотела встревать в не свою войну, но отказать старой подруге Марье Викторовне не смогла.

И вот Жанна Клюева в кресле напротив, ожидает Шеметовского решения. Да с таким видом, как будто Шеметова не адвокат, а судья.

– А вы сами как думаете, он убил того мента или не он?

– Не знаю, – пожала плечами Жанна. – Мне без разницы.

– Но он мог убить?

– Конечно мог, – удивилась она наивному вопросу. – Он горячий очень. Вспыльчивый.

Ольга чувствовала, что увязает все глубже, однако уже не могла остановиться.

– А мог полицейского кто-то другой убить? – спросила она, чтобы что-то спросить. И вновь услышала необычный ответ.

– Конечно. Его пол-города с удовольствием убили бы. Такая сволочь была!

Чтобы не сидеть молча – а что говорить, пока было непонятно – Ольга связалась по телефону со следователем, ведущим дело Клюева. Нынче это не сложно, имея интернет, телефон и некоторые навыки.

Следаки, кстати, которые умные и опытные, никогда не отказываются общаться с адвокатами. Лучше начинать разговаривать с ними на следствии, чем потом, в зале суда, когда подсудимый разом откажется от показаний, не закрепленных присутствием его адвоката.

Следователь Клюева оказался из умных и опытных. Любезно зачитал необходимые выдержки из следственного дела. В том числе сообщил точное время смерти полковника – десять часов вечера плюс-минус тридцать минут, необходимая экспертиза уже была в его руках. Попытался убедить Ольгу, что дело ясное, и самое лучшее для ее подзащитного – искреннее признание. Уже даже веревка найдена, которой Николай Клюев задушил своего оппонента.

– А почему задушил-то? Какие мотивы? – поинтересовалась Шеметова.

– Да сколько угодно мотивов, – рассмеялся тот. – Он при свидетелях говорил, что ненавидит ментов.

– Их многие не любят, – не согласилась Ольга. – Не убивают же.

– А вы знаете, что у него рак? – теперь уже спрашивал следак. – Ему жить осталось пару месяцев. Вот и позволил себе осуществить мечту детства.

Про рак Шеметова пока не знала. Но это лишь запутывало ситуацию.

– Короче, у вас против моего подзащитного только веревка и слова, – спровоцировала она собеседника.

Провокация удалась.

– Не только. Он еще из гранатомета стрелял, по дому начальника криминальной полиции. Есть такая оперативная информация, сейчас отрабатываем. И коммерсанта сжег вместе с автомобилем. Два года назад.

– А чего ж два года ждали? – резонно поинтересовалась Ольга.

– Ну, сейчас начали всех шерстить, пошла информация. Вы же понимаете, сколько всплывает в таких ситуациях.

Шеметова понимала.

К концу разговора следователь припас главный аргумент.

– А вы его вообще вживую видели? – спросил он адвокатессу.

– Пока нет, – ответила та.

– Увидите – перед сном не вспоминайте, – заржал тот. – Ночью кошмары будут сниться. Да такому убить – что пива выпить.

– Понятно, – вздохнула Ольга. Шестое чувство подсказывало, что тринадцатое дело все-таки может появиться в ее портфеле. Уж очень напорист и неубедителен был следак.

Положив трубку, она в лоб сказала Жанне.

– Мне для себя важно знать, убивал он или нет. Где он был в тот вечер, в десять часов?

– В десять часов? – непонятно отчего просияла жена потенциального подзащитного. – Этот козел склеил ласты в десять часов?

– Плюс-минус полчаса. А что вас так обрадовало? – не поняла Шеметова.

– Это не Колька! – громко сказала Жанна. – Точно не Колька!

– Откуда такая уверенность? – Ольга почему-то проникалась ее напором.

– Потому что в это время шел «Голос». Знаете, передача такая?

– Знаю, хорошая передача, – Шеметова уже не пыталась скрывать свое недоумение. – И что?

– А то, что когда идет «Голос», мой Коленька не то, что мента убивать, он меня трахнуть откажется! Фанат он «Голоса»! Это все знают! Любого в компании спросите. Жизнь прекращается, когда идет «Голос». Понятно?

– Теперь понятно, – деловито ответила Ольга. – Тогда давайте начинать работать.

И достала пустую папку для бумаг. Тринадцатое дело начало обрастать первыми документами.

Глава 2

Семь километров от Городка. Пансионат «Стожки». Библиотекарь Беляева и прапорщик в отставке Бойко.

Пансионат «Стожки» построен был на закате советского времени, да так в нем навсегда и остался.

Унылые серые панельные корпуса: трех- и пятиэтажный. Несколько построек в хоздворе. Да старый, тоже посеревший от возраста, бетонный забор, по кругу опоясывающий немеряную, еще по прежним стандартам, территорию.

Впрочем, уныние на этом не заканчивалось: ступени каменных лестниц были с отбитыми краешками, ковры вдоль коридоров вытерлись до серой основы, из трех положенных лифтов работал только один, и тот с перерывами.

И наконец, с неба сыпалось что-то безостановочное и малоприличное. Это даже не был дождь. Это было именно какое-то унылое безобразие, для точного определения которого в лексиконе интеллигентной Неонилы Леонидовны Беляевой просто не имелось слов.

Она находилась на отдыхе уже третий день, а декорации не менялись ни на один цветовой градус.

Конечно, будь у Беляевой выбор, она бы выбрала Канны или Ниццу. Или, чтобы не впадать в несбыточные мечты, даже те же Стожки, но летом. А то – пусть зимой. Лишь бы без этой летящий с серого неба мелкой мокрой гнуси.

Однако выбора у Неонилы Леонидовны давно уже не было никакого.

Должность библиотекаря технической библиотеки загнивающего НИИ диктовала все остальное: уровень потребления, круг общения и даже отпускные предпочтения.

Зарплату, кстати, в бюджетном НИИ уже несколько лет давали вовремя.

И ее вполне хватало для того, чтоб заплатить за квартиру, двушку-маломерку, за еду без претензий и мелкий ремонт зимней одежды.

На остальное – уже не хватало.

Точнее, может, и хватило бы еще на что-то, но Неонила Леонидовна горела лишь двумя страстями – хорошими книгами и хорошим театром. К счастью (а для ее бюджета – к несчастью) и то, и другое сегодня было в полной доступности, только деньги плати.

Вот она и платила, пока не кончались. А как кончались – ждала следующей выдачи.

Беляева не роптала, такая жизнь ее устраивала.

Возможно, ее бы и другая жизнь устроила, может, – даже больше, чем эта, – но сравнивать было не с чем.

Короче, когда пришел отпуск – а он всегда подступал внезапно – и ей предложили бесплатную путевку в эти чертовы «Стожки», она не стала отказываться. Потому что слабо представляла себе, как вынести еще тридцать дней беспросветного одиночества.

Теперь же, в «Стожках», эти соображения перестали казаться ей единственно верными. По крайней мере, в ее квартирке не так холодно и влажно, как в огромном неотапливаемом номере с чудовищно большими продуваемыми окнами.

Ладно, хватит ныть!

Нила взяла себя в руки, застегнула на все застежки свою серую ношеную курточку, и перед тем, как покинуть относительно теплый вестибюль, огляделась в большом зеркале.

Там, – в зеркале имеется в виду, – все было, кстати, относительно неплохо.

Сорокалетняя, вполне сохранная блондиночка невысокого роста. Зато с талией и прямыми ножками.

Ну, положим, талия и ножки прикрыты поношенной курткой и старыми джинсами. Зато соломенные локоны, не знавшие краски, гламурно ниспадают по плечам маленькой библиотекарши.

И почему на них толком никто так и не клюнул?

Любимые мудрые авторы тысяч прочитанных ею книг так и не ответили на главный вопрос ее жизни.

Нет, не то, чтоб совсем не клевали.

Некоторые «клевки» даже оставили неизгладимые следы в ее душе.

Виктор Тамузов, например, был красавец.

Да и она красоточка.

Несколько замечательных вечеров, ночная Москва, пьянящие поцелуи в темном подъезде.

А вот про аборт вспоминать не хочется.

Наверное, надо было оставлять.

Впрочем, история сослагательного наклонения не знает.

Потом был Иннокентий Дмитриевич. На шестнадцать лет старше нее.

Тонкий интеллектуал. Поэт-деградант, как он сам себя, смеясь, называл.

Знакомые тоже смеялись – Иннокентий и Неонила.

Полный нестандарт.

Однако нестандарты, как правило, нежизнеспособны. Потому-то их и гораздо меньше, чем стандартов.

Он все боялся потерять свободу творчества.

Да и она, честно говоря, опасалась, что теперь, связавшись с поэтом-деградантом, ей придется свою жалкую зарплату делить на двоих. Ощущения мужского плеча от общения с Иннокентием Дмитриевичем как-то не возникало.

Тем не менее, Нила хорошо помнит, как однажды утром вдруг поняла, что ей наплевать на ощущения и на деленную пополам зарплату.

Он ей мил. Он тоже хочет ребенка. С голоду не пропадут.

Она даже решила сделать ему предложение.

А он взял и умер.

Ее поразило, что она испытала тогда первым ощущением даже не горе, а обиду.

Взял и умер.

После этого решила больше не искушать судьбу.

В принципе жизнь ей нравилась, эмоций хватало. Друзья тоже оставались, правда, все более замотанные работой, детками, дачами и кредитами.

Но все равно это были друзья.

Еще вот на детках она часто останавливалась глазами.

Почему-то казалось, что мальчика она бы воспитала так, как никто другой. Может, потому что ее девичья доля сложилась не очень?

Она бы одела его в матроску, и с годика читала бы ему умные хорошие книги. И он бы сам тоже вырос хорошим и умным.

Но – подходили настоящие родители и забирали «выбранного» ею в сыновья малыша. А ей оставалась текущая жизнь.

Без мужа.

Без детей.

Без планов на будущее.

Зато, конечно, с книгами и спектаклями. Вот тут ее робкая душа летала безо всяких житейских пут.

Так что, если усилием воли выбросить из головы мысли про малыша в матроске, жизнь вовсе не была плоха.

Нила еще раз глянула в зеркало, слегка зажмурила глаза и толкнула тяжелую входную дверь.

Мало зажмурила.

Холодная мокрая гнусь облепила лицо, перехватив дыхание. Как говорят англичане, с неба сыпались кошки и собаки.

Но Нила отступать не привыкла.

Спустилась с бетонных ступенек и пошла по размеченному терренкуру. Два километра четыреста метров. И ни шагом меньше. Она должна так устать, чтобы даже котлеты из местной столовки сумели вызвать аппетит.

И она это сделает.

Навстречу за десять минут прошел только один человек.

Он с ней приехал в пансионат, в одном автобусе.

Нила не испытывала к нему никаких отрицательных чувств. Однако инстинктивно ощущала его своим антиподом.

Вот уж кто точно не интеллектуал!

Не в смысле дурак, упаси бог.

А просто не интеллектуал.

Древняя короткая прическа под полубокс, куртка с китайской барахолки, тренировочные штаны на крепких ногах.

Мужичку под пятьдесят, но явно сильный. Наверняка по утрам делает зарядку, в белой майке и черных сатиновых трусах.

А еще усы. Конечно, усы. Куда же такому молодцу без усов. Что ж он будет молодцевато подкручивать на местных танцах?

Ладно, хорош издеваться над бедным мужичком. Можно подумать, сама от него далеко ушла по общественной лестнице…

Нила брела по терренкуру уже довольно долго. Накопившаяся водяная морось начала потихоньку стекать по ее подмерзшим щекам. Но не поворачивать же назад?

А вот и деревянный мостик над длинным узким прудом.

Ровно половина маршрута.

По мостику пройдет, дорожка вильнет вправо, и дальше с каждой минутой будет приближать ее к неэстетичному, но, по крайней мере, сухому и относительно теплому зданию пансионата.

Мостик, по моде прошлых лет, был деревянным и горбатеньким. Идти следовало осторожно: некоторые планки отсутствовали. Провалиться не провалишься, однако шваркнуться об мокрые деревяшки – легко.

На верхней части выгнутости остановилась, подошла к перилам и посмотрела на воду.

По ней, неспешно кружась, плыли желтые сопревшие листья и мелкий сор. Совершив пару пируэтов, они исчезали под мостом.

«Утопиться, что ли?» – пришла в голову свежая мысль.

Пришла и ушла.

Это был явно не ее метод.

К тому же в самокопаном мелком прудике легче было промокнуть и простыть, чем реально утопиться.

«Ладно, хорош деградантствовать», – приказала себе Нила. Она отпустила деревянное перило и продолжила путь.

Точнее – попыталась продолжить.

Потому что каблук попал-таки в выщербленное пространство между планками и застрял в нем. В то время как небольшое, но крепкое ее тело еще продолжало движение вперед.

В общем, долбанулась Нила об мостик вовсе не элегантно и не эстетично, совсем не так, как должна была бы упасть хрупкая невысокая блондиночка.

Грохнулась, как лошадь с застрявшим копытом.

Что, собственно, и имело место. Правда, не с лошадью.

Внизу что-то явственно хрустнуло.

«П…ец каблуку», – подумала с ненавистью библиотекарша.

О, господи! Она никогда раньше таких слов не произносила! Даже мысленно.

Может, потому что сапоги были дорогими и новыми? Три месяца на них копила.

Аж слезы выступили от обиды.

Взглянула вниз – каблук на месте.

Значит, хрустнуло в ноге.

Даже как-то легче стало. Нога не болела, и каблук цел.

Ну, ладно. Надо подниматься. Не лежать же на мостике под дождем?

Она оперлась руками о доски и попробовала встать.

Вот теперь нога заболела.

Да еще как!

«Черт, это может быть дороже сапога!» – вдруг дошло до Неонилы.

А еще она поняла, что если не сможет встать, то придется ползти больше километра.

Вымажется, как свинья. И медаль ей никто за подвиг не даст.

Почему-то стало смешно.

А по щекам побежали слезы.

И ведь придется ползти – ни один здоровый человек на прогулку в такую погоду не выйдет.

Нила еще раз попыталась подняться, и снова боль пронзила лодыжку.

Смешно уже не было.

Она дала себе волю и разревелась, как в детстве.

– Чего ревем? – деловито спросили Нилу. Та испуганно подняла глаза. Крепкий мужик с усами смотрел на нее сверху вниз. Разве что усы его, намокнув, сильно потеряли в молодцеватости. Ну, правильно. Кто ж еще, кроме нее самой и этого дебила выйдет гулять в такую погоду.

– Ногу подвернула, – нехотя созналась она.

– А потому что не положено в такую погоду дамочкам гулять, – строго сказал тот.

– Почему это не положено? – разозлилась Неонила. Он еще будет ей нотации читать!

– Потому что не положено! – отрезал мужик.

– А вам положено? – съязвила она.

– Мы не на каблуках, – достойно ответил тот. И крыть нечем.

– Меня Петр Иваныч зовут, – галантно представился мужчина. – Бойко! Прапорщик в отставке.

– Нила, – мрачно ответила Беляева. Смотреть на дебилоида снизу вверх было отчего-то обидно.

– Чего? – не расслышал мужчина-прапорщик.

– Неонила! – рявкнула девушка.

– Понял, не глухой, – спокойно отреагировал Петр Иваныч. – Сейчас мне на плечи сядешь.

– Куда сяду? – ужаснулась библиотекарша.

– На плечи, куда еще? Или ты жить здесь решила?

– А можно я на вас обопрусь? На одной доге доскачу.

– Не положено, – мрачно сказал Бойко. – Еще вторую повредим.

– Да кем не положено-то? – Неонила потихоньку впадала в бешенство. – Можно подумать, правила есть, как падать и как скакать.

– На все есть правила, – спокойно ответил усатый философ. – А кто их нарушает, тот ноги ломает.

«Елки-палки, он еще и поэт!».

А мужик тем временем опустился вниз, протянув к ней длинные загребущие руки. Запахло дешевым табачищем. Неонила машинально отшатнулась.

Тот терпеливо ждал.

– Так идем домой, или здесь поживете? – наконец поинтересовался он. Вопрос был поставлен ребром, и Нила, вздохнув, сдалась.

Сначала прапорщик Бойко нес ее на руках. Но хоть и невысокая была библиотекарша, и не толстая, однако путь был неблизкий. Поскольку садиться на шею она отказалась категорически – уж слишком поза какая-то интимная – Петр Иваныч просто перебросил ее, как мешок с морковкой, через плечо и поволок к пансионату.

Было неудобно, тряско и ужасно обидно.

Но другого выхода не наблюдалось. Нила не сомневалась, что, если она опять взбунтуется, то снова услышит что-нибудь типа – «Ну, живи тут».

У самого пансионата встретили Нилину коллегу – Беллу Эдуардовну. Они познакомились в первый же день. Нила все собиралась зайти к ней в гости, но так и не собралась. Хорошие книги привезла с собой, а в разоренном пансионате никаких интеллектуальных открытий не ожидала.

– С охоты, Петр Иваныч? – неделикатно поинтересовалась коллега.

– Да вот, на каблуках некоторые гуляют, – ответил, тяжело дыша, тот. – Лодыжки вывихивают.

– На каблуках не положено, да? – судя по всему, Белла Эдуардовна уже познакомилась с мировоззрением отставного прапорщика.

– Не положено, – беззлобно согласился тот. – А где врачиха?

– Мирра Леонидовна в отпуске, – «обрадовала» Белла. – Со вчерашнего дня. Через три недели будет. А сам вывих не вправишь?

– Вправлю, почему нет? – похоже, Петр Иванович был на все руки мастер. И ноги.

– Ну, так вперед. Пошли в библиотеку.

– Это вы про меня? – спросила Неонила, вися на плече Петра Ивановича, вообще-то, почти вниз головой. – И зачем в библиотеку?

– Там криков не слышно, – по доброму объяснил прапорщик Бойко.

Наконец, добрались до библиотеки.

Несмотря на боль в ноге, сердце Нилы зашлось: здесь слово «убого» и близко не стояло.

На стене – медвежья шкура, в углу – рыцарь в кованных латах, кругом портреты великих поэтов разных веков: Мандельштам по соседству с Фетом, Павел Васильев – рядом с Пушкиным, а Бродский и Лермонтов вообще были изображены неизвестным, – видимо, самодеятельным – художником на одном графическом листе.

Но не это главное: на полках, даже отсюда видно, – во множестве стояли вовсе не иронические детективы.

– Вот, все что нажито непосильным трудом, – гордо сказала Белла, заметив восхищенный взгляд коллеги.

– Откуда такое великолепие? – спросила Нила.

– Книги двадцать лет собирались. А шкуру и рыцаря у нашего бывшего директора стырила.

– Как – стырила? – Нила не привыкла к подобных оборотам в устах библиотекарш.

– Его посадили – он земли у пансионата спер. Под элитный коттеджный поселок. А я у него – рыцаря с медведем.

– Поняла, – вынуждена была сказать Нила. Хотя не очень поняла.

– Давай ногу вправлять? – это уже Петр Иванович.

– Давайте, – от безысходности согласилась Беляева.

Прапорщик Бойко положил ее на спину, на роскошный кожаный диван. Тоже, очевидно, стыренный у директора пансионата, который стырил землю.

Нила с трудом перенесла прикосновение чужой мужской руки к своей ноге.

Петр Иванович мягко, не больно, но внимательно ощупывал лодыжку.

– Ну, так дергайте уже, – не выдержала ожидания Беляева.

– Не положено без осмотра, – ожидаемо ответил добровольный лекарь. Затем, наконец, сказал:

– Думаю, справимся. Только колготки сними.

– Это еще зачем? – занервничала Нила.

– А как я ухвачусь? – вопросом ответил прапорщик.

Снимать колготки Ниле не хотелось как минимум по двум причинам. Во-первых, она стеснялась мужчину. Во-вторых, колготки были неоднократно подштопаны.

Она вопросительно взглянула на Беллу Эдуардовну. Та ответила на не заданный вопрос в своем стиле:

– Не, не изнасилует, – покачала она головой. – При мне не должен. Да и обед скоро, а это святое, правда, Петр Иванович?

– Правда, – беззлобно улыбнулся тот. Мол, трещите, сороки.

Нила, сконфуженно улыбаясь, начала стаскивать с себя колготки. Хорошо, хоть Белла помогла, прикрыла коллегу от усатого мужлана.

– Теперь, как положено? – спросила пострадавшая у целителя.

– Теперь – да, – благосклонно ответил тот. Снова взял в крепкие пальцы ее лодыжку, снова как будто легонько помял набухающую отеком ногу. И вдруг резко дернул!

– Ой, б…ь! – вырвалось у Неонилы Леонидовны Беляевой.

– А вы точно библиотекарь? – подозрительно спросил Петр Иванович. Белла же Эдуардовна просто радостно захохотала.

– Точно, точно! – подтвердила она. – А будешь подкалывать мою коллегу – и от меня услышишь.

– Не буду подкалывать, – смиренно согласился прапорщик Бойко.

Между тем вывихнутая лодыжка встала на место, боль почти сразу отпустила, но отек все равно уже налился.

Белла отправила проголодавшегося целителя на обед и долечила коллегу сама. Нарисовала йодную сеточку, надела на леченую ногу толстенный шерстяной носок, а сверху – настоящий валенок.

– Красота, – оценила она свою работу по завершению.

– Спасибо вам, – поблагодарила Нила.

– Может, уже пора на ты? – предложила та.

– С удовольствием.

С помощью вновь обретенной подруги – Белла была лишь на несколько лет старше Нилы – исцеленная поскакала к себе в номер.

Идя через пустой мрачный вестибюль – все ушли в столовую, на обед – нос к носу столкнулись с большой быстрой женщиной, явно чем-то озабоченной.

– Могу помочь? – дружелюбно спросила Белла Эдуардовна.

– Еще как можете! – обрадовалась та. – Еду вот в Городок, а в туалет хочется, сил нет!

– Так у нас вдоль любой дороги нынче писают, – удивилась Белла.

– Адвокаты вдоль дорог не писают! – заявила гостья. – Так у вас здесь, в фойе, есть туалет? – во всех смыслах теряла терпение Ольга Викторовна Шеметова (а это была именно она).

– Есть, но года три как заколочен, – бесстрастно ответила библиотекарша пансионата. Зато библиотекарша военного НИИ сжалилась и вошла в положение:

– Пойдемте ко мне в номер, решим проблему.

Проблема была решена почти мгновенно.

Ольга, удовлетворенная физически, поехала дальше, в Городок. На прощанье оставила своим спасительницам визитку.

Нила пробежала ее глазами. Сначала думала выкинуть – вряд ли ей когда-нибудь понадобятся подобные услуги – но не выкинула, передала Белле.

Та положила ее в сумочку.

Потом Белла пошла на обед.

Неонила же осталась в номере, лежать на диване, наслаждаясь покоем, отсутствием боли и наличием двух новых друзей, обретенных в этом забытом богом пансионате.

Настроение было отличным.

Все-таки жизнь бывает симпатичной даже в такую паскудную погоду.

Глава 3

Городок. Ольга Шеметова. Первый визит

Уже без малого час Шеметова едет в машине этого психа, и только сейчас сумела собраться с мыслями.

Для точности следует отметить, что сбору мыслей мешали и другие, скорее – физиологические, моменты. Но даже после посещения пансионата «Стожки», где, благодаря библиотекарше Неониле – дай бог ей здоровья – физиология пришла в норму, собрать мысли в кучку по-прежнему было сложно.

Потому что надо было видеть этого водителя!

Длинный, с длинными же ручищами, неуклюжий, Федя занимал половину когда-то белого «жигуленка»-«зубилы». Ручищи облапили руль, а совиные глаза уперлись прямо в лобовое стекло. Если б нос не мешал, он бы вообще вплотную прилепился. А так – сантиметры оставались.

Всю дорогу «зубила» летела на скорости, на которую спидометр не был рассчитан – стрелка замерла в правом его боку. Когда обгон был возможен – пролетали мимо обгоняемого, как мимо стоячего. Когда невозможен – тормозили на таком расстоянии, что можно было разглядеть все пятнышки грязи на багажнике впереди идущего автомобиля. Практически в этом багажнике и останавливались.

Ольге хотелось тошнить и материться одновременно.

Но машину с шофером Федей ей предоставил брат подзащитного, Иван, так что хочешь – отказывайся и езжай на такси, хочешь – терпи такой вот необычный стиль вождения.

В общем, преодолели более ста километров от Москвы до Городка за чистых пятьдесят пять минут, включая все светофоры, ремонт дороги и пописать во встреченном по пути пансионате. Такое вот незапланированное осеннее авторалли.

На въезде их остановили у поста ДПС, проверили документы, причем не только у водителя, но и у пассажирки.

– Это у вас всегда так? – спросила Шеметова краснолицего капитана.

– Усиление, – буркнул тот, не став вдаваться в дальнейшие подробности.

Встретились с родственниками на квартире старшего из братьев Клюевых.

Хорошую квартиру заработал своими умелыми руками стоматолог Иван. Три больших комнаты, современная мебель, двое деток-школьников.

Сейчас, однако, здесь было совсем невесело.

Заплаканная маленькая мама братьев, потерянный пожилой отец.

А из братьев – собственно один Иван и остался: оба близнеца находились в следственном изоляторе.

– Мы на вас очень рассчитываем, – раз в четвертый повторяет он, теребя толстыми большими пальцами так и не закуренную сигарету.

«Какие же тогда Коля с Толей, если Ваня по сравнению с ними – поменьше?».

– Сделаем все возможное, – в четвертый раз повторяет Ольга.

Договор на защиту уже заключен.

Точнее – договоры.

Защищать предполагаемого убийцу начальника РОВД будет Олег Всеволодович. Его брата Анатолия – сама Ольга.

Впрочем, все это формально. Работать, как всегда, будут тандемом. Просто так удобнее при оформлении документов.

Анатолия тоже задержали сразу, когда начали мести всех подряд.

Идея понятно. Может, близнец что-то сам знает. И уж точно – учитывая отношения в семье – будет представлять интерес, как инструмент давления на главного подозреваемого.

Обвиняют его в драке на городской бензозаправке, случившейся ровно два года назад.

Дело прекращалось производством, возобновлялось, приостанавливалось и вот теперь опять возобновилось.

Драка та действительно была.

Их пожилой папа – в этой семье не употребляют слово «отец» – подъехал на своей заслуженной синей «пятерке» заправиться. Остановился у колонки с девяносто вторым бензином. Вставил заправочный пистолет со шлангом в горловину бака и пошел платить в кассу.

Но не тут-то было!

Какой-то молодой мажор на черном лакированном американском мастодонте «Тахо» с московскими номерами, подъехавший явно позже, вытащил заправочный пистолет из бака жигуленка и вставил его в свою машину. Видимо, сильно спешил, потому что рванул бегом к кассе, и уже у самого окошка опередил старика, грубо его оттолкнув.

Не учел лишь одного: здесь же – и в то же время – заправлял свой мотоцикл один из близнецов, Толя.

Коля в тот момент отсутствовал, что, несомненно, было хорошо для всех – он носил младшего ребенка в районную поликлинику на прививку.

Толя, конечно, не такой горячий, как брат. Поэтому обладатель большого внедорожника получил в морду на пол-секунды позже, чем мог бы это сделать Коля. Ну и на пару ударов меньше.

Впрочем, и того, что получил, хватило, чтобы мажор свалился в маслянистую, пахнувшую бензином и соляркой грязь.

В полиции инцидент прикрыли – ни для кого не было секретом, чьи интересы представляли братья Клюевы.

Москвич оказался тоже не из простых, поэтому дело все же поначалу возбудили. Но лишь для того, чтобы со временем тихо спустить на тормозах.

И вот теперь скелеты начали строем вылезать из шкафов.

Самое забавное, что в этом же избиении нынче обвиняют и Николая. В суде фокус, конечно, не прокатит, – не может один хулиган раздвоиться, даже если речь идет об однояйцевых близнецах. Однако на данном этапе следствия им надежнее «закрыть» персонажа сразу по нескольким эпизодам, чем по одному-двум. Потому Николаю дополнительно пришили и темную историю с убитым коммерсантом, найденном в сожженном автомобиле. Якобы один из «братков» (не братьев) слышал от самого подозреваемого об этой разборке.

Ольгу не отпустили от Клюевых, пока не напоили горячим какао. Это было очень уместно, она здорово замерзла в дороге. Машина бедового Феди отличалась лишь скоростными качествами, а вот с отопителем как-то не сложилось. В то время как осень через месяцок намеревалась плавно перейти в зиму.

Кстати, ей объяснили и про Федю.

Лучше б не объясняли.

Недаром говорят, многие знания – многие печали. А Шеметовой еще с этим человеком обратно в Москву ехать, по темной дороге.

Короче, выяснилось, что гонщик Федя просто неважно видит. Справку покупать не пришлось – вся родня медики, так что подарили. Носом же упирается в лобовуху – чтобы в очередной раз не воткнуться в зад впереди идущего автомобиля. Это у него стандартный фокус, дважды вышибал себе передние зубы об руль.

Да уж, иногда лучше оставаться в неведении…

После горячего какао захотелось расслабиться в домашнем тепле. Не было никакого желания переться в следствие и в СИЗО. (Кстати, многие не знают разницы между ИВС и СИЗО. Так вот, попасть в СИЗО можно только по судебному постановлению. В ИВС можно загреметь волею почти любого полицейского). «Ну да кому сейчас легко?» – вспомнила она любимую поговорку Олега Всеволодовича и оторвала расслабленное тело от мягкого кресла.

– А вы сегодня наших мальчиков увидите? – это уже знакомая Ольге Жанна. Легкая в движениях, стремительная и порывистая. Такая за любимого горло перегрызет.

Жена второго близнеца, Марина, тоже была в квартире, явно переживала, глаза заплаканные, но за все время пока не проронила ни единого слова.

– Анатолия увижу, – ответила Жанне Ольга. Допустить ее могли только к собственному подзащитному.

Впрочем, нынче адвокату уже не так важно, как раньше, потеряв «на тюрьме» полдня, а то и больше, прорваться к подследственному. Это в прежние времена было необходимо: убедиться, что парень жив-здоров, не избит, не сломлен каким-нибудь враньем про близких.

Ольга уже не застала, а Олег успел поработать во времена, когда квартиры в доме рядом с «Бутыркой» стоили в два раза дешевле, чем в других домах.

Но не все проигрывали на этом соседстве, некоторые владельцы квартир умудрялись еще и зарабатывать. Продавали право пройти на верхние этажи и на крышу дома. Десятилетиями оттуда неслись истошные крики, адресованные сидельцам.

– Я тебя люблю!

– Мне аборт делать?

– Ничего не подписывай!

– Дачку я загнала! (Последнее – не в смысле «Продала небольшой загородный дом», а в гораздо более специфическом варианте – сдала передачу с продуктами и вещами подследственному).

Теперь же все иначе.

В тюрьму пришла информационная революция. В виде мобильного телефона.

Эта тема – полузакрытая, никто ничего вслух не расскажет – официально, конечно, иметь его нельзя. Но – имеют. В каждой камере. Если нет своего – принесут за деньги.

И оба Клюева уже четко проинструктированы, как себя вести.

Да они и сами знают, по всему опыту жизни: ни в чем не сознаваться, без своего адвоката на вопросы следователя не отвечать, злого следака не бояться, доброму – не верить.

Тему своего адвоката следует раскрыть отдельно.

Свой адвокат – принципиально важно. С назначенным тебя легко могут нагрузить чем-нибудь сильно ненужным.

Потому что с гражданами, задержанными или пока свободными, проводятся как бы два вида допросов. Сначала дознаватель получает объяснения – то есть общается с фигурантом без адвоката. Эти записи не являются доказательством по делу, но в дело, тем не менее, вкладываются.

Затем вызывается адвокат, и при нем уже следователь осуществляет собственно допрос. Именно для закрепления доказательств. Потом подследственный не сможет заявить, что, дескать, меня били и пытали, потому и подписал.

Сам же, своей рукой подписал каноническое: «Я предупрежден о том, что все сказанное мною в ходе допроса, даже если я откажусь от данных показаний, будет использовано в качестве доказательства по делу».

И здесь следователи очень любят иметь дело с собственными, «ручными» адвокатами. В маленьком городке такой подход часто может стать для потенциального сидельца неразрешимой проблемой.

В подобных условиях даже ответственному защитнику гораздо сложнее ссориться со следователем или судьей. Это может стать его профессиональной смертью. Кто ж пойдет в подзащитные к адвокату, который в ссоре с единственным в районе судьей? И на что после этого, в отсутствие доверителей, кормить семью?

В Москве, конечно, все проще. Тридцать три суда, и в каждом суде по восемь-десять, а то и больше, судей.

И это только по уголовным делам!

В общем, у адвокатов в большом городе есть возможность быть свободным, если ты хочешь быть свободным.

В маленьких городках все гораздо сложнее.

Такой вынужденный союз запуганных адвокатов со следствием развращает и тех, и других, в конечном итоге ведя обоих участников противоестественного сближения к профессиональной дисквалификации.

К Анатолию Клюеву она попала на удивление быстро. Похоже, что будущие процессуальные противники пока врага в ней не видят.

Была обрадована его спокойствием, хотя парень сильно переживал за брата.

– А лекарства он получает? – дважды переспросил Анатолий. – Если нет – срочно звоните Гохману, заведующему ЛОР-отделением в нашей больничке.

– Надеюсь, да, – на всякий случай успокоила его Ольга, сделав себе пометку выяснить про лекарства. Вроде в разговоре с Олегом Всеволодовичем по телефону Николай про отсутствие препаратов ничего не говорил. Однако проверить не помешает.

– Как ему еще помочь? – сам себя спросил во всех смыслах страдающий за брата Толя.

– Сейчас больше, чем ты и остальные ребята, ему никто не поможет.

– Я понимаю, – опустил голову Толя. Потом расспросил про жену – адвокатесса ее сегодня видела у Ивана. Шеметова не стала скрывать – глаза красные, заплаканные. Впрочем, это лучше, чем, если б были веселые…

Перед завершением свидания Анатолий попросил передать письмо маме.

Ольга не отказала, но открыто предупредила, что прочитает его.

Научена горьким опытом.

Однажды Олежка тоже вот так передал письмо своего подзащитного – а в нем парень просил получательницу помочь с побегом…

Еле вытащили тогда Багрова из немеряной проблемы.

Так что теперь Ольга если и передает письма, то обязательно их читает. О чем, разумеется, предупреждает подателя сего заранее.

Толя не возражал, пусть читает.

На прощание повторила подзащитному:

– На давление не реагируй. Просто пропускай мимо ушей. Ты не один. За тебя борются. И у тебя свои интересы, не совпадающие с интересами следствия. Если сможешь, доведи эту установку до остальных ребят. С их адвокатами я постараюсь установить связь. Попробуй объяснить парням, что оговорами они свою участь не облегчат. Наоборот усложнят.

– Попробую, – сказал Толя.

Будь он на свободе, мог бы сделать больше.

Но и здесь его слова кое-что значат.

А пока все шло не очень хорошо.

Когда широкий бредень прошелся по Городку, в ИВС утянули весь подходящий для внушения контингент. И почти каждому из «закрытых» было за что прижать наиболее чувствительные части тела.

Дальнейшее являлось лишь делом техники.

Следствие по ряду причин отказалось от лежащей на поверхности идеи отработать версию вины майора Слепнева. Видимо, слишком много грязи могло выползти наружу.

И поэтому приняло решение назначить убийцей начальника РОВД смертельно больного Николая Клюева. После чего началась уже осознанная и целенаправленная обработка колеблющихся.

Ее основные результаты Шеметова надеялась узнать у следователя, к которому был запланирован следующий – и последний на сегодня – визит. Теоретически он мог ей отказать, так как по договору она защищала Анатолия, а убийцей пытались назвать Николая. Соответственно следователь прокуратуры мог и не захотеть с ней общаться.

Но не отказал, тем более, что они уже общались по телефону, когда в контору пришла жена Николая Клюева Жанна.

Капитан юстиции Владимир Александрович Маслаков встретил Ольгу дружеской улыбкой.

Кстати, стереотип о вражде адвокатуры и следствия очень часто бывает ложным. Они точно не враги, особенно если вместе пытаются найти истину. Но – так уж устроена наша жизнь – иногда преступников «назначают», исходя из разных рациональных соображений. В этом случае дружба с принципиальным адвокатом у следствия никак не получается.

Так что Ольга предложенный крепкий чай с удовольствием выпила, конфету «Мишка на Севере» съела, на улыбку ответила улыбкой, однако ухо держала востро.

Капитан пытался привести ее под свои знамена. В принципе, будь Николай и Анатолий Клюевы реально виноваты в инкриминируемом им деянии, подобный вариант поведения мог бы иметь смысл, для последующего снижения наказания подзащитному в суде. Но здесь был совсем другой случай.

– Вот веревка, – продемонстрировал Маслаков вынутый из сейфа вещдок. Ольга поежилась: именно этим куском был задушен главный полицейский Городка.

– А вот такую мы нашли в багажнике машины вашего клиента, – вытащил идентичный на взгляд моток улыбчивый следователь. – Химэкспертиза показала полное совпадение.

Шеметова, пропустив мимо ушей ненавистное «клиент», старательно записывала.

– Это все? – спросила она.

– Ну что вы, – улыбнулся тот. – Вот, например, Епишев Алексей Павлович, одноклассник Николая Клюева, пишет. «Николай Иванович Клюев ненавидит ментов, – с удовольствием зачитывал капитан юстиции. – Всегда их ненавидел. А как раком заболел, обещал перед смертью забрать с собой в могилу пару-тройку «мусоров». Не убедительно?

– Не очень, – улыбнулась Ольга. – Что там наш Епишев натворил? И что ему было обещано за это признание?

– Ну, вы прямо совсем негативно мыслите, – рассмеялся Маслаков. – Давайте дальше читать.

– Давайте, – безрадостно согласилась Шеметова.

Похоже, за неделю без адвокатского присмотра – или с назначенными местными адвокатами – тут наросла такая куча юридического дерьма, что ее теперь разгребать и разгребать.

В принципе она могла бы и поверить всем этим признаниям, и озвученным, и лежащим наготове. Но в памяти все время звучали искрометные Жаннины слова. Юная женщина нисколько не сомневалась в способности своего ассирийского мужа «склеить ласты» главному полицейскому Городка. Но – только не в момент передачи «Голос»!

Вот же великая сила искусства…

– Значит, читаем дальше, – выбирал капитан из стопки, лежащей на столе.

– Власов Владимир Андреевич. Старый знакомый Николая Клюева. И соучастник нескольких его преступлений.

– Вместе Кеннеди убивали? – улыбнулась Ольга.

Капитан юстиции на улыбку не ответил. Видать время улыбок, по его мнению, понемногу заканчивалось.

– Вместе обстреливали дом майора полиции Слепнева из гранатомета РПГ-7. Клюев стрелял, его в десантуре долго учили, а Владимир возился с оружием, и потом присыпал дорожку отхода красным перцем. Собачки служебные обчихались.

– И что в результате обстрела взорвал хорошо обученный Клюев? – Ольга была уже в курсе этих событий, имея вполне обоснованные сомнения.

Поскольку капитан юстиции промолчал, Шеметова ответила на свой вопрос самостоятельно.

– Отлично подготовленный десантник Николай Клюев. Старший сержант. Три фотографирования у знамени части. В течение службы – два краткосрочных отпуска домой за успехи в боевой подготовке. Пульнул из базуки через речку шириной в куриный скок. Попал в пустую собачью будку. В коттедж трехэтажный не попал.

– Похоже, мы с вами каши не сварим, – процедил Маслаков, окончательно стирая с лица свою широкую улыбку и убирая в ящик стола подготовленные к дальнейшей демонстрации бумаги.

– Я, вообще-то, по другой части, – согласилась она. – Омлет, харчо, котлеты и монастырское варенье.

– А еще мне непонятно, – уколол капитан, – почему вы Николаем интересуетесь, когда ваш подзащитный – Анатолий.

– Но вы же сами начали мне рассказывать, – усмехнулась Ольга. – К тому же вы наверняка в курсе, что мы с Олегом Всеволодовичем Багровым, известным московским адвокатом, работаем в тандеме. А он защищает Николая.

– Мы о многом в курсе, – видимо, приняв для себя какое-то решение, многозначительно произнес капитан юстиции. – Не хотите дружить – будем воевать.

– Да хотим мы дружить, – попыталась снизить градус противостояния Шеметова. – Просто не за счет интересов моего подзащитного.

– Лично мне важнее интересы общества, – закончил разговор Маслаков, вставая.

– Оговор никогда не был в интересах общества, – тоже поднимаясь, оставила за собой последнее слово женщина. – Хотите войну – будет вам война.

Глава 4

Москва. Адвокаты на отдыхе. Юбилей профнепригодности и Агентство Неотвратимой Справедливости

Сегодняшний день Ольга собиралась провести без работы. То есть – вообще не касаясь юриспруденции. Точнее, не касаясь ни одного из тринадцати находящихся в производстве дел, даже если подобные занятия составляют главный смысл шеметовской профессиональной жизни.

Потому что, во-первых, сегодня – воскресенье. Ведь выходные изредка случаются и у адвокатов.

А, во-вторых, их в гости ждали Волик Томский с женой Мариной, удивительной девушкой, успешно работавшей в теоретической математике, а «по совместительству» – концертировавшей, пусть нечасто и без гастролей, в качестве солистки-виолончелистки. Последнее, к великому сожалению – в прошедшем времени.

– Что подарим ребятам? – спросил Олег Всеволодович.

– А у них какое-то событие? – испугалась Шеметова. Обычно она не забывала памятные даты близких ее сердцу людей.

– Вроде нет, – задумался Багров. – По-моему, они всех просто так позвали.

И вдруг до них, обоих сразу, дошло.

Минуло ровно два года с того черного для Маринки дня, когда врачи объявили ей, что музыкальная карьера виолончелистки Томской завершена. Сложная операция, на которую все тогда так надеялись, результатов не дала. Два пальца на левой кисти оставались малоподвижными, один и вовсе не сгибался.

– Помнишь Маринкин праздник, со слезами на глазах? – спросил Олег. Юная, но крепкая духом, жена Томского удивила тогда многих, устроив странноватый, точнее, горьковатый прощальный концерт. Ее программу играл ее же струнный квартет, только на месте Марины была другая солистка.

– Точно! – поразилась Ольга. Невеселый, конечно, юбилей. Может, просто совпадение? Хотя у профессионального математика любые совпадения закономерны.

А начался весь тот ужас со страшной аварии, в которую Волик с молодой женой попали на Минском шоссе. Соответственно, на несколько месяцев раньше, еще летом.

Олег с Шеметовой тоже могли бы быть с ними, в автопутешествие-то по Европе поехали вместе. Но Ольгу тогда выдернули из древней ганзейской столицы, города-острова Любек, срочным звонком, и она на реактивных перекладных помчалась обратно. Да не в Москву, а в крошечный волжский городок, куда этапировали ее подзащитного, задержанного Интерполом в Венгрии и экстрадированного в Россию.

Да уж, тот ее подзащитный оказался совершенно не тривиальным человеком.

Борис Семенов, сложись его судьба иначе, мог бы быть гениальным актером, влюбляющим в себя миллионы. Однако всю юность звезда КВНа Борик провел в качестве не менее гениального консолидатора ваучерных и акционных активов, что позволило ему заработать долларовые миллионы, а его клиентам – долларовые миллиарды. Но если у главных бенефициаров миллиарды и были основной целью жизни, то Борис хотел совсем другого – спокойного счастья в доме на холме, с виноградником и на берегу океана, в окружении друзей и близких.

Все это он в итоге получил. И имел бы дальше в свое удовольствие, если б не неосторожная прогулка в Венгрию, которая всегда с особым тщанием исполняет предписанное циркулярами Интерпола.

В общем, полноценного европейского отдыха в компании друзей и коллег у Ольги с Олегом тогда не получилось (см. роман «Защитница. Гроздь винограда в теплой ладони» – прим. авт.). И именно поэтому в жестокое дорожное столкновение в Гагаринском районе Смоленской области – на обратном пути – попали только Волик с Мариной.

Все тогда было не просто, друзей пришлось спасать и по юридической части, и по медицинской. К счастью, обошлось без фатальных последствий. Единственное, что оказалось потеряно безвозвратно – музыкальная сторона Маринкиной жизни. Многочисленные переломы рук и пальцев не оставляли ей шанса вернуться к любимому делу.

Зная ее всепоглощающую любовь к музыке, все девушке сочувствовали.

Впрочем, никто не считал, что потеря слишком уж трагична. Марина молода, красива, супругам Томским пора было уже задумываться о детях. Да и математика тоже была ею любима, и даже приносила относительно приличную зарплату.

Однако не такая была жена у Волика, чтобы сразу согласиться с очевидным.

Два с небольшим года – восемь операций, и это только на левой руке и пальцах. И пока – без заметного результата. Правая рука пострадала меньше, хотя высоким специалистам из отделения реконструктивной хирургии пришлось поработать и здесь.

Очень помогла Маринке в это тяжелое время Муна, молодая гражданская жена (адвокаты, кстати, никогда не используют это определение) их самого старшего коллеги по конторе, Аркадия Семеновича Гескина. Ведь сразу после травмы, да и потом, после многочисленных операций, Марина была житейски несамостоятельна. Причем помогала ей Муна не только, так сказать, физически. Веселый, даже слегка бесшабашный характер молодой азиатки, много чего уже повидавшей в жизни, сильно поддерживал слабеющий Маринкин дух.

А ведь когда Муна только появилась в жизни Аркадия Семеновича, к ней отнеслись не очень хорошо. В конторе же все, как родственники. Вот и здесь исподволь подозревали Муновар – так ее звали полностью – в меркантильном интересе.

Валентина Семеновна, их бессменная секретарша-контороуправительница, признала Муну первой. Презрев некую тайную ревность, она сумела заставить себя заметить, как расцвел их старик. Хотя еще недавно, после поставленного онкологического диагноза, он без особого страха и трепета собирался на кладбище. Теперь же Гескин был, как говорится, живее всех живых.

Да, разумеется, мачо его уже было не назвать. Но общаться с ним и сейчас безумно интересно любому, так что Муна откровенно гордилась своим, мягко говоря, немолодым, мужем. Тем более, что на мачо Муновар уже нагляделась. Один такой украл ее из семьи юной девчонкой. И годы, проведенные с этим жестоким моральным уродом уж точно были несравнимы с ее нынешней жизнью. Жизнью вполне обеспеченной, спокойной – да еще и вовсе не скучной. Рядом с действительно крутым – он обучал многих нынешних знаменитостей – адвокатом умной женщине всегда было интересно.

Шеметову сначала слегка коробила финансовая организация этого брака-мезальянса. Старик, не желая обижать родных детей, ныне живущих за океаном, написал завещание в их пользу. Ольга знала детали, поскольку он ее же и попросил в этом поучаствовать.

Интересы Муны Гескин защитил самым прямым образом: к себе на Фрунзенскую прописывать не стал, равно как и официально оформлять брак. А купил ей, прямо на ее имя, приличную квартирку в спальном районе. Ну и текущими деньгами делился щедро, старик никогда не был жмотом.

Ольга почему-то часто о них думала. Размышляла даже.

Девушку она изначально, в отличие от Валентины Семеновны, никоим образом не осуждала. Надо быть очень большим романтиком, чтобы не променять положение нищей и бесправной гастарбайтерши на обеспеченную и, главное, вполне себе увлекательную жизнь. Да еще в среде, о доступе в которую не только не мечтала, но даже и не догадывалась о ее существовании. Теперь же она буквально купалась в ранее неведомых интеллектуальных удовольствиях. Муна образования не имела, однако женщина-то было умная. Упоенно слушала рассказы Гескина и его коллег, взахлеб читала книги, ходила – в основном, с Маринкой – на концерты. Какое же это было счастье!

А теперь Аркадий Семенович вообще загорелся ее высшим образованием, и Муновар очень даже была не против.

Короче, идиллия.

Единственно, что пугало Ольгу в этих отношениях – их будущее. Уже сейчас Муна относительно независима, получает деньги и за хлопоты с Мариной, и – недавно начала – за помощь конторским адвокатам в сборе многочисленных необходимых бумаг.

Еще год-два – и деньги Гескина уже будут… не то что не нужны, но – не необходимы. А ведь она молода. Она же может влюбиться. Наконец, ей захочется детей. И тогда уж точно уйдет от старика. Для всерьез влюбленного Аркадия Семеновича такой вариант может оказаться пострашнее рака.

Волнуясь за него, Шеметова даже как-то заговорила с Гескиным вскользь на эту тему. Типа вакцинацию проводя, будущей проблемы.

Он схватил с полуслова. Видать, не одну бессонную стариковскую ночь над этим проразмышлял.

– Не волнуйся, Оленька, – мягко сказал Аркадий Семенович. Потом, помолчав, объяснил.

– Я ведь с самого начала знал, что она меня переживет. И что может уйти. Как синичка, подняться на крыло и улететь.

Ольга сразу вспомнила, о чем он сейчас говорил. Лет пять назад, она еще юной юристочкой была, Гескин притащил в контору подмерзшую ночью синичку. Подобрал под домом, летать не могла, еле живая. Валентина Семеновна тогда всерьез рассердилась, говорила много, громко и откровенно, обсуждая широкий спектр вопросов – от тупости мужиков до птичьего гриппа, от птичьих же какашек до своей должностной инструкции.

Все знали, что Гескин ее побаивается. Но в этот раз старик гордо проигнорировал начальственные речь конторской управительницы и унес синичку в свой кабинет. Надо ли рассказывать, что птичке было сделано сначала гнездышко-укрытие из обувной коробки, потом появился дорогой ветеринар, потом еще более дорогая клетка, явно сильно просторнее, чем требовалось для маленькой пташки.

Столь же предсказуемым оказалось, что грозная Валентина Семеновна очень быстро сменила гнев на милость, сама сюсюкала с синичкой, кормила ее тем, чем велел ветеринар, и по собственной воле отстранила Гескина от процесса борьбы с птичьими отходами жизнедеятельности.

Синичка ожила, повеселела, а когда проветривали комнату, даже при открытой клетке не улетала на улицу. Раз десять так было, уже опасаться перестали.

В одиннадцатый раз – весна пришла, солнышко, апрель был, наверное – синичка выпорхнула из своего роскошного жилища, сделала кружок вокруг старика, нырнула в форточку и была такова. Его старались ободрить, поддержать, даже устроили незапланированную посиделку в кафешке, но все видели, что Гескину грустно.

– Вот я и боюсь, – сказала Ольга. – Улетит синичка, вы переживать будете.

– Буду, – согласился Аркадий Семенович, мотнув седо-лысой головой.

Больше они эту тему не обсуждали.

Да и бесполезно обсуждать. В самом деле, что лучше – иметь, зная, что потеряешь, или не иметь вовсе? Прямо как в известной песенке.

Каждый на этот вопрос отвечает только сам. И только для себя.

Для себя же Шеметова все решила давно. Она всегда голосует за то, чтобы иметь. Неважно, на какое время. Главное, чтобы этого очень хотелось.

В конце концов, сама жизнь человеческая – тоже временная штука. И, может, это даже неплохо, Ольга только недавно доросла до понимания столь странного факта. Такая безусловная «временность» вносит во вкусную сладость и свежесть жизни свою нотку горечи, перчика и печали. Это как специи, приправы к изысканным блюдам. Если их нет – то уже, извините, кушаете вы не блюда изысканные, а просто пищу.

Шеметова не хотела бы всю жизнь питаться как выздоравливающие после язвы желудка – диетическим столом номер один.

Размышления, конечно, были правильные, но уж слишком лично ее касающиеся. Разумеется, разница в возрасте между ею и Олегом поменьше, чем между Гескиным и Муной. Всего-то двенадцать лет.

Однако тоже напрягало. Особенно вкупе с недавно обнаруженным у любимого диабетом.

Ольга шутить не любит, сладкое Багров теперь лишь по телеку видит. Даже свое выдающееся монастырское варенье Шеметова наловчилась варить с разными заменителями.

Но все равно, как ни отгоняй мысли, а придется ей, скорее всего, коротать старость в одиночку.

«Ну и черт с ним!» – непонятно на кого разозлилась адвокатесса. «Зато я счастлива, здесь и сейчас!».

Переполненная эмоциями, крепко обняла даже слегка растерявшегося Олега Всеволодовича.

– Чего это с тобой? – заулыбался он.

– Любовь, – просто объяснила Ольга.

…Поскольку было непонятно, что дарят на юбилеи печальных диагнозов, решили взять с собой как раз знаменитое монастырское. Ольга прекрасно исполняла старый монашеский рецепт: изюм, виноград, абрикосы, орехи, чего там только не было! Даже те самые специи, которые превращают пищу в блюдо.

Специально для «экспорта» готовила несколько банок с сахаром. Так что взяла сразу две, одну большую – стандартно сладкую, другую маленькую – сладкую лечебно. Не сидеть же ее собственному любимому без любимого лакомства?

Доехав до прекрасной квартирки Томских – здесь уж постарался не только Волик, но и его слегка олигархический папа – обнаружили не слишком большую компанию. Ну, конторские в полном составе, что понятно: Гескин с Муной, Валентина Семеновна, Тошка – юный пионер. Из чужих лишь Ефим Аркадьевич Береславский, со своей женой Наташей. Тоже, кстати, не совсем чужие. В свое время, когда только познакомились, Наташа Ольгу просто очаровала. Спокойная, красивая и до сих пор сексуальная, несмотря на честные под пятьдесят. А главное – по-девичьи влюбленная в это свое толстенькое чудовище, чьи глазки посверкивали так же нагло, как и стекла его очков. Профессор Береславский был фантастически нахальным, громким, самовлюбленным и циничным человеком. По крайней мере, таково было первое впечатление Шеметовой от этого шумного и полного безумных идей персонажа.

Последующие впечатления несколько ослабили негатив.

Нет, он вовсе не стал похожим на мать Терезу. Но наглость в этом человеке легко сочеталась с деятельным сочувствием, эгоизм – с быстрой помощью страждущим, в том числе, малознакомым. Даже его всем известная искренняя любовь к быстрым деньгам и то слегка нивелировалась тем, как он потом эти деньги тратил.

Если тремя словами – быстро, легко и без сожалений.

Да, непросто было Наталье находиться рядом с этим человеком. Особенно, с учетом его ярко выраженной любвеобильности. Но, судя по тому, что находятся они рядом уже долгонько, всех все устраивает.

Шеметову даже прикалывала его манера просить у жены прощения за какой-нибудь очередной фортель. «Но ведь тебе со мной не скучно?» – спрашивал он, преданно заглядывая в глаза недовольной супруги. «Не скучно», – вынуждена была, вздыхая, отвечать она, поскольку, в отличие от супруга, женщиной являлась исключительно честной и врать просто не умела.

На этом выяснение отношений обычно заканчивалось.

А еще Береславского обожали дети и животные. В связи с чем Ольга сделала вывод об интегральной приемлемости этого нестандартного человека.

Вот почему, пока Маринка с Муной, Наташей Береславской и Валентиной Семеновной возились на огромной кухне, Шеметова вела неспешную беседу с безумным профессором.

– Как поживает ваша идея с экодеревней? – спросила она. Вот уж была реально безумная идея.

– Нормально, – ответил Береславский. Но как-то без энтузиазма. Три года назад, когда он к ней только приступал – заливался соловьем.

– Что, не получилось? – расстроилась Ольга. Даже ее тогда заразил Ефим Аркадьевич, она не раз потом вспоминала про этот проект. Если в двух словах, то профессор придумал и просчитал вовсе не очередной экопоселок для богатых (или, наоборот, бедных) любителей естественной жизни. Он раскручивал, по его же собственному определению, совершенно иной концепт – уникальную постоянно действующую выставку достижений. Правда, не всего «народного хозяйства», как раньше, а лишь того, что относилось к загородной жизни и экологическому сельскохозяйственному производству (см. роман «Счастье бывает разным» – прим. авт.).

При таком подходе деньги собирались не только (и не столько) от продажи земельных участков, домов и произведенной экопродукции. Но, прежде всего, от трафика посетителей. А уж на нем зарабатывали все: и кто кормил, и кто возил, и кто охранял, и кто продавал землю. Трафик же оказывался велик: в сферу интересов «выставки» и запланированного на ее базе учебного центра попадало слишком многое – от «безхимических» методов растениеводства до альтернативной энергетики и экостроительства. Короче, безумному профессору удалось собрать лучших спецов, а потом к этим лучшим подтянулись серьезные деньги.

Вот почему Ольга, поначалу никак не поверившая в успех странного предприятия, теперь слегка расстроилась от невеселого тона профессора. Однако в ответ на свой вопрос опять услышала неожиданное.

– Почему не получилось? – искренне удивился профессор. – У меня проколов не бывает. Только победы.

– Всегда победы? – подколола его Шеметова.

– Всегда, – спокойно ответил человек, полностью обделенный скромностью. – Капитализация проекта выросла в 14 раз. Прямо как с наркотиками.

– Тьфу на вас! – невесело рассмеялась Ольга. Она еще не отошла от недавнего дела с юным наркоманом. Его обвинили в несовершенном им убийстве. Они с Багровым неимоверными усилиями вытащили парня. Но, как оказалось, лишь для того, чтобы он тут же, на радостях, погиб от передоза. – Так чего ж вы в печали?

– Я не в печали, – объяснил Береславский. – Просто тот проект перестал меня куражить.

– А что теперь вас куражит? – уже всерьез заинтересовалась Ольга. Персонаж-таки стоил ее интереса.

Кстати, услышав слово кураж, заметно взволновалась и подвинулась поближе зашедшая на разговор супруга профессора. Уж она-то знала, как далеко, бывает, заходит кураж ее благоверного.

– Я бы хотел создать Агентство Неотвратимой Справедливости, – спокойно сказал Береславской.

– Что-что? – аж переспросила Шеметова. – Какой справедливости?

– Неотвратимой, – невозмутимо повторил профессор.

– Да, не хило, – рассмеялся Волик. С профессором всех познакомил именно он, потому что Береславский дружил с его папой. Вообще, когда Ефима Аркадьевича узнаешь поглубже, то вдруг выясняешь, что тяжело найти заметного человека, с которым он не дружит. – Это что-то типа Организации Всемирного Счастья? – спросил Томский.

– Нет, так глобально задача не ставится, – пренебрег профессор ехидной сутью вопроса. И тут же глазки его вспыхнули, толстые щечки порозовели. Остапа, как говорилось в известной книге, понесло.

– Вот смотрите, мои юные друзья, – снисходительно начал он. – Нас с вами каждый день… – он замешкался, явно подбирая приличный вариант термина вместо уже севшего на язык неприличного. – … Ну, короче, нечестно обманывают.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Волик.

– Ни за что списали деньги с телефона. Прислали незаслуженный штраф. Обещали трафик 100 мегабит в секунду, а выдали 6. Вон мой приятель из Новосибирска прислал жировку от управляющей компании. За июль. В ней, среди прочего, 145 руб. за уборку снега. Конечно, Новосибирск не Сочи. Но в июле и там снег бывает только в холодильнике.

– И что дальше? – Волик тоже был увлекающейся натурой.

– А то, что суммы таких… – профессор опять вытолкнул с языка неприличный оборот, – невелики. Зато количество бесконечно. В карман гражданина лезут все, кому не лень. Связисты, интернетчики, коммунальщики, транспортники, госслужбы. Вон нотариусы, например. За доверенность имеет право взять не более пары сотен. А за ее печатание – девицей-помощницей – в несколько раз больше. Принесешь же готовую – вылезет масса неустранимых проблем. И так на каждом шагу. Все нас имеют, – нашел-таки почти приличное словцо профессор. – Понемногу, зато часто.

– Расслабься и получай удовольствие, – расхохотался Волик. – Ефим Аркадьевич, ты хоть раз за двести рублей скандал устраивал?

– Нет, – признался профессор. – И никто не устраивает.

– Потому что не рентабельно, – закрыл тему адвокат.

– Вот я и хочу перевести количество в качество, – профессор набычился, продолжая по-боевому сверкать глазами.

– Оль, ты возьмешься за дело стоимостью двести рублей? – спросил Томский Шеметову.

– Ну, если ты мне будешь платить за каждый час…

– Не буду, – отрезал тот. – Вопрос закрыт? – спросил он Береславского.

– Вот там, где все вопрос закрывают, я его открываю, – скромно ответил тот. И понеслось!

– Бессовестно обиженных и оскорбленных – миллионы. Если дать им тысячи защитников, вы не только деньги вернете, вы страну измените.

– Так где ж их взять-то? – встряла Ольга.

– В юридических вузах, – быстро ответил тот. – Подал третьекурсник двадцать исковых заявлений – вот тебе зачет. Выиграл дело – курсовая. Поставил работу по классу дел – диплом. Я уже переговорил с тремя ректорами.

– Третьекурсник, во-первых, сам ничего не подаст, без опыта. А во-вторых, дело по инстанциям будет тянуться три года, – это уже Шеметова вступила. Она явно не была юристом‑романтиком.

– Понятное дело, что ядром будут опытные спецы. И начальное серьезное финансирование, несомненно, понадобится. Зато результаты будут весомые. Смотрите, как на Западе табачников зажали.

– На Западе групповые иски рулят, – заметил Волик. – И прецедентное право.

– Зато у нас юридических вузов больше, чем технических, – не сдавался профессор. – Плюс энтузиасты и пенсионеры со студентами. Если миллионами мелких краж займутся десятки тысяч мелких юристов, то итоги будут крупными.

– Ага, – не согласилась Шеметова. – Только у мелких воров очень даже крупные юристы. Знаете, сколько их в юрдепартаменте любого из большой мобильной тройки? Даже не десятки. Сотни и тысячи. Поэтому с ними и не тягаются. Нам время терять из‑за пары сотен рублей, а те – на работе, причем высокооплачиваемой.

– Зато какие перспективы открываются, – откровенно размечтался профессор. – Сотни тысяч исков – даже в потенции – это уже не средство влияния. Это средство управления. В том числе, политического.

– Не дай Бог, у тебя получится, – поежился Вольский. – Убьют – не поморщатся.

Испуганно поморщилась не принимавшая участия в разговоре Наташа. Ее горячий муженек в запале берегов не чуял. Конечно, обычно обходилось бескровно. Но были в карьере закусившего удила профессора и совершенно серьезные разборки (см. «Вера. Надежда. Виктория» и другие романы, – прим. авт.).

– Я тоже думаю, что это затея… нецелесообразная, – сказала она. Хотела сказать – невыполнимая. Но побоялась – Ефим Аркадьевич страстно любил хвататься именно за невыполнимые задачи. Иногда даже добиваясь успеха. Да что там говорить, если этот человек, например, из принципа не разворачивался на автомобиле. Ему проще было проехать лишнюю сотню километров, чем признаться самому себе, что поехал не в ту сторону.

От неотвратимой справедливости всех отвлек вкуснейший обед. А после него к теме уже не возвращались.

Береславского напрочь занял зашедший на огонек папа Волика, человек с примерно таким же психотипом. А еще через двадцать минут всех «развлекла» хозяйка вечера, Маринка.

В дверь позвонили, вошли трое: две девушки и мужчина. Их узнали – музыканты из бывшего Маринкиного квартета.

«В самом деле, юбилей», – подумала Ольга, в очередной раз пожалев бедную подружку.

Гости ушли с хозяйкой в другую комнату. А вышли уже переодетые и с инструментами, заранее припрятанными в недрах бескрайней квартиры Томского.

Марина тоже была в шикарном концертном платье до пят, благородного зеленого бархата, с черными парчовыми вставками. Прекрасная фигура, лебединая шея, гордо посаженная голова, чудесное лицо – все это отходило на второй план. Потому что взоры притягивали ее глаза.

Потому что ее виолончель сверкала лаком, а ее глаза – счастьем.

…Расходились довольные, радостные и… какие-то пристыженные, что ли. А они смогли бы так?

Восемь операций. Восемь наркозов. Сотни часов болезненных упражнений. И все это – не ради заработка, даже не ради признания. А только лишь для того, чтобы снова ощутить под пальцами струны.

«А я бы смогла», – вдруг решила Шеметова.

Не из‑за музыки, конечно.

Но если бы что-то угрожало главному интересу ее жизни – она бы пошла и на сто операций, и на сто наркозов.

Она бы вообще на все пошла, лишь бы оставаться тем, кем и была – Защитницей.

Глава 5

Пансионат «Стожки», а также деревня Стожки. Библиотекарша и прапорщик. Продолжение банкета

А в пансионате «Стожки» вдруг все круто поменялось.

Нет, безликие панельные корпуса не раскрасились в одночасье радужными красками. Еда не стала разнообразней и вкусней. И даже дырки между планками на горбатом мостике остались столь же зияющими.

Но зато теперь, проходя мимо них, московский библиотекарь Неонила Леонидовна Беляева была надежно поддерживаема крепкой мужской рукой.

Плохую еду отчасти игнорировали, собираясь в роскошных интерьерах пансионатской библиотеки, у Беллы Эдуардовны Дехтярь.

Здесь, кроме кожаного дивана и металлического рыцаря, имелись также холодильник, самовар и электроплитка на две конфорки. С помощью последней прапорщик Бойко сотворял кулинарные чудеса, причем еду варил не из топора, а из вполне пристойных ингредиентов. Он же их и приобретал, в местном магазинчике, а самое ценное – у туземных теток из близ лежавшей деревеньки, давшей название пансионату.

Так что вкусно было неимоверно.

Неонила дважды пыталась вручить прапорщику деньги за продукты, но Бойко их отверг:

– Не положено!

– Это ж не Америка! – хохотала, оставшись наедине с расстроенной Нилой, неполиткорректная Белла Эдуардовна. – Здесь дамы, если они с мужиком, за себя платить не должны. Как и обижаться на харрасмент.

– Во-первых, я вообще-то не с мужиком, – не соглашалась с той Неонила. – А, во-вторых, харрасмент меня бы тоже не устроил.

– Слушай, детка, – не переставая смеяться, советовала ей старшая подруга, – прибирай его к рукам. Ты что, не видишь, как он на тебя смотрит? Да и от харрасмента не отказывайся. Вот я бы, например, точно не отказалась. Уж на что прежний директор дурак был, а мужчина видный. Жалко, что он чужой собственностью все больше увлекался, а не чужими бабами.

Неонила краснела от таких речей, однако на прогулки ходила, и втроем, и даже вдвоем. Правда – очень слабо представляя себе дальнейшее развитие их отношений с прапорщиком.

Нет, это было просто невозможно.

Может, она – птица и невысокого полета. Но уж точно интеллигентная птичка. А этот…

Даже не птица, а… овцебык какой-то!

В этом месте рассуждений сознание Неонилы Леонидовны вновь раздваивалось.

Ее напрягало в новом знакомце абсолютно все: проскальзывавшее в разговоре фрикативное «г», усы торчком, тренировочные штаны, которые тот искренне считал универсальной одеждой. Еще от него пахло дешевым табаком. И он, скорее всего, не читал Кафку.

Слава богу, что хоть вообще что-то читал.

Оказалось, они не просто так с Беллой были знакомы. В нынешнем малочисленном заезде прапорщик Бойко был у нее единственным абонированным читателем.

– Что он хоть читает-то? – поинтересовалась Нила у коллеги-подруги. – «Фауста», поди?

– Вообще-то это тайна, – засмеялась Белла. – Типа врачебной. Но тебе скажу. «Фауста» он не читает.

– Слава богу, – выдохнула та. – А я уже волновалась.

– Сказки он читает, – раскрыла страшный секрет прапорщика его библиотекарша.

– Русские народные? – изумилась Неонила. Действительно, неожиданный поворот. Свидетельство, так сказать, высокого уровня интеллектуального развития.

– И русские народные тоже, – подтвердила подруга. – Он уже четвертую книгу берет. Сказки народов мира, волшебные сказки. Сейчас вот Гарри Поттера ему принесла, из дома. Он, оказывается, на отпуск запланировал прочесть.

– А в магазине слабо купить, или зарплата не позволяет? – вслух порассуждала столичная библиотекарша.

– Злая ты, Нилка! – снова засмеялась Белла. – Будешь такая злая – он тебя бросит!

– Он не может меня бросить! – завелась Неонила. – Потому что никогда не получит.

– Никогда не говори никогда, – уже серьезно сказала, видимо, более опытная, подруга.

Нет, даже скромной в своих ожиданиях Неониле Леонидовне отношения с прапорщиком Бойко не казались верхом мечтаний. Откровенно говоря, вообще никак не казались.

Но, с другой стороны, – выше ведь не зря говорилось о раздваивании ее сознания, – будучи по жизни честным человеком, Нила вынуждена была отметить, что ей с прапорщиком Бойко гораздо спокойнее, уютнее и комфортнее, чем без оного. Это даже немного пугало. Легко же, оказывается, человек меняет высокие интересы на вкусные и питательные.

Впрочем, пока что она ничего не меняла.

Высокие интересы сохранялись – Белла ей щедро выдавала из своих закромов прекрасную литературу. А то, что прапорщик на двухконфорочной плитке творит чудеса – это ведь отдельная история?

А, может, и не чудеса вовсе. Просто после поганой столовки свежесваренная, пышущая паром, картошечка с укропчиком, да с жареной курочкой, которая вчера еще бегала по родным Стожкам – такое само по себе выглядело волшебством.

А если это все еще запить неким напитком, настаиваемым лично Беллой Эдуардовной…

Он был так вкусен, этот напиток – с запахом смородиновых листьев и кисловатым привкусом облепихи – что вчера Неонила выпила несколько больше, чем обычно себе позволяла скромная московская библиотекарша.

Нет, потом ей вовсе не было плохо.

Ей было очень даже хорошо.

Тепло, вкусно и весело. В высокоинтеллектуальных Нилиных мозгах крутились исключительно приятные и беспечальные мысли. Правда, они были не вполне связными.

Ну и еще ноги не ходили.

По окончании посиделок Бойко отвел ее в номер, причем слово отвел – не совсем подходит для вчерашней ситуации. Нила повисла на мощной руке Петра Ивановича, стараясь перебирать нижними конечностями хотя бы в такт. Не всегда получалось, однако прапорщик тактично не замечал необычного состояния спутницы.

И даже, доведя до номера, не попытался им – необычным состоянием, то бишь – воспользоваться.

Нила, кстати, решила, что если попытается – получит по своим овцебычьим рукам.

А когда все-таки не попытался – слегка расстроилась. Почти до слез. Неужели она даже таких бывших прапорщиков не интересует?

И тем не менее, время с появлением на ее жизненном горизонте усатого отставного военного пошло гораздо быстрее и проходило значительно веселее. Насчет гораздо быстрее – из казавшегося поначалу бесконечным отпуска остался всего один день.

Насчет веселее – не успела завершиться одна вечеринка, как намечалась следующая.

На этот раз Белла пригласила своих новых друзей из пансионата к своим старым друзьям из Стожков. Петр Иванович тоже их знал, по каким-то своим каналам.

Собственно, жителями Стожков те бывали только по выходным, в остальное время трудясь в столице. И сейчас, прибыв на уикенд, пригласили Беллу и Петра в гости. А та уже позвала Нилу.

Петр Иванович, получив приглашение, обрадовался и согласился мгновенно.

Неонила – предварительно взяв паузу. На самом деле ей хотелось пойти, это был ее последний день в пансионате, не в номере же его просиживать? Смущал лишь вчерашний опыт. И хотя голова не болела – Белла сотворила напиток по всем канонам – библиотекарше было слегка стыдно. А еще она нервничала из‑за того, что так вчера и не поняла главное. А именно – что ее напрягло бы больше: приставания со стороны Бойко, если бы они последовали, или то, что они так и не последовали?

В конце концов, трезво все взвесив, решила, что отсутствие каких-либо отношений лучше, чем их наличие. Петр Иванович, при всех своих замечательных качествах, вряд ли смог бы стать Нилиным принцем. Даже по нижней мерке предъявляемых потенциальному принцу условий.

Из этого следовало, что на вечеринку к друзьям Беллы пойти стоит, а вот от лишней рюмки лучше воздержаться. Чтобы, как говорится, не было потом мучительно стыдно.

Итак, решение принято.

В первой половине дня ограничились прогулкой с Петром Ивановичем по территории, чуть задержавшись на достопамятном месте ее падения. А во второй, накрасившись и поправив прическу, Неонила пошла на прощальный вечер этого отпускного сезона – назавтра утром пансионатский автобус отвезет ее со скромными пожитками до первой станции московского метро.

Бойко встретил Беляеву двумя приятными деталями.

Первая – легко вычисляемая: в руке он нес букетик полевых цветов. Не букет, и тем более – не букетище, а именно букетик, то есть, как раз то, что любила Неонила.

Он наблюдательный, этот прапорщик.

Как-то оговорилась, что цветы любит, но ей жалко, когда охапка красоты вскоре превращается в комок мусора. И вот теперь каждодневно получает крошечный букет разноцветных скромных цветов.

Вторая приятная деталь – Петр Иванович, несмотря на предстоящие сельские посиделки, отказался от идеи тренировочного костюма, как многоцелевой одежды. Теперь он был в скромных джинсах и легкой рубахе. Все, разумеется, идеально чистое и такое же идеально выглаженное.

Ах, да, есть еще и третья приятная деталь.

Вот почему она его сперва не узнала.

Его усы не исчезли вместе с трениками. Но бывшие объемные прапорщицкие стали довольно модными небольшими и подстриженными щеточкой.

Нет, он не стал от этого принцем.

Однако Неониле было приятно. Заметил ее отношение. И поступил в соответствии с ее отношением.

Спасибо.

И, впрочем, хватит на том.

Подхватили Эдуардовну и направились в Стожки.

Пересекли по висячему скрипучему мостику полуречку-полуручей и, собственно, уже пришли.

Деревня Стожки, когда-то не самая маленькая в Московской области, выродилась в одну-единственную улицу. Сходишь с мостика, еще двадцать метров земляной дороги – и вот она. На этой улице жили всего трое «аборигенов» – круглогодичных местных жителей. Точнее, жительниц. Еще точнее – по-настоящему местной была только одинокая старушка Семеновна. Вторая местная была тетя Наринэ со своим многочисленным семейством. Именно она держала и кур, и козу. Зимой жила одиноко, летом наезжали внуки.

Она угодила сюда четверть века назад, и ей было почти без разницы, где поселить своих троих детей, потому что бежала Наринэ с детьми из Сумгаита. Бежала без мужа. Его убили все в том же Сумгаите, одном из первых кровавых мест, где напрочь сломался тезис о братских народах, населявших бывший СССР. То есть, народы, по большому счету, все равно братские. Но когда начинаются крупные переделы, бывает, что и брат идет на брата.

Кроме Нарине и старушки Семеновны в деревне постоянно живущими была лишь одна неполная семья. Та еще семейка. Сильно пьющая мамаша и ее маленький ребенок. Московскую квартиру пропила, переехала сюда. На что жили непонятно. Ребенка вечно подкармливали друзья Беллы. Но это по выходным. Кто его кормил по будням и долгой зимой, было неясно.

Белла Эдуардовна по поводу упомянутой родительницы высказывалась неоднократно, но всегда однозначно. Смысл ее слов заключался в предложении разными способами, соответственно полу, но со стопроцентной надежностью, лишить подобных товарищей способности к размножению.

Нила подавленно молчала, она вообще тяжело переносила рассказы о любых детских страданиях. А Петр Иванович лишь зло крякал. По его виду было понятно, что – представься возможность – лично осуществил бы озвученные хирургические мероприятия.

Тем временем практически дошли до места тусовки.

Вообще Стожки реально походило на настоящую деревню. Два десятка домиков, смотрящих окошками в глаза друг другу, были с двух сторон окружены лесом. С третьей шел овраг с уже упомянутой недоречкой. С четвертой тянулось небольшое польцо, засеянное, как объяснил Петр Иванович, овсом.

Вид затерянной деревушки тоже был раритетным. Белла Эдуардовна уже рассказала собравшимся местные новости. Польцо взращивало свой овес в последний раз, так как было приватизировано и продано строительной фирме. И со следующего сезона деревня Стожки увеличится как минимум впятеро. А как максимум – кто ж его знает. Строительной фирме, чем коттеджный поселок больше, тем лучше.

Рожковы, Беллины и Петра Ивановича друзья, только что приехали из Москвы. Так что последующий банкет еще следовало приготовить.

Рожковых было трое: Виталий, его жена Валентина, и их ласковый и нежный зверь. Именно так супруги представили довольного крупного ротвейлера, страшного, как и положено породе, снаружи, и доброго, как уверяли хозяева, внутри.

Неонила с опаской погладила зверя по плоской черной башке. Ей было страшновато вначале. А потом даже обидно. Потому что Аргентум – так его звали официально – попросту не заметил ее ласк, словив на свежем воздухе приятную июльскую дремоту. Затем хозяева насыпали парню сухой корм в миску, и он, услыхав чудесный шум – стук гранул об алюминий – рванул к еде, вновь проигнорировав Нилу.

А вот прапорщик ее точно игнорировать не собирался.

Галантно подставив ей руку, Бойко направился с Неонилой к тетушке Наринэ, благо, куриц он у нее покупал уже не однажды.

Наринэ ковырялась на огороде, полола сорняки.

Услыхав гостей, разогнулась, вытерла лицо белоснежной тряпочкой и повела в дом.

Там все было чистенько, уютно.

Нилу удивило лишь пианино в углу деревенской избы.

– Вы играете? – машинально спросила она и остановилась, уловив бестактность в собственном вопросе.

Играю, – спокойно ответила Наринэ, почему-то вздохнув. – Зимой, когда время есть, сажусь иногда. Раньше мечтала о минутке свободной. А теперь маюсь, когда нечем заняться. Вот дети пианино и привезли.

– А… – хотела было спросить Нила, но опять усомнилась в вопросе.

– Откуда у деревенской тетки такие навыки? – неожиданно рассмеялась та. – Я же бакинскую консерваторию закончила когда-то.

Увидев не снятый немой вопрос в Нилиных глазах, договорила уже без улыбки. Впрочем, и без особого трагизма.

– Когда мужа убили, пришлось удирать. В чем были, в том в Москву и убежали. Детей в охапку, такси, автобус, поезд. Тогда границ еще не было. Кто-то жил у родных, кто-то надеялся на государство.

– А почему в Москву? – наконец, спросила Нила.

– Она казалась нам самым безопасным местом. Представить себе не могла, что здесь будут стрелять.

– А родственники? – не выдержал прапорщик.

– Мы с мужем – необычные армяне, – невесело усмехнулась Наринэ. – У нас не было более-менее близких родственников.

В итоге ей пришлось договорить то, что вначале не собиралась.

– Мужнины родные погибли в Спитаке, в землетрясении. Я сама – очень рано осиротела. Когда его не стало, я осталась одна в самом прямом смысле. И трое детей. Короче, Москва – потому что видела погром и верила, что в Москве такого не будет. Деревня – потому что на земле не умрешь с голоду.

– Вы молодец, – с нескрываемым уважением сказала Неонила.

– Да ладно, – даже не поняла сути похвалы Наринэ. – Куда от детей денешься? Родились – расти.

– Да уж, как положено, – согласился с ней Петр Иванович, но все же добавил. – А вы, конечно, молодец.

– А где сейчас ваши детки? – спросила Неонила.

– Работают. Все с высшим образованием, – с нескрываемой гордостью заявила Наринэ.

– А где ж они в школе учились? – не поняла Нила.

– В Городке. Если везло – на пансионатском автобусе, если нет – на рейсовом. Потом я автомобиль купила.

– А по музыкальной части кто-нибудь из них пошел?

– Не до музыки нам было, – просто сказала Наринэ. – Зато внуков точно обучу. Пусть их игру дед послушает, – у несгибаемой Наринэ заблестели глаза.

– Ваш муж доволен вами, даже не сомневайтесь, – глухо сказал прапорщик Бойко.

После минутной заминки приступили собственно к цели прихода. Обратно ушли с двумя увесистыми, уже ощипанными, курицами, – Петр Иванович, оказывается, договорился заранее по телефону, – парой десятков яиц и свежей, только что с грядки, зеленью.

– Не повезло ей, – затворив калитку, сказала Неонила. – Такая тяжелая жизнь получилась.

– Повезло, – после паузы ответил прапорщик. – Жизнь получилась.

– Пожалуй, вы правы, – после гораздо более длительной паузы ответила женщина.

А на даче Рожковых народу прибыло.

Мальчик лет трех за обе щеки уплетал бутерброд с сыром – горячая пища пока не подоспела. Он опасливо глянул на подошедших и еще активнее принялся за еду.

– Это наш Мишка, – объяснила Валентина. От такого объяснения вопросов только добавилось.

Оказалось, что Мишка – как раз сынок той горе-мамаши, которой лучше было бы не размножаться вовсе.

При внимательном взгляде на Мишку его неудачное происхождение становилось очевидным.

Довольно дорогой летний комбинезончик – как выяснилось, тоже подарок Рожковых, от их старшего внука – был таким грязным, как будто его вовсе не стирали. Сандаль имелся только на одной ноге.

Впрочем, всю глубину беды демонстрировали вовсе не проблемы с одеждой.

Гораздо больше Неониле не понравилось другое. Глаза мальчишки сверкали не детским недобрым блеском. По крайней мере до тех пор пока он не доел свои бутерброды – во всех окружающих несчастный ребенок видел только пищевых конкурентов. А бедного Аргентума, пришедшего на запах сыра, даже чувствительно огрел палкой по голове. Пес рыкнул, приподняв губу, но получив хозяйский шлепок, от греха подальше удалился к забору, в тенек.

– Мишенька, нельзя собачку бить, – сказала Валентина. У мальчика на этот счет было явно иное мнение.

– А он говорит уже или нет? – спросила Нила, еще не услышавшая от пацана ни одного человеческого слова.

– Говорит, говорит, – странно усмехнулся Виталик. – Иногда такое скажет…

– Понятно, – дошло до Неонилы. И в самом деле, мамаша сволочь.

Тем временем мужчины соорудили самодельный гриль, и по-быстрому замаринованные курицы заняли свое место на адской карусели.

А Мишка… исчез.

Только что был – и уже нет.

– А был ли мальчик? – спросила Белла Эдуардовна. Вот что значит – библиотекарь.

– Был, – подтвердила Валентина. – Сейчас от курицы запах пойдет – снова появится.

– Как он пса палкой-то, – покачал головой Петр Иванович. – Ответку не боится получить?

– Аргентум мухи не обидит, – отмахнулась хозяйка. – Он от Мишки, как от огня бежит. Тому все кажется, что Арька у него что-нибудь отберет.

– Я бы все ж собаку убирал, – потрогав свой укороченный ус, выдал окончательное мнение прапорщик.

– Куда ж его уберешь? – резонно спросил Виталик. – Мы на выходные только приезжаем. Домик маленький. Да и в Москве он всю неделю в четырех стенах сидит. Если еще и здесь не выпускать…

Насчет запаха курицы Валентина оказалась права.

Мальчик вернулся.

Да не один, а, похоже, с мамой.

Обрюзгшая женщина неясного возраста пришла вместе с сыном.

– Соседи, не одолжите сотню-другую? – обратилась он к Рожковых.

– Нет, Маша, – четко сказала Валентина. – Не одолжим.

– Ну и черт с вами, – сказала та. Однако не ушла, а наоборот, присела на траву. Неонила инстинктивно отпрянула в сторону – от нее исходил неприятный сильный запах.

– Маша, я положу тебе кусок курицы и, пожалуйста, уходи, – сказал Виталий. Та приняла одноразовую тарелку с приличным куском курятины. Мишка полез к ней с вытянутой рукой – тут же получил затрещину. Громко заплакал, но кинулся не со двора, а в открытую дверь домика Рожковых.

– Ну ты и сволочь, – сказала Белла Эдуардовна.

– Твое какое дело? – повернулась к ней женщина. Рожковы молчали, не желая втягиваться в конфликт. Их можно понять: такая тварь и дом спалит – не моргнет. Если уж ей своего ребенка не жалко.

– Вали отсюда, курва рваная, – тихо, но очень отчетливо сказала пансионатский библиотекарь Белла Эдуардовна Дехтярь. Потом она добавила еще несколько словосочетаний, уже вовсе нелитературных. Все это произносилось тихо и четко. Опытный человек легко мог просчитать дальнейшее: сейчас последует совершенно не дамский удар.

Соседка Рожковых была более чем опытным человеком. Молниеносно схватив из корзинки кусок хлеба, она рванула со своей курицей за калитку.

А Белла уже плакала, да так, что успокаивать ее кинулись обе присутствующие женщины.

– У меня пять выкидышей! Я ЭКО делала, сколько денег, сколько боли! А эта сука рожает и на помойку выбрасывает! – всхлипы, сдавленный шепот, вперемежку с матом.

Испуганные мужчины отошли на перекур, женщины отпаивали Беллу водой и принесенной из домика валерьянкой.

Наконец, все успокоилось.

– Извините, – сказала Белла.

– Забыли, – ответил ей Петр Бойко.

Обед прошел в молчании, пока Белла окончательно не пришла в себя.

Тут и Мишка появился, для него оставили шикарный кусок грудки. Мальчик принялся за мясо, быстро и некрасиво заглатывая плохо прожеванные куски.

– Не спеши, Мишенька, – сказала Валентина. – Это твой кусочек, никто не заберет.

Пацан сверкнул глазами, слегка сбавив темп. Но видно было, что он настороже.

– Как волчонок, – вздохнула Неонила.

– Вырастет – будет волком, – сказал Виталик. – Старшие уже. Один в тюрьме, другой в спецшколе.

– А если я его заберу? – спросила Белла. – Уеду с ним, хрен найдет.

– Она свои права знает, – не одобрила план Валентина. – Потом он же ей деньги дает, она на станции с ним попрошайничает.

– А как же органы опеки? – возмутился Петр Иванович.

– Органы в порядке, – усмехнулась Валентина. – Это ж не их ребенок.

– Страшно брать, даже если отдаст, – сказал ее муж. – Наследственность.

На этот раз над импровизированным столом повисло долгое молчание.

После еды еще немножко посидели, поговорили на разные темы. Веселье и утреннее настроение так и не вернулись.

Отъезд был на следующий день, в одиннадцать утра. Петр Иванович, скопивший отпуски, оставался еще на неделю, а Неонила уезжала.

Белла проводила ее утром, обменялась адресами и побежала в библиотеку: новый заезд оказался более склонным к чтению.

А Петр Иванович пошел провожать женщину до автобуса.

– Не надо, зачем время терять, – пыталась отказаться Неонила. – Чемодан же на колесиках.

– Не положено, – мрачно ответил тот. – Колесики мелкие. В гравии застрянут.

И в самом деле большую часть пути он протащил Нилин чемодан за ручку, на весу. Да еще дождик пошел, как в неделю заезда. Одна она на этих трехстах метрах точно получила бы массу впечатлений.

– Спасибо вам за все, – искренне сказала Неонила, садясь в автобус.

– Это вам спасибо, – ответил прапорщик. Был он сейчас весь унылый, выглядел старше своего возраста и вовсе не оправдывал свою фамилию.

Водитель включил трескучий двигатель древнего ПАЗика.

– Можно я вам позвоню? – спросил Петр Иванович.

«А смысл?» – подумала про себя Неонила.

Вслух же сказала иное.

– Можно, конечно, – ответила она.

Пусть звонит, ей не жалко.

Глава 6

Городок. Адвокаты, чиновники и граждане.

В этот раз Ольга приехала в Городок не с безумным Федей, а с любимым Олегом Всеволодовичем.

Правда и ехала почти вдвое дольше. Зато к горлу ничего не подступало, как в те незабываемые мгновения, когда полуслепой Федя то свирепо жал на газ, то – на тормоз. Промежуточные состояния у этого водителя почему-то практически отсутствовали.

На въезде в город, на стационарном посту дорожной полиции, опять был шмон. Более того, на этот раз данные о пришельцах даже вносились в портативный компьютер. Как будто они и в самом деле были пришельцы.

Не забыли спросить про цель приезда.

Адвокаты ответили, что намерены пообщаться со свидетелями по делу.

Можно сказать – почти правда. Цель сегодняшней поездки – рекогносцировка на местности.

Визиты в СИЗО в плане не стояли, все необходимое с томящимися в узилище братьями было обговорено. Защитники теперь хотели пообщаться с некоторыми, причастными к делу: с отпущенными из ИВС гражданами, ставшими участниками оговоров, с их местными адвокатами. Да и просто с горожанами, от которых хоть что-то могло зависеть.

Единственная официальная встреча предстояла с нынешним исполняющим обязанности начальника РОВД Городка Георгием Витальевичем Слепневым. И то, по вопросу, имеющему к юриспруденции лишь косвенное отношение.

Дело в том, что Николай Клюев из положенных ему четырех лекарств получал в камере лишь два. Формально было сообщено, что остальные относятся к разряду запрещенных, в связи с присутствием наркосодержащих компонентов. Неформально – что так решил лично Слепнев, используя снабжение лекарствами как один из рычагов давления на будущего процессуального противника.

И сейчас Олег Всеволодович собирался с ним говорить на эту тему, имея на руках заключение, в котором черным по белому было написано, что лекарство наркотиком не является.

Документ тоже появился не сам по себе. Его составил друг лечащего врача Клюева, к которому Ольга подъезжала в Москве. На факс или мэйл рассчитывать не стали, так как важна была большая синяя печать, это заключение завершавшая.

С самим лечащим врачом, Михаилом Аркадьевичем Гохманом, Олег также, еще будучи в Москве, побеседовал по телефону. Положив трубку, весь покрасневший и с гневными глазами, кратко пересказал Ольге разговор.

Оказывается, Гохман на встречу к Слепневу ходил сам. Рассказал тому и про необходимость совместного приема Клюевым всех препаратов, и про отсутствие наркосодержащих компонентов в запрещенных к передаче лекарствах.

Слепнев, улыбаясь, в ответ объяснил пожилому врачу, что теперь в Городке все решает он, Георгий Витальевич. Пока еще майор, но представление на повышение уже ушло в Москву. И должность, которую он твердо намерен занять, даже не подполковничья, а полковничья.

Гохман осведомился, какое отношение это имеет к лечению лейомиосаркомы носоглотки. В ответ услышал, что теперь он, Слепнев, имеет прямое отношение ко всему, что происходит в Городке. Более того, без его высочайшего повеления ничего в Городке происходить и не будет. Так что пусть заведующий ЛОР-отделением и дальше им заведует, ни во что ненужное не встревая. Во избежание, как говорится, последствий.

Ошарашенный Гохман, после долгой паузы, задал последний вопрос: не стыдно ли будущему полковнику так разговаривать с человеком, который лечил его родителей, его жену, да и его самого?

Тот сразу посерьезнел, чуть сбавил тон и чрезвычайно откровенно поделился с врачом сокровенным.

Нет, не стыдно.

Мир так устроен, причем – не им, Слепневым.

Он всегда был так устроен.

Кто сильный, тот и прав.

Против доктора, к его счастью, Слепнев ничего не имеет. Если, конечно, доктор не станет ему, Слепневу, сильно мешать.

В этом случае майор лишится хорошего врача, а доктор – всего сразу. Причем врача при таком раскладе найти будет легче, чем работу, свободу и здоровье.

В общем, все очень конкретно объяснил.

У доктора даже давление поднялось.

Он вышел из кабинета, не протянув будущему хозяину Городка руки.

– Как все запущено, – прокомментировала Ольга рассказ партнера-любимого.

Да, в стране победившей Вертикали все потихоньку двигалось в сторону феодальщины и средневековья.

Впрочем, Шеметова никогда не сочувствовала идеям, что, мол, пора валить. Отчасти потому, что не считала другие места свободными от недостатков. Отчасти – потому что твердо была убеждена: загнать все в русло большого и маленького деспотизма уже не получится.

Причем – не только у нынешних вертикальщиков, но и вообще ни у кого. Трагедия, если и повторяется, то, как правило, фарсом.

Хотя, конечно, все эти маленькие и большие деспоты проходят по конкретным людским судьбам. А конкретному человеку масштаб трагедии не важен – миллионы ли пострадали от беспредела, или всего-навсего двое-трое, коли в числе этих двоих-троих – ты сам, собственной персоной. Со своей единственной, богом и родителями данной, жизнью.

Короче, пусть общественные процессы, даже негативные, идут своим чередом, а Ольгина профессиональная жизнь – своим. Пока что у нее есть и силы, и желание с этими негативными процессами драться.

Первая деловая встреча состоялась в кафешке при автозаправке. Именно здесь пару лет назад Толя Клюев обработал кулаками пухлые щеки московского мажора, чуть не сбившего с ног его любимого папу Ваню.

Такое странное место для рандеву выбрал Михаил Петрович Косицын, адвокат Володи Власова, бывшего одноклассника Николая Клюева.

Одноклассники – это уж на всю жизнь. А приятелем он теперь точно стал бывшим, потому что именно Володя, в присутствии Косицына, подписался под признанием, где рассказал, как они с Клюевым Николаем (точнее – Клюев с ним) обстреливали дом нынешнего руководителя РОВД из гранатомета РПГ-7.

Признание было написано максимально «комфортно» для Власова. Он сам не стрелял, базуку и боеприпас – да, таскал, не более того – даже не знал заранее, зачем Клюев притащил его на этот тихий бережок. Ну, и поскольку здорово разбирался в оружии, помог привести реактивную гранату в боевое положение и зарядить гранатомет – мысли ж не было, что будут по живым людям палить.

Красной нитью в его показаниях проходила любовь к оружию. Потому и поперся с Николаем в лес, что хотелось «в полигонных условиях» опробовать как базуку, так и якобы бывшие при них гранаты РГД-42 и Ф-1.

Гранаты предположительно были приобретены Клюевым у «черных копателей», и Власов, любитель и знаток оружия, помог привести их в боевое состояние.

Единственная реальная вина Власова – именно он посыпал дорожку отхода красным перцем. Собачки служебные потом обчихались, и след не взяли.

Перец Володя захватил из дома, несколько упаковок, полные карманы, так что не жадничал, сыпал щедро. А взял по просьбе того же Клюева, намекнувшего ему, что потом, после стрельб, собирается подломить некий магазинчик.

Короче, Володя, согласно этой бумаге, конечно, не ангел. Но уж точно не потенциальный убийца и террорист. Так, мелкий жулик, правда, с любовью к оружию.

А потому, после подписания сего документа подследственный был отпущен из ИВС под подписку о невыезде.

Кто просидел хоть денек в следственном изоляторе, тот понимает разницу между арестом и подпиской о невыезде…

Олег, Ольга и Михаил Петрович сидели за крохотным круглым столиком в полутемной кафешке.

Дебелая буфетчица, добрая знакомая местного адвоката, явно хорошо к нему относилась. И чай налила в особенную, не общепитовскую чашку, и кафешку на четверть часа закрыла, повесив табличку, и даже крутым бочком к немолодому адвокату игриво прижалась.

Михаил Петрович ответно ей улыбнулся, он, видать, тоже питал к даме теплые чувства. Наверное, и место встречи по этому же поводу подобрал.

Сам Косицын выглядел, честно говоря, не очень. Глазки умные, однако, окруженные темными, нездорово отекшими кругами. Большой нос и дрябловатые не по возрасту щеки часто прорезаны тонкими сине-красными жилками. Не нужно было быть медиком, чтобы определить вредные привычки юриста.

Ольга и Олег заранее знали о пагубных пристрастиях Косицына. Но из соображений тотальности исследования решили его не пропускать. Старательным многое удается из того, что не получается у ленивых.

– Ну, что, друзья, намерены сокрушить местную Немезиду? – хрипловато хихикнул Михаил Петрович.

– Да бог с ней, с Немезидой, – улыбнулась Ольга Викторовна. – У нас задачи попроще.

– Как вы видите ваши цели? – посерьезнел юрист. Москвичи уже знали, что когда-то он действительно был хорошим юристом. Служил в прокураторе. И как многие пьющие прокуроры, заканчивал профессиональную карьеру здешним же адвокатом.

– Вытащить невиновных из тюрьмы, – ответил Олег. – Вот и все цели. Власть свергать не намерены.

– И слава богу, – сказал Косицын. – У всех свергателей жизнь короткая.

Мужик явно начинал томиться, и Багров догадывался – почему.

– Вы выпить не хотите, за встречу? – наконец, прорвало того.

– Я за рулем, – вежливо отказался Олег Всеволодович. Он быстро терял надежду на хоть какую-то пользу от этой встречи, и не собирался ее затягивать.

– А я – не против, – к большому удивлению Олега Всеволодовича, вдруг сказала его партнерша. – Времени немножко есть.

– Отлично! – обрадовался Михаил Петрович и сделал знак прибирающейся у стойки буфетчице. – Валюша, налей нам по чуть-чуть.

– Здесь нельзя, – попыталась посопротивляться дама, но Косицын обезоружил ее улыбкой. Улыбка у него и в самом деле была хорошая, не прокурорская какая-то.

Впрочем, Багров все равно не понимал, зачем терять время на пожилого алкоголика. Весь его послужной список протестовал против каких-то совместных игр. Похоже, женское чутье Ольги дало сбой.

В итоге выпили коньячка.

Косицын успел налить себе прилично, пока Валюша бутылку не отобрала. Потом она села рядом, и себе налила тоже не на понюхать. Ольга свою порцию ограничила до символической.

– За что пьем? – спросил Косицын.

– За справедливость, – серьезно ответила Шеметова.

– Не дождетесь, – после длинной паузы ответил бывший прокурор. Пауза ушла на опустошение чашки.

– Если просто ждать – точно не дождемся, – улыбнулась в ответ адвокатесса.

– А если не просто – башку сломаете, – стоял на своем Михаил Петрович.

– Пока не сломали, – вступил Багров. Он по-прежнему считал, что тратить драгоценное время на пьяную болтовню нецелесообразно. Попытались с Косицыным – не получилось. Значит, нужно пытаться со следующими.

Ольга же успешно делала вид, что ровно никуда не торопиться. Олег про себя удивлялся: что она увидела в опустившемся юристе?

– Это вы просто у нас в городе не работали, – упрямо гнул свое тот.

– Чем же ваш город отличается от прочих? – поинтересовался начавший раздражаться Олег Всеволодович.

– Вот все говорят, что время пошло взад, – Косицын так и сказал: взад. – Типа свободу зажимают. И демократию.

– А вы считаете, куда оно пошло? – спросила внимательно слушавшая Шеметова.

– В Городке – никуда! – пьяно хохотнул Косицын. – Оно остановилось. Причем – лет сто назад. Или двести. Просто никто не заметил. Да, Валюша? – призвал он в союзники буфетчицу.

– Да, Миша, – согласилась та. – Но лучше б тебе помалкивать.

– Почему? – удивился тот.

Женщина ответила своеобразно:

– Потому что ты – дурень. А другого у меня нет.

Олегу стало как-то неловко.

Увидел людей, сравнил с шаблоном и расставил по местам в привычных схемах.

А люди оказались живые.

Впрочем, чем эти живые люди могли помочь ему в его деле, он все равно пока не видел.

Поэтому взял быка за рога.

– Михаил Петрович, – сказал Багров. – Мы точно знаем, что ваш подзащитный оговорил нашего. Мы сможем с вами как-то посотрудничать?

– Это я ему посоветовал, – ответил Косицын, наливая себе еще коньяку. Правда, его руку ловко перехватила буфетчица.

– Вы? – даже Шеметова удивилась.

– Я, – еще раз подтвердил тот. – Иначе, боюсь, получилось бы, что стрелял Вовка. А он – мухи не обидит. И в тюрьме ему ничего не светит.

– А кому-то в тюрьме сладко? – не понял Багров.

– Братовья отсидят – не моргнут, – ответил Косицын. – А у этого место будет у параши. Если не под шконкой. Слабый он.

– Значит, слабому можно оговорить другого? – спросила Ольга.

– Вот же москвичи! – беззлобно рассмеялся Михаил Петрович. Похоже, он стремительно пьянел. – Это у вас там – газеты, телевизоры, оппозиция. А у нас оппозиций не бывает. Все в одной и той же позиции.

Шеметова начинала не понимать, почему Косицын, несмотря на свой пессимизм, вообще согласился на их встречу.

– То есть, если мы схватимся жестко, вы нам категорически не поможете? – спросила она.

– Ни-ко-гда! – по слогам произнес адвокат. И добавил:

– Живу я здесь, понимаете?

– А зачем тогда вообще согласились встречаться? Вдруг кто узнает?

– Не узнает. Моя Валюша – кремень! – похвастался он, обняв благодарно прильнувшую к нему буфетчицу.

– А встречаться-то зачем? – гнула свое Ольга. – Если вы все в одной позиции.

– Чтоб на вас посмотреть. И, может, сообщить что-нибудь, – вдруг, словно мгновенно протрезвев, сказал Косицын.

– Посмотрели – сообщайте, – широко улыбнулась Шеметова.

– Вовка в армии не служил.

– И что? – не поняла Ольга.

– Нежный он очень, – не отвечая на ее вопрос, улыбнулся Михаил Петрович. – Прям как девица красная. Вы меня понимаете?

– Начинаю понимать, – ответила та, доставая блокнот и ручку. Могла бы на телефон записать, но Косицын бы наверняка замолчал. А тайком – не хотелось.

– Короче, он в показаниях и про тип гранатомета, и про ручные гранаты – все «написал». С марками, с цифрами. А опознать – точно не сможет. В глаза не видывал. Эти идиоты списали из методички, а я вмешиваться не стал.

– Хорошо, – сказала Шеметова, заканчивая запись. Не густо, но лучше, чем ничего.

– А еще он признался, что дорожку отхода красным перцем посыпал. Десять пачек из дома принес. У матери из шкафа взял.

– И что? – снова не поняла Шеметова.

– У матери аллергия на красный перец. Вплоть до анафилактического шока. – Бывший прокурор явно не забыл умные слова. – В больницу возили, а то б померла.

– Давно возили? – начала понимать Ольга.

– Года три назад. Я заранее у Гохмана неофициально выяснял. Все записи в больнице остались.

– То есть, красного перца в доме быть не могло? – вопрос был риторический.

– Исключено. А он из дома принес. Десять пачек. Даже из какого шкафа и с какой полки взял – все написано.

– Спасибо. Вы – молодец, – искренне поблагодарила Шеметова. Непонятно пока, как это использовать – но чем больше подобных фактов, тем проще будет развалить обвинение. Тем более, что впереди маячил суд присяжных. А они, как правило, реально пытаются вникнуть в дело. И увидев столько вранья, могут не поверить остальному.

– Он – не молодец, – с сожалением покачала головой Валюша. – Он – дурень. Найдет приключений на свою старую задницу.

Однако, противореча сказанному, обняла Косицына за плечи своей большой белой рукой.

– Спасибо большое, – уходя, поблагодарили москвичи. – Если еще что-то вспомните – звоните.

– За успех вашего безнадежного дела, – поднял свою опять не пустую чашку старый юрист.

День начался удачно.

А вот далее выпали сплошные разочарования.

Адвокат Епишева, тоже местный, не только отказался встречаться, но и пригрозил рассказать «органам», если они еще будут ему звонить. Епишев, «сдавший» намерение Николая Клюева «убивать ментов», конечно, не был коренным свидетелем обвинения. Но все равно обидно.

Гохман встретиться не отказывался, однако поскольку он лежал с сердечным приступом в своей же больнице, адвокаты сами перенесли встречу.

Оставалось только одно дело.

Беседа московского адвоката Олега Всеволодовича Багрова с участником следственной группы, начальником местного РОВД Георгием Витальевичем Слепневым. Пока – и.о. начальника РОВД. Впрочем, Багров почему-то не сомневался, что Слепнев свой вожделенный пост получит.

Тенденция, однако.

Ольга в райотдел не пошла, поехала в семью Клюевых. Утешать и психологически поддерживать – такая обязанность не прописана ни в одном адвокатском контракте. Но она имеется в душе каждого нормального адвоката.

А Багров прошел по пути, который в прошлый раз достался Шеметовой.

Ему быстро выписали пропуск и проводили в кабинет.

Слепнев встретил широкой улыбкой и крепким, энергичным рукопожатием.

– Ну, что, надеюсь все-таки на сотрудничество, – сказал он. – Ваша супруга излишне романтична. Ну, так она женщина, ей положено.

Олег промолчал, ожидая, когда ему расскажут принципы предполагаемого сотрудничества.

Ожидание оказалось до неприличности недолгим.

Похоже, они тут, в своем Городке, совсем берега потеряли. Хотя, с другой стороны, разве в Москве сильно по-другому? Заходят посадить – посадят. Раньше, при Сталине – за рытье подземных ходов в Японию. Сегодня – гораздо гуманнее: за налоги, за мошенничество, за пантомимы в церкви. И не на «десять лет без права переписки», а кому «двушечку», кому «пятерочку». И лишь самым упорным – побольше.

Однако в Москве Олег ни разу не сталкивался со столь откровенными непотребными предложениями. Правда, прежде чем их озвучить, майор попросил сдать ему мобильный телефон, который был немедленно убран в сейф. Затем Слепнев включил какой-то мудрый прибор. Надо полагать, проверял, нет ли на Багрове неких хитрых устройств. Убедившись, что нет, сразу перешел к сути.

– Итак, что мы имеем, – разговор еще не начался, а уверенный в себе майор уже подытоживал. – Два брата. Один убийца, болен раком, вот-вот помрет. Второй – здоровяк, тоже преступник. Тоже может надолго сесть. С диспозицией согласны?

– Нет, конечно, – улыбнулся Багров.

– Это неважно, – улыбнулся в ответ Георгий Витальевич. – Вариантов развития два. – Тут он сделал паузу.

– Какие же? – включился Олег.

– Первый – правильный. Убийца сознается и будет не жестоко, с учетом смертельной болезни, осужден. Хотя до суда, скорей всего, не доживет. Ему пара месяцев от силы осталась. Его брат окажется невиновным и выйдет на свободу. Надо же кому-то кормить детей и племянников?

– Надо, – согласился адвокат. – А что со вторым вариантом?

– Второй – неправильный, – продолжил майор. – Убийца не сознается и все равно помирает до суда. Даже, может, быстрее.

– Без лекарств? – уточнил Багров.

– Ну не будем же мы в следственный изолятор наркотики возить, – мягко улыбнулся Слепнев. – Короче, этот вариант во всех смыслах неправильный. Убийца и помирает быстрее, и мучается больше. А брат, вместо того, чтобы работать за двоих, идет на зону по трем неприятным составам. Выбор направления практически целиком зависит от вас с Ольгой Викторовной.

«Навел-таки справки о нас», – подумал Олег Всеволодович. – «И не такой уж он всесильный. Микрофона-то испугался».

– У меня тут справка есть, – выложил бумажку на стол адвокат. – В лекарствах нет наркотиков.

– Неважно, – даже не посмотрел на нее Слепнев. – Вы сразу ответите, или нужно время посоветоваться, подумать? – задал он главный вопрос.

– Сразу, – сказал Багров.

Майор перестал улыбаться. Видать, понял, что будет сказано дальше.

– Думаю, братья не виновны, – Олег тоже четко, по пунктам, выдавал свое решение. В Ольгином мнении он не сомневался, так что их решение, несомненно, было обоюдным. – Думаю, в их отношении имеется оговор и преступления со стороны правоохранительных органов.

– Что вы еще думаете? – жестко спросил Слепнев. Его глаза были прищурены, как будто майор уже смотрел в прицел.

– Еще я думаю, что тоже готов предложить вам два варианта, хороший и не очень.

– Валяйте, – разрешил тот.

– Хороший – выпускаем братьев, прекращаем оговоры, восстанавливаем справедливость и стараемся все забыть.

– А плохой? – спросил майор.

– Не выпускаем братьев. Шьем им дела, которые разваливаются в суде присяжных и привлекают к делу общественное внимание. Начинаются настоящие поиски настоящих убийц.

– И чем же второй вариант плох? – зло улыбнулся вновь испеченный начальник РОВД.

– Слишком долго. Слишком рискованно. Слишком непредсказуемо, – ответил Багров.

– Вроде все правильно понимаете, – задумался майор. – А тоже ведете себя, как юноша романтический.

– Профессия у нас такая, – спокойно ответил Олег Всеволодович.

– Значит, вы все окончательно решили? Пока не покинули кабинет, можете передумать. Да и потом можете, только условия будут уже другие.

– Мы все окончательно решили, – подвел черту Багров.

– Хорошо, – согласился майор. – Пошло-поехало. Великая битва быка с тепловозом.

– Однажды теленок уже бодал дуб, – напомнил майору адвокат. – И дуб рухнул.

– Только не в нашем случае, – поднялся из‑за стола тот, давая понять, что аудиенция закончена.

– И в нашем – тоже, – Багров также встал, ожидая свой телефон. – Не берите на себя слишком много. Вы не бог.

– Это почему же? Здесь, в городе, я именно бог и есть.

– Не-а, – весело ответил адвокат. – Боги прослушки не боятся и телефоны в сейфы не прячут.

Он вышел из кабинета, спиной ощущая два глаза-ствола.

Конечно, Олег не хотел войны. Однако, жизнь порой ставит в такие ситуации, когда выбирать уже не приходится.

Глава 7

Снова Стожки. Библиотекарь Беляева и прапорщик Бойко. ЧП в деревенском доме

Она действительно не видела никакого будущего рядом с Бойко.

Не то что общего, но даже хотя бы частично совместного.

Конечно же, Неонила была очень благодарна бравому прапорщику. Страшно даже вспомнить, как она валялась на мокром дощатом мостике, зареванная и несчастная, искренне уверенная, что ее нога сломана безвозвратно, а жизнь закончена. В таком контексте появление Петра Ивановича не могло рассматриваться иначе как подарок судьбы. Да и дальше, весь ее так бездарно начавшийся отпуск, он сделал все, чтобы заслужить если не любовь, то большую благодарность.

Благодарность заслужил. Искреннюю.

И все же – не любовь.

Потому что Неонила – как-никак столичная интеллигентка в энном поколении. Пусть это качество уже лет сто не рассматривается в родной стране как достоинство, но истинным интеллигентам гримасы и ужимки текущей власти мало интересны. Им текущая власть параллельна в самом прямом смысле этого математического понятия. Эстетически не пересекаются. Интеллигенты самодостаточны. И если так можно сказать – самогорды.

Нет, нет, упаси бог, Неонила Беляева никогда не делила людей на белую и черную кость. А слова чернь или плебей вызывали у нее, как и всех представителей прослойки-недокласса, яростное негодование. Неонила Леонидовна готова была грудью встать на защиту человека из народа. Но, если честно, не готова была делить с ним свою единственную жизнь. Даже в таком варианте, когда больше делить было не с кем.

Бойко в этом плане отличался от нее разительно. Он-то как раз был готов немедленно разделить со спасенной библиотекаршей все то немногое, что у него было. Более того, в его от рождения неглупой, хоть и упертой, голове даже мыслей не возникало, что симпатичных друг другу людей могут разделять некие нефизические субстанции, типа «читал ли ты Кафку?».

Точнее, не так.

Дураком-то прапорщик точно не был. И сразу понял, что Кафку нужно-таки прочесть.

Единственная проблема – на момент столь ярко вспыхнувшей привязанности он не знал такой фамилии – Кафка. Просто нутром чуял, что для повышения его шансов субтильная, однако столь желанная, библиотекарша должна выдать прапорщику некие свои «военные тайны». Он же постоянно слышал их чириканье с пансионатской библиотекаршей, Беллой Эдуардовной, их мгновенный переброс неведомыми именами или событиями. Этакая связь на своем птичьем, секретном для окружающих, языке.

Вот прапорщик и решил язык тот изучить, понимая, что иначе до столь взволновавшей его женщины не добраться.

Выведав десяток заветных имен, Петр Иванович приступил к их освоению. Начал, разумеется, с главного. Неспешно, но обстоятельно прочитал избранное в двух небольших, грязно-желтого цвета, томах. Поразился прочитанному и от всего сердца пожалел автора. Википедия подтвердила его подозрения о тяжелой жизни бедного Франца Кафки. Ненавистная скучная работа плюс букет различных болезней, включая импотенцию – как говорится, спасибо, не надо. Наверное, оттого и книжки такие странные сочинял.

Нет, своим будущим детям он бы подобное чтение не посоветовал. Хотя, например, история превращения несчастного клерка в насекомое захватила даже обычно не склонного к рефлексии прапорщика. «Странно, но интересно», – сделал он вывод о прочитанном. И не преминул вставить пару фраз в разговор с Неонилой.

Далее были еще несколько славных имен, незнание коих совершенно очевидно лишало Петра Ивановича доступа к… не будем писать – телу, хотя это так и есть. Короче, Петр Иванович явно рос в культурном смысле.

Библиотекарь Беляева понимала, конечно, откуда растут у прапорщиков интеллектуальные ноги, но волей-неволей одобряла процесс приобщения. А как еще могла реагировать библиотекарь на читательскую активность?

Лишь единожды Бойко допустил ошибку. Зато – почти фатальную, сочтя вполне научной книгу о новом прочтении истории, в котором Иван Грозный и хан Батый были одним и тем же человеком. Заметив закипающий в глазах любимой гнев, быстро перевел все в шутку. Нет, прапорщик был однозначно умным и находчивым человеком.

А еще – однозначно влюбленным.

Итак, сначала Нила не отвергала тянущегося к знаниям прапорщика из соображений профессиональных: он же к знаниям тянулся, пусть и не только к ним.

Потом – из соображений бытовых.

Бойко, краснея и смущаясь, напросился к ней в гости.

Долго, держа спину прямо, пил чай. По ходу дела исправил сразу три ошибки. Заметив косой взгляд, перестал наливать горячий напиток из чашки в блюдце. Затем разом прикрыл многолетнюю привычку дуть на кипяток для его охлаждения. И наконец убрал оттопыренный от чашки мизинец.

Это было сложнее всего. Мизинец сам собою отрывался от миниатюрной фафоровой ручки вправо, равновесие, что ли, поддерживал. И лишь неимоверным усилием воли Петр Иванович его контролировал.

После чая с пирожными – их тоже принес Бойко – бывший прапорщик деловито прошелся по квартирке Неонилы. В итоге в туалете появился свет (до этого без малого год хозяйку выручал лишь фонарик в мобильном телефоне), в унитазе перестала постоянно течь тоненькая струйка воды, а дверь в спальню, наконец, начала закрываться, причем без скрипа. Последним преимуществом влюбленному прапорщику воспользоваться практически пока не удалось, но он, помня старика Суворова, четко знал, что любую крепость можно взять. Если не штурмом, то осадой. Главное, чтоб правила осады соблюдались неукоснительно.

Постепенно квартирка Нилы преобразилась.

Нет, она не стала больше или роскошнее. Просто все в ней теперь работало, причем без запредельных люфтов и неприятных звуков. Отодранное было привернуто или приклеено обратно, а разболтанное свинчено и отрегулировано.

Неонила, конечно, не слепая. И не из детского сада. Все видела, все понимала. И не сказать, чтоб ей было неприятно.

Однако даже слегка жалела бравого военного пенсионера. Несмотря на теперешнее знание Кафки, вряд ли ему что-либо светило. Как девушка – пусть и не юная, но – честная, пыталась намекнуть на это обстоятельство, но прапорщик делал вид, что не понимает столь тонких намеков.

Библиотекарша не настаивала.

Во-первых, боялась обидеть.

Во-вторых – он же своим присутствием не отгонял от нее других, более достойных кавалеров. Которых, к тому же, просто не было.

И, наконец, было еще в-третьих. Она незаметно сдружилась с Петром Ивановичем. Пусть не как Ромео с Джульетой. Скорее, как…

Вот с определением наметившейся дружбы было сложнее. Всплывали в памяти книжные примеры: Дон Кихот с Санчо Пансой, Д,Артаньян с Планше. Лезли в голову даже Робинзон с Пятницей, впрочем, последнюю аналогию она старалась от себя отгонять.

В общем, замуж конкретно за данного представителя мужского пола Неонила по-прежнему не хотела, а вот поехать отдохнуть к знакомым на дачу – к тем же Рожковым, в лесу побродить да в озере искупаться – библиотекарша была уже вполне готова.

Единственно – Бойко сначала предложил ей прогулку на природу вдвоем. На это она пойти не могла. Но и просидеть очередные выходные в такую чудесную погоду было обидно.

Короче, несмотря на позднюю осень, решили пойти погулять в Парк Горького, сильно изменившийся за последние годы. Даже не так: ставший из унылой площадки с деревьями территорией, в которой каждый мог найти себе развлечение по душе. Деревья при этом тоже никуда не исчезли.

В итоге все равно поехали к Рожковым, о чем – ниже.

Петр Иванович заехал за ней ровно в десять утра, как и договаривались. Неонила, будучи настоящей женщиной, была готова к выходу в 10.45. Соответственно, сорок пять минут Петр, не выказывая никакого неудовольствия, просидел на кухне, попивая чаек. Еще точнее, чаек он попивал треть указанного времени, за оставшееся успев починить отказавший утюг и заменить прокладку в допотопном кухонном кране.

– Зачем? – не поняла Нила. – Подумаешь, три капли в час.

– Не положено, – не оригинально объяснил прапорщик. – Тем более, у тебя водомер стоит индивидуальный. – Он, кстати, путался с «ты» и «вы», не зная, на чем уже можно остановиться. Нила принимала любой вариант, однако поводов к сближению не давала.

– А если б не индивидуальный? – подколола она. – Тоже не положено?

– Тоже, – подтвердил Бойко. – Вода – достояние человечества.

Когда он так вот, невзначай, впаривал ей какую-нибудь банальность, она слегка дергалась. Но, уловив однажды его незлую усмешку, сделала предположение, что в данном случае скорее проверяют ее стандарты юмора, чем используют свои стандарты общения.

День выдался солнечный, дождя не предвиделось, так что, пусть и с запозданием, но такая осенняя прогулка обещала быть приятной. В слякоть-то не погуляешь.

– Я готова, – наконец, объявила женщина.

В коридоре мельком оглядела себя в большое зеркало. А что, есть что показать мужчинам. Собственно, она и показывала, в рамках своего понимания приличий: стройные ноги, аккуратная фигурка, обтянутая платьем так, чтобы все, что надо, демонстрировалось, однако обвинений в легкомысленности (или, не дай бог, в несоответствии возрасту) не вызывало. То, что она одета правильно, подтвердил и пойманный ею взгляд Бойко.

Впрочем, все давно шло к тому, что одень она на себя мешок из-под картошки, прапорщик все равно будет приятно впечатлен.

«Эх, почему ты, Петр Иванович, не принц?» – привычно вздохнула Нила. И так же привычно отогнала от себя эти мысли: впереди были приятные четыре часа, зачем их омрачать вопросами, на которые нет ответа?

Она закрыла квартиру, легко и без усилий провернув ключ на два оборота. Об этом стоит упомянуть, потому что ранее закрывание двери было процессом творческим и не быстрым. Открывался замок всегда сразу, легко, а вот закрывался в прямом смысле слова со скрипом. Порой вообще не закрывался, тогда Нила звонила начальнице, что задерживается, и возвращалась плакать в подушку. Погоревав – не столько про ключ, сколько про жизнь – она снова шла к проклятой двери, и чертов ключ немедленно проворачивался.

Нила уже думала, что есть в этом нечто мистическое. Однако появившийся как-то в подобный момент прапорщик отобрал у нее ключ, рассмотрел его внимательно, достал из кармана всегда бывший при нем универсальный набор, выполненный в виде складного ножа, только с очень толстой ручкой и большим количеством начинок.

Начинки пошли в ход, от плоскогубцев до надфилей. В итоге мистика умерла – ключ работал безотказно: и на открытие, и на закрытие.

И хотя итог не мог не радовать, Неониле было чуть жалко несостоявшейся тайны.

Вот и теперь, закрыв дверь без усилий, она вновь испытала свое странное ощущение. Мельком глянула на Петра Ивановича – не заметил ли? А то Кафка в книжке – еще куда ни шло. Но вот Кафку в жизни бывший прапорщик вряд ли вынесет без потерь.

Но нет, он был занят, отвечал на звонок мобильного.

– Да, Виталь, слушаю.

Там пошел какой-то текст, не слышный Неониле. Однако она видела, как Бойко напрягся.

– Не очень, Виталь, – ответил тот. – Если только не архиважное. Мы тут на прогулку собрались. В парк Горького.

В следующую паузу Нила поняла, что неведомый ей Виталий все-таки говорил про архиважное. А потом, из реплик Бойко, и Виталия вычислила, и ситуация нарисовалась. Похоже – крайне неприятная ситуация.

– Мальчик укусил собаку? – переспросил Бойко. – Собака мальчика? Господи, за лицо!

Дальше опять пауза.

– Сейчас спрошу, – наконец, поникшим голосом сказал прапорщик и зажал микрофон ладонью.

– У Рожковых беда. Мишка, помнишь его? Волчонок из Стожков. Ел котлету у них. Аргентум подошел на запах. Мишка укусил его за нос, а тот в ответ цапнул в лицо. Валентина в истерике, Виталик тоже паникует. «Скорую» вызвали. Просят подъехать. Что делать?

Неонила оценила его вопрос.

Для прапорщика Бойко помощь друзьям, да еще в экстренной ситуации, была вопросом необсуждаемым. Но он шел гулять с любимой женщиной, и все его принципы дали трещину.

– Поедем вместе, – сказала Нила. Бойко сразу расслабился, и если б не ситуация с покусанным ребенком, наверное, вообще расцвел бы от счастья.

– Поехали, – сказал он.

Они спустились вниз, к машине Петра.

Автомобиль тоже достоин отдельного рассказа. Ездил бывший прапорщик на черной «Волге» ГАЗ-24. Тоже бывшей – раньше возила какую-то важную номенклатурную единицу. Потом лет двадцать гнила в разных гаражах, пока, наконец, не стала личной собственностью Петра Ивановича.

Он относился к ней точно не как к средству передвижения.

Впрочем, к «Волге» с почтением относятся, наверное, все, кто пожил в Советском Союзе. Прежде всего эта машина определяла статус владельца. Лучше и дороже автомобиля в СССР не было. По крайней мере, из продаваемых обычным гражданам.

А цена ее в ту пору равнялась – Петр Иванович сам видел в автомагазине в Южном порту, на крутящемся подиуме – 15 650 рублей. Для сравнения, первый оклад Петра Ивановича был 150 рублей. И это далеко не самый низкий оклад для молодого человека. Выпускники вузов получали от 90 до 120 рублей в месяц.

Так что большинству граждан оставалось лишь разглядывать красавицу в магазине. Испытывая, тем не менее, нескрываемый пиетет к этому топ-сегменту советского цивильного автопрома.

А поговорки какие бытовали!

Например, на «Волге» не ездили, а рассекали. И зачастую не на «Волге», а на «Волжанке». Так почему-то казалось круче.

Или другая, тоже широко распространенная идиома: «Волга» – живет долго!». В сравнении с «Москвичом», «Запорожцем» и недавно появившимися «Жигулями» (бывшим «Фиатом-124») – истинная правда. Мощный двигатель легко таскал толстый металл.

Злопыхатели, правда, указывали на то, что «Волгой» должен рулить не просто водитель, а механик-водитель. Все требовало чуть не ежедневного смазывания, подкручивания и проверок. Но в России никогда не было проблем с механиками-водителями. Зато смазанное, подкрученное и проверенное гарантированно доезжало даже до Берлина.

В общем, как только предложили Петру Ивановичу это чудо, так он сразу и согласился, тем более, что нынешняя цена авто на ходу была меньше, чем у хорошего велосипеда. И поскольку руки у прапорщика были приставлены как надо, то сегодня его «Волга» казалась скорее ухоженным дорогим ретро-автомобилем, чем недобитым осколком прежней роскоши.

Нила с удовольствием впорхнула в предупредительно раскрытую дверь, на удобное и широкое пассажирское место. Снаружи машина была черной, изнутри – шикарной черно-красной. Да и ездила очень прилично: быстро, ровно, легко держа курс. Про расход топлива Неонила не спрашивала: в доме повешенного не говорят о веревке.

По случаю выходного выбрались за город легко, уже обратный поток потихоньку начинался.

– Я все-таки не поняла. Мальчик действительно укусил собаку? – спросила Нила.

– Не удивлюсь, если так и было, – мрачно ответил Бойко, легкими движения руля удерживая машину на заданной траектории.

– Да, помню его глаза, – вздохнула женщина. – А ведь это ребенок. – И вдруг, не по теме:

– Бедная Белла!

Хотя – почему не по теме…

Прапорщик только вздохнул невесело.

– А у вас дети есть? – вдруг спросила, непонятно с чего, Неонила. Сам Бойко о своем прошлом никогда не рассказывал.

– Нет, – односложно ответил тот. Потом добавил:

– Женщина, которая мне очень нравилась, не поехала со мной. Развелась.

– Куда не поехала?

– На Севера́. В Мурма́нск, – прапорщик в обоих словах ударение делал на букву «а».

– А вам обязательно было ехать? – очень по-женски спросила библиотекарша.

– Мне – обязательно, я присягу давал, – непривычно жестко ответил Бойко. И, испугавшись собственной резкости, попытался объяснить:

– У нас с вами разные принципы.

– У кого? – не поняла собеседница.

– У мужчин и женщин. У нас главное – слово и дело.

– А у нас? – подумывая, не обидеться ли, спросила Неонила.

– А у вас – не знаю.

– Вот и поговорили, – усмехнулась Нила. Потом, решив все-таки не обижаться, высказала волновавшее:

– Отдать бы этого Мишку Белле. Было бы справедливо.

– Не положено, – опять проявил строптивость прапорщик.

– Почему не положено? – теперь уже Неонила рассердилась всерьез. Что он о себе думает, этот Бойко?

– По закону. При живой матери. Да и не справится она, – неохотно ответил тот.

– Почему не справится? – еще раз спросила Нила, хотя уже сама поняла, почему.

– У Беллы, кроме любви, ничего нет. А с волчатами одной любви мало.

– Что, еще плетка нужна?

– Если кого любишь, то плетка никогда не нужна, – снова спокойно не согласился Петр Иванович.

– А что же тогда? – допытывалась Нила. Ей действительно стало интересно.

– Понимание, за что берешься. И готовность к проблемам.

– А вы, значит, готовы к проблемам? – Ниле все это начало напоминать какие-то сексистские выпады.

– Нет, не готов, – неожиданно ответил Бойко. – Потому и не берусь.

Дискуссия затихла.

Под мощный гул движка Нила задремала, а проснулась оттого, что Петр Иванович выключил мотор.

Приехали.

Сразу увидели «Скорую», сельский вариант – серый УАЗ-буханка, с красным крестом.

Вышли из машины. Зашли в калитку.

Врач – точнее, как выяснилось, женщина-фельдшер – работал в домике.

Обрабатывал малышу лицо.

Все действительно оказалось серьезно. И именно так, как рассказал Виталий.

Голодный Мишка пришел, как всегда, поесть. Ему дали свежеподжаренную котлету. Аргентум не удержался, подошел поближе. Огромный ротвейлер, раза в три тяжелее ребенка, никак не ожидал, что его инстинктивное любопытство вызовет такое же инстинктивное нападение.

А дальше – собака есть собака. Какой бы она не была добродушной. В ответ на укус скорее всего последует укус.

Итог оказался печальным: на левой щеке мальчика была одна сквозная рана, одна глубокая, от клыков, и две неглубоких. На правой – две царапины, клыки только скользнули по коже.

Аргентум, испуганный не меньше Мишки, прятался где-то в огороде.

Валентина плакала рядом с фельдшером, не в силах взять себя в руки. Виталий, бледный, помогал держать малыша.

Странно, но мальчик не плакал. Однако не был больше похож на волчонка. А даже если и на волчонка, то не злобного, а жалкого.

– Молодец, терпишь, парень, – сказал Мишке прапорщик. Тот косо взглянул на него, даже не попытавшись в ответ что-то сказать. Да и Петр Иванович сам ему сказал:

– Пока молчи. Потом поболтаем. И что-нибудь вкусное съедим.

При этих словах Мишка еще раз глянул на Бойко.

В этот момент фельдшерица, средних лет полная дама, видимо, сделала ему очень больно – она исследовала зондом сквозную дырку, на предмет необходимости наложения швов.

И тут стало понятно, что Мишка, несмотря на свой неестественный жизненный опыт, обычный маленький мальчик.

– Мне больно, не надо! – заплакал он. – Тетя, не надо!

– Еще чуть-чуть, миленький, – извинилась она. Но Мишка стал ерзать в руках Виталия, мешая фельдшерице, и Бойко пришел на помощь.

Вот в этих руках не поерзать.

Левой – предварительно посадив мальчика на колени – он прихватил мальчишку за туловище. Правой аккуратно взял за лоб и, чуть приподняв его голову, затылком прижал к своей груди.

– Потерпи, малыш, – неожиданно нежно сказал он. – Все будет классно! Ты хочешь покататься на машине?

Несмотря на остроту момента, Мишка попытался кивнуть в знак согласия.

– Вот и покатаемся, – пообещал Бойко. – Я тебе порулить дам.

– В больницу он покатается, – в ответ объявила фельдшерица. – Антистолбнячку я сделала, раны обработала. Но детей в таких случаях дома не оставляем. Так что в Городок поедет. – И, уже обращаясь к Рожковым, спросила. – Справка о прививке от бешенства у вас есть?

– Да, – тихо ответил Виталий. – Каждый год прививаем.

Он уже отошел немного от первого шока, Валентине же, наоборот, становилось хуже. Если сначала она собиралась ехать с малышом в больницу, то теперь это представлялось маловероятным. Разве что вторым больным в «Скорой помощи».

Фельдшерица померила ей давление. Сделала пару уколов. Вроде стало получше.

Малыш был готов к поездке, тихо сидел, подбинтованый. В больницу не хотел категорически. Почему-то его смертельно пугало это слово. Петру еле удавалось его успокаивать.

А тем временем гостья пришла.

Мария, Мишкина мама.

Громко забарабанила в дверь:

– Что с сыном моим сделали, сволочи?

Мишка сразу сжался и почему-то схватился за руку Петра Ивановича.

Все, кроме оставшейся лежать Валентины, вышли на улицу, к санитарному УАЗу.

– Ну, что, кто с мальцом поедет? – спросила фельдшерица. – Документы возьмите, свои, ребенка, и собачьи. Паспорт с маркой по прививке от бешенства – теперь в собачий документ вклеивали этикетку от введенной вакцины. Там же была подпись врача и личная печать.

Тут к ним опять подскочила не до конца протрезвевшая Мария.

– Что они с тобой сделали? – громко закричала она, впрочем, не пытаясь взять мальчика, которого нес Бойко, на руки. – Я вас всех, твари, засужу! На что я его лечить буду?

– Мы все оплатим, – неловко вступился Виталий. – Все лечение оплатим.

– А я на что жить буду? – не унималась та.

– И вам заплатим, – покорно кивнул головой тот.

– Сейчас давай! – угрожающе махнула рукой женщина.

Виталий полез в карман пиджака за бумажником.

Но тут, неожиданно даже для себя самой, взорвалась Неонила.

– А вам-то за что? – спросила она. – Без ребенка меньше на станции насобираете?

– Не твое дело, – начала было та. – Мой Мишка, что хочу, то и делаю.

– Не все, что хочешь, – уже не могла остановиться тихая Нила. – За такое родительских прав лишают. Ты ж его не кормишь даже!

– Отстань, – махнула рукой Мария. – Себе роди, и сама воспитывай. – Она уже оценила противника, как неопасного.

И опять здорово ошиблась.

– Не давайте ей денег, – жестко сказала Неонила Виталию. – Она больше собаки виновата. Не за что ей деньги давать.

Виталий в замешательстве остановился. Умом он понимал, что если поддаться нажиму, то его будут шантажировать постоянно. Но понятия не имел, что со всем этим делать. Да и чувство вины пригибало.

– Попробуй не дай! – озлобилась пьяница. – Да я вас всех засужу! Все попродаете, суки! – и она протянула руки к ребенку. Так же, как протянула бы к любой другой своей вещи.

И получила по рукам. Причем, пребольно.

Петр Иванович смотрел во все глаза, ничего не понимая. Они, что, все библиотекарши такие?

– Исчезни, тварь, – тихо сказала Неонила. – Исчезни, или прибью.

Мария, осознав ошибку и ощутив реальную опасность, тихо ретировалась. Правда, поорала еще им вслед, но уже за забором.

– Я поеду с ребенком, – сказала Нила фельдшерице.

– Ты уверена? – спросил Бойко, как бы продолжая ранее начатый разговор.

– Я еду.

– Хорошо. Я за вами.

Он передал Мишку Ниле, та не очень ловко взяла его на руки. Но Мишка сам ей помог, обвил ручонкой Нилину шею. Виталий, поблагодарив, неуверенной походкой пошел в дом, к жене.

– Поехали, – сказала Нила фельдшерице, залезая с Мишкой в УАЗик. Потом обернулась и крикнула уже отходившему Петру Ивановичу:

– Позвони Белле, пожалуйста. У нее телефон адвокатессы. Она знает. Пусть найдет и передаст тебе.

– Хорошо, – уже ничему не удивляясь, согласился Бойко.

Фельдшерица закрыла за Нилой с ребенком дверь, сама залезла на сиденье рядом с водителем, и «буханка», завывая двигателем, потихоньку поползла по щербатой деревенской улочке.

Глава 8

Городок. Адвокаты и местные жители. Узел затягивается.

Постепенно визиты в Городок стали рутиной.

Конечно, не ежедневные.

У удачливых адвокатов потому так и много дел в одновременном ведении, что ведутся юридические процедуры, как правило, неспешно. И, понятное дело, не из‑за адвокатов.

По серьезному преступлению полтора-два года в СИЗО до суда – обычное дело. Сейчас, правда, ограничили полуторами. Если осудят – отсиженное идет в зачет. Вероятность же оправдания в российских судах крайне низка. И в таком случае оправданный столь счастлив, что, как правило, уже не протестует из‑за потерянного куска жизни. Главное, чтоб тюрьма не повторилась – власть очень не любит признавать свои ошибки.

Тем не менее, до «белых мух» Ольга, одна или с Олегом, не раз съездили в Городок.

Много чего сделали.

Например, в магазине «Хозтовары», по адресу ул. Ленина 22, купили пять метров веревки. Ровно такой, какой был удушен бывший начальник полиции Городка. И какую нашли в багажнике автомобиля Николая Клюева.

Здесь линия защиты была очевидна: эта веревка могла быть в багажнике у доброй тысячи горожан.

Так, подозреваемый в убийстве Клюев с ее помощью завязывал мешки с мусором. На клюевской даче мусорного контейнера не было, его складывали в мешок и вывозили на помойку в багажниках машин. А это значит, что еще у сотни дачевладельцев в их эконом-поселке, в багажниках была та же самая веревка – хозмаг-то в этом районе был единственный.

Олег не поленился записать показания хозяйки магазина: веревки у поставщика было закуплено много, из соображений дешевизны опта. А покупателей, конечно, если не тысячи, то уж сотни точно.

На основании этого Багров обратился с официальным ходатайством к следователю Маслакову В. А. Он просил, с учетом сложности идентификации принадлежности веревки конкретным гражданам, провести порографическую экспертизу. То есть, попытаться определить на конкретном куске веревки, найденном на месте преступления, некие элементы, а конкретно – выделения кожи рук, присущие лишь подозреваемым.

Ходатайство было официально отклонено. Неофициально было объяснено, что «ваша порНографическая экспертиза – просто трата государственных денег».

По всей видимости капитан юстиции Маслаков В. А. пока не видел судебных перспектив у данного дела. А если проще – следствие пребывало в полной уверенности, что рак скоро добьет Клюева, и суда в связи с этим просто не будет.

Такая позиция была весьма удобна для адвокатов. Следователи делали ошибку за ошибкой. Обычный суд мог и не обратить на них особого внимания.

Но здесь было убийство, и было полное отрицание вины будущим подсудимым. А стало быть, ничто не мешало суду стать судом присяжных. С присяжными же, несмотря на все проблемы данного вида судебного разбирательства, гораздо сложнее «проштемпелевать» халтурно слепленное дело.

Ольга тем временем активно встречалась с адвокатами и родителями оговоривших Клюева парней. Лишь с двумя не удалось найти общего языка. С остальными же вполне получилось. Шеметова рассуждала так: понятно, зачем брать на себя малое, чтобы не отвечать за большое. Но зачем вообще что-то брать на себя, да еще оговаривать другого, если суд скорее всего оправдает их подзащитного? Тогда уже придется отвечать и за оговор.

Ведь кем были все эти запуганные «оговорщики»? Мелкой околоуголовной сошкой. Оговорили из страха. Теперь из страха же отказывались от сказанного. В активе Ольги Викторовны были уже три отказа от ранее данных показаний против ее подзащитного.

И вот тут-то Багров с Ольгой поняли, что ее тринадцатое дело, на самом деле, мягко говоря, необычное.

Конечно, адвокаты не часто бывают закадычными друзьями прокуроров. Но, как правило, взаимное уважение присутствует. И процессуальные противники весьма редко становятся врагами по жизни.

У каждого – своя работа. Если переходить на высокий штиль – то именно совместная работа каждого делает жизнь социума справедливой и безопасной. Для точности – вставим словечко «более». Более справедливой и более безопасной.

Математику это понять очень просто, достаточно рассмотреть задачу «в лимитах», то есть – крайних значениях.

Останься в судах одни адвокаты – и мир захлебнется в безнаказанной преступности. Изгони адвокатов из зала суда – и мир захлебнется в беззаконии и самодурстве.

Короче, судья, прокурор и адвокат – не враги, а участники ОБЩЕГО во всех смыслах процесса обретения справедливости.

Здесь же все было гораздо печальнее.

Например, за осень дважды прокалывали колеса шеметовской машинке. Их латали быстро, однако подобный подход уже на данном этапе рисовал весьма мрачные перспективы в будущем.

Олег Всеволодович попытался снизить накал противостояния, зайдя еще раз на беседу к Слепневу.

Тот был вполне любезен, но его видение устройства мира не изменилось. Либо вы с нами, либо вы против нас.

Причем, судя по дыркам в шинах, представитель правопорядка никоим образом не стеснялся правопорядок нарушать.

Впрочем, испорченные колеса быстро стали мелочью.

Вчера полицейские задержали жену Николая Клюева Жанну. За попытки создать помехи следствию.

Это был уже открытый произвол.

Оформив соглашение на ее защиту, Ольга встретилась в ИВС с Жанной.

Та была в весьма боевом настроении и не нуждалась в какой-либо психологической поддержке.

– Крысами решили меня напугать, козлы! – сообщила она.

– И в самом деле были крысы? – вот Ольгу крысами напугать было бы легко.

– Откуда там крысы? – зло усмехнулась Клюева. – Они там с холоду передохнут.

Оказалось, ее посадили в одиночную камеру, где температура была близкой к уличной.

На допросы ни разу не вызывали. Да, наверное, и не вызовут. Знакомый мент шепнул Жанне, что больше двух суток держать не будут. Ясно же, что задержание производилось не в интересах установления истины, а как средство давления на мужа.

– Скажите Коле, у меня все отлично. Пусть не волнуется. Будем стоять жестко, пока наших не выпустят.

– Я тоже так думаю, – подтвердила Шеметова, стараясь выдавить из сознания мысль о саркоме. Как поведет себя злая опухоль, и как с ней бороться – этого адвокатесса уж точно не знала. – У вас еще какие-то просьбы или пожелания есть? – Ольга уже поняла, что ее профессиональная помощь Клюевой вряд ли понадобится. А в психологической новая доверительница изначально не нуждалась.

– Есть, – сказала Жанна, зло сверкнув глазами. – Маринку спрячьте. Она крыс боится.

– Марина уже уехала, – успокоила ее Шеметова. Эта же мысль – о робкой и впечатлительной жене второго брата – пришла к ней сразу, как только узнала о задержании Жанны. – В Новосибирск, к маме. До нашего звонка.

– Ну и слава Богу, – сама закончила беседу супруга Николая. – Передайте мужу, у меня все отлично. В бою не подведу.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась адвокатесса и с уважением пожала Жаннину крепкую ладонь.

После ИВС Ольга встречалась с Косицыным. Снова на «конспиративной» автозаправке.

Тот был гораздо веселее, чем при прошлой встрече.

– Разворошили вы муравейник, – уважительно сказал он девушке.

– Стараемся, – с удовольствием приняла похвалу адвокатесса.

– Коньячку будете? – спросил он.

– Нет. Мне потом за руль.

– Понятно. Лихо вы троих перевербовали. Плюс мой, в запасе, с красным перцем. На суде хорошо прозвучит, присяжные такое любят.

– Да уж, сделаем максимально драматично.

– Только все равно у вас ничего не выйдет.

– Почему это? – в момент возбудилась Шеметова.

– Потому что сила солому ломит, – уже без улыбки сообщил бывший прокурор.

– Делай, что должно. И будь, что будет, – поговоркой же ответила Ольга. – Может, еще какой подарочек нам принесете? Вклад, так сказать, в обогрев космоса.

– Да берите, у меня много, – ухмыльнулся тот. – Вот адресок, – он подтолкнул к Шеметовой сложенную бумажку. – Только никаких ссылок на меня.

– Есть, сэр, – Ольга вцепилась в бумажку, мгновенно отправив ее в свою сумочку.

– А полковника убил майор. Больше некому, – смачно закончил рандеву Косицын.

– Есть доказательства? – заинтересовалась адвокатесса. Эту версию она слышала в Городке уже неоднократно. Именно у Слепнева были в тот вечер и мотив, и возможность.

– Нет доказательств. И не будет, – мрачно подытожил Михаил Петрович. – Просто противно прокурору, хоть и бывшему, хоть и спившемуся, на все на это наблюдать.

– Да вы, Михаил Петрович, просто рыцарь на белом коне, – искренне сказала Шеметова.

Старый юрист не смог сдержать довольную улыбку.

– Было б таких, как вы, хоть двадцать процентов – Слепневы бы не взяли город, – закончила, поднимаясь, Ольга.

– Это точно, – вздохнул Косицин.

А она уже поехала по выданному бывшим прокурором адресу.

Точнее, пошла – уж больно ее желтая машинка была заметной.

По дороге пару раз оглянулась.

Нет, похоже, до наружного наблюдения пока не дошло. Хотя, если процесс пойдет такими темпами, то скоро надо будет заказывать личную охрану.

В облезлой салатовой трехэтажке поднялась на второй этаж. Она и внутри была облезлой. Зато со всех сторон была окружена деревьями, в два раза выше дома.

Позвонила.

Открыл интеллигентного вида человек.

– Я пришла поговорить про…

– Проходите, – перебил ее мужчина, торопливо закрывая за гостьей дверь.

«Тоже боится», – подумала Шеметова. С другой стороны, если б сильно боялся, не напрашивался бы на встречу. Вряд ли Косицын дал бы его адрес без предварительной договоренности.

Мужчине было на вид лет пятьдесят, щуплого телосложения, в однотонном сером свитерке, джинсах и с аккуратно зачесанными назад седыми длинными волосами.

Комнатка небольшая, но чистая. Даже уют какой-то заметен. Правда, наведенный, скорее всего, не очень умелыми мужскими руками.

– Садитесь, пожалуйста, – на круглом столе уже было накрыто для чая: две чашки с блюдцами, заварник с торчащим из носика ситечком, кобальтовая гжельская посудина с печеньем. – Может, вы голодны? Я сделаю бутерброды.

– Нет, спасибо большое, – отказалась Ольга. Конечно, она была голодна. Но времени катастрофически не хватало, а предстояла еще большая работа. – Так что вы хотели мне рассказать?

– Сейчас, – сказал мужчина, отходя, как выяснилось, за горячим чайником. Он по старинке согревался на газовой плите. – Меня Леонид зовут. Богданов. Я виолончелист. Бывший.

– Вот здорово! – некстати обрадовалась Шеметова.

– Что здорово? Что – бывший? – невесело улыбнулся Леонид.

– Нет, что вы, – смутилась адвокатесса. – Просто у меня подруга, тоже виолончелистка. – Ольга названа ансамбль, в котором играла – и теперь снова играет – их несгибаемая Маринка Томская.

– Так я их знаю, – тоже обрадовался хозяин. – Серьезные музыканты. А что, у виолончелистки тоже была травма?

– Еще какая! – адвокатесса вкратце описала всю героическую историю ее возвращения в музыку.

– Сколько ж ей это стоило, – задумчиво сказал Леонид.

– Вы про мужество или про деньги? – переспросила Шеметова.

– Про деньги, – усмехнулся тот. – У меня похожая история. И мужества бы хватило на сто операций. А вот денег, к сожалению, нет.

– Вы тоже попали в ДТП?

– Нет. Я оказался не в то время, не в том месте. Попал на глаза.

– То есть? – похоже, Ольга начала что-то понимать.

– На глаза товарищу Слепневу. Он тогда еще был капитаном. Очень активно стоял на страже законности.

– А каким образом виолончелист пересекся с капитаном полиции? – пошла напролом адвокатесса. «Здесь явно пахнет вкусным», – подумала она и сама же смутилась. Вкусный для адвоката факт, похоже, сломал жизнь сидевшего напротив нее человека.

Так оно и оказалось.

– Поверите, я в жизни своей никогда не совершал ничего противоправного, – после паузы начал свой рассказ Леонид.

– Вам – поверю, – легко согласилась Ольга.

– А тут затмение как будто нашло, – музыкант сделал паузу.

– Ну не банк же ограбили, – помогла ему Шеметова.

– Нет, конечно. Не банк. Я тогда еще курил. И вот вышел из электрички, шел по перрону. Искал глазами урну. Не нашел. Черт дернул бросить пачку прямо на перрон.

– Дело нехорошее, – согласилась адвокатесса. – Но на преступление века не тянет.

– Вдруг почувствовал страшную боль в правой руке. Потерял сознание. Очнулся в милицейской машине. В отделении подписал протокол и пошел в больницу. Переломы оказались со смещением. Короче, больше на виолончели я не играю, – на глазах Леонида выступили слезы, он отвернулся. Потом встал и вышел из комнаты.

Ольга сидела ошарашенная.

Господи, где мы живем?

Понятно, что профессионально катаясь по СИЗО и тюрьмам, она всякого насмотрелась. Но здесь уже был какой-то трэш.

Леонид вернулся.

– Вот такая история, – сказал он.

– И вы не предприняли никаких юридических действий? – спросила Шеметова.

– А какие действия я мог предпринять? – уже спокойно ответил бывший музыкант. – Сначала руку лечил. Потом работу искал – есть-то чего-то надо. Хорошо хоть, что одинокий.

В этом Шеметова с рассказчиком не согласилась, но перебивать не стала.

А он тем временем продолжал:

– Написал заявление в милицию. Получил ответ – ничего противоправного в действиях задержавшего меня капитана Слепнева не обнаружено. Полицейский, в соответствии с инструкциями, предпринял меры для предотвращения правонарушения. Вот как-то так, приблизительно.

– Ну да, не расстреляли же, и слава богу, – согласилась адвокатесса. – А как давно это было?

– Два года назад.

– А вы не хотите продолжить эту историю? Наверняка все документы сохранены. Лечились ведь в местной больнице?

– Да. И документы есть. Только смысла не вижу.

– Тем не менее, смысл во встрече со мной вы увидели.

– Да, увидел, – Леонид подлил еще чая себе и своей гостье. Та с удовольствием откусила печенье. Некстати вспомнив, что дала страшную клятву до конца месяца не есть мучного, разом положила вкуснющее печенье в рот и взяла следующее. На сто бед один ответ.

– И какой же смысл вы увидели? – еле выговорила с набитым ртом. Аж смутилась.

– Я их ненавижу, – просто сказал виолончелист. – Если моя история может нанести им вред, я дарю ее вам.

– Может, – согласилась Шеметова. – Любая правда об их беззакониях может нанести им вред. И, соответственно, помочь мне и вам. Вы готовы выступить в суде?

– А что мне терять? – усмехнулся Леонид. – Все уже потеряно.

– Плохая позиция, – поморщилась Ольга. – Я бы предложила другую платформу.

– Озвучьте.

– Пожалуйста. У Маринки Томской выясняем имена реальных докторов, спасающих безнадежные руки. Узнае́м, сколько это стоит в денежных знаках. Выставляем иск местной полиции на вышеназванную сумму. По-моему, такой план интереснее.

– Вашими бы устами… – недоверчиво произнес хозяин квартиры. Но видно было, что он задумался.

На прощанье Леонид неожиданно подбросил еще одну бомбу. Оказалось, что убиенный полковник и бравый майор делили между собой не только деньги от автобизнеса, но и женщину. Когда майор был еще лейтенантом, а полковник – майором, Иванов отбил у Слепнева жену. Так что нынешняя полковничья вдова – бывшая лейтенантская жена.

Брось рассказчик такую кость автору детектива – тот пришел бы в восторг. Но практикующий адвокат не сочиняет детективов. А также не разыскивает истинных убийц, спасая своего подзащитного. Практикующий адвокат гораздо более практичен, простите за тавтологию. Тем не менее, подобные факты всегда с особым тщанием хранятся в его рабочем портфеле. Чем их больше, тем серьезнее станет Слепнев опасаться за собственную шкуру. И тем меньше будет давить на адвоката.

«Если, конечно, не решит его одномоментно грохнуть», – довела мысль до логического конца Шеметова.

Что ж, она, конечно, ни разу не попадала в подобные ситуации. Но ведь отступать некуда. Так что остается просто приложить все усилия, чтобы не стать жертвой.

На этом длинный день в Городке и не подумал завершаться.

Последовал еще один весьма странный звонок. Мало того, что связь была неважная, так Ольга еще минуты три не могла понять сбивчивый текст в трубке, пока, вконец разозленная, не рявкнула:

– Вы связно говорить можете? Мальчик укусил собаку? Собака укусила мальчика? И какое вам дело до того, где мне приспичило в туалет? От меня-то что вам надо?

И тут же расхохоталась, вспомнив своих спасительниц в забытом богом пансионате.

Дальше смешного было мало. Ввязываться в новое дело сейчас не хотелось – на старые едва хватало сил. Но дама на другом конце провода взмолилась о помощи, и Шеметова не смогла отказать.

– Завтра подъезжайте в контору, – сказала она. – Адрес в визитке есть.

– А сегодня нельзя? – чуть не плача, спросила Неонила.

– Я не в Москве, и когда вернусь не знаю. – А чтоб собеседница не заподозрила, что от нее открещиваются, вслух назвала Городок.

– Господи, мы тоже здесь! – воскликнула библиотекарша. – Мы в райбольнице.

– Ну дела, – ответила Ольга. – А я туда сейчас еду. – У нее действительно была запланирована встреча с Иваном, старшим братом Клюевых. Он должен был перечислить ей на счет конторы деньги, а она – согласовать с ним план дальнейших действий.

Больница в городке была небольшой. Желтый трехэтажный главный корпус и четыре серо-желтых флигеля: кардиологическое, инфекционное, психиатрическое и, не к ночи будь сказано, патолого-анатомическое отделения.

Иван ждал в главном корпусе, в крошечном кабинетике мамы, Мадины Ибрагимовны, здешней старшей медсестры.

По дороге Шеметова встретила Фадееву, местную начальницу здравоохранения, которую в свое время серьезно выручила в деле о ДТП с ее погибшим мужем.

Наталья явно узнала адвокатессу, но только холодно кивнула в ответ и прошла мимо.

Что ж, это понятно. Хотя почему-то все равно обидно.

Зато в каморке у Клюевых ее ожидал совсем иной прием.

Эта семейка уже поняла, что на Ольгу можно положиться, как на себя. Вот она и стала своей. Присутствовали Иван, Мадина Ибрагимовна и старший Клюев, уже здорово выработанный, не слишком крупный человек, при взгляде на которого сразу легко было понять, что это мужичок надежный.

Ольга сообщила о результатах, в том числе, о встрече с Жанной.

– А на вас не давят? – спросила она Ивана, старшего брата-стоматолога.

– Вроде нет, – ответил тот. За два месяца общения он стал ощутимо похож на младших братьев. Спала некая докторская благообразность, жестче стали черты лица. Бывший добряк-стоматолог теперь вполне органично смотрелся бы с автоматом. Или с мечом.

«Нет, зря все-таки Слепнев выбрал в качестве мишени ассирийских воинов», – с удовлетворением подумала Шеметова.

Что ж, первые итоги неплохие.

Конечно, до освобождения близнецов далеко. Да и рак носоглотки никто, к несчастью, не отменил. Но из прошлого беспросвета выползли. Наверное, им бог помогает. Вон даже зашедший на огонек старик Гохман подтвердил, что болезнь Николая Клюева находится в стадии ремиссии. Другими словами, его положение сейчас даже лучше, чем полгода назад. Видать, помогла экспериментальная терапия. Гохман попытался объяснить принцип действия противораковых генномодифицированных препаратов, но Ольга лишь руками замотала – главное, чтоб Коля Клюев был живой. А секреты профессии оставьте себе, ей и своих хватает.

И, наконец, нашли взывавшую о помощи Неонилу Леонидовну.

Они с мальчиком и Петром Ивановичем были в инфекционном отделении. Там решался вопрос, подвергать ли ребенка антирабической профилактике: укусы были серьезными, к тому же – на голове, но и собака, во-первых, была домашней, а, во-вторых, действительно ежегодно прививалась от бешенства.

Ольга сразу вспомнила симпатичную стройную блондинку, выручившую ее в смешной, но острой ситуации. На секунду позавидовала ее стройности и естественной блондинистости, однако тут же заметила себе, что зато она, Шеметова, лет на десять моложе. Это сразу примирило ее с действительностью.

Выслушав историю, наметила и план действий по преодолению последствий. К счастью – или, наоборот, к сожалению, для кого как – владельцев кусачих псов в России особо не наказывают. Отбиться было не сложно, тем более, что с моральной точки зрения все сделали чисто: владельцы собаки брали на себя безусловное обязательство оплатить любое лечение травмированного малыша.

Но тут выяснилось, что Неонила хотела гораздо большего.

Во-первых, лишить родительских прав Мишкину нерадивую мать.

И, во-вторых, ни много, ни мало – усыновить Мишку.

Причем адвокатесса мгновенно вычислила – с женской и профессиональной проницательностью – что решение библиотекарши было хоть и быстрым, однако абсолютно серьезным и вовсе не случайным.

Такое бывает.

Долго копится, а потом быстро выстреливает.

Рядом, во время переговоров, стояли двое. Один, явно встревоженный, чуть поодаль – это был подъехавший позже Виталий, хозяин собаки. Второй, крупный насупленный мужчина лет под пятьдесят, с щегольскими стриженными усиками – около Неонилы – соответственно, Петр Иванович Бойко. Он не вмешивался в разговор, хотя явно его не одобрял.

По большому счету, не одобряла его и Шеметова. Уж она-то нагляделась на криминальные семейства, и имела свое мнение о генетических особенностях преступной среды.

– Вам точно это надо? – прямо спросила она. – Ребенок вообще не игрушка, а такой – особенно.

– Мне точно это надо, – ответила Неонила, и почему-то Шеметова ей окончательно поверила. Такие движения души не бывают внезапными. Их внезапность – лишь внешняя оболочка, потому что готовятся они всю жизнь.

– Ты мне поможешь? – спросила она у мужчины.

– Помогу, – без раздумий сказал он. – Хотя, по-моему, мы делаем ошибку.

– Тогда лучше не помогай, – ответила Нила. – Тут надо или все, или ничего.

Странно, но всегда рассудительная Шеметова вдруг согласилась со своей стремительной доверительницей. Ведь даже когда своего ребенка рожают, никто не высчитывает заранее, кем он будет, какого айкью достигнет, и на какую зарплату в расцвете карьеры выйдет. Обычно просто любят своего даже не родившегося пока ребенка, и все.

– Нет уж, лучше помогу, – улыбнулся мужчина, тут же став гораздо менее строгим. – Но на каком основании ты его сейчас забираешь?

– Ни на каком, – доходчиво объяснила библиотекарша. – Просто забираю.

И судя по тому, как к ней приник малыш с забинтованным лицом, ее слова не собирались расходиться с делом.

– Ладно, – сказала Шеметова. – Я попробую помочь. Но ничего не обещаю. Усыновление – вообще скользкая тема, особенно при живой мамаше. Вы сама-то замужем? И есть ли свои дети?

– А это имеет значение? – удивилась Нила.

– Принципиальное, – подтвердила Ольга. Нила беспомощно и как-то по-детски зашевелила губами, но ничего не произнесла.

– Тогда замужем, – кратко сказал усатый мужчина.

– Почему – тогда? – не сразу въехала адвокатесса.

– Ну, раз значение принципиальное, – уже неприкрыто улыбнулся он.

Нила не ответила ничего. Она вцепилась в притихшего пацана. А он, похоже, с не меньшей силой держался за Неонилу.

– Ладно, живы будем – не помрем, – подвел жизнеутверждающий итог мужчина. Клюевы проводили Ольгу к ее мазде, которая, слава богу, стояла со всеми четырьмя целыми колесами. А Неонила с ребенком, в сопровождении мужчины, направилась к черной «Волге», когда-то роскошной, но и сегодня не потерявшей своего шика.

Короче, все продолжалось по-прежнему: Вселенная расширялась, братья Клюевы сидели в тюрьме, Ольга торопилась в Москву к любимому, полицейский вариант «доктора-Зло» майор Слепнев стремился поработить Городок.

И лишь для трех присутствующих при нынешней встрече жизнь грозила измениться революционно. Никогда не знаешь, что будет в конце революции, но одно было понятно точно: перемены грядут.

Глава 9

Первый день зимы. Дача Береславских. Шашлык на снегу

А осень тем временем плавно перетекла в зиму. Обильные дожди сменились не менее обильными снегопадами. И если Москва так и осталась мокрой серо-грязной, то Подмосковье сплошь выкрасилось в благородный белый цвет. На солнышке белое пространство сразу окаймлялось голубыми тенями. Когда солнце скрывалось за тучами – походило на наброшенную с небес гигантскую простыню, с прорезями под дома, дороги, столбы и деревья.

Снег лежал на обочинах – узкие внутрипоселковые проезды стали походить на туннели. Снег лежал на крышах, заметно увеличивая высоту деревенских домов. И, наконец, снег лежал на ветвях, делая подмосковные леса блестящим произведением графического искусства. Впрочем, белоснежные отторочки зеленых еловых ветвей прекрасно смотрелись и в масляной живописи.

Вот в такой день почти все конторские получили приглашение на отмечание 55-летия профессора Береславского на его даче.

Профессор, в виду изначального его своеобразия, каждый день рождения придумывал нечто оригинальное. Например, он никогда не собирал всех своих друзей вместе. Предпочитал этакие корпоративные собрания, благо – направлений его бурной деятельности имелось немало.

Почему не собирал всех сразу? Можно только предполагать, причем основных предположений получается два.

Во-первых, из‑за отсутствия настолько емкого помещения. А во-вторых, он обожал скрытую лесть и ненавидел прямую – на слишком большой тусовке такое не срежиссируешь.

А чтоб всем было понятно, чего от них ждут, в приглашении открыто формулировались некие важные правила поведения на предполагаемом празднике жизни. Для простоты процитируем некоторые из них прямо из пригласительного билета.

«1. Пребывание гостей на даче Е. А. Береславского допустимо только в повседневной одежде – собаки слюнявые и линяют!

2. Из уличной обуви приветствуются валенки. С собой не везти, их до черта. В доме можно ходить в чем угодно, полы теплые.

3. Пить и есть – на самообслуживании. Всего достаточно, слуг не предусмотрено. Не баре, поди.

4. В речах и тостах категорически запрещено упоминание проф. Е. А. Береславского. За нарушение – расстрел снежками или минералка в прическу».

Ну, и так далее, там пунктов много. Несмотря на нонконформизм и неформатность главного героя, он, видимо, был латентной занудой.

На приглашение откликнулись практически все, его получившие. И даже немного больше.

Петр Бойко с Неонилой и с Мишкой приглашения не имели. Они приехали в профессорскую деревеньку, чтобы встретиться с неуловимой Ольгой Шеметовой. Та так погрязла в своих юридических делах, что первым возможным временем для рандеву стал выходной. А поскольку его планировали провести на даче Ефима Аркадьевича, то адвокатесса и дала адрес Неониле, планируя незаметно отъехать на пол-часика в какое-нибудь близлежащее кафе. Там бы и переговорили.

На деле вышло иначе.

Аккуратный Петр Иванович приехал на своей «Волге» за четверть часа до обозначенного срока. А абсолютная женщина Ольга Викторовна – через три четверти часа после оного. Не опаздывала она только в суд и на деловые встречи.

Вот за этот образовавшийся в итоге час бывший прапорщик и был пленен профессором Береславским.

Сначала в прямом смысле, потом – в переносном.

Профессор увидел в камере охранной системы остановившуюся у дома черную «Волгу». Нила с Мишкой отошли побродить по заснеженным дорожкам, так что в автомобиле находился только серьезный усатый мужчина. Пять минут стоял, десять, двадцать. Так из машины никто и не вышел.

Профессор, зная, что сейчас к нему приедут гости, участвующие в каком-то небезопасном расследовании, слегка заволновался. А когда профессор волновался, он часто становился гораздо более решительным, чем следовало бы. Поэтому, зарядив предварительно металлический магазин «Сайги» десятью пулями (с металлическими же гильзами, чтоб не клинило), Ефим Аркадьевич вышел на улицу.

Бывший прапорщик был слегка удивлен, – причем, неприятно – увидев направленный в свою сторону конкретный десятимиллиметровый ствол и явно невоенного человека, в чьих руках этот ствол находился. Что, кстати, сильнее всего напрягло Петра Ивановича. Он инстинктивно не доверял лысым штатским очкарикам, оснащенным мощным огнестрельным оружием.

Стараясь выглядеть максимально спокойным, Бойко объяснил цель визита. Профессор, не опуская «Сайгу», по мобильному телефону проверил его показания, и только после этого счел возможным смутиться.

А, смутившись, разумеется, пригласил Петра Ивановича в дом.

Тут, весьма кстати, и нагулявшиеся Неонила с ребенком подоспели. Бинты с пацана сняли, но свежие рубцы еще неприятно лиловели на его личике.

Услыхав про приглашение, Нила заволновалась. Она была совершенно не прочь зайти в тепло, они с Мишкой уже успели изрядно выморозиться. Однако ее кое-что смущало.

А именно: долгожданный, хоть еще и неузаконенный, Нилин ребенок говорил мало, зато зачастую неожиданно. Например, слово из трех букв, обычно рисуемое маргиналами на заборах, было одним из наиболее используемых в лексиконе мальчика.

Нила и Петр немало усилий приложили к тому, чтоб лексикон поменялся. Он и менялся, но – медленно: воспитатели единодушно решили не использовать в качестве педагогических средств никаких физических воздействий. Путь этот был единственно правильный, зато сильно неспешный.

Профессор же, проявляя деятельное раскаяние, настаивал на своем приглашении и, как всегда, размахивая руками. Поскольку в одной из них было компактное, но от этого не менее смертоносное ружье, Петр Иванович деликатно попросил его поставить «Сайгу» на предохранитель. Ефим Аркадьевич, еще более смутившись, дополнительно сложил откидной приклад, что также делало несанкционированный выстрел невозможным.

И удвоил усилия по вытаскиванию незваных гостей из машины.

В конце концов, Бойко и Неонила уступили, и были первыми из гостей, кто оказался внутри профессорского дома.

Он не был гигантским, этот дом, хотя порой Береславский зарабатывал реально большие деньги. Просто спускались заработанные бабки с не меньшей скоростью, чем зарабатывались. Эта особенность финансовых потоков профессора делала невозможным инвестирование в серьезные строительные проекты.

Вообще-то домов на огромном участке, с двух сторон окруженном сосновым лесом, стояло два.

Один, как было известно давним друзьям Ефима Аркадьевича, строился им лет двадцать, по частям. Появились деньги – был куплен сруб, с грузовика на Ярославском шоссе. Появились следующие – вставили окна и настелили крышу и полы. Дом, кстати, по ошибке получил лишний этаж. В комплекте не оказалось слег для «скелета» двухскатной крыши. Друзья профессора – а часть работ проводилось методом народной стройки – не сильно мудря, пошли в лес. Длинные, стройные сосны с помощью двуручной пилы стали слегами. Но из‑за того, что длинные – не обрезать же? – дом из двухэтажного стал трехэтажным.

Постепенно строение обросло комнатами, внутренней обшивкой из вагонки. Потом в него пришла вода, и наконец – появились газ и туалет.

Прежний, уличный, еще некоторое время постоял на краю участка, а потом хозяйственная Наташка переставила его к бане.

Вот, казалось бы, дом построен.

И, казалось бы, свершилась профессорская мечта – обрести гнездо, одинаково пригодное как для интеллектуальной работы, так и для тихого природосозерцания.

Ан не тут-то было!

Чадолюбивый профессор в репродуктивном периоде сотворил два с половиной поколения детей, считая приемную девочку, с максимальной разницей в возрасте в двадцать лет. Он и сейчас был бы не против продолжить, однако Наталья сказала «нет».

В итоге деток оказалось пятеро.

Замечательных, на самом деле, ребят, любимых и любящих. С одним только «но»: у каждого чада была своя большая компания. Это кроме «облачной», то есть общей.

Однажды профессор, отъехав из столицы на дачу, чтобы подумать в абсолютной тиши над важным философским вопросом, оказался лицом к лицу с 32 (тридцатью двумя!) половозрелыми особями разного возраста.

Люди все были хорошие, приветливые. Но нахождение в их приятной компании чертовски не походило на столь желанное в тот миг Ефимом Аркадьевичем одиночество.

Вот тогда-то и принял Береславский судьбоносное решение: построить рядом маленький одноэтажный домик, метров под сто с небольшим. Спроектированный предельно просто.

Маленькая спальная комната для него с Наташей, маленький кабинет для него и немаленькая гостиная для друзей, которые все равно приедут. А между новым домом и трехэтажным старым – вырыть трехметровый ров, залить его водой (или лучше зеленкой с чернилами), поставить колючую проволоку под током и пустить сторожевых собак. И главное – ни под каким предлогом не давать детям ключ от нового дома!

Да, план был неплох.

Единственный его минус – неосуществимость.

Построить-то красивый домик Ефим Аркадьевич сумел. Подзаработал, денег занял, поторговался со строителями. Все закончил за полгода – на большее, как говорилось выше, его не хватало.

Зачетный получился дом. Видно сразу, что не каждый метр и рубль выгадывали, а сражались за эстетическое совершенство Вселенной. Украшен дом был, разумеется, работами гениальных художников галереи Береславского. А оборудован, кроме всего обычного, еще и высококачественным «звуком», и профессиональным электронным пианино.

Единственно, что категорически не вышло – это вкусить одиночества.

Деткам новый дом тоже понравился. Нет, от старого они не отказывались – в новый столько гостей не назовешь. Но и сами, и с внуками – профессора своего общества не лишали.

Наташка смеялась, профессор сердился. Однако, видать, как-то ненатурально сердился, потому что теперь все те же лица весь день крутились в новом домике, в старый уходя лишь на ночевку.

Вот и сейчас старшая дочь, Лола, джазовая вокалистка по профессии и зову души, вместе с парнем-пианистом опробовала звуковую систему. Остальные дети тоже были при делах: кто-то менял подгузник внуку, кто-то играл на улице с собаками, о которых еще будет сказано. Ну, а последний ребенок в ожидании гостей спал в кабинете Береславского – куда, теоретически, вход всем, кроме профессора, был строго воспрещен.

Лишь Наталья честно готовилась к встрече, созидая – правда, с помощью домработницы – несколько видов закусок, горячее и даже пирожки.

Все это Петр Иванович увидел и услышал сразу. От полноты впечатлений он даже на секунду выключился из обычного для себя критического восприятия окружающей действительности.

В самом деле, дочка профессора пела классно. Пианист играл виртуозно. Звук был превосходным. А картины не только отлично вписывались в интерьер, но и мощно притягивали к себе взоры гостей.

Однако уже через минуту пытливому взгляду бывшего прапорщика было на чем остановится. Из 24‑х лампочек огромной люстры, свисавшей как бы со второго света (хотя дом был, если считать жилые уровни, одноэтажным) светили лишь 19. На двери в гостиную отсутствовала ручка, от нее остались лишь дырки из-под шурупов. Красивая гардина пока висела довольно надежно, но уже не всех крючках, какие положено.

– Это псы наши вечно наступают, – поймав взгляд Бойко, оправдалась Наташа.

– Что ж у вас за псы такие? – с опасением спросил прапорщик. Гардины свисали до каменного, под мрамор, пола. Но чтоб сорвать ее с крючка требовался солидный вес.

– Сейчас увидите, – засмеялась Наталья.

Как будто в ответ на ее слова дверь с грохотом распахнулась, и в гостиную ворвался огромный черный монстр.

Маленький Мишка испуганно вскрикнул, Неонила тут же взяла его на руки.

Впрочем, черный ураган не интересовался никем, кроме одного человека. Он подскочил к Наталье, поднялся на мощные задние лапы, став сразу выше нее, и мгновенно облизал ей лицо.

– Что ж ты, бандит, творишь? – возмутилась та, не в силах защищаться – руки были в тесте. – Ну-ка, давай отсюда!

– Вот этого зверюга! – восхитился Петр Иванович. Он, в отличие от Мишки и Неонилы, мгновенно понял, что такой пес в присутствии хозяев угрозы не представляет. По крайней мере – до команды «фасс». Ну, или пока Мишка его не укусит. Впрочем, пацан после той встряски четко понял, как нужно вести себя с собаками.

– А что это за порода? – спросил Бойко.

– Кане корсо, – гордо объяснил Ефим Аркадьевич. И уязвленно спросил пса:

– А меня ты не заметил?

Деликатный зверь, прекрасно воспринимающий человеческие чувства, подошел к профессору и нежно потерся о его руку огромной лобастой башкой.

Мол, конечно, вижу. И, конечно, люблю.

Но, как говорится, во вторую очередь. Потому что в первую неподкупным собачьим сердцем владела Наталья.

Разумеется, именно профессор выклянчил у жены покупку собаки. Но именно она вырастила это чудо, да еще сделала обладателем всех, какие только возможны в собачьем мире, почетных званий – в витрине у входа, заполненной до отказа, красовалась лишь часть чемпионских кубков. Остальные просто не влезли.

С профессором у пса были сложные отношения. Любовь – несомненно, обоюдная, – присутствовала. Однако Ефим Аркадьевич никогда не опускался до низкого быта: кормежки, уборки, выгула. Правда, обожал животное погладить и похвастаться им перед друзьями. Поэтому Крону пришлось делать выбор главного хозяина из списка, в котором присутствовал лишь один человек.

После всех забот Натальи, денежных и не денежных вложений, Крон действительно впечатлял. Мощное черное тело, длинные крепкие лапы, раздавшаяся от природы и упражнений грудь, огромная голова со свисающими вниз тяжелыми щеками. Когда Крон встречал на участке постороннего, то демонстрировались и зубы. К счастью, на людях главный калибр пока не применялся, обычно хватало демонстрации. Но в принципе Крон был отдрессирован по полной программе: общий курс, затем – специальный, для собаки-телохранителя.

Нужно ли говорить, что дрессировкой тоже занималась Наталья, а не профессор? Который, кстати, в студенческие годы имел диплом инструктора-кинолога и дрессурой даже подрабатывал. И именно на это упирал, подбивая Наталью купить щеночка. После покупки капризный профессор оставил за собой только право играть с Кроном и гладить его. Ну, а если честно, то Наталья ничего другого и не предполагала.

– Сколько ж стоит щенок от Крона? – поинтересовался Бойко. Он был вполне материальным человеком.

– По-разному, – уклончиво ответил Береславский. По правде, это была обоюдоострая тема. С одной стороны, Ефим Аркадьевич гордился псом, принимавшим невест со всех концов огромной России и даже из дальнего зарубежья. С другой – Береславского уязвляло, что акт любви его семидесяти килограммового зверюшки стоил ровно в два раза больше профессорской зарплаты. Понятно, что Береславский зарабатывал и кроме зарплаты. Но все равно уязвляло – таким уж этот человек уродился.

Короче, любимый пес обогнал своего ревнивого хозяина абсолютно во всем, включая главное. Крон стал официальным «Лучшим кобелем породы». Профессор много шутил по этому поводу, хотя, как известно, в каждой шутке есть доля шутки. Один из ехидных его друганов даже предложил в утешение учредить ринг ветеранов и звание «лучший кобель-ветеран». «На себя посмотри», – заржал в ответ Ефим Аркадьевич. Потом помрачнел: даже его хитроумного мозга не хватало на то, чтобы повернуть время вспять.

Впрочем, его и текущее время пока что вполне устраивало. Чего плакать по прошедшему, если и в настоящем есть место прекрасному? Ну а до будущего еще дожить надо…

– А почему лампочки не все светят? – задал следующий вопрос прапорщик Бойко.

– Перегорели, наверное, – подумав, ответил профессор.

Прапорщик, оценив глубину научного анализа, попросил у хозяйки запасных лампочек и стремянку – просто так до люстры было не дотянуться, даже с двух, одну на одну поставленных, табуреток.

Люстра, вобрав в палитру дополнительные огни и краски, засверкала пуще прежнего. Наталья горячо благодарила Петра Ивановича, а тот уже требовал инструмент – одна ручка на двери была оторвана полностью, вторая еще висела, но лишь на одном шурупе.

– Бессмысленно, – прокомментировал профессор. – Крон все равно их оторвет. Через месяц не будет. – Это заявление имело под собой основу. Крон был еще тот хитрован. В частности, он умел открывать все виды замков с ручками: вверх ли их нужно было поворачивать или вниз. Если вниз – то просто наваливался всей тушкой. Вот крепления и не выдерживали.

– Месяц – тоже срок, – ухмыльнулся прапорщик. Ефим пошел показывать ему инструмент.

Под него была выделена отдельная комнатушка, правда, без окон.

Петр Иванович ахнул, обозрев хранящиеся сокровища. Это был арсенал серьезного мастера, причем, не сдерживаемого нехваткой средств. В основном, германские марки. Все – промышленные или полупромышленные модели. Если дрель – то уж точно не на месяц работы, а на пять лет, причем, ежедневной. Если гаечный ключ – то надежный, идеально ложащийся под руку и не искрящий.

Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять: износ у подавляющего количества образцов – нулевой.

– Зачем же такое богатство, если оно простаивает? – недипломатично спросил прапорщик.

– Люблю, – вздохнул Береславский. – Когда постоянно пользовался, работал всякой хренью. А теперь все есть, да браться неохота.

– За такие инструменты – и неохота? – не поверил Петр Иванович, опробуя в руке то один, то другой экспонат из коллекции профессора.

– Свой «запорожец» я в свое время на дороге полностью мог перебрать, – попытался объяснить Ефим Аркадьевич. – И мечтал о собственном гараже. Чтоб можно было поковыряться всласть.

– Это точно, – впервые согласился с оратором Бойко.

– А теперь, когда у «Ягуара» спускает колесо – вызываю «аварийку», – горестно закончил профессор.

– Ужас, – честно прокомментировал прапорщик. – Как можно отдавать деньги за то, что в легкую можешь сделать сам?

– Я за это время заработаю другие деньги, – смущенно объяснил Ефим Аркадьевич. – Гораздо большие.

– Тогда другое дело, – согласился Петр Иванович. Но видно было, что – из вежливости.

– А, может, кое-кто просто лентяй? – спросила подошедшая Наталья.

– Кто – лентяй? – не понял профессор.

– Это я так, чисто теоретически, – сказала она, чмокнув севшего в кресло любимого в лысину.

– Музыкой навеяло, – пояснила подошедшая старшая дочка-вокалистка.

Да, в этой семейке не стеснялись подкусывать главу фамилии.

Зато любили.

Наталья показала Петру Ивановичу направления возможных работ. Тот пришел в восторг: руки зудели от желания испробовать чудесные инструменты.

А Ефим Аркадьевич пошел встречать начавших собираться друзей.

Все приехали в течение часа от назначенного времени. Неплохой результат для нынешней ситуации – с пробками и перегрузками.

Большинство гостей уже бывали в этом гостеприимном доме и быстро нашли себе занятие. Кто-то играл с собаками – их вообще-то тут было целых три. Кто-то бросился помогать Наталье. Марина Томская тут же спелась со старшей дочкой профессора, что и ожидалось. Остальные просто одели валенки и наслаждались белым снегом да раритетным в наше время воздухом: участок Береславских примыкал к лесу, и сам был частью соснового бора. Летом гости, не выходя за забор, вполне могли бы набрать себе на жарево грибов, в том числе – благородных. Весной – насобирать ландышей: здесь их можно было понемногу срывать, потому что осенью вызревшие красные ягодки гарантировали восстановление популяции красивого цветка в следующем году.

Ольга Шеметова уединилась с Неонилой, на чьих руках так и остался сидеть уже большой малыш. Мишка явно побаивался и собак, и незнакомых людей. Сидеть на коленях у Нилы (как он ее называл), а еще лучше, держаться рукой за ее шею – было гораздо спокойнее. Адвокатесса внимательно записывала все сказанное Нилой, а потом сама начала ей что-то объяснять.

Еще через полчаса сели за стол.

Основной, круглый – человек на десять – стоял в большом светлом эркере, во всех окошках которого был виден зеленый лес и искрящийся на заходящем солнце снег. К нему приставили три складных столика, так что уместились все легко. Тем более два человека – вокалистка и пианист – не садились, концерт ожидался параллельно припозднившемуся обеду. Третий человек, кстати, тоже не выдержал: какой же музыкант не любит случайные джем‑сессии? Маринка быстро расчехлила запасливо привезенную с собой виолончель.

За столом, тем временем, произошла заминка. Про юбиляра же говорить было не положено! Однако в итоге Ефим Аркадьевич, как это часто с ним случалось, оказался полностью прав. Процедура решительно соскользнула с заезженного алгоритма и пошла по целине, то есть быстро, красиво и вообще без пафосной скуки.

Звучал джаз, не прекращались разговоры.

Темы – любые. От наболевших политических до высоких художественных.

Потом, само собой, свернули на рабочие.

Ефим потребовал рассказать про осложнения при ведении дел в Городке. Это не был праздный интерес, с учетом его безразмерных связей.

Выяснилось, что даже не все конторские представляли себе размах охоты на защитников семьи Клюевых.

Первым практическое предложение внес самый старый адвокат конторы Аркадий Семенович Гескин. Он предложил бесплатное ведение дела музыканта Богданова – небедный старик уже мог себе это позволить. Ну и поискать знакомых среди судей областного суда – очевидно было, что процесс с присяжными пойдет не в районном суде Городка.

Тут же подключилась Маринка Томская, ошарашенная услышанной историей про сломанную руку виолончелиста.

– Я могу дать с ансамблем благотворительный концерт. На операции, – пояснила она.

– А я могу его организовать, – вставил Ефим Аркадьевич. – И попродавать там картин, кстати, – добавил он. – Половину выручки тоже отдадим.

– Мы тоже готовы поучаствовать, – сказала Лола, старшая дочка Береславского. Пианист мотнул головой в знак согласия.

Эта идея была согласована и занесена в электронный планшет профессора.

Тошка-пионер предложил свою помощь в оперативной работе в Городке. Дел у него пока было немного, работал на подхвате у старших и отдельно обучался у Гескина. Но многие из присутствующих помнили, что этот молодой человек, во-первых, уже немало может по юридической части (да и по рукопашной), а во-вторых – всегда готов эти свои знания и умения применить на пользу себе, друзьям и доверителям.

И лишь весельчак Волик Томский, муж Маринки и друг всех присутствующих (кроме, разве что, домработницы и Неонилы с Петром Ивановичем) был настроен как-то мрачновато.

– Сдается мне, что в Городке вашем – беспредельщики, – сказал он.

– Так оно и есть, – подтвердили в один голос Шеметова и Багров.

– Башку бы не потерять, – сказал Волик.

– Легко можно, – подтвердил Ефим Аркадьевич, с некоторым недоумением глядя на сына старого друга, кстати, тоже здесь присутствующего. Однако Волик сам же и разрядил обстановку:

– Так речь не о том, чтоб сдаться. А о том, чтоб победить, и желательно без последствий.

– Логично, – согласились присутствующие.

По намеченной диспозиции Волик брал на себя областную прокуратуру. В деле было столько очевидных нарушений, что выйдя на честного и хорошо расположенного к тебе сотрудника, можно бы было многое поправить.

– Похоже, здесь с нами будут работать по самым грязным схемам, – после паузы сказал Береславский. Никто не удивился, услышав «с нами». Этот колоритный, алчный и нахальный человек в принципе не бросал друзей.

– Похоже, – согласились адвокаты и им сочувствующие.

– Надо подключать СМИ, – вынес вердикт профессор. Все понимали, что в эпоху почти полной победы Вертикали, мнение СМИ, как и мнение народа, мало кого интересовало. По крайней мере, в промежутках между выборами. Но внутривидовой конкуренции никто не отменял. И на хлебное место Слепнева вполне могли претендовать некие Мухины, Шмелевы и Пчеловы. А значит, следует привлечь внимание к скандалу и беспределу максимально возможного количества сопричастных. Глядишь, и найдутся интересанты. А враг моего врага в данной ситуации, несомненно, наш друг.

Наталье все услышанное никоим образом не понравилось. Впрочем, поскольку она понимала, что мужа остановить нельзя, то пыталась лишь быстро сообразить, как уменьшить степень нависшей над компанией опасности.

Последним неожиданно выступил Петр Иванович. Нила молчала, однако видно было, что – поддерживала.

– Я не юрист, – сказал он. – И вообще невеликая птица. Но все, что могу, – к Вашим услугам.

– Спасибо, – в разнобой, хоть и с единым чувством, откликнулись собравшиеся. В бою никто лишним не бывает. Лишь бы был крепок духом.

Сгустившаяся было атмосферка потихоньку разряжалась.

Наверное, музыка способствовала, почти все время звучавшая.

Или природа вокруг.

А, может, совсем другое.

Общее глубинное осознание того, что именно они – Маринка, Гескин, Наталья, Антон, Шеметова, Бойко, Береславский, Багров, Неонила – именно они истинные представители народа нашей страны. А вовсе не те, кто, имея власть, попирает естественные моральные и духовные нормы.

В конечном итоге, они – временные.

А мы – навсегда.

Глава 10

Москва. Бойко, Неонила и Мишка как новая ячейка общества.

Отношения Петра Ивановича и Неонилы представляли собой яркий пример брака по расчету. Что, несмотря на взрослый возраст Беляевой, поначалу здорово отравляло ей существование.

Казалось бы, какая разница, если тебя все устраивает?

Но, видно, так уж устроена голова интеллигента. Или интеллигентки, здесь как раз гендерных разниц нет.

Пусть взрослая, пусть сорок лет, однако жизненным путеводителем девушек этой части человечества остаются «Алые паруса» незабвенного Александра Грина. Хорошо это или плохо, какая разница? Как уж есть.

Петр Иванович Бойко, со своим фрикативным «Г» и прапорщицким «Не положено» на роль романтического героя явно не годился. Он и так уже совершил подвиг, убрав в дальний ящик комода тренировочный костюм и придерживая мизинец во время чаепития.

Однако когда Неонила – впервые в своей жизни, между прочим – испытала сильнейшее душевное переживание, именно этот человек подставил ей плечо, сделав возможным осуществление Мечты.

Без него Мишка остался бы и вне ее жизни.

С Мишкой все изменилось.

Страх генетической предопределенности, конечно, никуда не исчез. Наверное, даже обострился. Особенно он свирепствовал, когда все вроде бы становилось хорошо.

Мишка практически перестал сквернословить. Ел, как человек, а не как волчонок. Очень быстро развивался, наверстывая упущенное с младенчества, благо, мама-библиотекарь обладала несметными интеллектуальными богатствами в бумажных и картонных обложках. Чтобы процесс развития шел быстрее, весь день мальчик проводил в специальном детском саду, где кроме воспитателей, работали высокопрофессиональные детские психологи и логопед.

Пожалуй, теперь, к середине весны, Мишка почти ничем не выделялся среди сверстников. По крайней мере, на первый взгляд.

На более глубокий – все-таки выделялся.

Однако именно в хорошие периоды, когда он был милым, приятным мальчиком, Нила больше всего боялась того, что, может быть, скрывали Мишкины гены.

Петр Иванович успокаивал.

Ну, не будет академиком. Ну, не станет миллионером. Они с Нилой тоже не миллионеры и не академики, а живут счастливо.

Нила с логикой соглашалась, однако сердечная тревога не проходила. В каждом капризе мальчика, в каждом всплеске его агрессии – а они случались – приемной матери виделось страшное будущее.

Успокоилась она неожиданно, и опять с помощью прапорщика.

– Нила, – как-то невзначай сказал он как раз в такой момент, когда она была в очередном напряге. – Нила, это неправильно.

– Что неправильно? – спросила та, хотя, в общем-то, понимала о чем речь.

– Сама знаешь, – так и сказал в ответ. А потом провел психотерапию. Наверное, на уровне прапорщика. Зато действенную. – Ты довольная, что Мишка с тобой? – спросил он.

– Очень, – не задумываясь, ответила та.

– Ты хотела бы, чтоб Мишка внезапно исчез? Не умер, не забран в детдом. А просто исчез из твоей жизни так, чтоб ты даже о нем не вспомнила?

– Нет, конечно! – испугалась подобной перспективы, даже умозрительной, Неонила.

– Значит, ты счастлива! – убежденно сказал Бойко. – Имеешь, что хотела и боишься потерять. Значит, в данный момент ты счастлива, – повторил он.

Нила задумалась – получалось, что Петр Иванович прав. Мечта, пусть и до Мишкиного появления не вполне осознанная, свершилась. Рядом с ней самый дорогой для нее маленький человек.

Конечно, что будет завтра, неизвестно. Зато про сегодня – понятно.

Сегодня – счастье.

Такие вот нехитрые доводы здорово подняли ее настроение.

И еще – стало заметно меньше давить на психику осознание брака по расчету.

То есть, сам факт трезвого расчета отрицать было невозможно.

Ниле нужен был муж для юридического усыновления мальчика.

Ниле нужна была помощь в домашних делах.

И, наконец, в материальном плане две зарплаты плюс ожидаемая сумма за сдачу в аренду комнаты Бойко сильно перевешивали единственную небольшую зарплату библиотекарши.

Нет, не наконец.

Еще нужно добавить спокойную голову рядом и пару крепких умелых рук. Когда Мишка заболел воспалением легких, уверенность Петра Ивановича стала просто необходимой, иначе бы сердце Нилы разорвалось от страха.

А как выручала новую семью машина? Не мерседес, но в дороге не ломалась ни разу. В умелых руках «Волга» действительно живет долго.

Когда Неонила начинала перебирать достоинства скороприобретенного мужа, она в конце концов быстро уставала – столько их было. Недостаток же, по большому счету, имелся всего лишь один – не принц.

И вовсе не в смысле замков или королевской казны.

А в смысле стародавнего, но твердо вошедшего в ее голову принципа: не давай поцелуй без любви.

Поначалу она и не давала.

Даже после того, как паспорта скрепились синей печатью ЗАГСа, а Бойко со своими пожитками переселился в ее квартирку.

Он, может, и обижался, однако никак обиду не проявлял, и сам себе стелил в гостиной, стараясь не смущать законную жену полуобнаженным видом.

Постепенно и очень неспешно они сближались.

Сперва им стало интересно разговаривать вместе (многие супруги, начав с активной страсти, так и не доходят до подобной степени близости).

Еще быстрее Петр Иванович стал необходим, если так можно выразиться, в обиходе. Он мог все, что вообще может потребоваться в быту. И, наконец, он был палочкой-выручалочкой с Мишкой, когда Нила не могла его прикрыть собой.

Тут, кстати, выяснились любопытные детали.

Оказывается, они с Бойко работали на одном и том же предприятии. Просто входили в разные проходные.

Петр Иванович знал об этом давно. И поездка в пансионат у него была вовсе не случайной, а вполне даже осознанной. Оплаченной только после того, как дружок из профкома сообщил о выделении путевки Неониле Леонидовне.

Нила уже стала опасаться, что и дощечку на мосту в день приезда выбил этот предусмотрительный человек. К счастью, вроде бы дощечка, точнее – ее отсутствие, – было не его умелых рук делом.

Короче, страсти не было. По крайней мере, со стороны Нилы.

А благодарность и тепло были. Она вдруг физически почувствовала то, про что часто слышала с молодости от мамы: и про спину, на которую можно опереться. И про локоть, за который можно уцепиться. И про плечо, которое подставляют в трудный момент.

Все это у нее теперь было.

А первая брачная ночь случилась как бы не через три месяца после ни с кем – даже друг с другом – не отмеченной свадьбы.

Это когда Мишку привезли из больницы.

Уже нормально дышащего, уже без температуры. Страшно вспомнить, как он, красный и задыхающийся, лежал у нее на руках в приемном покое Русаковской больницы. Мишку даже еда не привлекала, и это пугало Нилу больше всего. Зато вовсе перестало пугать, что вдруг сын вспомнит вслух что-нибудь нехорошее. Это была такая мелочь по сравнению с его жизнью…

Так вот, Мишка приехал домой, счастливый, что ничего не болит, что не ходят строгие тети со шприцами, что Нила и папа рядом. Он, кстати, Петра Ивановича назвал папой сразу, а Неонилу категорически отказывался называть мамой. Она не настаивала, разумеется, но все равно было чуть обидно.

Лежал он дома, в гостиной, на тахте, довольный и счастливый.

Накормили мягкой вареной курицей – опять чуть не выхватывал куски из рук.

Немного поболтали с мальчишкой втроем.

Мишка быстро устал и почти сразу заснул, дыша ровно и спокойно.

А Нилу вдруг переполнило ощущение счастья.

И – благодарности к своему другу-мужу.

Она подошла к стоявшему рядом Петру, обняла его, зарывшись лицом в его мягкий свитер. От него пахло теплом и спокойствием – курить Петр Иванович одномоментно бросил с появлением в доме ребенка.

Бойко в ответ обнял свою женщину.

И, почувствовав – если не желание, то согласие – мягко взял на руки и отнес в спальню.

Конечно, никакого часового киношного секса у них не было.

Ни стонов, ни сдерживаемых криков.

Было просто хорошо.

И – до, и – во время, и – после.

Особенно Ниле понравилось состояние после.

Спокойствие, которого ей так не хватало, вошло в каждую клеточку ее тела.

И не то равнодушное спокойствие, когда просто надоело волноваться и уже на все наплевать.

А ощущение того, что все в твоей жизни правильно, и ты заработал право на эту вот передышку.

Работы вот только у Петра стало несравнимо больше.

Деньги были нужны, как воздух, и он занялся ремонтами. Ему было без разницы, что ремонтировать: автомобили, бытовую технику, дома и квартиры – лишь бы материалы и инструмент соответствовали. Дачу Береславских он, наверное, и бесплатно бы ремонтировал – так ему понравились неиспользуемые железяки профессора.

Да, деньги теперь были нужны гораздо большие, чем прежде.

Мишка ведь, получалось, взялся как бы ниоткуда.

Соответственно, бесплатный районный детсад ему был противопоказан. А с учетом анамнеза, и подавно.

То же касалось медицинского обслуживания.

А еще он был гол, как сокол, и на «приданое» тоже ушла приличная сумма.

Раньше Нила вообще не задумывалась на тему, сколько стоит ребенок. Зато теперь понимала его самоценность со всех сторон.

Шеметова, к счастью, запросила совсем небольшую сумму за свои услуги. Нила так и не поняла, что это: такая маленькая такса или завуалированная поддержка? Склонялась ко второму.

Ольга очень старалась, но в подобных делах быстрых результатов не бывает.

Нынешнее статус-кво – приемная мама при пьющей живой родной – поддерживалось пока самым простым способом, пятью тысячами рублей в месяц.

По совету Ольги Викторовны, все деньги передавались физиологической мамаше под расписку. Мария писать их не хотела. Здесь уже помог совет многоопытного Береславского. Недобрый, прямо скажем, совет.

Через Беллу Эдуардовну Марии передавалась пятьсот рублей. Безо всяких расписок. А на следующее утро приезжали уже Неонила с мужем и вручали остальные четыре пятьсот. По утрам, когда трубы горели, дама меньше артачилась.

Вряд ли такой подход соответствовал идеалам, воспитанным в Неониле мировой литературой. Но она уже и не была книжной девочкой. Она была женой и матерью. А ради ребенка можно пойти и на гораздо большие безобразия.

Кстати, владельцы ротвейлера Аргентума, Рожковы, в какой-то момент отказались платить. Они поняли, что серьезного судебного давления не будет, и вышли из игры.

Петр не стал осуждать Виталия и Валентину.

Просто перевел их из разряда приятелей в разряд чужих людей. А есть ли смысл обижаться на чужих людей?

Так что теперь деньги были нужны и на это.

Места прокусов заросли некрасивыми келоидными рубцами. Следующим летом предстояло две, а может и больше, косметических операции.

Но это летом.

А прямо сейчас предстояла очередная поездка на профессорскую дачу. Теоретически Ефим Аркадьевич собирался строить крытый отапливаемый вольер для своих чемпионских собак. Версия была слабовата: все равно любимые псы, да к тому же с итальянским прошлым, жили в домах, переходя по собственному разумению в тот, где в данный момент было потише.

По секрету Петр объяснил Ниле, что на самом деле это будет теплый денник для лошади. Или, на крайний случай, пони. И помещение для хранения сена.

Но это – огромный секрет Ефима Аркадьевича, потому что Наталья ничего не должна знать, до момента обретения чудесного животного.

Нила поклялась, что никогда не выдаст страшной тайны профессора.

Мишка был у Береславских не раз, и очень радовался поездкам. Все побаивались, как он поладит с собаками, но и здесь сложилось без проблем. Кане корсо по определению и дом сторожили, и нянчили детей: на протяжении тысячи лет сицилийские «заводчики» оставляли в крови породы свирепость и нежность одновременно.

Кроме того, Мишка уже давно не был настолько голоден, чтоб укусами отгонять конкурентов от котлеты.

Снега у Береславских навалило еще больше, чем в прошлый приезд, хотя казалось бы, куда уж больше.

В этой семье ничего не изменилось.

Так же тек людской поток из дома в дом, так же звучало пианино – только на этот раз вместе с саксофоном – и молодые джазмены исполняли свои музыкальные оригинальности.

– Где хозяин? – спросил Петр Иванович у дочки-певицы.

– Мир спасает, – показала она рукой на плотно закрытую дверь кабинета. И, заметив, что бывший прапорщик направился к ней, засмеялась. – Хотя, скорей всего, спит. Хотя, может, и спасает – вон в Бурунди засуха кончилась.

Слегка смущенный Петр Иванович был вынужден обсудить будущую мини-стройку с Натальей, после чего пошел на участок, проводить практические измерения. Жена Береславского вернулась в гостиную, готовить при помощи Неонилы обед.

– А что, стройки тоже на вас? – улыбнулась Нила.

– Ну, в общем, да, – согласилась супруга профессора.

– А смогут собачки жить в вольере? – Нила не нарушила данный мужу обет молчания, но, как женщина, не могла пройти совсем уж мимо тайны.

– Нет, конечно, – достав из ящика картошку для чистки, ответила та.

– А зачем же деньги тратить? – не утерпела гостья.

– Фима еще заработает, – отмахнулась хозяйка. – У него голова большая.

– А такие размеры вольера… – нет, все-таки все женщины одинаковы.

– Да о лошади он мечтает! – рассмеялась Наталья. – Отсюда и размеры.

– И вы согласились? – с восхищением посмотрела на нее библиотекарша.

– Ни – за – что! – отчетливо артикулируя, произнесла хозяйка.

Потом они минут тридцать активно занимались готовкой, почти не разговаривая: молодые музыканты играли в пяти метрах от них, здорово и громко.

Когда репетиция закончилась, вновь стало можно говорить и слышать друг друга.

– Необычный у вас муж, – косвенно похвалила профессора Нила.

– Да уж, – вздохнув, согласилась та. И, помолчав минутку, не вполне к месту добавила. – А лошади действительно бывают такие красивые…

Глава 11

Городок. Место, где возможно все.

До чего ж приятно катить в машине с любимым человеком!

Ехали не быстро, Багров, в отличие от Ольги, лишь недавно получил права.

Любовались подмосковным раздольем, вели неспешную беседу. В основном – о деле, конечно. Но и без того хватало, о чем поговорить – им никогда не было скучно вдвоем.

За окном мелькали леса и поляны. Снег кое-где сошел, кое-где еще поблескивал на ярком апрельском солнце. Даже не верилось, что еще пару месяцев назад все вокруг напоминало декорации к сказке «Мороз – Красный нос», а сугробы наполовину закрывали оконца приземистых деревенских изб.

– Слушай, а почему же они все так безропотно терпят? – вдруг спросила Шеметова, внезапно поменяв тему разговора – только что с удовольствием обсуждали набирающую силу весну.

Дополнительных вопросов адвокатессе задавать не пришлось. Не даром говорят, муж и жена – одна сатана. Даже если без штампа в паспорте.

– Тут много причин, – сразу въехал в тему Олег. – Объективных и субъективных.

– Давай с объективных, – предложила Ольга, затронув острую для нее тему. Шеметову действительно до крайности напрягало, что наше общество почему-то не ставит личную свободу и независимость на первое место в списке ценностей.

– Давай, – согласился Багров. – Про то, что официальное рабство отменили всего полторы сотни лет – опускаем?

– Опускаем, – согласилась Ольга. Жалких шесть поколений без рабства – действительно мало для изменения народного мироощущения. – Но ведь были у нас периоды свободы?

– Были, конечно, – подтвердил Олег Всеволодович. – Однако, обрати внимание, что еще приходило в общественную жизнь вместе со свободой?

– Что ты имеешь в виду? – на этот раз не поняла собеседница.

– Первый период настоящей свободы – революция. Сопутствующие явления: война, голод, полная физическая и экономическая незащищенность. Очень много народу с радостью променяли эти «удовольствия» на стабильность и «крепкую руку». И грех их за это осуждать. Тем более, пилюля тотального страха умело подслащалась идеей сопричастности великому делу.

– Наверное, – безрадостно подтвердила Ольга. Она уже поняла мысль партнера.

– В начале 90‑х – свобода тоже пришла с «нагрузкой», – закончила Шеметова его мысль.

– Совершенно верно. Унизительный развал гигантской Родины. Дикое финансовое расслоение. И снова экономическая и даже физическая беззащитность. Забыла «братков»?

– Кто ж их забудет? – невесело рассмеялась адвокатесса.

– Короче, когда приходит кто-то, кому верят, и предлагает неплохие, а главное – стабильные, условия в обмен на личную свободу, то большинство, как правило, соглашается. Тем более, сейчас не средневековье, не сталинизм и уж никаким боком не гитлеризм. Свобода ограничена лишь в общественном плане, но не в личном.

– А то, что процесс ее ограничения постоянен и идет только в одну сторону, тебя не тревожит?

– Конечно, тревожит. Но я официально утверждаю, что никакого деспотизма в стране сейчас нет.

– А почему ж тогда тревожит? – возмутилась перманентная революционерка Ольга.

– Потому что демократия – по определению более эффективный метод хозяйственно-политического управления, чем авторитарное руководство, – объяснил, как учебник зачитал, Багров. – То, что в России демократия стала ругательным словом – крайне плохо для нас. Стратегические ошибки руководства возможны в любой стране. Однако при демократии они постоянно корректируются постоянной же сменой этого руководства. При вождях они лишь накапливаются.

Ну, и еще потому плохо, что зажим свобод вызывает отток независимо мыслящего населения из страны. А это реально большой ущерб, его даже великий Советский Союз не смог восполнить, за все семьдесят лет своего существования. Потому и шли внутри несвободной страны на организацию островков свободы. Вынужденно шли.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Ольга.

– Ну вот Бомбу, например, создавали, – пояснил Багров. – Здесь один независимо мыслящий талант ценнее тысячи, идеологически преданных. И Берия, в диктаторском СССР, – только вдумайся, чекист Лаврентий Павлович Берия, – создал в вверенной ему атомной империи анклавы почти полной свободы, в том числе, идеологической. Лес по-прежнему валили зеки, они же прокладывали дороги, строили промздания и жилье в атомных городках. А созидали Бомбу почти – по крайней мере, по меркам той эпохи – свободные люди. Ландау, например, даже сидевший до этого по антисоветской статье. Причем, самый большой чекист больно бил по рукам чекистов меньших, когда те пытались мешать работе идеологическими придирками.

То есть, можно заставить зека копать в нужном направлении. Но не возможно заставить философа мыслить в нужном направлении.

– Не убедил, – сказала Шеметова. – Очень даже можно. Вон, чуть не все великие конструкторы поработали в тюрьмах-«шарашках»: Туполев, Петляков, Бартини, Мясищев, Королев! Цвет нации.

– Да, можно заниматься творческой работой под страхом, – вынужден был согласиться Багров. – Но главные открытия в любой области бытия делают свободные люди. Во всех смыслах свободные. Понимаешь?

– Нет, – опять честно призналась Ольга.

– Сам принцип открытия заключается в том, что отвергается все предыдущее знание. Ну, или серьезная часть всего предыдущего знания. Это может сделать только свободный человек.

– Теперь поняла, – согласилась Шеметова. – Никогда не думала об этом в таком разрезе, – с уважением добавила она.

В самом деле, как можно разрушить господствующую догму, если ты даже думать боишься о разрушении догм?

Молодец, Багров. Умница.

Тем временем, Городок – цель визита – становился все ближе, и темы разговоров все чаще обращались к главному.

Внешне все было грустно: сила явно ломила солому.

Из троих «перевербованных» следователи двоих завербовали обратно, применив старый как мир прием – снова забрав в изолятор временного содержания. Там, напуганные и поверившие во всесилие властей, они подтвердили свои первоначальные показания.

Конечно, для адвокатов это был шаг назад. Но в целом, стратегически, подготовка к неминуемому процессу с участием присяжных шла успешно. Ведь даже тот факт, что показания то дают, то от них отказываются, тоже играет против обвинительных выводов следствия. Присяжные ж не идиоты: на свободе свидетель говорит, что не слышал от Николая про убийство бизнесмена. А в ИВС говорит, что слышал.

Один из них, Юрий Гирин, которого капитан юстиции Маслаков вообще попытался сделать чуть ли не главным свидетелем, после двух «закрытий» и двух освобождений просто тайно свалил из Городка и перестал отзываться на повестки. Капитан юстиции его поиском не заморачивался, рассчитывая на суде огласить уже имеющиеся показания.

А еще была активная малозаметная, но очень важная работа, если так можно выразиться, «по закреплению ошибок следствия».

Например, «соучастник» обстрела дачи Слепнева и свидетель обвинения Власов – тот самый, который «посыпал красным перцем дорожку отхода» – по совету мудрого Косицына подписался не только под «перцем», но и под всей «военной частью» следственных изысков. То есть, дома у него и перец должен находиться центнерами, и военной литературой полки забиты – так, по крайней мере, следовало из протоколов, сочиненных Маслаковым.

После этого Олег Всеволодович написал ходатайство следователю о проведении обыска по адресу обвиняемого Власова на предмет обнаружения следов красного перца. Маслаков, загруженный по уши и не ожидавший подвоха, естественно, в ходатайстве отказал. Но отказать – не значит, что в деле об этом факте не осталось упоминания. На что и рассчитывали адвокаты.

Для обвинительно настроенного судьи такая деталь ничего не значила. Для независимых присяжных – четко демонстрировала нежелание Фемиды искать истинных виновников преступления.

Были и более серьезные факты.

Адвокат того же Гирина, поначалу склонный на мировую со следствием, с расчетом на меньший срок подзащитному, теперь поверил в успех и тоже начал профессионально, что называется, рыть землю.

Гирин, по версии следствия, привез в день обстрела и передал Власову гранаты к гранатомету РПГ-7. Адвокат же нарыл, не без помощи Шеметовой (которой в свою очередь помог стажер Антон), что указанный обвиняемый, он же свидетель против Николая Клюева, никак не мог участвовать в этом преступлении, так как отсиживал 15 административных суток в Москве. А, соответственно, вопрос о том, откуда у Власова появились гранаты, остался открытым. Но если у Власова не было гранат, то чем они с Клюевым обстреляли собачью будку?

Сегодняшний визит, как и предыдущие, будет направлен на выявление, документирование и закрепление подобных фактов.

Обычно очень важно поддержать дух обвиняемого. Но здесь был не тот случай. Смертельно больной, находящийся почти год в тюрьме Николай Клюев мог морально сам поддержать любого.

Кстати, они с братом, когда началась вакханалия признаний, категорически отказались от показаний с назначенным адвокатом, требуя от Жанны найти хорошего. Отсутствие их «признаний» помогло потом при работе с оговорившими их сидельцами.

Сегодня Багров запланировал встречу с Клюевым. Они должны были обсудить несколько вопросов, в том числе – согласовать позицию по эпизоду на бензоколонке. Олег вообще не хотел на следствии оспаривать этот эпизод, планируя прямо на суде предъявить имевшееся алиби.

Они уже подъезжали к Городку.

За окнами мазды проплывали старые избы, многие – брошенные или сгоревшие. Крепкие, коттеджного типа, попадались нечасто. Шикарных вовсе не было, они все концентрировались в заречных буржуинствах.

– Оль, опять разделимся? – спросил Багров.

– Да, – с сожалением подтвердила та.

– Я подвезу тебя к больнице, а сам поеду в СИЗО. Где тебя встретить?

– Подъезжай к больнице, я там опять буду в конце дня.

– Может, пообедаем вместе?

– С удовольствием, если получится, – улыбнулась Шеметова. – Звони, как освободишься.

Олег Всеволодович освободился не скоро.

Потому что прямо на въезде, на посту ДПС, мазду остановили двое полицейских – капитан и старший лейтенант.

Дело обычное, после убийства начальника милиции здесь долго сохранялся режим усиления.

Но сейчас Багрова задерживали прямо как террориста.

Один рассматривал документы адвоката, второй держал его под автоматным прицелом.

– Выходите из машины, – приказал капитан, сунув права и паспорт Багрова в карман.

– На каком основании? – хором поинтересовались Ольга и Олег.

– Выполняйте требование сотрудника полиции, – услышали они вместо ответа.

Взбешенный Олег вылез из авто.

– Вы оставайтесь в машине, – сказал второй Ольге.

Ну уж нет!

Не стрельбу же он откроет!

Ольга открыла дверь, и старший лейтенант… передернул затвор!

– Ольга, сиди в машине, – спокойно приказал, оценивший ситуацию, Багров. – Это провокация, – больше он ничего сказать не успел, так как, получив изрядный толчок, был направлен в служебное помещение поста.

– Вы не имеете права удерживать меня здесь! – испугалась Ольга за Багрова. Старлей вновь схватился за автомат.

– Не глупите, – выходя из мазды, сказала ему адвокатесса. – Не дай бог, пальнете, потом полжизни сидеть. Проводите меня к вашему начальнику.

Смущенный своим положением, офицер пошел вслед за ней к посту.

Пост был как пост: сине-белый, сложенный из бетонных блоков. Рядом площадка для аварийных и задержанных транспортных средств. И два жигуля с ДПС-ной цветографикой.

Внутри пахло казенным домом и мужицким нехитрым бытом.

Ольга, не ожидавшая ничего подобного, уже боялась увидеть сцену избиения, подкладывания наркотиков или чего-то аналогичного.

К счастью, беседа в помещении пока велась на тихих тонах. Но услышанное крайне не понравилось Шеметовой.

– Олег Всеволодович, вы задерживаетесь по подозрению в неповиновении сотруднику милиции, на сутки, – объяснял мужу человек, лицо которого показалось Ольге знакомым. Тут же вспомнила – подчиненный Маслакова!

– Да, друзья, – улыбнулась она. – Докатились до прямых провокаций.

– О чем вы, девушка? – вежливо спросил следователь, и гораздо более жестко добавил. – Вообще, кто вы такая? Какое отношение имеете к задержанному? Вы – его жена?

Шеметова промолчала.

– Паспорт ваш можно посмотреть? – ухмыльнулся тот.

Хорошо подготовились.

«Багров, засранец, – неожиданно мстительно подумала Ольга. – Будешь теперь страдать без штампа». Подумала и сама устыдилась своих девичьих мыслей. Более же всего ее пугала перспектива оставить Олега на сутки в наверняка ледяной КПЗ, без теплой одежды и без жизненно необходимого ему инсулина. С собой у него была только одна шприц-доза.

– Я – адвокат Шеметова, – официально представилась она, протягивая не следователю, а задержавшему Олега капитану документы. – Все, что сейчас здесь происходит – беззаконие. Оно кажется вам безопасным, вы тут так привыкли, но вы серьезно ошибаетесь.

На капитана подействовало. Он даже как бы сантиметров на двадцать отстранился от следака. Следователь же лишь скептически улыбнулся:

– Знали бы вы, сколько раз я это в своей жизни слышал, – пробурчал он.

– Мое дело предупредить, – сказала Ольга и, вынув из кармана, включила телефон с записью. – Официально предупреждаю вас, что необоснованно задержанный вами Олег Всеволодович Багров болен диабетом. С этого момента неоказание ему медицинской помощи делает вас преступниками.

– За сутки не умрете? – издевательски спросил следак у Багрова. – А после суда тюремный врач побеспокоится.

– Я ни за сутки не помру, ни за год, – улыбнулся ему в ответ Олег. – Более того, я очень постараюсь, приложу, можно сказать, все силы, чтоб ваша улыбающаяся рожа стала впоследствии куда более печальной.

– Капитан, зафиксируйте угрозу следователю, – велел, покраснев, тот. Полицейский, впрочем, не изъявил никакого желания вмешиваться в чужую драку. Он твердо помнил, у кого трещат чубы, когда паны дерутся.

– А разве вы следователь? – удивился Багров. – Да не может быть! Думал, хама какого-то дэпээсники поймали. Или алкаша за рулем. Если вы следователь, представьтесь, пожалуйста, официально.

– Представлюсь, когда надо будет, – злобно зыркнул тот глазами, но более в игре не участвовал: видимо, его целью было лишь проследить, чтобы менты задержали тех, кого нужно.

Следователь вышел из помещения поста, а капитан со старлеем, пыхтя, заполняли протоколы.

– Вы хотя бы понимаете, что участвуете в серьезном преступлении? – спросила у них Ольга. – Злоупотребляете полномочиями, вменяете в вину несовершенные правонарушения, мешаете исполнять адвокатские обязанности. У этих парней свои игры, а отдуваться придется вам.

Багров тоже подбросил ребятам страхов. Адвокаты не пугали, а информировали. Если бы страна была правовой, то ментов действительно бы ждали очень серьезные неприятности. Однако и в неправовой стране тот, кто нарушает закон, оказывается в потенциальной зоне риска. Никто ж не знает, куда завтра подует ветер. И какие друзья могут оказаться у нахальных московских юристов.

Старлей всем своим видом пытался показать, что он не при делах. Да и капитан, сначала хорохорившийся, тоже приуныл.

– У нас приказ, – попытался он было объяснить Багрову.

– За исполнение преступных приказов тоже наказывают, – спокойно ответил ему Олег. В отличие от следователя, полицейские не вызывали у него гнева.

Капитан, не в силах принять решение, вертел в руках дешевую одноразовую ручку. Шеметова уже подумала, что их, пожалуй, могут и отпустить, как силовикам пришла подмога.

Да еще какая!

Лично Слепнев пожаловал, Георгий Витальевич.

Молча взял со стола телефон адвокатессы, выключил его и спокойно положил себе в карман.

Да, Городок сильно опередил Москву в деле победы Вертикали. А может, в огромной Москве просто теория вероятностей лучше работает: в многомиллионном городе сложнее безвинно попасть под карающую длань, хотя бы просто потому, что потенциальных мишеней гораздо больше.

– Ну, что, господа адвокаты, вы еще по-прежнему всемогущие и бесстрашные? – улыбнулся врио начальника РОВД.

– Это, похоже, вы у нас всемогущий, – ответила Ольга. – Да и то, лишь в пределах Городка.

– Да, и то, пока не сняли, – поправил ее Багров. – Господи, боже мой, какой-то врио, майор на полковничей должности, а понтов, как у губернатора!

Слепнев вскочил, изменившись в лице.

– Оформляйте задержанного, – приказал он, но не дэпээсникам, а привезенному с собой офицеру, тоже майору.

– А женщину? – спросил тот.

Видно было, что Слепневу очень хотелось закатать в кутузку и ее. Но в обидных словах Багрова, несомненно, имелась значительная часть правды. К тому же, месть – такое блюдо, которое лучше потреблять холодным.

– Пусть идет, куда хочет. Проследите только, чтоб не натворила чего в городе.

– Есть, – ответил второй прибывший с ним офицер. Слепнев отдал ему Ольгин мобильник, тот, поковырявшись в девайсе, нажал несколько кнопок.

«Сволочь, – подумала Шеметова. – Наверняка и контакты стер». Она была настолько зла, что даже слегка расстроилась своему освобождению.

Хотя умом понимала: сегодня у нее будет очень много дел.

Глава 12

Городок. Богатыри на Руси.

Выйдя из помещения поста, на пару секунд застыла: история все же сбила ее с толку. В сердце ныла мучительная тревога за Олега. Отсутствие инсулина и холод были реальной опасностью. У нее в запасе имелось не более шести-восьми часов.

Нужно срочно звонить.

Она включила телефон, и убедилась, что вся книга контактов пуста.

Спасибо, ребята.

Это вам зачтется.

Наконец, приняла решение.

Села в машину, завела мотор.

Вслед за ней немедленно двинулся полицейский «жигуленок».

Впрочем, она не собиралась устраивать гонок.

Проехала в известное ей с первых посещений кафе.

Вышла, села за столик, попросила большую чашку горячего кофе.

Достав из сумочки планшет, соединила его с телефоном.

Слава современной технике и покойному Джобсу! Все контакты вернулись в телефон из сохраненной на планшете копии.

Теперь спокойно можно за дело.

Нет, сначала – пару горячих глотков: после событий ее не отпустила холодная дрожь.

Вот сейчас, после кофе, действительно можно звонить – голос дрожать не будет.

Бросила взгляд в окно.

Там, в раскрашенном «жигуленке», с понурым видом сидели капитан и старлей с поста. Они старательно не смотрели в ее сторону, всем своим видом показывая, что служба-службой, но, как говорится, без ненужного рвения.

И на том спасибо.

Звонков предстояло сделать много.

Первый – в контору.

Гескину.

Старик столько видел, что вряд ли удивится новости.

Он и не удивился.

– Так я и думал, – сказал Гескин. – Куда увезли, знаешь?

– Он еще на посту ДПС оставался.

– Вряд ли в Городке большой выбор, – буркнул Аркадий Семенович. – Ты там особо не резвись, – велел он Шеметовой. – Из людных мест не уходи. Лучше сиди в большом кафе.

– Я и так в кафе, – ответила Ольга.

– Каком?

– «Лебедь», вроде.

– Вот там и оставайся. Сейчас выпишем ордер на защиту.

– Волик приедет? – спросила Шеметова.

– А я тебя чем не устраиваю? – сделал вид, что обиделся, старик.

– Отлично, – обрадовалась адвокатесса. С первых слов беседы со стариком у многих крутых сразу пропадала тяга к необдуманным поступкам.

– Мы с Муной выезжаем, – сказал Гескин и повесил трубку.

Так. Первый, можно сказать, пошел. Или как там парашютисты говорят?

Второй звонок был другому старику, местному. Михаил Аркадьевич Гохман, лечащий врач Клюева, спросил про стандартные дозы Багрова, и когда тот последний раз делал инъекцию.

– Не волнуйтесь, я все решу, – заверил он.

Ольга не волноваться не могла. При схожих обстоятельствах Слепнев не пропускал лекарства к Клюеву, доведя Гохмана до сердечного приступа. Хотя сейчас старик говорил необычно твердо.

Шеметова решила через час проконтролировать ситуацию, а пока сосредоточиться на других делах.

Третьим она позвонила Ивану Клюеву.

Веселый и добродушный в недавнем прошлом стоматолог молча выслушал Ольгу.

– Вы в «Лебеде»? – уточнил он. – А то у нас три больших кафе.

– В «Лебеде», – заверила Шеметова, взглянув еще раз, на всякий случай, на бланк принесенного официанткой счета.

– Сейчас будем, – сказал Иван и дал отбой.

Четвертый позвонил сам.

Береславский собственной персоной.

– Он еще в Бастилии? – спросил профессор озабоченно.

– Похоже на то, – вздохнула адвокатесса. – Грозят сначала на сутки, а потом на полмесяца. Вроде, серьезно взялись.

– Гитлер тоже серьезно брался, – оптимистично отметил Ефим Аркадьевич. – Напомните, пожалуйста, фамилию местного фюрера.

– Слепнев, Георгий Витальевич. Майор, врио начальника РОВД.

– Есть, – сказал профессор и отключился.

На него Шеметова серьезно не рассчитывала. Хотя и от Томского, и от Багрова слыхала, что товарищ вовсе не всегда напоминает комического персонажа. Она, безусловно, верила обоим, но все равно не могла себе представить лысого и шарообразного профессора в роли серьезного участника опасных игр.

Впрочем, в ее положении следовало хвататься за любую соломинку. Если у Гохмана не получится с инсулином, то счет пойдет на часы.

При мысли об этом холодок пробежал по спине.

Она уже ничего не хотела – ни победы в суде, ни штампа в паспорте. Лишь бы Олежка остался живой.

Пятый собеседник появился вживую.

Без звонка.

Шеметова аж вздрогнула.

Леонид Богданов, бывший виолончелист.

– Шел мимо, и вдруг в окно увидел вас, – обрадованно сказал он, испросив разрешения присесть за столик.

– Леонид, вряд ли вам стоит здесь задерживаться, – вынуждена была сказать Ольга. – Вон парни, в «жигуленке», всех снимают, кто ко мне подходит.

– А вы знаете, мне уже наплевать, – сказал Богданов. – Что они еще смогут у меня отнять?

– У живого человека всегда есть, что отнять, – попыталась было урезонить музыканта адвокатесса. – Совершенно не за чем лезть на рожон, тем более, бесцельно.

– Почему, бесцельно? – улыбнулся Богданов. – У меня есть цель – помочь вам.

После чего бывший музыкант сделал то, что Шеметова от него никак не ждала.

Подошел к машине с полицейскими, демонстративно встал перед ними и начал фотографировать на мобильный.

– Что вы делаете? – спросил и без того изрядно деморализованный капитан, сидевший на пассажирском месте.

– Снимаю вас, – спокойно объяснил тот. – Вы ж не на скрытом патрулировании. Имею право. Для истории.

– Не нужно нас снимать, – сказал старший лейтенант, на всякий случай включая мотор. Все сделал вовремя: к машине уже подходила часть семьи Клюевых с незнакомыми ранее адвокатессе людьми.

Старлей не выдержал, и под молчаливое одобрение капитана, отъехал с опасного места.

Вновь прибывшие вошли в кафе.

Его хозяйка, заподозрившая неладное, попыталась объявить санитарный час, но ее проигнорировали. Правда, она оказалась не в накладе: все участвующие в импровизированном народном вече что-нибудь себе заказали – кто кофе, кто чай с пирожным, а кто, как Иван Клюев, бифштекс с кровью – большое тело требовало много энергии.

Потом последовал звонок, от которого Шеметова едва не расплакалась.

– Добрый день, это Фадеева. – Ольга сразу вспомнила начальницу департамента здравоохранения. Она же не хотела общаться, боялась! Или у нее опять что-то случилось? Ольга на таких зла не держит, нужна помощь – значит, поможет.

Адвокатесса не угадала.

Наталья Игоревна звонила не за помощью, а чтобы помочь.

– Я ваш телефон у Мадины Клюевой взяла, – сказала она.

– У вас же был, – не поняла Шеметова.

– Я его выбросила, – честно сказала Фадеева. – Но это не важно. Я насчет вашего мужа.

– Что с ним? – у Ольги зашлось сердце.

– Все нормально, – сказала та. – Слепнев вначале заартачился, мол, мужа вашего до суда не выпустит, передач не пропустит. Но в итоге насчет инсулина разрешил, я проследила. И одеяло теплое передали.

– Откуда у майора такое благородство, насчет инсулина? – поинтересовалась Ольга. – Он, вроде, настроен был по-боевому.

– Гохман Слепневу в лицо сказал, при всех нас, что если инсулин не будет передан, то коллектив больницы обвинит его в покушении на предумышленное убийство их пациента. В заявлении на имя генерального прокурора РФ.

– Так и сказал? – потряслась адвокатесса. Ну и дела!

– Так и сказал.

– А тот не пытался пугать?

– Конечно, пытался. Старик ответил, что свое отбоялся. И теперь очередь бояться майора.

– Круто. – И вдруг до Ольги кое-что дошло. – А вы-то что там делали?

– Я же говорю, делегация ходила. От больницы, еще Мадина Ибрагимовна была, зав. хирургией Толоконников, главный терапевт Кирсанова и главврач, Мария Викторовна. Вряд ли вы их знаете. А пошли, потому что сначала, по телефону, Слепнев запретил передачу лекарства.

– Вы действительно герои, – сказала Шеметова. У нее вдруг дыхание перехватило от благодарности к этим людям.

И слезы на глазах выступили.

Они с Олегом влезли в драку – это их работа, дающая одновременно удовольствие и деньги.

Мадина пошла спасать адвоката, сражающегося за ее ребенка.

Гохман – бесстрашный старик, прошедший войну и приблизившийся к естественному концу жизни.

А Марья Ивановна с неведомыми Кирсановой и Толоконниковым?

А Фадеева, с ее двумя малолетними детьми?

А Богданов?

Ей вдруг стало очень тепло на душе.

Нет, не перевелись на Руси богатыри.

Не в кольчугах, не с мечами – то «богатырство», как у них с Олегом, узко профессиональное.

А самые обычные люди, со своими интересами и тревогами. Со страхами, надеждами и каждодневными делами, от которых не увильнуть. Опасающиеся всяких разборок, готовые подчиняться почти любой власти.

Но когда эта пугающая власть заставляет простых людей делать что-то откровенно гадкое – они не готовы оставаться тихими и безропотными. А очередная подлость зарвавшейся элиты вполне может стать началом конца ее власти.

В общем, работа закипела прямо в кафе.

Одни уходили, другие приходили.

Через час подъехали аж две милицейские машины, уже не ДПС, а городские. Но остановились поодаль и в процесс не вмешивались, только наблюдали.

Через два часа подъехал Гескин, с Муной, Воликом и соглашением на защиту Олега Всеволодовича Багрова, в котором были прописаны оба адвоката. Наскоро перекусив и переговорив с коллегой, Волик помчался в ИВС, разыскивать несчастного узника.

Клюевская семейка и примкнувшие к ним соратники далеко не уходили, хотя стены «Лебедя», к большому облегчению хозяйки кафе, покинули. Перед уходом Иван подробно рассказал адвокатессе, что как минимум двенадцать человек, случайно проезжая мимо поста ДПС, видели, как его сотрудники в грубой форме задерживали несчастного Олега Всеволодовича, не оказывавшего тем никакого сопротивления. Если дюжины свидетелей мало, то там было еще много народу, тоже все случайно проезжали.

Ольга ответила ему, что этот ресурс непременно учтет, хотя очень надеется, что столько очевидцев не понадобится.

Здесь многое зависело от завтрашнего судьи.

Если попадется такой же невменько, как Слепнев, то ристалище будет первостатейным. Если же в судебное заседание войдет разумный человек, то Олега выпустят и без театрализованных массовок.

Шеметова очень рассчитывала на второй вариант. Вряд ли майор Слепнев, несмотря на все его местное могущество, успел подчинить себе судебную систему. Да и не захочет умный судья столь серьезно подставляться ради узко корпоративных интересов отдельно взятого негодяя.

Чуть не полный рабочий день провела Ольга Шеметова в кафе «Лебедь».

Можно сказать, сроднилась с ним.

Уже музыканты подошли, инструменты стали настраивать к вечернему загулу.

На улице быстро темнело.

И в этот момент появились еще знакомые персонажи.

Сначала из ИВС вернулся Волик. Новости его были не первой важности.

Настроение у Багрова боевое – а каким ему еще быть?

Очень беспокоился о любимой, не схватили ли супостаты и ее тоже.

Эта часть сообщения не могла оставить адвокатессу равнодушной. Ладно уж, простит она ему этот чертов штамп. Точнее, его отсутствие.

Затем Волик рассказал, что у Олега инсулина минимум на три дня. Что всю принесенную еду Багров съесть не смог, не из‑за отсутствия аппетита, а из‑за ее количества. И что назавтра собирается обрести свободу, чтобы вновь вступить в бой. «Мотивации – выше крыши, – засмеялся Волик. – Он бы и на шпагах с ним не отказался схватиться».

«Это точно, – подумала Шеметова, вновь о своем девичьем. – Насчет подраться – это у нас запросто. Вот жениться – это у нас уже сложнее».

Вслух, понятное дело, ничего не сказала.

Но хитрющий Волик, похоже, и без слов все понял. И даже бессовестно подмигнул – типа, сама виновата, старуха. Обними и дожми до результата.

Шеметова уже собиралась уходить – сначала думала в местную гостиницу, но после всех сегодняшних треволнений Мадина жестко объявила, что ночевать Ольга эту ночь будет у Клюевых.

Как вдруг появились новые люди.

Сначала девушка, не местно накрашенная. Затем парень, сгибающийся под тяжестью кофра. И, наконец, еще двое, с осветительными приборами.

– Вы адвокат Шеметова? – спросила девушка, безошибочно выделив ее из пяти-шести присутствующих в зале женщин.

– Да.

– Я – Марина Кольцова, корреспондент областного ТВ, отдел происшествий. Хочу взять у вас интервью по резонансному делу об…

– Спасибо, поняла, – ответила Ольга, пока неуверенная, что хочет это интервью давать. Но тут позвонил Береславский, и посоветовал не отказывать областному каналу.

Во-первых, потому что Береславский старался.

Во-вторых, потому что чем больше шума, тем хуже Слепневу. Ведь Слепнев – вовсе не носитель какой-либо идеологии. Эти бесчисленные российские слепневы – просто маленькие такие крантики на трубах, по которым туда-сюда бегают денежки.

Каждый крантик, конечно, может мнить себя чем-то или кем-то серьезным. Но остается лишь крантиком.

«Бабки» туда – «бабки» сюда.

А деньги – такая субстанция, которая, как известно, шума не любит. И если около какого-то крантика начинаются излишние завихрения и шум – сантехнику этого участка системы проще сменить крантик, чем разбираться с причиной шума.

«Гениально», – оценила про себя адвокатесса простоту аналогии, разработанной профессором. Все так и есть.

О кей, интервью будет.

Как оказалось, не одно.

Потому что следом зашел потрепанный мужичок лет сорока с потертой сумкой через плечо. Взгляд быстрый и насмотренный, а кофе заказал подешевле.

Журналист отдела происшествий областной газеты, решила Ольга.

Не угадала.

Завотделом московской городской.

– Пошумим? – улыбнулся он адвокатессе.

– За интерес или за деньги? – сразу обозначила позицию Шеметова. А то так никаких гонораров не хватит.

– Этот вопрос мы решили с неким вашим знакомым, – отказался обсуждать тему журналист.

– С кем же? – поинтересовалась Ольга, уже в принципе понимая, о ком идет речь.

– Лысый, наглый, веселый, – заржал тот.

– Толстый? – уточнила она.

– Обязательно, – согласился журналист. – И щедрый. По крайней мере, для друзей.

А Ольга вспомнила очередные афоризмы от Ефима Аркадьевича.

На этот раз – о продажных журналистах.

Он утверждал, что далеко не все журналисты – продажны. Но будь даже и все они, – поголовно, стопроцентно, – политическими проститутками, свобода СМИ все равно делает их полезнейшими членами человеческого сообщества. Причем, автоматически, по определению.

Ведь кто-то купит одного, кто-то – другого. Всех одновременно может «купить» только диктатор, а это уже другая постановка задачи.

Так вот, в данной постановке, даже будь все журналисты исчадиями ада, они своей общей, суммарной, интегральной работой (причем, независимо от своего желания и целей) все равно будут способствовать правильному развитию общества и победе справедливости. Именно потому, что один купит одного, а другой – другого. Таким образом, члену социума будут представлены все точки зрения на проблему, и публично вскрыты все темные делишки и грешки каждой стороны любого конфликта.

В итоге пришлось задержаться еще на час.

Когда закончились вопросы, уже пришли первые вечерние посетители, заиграла музыка.

Надо было собираться – Иван Клюев со товарищи терпеливо ждал девушку в раздевалке.

И тут появился еще один гость.

Точнее, гостей было много – люди пришли на юбилей уважаемого человека.

Но Шеметову как магнитом привлек лишь один.

Майор Слепнев, собственной персоной, в гражданском костюме, да не простом, а с маленькой черной бабочкой.

Увидел адвокатессу – удивился. Конечно, он знал про штаб оппозиции в «Лебеде». Однако был неприятно поражен столь интенсивной и длительной ее работой. Тем более, успел заметить, как оператор с помощником запихивали в кофры камеру и свет.

Впрочем, Слепнев был не из тех, кто избегал драк, иначе – просто не поднялся бы столь быстро по служебной лестнице.

Он как бы между делом подошел к столику Ольги.

За стеклянной стенкой в раздевалке сразу напряглась группа шеметовской поддержки.

– Ну что, все воюем? – хохотнул майор. Но как-то не искренне, почуял уже битый волк, что легких побед с этими наглыми москвичами не будет. Ну, да ничего. Значит, будут тяжелые. Волков бояться – во власть не ходить.

– А куда ж деваться? – развела руками адвокатесса. – Можно подумать, у нас есть выбор.

– У вас был выбор, – подчеркнул прошедшее время Слепнев.

– У нас не было выбора, – устало ответила Шеметова. – По крайней мере, до тех пор, пока мы в профессии.

– Ладно, ваше дело, – махнул рукой майор. И вдруг, как волк в сказке, на секунду выглянул из-под овечьей шкуры. – Глядите, как бы ваша карьера здесь не закончилась. Причем, навсегда.

– Могу вам сказать лишь то же самое, – выпрямилась в ответ Шеметова. – Жену вы в Городке уже потеряли. Можете и остальное потерять.

Его как плеткой ударили.

– И что же я могу еще потерять? – бледный от бешенства спросил Слепнев. И Шеметова ответила, хотя точно знала, что лучше было бы промолчать. Но Олег сидел в тюрьме, и она не смогла удержаться от встречного удара.

– Только у вас, Георгий Витальевич, есть все мотивы для убийства полковника Иванова. Перечислить?

– Попробуйте, – прошипел тот.

– Ревность – он увел у вас женщину, – как плетью била Шеметова. – Карьера – его место перепало вам. Деньги – автобизнес работает, но полковник с довольствия снят.

– Все? – мог бы майор – убил бы ее на месте. Но – не мог, только лицо апоплексически побагровело.

– Пока все. Но мы работаем, – уже не сдерживаясь, ответила Шеметова.

Хотя самой себе была вынуждена признаться, что в данный момент действовала в высшей степени неправильно, позволив себе стать куда более женщиной, нежели адвокатом.

А что вы хотите от женщины, чей любимый – в тюрьме?

Глава 13

Москва, Электрозаводская. Благотворительный концерт

Этот дом мало кому знаком, даже из тех, кто живет неподалеку.

Рядом с Яузой, но не на набережной.

Памятник городской усадебной архитектуры – а расположен между фабричным корпусом и рядовым советским Домом Культуры.

Зато те, кому он все-таки знаком, бывают здесь частенько.

Ибо сегодня в этом доме, как и сто лет назад, кипит московская культурная жизнь.

Конечно, эстрадных звезд здесь не увидишь.

Зато прочие – захаживают. И не только бродят по роскошным наборным паркетам, разглядывая купеческие интерьеры. Но зачастую сами не прочь взять в руки инструмент и усладить гармониями наполненное Историей здание.

На первом этаже и части второго – много небольших помещений для студийной и индивидуальной работы. Места хватает всем: небольшой хоровой студии, историческому кружку, балетному классу.

Однако, несомненно, сердце дома – актовый зал.

Когда-то здесь выступали мастера давно ушедших поколений. Теперь их эстафету подхватили нынешние.

Конторские пришли практически в полном составе.

Валентина Семеновна, секретарь конторы, а по жизни – контороуправительница, даже мужа своего привела, что случалось крайне редко.

Он сразу робко сел в предпоследний ряд и до начала концерта диспозицию не менял. Похоже, Валентина и в семье практиковала единоначалие и матриархат.

Волик помог Маринке с платьем и инструментом – все это было в довольно громоздких мешках и футлярах. Наконец, Марина скрылась в артистической уборной, а Томский отправился разглядывать необычные интерьеры дома-музея. Он тоже был тут в первый раз, хотя жена, как оказалась, выступала на этой сцене не единожды.

Гескин со своей Муной последовали примеру мужа Валентины, заранее заняв места. Но не в предпоследнем ряду, как тот, а поближе – акустические усилители на предстоящем концерте были не в почете. По крайней мере, в части классического струнного квартета.

Антон пришел с девушкой, пристально рассмотренной всеми сотрудниками конторы. Тошка, можно сказать, был сыном их адвокатского полка, так что интерес к ее нынешней избраннице имел основания. То есть, избранниц-то он менял довольно часто. Но в этот раз нечто неуловимое подсказывало, что проистекавшая в данный момент love story, похоже, не одномоментная. Уж слишком резво независимый и знающий себе цену молодой адвокат Антон Крымов бегал и прыгал вокруг этой юной девчонки. Она же вела себя – с точки зрения присутствующих дам – исключительно правильно. А именно – Сашенька принимала все эти знаки внимания с абсолютно естественной мимолетной благодарностью.

Типа – не она инициатор исключительной Антошкиной обходительности, а просто жизнь так устроена, что в ней всегда есть место для прекрасной королевишны и желающего ей услужить молодого человека. А уж принц он или не принц – станет понятно позже.

– Молодец девчонка, – оценила подросшую смену Ольга Шеметова.

– Да уж, взяла Антоху в оборот, – подтвердил Багров, распаковывая цветы, которые они наметили подарить в конце выступления Маринке.

Ольга даже секунд на тридцать взгрустнула: уже несколько лет Олег Всеволодович жил с ней в одной квартире. А вот сказать кому-то, что она взяла его в оборот – было бы неправдой. «Зато я классный адвокат», – попыталась подсластить себе пилюлю Шеметова, однако пилюля упорно не желала становиться слаще.

В этот миг в зал ворвался Ефим Береславский. Очки, как всегда, сверкали. Взъерошенные волосы, там, где они еще оставались, свидетельствовали о том, что персонаж последние минут десять страшно торопился. Да, в руках он нес одну небольшую картину.

Почти одновременно в другую дверь этого же зала плавно въехала тележка, влекомая супругой Береславского, Натальей. На тележке было работ пятнадцать, средних и крупных, плюс пяток легких мольбертов, с наклейками галереи Ефима Аркадьевича.

Профессор принялся размахивать руками и объяснять что-то арт-директору гостеприимного дома искусств. А Наталья, ничем не размахивая, быстро и ловко начала развешивать привезенные картины, выставляя наиболее значимые из них на мольберты.

– Как слаженно работают! – аж языком зацокал Волик. В их прекрасном союзе с Маринкой слаженность также присутствовала, но роль умного профессора как правило исполняла супруга.

Тут и дочка Ефима нарисовалась, Лола. Высокая, красивая, в роскошном вечернем наряде с яркими крупными аксессуарами.

Уже знакомые конторским пианист и саксофонист преданно сопровождали вокалистку. Им всем плюс четвертому товарищу – звукорезу, то есть звукорежиссеру – предстояло подготовить всю акустику для выступления. Причем установить аппаратуру и барабанную установку – барабанщик как раз вбегал в двери – предстояло так, чтобы не мешать выступлению классического квартета, которым все эти электронные приблуды были изначально не нужны.

Тем временем Наталья Береславская закончила выставлять картины. Подбирал их профессор, и в этот раз его выбор был, как всегда, оригинален.

Присутствовали работы лишь одного из его художников, и только графические: акварель, тушь, смешанная техника. Немолодой уже мастер жил много лет в деревне в Ярославской губернии. Однако по его работам угадать корни было практически невозможно.

Вот волхвы разглядывают новорожденного. Точный мастерский рисунок лишь несколькими акварельными мазками превращен в живописное полотно.

Вообще лаконизм изобразительных средств – при серьезных достижениях в плане эмоций и выразительности – был потрясающим.

И очень, очень разная тематика.

Это могли быть апрельские березы, вновь изображенные считанными штрихами и мазками. Причем, роль последнего, искрящегося снега исполняла сама бумага. Однако эти скупые штрихи и мазки полностью воссоздавали несметное богатство красок просыпающегося после долгой зимы весеннего леса, не только визуально, но даже на уровне ощущений.

А рядом – три смешных человечка с трагическими лицами (именно смешные, и именно с трагическими) с удовольствием поглощали изображенные парой штрихов, но совершенно узнаваемые смартфоны и планшеты.

Работа так и называлась – «Пожиратели гаджетов». Любой мог найти свое объяснение увиденному. Ребенок – нелепый, однако смешной сюжет. Взрослый – протест против коммуникаций, которые порой не объединяют, а разъединяют людей.

– Вот эту очень хочу, – указала на «Пожирателей гаджетов» Шеметова.

– Сколько она стоит? – спросил Олег.

– Шестьдесят тысяч, – ответил Береславский, взглянув в прайс.

Тысячу с небольшим евро было не мало, но и не так уж много для довольно крупной графической работы. Если бы Шеметова не затеяла небольшой ремонт, в связи с чем названная сумма стала напряжной…

Ольга, честно говоря, ожидала, что профессор сбросит цену. Она не раз убеждалась, что этот человек непостижимым образом был одновременно алчен и щедр.

Ан не тут-то было!

Дисконта не последовало. Адвокатесса ходила по залу – до начала еще было время – то и дело оглядываясь на задевшую ее вещицу.

– Я хочу, чтоб она была моей, – про себя пробормотала она.

– Так давай плюнем на ремонт и купим, – предложил Багров: оказалось, что она все-таки пробормотала заветное достаточно громко.

– Нет, это глупо, не купить индукционную плиту, потому что купили картинку.

– Можно подумать, ты часто готовишь, – сказал было Олег, но вовремя запнулся. Все четыре блюда, что входили в меню Шеметовой она время от времени созидала. Ну и что, что не каждый день?

– Ладно, закрыли вопрос, – сказала обиженная адвокатесса. Тем более, что зал начал наполняться гостями, а джазмены, собрав акустику, уже приступили к настройке и проверке звука, саунд-чеку.

Около картин начали останавливаться люди. Ольга несколько раз тревожно оглядывалась, когда слышала одобрительные возгласы. Картины действительно покупали, но, к ее счастью, «Пожиратели гаджетов» оставались стоять на мольберте.

Для себя она уже решила, что если провидение оставит ей эту работу до завтра, то ремонт пройдет дольше намеченного, однако странные и смешные «Пожиратели» будет висеть на ее стене. Единственно, что оставалось под вопросом – где: дома или в конторском кабинетике.

Концерт, разумеется, тоже организовывал Береславский.

Он же приглашал гостей.

Даже по их количеству можно было судить о степени коммуникабельности профессора. Пришло не менее семидесяти человек, если с конторскими. И кого только среди приглашенных не было!

С некоторыми Шеметова уже пересекалась на мероприятиях Ефима Аркадьевича, например, с доктором Балтером, умным и подвижным эрудитом лет шестидесяти (см. роман «Авдотья и Пифагор» – прим. авт.). С ним всегда было интересно поговорить, хотя сама его профессия – хирург-онколог – напрягала неподготовленного человека. Впрочем, подготовленного напрягала еще больше: специализировался доктор лишь на запущенных, сложнейших случаях сочетанного рака, когда смертельная опухоль, разрастаясь, поражала два или более органа.

Или с директором компании «Фестивальный флот» Сан Санычем. Ну, этого знали почти все друзья профессора, многие проекты которого проводились на судах компании (см. роман «И весь ее джаз» – прим. авт.). Наверное, и сегодня, начнись уже навигация, концерт тоже бы состоялся на корабле.

Некоторых Шеметова пока не знала.

Сухощавый улыбчивый человек, восторженно представленный Береславским, оказался генералом полиции. Профессор представил его как настоящего человека и друга. Адвокатесса инстинктивно насторожилась, и оставшись с профессором наедине, высказала сомнение в его представлении. Ефим всерьез обиделся:

– У меня плохих людей в друзьях не водится, – запальчиво сообщил он.

Может, так оно и было. Однако Шеметова сильно подозревала, что это сам профессор, в силу особенностей характера, склонен видеть в своих друзьях исключительно хорошее. Хотя кто его знает, решила после трезвого размышления адвокатесса. Будь на верху власти лишь злодеи, жить в России стало бы невозможно. А пока разве плохо живем?

Перед самым началом концерта Ольга увидела Леонида Богданова. Он сидел в первом ряду, одетый не по-вечернему, в свитере и джинсах. Правая рука бывшего музыканта была загипсована и на перевязи. «Непонятно» – еще подумала адвокатесса. Вроде как операции предполагались после сбора денег. Может, часть сам набрал?

Хотела подойти поговорить, но дали занавес.

Береславский в роли ведущего был краток, но убедителен.

– Сегодня мы собрались на два праздника сразу, – сообщил он зрителям. И сам себя поправил. – Даже на три.

После чего добросовестно их перечислил.

– Во-первых, это изобразительное искусство. Все, наверное, знают, что я однажды покинул бизнес. Но вкусив радости от этих работ, вернулся, уже в качестве галериста. Во-вторых, – продолжил он, – мы услышим много хорошей музыки. Это и джаз, и, на мой взгляд, самый оптимистичный композитор последних трех веков – Моцарт. Очень важно – думаю, не только для меня, – что Моцарта будет исполнять некая, знакомая многим присутствующим виолончелистка. Вдохновенно исполнять! Несмотря на то, что всего три года назад, в очень плохой для Марины и тех, кто ее любит, день, ей объявили, что дальнейшая жизнь в музыке для нее закрыта.

Все зааплодировали и посмотрели на Маринку, которая снова была в своем роскошном, в пол, зеленом бархатном платье. Она встала и без микрофона громко сказала:

– Спасибо вам! Без вас у меня вряд ли что-то бы получилось!

Маленький зал вновь взорвался аплодисментами.

– Марин, а Леониду что-нибудь скажешь? – спросил Береславский. Та уже дошла до микрофона, установленного сбоку от рядов, для выступающих из публики.

– Леонид, я желаю вам, чтобы через год вы сыграли с нами в отчетном концерте!

И снова взрыв аплодисментов.

Историю Леонида уж точно знали все, заплатив за билет на концерт достаточно серьезную сумму.

– Отдельное спасибо клинике реконструктивной хирургии. Здесь не только максимально снизили стоимость операций, но и взялись за дело до поступления первых денежных средств! – объявил профессор, указывая микрофоном на элегантную даму, вставшую в зрительном зале. – Эмма Витальевна, вам слово!

– Спасибо большое, и за концерт, и за демонстрацию реальной дружбы, – сказала та. – Мы сделаем все, что в наших силах. Результаты первого вмешательства, по оценкам наших хирургов, дают хороший прогноз на будущее. Надеюсь, скоро услышу вашу игру, Леонид.

Богданов поднялся с места, покрасневший, взволнованный. Нет, он не чувствовал себя в сказке. Путь, выбранный им, был долгим, очень болезненным и тяжелым. Зато он напрямую вел к утерянному было смыслу жизни.

– Спасибо! Большое спасибо! – только и сказал он.

Первое отделение было джазовым.

Лола пела здорово, ребята отменно играли. Хотя душевный настрой собравшихся был таков, что будь на ее месте районная художественная самодеятельность – тоже, наверное, хлопали бы отчаянно.

Ведь максимальное удовольствие люди получают именно тогда, когда помогают другим. Почему ж они это делают столь не часто? Возможно, из лени. Или по инерции. А, может, просто по неведению, так и не почувствовав, что отдать, подарить – бывает куда приятней, чем взять или получить.

В антракте Ефима окружили гости.

– Твоя дочь – классная, – сказал ему Балтер.

– Она же моя дочь, – просто и скромно ответил тот.

– А как ваша идея насчет Агентства Неотвратимой Справедливости? – не без ехидства спросила Шеметова. Возможно, если б Береславский скостил ей цену на «Пожирателей гаджетов», она бы не стала задавать этот вопрос. Но ведь не скостил.

– Отлично! – неожиданно ответил профессор, вновь вдохновенно заблестев стеклами очков. – Растет, как снежный ком!

– Когда с горы или когда в гору? – поинтересовалась подошедшая дочка. Да, все-таки в этой семейке нету пиетета к гениальному папаше.

– С горы, детка, – ответил он. – Кстати, в третьей вещи кто-то куда-то не совсем туда спел.

– В джазе это называется импровизацией, папочка.

– Да? – восхитился Береславский. – Жаль. Выходит, не смогу к вам присоединиться, я ж всегда точно в нотки пою. Может, мне вам хоть на подтанцовках помочь?

– Пап, это невозможно, – абсолютно серьезно возразила та.

– Почему же? – удивился профессор. – Да вся публика будет ваша!

– Твоя она будет, пап, твоя! – уже открыто смеясь, объяснила дочка. – Увидев тебя на подтанцовках, публике уже будет не до чего!

Ефим сделал жест, олицетворяющий всю скорбь поруганного родительского авторитета. Как в известном фильме: «Я же тебя ро́стила!». Но, конечно, любому было видно, что он гордится дочерью.

– Так что насчет АНС? – уже всерьез заинтересовалась Шеметова, не в силах поверить, что из этого безумия что-то могло получиться.

– Пока обработано около двух сотен жалоб, – сообщил тот. – Написано более ста двадцати заявлений.

– Да, не густо, – с некоторым даже сочувствием сказала адвокатесса. Идея-то как раз была очень неплоха. Если б закон разрешал групповые иски, да было бы официально введено прецедентное право…

– Зато, знаете, какая интересная особенность? – заговорщицки сказал Береславский.

– Какая же? – решив предоставить профессору свое внимание в качестве утешительного приза, спросила Ольга.

– Около семидесяти случаев – а это более тридцати процентов! – удалось решить безо всякого суда, – гордо объявил тот. – Испортили даме шубу в ателье, после чего гражданку нагло и далеко посылают. Мы им – уведомление. С печатью, датой и исходящим номером. Разумеется, на официальном бланке. «Агентство Неотвратимой Справедливости приняло к работе заявление гражданки Х. Просим Вас, до наступления необратимых правовых последствий, в срок три рабочих дня, урегулировать спорные вопросы с вышеупомянутой гражданкой».

– И помогает? – восхитилась Шеметова.

– Я же говорю, больше тридцати процентов, – сверкнул стеклами профессор. – Они ж понимают, что виноваты. И, опасаясь бо́льших проблем, готовы пойти на меньшие.

– Да, ребята, – заржал слушавший все это Волик Томский. – Можно снимать фильм «Блеф-2».

– «Блеф-2» уже снят, – услужливо подсказала Шеметова.

– Тогда «Блеф-3», – не мог унять смех Томский.

– А, по-моему, крутая идея, – вступилась за папашу джазовая дочка профессора. – Просто не выполнимая на уровне мелкой юридической конторки.

«Молодец, – восхитилась Шеметова. – Самой папу покусывать можно. А вот чужим – ни-ни! И ведь задела – мелкой конторкой-то! Ясно же, что про нашу, а не про папину».

– Да согласен я, – неожиданно уступил Береславский. – Пока жалоб меньше десяти тысяч – эта идея тупиковая. Зато если преодолеть порог цепной реакции – …

– Получим ядерный взрыв, – рассмеялся подошедший на разговор Гескин. – А мы к старости этого не любим!

Тут занавес пополз вверх, все вернулись на свои места, и началось второе действие волшебного вечера.

То ли Маринка играла чудесно, то ли Моцарт был особенно хорош, но настроение у всех стало каким-то светлым и чистым. Может быть, чуть окрашенным печалью.

Музыкантов провожали громом аплодисментов, даже удивительно было, что такое небольшое количество людей способно так громко и неистово аплодировать. Да и ушли они только после трех выходов на бис.

Народ потихоньку направился к выходу.

Некоторые остались поболтать с Ефимом. Ну а Наталья, очень даже ожиданно, в одиночку собирала развешанные и расставленные картины.

Шеметова отследила, что дорогие ее сердцу «Пожиратели гаджетов» также были сняты с мольберта, завернуты в прозрачную пленку и упакованы в защитную, пупырчатую.

Ольга подошла к Наташе, помогла ей с остальными работами.

– Оленька, извини, что он цену тебе не снизил, – сказала, слегка смущаясь, Наталья.

– Да ну, ерунда, – ответила Шеметова. – Это же его бизнес.

– Если б это был бизнес… – улыбнулась та. – А то продаст картину, а потом переживает. Представляешь, как это – торговать вещами, которые неимоверно жалко?

– Ужас, – согласилась адвокатесса.

Тут и профессор подошел.

– Все оставляем здесь, – сказал он Наталье. – Я договорился с хозяйкой. Завтра водитель заберет.

– Мы сегодня без машины, – объяснила Наталья друзьям-адвокатам. – На такси приехали.

Шеметова и Багров сразу предложили их подвезти. Береславские с удовольствием согласились.

Все двинулись на улицу, к машине.

Правда, Ефим, что-то вспомнив, снова убежал в купеческий дом и вернулся с тремя завернутыми работами – они нужны ему были завтра с утра. Олег аккуратно уложил их в багажнике мазды.

Шеметова с Багровым жили в центре, Береславские – в Измайлово. Теоретически совсем не по пути, Электрозаводская – ровно посередине, но расстояния по московским меркам крохотные, а ночные дороги наконец-то пустые. Буквально через сорок минут адвокаты уже подъезжали к своему дому.

– Хороший вечер, – сказала, выйдя из машины, Ольга.

– Супер, – согласился с ней Олег, обычно не склонный к сильным эпитетам. – Все было здорово, и джаз, и квартет Маринкин. Да еще знакомства, разговоры полезные, завтра обдумаю.

– Богданов – вот что здорово, – сказала Шеметова. – И деньги нашлись, и живой пример перед глазами. Для него это второе рождение. – Они уже дошли до своего подъезда.

– Похоже на то, – согласился Багров. – Черт, я портфель в багажнике забыл.

– Лучше вернуться, – предложила Ольга. – Нечего ему ночь на улице коротать.

Вероятность взлома, конечно, была небольшой, зато последствия кражи адвокатского портфеля могли стать крупнейшей неприятностью года.

Короче, решили вернуться.

Ольга, сидевшая сегодня за рулем и забравшая ключ с собой, нажала на кнопку брелока сигнализации.

Багров открыл багажник, достал оттуда свой портфель.

– Оль, а тут наш шумный друг картину забыл, – сказал он жене. – Ее тоже забрать?

– Забери, – машинально ответила она.

И вдруг поняла. Догадка осенила безо всякого размышления, просто от ситуации.

– Он ее не забыл. Он ее подарил.

Дома бережно развернули пузырчатку и сняли нижнюю защитную пленку.

Конечно, это была она.

Точнее, они.

Пожиратели гаджетов, собственной персоной.

Смешные и трагичные, как вся наша жизнь.

Уже ложась спать, вспомнила от кого-то услышанное определение Ефима Аркадьевича.

«Жадный, но щедрый».

Так ведь не может быть, правда?

Однако, бывает.

Глава 14

Москва. Прапорщик Бойко. Дело Тайсона живет и побеждает

За прошедший неполный год жизнь Неонилы даже не изменилась, а полностью перевернулась.

Сейчас она иногда с искренним ужасом думала о том, что ведь могла и отказаться от путевки в заливаемые осенней моросью «Стожки». Могла не споткнуться на мостике и не вывернуть ногу.

А, значит, ее не нашел бы заплаканной и не взял, как маленькую, на руки бывший прапорщик Петр Бойко.

Впрочем, это – вряд ли.

Наверное, все равно бы взял, рано или поздно.

И в пансионат-то хитрый прапорщик рванул лишь после того, как узнал, что понравившаяся ему библиотекарша из их НИИ путевку в профкоме уже оформила. И знакомства с ней искал специально.

Хотя, конечно, ту злополучную дощечку на мосту лично не выковыривал. Чего не было, того не было. Петр Иванович никогда не стал бы осознанно портить общественное имущество, потому что – не положено.

Что было бы в альтернативной истории, никто из нас знать не может, на то она и альтернативная.

Зато Нилу очень устраивало то, что происходило в истории реальной.

Она теперь имела мужа.

И главное – пусть Петр на это не обижается – она имела ребенка.

Хотя, прапорщик, скажи ему даже в лицо, обидится вряд ли. Потому что именно так и положено быть в женских приоритетах: дети, а уж потом муж.

Тем более, что как правило дети без мужа, сами по себе, не получаются.

В их конкретном случае, несмотря на то, что зачат ребенок был не ими, все подпадало под приведенную выше концепцию. Без Петра Ивановича она не решилась бы забрать Мишку. А если б и решилась – испытала бы жесточайшие проблемы.

– А как же с принцем? – поинтересуется любопытный читатель.

Да никак.

Принцем бывший прапорщик так и не стал, несмотря на все усилия Неонилы Леонидовны. От многих, максимально ее раздражавших привычек, избавился, но принцем так и не стал.

И уже было понятно, что вряд ли станет.

Впрочем, это как раз – результат предсказуемый.

Интересно другое. Через полгода совместной жизни, с ее несомненными трудностями и проблемами, из Неонилиной начитанной головы полностью улетучились прежде заполнявшие ее мечты.

Принцам попросту не осталось места в ее нынешней – насыщенной, тяжелой, но чертовски содержательной – реальности.

Если честно – ей и времени не оставалось поразмышлять на вышеозначенную тему.

Утром – подъем, возня с Мишкой, которого в три с лишним года приходилось обучать тому, что многие дети знают в два.

Потом бегом в детский сад – тот самый, частный, дорогущий, зато с детским психологом и логопедом.

Потом совсем бегом – в НИИ. Здесь, слава богу, ценили Нилу и входили в ее положение. Поэтому сделали пропуск-вездеход, в результате чего ее десяти-двадцатиминутные опоздания не требовали объяснительных записок.

После рабочего дня, снова бегом – за Мишкой. Два раза в неделю.

Три раза в неделю за Мишкой мчался Петр Иванович, потому что Неонила взяла двух учеников – оказалось, ее английский, поддерживаемый любовью к книгам на языке и фильмам без перевода, способен приносить деньги ей и пользу ученикам. Еще приносили деньги технические переводы, подбрасываемые ей по допсоглашениям все понимающей начальницей.

Домашнюю работу тоже никто не отменял, благо, значительную ее часть взял на себя Бойко. Но и он работал на разрыв: кроме дома и НИИ были приработки в гаражах и, конечно, «Волга». Без его рук и времени автораритет ездить отказывался.

А куда им теперь без машины?

Мальчик до правильных физических кондиций пока так и не дошел. А на руках Мишку далеко не потаскаешь.

Странное дело, вот описываешь их жизнь, и такое ощущение у непричастного человека, что прямо чуть ли не каторга.

Но те, кто сам поднимает детей, с помощью любимого человека или без оного – те знают: процесс, конечно, тяжелый, однако очень, очень благодарный.

Неонила научилась ценить каждую минутку отдыха. Чтение вновь стало наградой, как когда-то в детстве.

А когда ложилась, наконец, в постель, вытянув гудящие ноги, испытывала не только усталость, но и какое-то подобие спокойного счастья: сегодня она сделала все, для семьи и для Мишки. Посетила еще одного специалиста, прочитала ребенку еще одну книжку, нашла и приготовила рецепт еще одного блюда, вкусного и полезного именно при Мишкиных физических проблемах.

Короче, вся реально накопленная усталость переходила не в раздражение и страдание, а в ощущение собственной нужности, полезности и самозначимости.

Это дорогого стоит.

Хотя, многое по-прежнему максимально напрягало.

Ситуация с Мишкой юридически пока никак не разрешилась. Адвокатесса хитроумными разговорами и действиями снимала агрессию Мишкиной родной мамаши, желавшей получать за его «аренду» все больше денег. Но, во-первых, плата все-таки росла, сейчас Мария получала уже по восемь тысяч в месяц этих странных «алиментов наоборот». И, во-вторых, над Нилой висел постоянный страх того, что если чертова алкоголичка решить забрать их общего сына, то ей сложно будет что-либо противопоставить.

К несчастью, это был не единственный Нилин страх.

Еще она впадала в панику всякий раз, как Мишка демонстрировал злость или агрессию. Ей сразу чудился зверь, таящийся в генах мальчика. Здесь уж обычно успокаивал Петр Иванович.

– Ну не бывает совсем добродушных мужчин, – говорил он жене. – Ему же надо защищать себя и семью.

– Но в тебе же нет злости! – не верила она доброму и безотказному Бойко, однако быстро умолкала. Нила уже успела прочесть военные документы мужа, и легко могла вспомнить весь его боевой путь.

Впрочем, выплески темной Мишкиной энергии происходили все реже. Да и после слов Петра, а главное, после того, как Мишка вновь становился активным и веселым медвежонком, Нила успокаивалась. До следующего, казавшегося ей опасным, момента.

И все же ее сегодняшнюю жизнь, вероятно, можно было назвать счастливой. Ключевое слово, по сравнению со всем предыдущим существованием – осмысленность.

Ей больше не нужно было объяснять самой себе цель ее жизни.

Несмотря на бешеную загрузку обоих, успевали и развлекаться, и сына развлекать.

Так, неожиданно для себя, тесно сошлись с семейством Береславских.

Не совсем, конечно, по-дружески, поскольку в отношениях присутствовали оказываемые услуги, и деньги, за них выплачиваемые.

Наталья Береславская еще в первый их приезд заметила, как быстро и точно бывший прапорщик устраняет многочисленные мелкие дефекты их быта. Одновременно получая удовольствие, и от результата, и от возможности поработать замечательным инструментом.

Вот она и предложила заезжать раз в неделю, обычно в выходные, брать у нее список подлежащих устранению недоделок, а заодно покайфовать от природы, собак и общения.

Петр Иванович сначала стеснялся профессорскую семью, но когда установил, что в ней работает абсолютно ему понятная система веселых стимулов и подколов, мгновенно освоился и не чувствовал себя не в своей тарелке.

Нилу же беспокоили две вещи.

Ей было неловко приезжать в гости, испытывать радость от приятного общества, а потом еще и брать деньги. Это быстро сняла Наталья. Она, как говорится, на пальцах объяснила, что если деньги уйдут из рассмотрения, то и работать Петру Ивановичу не придется, теперь уже грузить его неловко станет хозяйке.

Вторая причина беспокойства Мишкиной приемной мамы – три огромные собаки в доме.

Надо признать, Береславских это тоже напрягало. Наверное, им было бы даже проще убрать зверюг в другой дом. Но на кратком семейном совете они решили, что для мальчика будет полезнее, если псы останутся, так сказать, в свободном доступе.

В итоге – не без нервов, конечно – все так и вышло.

Мальчишка почти мгновенно стал своим в стае. Главная в собачьей банде – одиннадцатилетняя старушка Марта, приемная мамаша гиганта-чемпиона Крона – даже вылизывала ему щеки, когда Мишка плюхался в глубокий снег.

Похоже, испуг Нилы на этот счет был не обоснован. Пацан давно уже не голодал, и не стал бы проявлять агрессию к псам. А в тех, в свою очередь, в течении чуть ли не двухсот поколений – то есть, на генетическом уровне – развивали нежные чувства к человечьим детенышам. Причем делали это самым жестким и надежным способом – неестественной, зато быстрой, селекцией. Злые, агрессивные или, наоборот, трусливые щенки попросту уничтожались.

Конечно, название породы – не панацея. Особенно когда щенок стоит полторы тысячи евро. Кто ж их добровольно уничтожит? Да даже и не в плане денег, не так-то легко современному городскому человеку лишить жизни беззащитного собачьего детеныша.

Так что даже в самой хорошей породе можно нарваться на что угодно. Чтобы этого не произошло, нужно всего-то ничего. Сначала внимательнейшим образом изучить родителей будущего любимца и, прежде всего, их рабочие качества (к сожалению, большинство покупателей интересуется только экстерьером и титулами). Если родители щенка отдрессированы отлично, и при личной встрече ведут себя достойно, то скорее всего, и их потомок тоже будет на высоте. Ну а потом отобрать в помете адекватного представителя породы, правильно его вырастить и воспитать, после чего пройти жесткий и достаточный курс спецдрессировки.

При выполнении этих, на первый взгляд, простых требований вероятность проблем с вашим псом будет сведена к минимуму.

На второй взгляд требования, конечно, уже не кажутся простыми. Вот почему о большой сильной собаке мечтают многие, а осуществляет свою мечту единицы – если считать в процентах. И это гораздо лучше, чем все-таки взять в дом животное, а потом устранять принесенные им проблемы.

Обычный приезд к Береславским обстоял примерно следующим образом.

«Волга» подкатывала к прозрачным металлическим, из длинных прутков, воротам, ее обитатели вылезали из машины и подходили к ограде.

Услышав звук мотора, четвероногая банда выскакивала из дома. Дверь им открывать было не надо, имелись специальные люки, которые открывала сама собака, а закрывались они автоматически, пружинами. Впереди мчался Крон, за ним Свен. Сзади семенила Марта. Старушка, вообще-то, была самая злобная среди всех. Если Крон и Свен нападали, потому что это была их работа, то Марта – потому что ей это нравилось.

То ли они плохо видели, то ли не успевали на скорости унюхать, но орали так, что даже Петру Ивановичу становилось страшновато.

Потом узнавали.

Веселый слюнявый дурень Крон радостно размахивал обрубком хвоста. Свен был поспокойнее, и эмоции его не были так явно выражены. А Марта вообще слегка расстраивалась, поскольку исчезал объект даже предполагаемой атаки. По этому поводу, как бы нуждаясь в психологической разрядке, она могла пару раз ощутимо, хотя и не до крови, хватануть Свена и Крона. Те не обижалась: куда ж деваться – вот такой у их мамаши сучий характер.

Гости заходили на участок, псы их нюхали, после чего общение становилось безопасным. Чуть позже Петр Иванович загонял на внутреннюю площадку свою «Волгу», чтоб она не мешала проезду.

Задачи для его рук находились всегда.

Все-таки два дома, один из которых реально большой. Плюс баня. Плюс забор. Плюс велосипеды. Плюс садовая техника.

Минусов в этом списке не было ни одного, потому что Ефим Аркадьевич, собрав великолепную коллекцию инструментов, не использовал их никогда.

Хотя нет, с компьютерной техникой – причем самой разнообразной – он легко справлялся без посторонней помощи.

Прапорщик, вооружившись раскладной коробкой со всем необходимым, начинал работать по Натальиному списку. Сама Наталья вместе с Нилой занимались кухней. Мелкий обычно шел на улицу с псами: он и ездил на них, и даже в снежки играл. Они с удовольствием ловили снежные шары, на лету их разгрызая мощными челюстями.

Береславский же уходил в свой кабинет, всегда плотно закрывая за собой дверь. Петр Иванович имел смутное подозрение, что профессор там просто спит. Возможно, так оно и было.

Тем не менее, из-под его пера то и дело выходили научные статьи и даже книги. Кроме того, он придумывал и продавал (иногда осуществляя самостоятельно) новые бизнес-идеи. Говорят, интересные, и однозначно свежие, оригинальные.

Собственно, если бы это было не так, то не было бы ни домов, ни «ягуара»: деньги на приобретение и поддержание всего имеющегося великолепия, тоже зарабатывались исключительно им – Наталья не работала уже много лет.

И все равно Петр Иванович не мог понять, как можно быть таким ленивым человеком? Как можно, купив изумительный хром-ванадиевый набор германских ключей, с динамометрами и трещотками, менять колесо с помощью вызванного по телефону незнакомого, чужого человека? И даже не проверить момент затяжки болтов! Он же постоянно кому попало доверяет жизнь!

Это полностью выходило из его понимания.

Прапорщик не раз задумывался над невозможной, но забавной ситуацией: молодой боец Береславский попал к нему в роту. Получилось бы сделать из него нормального стандартного солдата?

Петр Иванович склонялся к тому, что все-таки – нет. Умный командир, поняв, кто именно ему достался, постарался бы использовать его реально большую голову и нестандартные идеи. Глупый, после неудачной попытки прижать и сделать стандартным, с удовольствием бы сплавил умному. Наверное, так.

Зато, после того, как работы были выполнены, а обед приготовлен и съеден, с Береславским было весьма любопытно поговорить.

Обсуждалось все, что угодно.

Обычно, у профессора находилось собственное мнение по любому вопросу. Не всегда оно казалось Петру Ивановичу адекватным, но когда он глубже вникал в проблему, выяснялось, что Береславской слов на ветер не бросал никогда.

Например, в той же истории с Мишкиным усыновлением.

Бойко, уже оценивший «перпендикулярное» мышление профессора, спросил его мнение по этому животрепещущему вопросу.

Тот сначала рассмотрел стандартные подходы. Те самые, что уже пыталась реализовать Ольга Шеметова: лишение родительских прав физиологической мамаши, оформление опекунства, а потом и усыновление мальчика.

Адвокатесса работала активно, и Береславский подтвердил, что Петр Иванович сделал в этом плане отличный выбор. Но когда будет достигнут результат? А, главное, будет ли он достигнут? Имеющаяся в наличии, хоть и постоянно пьяная, мамаша сильно уменьшала вероятность положительного исхода.

Подумав, Береславский задал странноватый вопрос:

– А мы криминал рассматриваем?

– Что вы имеете в виду? – ошарашенно спросил прапорщик. Криминал он в жизни ни разу не рассматривал. Не положено.

– Много разных вариантов, – как-то не по-хорошему ухмыльнулся тот.

– Вот уж не думал, что добрый человек может всерьез обсуждать криминал, – вырвалось у прапорщика.

– А с чего вы взяли, что я – добрый? – в лоб спросил тот. И Бойко не смог ответить на этот вопрос. Сейчас на него смотрел тот же профессор, в тех же смешных, бликующих под мощной люстрой, очечках. Но добрым он отнюдь не выглядел.

– Хорошо, – сдался Петр Иванович. – Рассматриваем все. Слишком велика цена.

– Это разумно, – холодно сказал Береславский. – Криминальных я вижу два варианта.

– Убивать эту пьянь я точно не буду, – попытался пошутить прапорщик, но шутка не удалась.

– Это был третий криминальный вариант, – отмахнулся профессор. – Он под чертой.

Прапорщик так и не понял, что такое – под чертой. Но был рад уже тому, что веселый Ефим Аркадьевич, всерьез предлагая рассмотреть аж целых два криминальных варианта, идею убийства все-таки изначально отверг.

– Так что вы имеете в виду? – спросил Петр Иванович.

– Первый вариант – сделать ему документы и уехать подальше, – ответил тот.

– Легко сказать, – ошарашенно махнул рукой Бойко. Фальшивые документы, в его прямом представлении, были даже не из области «НЕ ПОЛОЖЕНО», а вообще за гранью.

– Я тоже думаю, что это не вариант, – к счастью, согласился профессор. – К тому же, нелегалами придется становиться всей семье. По старым фамилиям Мишкина мать вас быстро вычислит. Нет, с вашим менталитетом это нереально. Отметаем.

– А второй криминальный? – осторожно спросил прапорщик. Он уже точно знал, что с ним не шутят. Не факт, что Петр Иванович решится на обсуждаемые безумия, но как человек военный, он хотел рассмотреть все возможности.

– Второй – закрыть эту тварь, – спокойно сказал Ефим Аркадьевич.

– Куда? – не понял Бойко.

– В тюрьму, куда ж еще закрывают. На зону, на поселение. Неважно.

– За что? – все равно не понял Петр Иванович.

– За то, что тварь, – коротко объяснил тот. – Подлая и опасная. Родила троих. Один в зоне. За убийство, между прочим. Я на всякий случай уточнил. Второй скоро там будет. Третьего вытащили вы с Нилой. Вот такой расклад.

Петр Иванович сидел, как оглушенный.

Нет, он давно уже не член пионерской дружины. Позади насыщенная и опасная жизнь.

Однако в его прямой и простой предыдущей жизни никто не обсуждал вслух подобные вопросы.

– За то, что тварь, не сажают, – сказал Бойко.

– Верно, – спокойно согласился Береславский. – Зато она обворовала пол-деревни. Чуть не из каждого дома что-то тянула. У меня точные сведения.

– Никто ж не будет с ней связываться, – покачал головой прапорщик.

– Опять верно, – подтвердил Ефим Аркадьевич. – Но вы же знаете, был бы человек, а дело найдется. Если по сути вопроса, то перед нами тварь и воровка. Если по форме – то и обвинение будет таким же. Но, как вы правильно догадались, созданное специально под нее.

– Но это ж преступление, – чуть не плакал Бойко. Все услышанное просто опрокидывало его представления о жизни.

– Послушайте, – слегка напрягся профессор. – А родить трех несчастных, да еще опасных для окружающих – это не преступление? А что ждет Мишку, если она решит отобрать его у вас? И ведь отберет, если по закону.

– Нет, я не готов, – сказал, после раздумий, Петр Иванович. – Я его лучше сам украду, если Мишку отдадут Марье. Помните спор Жеглова и Шарапова – в фильме? Его все знают, «Место встречи изменить нельзя».

– Помню.

– Так вот, я все-таки на стороне Шарапова. И Нила тоже.

– А я – на стороне Жеглова, – улыбнулся профессор. – Вор должен сидеть в тюрьме. Если, конечно, мы точно знаем, что он – вор.

Они тогда долго проговорили.

Правда, уже не про криминал: подобный подход разрушал все имевшие духовные устои прапорщика.

Береславский в итоге дал действительно ценные советы, Ольга Викторовна даже отдельно потом поблагодарила.

Но странное ощущение у Бойко осталось.

В разведку с Ефимом Аркадьевичем прапорщик пошел бы легко. В переносном, разумеется, смысле – не на себе же тащить изнеженного очкастого гения?

Или все свои деньги ему оставить на сохранение – глазом бы не моргнул.

А вот на выборах президента – реши туда побаллотироваться Береславский – проголосовал бы против. У нас и без него наверху достаточно людей, представляющих любой закон, в том числе – духовный, в виде дышла.

А еще, ставший в последнее время несколько религиозным, прапорщик как-то, – хорошо подумав на эту тему, – поставил в храме свечку. За спасение души неплохого, в общем-то, человека, Ефима Аркадьевича Береславского.

Кроме поездок к профессору, выбирались, с Нилой и малышом, и в другие места.

В последнее время несколько раз встречались с Беллой Дехтярь, библиотекаршей из приснопамятных «Стожков». Бойко ей по гроб жизни будет благодарен: он считал, что Белла Эдуардовна сильно помогла ему в борьбе за сердце Неонилы.

Странно, но Нила поначалу не хотела никаких контактов с Беллой, хотя тоже отлично к ней относилась. Петр Иванович не сразу понял причину: Нила инстинктивно ревновала ту к Мишке. Ведь Белла еще тогда положила на мальчишку глаз.

Не сразу эта ревность прошла.

Однако – прошла. По крайней мере, внешне.

Белла их здорово выручает.

Раза три уже приезжала к ним в квартирку, сидела с парнем, пока они ходили в театр и на концерт. Нила после таких вечеров как будто хорошеет. Ей это просто необходимо. А одна, без Петра Ивановича, никуда идти не хочет.

Белла предложила на недельку привезти мальчика к ней в «Стожки», у нее есть отгулы – Неонила сразу напряглась. Объяснила страхом близости к Марье, непутевой физиологической мамаше Мишки. Хотя Бойко почуял и ее страх к Белле…

Однажды, при подъехавшей к ним в Москву Дехтярь, обсуждали юридическое будущее пацана, Петр Иванович, не называя имен, рассказал, в том числе, и про криминальные варианты.

Белла недобро ухмыльнулась.

– Зачем ее сажать, деньги тратить. Если б Мишка мне достался, я б ее сама в овраге утопила.

Прапорщик предпочел сменить тему разговора.

Потом, уже наедине, додумал свою странную мысль.

Вот он – военный. Всю жизнь был военным. Пусть не десантник и не спецназовец. Но на войне был. И во врага стрелял. Не видел, попал или нет. Надеется теперь, что нет. Хотя в тот момент убил бы всех, лишь бы вывести из-под огня своих пацанов-срочников.

А вот штатский веселый профессор устроен по-другому.

И библиотекарша тоже.

Чудно́.

В общем, жизнь официальной семьи Бойко и Беляевой, включая их неофициального ребенка, проистекала насыщенно, полноценно и напряженно. На это лето, кроме возни с Мишкиным лицом – келоидные рубцы, к несчастью, разрастались – предстояли еще жизненно важные дела. Самое главное – бой за права на Мишку.

Однако была и дополнительная проблемка.

До переезда в маленькую «двушку» Нилы Петр Иванович жил в своей комнате, здесь же, в районе, неподалеку.

Нила там была.

Квартира двухкомнатная, только большая, и комнаты изолированные, с опять-таки большим коридором. Жильцов всего двое: Петр Иванович и относительно молодая женщина лет тридцати пяти – сорока. Нила знала, что ее зовут Галина, фамилия на тот момент не интересовала.

Как-то вместе с мужем заходила туда.

Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что эта женщина расстроена и возмущена.

Наверняка она имела виды на крепкого военного пенсионера с «Волгой». Так что Нила не стала бросать ответные гневные взгляды – она же победительница.

Не волновало ее и то, было ли у них с Петром что-то раньше или нет.

Даже если было, то прошло.

К сожалению, Галинина ненависть к несостоявшемуся жениху не угасала. Так, она уже дважды помешала им сдать комнату приличным людям. Создавала жильцам такие условия, что те в итоге съезжали.

И даже написала донос на Бойко в налоговую инспекцию. Это как раз волновало меньше всего, жильцы приходили через риэлторское агентство, и с ними заключались официальные договоры аренды. Но потеря потенциальных пятнадцати тысяч в месяц напрягала сильно.

А еще в прошлый приезд – прапорщик навещал свою квартиру раз в месяц – он заметил, что общий телефон, стоявший прежде на тумбочке в общем же коридоре, теперь, через удлинитель, перетащен в ее комнату.

Он, конечно, сейчас им не пользовался. Но ведь могла бы спросить, это ж не ее единоличный телефон.

А так, самовольно захватывать общую собственность, не положено.

Петр Иванович несколько раз пытался по-человечески поговорить с Галиной, однако натыкался на все большую злость. Не в силах понять женскую природу, решил подъехать, пообщаться с дамой в последний раз.

Повод был более чем серьезный.

Наметился третий клиент, был готов платить восемнадцать тысяч рублей в месяц. В принципе, хорошая цена: близко от метро, квартира мало населена, но ремонта давно не было, да и дом старый. Если бы удалось наладить нормальные соседские отношения, вариант мог бы стать длительным. Причем прапорщик был готов платить Галине три-четыре тысячи из этих денег. Просто для того, чтоб снять тяготившую его ненависть. Ну и, если откровенно, чтобы потом не пришлось искать четвертого клиента.

Петр Иванович поехал ближе к вечеру, чтобы застать даму наверняка: она работала в парикмахерской неподалеку, причем всегда в утреннюю смену.

Галина, как и ожидалось, была дома.

– Чего надо? – неприветливо сказала она, однако дверь открыла. Сам Петр Иванович своим ключом открыть не смог, замок был поменян. Это тоже неприятно его задело.

– Здравствуй, – пересилил себя Бойко. – Что ж ты все злишься?

– Не твое дело, – ответила женщина, поплотнее запахиваясь в мало что скрывающий халат. Впрочем, и не подумав пойти одеть что-то более скромное.

Петр с какой-то даже жалостью посмотрел на нее.

Вполне симпатичная была Галина. Понятно, что не восемнадцать лет. Понятно, не тратит многие тысячи в спа-салонах на свое начавшее увядать тело. Но все равно, и сексуальная, и слишком молодая, чтобы ставить на себе крест.

– Что смотришь? – вырвалось у нее. – Что, твоя библиотекарша лучше, что ли?

– Да нет, – качнул головой Петр. – Ты очень красивая.

– А что ж к ней ушел? – чуть мягче спросила та. – Вроде со мной на скуку не жаловался.

– Ты хорошая женщина, – сказал прапорщик. – Очень привлекательная.

– А так? – она отпустила полы халатика, раскрыв красивую грудь и довольно плоский живот. – Или вот так? – поддев на бедрах двумя пальцами тонкие трусики, слегка стащила их вниз. – Так что ж ты свалил к этой курице?

– Я влюбился, Галя, – просто ответил прапорщик.

Ее лицо опять мгновенно изменилось, она, как вихрь, развернулась и ушла в свою комнату, на прощание оглушительно хлопнув дверью.

Беседа по душам явно не складывалась.

Однако и уходить было нельзя. У нее – своя жизнь, у него – своя. И в этой его жизни пятнадцать тысяч в месяц – восемнадцать минус три – очень даже нужны. Мальчишке предстоят операции, причем, снова платные. Возможно, Рожковы вернут деньги за лечение, как обещали. Но пока что их надо заплатить.

А еще прапорщика чрезвычайно злил общий телефон, унесенный в комнату Галины. Даже проводку не удосужилась сделать. Просто протащила телефонный кабель под своей дверью.

Кстати, телефон ему сейчас нужен, на мобильном Петра оставалось лишь два процента заряда, а ему надо договориться с Нилой, кто заберет из садика Мишку.

Не хочется трогать бывшую соседку в таком настрое, но придется.

– Галя, мне нужно позвонить, – мягко произнес он через закрытую дверь. – У меня телефон садится.

– Мне тоже нужно, – ответили оттуда, и было слышно, как крутится диск старинного аппарата.

– Галя, я быстро, мне нужно позвонить жене насчет ребенка!

– Подождет твоя сучка, – теперь оскорбленная Галина даже набор номера не имитировала, просто делала назло.

– Галина, это наш общий телефон, – взывал к ее разуму бывший прапорщик. Но в данном случае призывы к разуму вряд ли были лучшим способом коммуникации.

Если б не Мишка, он бы, наверное, ушел. Потом, из дома, когда она отойдет от своего бешенства, послал бы ей смс, насчет денег за жильца, и, возможно, она бы согласилась. Но позвонить действительно было надо немедленно, а на трубке оставалось лишь два процента заряда. Петр на мгновенье включил телефон, и на его глазах красная двоечка превратилась в красную единичку.

– Галина, дай мне телефон! – жестко сказал он.

– Приходи завтра, – послышалось из‑за двери.

– Тогда я обрежу шнур, – переклинило Петра. Он прошел на кухню, взял со столика ее парикмахерские ножницы и вернулся в коридор. – Отдай аппарат, или перережу провод.

– Себе чего-нибудь случайно не отрежь, – прокомментировали из‑за двери.

Прапорщик наклонился к проводу и парикмахерскими ножницами аккуратно его перерезал.

Не успел разогнуться, как дверь с грохотом открылась. Из комнаты выскочила фурия с телефонным аппаратом на огрызке провода и с адским блеском в глазах.

– Ну ты и сволочь! – заорала женщина и врезала прапорщику телефоном. А потом схватила так, что у него дыхание перехватило: Галина своей крепкой рукой взялась за самое дорогое. Оно же – самое болезненное.

– Отпусти! – выкрикнул-выдохнул прапорщик.

Боль не проходила. Он, не в силах с ней совладать, наклонился вперед и схватил зубами за то, что сумел достать…

Хватка девицы сразу ослабела.

Она страшно закричала, бросилась в свою комнату, прижимая руку к правой стороне головы.

А он, с отвращением и ужасом, выплюнул на пол крошечный кусочек человеческой плоти – пол-сантиметра мочки женского уха.

Господи, что ж происходит?

На последний процент энергии мобильного Петр Иванович успел сделать два звонка: вызвал полицию и сообщил жене, что ей забирать ребенка. А с ним, прапорщиком, все нормально, он будет в местном полицейском участке.

– Полицейском? – спросила недоумевающая жена. – И как долго?

– Боюсь, что долго, – ответил Петр Иванович, и экран его мобильного обессиленно погас.

Глава 15

Москва. Ольга Шеметова. Отбор присяжных, откушенное ухо и бабы-дуры.

Из дома Ольга пошла пешком, хотя дел сегодня предстояло немало.

Самым главным, был, конечно, предстоящий судебный процесс по делу Николая Клюева, или, как она его для себя называла – Тринадцатому делу. Сегодня должны были начать отбирать присяжных.

Шеметова считала необходимым поприсутствовать с Олегом на этом действе.

Потом нужно было готовиться к защите Анатолия Клюева.

Его дело следователи, не сумев никаким боком подтянуть парня к убийству полковника Иванова – имелось четкое алиби – выделили в отдельное производство. Вела следствие уже полиция, а не прокуратура, и рассматривать дело предполагалось в районном суде Городка, присяжных при таком «мелком» составе не положено: ему инкриминировали все ту же драку на бензоколонке, которую поначалу предъявили и брату. Ну и, конечно, хранение оружия. Хоть стволы при обысках не нашли – Жанка постаралась своевременно – однако свидетельств понабрали. Опять же, свидетельств хлипковатых. Особенно с учетом активности московских адвокатов.

Кроме того, нужно было уделить пару часов делу об усыновлении мальчика. Там вроде бы засветили реальные варианты. С Марией, физиологической мамашей, сейчас был мирный период. Она без ругани оставляла им требуемые расписки, и, возможно, согласилась бы на вариант опеки, например, за счет увеличения выплачиваемой ей суммы до десяти тысяч рублей.

Из опеки перейти к усыновлению было бы уже несравнимо проще.

Еще надо было покрутиться – с подготовкой бумаг – по трем другим делам. Менее интересным и эмоциональным, чем названные. Зато приносящим гораздо большие деньги в их с Олегом семейный бюджет.

А еще – и это, наверное, самое главное – Багров предложил сегодня отметить десятилетие их знакомства. При этом, как показалось Ольге Викторовне, глаза любимого таинственно посверкивали. Неужели сделает ей предложение?

Она боялась в это поверить, чтобы потом горько не разочароваться.

И ничего с собой не могла поделать – верила!

Наверное, именно поэтому не поехала на машине. Надо было пешочком пройтись, расплескать и истратить за три километра пути буйную веселую энергию, переполнявшую и захлестывающую ее сейчас. Иначе трудно будет в душном зальчике с полном вниманием отслеживать процедуру отбора присяжных.

Впрочем, вернувшись с отбора в контору, начать работу она собиралась как раз с тех, наименее важных, но наиболее прибыльных дел. Чтобы побыстрее с ними закончить.

Ольга шла по улице, неприлично, как ребенок, размахивая своим коричневым портфельчиком. Вымытые первой грозой этого года, под лучами почти летнего солнышка, блестели и окна, и отмытые бока машин, и даже черный асфальт давал блики.

И пахло не как обычно, выхлопом да городским смогом. Воздух сейчас пах свежестью и чистотой, по утреннему времени его еще не успели капитально испортить, а старые ароматы были сметены ночным ливнем.

«Как же все классно в нашей жизни!» – восторженно думала она.

И, несомненно, была права.

Любимая работа.

Любимый мужчина.

Любимый город.

И впереди – главный результат целого года титанических усилий.

Клюев так и не думал умирать, поддерживаемый то ли экспериментальной терапией, то ли силой воли и яростью, скопившейся за время несправедливого заключения.

Сейчас наберут присяжных, и Ольга в паре с неукротимым и любимым Багровым, начнет раздирать на куски сплетенные для невиновных близнецов сети. Шеметова почти не сомневалась, что им удастся убедить присяжных заседателей в неправоте предъявленных обвинений.

В таком бравурном настроении она даже пропустила звонок телефона. Вибрация же в ее смартфоне включалась лишь на второй попытке, потому что Ольга уже не раз подпрыгивала от испуга, когда гаджет ни с того ни с сего начинал проявлять себя в самых неожиданных местах. Тут надо уточнить, что телефончик в данный момент жил у нее в глубоком и тесном кармане брюк, и вибрация в самом деле была несколько… скажем так – неуместной.

На второй звонок, также Ольгой не услышанной среди городских шумов, аппарат затрясся, в который раз перепугав Ольгу.

Но лучше так, чем пропустить какое-нибудь важное сообщение.

Шеметова достала телефон, нажала на зеленую кнопку. Успев предварительно посмотреть отраженный номер – это была доверительница по делу усыновления мальчика. Ольга даже заволновалась: какие там могли быть новости, чтоб так настойчиво названивать? Это они от нее должны ждать новостей, а не наоборот.

– Ольга Викторовна, здравствуйте! – послышался голос Неонилы.

– Добрый день, Неонила, – отозвалась адвокатесса.

– У нас беда, выручайте! – расплакалась она прямо в трубку.

– Что с мальчиком? – напряглась Шеметова. – Она его забрала?

– Нет, с Мишкой порядок. Только не знаю, куда его сейчас деть.

– Так что случилось? – адвокатесса остановилась в месте потише. Ее весенний настрой улетучился, быстро и безвозвратно: она так и не научилась спокойно относиться к проблемам своих доверителей.

Дальнейший разговор выглядел отрывком из любимого библиотекаршей Кафки.

Шеметова никак не могла понять, причем здесь ухо, ребенок же укушен за лицо. Поняв, что ухо женское, опять не могла врубиться, чье. И, главное, кто его откусил.

Когда же плачущая Нила, срывающимся голосом с третьего раза все это расставила на места, с Ольгой Викторовной чуть не случился припадок нервного смеха.

Нет, она сразу поняла, что дело здесь вышло не веселое, а скорее трагическое. Но представить всерьез, как тихий Петр Иванович набрасывается на неведомую тетку и откусывает ей ухо, было просто невозможно.

– Только не бросайте нас, пожалуйста, – жалобно сказала Нила, неверно расценив ее затянувшееся молчание.

После краткого обдумывания ситуации смеяться уже не хотелось вовсе.

Как бы там что ни произошло, но любое обвинение прапорщика в преступлении, связанном с насилием, да еще повлекшим увечья, резко уменьшит шансы этой семьи остаться вместе со своим сыном.

– Я берусь за дело, – сказала Шеметова. – Подъезжайте в контору, заключим официальный договор, чтобы я могла представлять ваши интересы. Заодно поподробнее расскажете о случившемся.

– Не смогу, Ольга Викторовна! – в слезах объяснила та. Оказалось, что в Мишкином садике сегодня ночью случилось возгорание плиты на кухне, и пожарные опечатали посещение до устранения неисправностей. Родителей обзвонили рано утром.

– А Петр Иванович? – спросила адвокатесса, уже предвидя ответ.

– Он до сих пор в участке, – сдерживая слезы, сказала Нила. – Они его не отпускают.

Так.

Все планы побоку.

Перезвонила Багрову, чтобы на отбор присяжных поехал он один, она не сможет.

В контору тоже не пошла. Вместо этого заскочила в кафешку, заказала чашку кофе, чтобы поправить спутанные мысли, и по вай-фай вышла в интернет. Отделение полиции нашла за пару минут. Записав адрес и допив кофе, направилась вызволять несчастного прапорщика.

Там все оказалось непросто, ибо уже существовало заявление потерпевшей, Галины Дмитриевны Стрешневой. В нем живописалось о попытке ее убийства, острых ножницах и страшных зубах невменяемого соседа по квартире. А покушение на убийство – статья довольно серьезная.

К счастью, руководство в отделении оказалось разумным, да и Петр Иванович, даже потрясенный последними событиями, никак не выглядел злодеем.

Правда, он при Шеметовой никак не хотел объяснять причину своей нечеловеческой ярости.

Ольга, кое-что заподозрив, специально вышла на пять минут из следственной комнаты, чтоб дать двум немолодым мужчинам откровенно объясниться.

Когда вернулась, майор действительно выглядел подобревшим. Что, впрочем, не отменяло тяжести вменяемого бывшему прапорщику деяния.

– Отпущу под подписку, – наконец, принял решение полицейский. Этому способствовала, кроме адвокатессы, Неонила, все-таки пришедшая в участок с Мишкой. С собой она принесла документы мужа, его боевые награды и даже вырезку из старой газеты, в которой рассказывалось, как Петр Иванович Бойко, рискуя жизнью, вывез на плавающем БТР из зоны затопления четырех одиноко живущих стариков. Перед этим высадив, чтобы не рисковать парнем, солдатика-срочника из‑за рычагов, и сев за них сам.

В общем-то, все было понятно.

Однако безоблачного юридического будущего не предвиделось. А предвиделась кропотливая работа по сбору фактов и фактиков, которые могли бы доказать, что поступок Бойко – не акт насилия и садизма, а инстинктивный ответ на страшную боль. Которое, в свою очередь было вызвано противоправными действиями потерпевшей. Работа по паре вышеприведенных фраз предполагала кучу потраченного адвокатского времени.

Неонила была готова расстаться с немногочисленными драгоценностями, а может, и с квартирой, лишь бы Петр Иванович не попал в тюрьму. И, что было взаимосвязано, лишь бы Мишку не забрали из их рук.

Однако, сейчас дело было не в деньгах. Или, по крайней мере, не только в них.

Главное заключалось в том, что Шеметова нынче просто не имела в своем распоряжении немыслимой уймы свободного времени, которое неминуемо уйдет на сборы тех самых, необходимых для оправдания прапорщика, фактов и фактиков.

Впрочем, если работа невыполнима, но ее нужно делать, то надо делать.

Хорошо уже то, что в отделение полиции они вошли втроем, а вышли вчетвером. Петр Иванович подавленно улыбался, понимая, что стал слабым звеном в их и без того не ударном фронте.

– Я не мог ничего сделать, – тихо сказал он. – Я даже не помню, как это получилось.

– Ладно, разберемся, – вздохнула Шеметова. – Мне надо еще со Стрешневой встретиться. Может, удастся наладить контакт.

– Не удастся, – тихо сказал прапорщик.

На перекрестке двух улиц они разошлись. Ольга двинулась к остановке трамвая – неторопливая пешая прогулка, на сегодня, в силу обстоятельств, была закончена.

По дороге оглянулась на спутников.

Они шли втроем по пустому тротуару, Нила справа. В середине Мишка, державшийся за руки папы и мамы. Слева – непривычно сгорбившийся прапорщик, отец семейства.

«У них, конечно, беда, – подумала Шеметова. – Зато они семья. Беда пройдет, семья останется. А у меня что в жизни есть?».

Полдня прошло. Багров до сих пор не звонил, и место судьбоносной – возможно – вечерней встречи так и не назначил.

Утреннее счастливое настроение исчезло без следа.

Может, и хорошо, что в данный момент у нее нет выбора, а то бы пошла к себе домой и наревелась вволю. А так для депрессивных проявлений просто нет времени.

Весь оставшийся день Шеметова впахивала за троих, даже Томский удивился. Он уже дважды сходил за пончиками, пока суровая супруга-виолончелистка не видит. Ольга же не вылезала из‑за стола: писала, звонила, получала мэйлы, распечатывала их, делала копии, подшивала в тома.

Закончила – оказалось, что день прошел.

Олег так и не позвонил. Видимо, был жестко занят на отборе присяжных.

Интересно, куда он ее отведет?

Хотя, гораздо более интересно, что он ей предложит. Если, конечно, отведет.

Хорошо бы – руку и сердце, размечталась адвокатесса, отгоняя прочь депрессивные мысли.

Полет фантазии прервал звонок.

Как говорится, сон в руку. Звонил Багров.

– Как дела? – спросил он.

– Не очень, – честно ответила она.

– Что-то с Клюевыми? – обеспокоился Олег Всеволодович.

– Нет, с Клюевыми нормально, – успокоила его Шеметова. – А как у тебя, с присяжными?

– А что с ними будет? – вопросом ответил Багров. – С таким багажом мы любой состав обработаем.

– Ты не ездил? – удивилась Ольга.

– Не получилось, – ответил тот. – На весь день завис. И вернусь, видимо, поздно.

– Где завис? – не поняла Шеметова.

– Понимаешь, позвонил Витька Бортников, может, помнишь его.

– Трудно вспомнить то, что не знаешь, – по Ольгиному сердцу, обрывая дыхание, медленно катилась волна холода.

– Да не злись ты, – попытался оправдаться Багров. – Витька, мой одноклассник. Он сказал, что ребята сегодня собираются, кое-кто в Москву специально прилетел, из Германии, из Израиля, даже из Штатов. Всех же разбросало, ты знаешь.

– Да, знаю, – согласилась адвокатесса. – Всех разбросало.

– Ты что, обиделась? – некачественно изобразил удивление гражданский муж. Впервые за все время отношений Ольге захотелось поименовать его именно таким бранным для любого адвоката словом.

– Нет, что ты.

– Вижу, обиделась. Ну, постараюсь пораньше прийти.

– Насколько – пораньше? – спросила она. – Поход в ресторан отменяется? Я могу вечером сама распорядиться?

– Ах, вот ты о чем, – похоже, любимый только сейчас вспомнил об обещанном судьбоносном вечере. Впрочем, – Ольга всегда старалась рассуждать справедливо, – он и не обещал ей его судьбоносности. Это уж она сама додумала, в приятном для мыслей направлении.

– Не злись, Оль, – попытался снизить накал переживаний Багров. – Юбилей же – вещь условная. Можно отметить на день позже. Или на неделю. Кстати, ты еще на практику к нам приходила. Получается, десять лет и три месяца.

– Точно не юбилей, – согласилась Шеметова. – Можно совсем не отмечать. – И повесила трубку.

А поскольку в конторе по позднему времени оставалась лишь она, то позволила себе коротко всплакнуть.

Длинно – не позволила, затаила слезы внутри.

На часах было 19.30, и она еще могла попробовать заглянуть к Галине Дмитриевне Стрешневой, женщине с откушенным Шеметовским доверителем ухом.

Мало, конечно, вероятности, что эта встреча закончиться чем-то путным, но и не попробовать нельзя: теорию сеятеля никто не отменял. Теория же предельно проста: лезь во все дырки, нагибайся за каждой мелочью, суйся в любую щель. Короче, рассыпай зерна, где придется, авось, какое-то прорастет.

После такого дня гулять пешком не хотелось вовсе. К тому же время поджимало. И так неизвестно, примет ли ее Стрешнева. А уж среди ночи – и подавно. Шеметова вызвала такси.

Вот и дом незадачливого прапорщика.

Ольга сверилась с записанным в мобильнике адресом, набрала код и вошла в чистенький подъезд.

Дом был не новый, но внутри ухоженный. Как положено, сказал бы в таком случае Петр Иванович.

А вот и нехорошая квартира, в которой людям откусывают уши.

Ольга постояла секунду перед дверью, дабы полностью удалить из сознания фривольные обороты, связанные со вчерашним прискорбным происшествием. Потом позвонила в звонок.

Не сразу, но дверь приоткрылась.

– Вы к кому? – спросила неприветливая дама. Непричесанные волосы ее спутались, глаза красные, заплаканные. Правая сторона головы закрыта марлевой повязкой.

Смеяться Ольге Шеметовой расхотелось полностью.

– К вам, Галина Дмитриевна.

– По какому вопросу?

– По вчерашней беде.

– Вы – его юрист? – догадалась та и попыталась закрыть дверь. Но почему-то не стала этого делать.

Может быть, из‑за прозвучавшего слова беда. А, может, что-то увидела в Ольгиных глазах. Наверное – сочувствие.

– Уговаривать будете, чтоб заявление забрала? – усмехнулась та.

– Вообще-то, за этим и пришла, – честно созналась адвокатесса.

– Не выйдет, – отрезала та. – Только тюрьма. И пусть операцию мне оплатит. Косметическую.

– В тюрьме на операцию не заработать, – вздохнула Шеметова. – К тому же ему летом еще одну операцию оплачивать.

– Только не говорите мне, что он жутко болен, – улыбнулась Галина, но какой-то кривоватой улыбкой.

– Он здоров, как бык, – вновь сбила ее со злых мыслей гостья. – У его приемного ребенка собаки изуродовали лицо. Еще до того, как пацан попал к Бойко. Летом предстоит пластика, вот он и собирает деньги.

– Приемный ребенок? – удивилась Стрешнева. – Это вы на жалость бьете? Да и с чего бы это он взял ребенка?

– Так получилось, – без особого желания начала печальную историю адвокатесса. В принципе, это играло ей на руку. Но рассказывать несчастной женщине о несчастном ребенке почему-то не хотелось.

– Ладно, проходите, поговорим, – сказала Галина, наконец-то пропустив гостью в злополучный коридор. Старинный телефон, с диском и обрезанным проводом, стоял на своем прежнем месте, на тумбочке. – Что у вас в пакете? Я ничего подписывать не буду.

– Там торт, – сказала Ольга. – «Прага». Полукилограммовая. Я с утра ничего не ела. Думала, если пустите, чаю попьем.

– Считайте, пустила, – сказала та. Злость сошла с ее лица, но других чувств так и не появилось. Безжизненное лицо было сейчас у Галины Дмитриевны Стрешневой.

Она убралась со стола в большой кухне, включила чайник, поставила чашки с расписными цветами и дощечку с ножом.

– Давайте вашу «Прагу», – сказала она. Ольга достала из пакета картонную коробку.

– Думали, небось, что придете, а там ведьма с оторванным ухом, так? – спросила Стрешнева, попутно доставая блюдца, ложки и лопаточку для торта.

– Да, примерно так, – сделала Шеметова признание, от которого, возможно, следовало бы воздержаться. Однако бури и взрыва не последовало. Точнее, были и буря, и взрыв. Но не как следствие Ольгиных слов, а как итоги Галининой жизни.

– Что этой сволочи я не дала? Ну что? – она говорила негромко, но это, конечно, был крик. – Тело? Имел, когда хотел. Его капризы? Пожалуйста! Ни одна шлюха так не старается, как я за бесплатно! Я что, о деньгах его мечтала? Я не меньше получаю. Я семьи хотела. Ребенка, пока не поздно. Счастья, – тут уже Галина Дмитриевна обильно перемежала слова со слезами. Причем слез было больше.

– А он что-то обещал? – осторожно спросила Ольга, сама себя укоряя за ненужные вопросы.

– Он полгода со мной, чуть не как с женой жил! – уже откровенно, навзрыд, расплакалась женщина. – И я как рада была! Я думала, мужа нашла. Я ж не проститутка! Так все удачно, и квартира вся нашей становилась, живи – не хочу! А он – влюблен, говорит!

– Правду он сказал, – опять, не желая того, вставила Шеметова. Ей, после услышанного, очень хотелось уменьшить обиду Галины. – Это ж как дубиной по голове. Никакие рассуждения не помогут.

К счастью, Галина не вспыхнула, и едва завязавшиеся отношения с гостьей не были сломаны.

– Любовь, любовь… – прошептала она, вытирая салфеткой набухшие глаза. – Какие ж бабы – дуры!

Произнесла Галина Дмитриевна Стрешнева эти простые слова и… случилось страшное.

Теперь навзрыд заплакала Шеметова.

– Десять лет… – несвязно летели среди слез обрывки слов. – Любовь! Красавец. Ни разу не изменила. Да и не смогла бы. Хоть и без штампа в паспорте. Сегодня юбилей. А он – с друзьями гуляет…

Слова были бессвязны, но Галина понимала их отлично. И ей даже казалось, что это она их и произносит. Потому что чувства-то были точно ее.

Потом они плакали обе.

Потом съели торт с чаем.

Потом выпили залежавшуюся у Галины бутылку красного грузинского вина.

Возможно, потом даже пели.

Вернулась Ольга поздно, взволнованный Олег ждал, не ложился.

Разговаривать с ним не хотелось.

Шеметова постелила себе отдельно, во второй комнате.

Перед глазами быстро промелькивали события сегодняшнего дня: заплаканная Нила, сгорбленный Петр Иванович, счастливый Мишка, уцепившийся за их руки. Потом вдруг возник образ Олега Всеволодовича Багрова.

«Что этой сволочи я не дала? Ну что?», – вспомнила она отчаянные всхлипы Галины.

Нет, мир явно несовершенен.

Впрочем, она уже успокаивалась. Ей и несовершенный мир тоже казался вполне забавным.

А уж так решить сложнейшее дело, как она сегодня со Стрешневой – быстро, удачно и обоюдосправедливо, – вряд ли какой другой адвокат сможет!

С этим и отошла ко сну.

Глава 16

Москва. Областной суд. Процесс века.

Итак, процесс пошел.

Нет, не так.

И грянул суд!

Под процесс отвели одно из самых больших помещений в новом здании областного Суда – настолько велик был к нему интерес. Впрочем, даже без представителей СМИ и привлеченных публикациями любопытных, одних только Клюевых с родственниками и друзьями на первом заседании было человек пятнадцать.

А публикации действительно шума наделали.

Плюс – неустрашимость близнецов.

Плюс – сильная позиция адвокатов.

Плюс – Волькины пассы в прокураторе.

Плюс – Гескинские друзья в судейском сообществе.

Плюс – разнообразная и крайне нестандартная деятельность проф. Береславского.

Еще до первого заседания Багров получил прямой намек. Не от самого судьи, но от близкого к нему человека.

Неофициальная сделка, если бы она состоялась, выглядела бы следующим образом.

Николай Клюев соглашается на убийство Иванова из‑за возникшей между ним и убитым внезапной ссоры. Суд же назначает наказание ниже низшего предела, с учетом тяжести клюевского заболевания. Потом – скорое условно-досрочное освобождение.

Багров даже торговаться не стал.

Какое убийство?

Дело шито белыми нитками, и каждый стежок этих ниток у Олега Всеволодовича в компьютере.

Кроме того, он не забыл ночь в холодной камере.

На самом деле, и тот эпизод был выигран оборонявшейся стороной.

Даже упертый Слепнев не рискнул в открытую запретить передачу Багрову инсулина и теплой одежды. Он впервые столкнулся с сознательным бунтом в вверенном ему – как майору всегда казалось – Городке. И будучи от природы неглупым человеком – просто избалованным бесконтрольностью и всевластием – сумел вечером вовремя остановиться. Эти безумные врачи, со своими средневековыми клятвами, случись что с борзым московским адвокатишкой, могли реально испортить ему карьеру.

На следующий день, правда, попытался отыграться в мировом суде. Судья там был вполне вменяемый, и, как Георгию Витальевичу казалось, мог выполнить его скромную просьбу. Пусть не пятнадцать суток впаять, пусть поменьше, но возомнившего о себе невесть что Багрова должны были «закрыть». Оснований, опять же как считал майор, было достаточно: протокол подписан аж четырьмя сотрудниками милиции.

Утром его ждало большое разочарование.

Судья позвонил ему сам и попросил… срочно отозвать протокол, чтобы иметь основания немедленно выпустить обвиняемого – тот уже был по документам «за судом».

Слепнев наорал на судью, а сам лихорадочно начал прикидывать, как перекинуть дело на второго мирового судью, который мог оказаться более покладистым.

Чтобы все прошло тип-топ, самолично явился на заседание. Пусть под его начальственным взором мелкие судейские сошки попробуют что-нибудь вякнуть.

И вот там-то его ждал сюрприз.

Крошечный зальчик местного мирового суда, в котором редко когда бывало больше двух-трех человек, теперь был забит битком.

Олег Всеволодович Багров, вовсе не похожий на заморенного узника, а наоборот, выглядевший героем, защищался с помощью аж двух московских адвокатов! В костюмах и бабочках, между прочим. Молодой мировой судья, чувствуя хреновую подоплеку скандального дела, откровенно робел, то и дело вытирая вспотевший лоб. Такое в Городке было в первый раз, за всю его многовековую историю.

Хуже того, до судьи (а через него – до Слепнева) быстро донесли, что есть минимум десять свидетелей, а может быть и сто, которые в момент разнесут позицию обвинения ко всем чертям. Возможно – вместе с обвинителями, так как в этом случае может иметь место оговор и превышение последними служебных полномочий.

Огорошенный Слепнев срочно проконсультировался с приятелем в прокуратуре, миноритарным участником их автобизнеса. Тот, стараясь выражаться эзоповым языком и не называя никаких имен, посоветовал коллеге поскорее замять это дело. Типа – последовали неприятные звонки. И могут последовать еще более неприятные.

В общем, Слепнев пережил первое в своей жизни унижение.

Обвинение было отозвано, узник освобожден.

Появление Олега Всеволодовича на улице встретила радостными возгласами мини-толпа из человек пятнадцати – вообще немыслимое для Городка дело.

Тот поганый для майора день закончился еще более скверно: крайне неприятным разговором с главой районной администрации. Сам этот хмырь тихо бы сидел в слепневском кулаке, но третьим за ужином был некий товарищ, дачник из буржуинского поселка за речкой. Вообще без погон, штатская очкастая штафирка, без слез не взглянешь.

Однако он вполне по-простому, перемежая содержательный текст привычным матом, объяснил майору его место в этой жизни. Что он – вовсе не властелин Городка, как ему ошибочно показалось, и уж никак не его владелец. Он просто винтик в сложной системе финансовых потоков. И если майор на полковничьей должности будет создавать серьезным людям проблемы, то никогда ему полковником не стать. Более того, из майоров есть путь как наверх, так и вниз.

Еще Слепнев из разговора извлек, что уж конечно не адвокат Багров, и тем более не братья Клюевы озаботили упомянутых серьезных людей. Этим людям в конечном счете глубоко наплевать на всех адвокатов в мире, кроме собственных. Как и на истину – в понятийном смысле данного термина. Но серьезные люди не любят бесполезного шума. Такого, от которого нет никакого экономического эффекта, а проблемы – есть.

Тяжело переживал Георгий Витальевич свое первое поражение в Городке. Ну да ничего, не последний день живем. Майор был человек, может, и не злопамятный, но крайне недобрый и не забывающий обид.

Здесь, в областном суде, он тоже присутствовал, надеясь стать свидетелем теперь уже позора ненавистной ему адвокатской семейки.

Конечно репортеры и зеваки собрались зря. По крайней мере – в первый день работы суда.

Потому что целое заседание и еще часть второго ушла на формальные вопросы.

И лишь затем, когда суд, в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом, приступил к судебному следствию, начались содержательные выступления.

Сначала выступил прокурор, молодой мужчина, Сергей Сергеевич Мухин. Стандартной для судов скороговорочкой он зачитал текст с предполагаемыми грехами Клюева Николая, которые собирался затем доказать в судебном следствии. Даже быстрое зачитывание заняло порядком времени. Если кратко, то обвинялся Николай в следующем:

1. Убийство начальника криминальной милиции Владимира Петровича Иванова с отягчающими обстоятельствами;

2. Убийство коммерсанта Сальникова Геннадия Вениаминовича (труп, найденный в сожженном автомобиле);

3. Покушение на убийство Слепнева Георгия Витальевича методом, опасным для жизни двух или более лиц;

4. Приобретение и хранение огнестрельного оружия и боеприпасов;

Вторым подсудимым в этом процессе был «оруженосец» Николая Клюева, Власов, однако, поскольку он все необходимые показания во время следствия дал, то свободы его пока не лишали, и в суд он приходил вместе с адвокатом Косицыным.

Багров с Шеметовой слушали речь прокурора спокойно. Слова звучали, конечно, страшные, но ни одной прямой улики у прокурора не было. Если не считать показаний пяти персонажей, которые то их давали, то от них отказывались. В основном, исходя из своего географического места пребывания: будучи в ИВС – подписывались, выйдя на свободу – отказывались.

Принимай решение судья в одиночку – и сидеть Клюеву, не пересидеть. Но в суде – присяжные, вот они, с большим интересом слушают. Потом интерес поугаснет, однако заставить незнакомых людей подписаться под откровенной липой – не так-то просто. Собственно, на это и была вся надежда защитников и самих Клюевых.

После выступления прокурора сторона обвинения начала неспешные допросы своих свидетелей.

Их было много, очень много. Отнюдь не только те пятеро, что рассказали следствию об участии близнецов во вменяемых преступлениях.

Например, Сергей Сергеевич Мухин, не торопясь, выспрашивал некоего Зотова о том, как тот увидел Николая Клюева недалеко от места убийства Иванова. И, разумеется, в тот самый вечер.

– Вы уверены, что видели Николая Клюева? – строго вопрошал прокурор. – Это был именно он?

– А кто ж еще? – отвечал Зотов. – Я ж его с рождения знаю.

– Не могли спутать с Анатолием? – вникал в нюансы гособвинитель, явно желавший перед присяжными казаться точным и справедливым.

– Это они для чужих одинаковые, – объяснил тот. – Мы-то обычно различаем.

Сергей Сергеевич, победно вскинув голову, заканчивал допрос.

После чего вступил Багров и, никоим образом не подвергая сомнению показания свидетеля, просто предъявил суду справку. А в ней черным по белому было изложено, что дом его подзащитного действительно находится рядом с местом преступлением. Это ведь несколько меняет дело. Где ж легче всего встретить человека, как не рядом с его жильем?

Так же неспешно допрашивался некий Вадим Попов. Он видел, как Николай заходил в хозяйственный магазин, где, как тонко подметил прокурор, вполне мог купить веревку, которой впоследствии удушил Иванова.

Попов подтвердил свои показания: да, видел, заходил Николай в магазин.

– Ну и что? – не удержался Багров. – А вы не заходили в этот магазин ни разу? – за что получил замечание от судьи.

Впрочем, присяжных, даже безо всякого юридического образования, на такой мякине не проведешь. Было бы что обвинению выставить посерьезнее – давно бы выставило.

Или Мухин рассказывает про фантастическую физическую силу Николая Клюева. Не зря, понятное дело, рассказывает. Перечисляет его спортивные разряды и достижения. Обладая такой силищей, совсем несложно задушить немолодого и страдающего ожирением полковника милиции. Пардон – полиции по-новому.

Но, во-первых, присяжные своими глазами видят довольно изможденного тюрьмой и болезнью подсудимого.

А во-вторых Олег Всеволодович, как кролика из шляпы, вытаскивает копию находящегося в деле акта судебно-медицинской экспертизы. В ней черным по белому указано содержание алкоголя в крови покойного. Такого количества достаточно для тяжелой интоксикации. Другими словами, от нее и так помереть можно, безо всякой удавки.

При этом, разумеется, адвокат и не думает отрицать смерть полковника от удушения. У него совершенно другая задача. Объяснить суду и, главное, присяжным, что человека с таким содержанием спирта в крови мог задушить даже ребенок. Для этого вовсе не нужно быть физически сильным. Зато обязательно надо иметь мотив.

По мнению обвинения, мотив имеется.

Снова вытаскивается на сцену Алексей Епишев.

Именно он рассказал в первую ночь, после тотального ареста всего криминалитета Городка, о том, что Николай Клюев обещал убить пару-тройку ментов, поскольку сам болен раком и уже ничего не боится.

Присяжные с раскрытыми глазами слушают его откровения, которые зачитывает Мухин.

Однако Багров ходатайствует перед судом о личном выступлении свидетеля, поскольку тот уже дважды отказывался от своих показаний. И что характерно – в тюрьме сознается, на воле – отказывается.

Присяжные понимающе кивают головами. Они ж не с другой планеты, и отлично понимают, каким образом получаются подобные показания.

День проходит за днем, присяжные ходят на суд так, как раньше ходили на работу.

На работе, кстати, начальство многих из них начинает волноваться. Гражданский долг, понятно, дело хорошее. Но если ключевого сотрудника вытащить из круговерти дел на несколько месяцев, то предприятие начинает лихорадить.

Немножко лихорадит от этого и Багрова с Шеметовой. Слава богу, кроме дюжины основных присяжных есть еще двое запасных. Это гарантирует непрерывность процесса по, скажем так, техническим причинам.

А в суде игра шла прямо-таки в одни ворота. Ольге, как женщине с тонкой душевной организацией, даже становилось жалко Мухина. Он пытался прикрыть чужие огрехи, а у него не получалось.

Конечно, не забыло обвинение и такую ключевую персону, как Владимир Андреевич Власов. Тот по-прежнему оставался на свободе, под подпиской о невыезде. Поэтому сидел не вместе с Клюевым, в клетке, а напротив судьи, на первой скамье. Разумеется, его адвокат, старик Косицын, тоже присутствовал здесь, рядом с Багровым. Косицын, кстати, был трезв, как стеклышко – решалась судьба его подопечного.

Гражданин Власов В. А. – или как его все звали, Вовчик – судя по его собственным показаниям, много чего наворотил. Помог главному бандиту Клюеву привести в боевое состояние имевшиеся, якобы, у того ручные гранаты РГД-42 и Ф-1. Получил от некоего Гирина выстрелы (реактивные гранаты) к гранатомету. Нес и помогал изготавливать к стрельбе гранатомет РПГ-7. После же совершения преступления – обстрела дачи Слепнева реактивной гранатой – обильно посыпал дорожку отхода заранее захваченным из дома красным перцем.

Прокурор с Вовчиком был ласков, прокуроры вообще любят преступников, которые на первом же допросе подробно и обстоятельно рассказывают о своей преступной деятельности. Да и не только о своей, что в данном контексте не менее важно.

Вовчик, изящный хрупкий юноша лет двадцати двух, с длинными, безукоризненно промытыми белокурыми локонами, смущался и краснел от прокурорского доброжелательного внимания.

– Вы подтверждаете данные на предварительном следствии показания? – спросил у него Мухин. Это был его коронный свидетель. Единственный, кто ни разу не отказывался от ранее сказанного.

Вовчик опять залился краской и посмотрел на своего защитника. Впрочем, лицо Косицына ничего не выражало.

– Видимо, да, – тихо ответил свидетель.

– Что значит – видимо? – по инерции спросил Сергей Сергеевич и, опять же, видимо, сам себя укорил. С такими свидетелями лучше лишних вопросов не задавать.

Власов молчал.

Судья не вмешивался.

Прокурор тоже решил больше не испытывать судьбу.

Багров же прямо-таки жаждал расспросить кое о чем свидетеля.

– По вашим, только что озвученным показаниям, вы здорово разбираетесь в оружии, – сказал Олег Всеволодович. – У меня же есть сомнения по этому поводу. Будьте добры, расскажите, что изображено на моих картинках?

– Ходатайствую о снятии вопроса, как не имеющего отношения к делу, – послышалось в зале. Но не от Косицына, а от Мухина.

– Вопрос имеет прямое отношение к делу, – не согласился Багров. – Про оружие Николая Клюева мы слышали только от Власова.

Судья Игорь Николаевич Саднюк, замешкался, было видно, что он не прочь снять вопрос. Но процесс-то шел с присяжными!

– Отвечайте, – буркнул Саднюк свидетелю.

Картинки Олег – точнее, Антон, помощник – приготовил добротные, размером 40 на 50 сантиметров, четкие и предельно точно отрисованные. На них были изображены РГД-42, Ф-1, а также кумулятивные гранаты к гранатомету РПГ-7. Пояснительные подписи стажер Крымов, разумеется, убрал.

Да, еще шутник Антон на одну из картинок закинул обычный гранат. Типа – фрукт.

Еще на трех картинках, формата 40 на 80 сантиметров, были изображены различные гранатометы. Длинные картинки аккуратный Тошка даже подклеил на картон.

– Назовете, что изображено на этой картине? – показал Багров гранату РГД-42. – Вы же знаток военной техники. Именно ее вы готовили для Клюева.

Вовчик лишь смущенно улыбался и краснел.

– Почему вы молчите? – спросил Олег у свидетеля.

– Я не вижу, – сознался тот.

– С пяти метров? – удивился адвокат.

– У меня некорректируемый дефект зрения, – сказал Вовчик. И кокетливо поправил длинные волосы.

И в зале, и среди присяжных появлялось некое понимание ситуации.

– Можно я подойду поближе? – спросил у судьи Багров.

– Передайте приставу, – недовольно сказал судья.

Присутствующий на заседании судебный пристав передал картинки Власову. – Ну, что, хоть один предмет вы можете опознать? – давил адвокат.

Повисла длинная пауза.

– Этот знаю, – наконец, показал Вовчик на гранат-фрукт.

В зале откровенно засмеялись, а Власов вновь обиженно замолчал.

– Ходатайствую о внесении в протокол результатов только что состоявшегося осмотра, – удовлетворенно произнес Багров (в нашем законодательстве нет такого понятия, как судебный эксперимент, поэтому проведенное действие Олегу Всеволодовичу пришлось назвать осмотром – прим. авт). – Подсудимый Власов не смог опознать ни одного из предъявленных ему предметов – взрывоопасных, кстати. А ведь, судя по его показаниям, он, якобы, по просьбе Николая Клюева, лично занимался с ними, даже ремонтировал и приводил в боевое положение.

– Мы и не утверждали, что это Власов обстреливал дачу Слепнева, – попытался спасти положение прокурор.

Впрочем, среди присяжных жеманная фигурка Власова – жуткого «зампотеха» почти террориста Клюева – уже начала вызывать незлые улыбки. А впереди их ждали новые откровения.

– У вас больше нет вопросов к подсудимому Власову? – нетерпеливо спросил у адвокатов судья.

– Есть, Ваша честь, – выждав секундную паузу, сказал Олег.

(«Вот же актер, – с уважением подумала Шеметова. – Может, он и со мной так же играет?» – она еще не простила любимого после несостоявшегося юбилея. Хотя чувствовала, что скоро, наверное, простит).

Багров взглянул на вновь смутившегося Вовчика и добил его показания раз и навсегда.

– Вы по-пластунски ползать умеете? – спросил Олег.

– Это как? – растерялся Власов. – Зачем мне ползать? – он вновь автоматическим изящным жестом поправил свои локоны.

В зале раздались смешки: многие присутствующие здесь – жители Городка. Они и без Багрова знали о том, что красивый Вовчик ни ползать, ни стрелять не умеет. Да и не хочет – он хороший, беззлобный парнишка. А за ориентацию у нас сейчас, слава богу, не сажают.

– Ну, у вас же написано: подползли к точке обстрела, зарядили гранатомет, и Николай Клюев выстрелил. Что же получается, он с гранатометом полз, а вы за ним во весь рост шли?

Парень зарделся ярким цветом, и, уже не скрываясь, умоляюще смотрел на Косицына. Тот же по-прежнему был безучастен.

– А потом посыпали красным перцем дорожку отхода, так? – перешел на следующую тему Багров, убедившись, что предыдущий коллапс показаний Вовчика отмечен присяжными заседателями.

– Посыпал, – прошептал Власов. Он уже сам был цвета красного перца.

– Из дома принесли? – спросил Багров.

– Из дома, – согласился Вовчик.

– Такое количество? – допытывался Олег. – У вас всегда в доме хранится такое количество красного перца?

– Всегда, – прошептал Власов. – Хранится… – едва слышно добавил он. Впрочем, вновь не забыв элегантно поправить тщательно уложенную прическу.

– Зачем повторять сказанное? – попытался остановить адвоката Мухин. – Это уже было оглашено.

– Для точности, – любезно пояснил тот. После чего выпустил завершающий снаряд в и так уже изрядно покореженные конструкции показаний Власова:

– А вы в курсе, что ваша мама страдает страшной аллергией к красному перцу? – мягко спросил Багров. – И в вашем доме его не должно быть ни крошки. Я ходатайствую, – это уже Олег к судье обращался, – о приобщении к материалам дела вот такого документа. – Он через пристава передал справку судье. – Мать свидетеля дважды попадала в анафилактический шок от наличия красного перца. Это справка из больницы. У них в доме нет ни грамма этого вещества. И не было никогда, и не будет. Слишком опасно. – Присяжные, не ожидавшие такого поворота, внимательно смотрели то на Вовчика, то на Багрова.

– И если можно, последний вопрос к свидетелю, – сказал Олег, и не дожидаясь ответа судьи, задал его.

В зале и так было тихо, а тут вообще стало – мышь пробежит, все услышат.

– Владимир Андреевич, – мягко спросил адвокат. – Получается, в ваших показаниях полно неправды. Фактически – одна неправда и есть. Причем, вопиющая, легко вскрываемая. И не дающая вам никаких личных выгод. Более того, делающая вас преступником. Как это понять? Как так получилось? Зачем это вам?

– Ходатайствую о снятии вопроса! – заявил прокурор. Но судья не успел отреагировать, потому что Вовчик уже ответил:

– Они сказали, что посадят меня к бандитам, – прошептал он. Тихо, но и присяжные, и первые ряды зала расслышали.

– Если не подпишете показания?

– Да.

– А если подпишете – отпустят?

– Ходатайствую снять вопрос, как содержащий утверждение, – снова сказал прокурор, но дело уже было сделано.

Очередное мелкое сражение в битве теленка с дубом было выиграно теленком.

Правда, сама битва пока еще не завершилась.

Глава 17

Москва. Областной суд. Делай, что должно. И будь, что будет.

Областной суд слушал дело по квалифицированному убийству.

Прошло уже более десяти судебных заседаний, а конца пока видно не было. Хотя результат давно всеми предчувствовался.

Следствие, не обладая никакими серьезными доказательствами вины Николая Клюева, рассчитывало лишь на его скорую физическую смерть. А он взял и не умер. И теперь его умные и толковые адвокаты вдрызг разносили все притянутые за уши доказательства.

Скажем, в деле фигурировало всего две экспертизы.

Одна из них – судебно-медицинская – никем не оспаривалась. Да и что можно в ней оспаривать – ее главный герой уже год, как лежал в сырой земле. Холмик успел осесть, вдова неделю назад поставила памятник.

Вторая – химическая – была поважнее.

Потому что была единственной экспертизой в деле, то есть, внешним доказательством, на основании которого Николай Клюев мог считаться причастным к данному преступлению.

Текст экспертизы, победно оглашенный прокурором, гласил, что по химическому составу веревка, найденная в багажнике Клюева, полностью идентична веревке, которой задушили полковника.

Прокурор даже не стал вызывать в суд эксперта – ему и так все было ясно.

А вот адвокат своего – вызвал.

Судья ходатайству о вызове специалиста противопоставить ничего не мог, в этом сложно отказывать.

Эксперт, пожилой человек, высокий мастер своего дела, полностью согласился с технологическими выводами первой экспертизы. После чего добавил свои, по сути – разгромив обвинительную направленность предыдущего заключения.

Из них следовало, что не только вышеозначенные две веревки идентичны по химсоставу. Но также еще многие тысячи других веревок, тряпок и даже автомобильных ковриков. Поскольку химсостав был самым обычным для любой пластиковой бытовухи.

А разве можно найти дом, где, например, вообще бы не было веревки? Что же теперь, на этом основании подозревать каждого?

В общем, единственная в обвинительном портфолио экспертиза перестала по сути быть обвинительной.

Более того, Багров ехидно напомнил судье, что в деле имеется его ходатайство к следствию о порографической экспертизе, то есть проверке наличия на криминальном куске веревки выделений пор кожи рук подсудимого, в котором следствие ему отказало. А у Олега Всеволодовича все ходы записаны. Почему отказало? Если тысячи веревок идентичны друг другу, а вот выделения из пор кожи у каждого строго индивидуальны.

– Мы считали, что убийца работал в перчатках, – попытался объяснить вызванный в суд следователь Маслаков.

– Почему вы так считали? Какие у вас основания так считать? И почему все-таки было не провести важную экспертизу, которая могла бы сразу снять обвинения с подозреваемого? Не потому ли, что следствие велось заведомо с обвинительным уклоном?

За эту тираду Багров, разумеется, получил замечание от судьи. Зато, вскрыв грубую ошибку следствия, сердцем чуял, что убежденность присяжных в надуманности обвинений с каждым таким эпизодом только возрастала.

Шеметова испытывала при всем этом двойственные чувства. С одной стороны, вся слава и все почести доставались лишь защитнику Николая Клюева, хотя по делу год пахали вместе. С другой – Ольга не могла не гордиться той неистовостью, красотой доводов и изяществом жесткой юридической драки, которую устроил в областном суде ее возлюбленный. Она испытывала почти физическое удовольствие, когда Олег вдрызг разбивал корявые конструкции обвинительных аргументов. Нет, не зря Ольга отдала ему свое сердце. Даже несмотря на то, что Багров, паразит, сердце взял, а паспорт, за ненадобностью, оставил ей.

В конце обсуждения вопроса злополучной веревки прокурор сделал было попытку надавить на сидевшего в «клетке» Николая, но тоже получил жесткий отпор.

Спокойно и неторопливо, словно впереди у него – вечность, словно не было ни года отсидки ни за что, ни саркомы носоглотки, Клюев рассказал, как и откуда попала в его машину эта веревка. Что в их дачном поселке, в отличие от «Буржуинства», муниципальной помойки нет. И что все вывозят мусор из домов именно так, собирая в черные мешки и перевязывая их веревкой, чтоб потом не чистить багажник.

– И я так делаю, …и я, …и я… – послышались возгласы из зала. Судья потребовал тишины. Багров поставил точку, предложив вызвать свидетелем продавщицу хозмага, которой несложно подтвердить, что такую же веревку покупала у нее половина Городка.

Так что и это слабое доказательство было размыто и опорочено.

Вообще-то, по первоначальному замыслу следствия, братья по большинству эпизодов должны были проходить вместе.

Однако здесь, как было сказано выше, уже здорово сработала Шеметова, доказав по ключевым моментам – убийство Иванова и убийство коммерсанта в сожженной машине – прямое алиби своего подзащитного. Таким образом, Анатолий в убийстве не обвинялся, и дело его рассматриваться в суде присяжных не могло.

Рассмотрение его дела в райсуде планировалось в самое ближайшее время.

А тем временем прокурор Мухин пытался подвязать Николая Клюева к убийству теперь уже четырехлетней давности. Коммерсант Сальников Геннадий Вениаминович был застрелен неподалеку от тех самых Стожков, где завязался роман библиотекарши Неонилы и прапорщика Бойко.

Доказательств же у следствия было мало. Точнее – только одно.

Некто Юрий Гирин, тот самый, который, будучи в ИВС, показал, что передал Власову гранаты для РПГ, там же сообщил и о Николае Клюеве. Якобы тот лично рассказал ему о совершенном преступлении.

На самом деле, надо понимать, что было бы у следствия побольше времени (резонансные преступления обязаны раскрываться быстро) – этого эпизода, скорее всего, вообще бы не появилось. Слишком хлипко даже для обвинительно настроенного судьи. Но в той чудовищной спешке, когда в Городок съехалось чуть ли не все правоохранительное начальство страны, о силе доказательств не думали. Гораздо более важным казалось их количество. А также количество преступных деяний, которые можно было бы вменить такому подходящему злодею, как Николай Клюев. Вот и появился в его деле труп коммерсанта Сальникова в сгоревшем автомобиле.

Тем не менее, показания-то о причастности к преступлению Николая были. И, именно их, в отсутствие свидетеля, – несмотря на несогласие защиты, – зачитал сейчас прокурор Мухин.

Присяжные, было видно, сразу засомневались. Только что перед их глазами прошествовал «оружейник» Власов, также упомянутый Гириным в своих показаниях. Так что доверие к Гирину изначально было подточено.

Багров же окончательно его добил.

Выждал паузу, после чего вежливо осведомился – а почему бы не вызвать в процесс самого Гирина? Уж если других доказательств нет, то стоит потерять время уважаемых членов суда на выявление истины.

– К сожалению, Юрий Гирин скрылся с места проживания. Следственными и розыскными мероприятиями установить его нынешнее местопребывание не представилось возможным, – четко отбарабанил прокурор.

– А, может, дело в том, что Юрий Гирин дважды отказывался от своих показаний? – поинтересовался Багров, вновь вызвав нездоровое оживление в зале: народу там было, конечно, меньше, чем на открытии процесса, но тоже достаточно много.

– Нет, – спокойно парировал Сергей Мухин. – Я только что зачитал последние по времени показания свидетеля.

– Они были сделаны им на свободе или в изоляторе временного содержания? – спросил Олег.

– Снимаю вопрос, – сказал судья. – У вас нет оснований обвинять следствие в давлении на свидетеля.

– Просто из любопытства спросил, – коротко рассмеялся Багров. – Но вы согласны со мной, – обратился он к прокурору, – что такой важный свидетель, да к тому же – единственный, очень бы желателен был в суде?

– Конечно, согласен, – снисходительно улыбнулся Мухин. – А вы знаете, где он сейчас находится?

– Разумеется, – ответно улыбнулся адвокат.

Зал замер.

– Я, к сожалению, не имею возможности производить розыскные мероприятия, – откровенно уже издевался Багров. – Поэтому просто взял у его матери мобильный Юрия и позвонил ему.

Здесь Олег немного лукавил. Не так-то просто было взять мобильный у матери, вряд ли она дала бы его представителям следствия. Хотя, конечно, если бы они сильно хотели, то нашли бы «слинявшего» свидетеля сами – Гирин жил и работал под своей собственной фамилией барменом в московском отеле. Отношений с женой и родителями, оставшимися в Городке, при этом не прерывал ни на день.

Просто его, кроме Багрова, никто не искал.

Да и зачем нужен Маслакову такой неустойчивый свидетель, который уже дважды менял показания? То подтверждал слова, якобы сказанные Николаем Клюевым об убийстве Сальников. То отказывался от них. То шел по промежуточному варианту, объясняя, что Клюев что-то говорил, но что – не помнит.

– Так мне позвонить ему? – улыбнулся адвокат.

– Отказываемся от обвинения по данному эпизоду, – после короткого раздумья, выдавил из себя прокурор, приняв неприятное, но очевидно, в данной ситуации, самое правильное решение.

– Спасибо, – ехидно поблагодарил его Багров.

Вот так, день за днем, шли их неторопливые, жесткие ристалища.

Шаг за шагом, эпизод за эпизодом отвоевывали адвокаты у мощной, но, как выяснилось, неаккуратной и неповоротливой судебно-следственной машины.

Николай Клюев, как говорится, оказался не в том месте и не в то время.

Кстати, в самых демократических и «правильных» странах такой вариант тоже возможен. Ведь жертва – этакий криминальный козленок на судебное заклание – выбирается не просто так. Да и сейчас на скамье подсудимых сидели Клюевы-«торпеды» Чащина, а не, скажем, их брат-стоматолог.

Хотя, наверное, в правовой стране границы подобных «ошибок», конечно, гораздо уже. По крайней мере, там вряд ли стали бы осуждать бизнесмена на 12 лет тюрьмы за кражу нефти… у самого себя, причем – в размере большем, чем вся нефтедобыча…

Впрочем, тяга власти к беспределу не зависит от национальных особенностей. За один только двадцатый век полный беспредел вещал и на русском, и на немецком, и на итальянском, и на английском, и на японском языках – дальше не перечисляем только из‑за нехватки времени и места.

Тем не менее, процесс шел к концу.

Это чувствовали все.

Прокурор становился все печальнее, адвокаты и подсудимые – все веселее.

Были произведены уже две замены присяжных: одного мужичка официальным письмом вызвали на работу, а слегка беременная женщина за время процесса успела дойти до предродового состояния.

Это беспокоило Багрова, однако не так сильно: по его ощущениям оставалось одно-два заседания до вынесения приговора.

Кстати, Шеметова на процессе Николая пару дней отсутствовала. Потому что защищала в райсуде Городка его брата, Анатолия.

Там все происходило несравнимо быстрее, чем в суде присяжных. И даже, можно было бы сказать – веселее, если б речь не шла о тюрьме.

Драка на бензоколонке – самое тяжелое, что смогли накропать слепневские следователи – отпала сама собой.

Потерпевший Авдеев предпочел не явиться на суд, хотя был приглашен повесткой.

А адвокатесса нашла своему подзащитному довольно забавное алиби. Неверное по фактической сути, зато не заставлявшее Шеметову лгать перед даже неправедным судом.

Ведь поначалу в эпизоде с дракой на бензоколонке обвиняемыми были оба брата одновременно. Хотя морду наглецу Авдееву, по многочисленным свидетельствам, бил только один. И поскольку у полиции были оперативные данные, что это сделал Анатолий, то с Николая драку сняли – более надеялись на обвинение в убийстве.

Так вот, алиби Анатолия Клюева по этому эпизоду оказалось чистенькое и яркое, как конфетка. Даже с проставленным временем на фантике.

Собственно, так оно и было.

Почти.

Время проставил автомат в поликлинике – в Городок тоже дошли модные нововведения. Николай (конечно же, Николай!) носил туда младшего ребенка на плановую вакцинацию, Жанна не могла, была на дежурстве в больнице.

А вот талон, на котором отпечаталось планируемое время прихода пациента в процедурный кабинет, ему взял брат, Анатолий. Проходил близко от поликлиники и среагировал на звонок брата. Машинально зафиксировав в талончике свои данные. Действительно машинально, какая разница, кто брал талон, если прививку все равно собирались делать ребенку? Приписаны же к этой поликлинике были все Клюевы.

В итоге, оказалось, большая разница.

Мало того, что талон на имя Анатолия остался у Жанны, в бумагах о сделанных прививках, так Шеметова, с помощью книги учета посетителей, еще и очевидцев нашла.

Несколько человек сидело в очереди в процедурный кабинет.

Когда вдруг «ворвался этот скаженный», как заявила одна из ожидавших старушек. С ребенком на руках, с талончиком, только что подъехавший горячий Николай (это был, конечно, он) не стал слушать возражений о живой очереди, а просто вошел в кабинет.

Процедурная сестра тоже не стала спорить с таким большим и сердитым человеком, сделав укол малышу фактически вне очереди.

Именно в это время получал по пухлым щекам наглый московский таховладелец Евгений Авдеев. Когда он выхватил заправочный пистолет у старика Клюева, да еще и сильно его толкнул, никак, видать, не ожидал такой скорой расправы. Был бы там Николай – вполне возможно, разбитым лицом бы не отделался.

Но там был Анатолий, человек относительно мирный и спокойный.

Дал в жирную рожу пару раз, разрядился, и побежал к отцу, выяснять, не пострадал ли тот от тычка Авдеева.

И он же – судя по талончику и показаниям очевидцев – находился в то же самое время в поликлинике. Попробуйте отличите однояйцевых близнецов! Особенно, когда они огромны, сердиты и вспоминать вам придется события трехлетней давности!

В общем, по морде Авдееву дал некий фантом, похожий на братьев Клюевых.

Хотя и больно.

Женщина-судья, недовольно бурча, сняла эпизод с рассмотрения, оставив лишь хранение оружия.

То есть, разумеется, формально говоря, судья не может снять эпизод с рассмотрения. Зато она может установить, что «обвинение в хулиганстве не нашло своего подтверждения в ходе судебного разбирательства».

Хранение оружия тоже было, откровенно говоря, не сильно доказанное.

Впрочем, в полном соответствии с обвинительным уклоном и логикой происходящего, недоказанность вовсе не означала оправдания.

Анатолий получил ровно столько, сколько отсидел, выйдя на свободу раньше брата «за отбытым». И, разумеется, все дни заседаний теперь просиживал на процессе в Москве, стараясь чем возможно подбодрить брата.

…Перед одним из последних дней процесса, в выходной, опять собрались большой компанией на даче у Береславских.

Летом тут было не менее красиво, чем зимой.

Только огромные собаки теперь носились, среди сосен, по участку в специальных голубых противоклещевых ошейниках.

– Действительно помогает? – спросила Ольга у хозяина. У ее знакомой недавно, после укуса клеща на даче, собака погибла от вирусной инфекции.

– Не уверен, – честно сказал профессор. – Скорее, свою совесть чищу: сделал, все, что мог. Ну и уповаю на Всевышнего, – Береславский смешно сложил пухлые ладошки. – Должен же он помогать хорошим людям.

– Вашими бы устами, – сказала Ольга задумчиво. На ее памяти уже случались тяжелые неприятности и беды у очень достойных людей. Куда только смотрит Всевышний. Хотя – имеет ли она право рассуждать на эту тему? Впрочем, помешать рассуждать адвокату не смог бы даже…

Стоп.

Останавливаемся, чтобы не впасть в грех возможного богохульства. Тем более, что ныне в нашей стране столько настороженных граждан, которые только и ждут, чтобы схватить свергателя прописных истин прямо за ядовитый язык.

Девушки помогли Наталье, и скоро все устроились прямо на природе.

Было не жарко, комаров отпугивала новомодная ультразвуковая ловушка. Шеметова вдруг почувствовала состояние, близкое к счастью.

Полностью погрузиться в радостную прострацию не дала промелькнувшая мысль о Клюевых – и братьях, сидящих в камере, и родных, что уже больше года маются вместе с ними.

– Иногда мне кажется, что все наша деятельность – впустую, – сама того не желая, вдруг сказала она.

– Почему вы так решили? – внимательно, как участковый доктор в далеком детстве, посмотрел на нее Береславский.

– Ну вот, год крутимся вокруг стопроцентно невиновных братьев. Зачем? Их изначально не должны были сажать.

– Вы кому сейчас выговор делаете? – уточнил профессор. – Следствию, вашему Слепневу или вообще мирозданию?

– Не знаю, – вздохнула та. – Но иногда мне становится невесело.

– Слава Богу, – обрадовался Ефим Аркадьевич, лицо его засветилось в улыбке. – Потому что полностью довольны жизнью лишь сытые и обихоженные кретины.

– В каком смысле? – не поняла Ольга.

– В прямом, девушка, – ответил тот. – Если мозг отключен, в человеческом понимании этого явления, а субъекту тепло и сыто – то он абсолютно счастлив. Ну, плюс еще пару желаний удовлетворить…

– Понятно, – улыбнулась Шеметова. – Значит, я не безнадежна.

– Точно, – подтвердил тот.

– А то уж появились сомнения в ценности нашей работы, – настроение у Ольги все же было не очень.

– Ну, ты даешь! – с пионерским задором заговорил Антон Крымов. Он сегодня точно был самый молодой из собравшихся. – Да мы, можно сказать, в самом центре мироздания находимся. Мы сейчас для тех же Клюевых важнее Бога.

– Уймись, юноша, – сказал важным голосом Томский. – Пока тебя какой-нибудь депутат не услышал. А то огребешь, за оскорбление религиозных чувств.

– Да нет же, я серьезно! – сказал Антон. – Мы – последний оплот справедливости на этой земле! – все же для своих двадцати четырех, да еще срочной службы в ВДВ, он был избыточно романтичен.

Томский не преминул проехаться по молодому человеку. Однако за Тошку неожиданно заступился многоопытный Береславский. Правда, заступился своеобразно.

– Вы абсолютно правы, молодой человек, – сказал он довольному Антону. – Хотя вряд ли в состоянии серьезно менять ход вещей.

Крымов в недоумении повертел головой, призывая коллег к помощи.

– Как это – не в состоянии? – возмутился он. – Вон, Клюев без нас в тюрьме бы помер.

– Может, еще и помрет, – без эмоций сказал Береславский.

Это неприятно задело всех.

– Думаю, через неделю он будет на свободе, – горячо сказал Багров. Олег никак не ожидал от уважаемого им профессора такого пессимизма.

– А парня под Архангельском они с пожизненного сняли? – завелся, показывая на Ольгу с Багровым рукой, Тошка. – А дело с прапорщиком нашим уладили?

– Почти уладили, – отозвалась Шеметова. Она бы постеснялась рассказать собравшимся, каким образом убедила Галину Стрешневу отказаться от уголовного преследования Бойко. Но ведь убедила же!

– Не о том речь, – спокойно сказал Береславский. – Никто не сомневается в сотнях вырученных вами людей.

– А о чем же? – медленно успокаивался последний романтик от юриспруденции.

– О том, что, по большому счету, не важно, каковы результаты вашего труда.

Тут уже даже опытный Томский не понял.

– Вот ваш сегодняшний процесс, – спокойно, как своим студентам втолковывал профессор. – Он изначально несправедлив. И вы, если удастся, уменьшите степень этой несправедливости. Братья могли бы просидеть десятку, а отсидят всего «двушечку».

– Пока – год, – возразил Багров. Почему-то его тревожили речи чудака-профессора.

– Опять неважно, – отмел его реплику тот. – И если вы не будете меня перебивать, возможно, я сумею объяснить свою мысль даже вам.

Народ, улыбнувшись, решил не перебивать. В конце концов, именно Береславский не раз помогал им и словом, и делом.

– Так вот, – начал «от печки» Ефим Аркадьевич. – Есть безобразно неправовые страны.

– Россия, – сказал Багров.

– Зимбабве, – поправил его Береславский. – Понравилось кому-то ваше поле – скорей всего вас убьют. А вашу жену отнимут и сделают своей. Роберту Мугабе стукнуло девяносто, а он все еще имеет свой народ, как молодой.

– Далее, есть сильно неправовые страны, – продолжил, после паузы, профессор.

– Россия? – спросил Багров.

– Ирак, – привел свой пример лектор. Ибо, несомненно, это была краткая лекция. – Три народа, две с половиной веры. Сила то на одной, то на другой стороне. Сверху, то в одних, то в других, постреливают американцы. Кто сильный, тот и прав. Но отдельные элементы правосудия еще работают.

Далее, есть относительно правовые страны.

– Россия, – сказал Багров.

– Да, наверное, – секунду подумав, согласился Береславский. – Суды действуют. Законы исполняются. Но, во-первых, в правоохранительные органы, как сейчас говорят, «заносят». Кто больше занесет, тот и прав. Во-вторых, власть плохо контролируема и мало сменяема. А это значит, появляется еще один элемент правового риска. Нужно быстро разобраться с убийством чиновника – вот вам, пожалуйста, дело Клюевых. Никто ж не платил. И, возможно, даже не заказывал. Просто такой власти так удобнее. Пошли дальше? – спросил он собравшихся.

– Куда уж дальше? – рассмеялся Волик, а за ним и все остальные. Только Гескин сидел, нахмурившись. Он изначально понял постулат Береславского и был с ним согласен.

– Ну, куда… – задумался Ефим Аркадьевич. – Давайте, в цивилизованную Европу. Хотите – в Штаты, примерно одинаково.

– И что же там? – полюбопытствовал Тошка. – Адвокаты тоже ничего не решают?

– Я этого не говорил, – спокойно отозвался профессор. – Ни про Америку, ни про Россию, ни про Зимбабве. Ну, что, начнем про Штаты и Европу? – и, не успев получить ответа, начал.

– Теоретически, – сказал он, – это правовые государства. Однако возьмите дело Сноудена. Беззаконно прослушивалось пол-мира. Все! Даже премьер-министры. Сноуден разоблачил оруэлловский подход, поборолся за правовое государство и… стал законным врагом США.

– То есть, США все-таки не правовое государство? – поставила вопрос ребром Шеметова.

– Конечно, правовое, – возмутился Береславский. – Уж не сравнить с нашим. Скажем, приняли закон, чтобы раздолбать Ирак. Раздолбали. Потом, через десять лет, еще раз раздолбали. Сделали кирдык Хусейну.

– Хороший был человек? – иронически забеспокоилась Ольга. Она никак не могла понять, куда гнет этот чудик. Хотя привыкла серьезно относится к его словам.

– Отвратительный, – содрогнулся Ефим Аркадьевич. – Бешеная собака. Повесили его, и теперь в Ираке благодать. Многочисленные шииты гнобят менее многочисленных, но воинственных суннитов. Те в ответ мочат их и курдов. Курды защищают от всех свою территорию. Страна в огне, Америка мочит врагов с воздуха, но влезать по суше уже не хочет. Вот итог двадцати лет правовых действий цивилизованной страны.

– Так вы за прежний, хуссейновский Ирак? – уже и Волик не понимал его странной логики.

– С чего это я стану за бешеных собак? – оскорбился профессор.

– Тогда получается, что правых нет, – сообразила Шеметова.

– Вот! – воскликнул Ефим Аркадьевич. – Только я бы сказал чуть иначе, что правых – много. Мугабе, например. С его точки зрения, разумеется. Он хотел построить себе счастье и построил. Вряд ли ему дадут умереть спокойно, но это уже издержки любого диктаторства.

Хуссейн тоже прав. Хотел счастья для себя, любимого, и немножко – для своего окружения. Которое, правда, сам время от времени прорежал. Пулями.

Еще более правы американцы. Они хотят счастья для себя, и куют его всеми способами. Например, выпуская виртуальные, в счет и так уже сумасшедшего долга, доллары, на которые скупают все, что нужно для вышеуказанного счастья.

Так что, правы абсолютно все.

– А справедливость? – не выдержал Тошка.

– А что это такое? – в ответ спросил его Береславский. Тот обиженно умолк.

– Вот вы Клюева защищаете, – сказал профессор. – Его обвиняют в убийстве, которого он не совершал. Не справедливо. А что, его больше ни в чем нельзя обвинить? Пять лет человек в банде, и чистый?

Все ошарашенно молчали. Не ожидали они подобного от Ефима Аркадьевича.

– Так что ж нам теперь делать? – всерьез расстроилась Шеметова.

– А что делали, то и делать, – спокойно ответил Береславский. – Что считаете правильным, то и делайте, – уточнил он.

До Ольги дошло.

– Вы прямо философ, – оценила она его интеллектуальные усилия.

– Не без этого, – принял похвалу профессор. – Есть такая фраза: «Делай, что должно. И будь что будет». Я считаю ее великой. Правда, она имеет свой собственный смысл для каждого в отдельности. Зато устраняет все переживания по поводу смысла жизни и бренности существования.

Шеметова вздохнула. Такую фразу она тоже любила.

Профессор, как всегда, прав.

Но что делать, если этим правилом руководствуется и она, и, скажем, господин Слепнев? Ведь у каждого свое понимание долга.

Впрочем, подобные моменты никак не влияли на справедливость продекларированного профессором подхода.

Глава 18

Москва. Областной суд. Шеметова и остальные. Все только начинается.

Медленно прокручивались колеса судебной машины. С кряхтеньем и скрипом. Но – прокручивались, тем не менее, и действо, ведомое уголовно-процессуальным кодексом и понуканиями адвокатов, приближалось к завершающей части.

Это чувствовали все.

Клюев четче и бойчей стал отвечать на вопросы.

Прокурор Мухин, наоборот, проявлял все меньшую активность. Входя в процесс, он примерно представлял, что его ждет в юридическом плане. Но, конечно, рассчитывал на несравнимо лучшую следственную проработку.

Маслаков тоже не был профессиональным злодеем. Скорее, была виновата кривая логика раскрытия резонансных преступлений, подталкивавшая следствие в спешке искать не истинного убийцу, а «удобного». А тот взял, да и оказался неудобным.

Судья, возможно, уже принявший какое-то свое решение, даже перестал обрывать Багрова, когда тот, в наиболее красивых местах, выдавал особо забористые обороты.

Впрочем, к концу суда атмосферка снова накалилась. Способствовала этому и близость ожидавшегося приговора, и, возможно, появление на сцене злого гения Городка, майора Слепнева.

Судья осознанно не хотел видеть на процессе этого персонажа, однако хитроумный Багров нашел, как организовать его бенефис.

Заход был сделан через виолончелиста Богданова.

Тот перенес уже третью операцию, ходил с довольно большим гипсом, но со вновь появившимся счастливым блеском в глазах.

Речь шла о незаконных методах следствия в Городке. Удар, формально, был нацелен на Маслакова. Но демонстрация неправедных методов следствия делало еще более никчемными те немногие путаные показания, которые испуганные парни из местного криминалитета дали на Николая Клюева.

Однако, слово за слово, почти во всех показаниях всплывала фамилия майора.

И когда Багров ходатайствовал о допросе виолончелиста, судья не стал отказывать.

Богданов рассказал про то, при каких обстоятельствах он получил свою тяжелую травму, лишившую его в пятьдесят лет и профессии, и куска хлеба, и любимого дела жизни.

Поддержать Богданова пришли его коллеги, в том числе – Марина Томская. Их присутствие в зале делало происходящее гораздо более эмоциональным.

А далее уже постарался сам Плетнев.

Страдая несомненной манией величия, решил защищать свою честь самостоятельно. Пришел с длинной министерской инструкцией, в которой излагалось, как именно сотрудник полиции может использовать силу для того, чтобы гражданин прекратил свою противоправную деятельность.

– Брать на излом руку хулигана можно до хруста, – объяснял майор слегка испуганным присяжным. – Я так и сделал. Я ж не виноват, что не сразу хрустнуло.

Злобный Багров попросил его продемонстрировать, как именно майор останавливал хулигана, бросившего сигаретную пачку. Предложил даже для этого свою собственную руку. Думал, что Слепнев, как разъяренный бык, схватит наживку.

Но – не схватил.

Однако и сказанного было вполне достаточно.

Присяжные своими глазами посмотрели и на хрупкого хулигана от музыки Богданова, с гипсовой рукой на перевязи. И на борца за городскую законность Слепнева, готового за брошенную пачку сигарет крутить руку преступнику до «первого хруста». Народ, поеживаясь, смотрел на все это: случайно стать преступником, в принципе, мог каждый из них. И, соответственно, испытать на себе бычий гнев Фемиды.

Второй раз Слепнев подставился в самом конце судебного следствия. Когда пытался убедить суд, что мотив для убийства у Николая Клюева все-таки был.

– Идет война, – насыщенным баритоном говорил он, глядя прямо на присяжных заседателей. – Она не всем видима, но она идет. Преступность никогда не исчезала, и все вы помните, что творилось в девяностых. Если б не жесткая позиция правоохранительных органов, так бы и продолжались стрельбы на городских улицах.

И неужели вы думаете, что те, кого мы свергли с криминального пьедестала, не затаили на нас злобу?

Говорил Георгий Витальевич, вроде, правильно, однако как-то без особого успеха.

Наверное, не только у Шеметовой возникла мысль, что, свергнув с криминального пьедестала маргинальных бандитов девяностых, Слепнев со товарищи сами с удовольствием этот пьедестал оккупировали. Тем более, только что майор демонстрировал приемы общения с гражданами «до первого хруста».

Вот тут-то Багров ему и врезал.

– Можно вопрос потерпевшему, Ваша честь? – с удовольствием выговорил слово потерпевший Олег Всеволодович.

– Задавайте, – разрешил Саднюк. – Однако уточняю, что на сегодняшнем заседании господин Слепнев – свидетель.

– Спасибо, ваша честь, – поблагодарил адвокат и обратился непосредственно к майору. – А вот кроме общих рассуждений, о ненависти криминалитета к сотрудникам органов вообще, вам есть, что сказать? Про ненависть конкретно Клюева к конкретно полковнику Иванову?

– Вам сложно это понять, – ответил, улыбаясь, Слепнев. – Вы не задерживали преступников, не сажали их в ИВС и СИЗО, вы не знаете, в какое бешенство приходят эти люди, и как они хотят отомстить бойцам правопорядка.

– Почему же, – не согласился Багров. – Отлично знаю. Меня, например, на въезде в ваш Городок остановили на посту ДПС. И хоть было множество свидетелей, попытались осудить за якобы сопротивление сотрудникам. Ничего, конечно, не вышло, но ночь я провел в «обезьяннике». От своей миссии защитника не отказался. Однако, что испытывают задерживаемые вами люди – знаю точно.

Краем глаза Олег Всеволодович посмотрел на присяжных. Они – такие же граждане, как и все вокруг – внимали каждому слову защитника. Их – все им сказанное – тоже касалось напрямую.

– Мы сейчас обсуждаем другую историю, – попытался перевести стрелки Слепнев. Он уже жалел, что полез во всю эту бодягу.

Однако адвокат вовсе не собирался просто так выпускать из своих зубов эту персону. Не для того, как говорится, сидел.

– Так вы не ответили на вопрос: какие у Николая Клюева могут быть конкретные мотивы к убийству полковника Иванова? Только без общих слов, пожалуйста, – попросил он.

Георгий Витальевич лихорадочно соображал. В итоге решил отмолчаться. За него опять продолжил Багров.

– Вот вы говорите – ненависть преступника к полицейскому. Допускаю. Но, во-первых, Николая Клюева еще никто преступником пока не назвал, суд не закончен. А, во-вторых, если бы каждый, даже осужденный, преступник убивал по полицейскому – что бы творилось в стране?

– А вы этого хотите? – съязвил тот.

– Упаси бог! – искренне ответил адвокат. – Я хочу совсем другого. Чтобы человека не осудили за преступление вообще без доказательств. Да еще если у него не было ни одного мало-мальски серьезного мотива! А знаете, – вдруг сменил тон на задушевный Багров, – у любого из нас мотивов не меньше, чем у Клюева. А у некоторых – даже больше.

– В каком смысле? – не заметил подвоха майор.

– Ну, возьмем, например, вас, – зал вновь замер, а у Шеметовой от страха и восторга засбоило сердце.

Судья, в принципе, мог бы и остановить эту странную перепалку. Однако Саднюк в последнее время проявлял какую-то непонятную пассивность. Если раньше была заметна его игра на стороне обвинения, то теперь он стал индифферентен.

– В каком смысле – меня? – оценил, наконец, глубину ямы майор.

– Чисто в теоретическом, – заверил Багров. – Ваша жена восемь лет назад ушла к Иванову. Годится, как мотив? Чисто теоретически, конечно.

– Ваша честь, я требую немедленно прекратить это издевательство, – чуть не закричал майор.

Судья не откликнулся.

У Шеметовой – и, похоже, не только у нее – возникло ощущение, что Саднюк таким образом квитается со Слепневым, одним из главных авторов неудачного юридического проекта.

– Почему – издевательство? – недоумевал Багров. – Я ж не обвиняю вас в убийстве Иванова! Я лишь чисто теоретически взял первого попавшегося человека, и рассматриваю, какие могут быть мотивы. Вот у Клюева я ни одного не нашел. А у вас, например, карьерный рост случился, после смерти Иванова. Вы же заняли его должность.

– Я требую прекратить безобразие, – Слепнев полностью потерял самообладание, аж глаза забегали.

– Господин адвокат, ваши соображения не имеют отношения к вашему подзащитному, – наконец, соизволил вмешаться судья. – Прошу прекратить.

– Исполняю, ваша честь, – покорился Багров. Но последнее слово оставил за собой. – Хотя не понимаю, почему не имеет отношения. Я ведь на примере майора показываю, что у многих жителей Городка могут быть мотивы к убийству полковника Иванова. А вот у Клюева как раз нет.

Багровый от ярости Слепнев чуть не выбежал из зала, хотя по статусу уже выступившего свидетеля мог бы остаться.

Напряжение все росло.

Прения прошли быстро. Только прокурор говорил относительно долго, однако в свете недавно прошедшего судебного следствия – неубедительно.

Багров уложился в двадцать минут.

Но – как говорил!

Каждое его слово – гвоздь, забитый в гроб обвинения.

В самом деле, на процесс прокурор вышел лишь с одним внешним аргументом – химической экспертизой, да пятью путаными показаниями, направленными против Клюевых. Настолько путанными, с бесконечными отказами, признаниями и снова отказами, что убедить могли лишь тех присяжных, кто весь процесс проспал.

А таких не было ни одного – происходившая перед их глазами драма заставляла постоянно быть внимательными.

Наконец, Багров жестко заявил о нарушениях, допущенных в ходе следствия, в том числе – даже к адвокатам. Он прямо назвал Городок территорией, свободной от российских законов. И призвал высокий суд исключить подобный подход к правам граждан при принятии сегодняшнего судебного решения.

Последнее слово было кратким.

Подсудимые – Клюев и Власов – объявили о своей полной невиновности: Власов еще раньше отказался от сделанных под давлением показаний.

Интересно высказался Николай.

– Если в чем и виновен, перед Богом и людьми, – искренне сказал он, – то только не в том, в чем меня сегодня обвиняют.

Сложные обороты дались этому огромному парню с трудом, тем более, дикция его из‑за болезни заметно ухудшилась. Но Николай справился. И, несомненно, произвел впечатление на присяжных.

Они удалились в совещательную комнату.

Время опять потекло медленно.

Однако ждать решения пришлось недолго.

И вот дюжина обычных людей, вдруг превратившихся в вершителей людских судеб, снова входит в зал.

Дальнейшая процедура такова: старшина присяжных должен отдать листок с решением председательствующему в суде, Саднюку. Тот, посмотрев, возвращает его старшине, который и зачитывает вердикт вслух.

В зале реально, по-настоящему, было слышно, как летает большая муха. Больше не было слышно ничего.

Старшина – солидная дама лет шестидесяти – отдала листок с решением судье.

Тот начал глазами пробегать вердикт.

В какой-то момент несильно хлопнул ладонью по столу.

И тут же мгновенно, как ужаленный, подскочил прокурор Сергей Сергеевич Мухин.

Не просто так, разумеется. А с заявлением.

Слегка запинаясь, он сообщил, что вскрыт факт, делающий нынешний состав присяжных заседателей неправомочным.

Перекрикивая тихий, но нарастающий ропот зала, торопливо объяснил: оказалось, присяжная заседательница Голавина Алевтина Павловна в момент отбора скрыла от состава суда существенные обстоятельства своей биографии, которые неизбежно бы повлияли на вопрос ее включения в состав заседателей. А именно, двадцать лет назад она была привлечена к уголовной ответственности за обвес покупателя при продаже колбасы.

– Эта статья исключена из УК! – выкрикнул, не выдержав, Багров. Однако и он, и Шеметова уже понимали, что их и их подзащитных вероломно обманули. Из двенадцати членов жюри двое по закону не имели право ими быть. Вторым был Михеев Николай Николаевич, присяжный заседатель номер четыре, который при отборе скрыл, что проходил службу во внутренних войсках и исполнял обязанности конвоира.

Потом уже, когда все относительно успокоилось, адвокаты пришли к выводу, что именно Михеев был тем единственным членом жюри, который проголосовал за вину их подопечных. Не справился таким образом – справился другим.

– Суки, специально подсунули! – довольно громко высказался Олег.

Вот этого делать уже не стоило, даже в запале. Судебный пристав посмотрел на Саднюка, однако тот не дал никаких указаний. Репрессий не последовало.

У присутствовавшего при действе Гескина вообще сложилось твердое мнение, что Саднюк участвовал в фарсе против своей воли. Возможно, так оно и было: значительная часть судейских работников в любых обстоятельствах сохраняет свою честь юриста и человека. Но не все, конечно – у любого из нас есть десятки болевых точек, на которых с удовольствием играют бесчестные люди.

Ольга, так та просто тихо плакала, стараясь не издавать неподобающих всхлипов и лишь вытирая глаза салфеткой.

К ней подошла Мадина Клюева.

– Не плачь, дочка, – сказала она. – Все только начинается. Видишь, осудить они нас так и не смогли. Это благодаря вам.

А поскольку Шеметова никак не могла успокоиться, добавила:

– Посмотри на ребят!

Ольга подняла голову, взглянула на клетку, к которой подходили конвоиры для сопровождения Клюева в автозак.

Николай поднял вверх кисть руки с расставленными двумя пальцами, знаком победы. Стоявший рядом с ним, уже свободный, Анатолий повторил его жест.

– Спасибо! – крикнул Николай.

Тут к братьям подскочила Жанка, поцеловала обоих. Солдат не стал мешать – видать, и ему не понравилась эта вероломная история.

– Вы – молодцы! – сказала Мадина Ибрагимовна. – Пойду к детям. – Но через пару шагов обернулась и еще раз повторила:

– Все только начинается!

Эпилог

Интересно, что ту же самую фразу все равно расстроенная до глубины души Ольга услышала от профессора: он-таки прибежал на оглашение приговора.

– Все только начинается, ребята, – сказал Береславский, подойдя к Багрову и Шеметовой.

– Будем надеяться, – ответил Олег, не в силах разжать сведенные кулаки. – Дожмем этих гадов на пересмотре.

Вообще, на чистый проигрыш ситуация действительно была непохожа.

Да, конечно, их подзащитный уехал обратно в тюрьму (Власова, опасаясь скандала, так и не «закрыли», оставили под подпиской).

Однако на процессе было полно журналистов, и в нескольких СМИ появились довольно жесткие описания событий. Таким образом, появился шум, о нежелательности которого в свое время предупреждали г‑на Слепнева.

Возможно, поэтому он так и не стал подполковником, и не сменил приставку врио на просто должность начальника РОВД.

Более того, ему сделали предложение, от которого он не в силах был отказаться. Если хочешь продвижения – то в Чечню, где в тот момент велись активные боевые действия, и куда постоянно командировались сотрудники полиции (тогда еще – милиции) из самых разных областей России.

Злые языки утверждают, что там Георгий Витальевич тоже был весьма инициативен по коммерческой части. Что-то такое даже говорили про продажу боевикам армейских бронежилетов.

Разговоры прервали три пули, прострелившие могучее тело майора насквозь и окончившие его земное существование.

Опять же, злые языки говорили (у Береславского были фантастические возможности по получению информации), что пули, завершившие карьеру несостоявшегося начальника РОВД, прилетели не спереди, а сзади. Достоверность этой информации проверить не представлялось возможным. Да и не стал бы никто проверять, даже такая возможность появись. Ведь раскройся какие-то новые грешки Георгия Витальевича – и теперь уже пострадает не он, ему-то все равно. А его жена и малолетний сын, получающие пенсию за отца-героя. Так что никто не стал и не станет уже ворошить темное прошлое Слепнева на чеченской войне.

В московской же битве за справедливость все происходило гораздо дольше. Еще трижды (!) в аналогичной ситуации срывалось вынесение оправдательного приговора.

В четвертый раз прямо в совещательную комнату вошел кто-то неизвестный. Возможно, судебный пристав. Возможно, кто-то еще.

Вошедший популярно объяснил присяжным, что после двух лет СИЗО Клюева по чистому оправданию не отпустят.

– Не портьте ему жизнь, – попросил вошедший. И предложил вариант. Который в итоге и приняли.

Согласно этому варианту подсудимый признавался невиновным в убийстве. Зато – виновным в хранении оружия, том самом, которое вовремя спрятала Жанка.

В результате Николай Клюев, как и его брат, получил ровно столько, сколько отсидел – просто сидел на полгода дольше. Как говорят юристы, был отпущен за отбытым.

Освобожден в зале суда.

Удивительно, но Николай Клюев жив до сих пор. Его состояние по-научному называется устойчивой ремиссией и уже вошло в кандидатскую диссертацию одного молодого онколога. Старику же Гохману диссертации давно не нужны. Он по-прежнему работает, однако не оперирует: только консультации и диагностика. Николай остается его постоянным пациентом.

У всех остальных Клюевых – жизнь без изменений.

Разве что Жанка, преодолев тысячу препонов, выбила любимому, по бумагам – инвалиду, право на парашютный прыжок.

Сама, разумеется, прыгнула с ним и Анатолием. Еще, неожиданно, в компанию подверстался старший брат, Иван, стоматолог. Его парашют укладывал лично Николай, никому не доверил.

Все четверо получили колоссальное удовольствие.

Но Николай испытал отдельное чувство.

Когда он сидел, держась за руку с Жанкой, в стареньком двукрылом АН-2, и когда он летел сквозь пустоту, отдаляясь от самолета, и когда медленно парил под куполом, наблюдая чуть в стороне свой прекрасный родной Городок, повторял бывший десантник одно и то же: СЛАВА ТЕБЕ, ГОСПОДИ!

Что есть мама и папа, что есть братья, что есть Жанка, что есть два любимых детеныша и скоро будет третий.

Слава тебе, господи.

Ну, не про рак же думать в синем небе.

Профессор Береславский, как всегда, спасает мир в своем кабинете. Разумеется, когда кабинет не занят детьми и внуками.

Говорит, что пока все идет нормально, да и дальше будет не хуже.

Смешно, но Наталья в это верит. Даже если иногда из кабинета доносится тихое похрапывание.

Впрочем, дома застать его довольно сложно: голова профессора полна планов, и самое странное, что значительная их часть реализуется.

Неонила Беляева растит Мишку. К сожалению, юридически процесс усыновления мальчика далеко не закончен. И хотя Шеметова считает, что все у них получится, Неониле часто снится один и тот же страшный сон. Она гуляет с Мишкой по парку, а к ней подходит кто-то, не имеющий лица, и уводит плачущего мальчика за ручку. Она все это видит, при всем этом присутствует, сердце разрывается на куски, а сделать ничего не может.

Как-то не выдержала, рассказала Ефиму Аркадьевичу, во время очередного ремонтно-развлекательного визита. Тот объяснил, что она таким образом избавляется от копящихся в подсознании страхов. Короче, страшные сны – несравнимо лучше страшной действительности.

Забавно, но Неониле стало легче.

А Петр Иванович собрался с духом и сходил в гости к Галине. Не сам, конечно, с Ольгой Шеметовой.

Там договорились о сдаче комнаты и о сопутствующих Галиных коммерческих интересах. Похоже, Галина слегка успокоилась: все это здорово напоминало ей ситуацию развода с алиментами. Косметическую операцию по восстановлению мочки уха тоже оплатил Бойко. А врача нашел, разумеется, Береславский: знакомство с этим человеком, как однажды сказал Волик Томский, стоило половины ГУГЛа. К тому же окружали Ефима Аркадьевича, по его собственному утверждению, исключительно приличные люди. В то время как в ГУГЛе имелись всякие.

В конторе тоже все без изменений.

Гескин, слава Богу, жив.

Муна, слава Богу, вполне довольна его обществом, и свой разговор со стариком об улетевшей птичке Шеметова старается не вспоминать.

Их Тошка, Антон Крымов, сильно растет, и, наверное, тоже сможет стать в будущем героем хороших книжек. А тут он на Новый год опять привел с собой ту девчонку, Сашеньку, с которой был на концерте. Прежних-то своих пассий тусить с коллегами не приводил, так что теперь уже присмотрелись серьезно.

С разговорами.

Хорошая девочка. Добрая и умная.

Разве что не пробивная. Впрочем, если у них все сложится, куража Тошки хватит и на нее, и на всех их детей.

Волик Томский специализируется на делах с хозяйственным уклоном. Говорит, так денег больше, а главное – особо никого не жалко, нервы лучше сохраняются.

Денег, наверное, действительно больше: купил Маринке итальянскую виолончель IXX века. Не Гварнери, конечно. Но крутую. Контора по этому поводу получила отдельный концерт.

Валентина Семеновна по – прежнему царствует в коллективе, но по-настоящему угнетаемым ею остался только Тошка: Шеметова уже внушала секретарше отдельное почтение.

Багров же и Шеметова потихоньку, естественным образом, стали неофициальным центром конторы. Здесь все адвокаты были сильными, однако эта парочка росла интенсивнее всех. Ни на миг не переставая жестко конкурировать между собою.

Да, тут недавно Ольга отказала в юридической помощи старому знакомому. Полуслепой Федя влетел в бочку с квасом, и залил сладким напитком весь перекресток. Более ущерба не было, однако водительское удостоверение отобрали. Вот он и просил выручить.

Ольга подумала и отказала.

Не хотелось становится соучастницей преступления.

Хватит бочки с квасом.

Что касается главного для нее – то это, конечно, работа. Она по-настоящему счастлива, каждый день занимаясь тем, что в радость. Не зря же говорят окружающие, даже незнакомые друг с другом: Ольга Шеметова – защитница не только по должности, но и по состоянию души.

И это факт.

Короче, почти вся ее жизнь – праздник.

Ну, может быть, исключая минуты, когда она зачем-то листает свой паспорт. Добавься туда еще один синий штампик – и жизнь станет окончательно счастливой. Может, поэтому штампик где-то задерживается?

Чтоб мотивация не исчезала.

Content

Иосиф Гольман
Защитница. Тринадцатое дело

Пролог Городок. «Ах, как хочется вернуться…»

Глава 1 Москва. Ольга Викторовна Шеметова. Тринадцатое дело

Глава 2 Семь километров от Городка. Пансионат «Стожки». Библиотекарь Беляева и прапорщик в отставке Бойко.

Глава 3 Городок. Ольга Шеметова. Первый визит

Глава 4 Москва. Адвокаты на отдыхе. Юбилей профнепригодности и Агентство Неотвратимой Справедливости

Глава 5 Пансионат «Стожки», а также деревня Стожки. Библиотекарша и прапорщик. Продолжение банкета

Глава 6 Городок. Адвокаты, чиновники и граждане.

Глава 7 Снова Стожки. Библиотекарь Беляева и прапорщик Бойко. ЧП в деревенском доме

Глава 8 Городок. Адвокаты и местные жители. Узел затягивается.

Глава 9 Первый день зимы. Дача Береславских. Шашлык на снегу

Глава 10 Москва. Бойко, Неонила и Мишка как новая ячейка общества.

Глава 11 Городок. Место, где возможно все.

Глава 12 Городок. Богатыри на Руси.

Глава 13 Москва, Электрозаводская. Благотворительный концерт

Глава 14 Москва. Прапорщик Бойко. Дело Тайсона живет и побеждает

Глава 15 Москва. Ольга Шеметова. Отбор присяжных, откушенное ухо и бабы-дуры.

Глава 16 Москва. Областной суд. Процесс века.

Глава 17 Москва. Областной суд. Делай, что должно. И будь, что будет.

Глава 18 Москва. Областной суд. Шеметова и остальные. Все только начинается.

Эпилог