Сергей Воронин

На своей земле

Часть первая

1

Степан Парамонович сидел в конце кузова пятитонной машины на горбатом сундуке. От сильной тряски вещи с передка сползали, и железная кровать придавила ноги так, что терпенья не хватало. Степан Парамонович все больше поджимал под себя ноги, но кровать все равно их доставала. Это бы еще ничего, все дело было в сынишке — он лежал у Степана Парамоновича на коленях и отчаянно орал, открывая круглый розовый рот. Ему только вчера исполнилось три месяца. «Может, он желает груди»? — тоскливо подумал Степан Парамонович и, хотя понимал, что в такой тряске кормить невозможно, все же крикнул жене.

Елизавета Ивановна Щекотова стояла, крепко вцепившись в крышу кабины и, не отрываясь, глядела вперед. В обе стороны от дороги рос сосновый высокий лес. На старых деревьях, густо обвешанных коричневыми шишками, щелкали крючконосые клесты. Елизавета тревожно оглядывалась по сторонам. От самой станции тянулся лес. Местами он был опутан колючей проволокой, обгорелый, черный, местами изрезан рвами, и казалось, не будет конца этой суровой дороге. До сих пор вся жизнь Елизаветы Ивановны проходила на широких просторах, где землю взглядом не окинешь. А тут?..

Машина ныряла с холма на холм. Неожиданно в низине блеснуло голубое озеро. Над озером кружились утки. Озеро медленно проплывало, кланяясь камышами. Елизавета раздраженно отвернулась. Что ей озеро, если земли, настоящей земли, еще не видно? Выскочил из-за поворота громадный валун. Он величаво повернулся, провожая машину. «Камень да лес, камень да лес», — все больше тревожась, прошептала Елизавета Ивановна.

— Лиза, возьми ребенка!

«Как же здесь жить-то? И дернул чорт уехать! Не жилось в Клиницах…» И вдруг лес расступился, показались блеклые пожелтевшие поля. Они были разрезаны на узкие полосы, словно холсты. И вдоль каждого ряда весело курчавилась верба.

«А ведь это межи!» — удивленно подумала Елизавета. — Степан, посмотри-ка, земля! — не оборачиваясь, крикнула она мужу и тут же добавила. — Деревня!

На бугре показались дома. Сначала деревня была как деревня, дома стояли кучно, но потом они поползли в разные стороны. Только на самой вершине тесно жались друг к другу три домика, словно о чем-то сговариваясь. «Вот так деревня, — удивленно подумала Елизавета. — Какой же дом наш? Уж не тот ли, под зеленой крышей? Да ну, куда его! Вон, дальше, с кирпичным фундаментом, много лучше. В пять окон. Поди-ка, он и есть. И уполномоченная стоит возле. А Степанида уже из окна смотрит. Ох, и дом у нее! Лучше всех домов. Говорила, надо первыми ехать. Вот теперь все дома и порасхватали».

Машина замедлила ход. Уполномоченная райисполкома прыгнула на крыло пятитонки, и дом с кирпичным фундаментом остался позади.

— Товарищ! — перегнулась из кузова Елизавета. — Кому этот дом, с кирпичным низом?

— Школа! — ответила уполномоченная.

— А где же наш дом? Учтите, мой муж — бывший председатель колхоза. Он, наверно, и здесь будет председателем.

— Вот ваш дом!

Весело блестел на солнце чистыми стеклами дом, который ожидал Щекотовых. Позади стояла пристройка. Во дворе, под зонтиком, виднелась цементная труба. «Колодец, наверно», — подумала Елизавета и выпрыгнула из кузова.

— Елизавета! — запоздало крикнул Степан Парамонович, но жена уже скрылась в сенях.

— Давайте ребенка, — протянула руки уполномоченная и привстала на носки.

Степан Парамонович отдал охрипшего сына. «Чортова кровать» — проворчал он, вытаскивая обеими руками омертвевшую ногу.

Елизавета бегала по комнатам. Ей все надо было знать. Как будто дом и неплох: комнаты большие да еще кухня. Экая досада, печь маловата. Вот дома была печь! Недаром русской зовется, хоть впятером завались — выдержит. А это разве печь? Зато плита хороша, с конфорками.

— Все бы ничего, да печь мала, — порывисто обернулась Елизавета.

— Тут все печи такие, — сказала уполномоченная, покачивая ребенка.

— Ну что ж! А мы не желаем под чужой манер жить. — И, хлопнув подолом о голенища кирзовых сапог, Елизавета стала осматривать плиту.

Солнце врывалось в окна, и на желтом крашеном полу лежали две солнечных рамы. Степан Парамонович ходил от окна к окну. В низине протекала узкая река. За ней поднимался пологий холм с одинокой сосной. Под окном прыгали по ольховым веткам маленькие синички. «Такие же и у нас в Ярославской, — подумал Степан Парамонович, — речка похожа на Обнору». Потом он прошел в соседнюю комнату. В углу стояла маленькая изразцовая голландка. Он открыл дверку. Кто-то уже позаботился — в топке уютно потрескивали дрова.

— Спасибо вам, товарищ Синицына, — степенно произнес Щекотов, обращаясь к уполномоченной.

— Рано благодаришь! Сначала пристрой осмотри, — сказала Елизавета.

— А что пристрой? — встревожился Степан Парамонович.

— А посмотри!

Смотреть пошли все. Впереди Елизавета, за ней Синицына и, припадая на правую ногу, Степан Парамонович. Хлев оказался в полном порядке, если не считать выбитого стекла да поломанной кормушки.

— Ну и что? — улыбнулся Щекотов. Ему нравилось, что жена так ревниво присматривается к новому хозяйству.

— А ничего. Еще неизвестно, какой подпол, — и она понеслась обратно в дом. На ходу оглянулась: — Осмотри колодец! — крикнула она мужу и скрылась.

— Деловая у вас жена, — заметила уполномоченная.

— Сами понимаете, ей хозяйствовать.

— Так я ничего, не в осужденье.

Щекотов заглянул в колодец, увидал глубоко внизу кусочек неба и свою голову в черной фуражке. Из колодца тянуло холодной сыростью.

В доме со звоном распахнулись рамы.

— Степан, неси ребенка, кормить буду!

— Ну, все в порядке, — улыбнулся Щекотов.

— Что в порядке? — передавая ребенка, спросила Синицына.

— Приняла дом. Иначе б и сына кормить не стала. Она у меня такая. Понятно, нет?

— Понятно, — улыбнулась уполномоченная.

2

Сынишка, вскидывая от удовольствия розовую ногу, сосал грудь. Степан Парамонович, кряхтя, втаскивал вещи.

— Где будем спальню делать — в передней аль во второй?

— Известно, во второй. В передней стол обеденный.

Прихрамывая, он протащил боком железную кровать. Вошла Степанида Максимовна, круглолицая женщина, с волосатой родинкой на щеке. Поздравив Щекотовых с новосельем, села на табуретку и нараспев сказала:

— А уж у меня, у меня-то как чисто. Душа радуется. Будто солнышко по углам сидит. Так все и светится.

Степанида Максимовна приехала одна. Сын ее, Кузьма, лежал в Саратове в госпитале. Из писем она узнала, что он ранен в руку, и только об одном мечтала, чтобы он поскорее поправился и приехал к ней. Когда в колхозе «Запруды», у себя в Ярославской, услыхала о переселении на Карельский перешеек, то долго не думала, взяла, да и записалась. И если ее спрашивали, почему она так сделала, отвечала: «А как же, Кузынька-то писал мне, чтоб ехала я. Очень уж он хвалил этот перешеек. Бальзамом называл воздух. Ведь он на Карельском перешейке воевал».

Она сидела у печки и радовалась на свое жилье:

— Уж так-то ладно у меня. Вот этак печь, а этак окошко. А тут еще одно, а как войдешь в горенку, тут тебе сразу три. Два-то прямо в лоб, а третье с виска смотрит.

Елизавета не вытерпела и, оставив мужа следить, чтобы не подгорела каша, побежала со Степанидой. Неужели у соседки лучше дом, чем у нее? Ох, тогда и задаст же она Степану! Но задавать не пришлось. Действительно, домик у Петровой был чистый, удобный, но он был раза в два меньше, чем у Щекотовых. Поэтому Елизавета не скупилась на похвалу. Всегда легко хвалить то, что не вызывает зависти.

На улице зафыркал автомобиль. Потом оглушительно хлопнул и затих. И сразу же раздался пронзительный, тонкий голос Поликарпа Евстигнеевича Хромова:

— Манька, Настька, Грунька, Полинка, снимайте вещи! Только тише, кур не передавите. Сходи, Пелагея Семеновна, прибыли! Живы ли косточки-то?

— С прибытием, значит, — отозвалась густым голосом его жена и, кряхтя, стала слезать на землю.

— Куда вы? — закричала Синицына. — Ваш дом дальше! — И машина, сердито урча, уехала от дома Степаниды Максимовны.

Это была самая большая семья, прибывшая на новое место. Хромовым отвели дом еще больше, чем Щекотовым. Пелагея Семеновна, широко перекрестив вход, первая вошла в просторную комнату, освещенную семилинейной лампой. Громко смеясь, вбежали дочери; все они были рослые, красивые. Старшей, Марии, было двадцать шесть лет. Муж ее в начале войны ушел на фронт, да так и не вернулся. В семье она считалась вдовой-солдаткой. Остальные дочери были еще незамужние. Младшая, Полинка, протащила корзину в дальний угол и, оглядясь, безоговорочно заявила: — Эта комната наша, девичья!

3

После бани, распаренные, с блестящими носами, Щекотовы пили чай: по-ярославски, неторопливо, по десять стаканов, под тоненькую песню ведерного самовара.

— Ты смотри, — встревоженно говорила Елизавета, вытирая полотенцем лицо, — девки Хромовы бедовые, недорого возьмут и сами станут председателями.

— Не больно-то станут, — спокойно ответил Степан Парамонович, — я вот уже потолковал… Налей-ко, мать, еще стаканчик… Я вот потолковал с Синицыной. Все земли вразброс, и раскинута эта земля на десять километров в длину да на шесть в ширину. А земли всей сто двадцать девять гектаров. Вот тебе и примени правильный севооборот. А земли к тому же — малыми наделами, клиньями. Так что не больно-то станут.

Елизавета слушала внимательно. Ей нравился уверенный тон мужа, но все же она побаивалась, как бы кто не опередил его, не выскочил раньше него в председатели. Народ разный, незнакомый. Думаешь так, а на самом деле может выйти совсем иное. К тому же она сильно опасалась фронтовиков — люди бывалые, с орденами, а среди переселенцев были такие: Никандр Филиппов и Николай Субботкин.

— Интересовался я также колхозным пристроем, — солидно заговорил Степан Парамонович. — Есть помещенье под конюшню, но малое. Что касается скотного двора, совсем отсутствует. Это, конечно, понятно, жили тут единоличники. Вот, считай, все строить надо заново. Понятно, нет?

— Чего не понять. Работы хватит.

Они долго еще говорили.

То ли новое место, а значит и новая жизнь, то ли, что, наконец, кончился утомительный путь, но настроение у Елизаветы было хорошее, и она начала тихо высказывать свои думы.

— Гляжу я, на этом перешейке жить можно, — говорила Елизавета. — Лес рядом, значит, грибами, ягодами себя обеспечим. Речка под боком — рыбка будет. Хлеба нам пока взаймы дадут. Картошки своей хватит, перезимуем. А уж с весны примемся за огороды.

Степан Парамонович улыбнулся.

4

Николай Субботкин свернул к дому Павла Клинова.

Стояло розовое утро. В прозрачном воздухе, извиваясь, плавали белые паутины. Бутоны репейника только еще начинали раскрываться.

Павел, рябой дюжий мужик, сидел спиной к запотелому окну и курил длинную цыгарку. Марфа мыла посуду. На зеленом сундуке, окованном полосами рыжего железа, спал их сынишка, Костя. Он любил спать и лягался, если его будили. Павел Клинов сосредоточенно посмотрел на Николая маленькими черными, как арбузные семечки, глазами, выпустил изо рта синее кольцо дыма.

— Усач пришел, — не улыбаясь, объявил он.

Действительно, у Николая Субботкина росли большие каштановые усы. Он их отрастил еще на фронте, когда был в кавалерии ефрейтором. Как назло, к нему в подразделение попадали только пожилые бойцы. Поэтому он для солидности и отрастил усы.

— Устроились? — почтительно произнес Николай и оглянулся, куда бы сесть.

Павел раздельно ответил:

— Конечно, это не то, что я в мыслях имел. Если уж говорить без обиняков, то мечтал я иметь дом в два этажа, иначе зачем бы и ехать. Но полагаю, от курочки яичко, от яичка приплод, и в конце концов будем иметь такой дом.

— И непременно, — гремя посудой, подтвердила Марфа.

— К этому все идет, — убежденно сказал Николай и посмотрел в потолок. Потолок, как и во всех здешних домах, был деревянный, желтый, словно пропитанный медом.

Павел презрительно заметил:

— Паршивый потолок. Из щелей гусеницы падают. Надо полагать, на чердаке сырость развелась. Сегодня ночью гусеница упала мне на грудь. Хорошо, что: я не робкий. Иной бы обмер от страха.

Николай сдержанно усмехнулся. Он впервые беседовал с Павлом Клиновым. В Ярославской области они жили в разных колхозах, а в поезде один ехал в голове состава, другой — в хвосте. Павел Клинов напоминал Николаю отца, такого же рябого, рослого человека, погибшего на фронте. Однополчане так описывали его гибель: «Взрывом снаряда сотрясло землю, и потолок в блиндаже стал оседать. А в блиндаже в тот час спало два отделения. Тогда ваш отец, а наш лучший друг и товарищ, стал поддерживать своими руками и головой оседающий потолок. Нам бы надо помочь ему, но тут еще грохнула волна. И ваш отец закричал, чтобы мы немедленно убирались. И мы убежали. А уж он выйти не смог».

— Мы не какие-нибудь, чтоб жить в червивом дому, — недовольно заметил Павел. — Посмотрим, посмотрим, да и заявим о перемене. — Он встал.

Марфа лязгнула железной миской. У нее на голове торчала маленькая, с детский кулачок, черная закрутка из волос.

— Мы не за тем ехали, — продолжал Клинов и выставил ногу вперед. — Я не погляжу, что мне пять тысяч на обзаведение дали. Я и на попятки пойду. Я четко помню слова секретаря райкома: коли, говорит, не понравится, вам завсегда обратный путь свободен. А уж мне, может, и не нравится. — Клинов сурово поглядел на Николая.

Субботкин улыбнулся:

— Прежде всего надо осмотреть потолок, может, это единственный случай. А что касается того, что обратный путь свободен, так, я думаю, не за тем мы ехали сюда за тысячу километров, чтоб на попятный идти из-за таких пустяков. А я к вам вот по какому делу: кем вы работали в колхозе?

Вопрос прозвучал внезапно.

— Это за каким же лешим тебе знать надобно? — нахмурился Клинов.

В Ярославской Павел Клинов не пользовался уважением среди колхозников. Он потому и решил уехать, что очень уж досаждали ему односельчане, и наказывал жене, чтобы на новом месте она сразу вступала с земляками в перепалку, если те вздумают попрекать старым. Как никак, а Карельский перешеек сулил иную жизнь, и хотелось на новой земле уважения и своего солидного места в колхозе. Вот почему и взъелся на Субботкина Павел Клинов, поняв его слова как намек на свою незадачливую жизнь. А Марфа шлепнула мокрой тряпкой о стол и подбоченилась.

Николай удивленно посмотрел на Марфу, потом на Павла.

— Скоро предполагаются выборы правления, так хочется заранее знать людей. К тому же не ясно, кто может стать председателем…

Павел Клинов важно прошелся по кухне. «Ага, вот, значит, куда он гнет», — подумал он и, остановившись перед Субботкиным, сказал:

— Так бы и говорил. Могу возглавить. Марфа, дай стул!

Марфа всю жизнь ждала случая, когда Павел станет председателем или бригадиром. Ждала того дня, когда она пойдет с ним под руку по деревне и все встречные будут им кланяться и вести с мужем серьезные разговоры, спрашивать советов, благодарить за науку. Когда она выходила за него замуж, то виделось ей: дом пятистенок, корова, большой огород, лошадь, гуси, куры. В то время в деревне процветал нэп. Лавочник Терентьев, гремя колокольцами, гонял тройки на масленой, из Ярославля наезжали закупщики и давали хорошие деньги за зерно. Отец Павла Клинова, жадный рыжий старик, хитро посматривая на молодуху, частенько говаривал: «Родишь внучонка, пятистенок отстроим. Хозяйство поведем шире». Марфа знала: у него есть деньги в кубышке. По догадкам — немалые. Проходили года, родился Костя, а старик все ждал, словно не верил, что к нему придет смерть, и не трогал денег. Смерть пришла внезапно. Свекор упал с сеновала. Когда к нему подбежал Павел, он был уже мертв. И кубышка осталась где-то в земле. Сколько ее ни искали, так и не нашли. Павел до того рассердился на отца, что даже отказался делать поминки, и если бы не Марфа, то, может, похоронили бы старика без обряда. С тех пор ровно что надломилось в семье Клиновых. На хорошую, легкую жизнь не надеялись. Но нет-нет, да и раздумается Марфа о той жизни, какая виделась ей в девичестве. В такие дни она была ласкова с Павлом, верила, что он и сам, если захочет, сможет поднять пятистенок. А Павел, слушая ее, начинал раздувать ноздри и важно говорил: «Могу!» Но стоило ему выйти на работу, как все его решения и планы выдувало из головы, словно ветром. Приходя домой, он начинал жаловаться на председателя, на бригадира, уверял, что они заедают его, нарочно дают самую трудную работу, что, чем так мучиться, уж лучше и не работать. Марфа слушала его, соглашалась и негодовала на жизнь. Надо сказать, что она до сих пор еще верила в мужа и ругалась с колхозниками, если они называли его лентяем.

Сотрясая дом, хлопнула дверь. На пороге стояла в коротком ситцевом платье Полинка.

— Чего тебе? — сердито оглянулась на нее Марфа.

— Никандр велел всех комсомольцев собрать. Пускай Костя через час в наш дом является.

Но Марфа только махнула на нее рукой, а Клинов, будто не замечая Полинки, продолжал, обращаясь к Субботкину:

— Изъявляю свое согласие… К тому же у меня и сын комсомолец. А что касается гусениц, так мы не в обиде. К слову пришлось…

Полинка удивленно слушала. Глаза у нее стали совсем круглые. Она даже приподнялась на цыпочки, хотя и так было все хорошо видно. Павел Клинов мельком взглянул на ее коленки, улыбнулся, но тут же стал строгим, вспомнив, что рядом стоит жена. А Марфа, чувствуя, что в ее жизни настает серьезный момент, заметалась по избе и, схватив табуретку, грохнула ее перед Николаем.

— Садитесь! — и стала нахваливать мужа. — Если бы не он, так не знаю, как бы и жизнь прожила. Уж такой умный, такой зоркий. Вот Полинка не даст соврать, уезжал — весь колхоз плакал!

Полинка съежилась и, прыснув в кулак, выскочила в сени.

Николай поглядел на выставленный сапог Клинова, на его раздутые ноздри и ничего схожего со своим отцом уже в нем не нашел. Он поднялся с табуретки, неловко потоптался на месте и торопливо вышел из избы.

Несколько минут в доме Клиновых стояла тишина. Только доносилось прерывистое посвистывание с сундука, да где-то в углу тоскливо звенела муха. Павел медленно убрал ногу.

— Это что ж такое получилось?

— А то. Всё эти Хромовы. Им, поди-ка, хочется своего тонкогорлого поставить на председательское место. Да уж как бы не так. Умру — не отдам свой голос за этакую мышь! — И Марфа остервенело принялась скоблить стол большим ножом.

Пока жена успокаивала себя бранью, Павел шагал по комнате и размышлял. До прихода Субботкина он и не думал о председательстве. Но теперь… кто ж знает, а вдруг?..

— Я вот что, покуда суд да дело, пойду в поле. И если, значит, начнут выбирать председателя, то мы и спросим: «А интересовался ли он землей? И в какой день он проявил свой интерес? Если не в первый, то почему мы должны вверять такому человеку нашу артель?» И тут, скажем, я выступлю и все расскажу касаемо земли и даже щепоть покажу в знак доказательства. Во как!

Он поглядел на жену, она на него, и вдруг они оба захохотали, представив, как это ловко выйдет, когда Павел покажет щепоть земли на собрании.

— Только ты, смотри мне, когда станешь председателем, не вздумай шашни заводить с бабами. А то ваш брат известный: чуть оперится и сразу за баловство…

— Эва куда бросило, — покровительственно похлопал жену по спине Павел, — да разве я тебя на кого сменяю… ласка моя, — и пошел к выходу.

5

На улице, совсем как у себя в Ярославской, ковырялись в земле куры. Два желтеньких цыпленка, трясясь на тоненьких ножках, растягивали за концы длинного червя. К ним подбежал третий. Он повертел головой и ловко уцепился за середину червя. Червяк не выдержал, оборвался. Все цыплята упали. Павел Клинов усмехнулся: «Это надо запомнить, только, чтоб третий не падал», — подумал он и пошел дальше. Отойдя несколько шагов, обернулся. Окинул взглядом свой дом. Больше всего ему нравилась крыша. Она была крутая, и уж что-что, а снег, пожалуй, не придется с нее счищать — сам свалится.

Над крышей медленно шли тяжелые тучи.

— Любуешься? — прозвучал за спиной Клинова тонкий голос.

Павел обернулся. Перед ним стоял Поликарп Евстигнеевич. В руке на веревке он держал большую пятнистую щуку. Пасть у щуки была раскрыта, как будто она нацеливалась проглотить жилистый темно-коричневый кулак Хромова.

— А мне, прямо сказать, не нравятся ихние дома. Кухни большие, горницы маленькие, а ведь не в кухне жить?

— Где взял? — кивнул Павел на щуку.

— В реке. Где ж еще? — Хромов поднял рыбу. — Это уж вторая. Первую еще на рассвете снял с жерлицы.

— Ишь, ты! — Павел с удовольствием пощупал щуку. — Брюхо-то какое — нажралась. Надо будет и мне порыбалить. Я, если только захочу, могу зараз трех щук поймать.

— Это как же так? — вытянул сухонькую шею Хромов.

— Да уж так. У меня специальная снасть имеется. Меньше трех щук ни за что ловить не может.

— Что ж это такая за снасть?

— Да уж есть такая. Ты вот что, мне сейчас недосуг рыбалить, колхозным делом занят, ты дай-ка мне эту рыбину, а я уж поймаю, не такую отдам.

— Чудак ты, право, — убирая шею в воротник, тоненько, словно икая, засмеялся Хромов. — Уж я и не знаю, что тебе сказать, — и пошел дальше.

Клинов посмотрел на волочащийся щучий хвост и сплюнул. «И когда это успел тонкогорлый пронюхать, — подумал он. — Мне и в голову еще не пришло, что в реке водится рыба, а уж он изловчился двух щук поймать. Пойти и мне если? Где-то у Кости был крючок. Или его послать? Пускай бы ловил, чем спать. Или мне пойти? Или его послать?..» Но, вспомнив, что надо торопиться осмотреть земли, пошел на выгон.

Пашни лежали по ту сторону реки. Чтобы до них добраться, надо было пройти лесом, потом спуститься в болото и взойти на бугор. В лесу стояла тишина, даже птицы не пели, пахло прелой листвой и недавним дождем, под ногами жестко хрустел песок. «Председателем-то хорошо, — думал Клинов. — Пахать не надо и навоз не вози, знай командуй, и вся тут». Неожиданно мысли его прервались: в стороне послышался треск сучков, и на дорогу вышла в полосатых штанах Пелагея Семеновна Хромова.

— Аюшки! — испуганно вскрикнула она и сбросила с пояса подоткнутую юбку.

«Чего это она с ведром?» — Павел, любопытствуя, шагнул к ней и ухмыльнулся, увидав полное ведро крупной рубиновой брусники.

— Это ты где ж ее? — захватывая пригоршню ягод и ссыпая их в широко открытый, как воронка, рот, прошепелявил он.

— А эва, леса-то, сколь хочешь.

— Ишь, ты! — зачерпывая круглой, как ковш, ладонью еще пригоршню, удивился Павел. — Надо полагать, всю обобрала?

Пелагея Семеновна рассмеялась и на всякий случай прикрыла ведро подолом синей юбки.

— Да ну что ж, ладно, — выплевывая сосновую иголку, произнес Павел. — Конечно, кто чем занимается. Одни ягоды собирают, другие, вроде твоего благоверного, щук ловят.

— Али поймал?

— А вот я наш колхозный интерес соблюдаю. Иду землю осматривать, потому как есть наметка, что буду председателем колхоза. Да, — он помолчал, ожидая, что скажет Хромова.

— Это кто же тебя в председатели прочит?

— Николай Субботкин заходил утром. Обстоятельный вел разговор.

— Скажи, пожалуйста! — Пелагея Семеновна недоверчиво посмотрела на Клинова.

— Да… А ты вот что! — он сдернул с головы серенькую, плоскую, как блин, кепку. — Ты насыпь-ка мне бруснички. А я уж отдам. Я пошлю Марфу, она у меня такая, она у меня сразу двумя руками собирает. А то еще и Костьку направлю.

Пелагея Семеновна, вздохнув, открыла ведро.

— Бери, мне не жалко, а как станешь председателем, Груньку не забудь, она ведь доярка.

— Могу! — буркнул Клинов, насыпая полную кепку брусники. — Только ты закажи своим девкам, чтоб не пустосмешничали. А то сегодня веду обстоятельный разговор с Субботкиным, а твоя Полька прыснула и бежать. Я теперь не тот, что был дома, я теперь — держись!

— Да уж понятно, глупая…

— То-то и оно. Ну, я пошел, — он зачерпнул еще пригоршню ягод и грудью двинулся вперед.

Пелагея Семеновна долго смотрела ему в спину, потом покачала головой и вздохнула: «Не приведи господь такого председателя».

А Павел шел и ел ягоды. «Ох, и семейка дотошная», — думал он про Хромовых.

Сверху упала капля, стукнулась о козырек, потом упала еще одна. Деревья глухо зашумели, воздух потемнел, и лес наполнился лопотаньем: пошел дождь. Солдатская зеленая гимнастерка на Павле стала намокать, сначала она темнела пятнами и напоминала маскировочный халат, затем потемнела вся и стала словно новой. Павел Клинов недовольно посмотрел на небо. «Может, домой пойти?» И только хотел повернуть, как услыхал людской говор.

С бугра навстречу ему неторопливо спускались колхозники. Впереди шел Степан Парамонович, о чем-то разговаривая с уполномоченной.

— И вас потянуло на землю? — приветливо улыбнулась Синицына, поравнявшись с Клиновым.

— Мы всегда землей интересовались, — важно ответил Павел и громко воскликнул: — Кормилица наша, вот ты какая передо мной лежишь!

— Кормилица-то в километре отсюда начинается, — насмешливо произнесла Мария Хромова и приподняла тонкие, словно нарисованные, брови.

Колхозники улыбнулись.

— Не к тому речь! Нам все понятно. Я ночь не спал, думал о ней! — запальчиво крикнул Клинов. Ему не нравилось, что его опередили.

И получилось так, что он пошел слева от Синицыной, а справа от нее шагал Степан Парамонович.

— Прежде всего межи, — говорил неторопливо Щекотов. — Вы должны сами понимать, это не то, что у нас в Ярославской. У нас что? Перепахал, и все. Понятно, нет? А здесь верба выращена по межам. К тому же за войну кустарник разросся. Вообще, сказать по совести, не предугадывал я, что земли вразброс. У нас выйдешь в поле, хоть направо смотри, хоть налево — простор! А тут раскинь руки — одной упрешься в лес, другой — в гору или озеро… Незавидная местность…

Клинов вспомнил слова Николая Субботина и дерзко вмешался:

— Не за тем мы ехали сюда, чтоб на попятный идти из-за таких пустяков.

Степан Парамонович внимательно взглянул на него и промолчал, а Клинов раздул ноздри и злорадно подумал: «Ага, съел?»

Все небо обложили тучи. Дождь пошел сильнее. Первой не выдержала Мария, Она сняла ботинки и, прижимая их к груди, побежала домой. За ней бросилась Дуняша Сидорова, потом Лапушкина, потом жена Егорова, да и сам Алексей Егоров кинулся им вслед. Хотел было побежать и Павел Клинов, но посчитал для себя неудобным и по-прежнему, словно никакого дождя не было, степенно шагал по дороге.

6

Это было самое необычное собрание в их жизни. Не было ни председателя, ни секретаря. Все сидели на крыльце.

Никандр устроился на верхней ступеньке; он был в солдатской гимнастерке, с орденом на груди. На лоб ему свисал большой лохматый чуб. Никандр, ожидая Николая Субботкина, нервничал, барабаня ногой о приступку. День был хмурый, как взгляд Кости Клинова. Его все-таки разбудила Полинка. Она еще раз забежала к нему домой и, дернув Костю за ногу, стащила его с сундука. Марфа закричала, что мальчонке не дают покоя, но Полинка так вытаращила на нее глаза, так захохотала, что Марфа только развела руками: «Ну и девка!»

Костя лежал на траве вниз животом. Ему хотелось спать. Сестры Хромовы — Настя, Груня и Полинка — деловито щелкали семечки, словно старались обогнать одна другую. Васятка Егоров, озабоченно посапывая носом, строгал чижа. Чиж уже был готов, оставалось только взять палку и ударить ею, чтобы чиж взвился в небо.

— Долго будем сидеть? — сказала, наконец, Полинка и сбросила с подола шелуху.

— Терпенье, — ответил Никандр и еще быстрее забарабанил ногой о приступку.

— Вот чего ненавижу, так это сидеть без толку. Знала бы, что так будет, ушла бы с мамой по ягоды.

— Еще насобираешь, — заметила Груня, внимательно разглядывая на груди Никандра потускневший орден. У нее были настолько голубые глаза, что даже не верилось, что такие бывают.

Через двор темной полосой прошла тень. Настя подняла голову. Из-за большого холма надвигались облака, постепенно затягивая все небо.

— Дождь, наверно, будет, — сказала Настя и мягко улыбнулась. — А что я скажу, девушки. Вот все мы из разных мест, только я с Костей из одного колхоза. И не знаю, сколько бы нам надо времени, чтобы обзнакомиться, а тут мы все собрались и сидим, как старые дружки.

— Ну и что? — не поворачивая головы, спросил Васятка.

— А так… хорошо.

— И мне здесь нравится. Красивая местность, — неожиданно сказала Полина.

Воздух стал синий. Темная туча повисла над двором. Куры торопливо побежали под навес.

Наконец появился Николай Субботкин. Звеня медалями, он сел на деревянные перила, обхватил рукой столбик и улыбнулся Груне.

— Приношу объяснение своей задержки: на конюшню прибыли из райцентра три лошади.

— Порядок! — воскликнул Никандр.

Груня повела круглым плечом и насмешливо покачала головой.

— Первого комсомольца вижу, который с усами.

Полинка фыркнула. Николай густо покраснел.

Упали капли дождя, серые, тяжелые. Никандр откашлялся и быстро, как из пулемета, стал сыпать слова:

— Я хочу сказать, что вот мы должны решить, кто у нас будет председателем колхоза, и когда будет собрание, то отстаивать своего кандидата. Сами понимаете, дело важное. Надо не промахнуться. К тому же я хочу сказать…

— Куда гонишься? — одернула его Груня и сбросила с ладони шелуху подсолнуха.

— Не сбивайте с мысли, — строго взглянув на нее, сказал Никандр. — Дисциплинки не вижу. — И продолжал все так же скоропалительно: — К тому же я хочу сказать, насколько мне известно, у нас нет ни одного коммуниста в колхозе, так что нам положено, комсомольцам, быть впереди всех. К тому же я хочу сказать…

Полинка не удержалась и захохотала.

Никандр замолчал. Николай Субботкин перегнулся с перил, заглядывая в Полинкино лицо. У нее так сверкали при смехе зубы, что их казалось в десять раз больше.

— Откуда такая недисциплинированность? — наконец произнес Никандр, когда Полинка немного успокоилась.

— Подумаешь, какой строгий, нельзя чуточку посмеяться, — обиделась Полинка.

— Да над чем смеяться-то? — выпалил Никандр.

— Уж больно быстро говоришь.

— Если такое поведение у вас было на каждом комсомольском собрании, наверняка можно сказать, ваш секретарь никогда не был на фронте, — сказал Субботкин и закачал ногами.

— Ну и что? — резко вмешалась Груня.

— А то, что я сообщаю свой вывод как факт!

— Ну и наплевать на твой факт! А секретарь была нормальная, три почетных грамоты от обкома имела.

— Тише, товарищи! — стараясь говорить раздельное, сказал Никандр и усмехнулся, взглянув на Груню. — Спорить не о чем. Дисциплина, конечно, крепче в армии, чем в тылу. Ясно? Давайте заниматься делом.

Дождь пошел сильнее. Пыль на песчаной дорожке свертывалась в серые шарики.

Никандр оглядел всех.

— Итак, кто хочет говорить? — спросил он. Губы у него были разбиты осколком гранаты и в разговоре немного кривились.

Открылось окно. В раме, словно портрет, появился Поликарп Евстигнеевич.

— Чего под дождем мокнете?

— И верно, чего мокнуть, пошли, — Груня встала со ступенек и потянулась, выставив грудь вперед, но, заметив на себе взгляд Субботкина, спохватилась и бросилась в сени.

— Только о скобку ноги вычистите! — тонко крикнул Поликарп Евстигнёевич. — Опять начинается хождение. Я не погляжу, что вы все девки на выданьи, что любая из вас королева!..

Кухня была просторная. Ребята расселись вдоль длинного стола.

— А где же Костька? — завертелась на месте Полянка и, взглянув в окно, захохотала.

— Опять, — недовольно поморщился Никандр. — И что это как ты любишь смеяться, просто удивительно.

Полинка ткнула пальцем в окно. Костя спал на траве.

— Силён, — заметил Николай и, раскрыв створки окна, гаркнул:

— Клинов!

Костя оторопело вскочил, оглянулся и почесал щеку.

— Что ж не разбудили? — хмуро сказал он, появляясь на кухне. — Вся спина смокла.

Николай усмехнулся и спросил Груню:

— Это ваш воспитанник?

— Хотя бы, — покраснела она.

— Ясно! — улыбнулся Никандр. — Чего ж ты Сразу не сказала, что была секретарем?

Груня повела плечами и оглянулась на дверь. В избу вошла Пелагея Семеновна.

— Гостей-то, гостей, — заахала она, — уж верно сказано, со всех волостей. Ой, да и Костенька здеся. Не забыл однодеревенку свою. Вот уважил-то, вот уважил. — Она поставила на лавку ведро с брусникой. — На-ко тебе, милый, ягодок. Да бери, бери. Батька-то твой целую кепку взял, да еще две пригоршни. А мне не жалко. Своим-то людям да жалеть, — она насыпала ковш брусники и подала его Косте. — Груня, поди-ка со мной, доченька.

— Некогда мне! — Груне было досадно на Костьку. В самом деле, до чего же ленив, спит под дождем, и хоть бы тебе что! — А Костя, завладев ковшиком, ел ягоды, не понимая, почему так раздобрилась Хромиха.

— Иди, если говорю!

Груня порывисто встала и, звонко шлепая босыми ногами по крашеному полу, вышла. Субботкин посмотрел на нее. «И верно, королева», — подумал он и в замешательстве подцепил такую пригоршню ягод, что ковшик сразу опустел.

В горнице Пелагея Семеновна взволнованно шептала:

— Слышь-ко, председателем-то будет Пашка Клинов.

— А ну тебя! — отмахнулась Груня.

— С места не сойти. Сам сказывал. У него уж и человек был. Этот, как его… ну, который сидит у нас… с усищами-то…

— Субботкин?

— Он самый. Я уж и словечко замолвила Пашке. Быть тебе дояркой.

— Глупости, какой он председатель! — крикнул Поликарп Евстигнеевич.

Груня, сдвинув брови, вышла на кухню.

— Интересно мне знать, кого вы прочите в председатели? — она посмотрела в упор на Субботкина.

Николай торопливо проглотил ягоды и, морщась, ответил:

— У меня есть один человек на примете, но я пока не скажу, потому как еще не уверен.

— Вы не крутите, комсомолец с усами, и знайте одно, что от председателя колхоза зависит наша жизнь.

— Я не кручу и… при чем здесь усы? — вспыхнул Николай.

— В чем дело? — Никандр постучал чижом. Он отобрал его у Васятки. Тот чуть не вышиб стекло.

— А то, что есть такие комсомольцы, которые еще и людей не знают, а имеют в голове Павла Клинова.

— Я про то не говорил, — встрепенулся Костя. Он опять было задремал, но услыхав имя отца, вмешался в разговор. — Я знаю, мой батька не гож.

— Не про тебя разговор, — осадила его Груня.

В сенях что-то стукнуло. Распахнулась дверь, в избу вбежала Мария. Ноги ее были забрызганы землей, потемневшее платье прилипло к плечам.

— Ну и дождь! — воскликнула она и, оставляя на полу мокрые следы, прошла в свою комнату.

Крупный, веселый дождь, совсем не похожий на осенний, стегал по стеклам. На дворе быстро образовалась лужа, из нее выскакивали белые острые иголочки, а на поверхности сновали, словно водяные пауки, крупные серые пузыри. Стена сарая потемнела, и резкой чертой отделялись серые бревна, находившиеся под крышей.

— Ну, ребята, что скажу вам, — появляясь в сухом платье, еще не успокоившаяся от бега, сказала Мария: — Неплохие у нас земли. Есть и в низине, есть и на буграх, так что неурожая бояться нечего. Где-нибудь да вырастет. А красивые!.. Отсюда за километр озеро… большущее, только бы картину с него рисовать. А уж какой у нас человек есть в колхозе, — продолжала Мария, небрежно поправляя косы, уложенные вокруг головы, — вот быть бы ему председателем. Знаете, кто?

— Знаю! — отозвалась Пелагея Семеновна, выходя на кухню, и метнула взгляд на Костю. — Павел Софроныч Клинов!

— Эва! — рассмеялась Мария. — Нашла тоже. Степан Парамонович Щекотов. Вот кто!

— Ну и слава богу! — облегченно вздохнула Семеновна и обратилась к Субботкину: — Вот видишь, а ты хотел Клинова.

Николай ошарашенно посмотрел на нее и развел руками.

— Никогда и в голове не имел такого.

— А кто упрашивал утром?

Никандр опять постучал чижом по столу.

— Ну что ж, товарищи, если такое дело, так я предлагаю остановиться на кандидатуре Щекотова, тем более, что я как раз и сам имел его в виду, он и председателем был.

— Такое же предложение и у меня, — сказал Николай, взглянув на Груню.

Она пренебрежительно поджала губы.

— Тогда решено. На собрании все, как один, голосуем за Щекотова.

7

Павел Клинов стоял посреди избы в ярко начищенных сапогах, в синих офицерских бриджах и черной просторной рубахе, перетянутой красным поясом с пушистыми кистями.

На ходиках было половина седьмого. Собрание было назначено на восемь.

Марфа, тяжело дыша, влезала в узкое платье. Плечи уже пролезли, но грудь застряла.

— Помоги мне! — сдавленно крикнула она.

Павел подошел и, словно обруч на бочку, натянул на нее платье.

— Чего это ты — растолстела или как?

— Ну да, растолстела, крючок не отстегнула, думала, так пролезу.

— Эка голова, — добродушно рассмеялся Клинов.

Они вышли на улицу, Павел впереди, Марфа на три шага поодаль. На небе неподвижно висело маленькое белое облако с пунцовыми краями. Воздух был чист, как после грозы. Хоть собрание намечалось в восемь, но Павел решил прийти пораньше. Пускай люди видят его заботу о колхозном деле.

— Когда меня будут выбирать в председатели, так ты сиди рядом с Хромовыми. Надо полагать, они не посмеют поднять руку против при тебе-то, — бросил через плечо Павел.

— Ой, прямо боюсь, как бы Щекотова не избрали… Уж больно хвалят его.

— А чего хвалят?

— Хозяйственный, говорят.

— На деле не видали, а на словах всяк деловит, — усмехнулся Клинов.

Павел Клинов уверенно шагал к школе. Его ничто не смущало. Он не думал о том: справится или не справится с работой, если его выберут. Важно, чтоб выбрали, а там видно будет. А что выберут, так это вполне возможно. Здесь, на новом месте, его никто не знал, кроме Хромовых. Со стариками всегда можно сговориться. Вот только не испортила бы дела Мария. Уж больно серьезная. А так-то все, конечно, просто.

Он степенно поднялся по кирпичным ступенькам школьного крыльца, потянул на себя дверную ручку и насторожился. Из школы доносился пронзительный голос Поликарпа Евстигнеевича. «Успел уже», — неприязненно подумал Павел и открыл дверь.

Большая комната была в сумерках. Поликарп Евстигнеевич сидел на передней парте, боком, закинув ногу на ногу. Рядом с ним был незнакомый человек в кожаной куртке.

— Рыба рыбе рознь! — кричал Поликарп Евстигнеевич, тараща глаза на собеседника. — Не каждая хватает, что ей сунешь. Скажем, щука, или, к примеру, окунь, или там судак, а то и шелеспёр-жерех, ты им дай наживку, которая движется в воде, а если она замрет, — завязывай свои надежды в узелок…

— Не берет? — глуховато спросила кожаная куртка.

«Кто же это, секретарь райкома или председатель райисполкома?» — подумал Клинов, удивляясь той бесцеремонности, с которой разговаривал Хромов, и, солидно кашлянув, направился к приезжему.

— Здравствуйте, уважаемый товарищ! — сказал Клинов и подал руку. Человек в кожаной куртке крепко стиснул ему пальцы и отрывисто буркнул: — Привет!

Поликарп Евстигнеевич раздраженно взглянул на Клинова и, отвернувшись, воскликнул:

— Уважающая себя щука, если хотите знать, на блесну не возьмет. Это попадается только легкомысленная, по своей молодости неразумная, рыба. Почему, дорогой товарищ, иная щука доживает до глубокой старости, до того, что у ней зеленый мох на голове растет? А все оттого, что хитра! Есть у нас в Ярославской такая речка. Уча. Это, я вам скажу, не река, а высшее образование для рыбаков! Не диво наловить рыбы там, где она есть…

— Это верно, Уча пустая речонка, одни коряги, — заметил Павел.

Поликарп Евстигнеевич затряс от раздражения бороденкой. Он терпеть не мог, когда ему мешали говорить о рыбной ловле.

— Не встревай, Павел. Так вот, не диво наловить рыбы там, где она есть. Нет, вы, дорогой товарищ, поймайте там, где ее нет.

— Интересно, — подвинулся поближе приезжий.

— То-то и оно, что интересно! — радостно засмеялся Хромов. — Скажем, плотва. Она берет на черный хлеб, на червя-опарыша, любит поразвлечься и на разную насекомую. А на вареную морковь возьмет?

Павел покосился на Хромова. Ему очень не нравилось, что гость из райцентра так интересуется пустой болтовней Поликарпа Евстигнеевича. Чего доброго, еще обкрутит его тонкогорлый, да и пролезет в председатели.

— Берет! — ликующе воскликнул Хромов. — Да еще как берет-то! За тридевять земель она морковный запах учует и придет. Да это что! А на валерьянку ловили?

— На что? — протянул удивленно гость.

— На валерьянковы капли?

— Интересно.

— Тут, значит, дело такое. — Хромов завертелся на лавке. — Берешь, значит, хлеб и мочишь его в валерьянке. Потом, значит, из него катаешь шарики, с горошину. А потом бросай эти шарики в воду. И что будет! Потеха! Она, рыба-то, как наглотается этих шариков, так у ей от такого дела пена начинает бить из жабер, дышать ей, бедняжке, становится нечем, и она теряет сознание и кверху брюхом всплывает. Тут, значит, ее только сачком и подцепляй, — и Поликарп Евстигнеевич тоненько, словно икая, засмеялся.

Гость из райцентра от удивления даже раскрыл рот.

Клинов понимал: необходимо действовать. Ничто так не уничтожает авторитета, как едкая насмешка. Но что сказать про этого тонкогорлого старикашку, если он в любую минуту мог сконфузить Павла, попрекнуть старым, рассказать, кем он, Павел Клинов, был до переселения. К счастью, прибежала Настя и позвала отца. Поликарп Евстигнеевич нехотя ушел. Клинов несколько секунд покашливал в кулак, потом нагнулся к плечу приезжего.

— Насчет рыболовства он у нас мастер. С ума сходит по рыбке. Как говорится, хлебом не корми, — усмехнулся Павел. — Но скажу одно: не серьезный он человек. Я вот тоже любитель, но в меру. Основное мне — общественное дело блюсти. К тому же, если ловить, так сетью, чтоб государственный интерес иметь.

Человек в кожаной куртке пристально взглянул на Павла Клинова.

— Для меня основное на этой земле, чтоб колхоз был богатый. Все силы к этому приложу, — видя, что представитель слушает внимательно, важно сказал Павел и раздул ноздри. — Это — мечта моя…

— Одно другому не мешает, — сухо ответил приезжий.

«Эк его растравил тонкогорлый», — подумал Клинов и, немного помолчав, ответил:

— Это конечно…

Народ прибывал. Зажгли лампу. На стенах появились тени, и от них, казалось, народу стало еще больше. Запыхавшись, прибежал Хромов и еще на ходу закричал:

— Вы, дорогой товарищ, приезжайте сюда! Мы обязательно на перемет испытаем. Эти ваши озера, прямо сказать, мне по душе пришлись.

— Надо на Вуоксу ехать, — оживился человек в кожаной куртке, — там лосось водится, форель.

— Боже ты мой! — всплеснул руками Поликарп Евстигнеевич. — Да ведь самое-то разлюбезное, когда поплавок начнет по воде шпынять, тилинбондить или, скажем, колоколец на жерлице заколотится. Ведь тогда сердце-то вроде поплавка — то вверх, то вниз.

Клинов насупился. Ему было ясно: если сошлись два рыбака, так это уж друзья, которых водой не разольешь. А отсюда всякие выводы делать можно. «Вот тебе и третий кандидат на председателя», — вздохнул Павел и вспомнил цыплят, растягивавших червя. Взглянув с обидной горечью на человека в кожаной тужурке, Павел тяжко вздохнул и отошел к Степану Парамоновичу.

Щекотов смотрел в окно на маленький, с брезентовым верхом «Виллис» и думал о своем. Присматриваясь к людям, он видел, что, пожалуй, только он, Щекотов, мог бы стать во главе колхоза. Правда, есть еще серьезный мужик — Алексей Егоров, но, как он сам выразился, «по малой грамотности» не подходит. Остальные не в счет, разве только Мария Хромова. Да и то навряд ли, она была всего лишь бригадиром-овощеводом, а он, хоть недолго, а все же работал председателем. А получилось это так: на второй год войны Степана Парамоновича мобилизовали. Он стал ездовым. Подвозил на передний край снаряды. Вскоре его ранило осколком в бедро, по выздоровлении он вернулся в колхоз и стал председателем — старый был на фронте, и его замещала робкая доярка Маркина. Став председателем, он понял: от него зависит, как будут жить люди. Прикинув, что мукомольная мельница райпищекомбината находится в пятнадцати километрах от колхоза, он задумал построить свою. И за короткое время выстроил ветряк. Из соседних колхозов потянулись подводы с зерном. С каждой подводы брали за помол. Трудодень у своих колхозников стал богаче. Колхозники не могли нарадоваться. Но вернулся старый председатель, и пришлось уступить ему место. Размышляя теперь о новом жительстве, Степан Парамонович думал о том, что не плохо бы и тут так поставить дело, — люди попались стоящие, крепкие. По всему видно, поработать придется достаточно, у бывших хозяев здешних жизнь была, судя по всему, рассчитана на малый век, ни одной общественной постройки нету, все клетушки. А надо поднимать большое хозяйство. А поднимать нелегко: плугов, борон нет, о машинах и разговору не предвидится, земли запущены. В Ярославской все было на ходу, а здесь надо начинать сначала.

— Чего смотришь? — донесся голос Клинова.

— Да так, — не сразу ответил Степан Парамонович, — на машину гляжу.

— И то дело, — заглядывая в окно, сказал Павел. — Эка несуразная, и верх-то тряпичный, — произнес он презрительно, вспоминая человека в кожаной тужурке.

— Зато выносливая.

— Кто говорит, — согласился Клинов, и тут у него мелькнула мысль: «А что, если стравить двух кандидатов на председательское место?» Он вспомнил цыплят, растягивавших червя, и посмотрел, щурясь, на Щекотова. — Это конечно. А я вот про что. Я гляжу, кто как свою жизнь устраивает. Вот, скажем, ты стоишь, на машину смотришь, применительно к будущему колхозу прикидываешь, а другой через рыбу в председатели метит.

— Это кто же? — Степан Парамонович пошевелил бородой и остро взглянул на Павла. От Клинова не ускользнуло, как у Степана Парамоновича дрогнули бледные губы, и, радуясь замешательству Щекотова, он нарочно помедлил с ответом.

— Представитель из райцентра очень им интересуется. Судя по всему, Хромов будет у нас председателем.

— Какой представитель? — не понимая, спросил Степан Парамонович.

— А эвон, в кожаной куртке.

Щекотов улыбнулся.

— Так это шофер. Понятно, нет? А представители чай пьют в учительской, — и почувствовал, как у него отлегло от сердца.

Павел плюнул с досады. «Только в заблуждение вводит, чорт тонкогорлый!» — и пошел к председательскому столу. Походил около него с важным видом, чтобы все видали, какой он есть человек. Потом с улыбочкой двинулся в угол к женщинам.

— Сидят мои разлюбезные, и никто-то с ними словечком не перекинется из мужского сословья.

— И то правда, — качнула головой Лапушкина, многодетная вдовая женщина.

Марфа резко взглянула на нее, но, поняв, к чему гнет муж, протяжно сказала:

— Нынче мужчина серьезный пошел. Редкий поговорит душевно с нашим братом. А нам, ой, как нужно внимание.

— Да, не у каждого есть такая струна в характере, — еще шире улыбнулся Клинов и, решив, что пора переходить к серьезному, добавил. — Глядел я сейчас на машину, которая привезла начальство из района, и пришло мне на мысль: а что, если нашему колхозу такую завести?

Пелагея Семеновна утерла растрескавшиеся от брусники губы и, зная, что Клинову в председателях не бывать, насмешливо сказала:

— Это за каким же прахом ее? Ох, погляжу я на тебя, Пашка, хоть и в годах ты, а ленив непомерно. Все только и думаешь, как бы, ничего не делая, дело сделать.

Клинов чуть не задохнулся от обиды. Он даже не нашелся что ответить и только забормотал:

— А если, скажем, Груньку в доярки. Я не посмотрю. Ты… того…

Марфа вскочила с лавки, сунула кулаки в бока и хотела уже начать чихвостить Пелагею Семеновну, но в это время по избе пробежал настороженный шорох.

Из боковой двери вышли представители райцентра.

8

Впереди шел высокий, в желтом длинном пальто, секретарь райкома партии Емельянов, за ним председатель райисполкома, коренастый, широкоскулый Говорков, и позади них, осторожно переступая, словно боясь наступить на пятки Говоркову, шла Синицына.

Стало тихо. Только никак не могла успокоиться Полинка. Она сидела в углу и давилась от смеха. Настя то и дело одергивала ее, но от этого Полинке еще пуще хотелось смеяться.

Емельянов снял серую шестигранную кепку, провел по голове ладонью, приглаживая волосы, приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищи!

Несколько секунд все молчали, затем вразнобой поздоровались. Позднее всех крикнул Хромов. Посмеялись.

Лапушкина внесла две лампы, и окна сразу почернели.

— Вот вы и приехали, товарищи, — сказал Емельянов. — И, наверно, вам кажутся непривычными и эти хвойные леса, и озера, и холмы. — Емельянов повернулся к окну, и все тоже посмотрели на синеющие за далеким лесом холмы. — Так это все не похоже на то, что было у вас в Ярославской, как будто в другую страну попали. Верно?

— Верно! — крикнула Полинка.

Емельянов повернулся на голос:

— А на самом деле не так, товарищи, земля эта наша, испокон веку наша, русская. После революции она свыше двух десятилетий была у финнов, но теперь опять вернулась к нам. Поэтому вам надо полюбить эту, нашу родную, землю. Вы здесь не гости, а хозяева. Мы должны все силы Приложить, чтобы скорей освоить эту землю. Большую помощь нам оказывает наше родное правительство, большую заботу проявляет о нас сам товарищ Сталин. Великое доверие нам оказано. Оправдать это надо, товарищи, честным трудом оправдать!

Емельянов любил беседовать с людьми, особенно при первой встрече. Она остается памятной на долгое время. И поэтому надо поговорить так, чтобы на лицах появились улыбки, поговорить от души, чтобы люди поверили, какой замечательной у них станет жизнь, чтобы с первого дня им захотелось хорошо работать. И Емельянов заметил, как широко улыбается сидящий на передней лавке рябой дюжий мужик в черной, распахнутой рубахе, перетянутой красным поясом.

— До нас жили здесь финны, хозяйство было у них, Прямо сказать, неважное, общая культура низкая. К тому же, товарищи, никому не секрет, что урожайность у них была скудная. Ржи выращивали от силу по сам-пять…

«Этакий-то урожай и я выращу», — самодовольно улыбнулся Клинов и опять встретился с взглядом секретаря райкома.

— Мы поведем дело не так! Перед войной передовые колхозы нашей области выращивали урожай на больших площадях по сам-двадцать, в то время как финны редко-редко снимали по сам-шесть. Теперь мы должны получать здесь такие же высокие урожаи, как на Кубани, Украине, Алтае…

Клинов нахмурился.

— Не только хлеб и овощи мы будем здесь выращивать. Мы разведем здесь мощное животноводство. Проезжая, вы непременно должны были увидать, как много здесь пастбищ, какие здесь хорошие кормовые травы.

Клинов с раздражением взглянул на секретаря райкома: «И чего тянет? Всегда вот так — закатят доклад, а ты сиди и мучайся. Нет, чтоб единым духом решить вопрос».

А Емельянов, раскрасневшийся, опираясь о стол руками, рассказывал, как много на Карельском перешейке рек и озер, какие на них будут построены гидроэлектростанции, чтобы в избах загорелся свет…

— Этак он, пожалуй, и до завтрева будет докладать, — шепнул Клинов жене и удрученно вздохнул.

Он больше не слушал, о чем говорил Емельянов, его стало клонить ко сну, зевота так и разламывала челюсти. Зато Степан Парамонович вбирал в себя все слова и кивком головы как бы утрамбовывал их. С особенным удовольствием он выслушал, что вскоре колхоз обеспечат семенами, пригонят общественный скот. И хоть он знал раньше, но все-таки ему было приятно еще раз услышать, что на три года переселенцы освобождаются от налога.

— Может, будут какие вопросы, товарищи? — услышал задремавший Клинов, но освободиться от сна не мог.

Вопросов не было. Люди зашумели, поднимаясь с мест.

— У меня имеется! — крикнул осипшим голосом, спохватись, Павел. — Я насчет того, чтоб выборы.

Емельянов поправил широкий ремень, опоясывавший пальто, и, серьезно взглянув на Павла, ответил:

— О выборах, товарищи, я думаю, рано говорить. Вот когда вы здесь пообживетесь, узнаете друг друга, вот тогда и выберете правление колхоза. Это вопрос серьезный.

Павел Клинов недовольно поджал губы.

9

Вдоль дороги, с чемоданом в руке, шагал по лужам рослый демобилизованный офицер в новой шинели.

Полинка заметила его первая. Она колола дрова. Сухие плахи, раздваиваясь, со звоном отлетали в сторону. Она кинулась подбирать их и тут увидела офицера.

— Какая это деревня? — громко спросил он.

Ох, уж эти местные названья! Полинка хорошо помнила, что деревня кончается на «яври», а вот как начинается, хоть убей, не помнила.

— А чего вам названье?

— Ну, как чего, надо.

— Яври! — выпалила Полинка и тут заметила на руках офицера коричневые перчатки.

— Что яври?

— Яври называется!

— Не я ври и не ты ври, а ярви, — рассмеялся офицер, — в переводе с финского — озеро! Ну, а как колхоз называется?

Полинка удивленно приподняла брови. Только подумать, уже более недели живут, а названия колхозу все нет. «Чего бы ему ответить? Какое бы это название сказать?»

— Новая жизнь!

— Та-ак, — неопределенно протянул офицер и задумался.

Только теперь Полинка заметила, какой он красивый. Особенно ей понравился лоб, высокий, гладкий. Но и глаза были хорошие и нос тоже.

— Значит, «Новая жизнь»?

— Новая, — улыбнулась Полинка и придержала рукой коротенькую юбку от ветра. — Переселенцы мы.

— Это по тебе видно, — усмехнулся офицер. — Не живет ли у вас в деревне Степанида Максимовна Петрова?

— Живет! — ответила Полинка и внезапно догадалась: — А вы не сын ли ее?

— Сын.

— Ой! — вскрикнула она и тут же присела. Подул такой ветер, что юбчонка чуть не взлетела ей на плечи, она двумя руками прижала подол к коленям. А через минуту она уже неслась по дороге с такой быстротой, что, казалось, в воздухе мелькают не две пятки, а по меньшей мере сорок.

— Девушка! — крикнул офицер.

Полинка обернулась, махнула рукой.

— За мной идите! — И понеслась дальше.

Офицер окинул взглядом небо, реку, поля, высокий холм с одиноким деревом и облегченно вздохнул:

— Дома!

— Теть Степанида! — услыхал он еще издали Полинкин голос.

Степанида Максимовна была во дворе. Она не сразу разобралась, что ее зовут, а когда поняла, вышла — и тут увидала сына. Только одну секунду она растерянно и безмолвно смотрела на Кузьму, а потом, глухо простонав, протянула к нему руки и, не отрываясь взглядом от его лица, словно слепая, побежала навстречу, обхватила за шею, припала к груди и, всхлипывая, замерла.

А Полинка, ничего не замечая, продолжала отчаянно барабанить в окно.

— Теть Степанида! Теть Степанида!

Кузьма как-то неуклюже, будто разучился, обнял мать одной рукой и повел ее к дому.

— Теть Степанида!

— Ну, что кричишь-то, глупенькая, — счастливая, с лицом, мокрым от слез, произнесла Степанида, — тут я.

Полинка, словно волчок, перевернулась на месте, мигнула прямыми ресницами и понеслась домой.

Через несколько минут все в деревне знали, что к Степаниде Петровой вернулся сын, что он ходит в перчатках, как генерал, и что он красивее всех парней.

Поликарп Евстигнеевич повеселел: его постоянно грызла забота — дочки невесты, и хоть он часто кричал: «Не посмотрю, что любая из вас королева!» — все же дело с замужеством подвигалось туго. Был у Марии муж, не то ли он погиб, то ли пропал без вести, — ни слуху, ни духу о нем. Значит, и ее надо пристраивать к замужней жизни. Насте двадцать четвертый год пошел, Груне двадцать два стукнуло в Международный женский день, Полинка и та уже была на выданье, а свадеб не предвиделось. Думал, на Карельском перешейке женихов, что рыбы в реке, а оказалось всего два парня. Поэтому он и обрадовался, узнав, что еще один появился.

А в это время Степанида Максимовна, держа чистое, с кружевными концами, полотенце на вытянутых руках, стояла возле сына и радостно смотрела на его крепкую спину, на то, как двигаются под гимнастеркой широкие лопатки. Вначале она даже как-то не обратила внимания, что он моется одной рукой, а когда увидела левую в перчатке, спросила, как маленького, когда он еще бегал в одной рубашонке:

— Болит, Кузынька, ручка-то?

Кузьма, фыркая, мыл шею.

— Зажила, — беря полотенце, ответил Кузьма.

— А мыть-то нельзя?

Кузьма улыбнулся.

— А мыть-то и нечего… это ведь протез, — и он постучал рукою в перчатке о край стола. Раздался четкий деревянный звук.

— О-о!.. — простонала Степанида Максимовна.

И мгновенно в памяти у нее возник брат Василий.

Это было давно. Степанида Максимовна хорошо помнила этот день, когда ее мать причитала, как по покойнику, в голос, а отец, опустив между колен тяжелые кулаки, сумрачно смотрел в пол. В этот день вернулся из госпиталя ее брат. Махая пустым рукавом, он суетливо бегал по избе.

— Куда я теперь-то?.. Кому нужен? Кому? — спрашивал Василий.

Его никто не успокаивал, да и нечем было успокоить. Все — и отец, и мать, и Стеша — понимали: в деревне без руки делать нечего. Через неделю Василий ушел.

— Прощайте! — кричал он из телеги.

— Прости уж и ты нас, — виновато говорил отец.

Потом из города доходили разные слухи. Кто говорил, что Василия видали на толкучке, продававшего какие-то опорки, кто видел его у кабака, пьяного, кто на паперти «Святого крестителя», — все слухи были нехорошие, и каждый раз мать плакала, а отец виновато молчал. Потом Василий пропал, и никто ничего о нем не мог сказать.

Кузьма повесил полотенце на деревянный гвоздь, вбитый в паз между бревнами, подошел к маленькому шкафику, на котором стояло тусклое, словно заплаканное, зеркало, и стал расчесывать густые волнистые волосы. В верхнем полукружье зеркала он увидел мать, — она плакала.

Но прошло немного, и Степанида Максимовна забегала по избе, занялась самоваром, наколола лучину, налила ковшом воду, достала из-под кровати сапог и начала раздувать голенищем в трубе огонь. Ей было больно, до слёз жалко сына, но она себя сдерживала и старалась казаться веселой.

10

Кузьма вышел во двор. Шумел ветер, осыпая последние листья с рябины. На дощатой ограде сидели, нахохлившись, скучные воробьи. За оградой густо торчали голые прутья малины. Поверх их, то исчезая, то появляясь, мелькала голова в пилотке с каштановыми усами. Резко раздавался металлический звук садовых ножниц, обрезавших сухие ветки ягодника.

— Я тебя вижу насквозь! — пронзительно закричал кто-то на улице.

Кузьма обернулся. Из домика напротив вышел маленький человек в длинном, до пят, зимнем пальто и меховой шапке с поднятыми ушами. Не разбирая, где лужи, где грязь, он зашлепал по дороге, а вслед за ним выскочила на крыльцо взъерошенная женщина с пучком закрученных волос на затылке.

— Ты лучше молчи, тонкогорлый! — закричала она. — Ишь, какой нашелся указчик.

За ее спиной появился высокий мужик. Он отставил ногу и добавил:

— Ты того, смотри… прыщ!

В это время к Кузьме подошел парень в пилотке. Быстро оглядев три длинных ряда разноцветных колодок на груди Кузьмы и перчатку на левой руке, спросил:

— В гости или насовсем?

— Насовсем, — ответил Кузьма.

Через минуту они уже сидели на крыльце, курили, и каждому из них казалось, что они где-то встречались, где-то даже разговаривали друг с другом. Они перебрали все места боев, вспомнили генералов, и, хотя выяснилось, что воевали на разных направлениях, это нисколько не отразилось на внезапно возникшей симпатии одного к другому.

— Что у вас здесь хорошего? — спросил Кузьма. — Кто председатель?

— Главы колхоза еще нет. До выборов правления предложено ознакамливаться и заниматься приведением в порядок своего индивидуального хозяйства.

— Ты коммунист?

— Комсомолец, — негромко ответил Субботкин и с досадой подумал про усы: «Сбрить их, что ли?»

— Коммунисты в колхозе есть?

— Нету.

— Кто секретарь, ты?

— Нет. Никандр Филиппов. Фронтовик, сапер, — невольно подтягиваясь, ответил Николай. — Сестры Хромовы, трое, особенно Груня, замечательная девушка.

— Нравится? — усмехнулся Кузьма.

Николай вспыхнул.

— Я в том смысле, что она член комитета.

— Ну, а чем занимаются комсомольцы, тоже освоением своего индивидуального хозяйства?

Николай, услыхав в голосе Кузьмы усмешку, насторожился.

— Дело в том, что ведь мы здесь недавно, всего с неделю.

— Ну и что ж, что с неделю. Я вот слыхал, коров направляют к вам. Помещение подготовлено? Нет? Ну вот, видишь. А чье же дело, как не комсомольцев, взять сейчас хозяйство в свои руки, пока правление выберут. Подходя к деревне, я видел у дороги борону. Почему бы не собрать комсомольцам инвентарь? Не порядок это! А еще фронтовики. Сейчас надо, знаешь, как работать? Ты не смотри, что война кончилась, что мы победили. Атомной бомбой американцы уже хвастают? Неспроста хвастают. А вы занялись своим индивидуальным хозяйством, когда каждый день для нас дорог. Так, что ли?

— Действительно, осечку допустили, — виновато произнес Николай.

На крыльцо вышла Степанида Максимовна, посветлевшая, радостная.

— Кузынька, иди чай пить. Идите и вы, Николай.

— Пошли, — Кузьма кивнул Субботкину, — выпьем по случаю знакомства.

— Я не пью спиртного, — торопливо отозвался Николай.

— Что ж так, сердце, что ли, не позволяет?

— Зарок себе дал. Однажды на фронте изрядно выпил и чуть не стал жертвой немецкого варвара. С тех пор не пью.

Кузьма засмеялся.

— Ну, это было на фронте… пошли! — и, зная, что Субботкин пойдет, прошел в сени.

На столе, прочно опираясь на четыре изогнутых ноги, сердито гудел блестящий медный самовар. Кузьма вынул из чемодана бутылку водки и толстый кусок колбасы в промасленной бумаге. Чокнулись, выпили, стали закусывать.

— Никогда нельзя давать зарок водки не пить, — лукаво улыбнулся Кузьма. — Кто от водки отказывается, тот жизнь не любит. Так ведь, мама?

Степанида Максимовна, подперев кулаками лицо, растроганно смотрела на сына. Водка быстро ударила ей в голову, и она опять заплакала.

— Конечно, если немного, — поддержал разговор Николай.

— А я разве сказал, что надо напиваться?

Кузьма все больше нравился Субботкину.

— Хочется мне узнать, кем вы работали в колхозе?

— Бригадиром, а что?

Николай не ответил. Кузьма схлебывал горячий чай с большого, как тарелка, блюдца. Между глотками он расспрашивал Субботкина о людях.

— Есть такой человек — Степан Парамонович Щекотов, — Субботкин разломил пальцами кусок сахара. — Если можно так выразиться…

— Выражаться не надо, — засмеялся Кузьма. Ему было очень хорошо. Наконец-то он дома. Сидит рядом с матерью, пьет чай из самовара и разговаривает с этим славным парнем.

— Я не с той мыслью. Я хочу сказать, что он коренной землероб, и народ расположен, чтобы он стал председателем. Это общее мнение комсомольского собрания. Что касается его жены, Елизаветы Ивановны, то это характер, который любит, чтоб муж у нее был под каблуком.

— А что, плохо, когда под каблуком? — сощурившись, спросил Кузьма.

— Конечно, это вызывает некоторое недоумение в намечаемой кандидатуре.

— Ой, и все-то ты, Николай, не дело говоришь, — вмешалась Степанида Максимовна. — Елизавета — баба хозяйственная. А что если и крикнет на мужа маленько, так эка штука. Без этого в семейной жизни нельзя.

Субботкин только хотел было загнуть палец и назвать Алексея Егорова, как в окне показалось круглое Полинкино лицо, сжатое ладонями, с приплюснутым носом.

— Чего тебе? — спросила Степанида Максимовна.

Полинка влетела в избу и, не спуская любопытных глаз с Кузьмы, сообщила о том, что в колхоз прибыли коровы, черные с белыми пятнами, крупнущие, с большими рогами, что она сбилась с ног, отыскивая Николая, и что его ждут за околицей, потому что коров некуда ставить.

11

Они вышли вчетвером. В глаза им блеснуло холодными лучами на мгновение появившееся солнце, но тут же его закрыли мглистые тучи, из-за бугра вылетел ветер и, запутавшись в Полинкиных волосах, затих. Полянке непременно хотелось все выведать о Кузьме. И как это она раньше не догадалась расспросить тетю Степаниду?

— Теть Степанида, а теть Степанида, — шопотом спрашивала она, прижимаясь к ее руке, — кем был твой сын в армии? Я говорю, он, пожалуй, не меньше полковника был. Сколько одних орденов-то, в в перчатках ходит…

Степанида засияла от удовольствия. Не каждой матери приходится слышать такое. А Кузьма, действительно, шел, как полковник, голову он держал высоко, и хоть был одного роста с Николаем, но казался много выше.

— Капитан он, гвардейский, — внушительно ответила Степанида Максимовна.

— Ка-пи-тан? — протянула Полинка таким голосом, как будто капитан стоит неизмеримо выше полковника. — Теть Степанида, а что, все капитаны ходят в перчатках?

Степанида внимательно взглянула на нее: «Уж не смеется ли девка?» Они подходили к околице. С оголенных кленов слетали на землю последние красные листья.

— А то, девонька, что у него левой руки нет, потому и носит перчатки.

Полинка ахнула и плотнее прижалась к Степаниде Максимовне.

— Вот жалко-то, теть Степанида… — На глазах у Полинки навернулись слезы.

Степанида потемнела: «Вот так и все девчата будут жалеть и опускать голову, когда узнают, что у Кузьмы нет руки. Ой, Кузынька, сынушка ты мой милый…»

Опять налетел ветер, прошумел в деревьях, сбросил под ноги пригоршню листьев.

У жердяной ограды тоскливо мычали коровы. Долгий путь им пришлось пройти, прежде чем они попали сюда. Они были худы, их плоские ребра торчали, как обручи на бочках. Особенно отощал племенной бык. Шерсть у него местами вылезла, кожа была в струпьях, кровавых расчесах.

Колхозники хмуро смотрели на стадо, изредка перекидываясь словами. Степан Парамонович озадаченно чесал пальцем переносицу, Груня заглядывала коровам под брюхо, тискала вымя. Пелагея Семеновна кричала на нее:

— Чего грязнишь себя, не видишь, какая парша на них!

— Не парша, а самая обыкновенная чесотка, — спокойно ответила Груня.

Павел Клинов глубокомысленно смотрел на быка.

— Если по науке, то у него либо парша, либо лишай, а может, экзема. Такая болезнь тоже бывает. Вообще же насмешка! Мне брезготно от них и молоко-то пить.

Ты мне дверь верни, а не про молоко думай! — неожиданно закричал Хромов. Он никак не мог успокоиться от недавней перебранки. Павел Клинов ночью снял у него с деревянного сарайчика дверь. Утром Хромов отправился к нему за дверью, но Клинов твердил одно: «Мы все на одинаковых правах ехали сюда, я не хуже других, чтоб без дверей жить». А тут еще вмешалась Марфа. Подперев руки в бока, она обозвала Поликарпа Евстигнеевича «тонкогорлым» и выставила его за порог, а Павел крикнул ему вслед: «Прыщ!» Такой обиды Поликарп Евстигнеевич не мог снести и теперь, заслышав голос Клинова, затрясся от злости.

Кузьма внимательно прислушивался к разговорам, присматривался к людям. Не все брезгливо отнеслись к коровам.

— Ничего, бабоньки, выходим, — говорила чернявенькая колхозница, жена Алексея Егорова, скармливая с ладони кусок хлеба большой, понуро стоявшей корове.

Елизавета Щекотова напропалую ругала пастухов, пригнавших стадо. Субботкин прытко сновал среди коров.

— Голландки! — крикнул он. — Ведерницы! — Николай радовался. Он любил животных и, когда был в армии, часто делился пайковым хлебом со своей лошадью. Он даже умудрился пройти до Румынии с громадной лохматой дворнягой.

У себя в колхозе до того, как уйти на войну, он был заведующим молочно-товарной фермой, о нем два раза писали в областной газете, хотя ему тогда было всего лишь девятнадцать лет.

— Одров прислали, — заметил Клинов.

— Ну, что ж, товарищи, давайте решать, как быть с коровами, — обратился ко всем Щекотов.

Николай Субботкин одернул гимнастерку.

— Что ж решать? Решать нечего. Состояние поголовья болезненное, необходим заботливый уход. Предлагаю распределить коров по дворам и вменить каждому домохозяину в обязанность…

Ему не дали кончить. Закричала Марфа:

— Ишь, какой прыткий нашелся. Больно-то нужны нам коровы с паршой, чтоб и наши закоростели!

— Да, это не подходяще, — поддержала ее и Пелагея Семеновна.

Субботкин поднял руку:

— Кто хочет высказаться, по порядку?

— Чего высказываться, — замахала руками Марфа, — балабонить попусту. Я на свой двор, умру, а не пущу.

— Еще какие предложения будут? — закричал Николай. — Спрашиваю, какие еще предложения будут? Может, нам коров обратно отправить, может, нам вообще без них жить?

Степан Парамонович покашлял в бороду.

— Конечно, горячиться не следует. Но все же не годится и коров, вот этих, ставить с нашими. Всех перезаразят. Надо искать другой выход.

— Оставить в ограде, благо не зима, — предложил Клинов, — пускай стоят, а там — сначала бревнышко, потом стена, а там, глядишь, и скотный двор отстроим.

— Знатное предложение, — усмехнулась Мария, — оставить скот под открытым небом. Ай да хозяин!

— Я понимаю так, что дождь не может вредить парше, он как заместо мытья, — невозмутимо ответил Клинов.

Колхозники засмеялись. Всех пронзительнее смеялся Поликарп Евстигнеевич. Уж больно глупо сказал Пашка Клинов.

Вечерело. Солнце садилось за острую вершину горы. Коровы мычали, тоскуя по темному хлеву с мягкой подстилкой, по хорошей охапке душистого сена.

— Ну, что ж, долго будем решать? — спросил Субботкин. — Иван Владимирович, может, ты что скажешь?

Сидоров встрепенулся. Это был колхозный кузнец, тощий, с длинным и плоским, как гладильная доска, лицом. Он высморкался и горячо заговорил:

— Я скажу, как зубилом отрублю! С одной стороны, правда на стороне Николая, с другой стороны, правда на стороне Клинова. Получается так, что надо поставить в свои сараи, но тогда они перезаразят наших коров, если же опять оставить на воле, то опять же не годится. Вот как хошь, так и решай!

— Силён! — покрутил головой Николай. — В общем, товарищ Петров, может, вы что посоветуете?

Все посмотрели на Кузьму. Лапушкина что-то спросила у Насти, та кивнула на Степаниду Максимовну.

Кузьма поправил на плечах шинель, встретился взглядом с Марией и только хотел было ответить, как откуда-то прибежал Никандр. К его сапогам прилипли белые опилки, рубаха на спине потемнела, чуб приклеился ко лбу. Узнав в чем дело, он без лишнего разговора отогнал от стада двух коров и крикнул:

— Каждый комсомолец забирает по две коровы, в порядке комсомольского поручения!

Полинка бросилась к стаду.

— Подождите, товарищи, — вышел вперед Кузьма. — У меня есть другое предложение. Надо личных коров поставить по две в сарай, тогда для колхозных освободится половина хлевов.

— Это другой коленкор! — крикнул Клинов. — Я завсегда готов пустить к себе во двор соседскую корову.

— Это почему же тебе соседскую, а если двух общественных?

— Каждый комсомолец забирает по две коровы, в порядке комсомольского поручения!

Поднялся шум. Николай не вытерпел:

— Товарищи колхозники! Вы забыли, что у нас проходит момент ознакомления друг с другом. Отмечаю как факт, — стыдитесь! Комсомольцы, выводите своих коров к соседям, освобождайте место для общественных!

Костя Клинов, ежась, подошел к отцу. Он был твердо уверен, что ему не разрешат увести Буренку со двора. Но сверх ожиданий Павел Клинов легко согласился. Отставив ногу вперед, он громогласно заявил:

— Могу! И при чем здесь комсомольцы? Это ясно каждому, который честный колхозник.

12

В этот же день вечером Кузьма сидел в избе Степана Парамоновича.

Степан Парамонович был сильно озабочен. Совсем не так представлял он себе жизнь на Карельском перешейке. Конечно, он и тогда еще, у себя дома, не очень-то верил, что на новом месте все есть. А оказалось, кроме земли да домов, ничего и нет. Ведь нельзя же всерьез принимать за хозяйство трех лошадей, которых списали из армии за непригодностью — недаром и в накладной написано: «выбракованы», — да еще коров больных, истощенных. На таком хозяйстве далеко не уедешь. Хотелось посоветоваться с серьезным человеком, а как раз таким и показался ему Кузьма. К тому же Степан Парамонович почему-то был уверен, что этот офицер не останется в колхозе. Возможно, начнет заворачивать немалыми делами в райцентре. Опять же выгода — знакомство, в случае чего всегда подможет.

А у Кузьмы были свои думы. Ему хотелось поближе узнать человека, которого колхозники прочат в председатели. Поэтому он больше молчал, внимательно вслушиваясь в слова Степана Парамоновича.

Елизавета водрузила на стол никелированный, похожий на блестящую елочную игрушку, веселый самовар, сунула на конфорку заварной чайник, разбросала по скатерти блюдца и чашки. Она была не в духе. Она и сама не знала почему, но этот серьезный парень, с таким прищуром смотрящий на мужа, вызывал у нее опасения.

Степан Парамонович, склонив набок крупную, начинающую лысеть голову, вел серьезный разговор:

— Я хочу, чтобы жизнь у нас здесь быстро наладилась. Но прямо заявляю: с чего начать? Вот хоть, скажем, коровы. Павел Клинов их назвал одрами. Конечно, у кого сердце не болит, оно смешно. А ведь и на самом деле одры. И так, за что ни возьмись, все надо начинать сначала. — Он посучил тремя пальцами конец бороды, ожидая, что ответит Кузьма. Но Кузьма молчал.

На стене, наклонясь вперед, горела лампа. В фитиле время от времени что-то вспыхивало, потрескивало, и тогда из стекла вылетало черное облачко и на мгновение все меркло.

— А ведь жить хочется хорошо, — вздохнул Степан Парамонович, пододвигая к себе чашку. — Хочется, чтоб люди жили богато, чтоб на столе завсегда был чугун с жирными щами, жаровня с картофелем и бараниной, чтоб каждый был хорошо одет. Ведь редкая девка имеет шерстяное платье, не говоря уж о шелковом. А когда и принарядиться, как не в молодости?.. Да и мы, хоть и в годах, а что это за обужа, одёжа? — Он поднял на ладонь блюдце и пытливо, исподлобья взглянул на Кузьму. И опять Кузьма промолчал. Он смотрел открыто на Степана Парамоновича, но чувствовалось, что пока еще не собирается поверить, а ждет, что еще скажет Щекотов.

Елизавета молча наблюдала за обоими. Ой, как ей хотелось вмешаться в разговор. У нее тоже были свои мысли насчет этого перешейка. Смешное дело — обряжать чужую корову. А ну случись что, так ведь ей Марфа Клинова житья не даст. А разве за этим сюда ехали? Она сдерживалась, чувствуя, что Степан гнет какую-то свою линию, и настороженно прислушивалась к разговору. В соседней комнате заплакал ребенок. Елизавета пошла баюкать сына, но ребенок не успокаивался и плакал все надрывнее, громче.

— Жалко ребятишек, которые в войну родились… нервные, — вздохнул Степан Парамонович и неожиданно разоткровенничался. — Сын у нас, Григорий, погиб под Орлом. В танке сгорел. — Он помолчал. — Очень всех нас война перевернула. Я вот хоть пробыл и недолго, всего полтора месяца, но нагляделся, как люди умирают. Это ведь только в похоронных одинаково смерть описывается. А на самом деле как? Вы-то, поди, тоже нагляделись… Уму непостижимо. Хоть и вас возьми. Молодой еще, а уже инвалид, а это тяжело для сердца-то. Вот и хочется спокойствия и довольства жизнью. По газетам судя, война теперь не скоро будет, о мире на двадцать лет говорят, а там, может, и еще дальше отодвинется…

— А если не отодвинется? — Кузьма в упор посмотрел на Степана Парамоновича.

— Ну, что ж, хоть двадцать лет не будет ее, и то ладно. Ведь я к тому, что вот и в газетах пишут: ассамблея… Ну, а жить-то ведь хочется по-человечески?

«По-человечески? — подумал Кузьма. — А разве только в жирных щах да в шерстяных платьях эта человеческая жизнь? Нет, об этом на фронте не думали. Почему же теперь появляются такие маленькие желаньица, почему они у некоторых становятся главными, вот хотя бы в жизни этого бородача?»

— Мне сдается так, Степан Парамонович, — медленно сказал Кузьма, — все, что вы тут говорили о трудностях, — правильно. Много трудностей. А знаете, что надо сделать, чтобы эти трудности преодолеть? — Кузьма помедлил и твердо закончил: — Есть один путь — в первый же год сделать колхоз передовым!

Степан Парамонович невесело усмехнулся и посучил тремя пальцами конец бороды.

— Я думал, вы мне что другое скажете, а этакие советы всего проще давать. Передовым колхоз сделать! Из чего его сделаешь-то? Я думаю, чтобы хоть мало-мало встать на ноги, и то хорошо.

— Если будете думать только, чтоб мало-мало поставить на ноги, и этого не сделаете.

— Не знаю, на трех клячах далеко не ускачешь.

— Помогут нам, государство обязательно поможет, — сказал Кузьма.

Они посидели еще немного. Потом Кузьма поднялся. Щекотов проводил его до дверей.

— Захаживайте к нам, — сказал он на прощанье.

Высоко в небе свободно плыла бледная луна. От ее света крыши домов, и деревья, и дорога были белые, а черные тени лежали, как пролитый деготь. Далеко играла гармонь.

«Нет, Степан Парамонович, — думал Кузьма, шагая по дороге. — Щи жирные, баранина в жаровне, а сам не знаешь, с чего начинать, и заранее не веришь в свой колхоз. Тут что-то не так…»

С полей доносило прохладный запах отмирающей травы. Налетел ветер. Деревья закачались, и тени, как резиновые, то удлиняясь, то сокращаясь, заметались по дороге.

Кузьма прислушался. Где-то была вечеринка. Весь этот день он провел на ногах, прошел тридцать километров от райцентра, но усталости не чувствовал. «Сходить, что ли, познакомиться с молодежью? К тому же заодно уж поговорить с Никандром?»

Все три окна в доме Никандра были открыты настежь. От забора на землю ложились косые темные полоски с белыми частыми просветами. Веселая кадриль была в разгаре. Слышалось дробное пристукивание каблуков, переборы гармони. И вдруг стало тихо. Кузьма услышал за спиной легкие быстрые шаги. Он обернулся и увидел Марию.

Поравнявшись с Кузьмой, она взглянула на него, улыбнулась запросто, как знакомому, и, перейдя дорогу, скрылась в густой тени высокой ели. Потом снова появилась на лунной площадке.

И опять грянула гармонь.

13

Никандр сидел, подобрав левую ногу под лавку, а правую выставив, словно напоказ, — он отбивал ею такт музыки. Николай Субботкин крутил Полинку, встряхивал головой, закрывал глаза и пускал лихую дробь ногами так, что у него тряслись щеки. Лицо у Полинки было такое, как будто ее постигло ужасное несчастье. Конечно, никакого несчастья с ней не случилось, просто она считала, что такое выражение лица больше всего подходит к танцам.

Настя отчаянно вертела Груню. Вот уж кому, действительно, доставалось, так это Груне. Она задыхалась, ей было жарко, стены и окна мелькали перед ее глазами, как будто она кружилась на карусели.

Когда вошел Кузьма, Никандр, круто изогнув шею, выговаривал на гармони «молдаванеску». Половицы стонали, лампа на столе прыгала.

— Вот это веселье! — сказал Кузьма, подходя к Дуняше. — А вы почему не танцуете?

Дуняша вспыхнула. За последние два года она не помнила, чтобы с ней заговаривал парень. На посиделках ее старались не замечать, она привыкла к тому, что ее не приглашали на танцы, не провожали до дому, не стояли у ее калитки, не поджидали в лунную ночь у высокой березы. Она была некрасива и часто, придя с гулянья домой, плакала по ночам. До войны был у нее ухажёр, громадный, как дуб, молчаливый тракторист. Он бы, наверное, женился на ней, но его убили под Сталинградом. Она любила рассказывать про него девчатам, и подруги снисходительно верили ей. Взглянув на Кузьму, Дуняша негромко ответила:

— А с кем танцовать?

— А со мной?

— Давайте, — растерянно произнесла она, и они вошли в круг.

Никандр играл самозабвенно. В трудных переборах он вытягивал шею, жмурился, сгибался, как будто его корежило. Девчата чихали от пыли. Дуняша танцовала, опустив голову, чувствуя, что она танцует неуклюже, не так, как другие, и от этого боялась посмотреть в глаза Кузьме. А он, ничего не замечая, все быстрей кружил ее, вел за руку, притоптывал ногами, встряхивая головой.

Никандр сжал гармонь. Все, тяжело дыша, стали расходиться по лавкам. Кузьма проводил за руку Дуняшу.

— Благодарю вас, — улыбнулся он.

— Ой, что вы… — прошептала она и, сев на лавку, потеснилась, думая, что Кузьма сядет рядом, но он отошел к Никандру и стал о чем-то с ним говорить.

— Про тебя разговор, — смеясь, кивнула Полинка на Кузьму и Никандра.

Дуняша взглянула на нее.

— Подожди, я сейчас все узнаю. — Полинка прошла к дверям будто бы попить воды и, склонив голову, прислушалась к голосу Кузьмы.

— Значит, договорились? — сказал он.

— Порядок! — ответил Никандр.

— Только молчок.

Полинка чуть не захлебнулась. «Вот счастливая Дуняшка, тятя верно говорил, что она до женихов лютая».

14

Степанида не спала. Ждала сына.

— И где уж это ты загулял? — ласково, как маленького, спросила она, когда он вернулся. — Не иначе, у Никандра был?

— Был. Плясал.

— То-то я и думаю, наверно, у Никандра веселится. У него что ни вечер, то посиделки. Поди-ка, и девки Хромовы были?

— Были, — проходя к столу, ответил Кузьма.

— А Марии-то, поди-ка, не было?

— Не было.

— Она никуда ведь не ходит. Матка-то ейная сказывала, очень уж она скучает о своем Петре.

Ночью ветер разыгрался сильнее. Ветки боярышника жестко хлестали по стеклам. Степанида Максимовна вглядывалась с постели на залитое синим светом лицо сына и тревожно думала: «Кузынька без руки». И теперь, когда никто не мешал, она плакала, вспоминала, как Кузьма мальчишкой любил лазать по деревьям за грачиными гнездами.

Не спал в эту ночь и Степан Парамонович, думы у него были тяжелые, хмурые. «Передовой колхоз! Сказать-то легко, да с чего ему быть передовым-то. Посоветовал, называется. Колхозное дело сложное, тут надо все приготовить вовремя, посеять там или снять; смотришь, пока одно делал, другое упустил, а за это не гладят. Тут на новом месте особенно надо быть осторожным».

Степан Парамонович лежал с открытыми глазами, но не видал ни окна, ни качающейся на ветру сосны. Тоскливый вой ветра навевал на него беспокойство, и все, что было за окном, казалось глухим, диким. И где-то уже копошилась мысль: «А может, и не браться за хозяйство, пусть кто другой занимается — спокойнее будет».

Не спала в эту ночь и Дуняша. Крепко зажмурив глаза, она настойчиво пыталась вызвать в своём воображений облик Кузьмы.

— Уж как бы я любила тебя… — шептала Дуняша, стискивая подушку. — Уж так бы любила, как птичку какую.

Всю ночь не спала Дуняша и только на рассвете забылась коротким сном.

Когда она проснулась, мать топила печь, а отец ходил с клещами и вытаскивал из стен лишние гвозди.

— Если этак ветрище будет свирепствовать, того гляди, и весь дом начисто снесет, — ворчал он.

— А чего, тять? — потягиваясь под одеялом, спросила Дуняша.

— А того, что угол крыши оторвало.

Утро было серое, холодное, мухи липли на теплую стену печки, стекла отсырели; как будто и неуютно было в это утро, но Дуняше все казалось праздничным, веселым. Ей не терпелось поскорее выскочить на улицу и, словно невзначай, пройти мимо дома Петровых и хоть одним глазом посмотреть на Кузьму. Она быстро оделась, заплела толстую косу и вышла на улицу. На земле лежали морщинистые лужи, взъерошенные куры перебегали через дорогу. У школы Дуняша повстречалась с Павлом Клиновым.

— Батька дома?

— Дома.

— А ты куда?

— А вам чего? — она попыталась обойти Павла.

— Мне-то, — он приблизился к ней и ущипнул за руку. — Эка, крепкая, как орех!

— А ну вас! — ударила его по руке Дуняша. — Вот скажу Марфе…

— Ну-ну, ты того… шучу! — и, по привычке раздув ноздри, важно пошел дальше.

Дуняша медленно приближалась к дому Петровых.

«А ну, если он выйдет? Ой, да я сгорю…» Она уже поравнялась с окнами, оставалось только посмотреть, но это как раз и было самое трудное, — никак не хватало смелости поднять голову, и она прошла мимо. «Куда же это я иду? А ну, если спросят: куда ж это я иду?» Впереди уже виднелся дом Хромовых, надо бы повернуть, но Дуняшу заметила Полинка, и теперь неудобно было поворачивать обратно.

Полинка развешивала белье, ей мешал ветер, он вырывал из ее рук простыни, рубашки, с размаху хлестал ими по лицу.

Чего ты гуляешь? — крикнула она со двора.

Вот это как раз и было то, на что не могла ответить Дуняша. Полинка ждала, что скажет Дуняша, но ветер сорвал с веревки мокрую простыню и накрыл ей голову. Дуняша торопливо пошла обратно. «Вот посмотрю, и все. Чего мне бояться? — подбадривала она себя. — Ничего тут такого нет. Посмотрю, и все». Наконец она решилась взглянуть на окна, но ничего не увидала. Окна были темные.

Начал накрапывать дождь, все стало серым, блеклым, мимо Дуняши пробежал, хлеща землю свистящим прутом, старший сын Лапушкиной, Витька.

— Чего стоишь? — крикнул он.

«И верно, чего я стою?» — подумала Дуняша и решительно направилась в дом Кузьмы. Оскребла подошвы сапог о приступку, дрожащей рукой нащупала в слепых сенях дверь и, открыв, сразу же сказала:

— Степанида Максимовна, дайте спички, у нас дома все вышли, — а сама жадно окинула взглядом кухню, увидала Степаниду, сидевшую за столом с иголкой в руке, заглянула в горницу.

Степанида сняла с печки коробок спичек.

— Если б знать, наказала б Кузыньке купить…

— Он ушел? — порывисто спросила Дуняша и почувствовала, как у нее опустело в груди.

— Чуть свет еще. В район, — внимательно вглядываясь в растерянное лицо девушки, ответила Степанида Максимовна. — А чего тебе он?

— Мне… ничего, — тихо сказала Дуняша и так сжала коробок, что он захрустел.

15

Кузьма пропадал два дня. Вернулся он поздно вечером, шумный, радостный и голодный. Степанида Максимовна не успевала подливать ему в миску густой картофельный суп.

— Хотели в райкоме на работе оставить, — отказался, — раздирая тугое мясо, говорил Кузьма.

— А что, может, и неплохо бы там было?

— Конечно, неплохо, работа чистая, да вот не хочу! У меня сейчас другие планы.

На другое утро Полинка видела Кузьму, шагавшего рядом с Никандром. В руках они несли длинные тонкие палки с воткнутой в концы проволокой.

«Рыбу пошли колоть», — решила она и крикнула отцу, искавшему в старом перегное червей. — Тятя! Гляди-ко, ребята пошли щук колоть.

Поликарп Евстигнеевич протрусил к изгороди и, вытянув шею, посмотрел на улицу. Немного спустя до Полинки донесся тонкий икающий смех.

— Уж, право, не знаю, что и сказать, — смеялся Хромов. — Экие чудаки, да разве иглой щуку уколешь? Смех, просто смех.

Вернулись они под вечер, пустые, без палок. Полинка выскочила на дорогу и, прикрывая кулаком рот, давясь от смеха, спросила:

— Много щук накололи?

Кузьма переглянулся с Никандром, подмигнул ему и захохотал:

— А тебе что, мало батькиных щук?

— А вы ничего и не поймали?

— А мы и не ловили. Мы ягоды собирали, — ответил Никандр, и, опять переглянувшись, они засмеялись.

В этот вечер в доме Никандра гармонь не играла. Зря приходила Дуняша, зря битый час толковала с Татьяной Петровной, — так и не дождалась она веселья, не повидала Кузьму.

16

Полинка заподозрила что-то неладное: вот уже третий день Кузьма с Никандром куда-то уходят и возвращаются поздно вечером. Она спросила Степаниду, но Степанида Максимовна и сама не знала, чем занимается сын. Завела разговор с матерью Никандра, но и та ничего не могла ей сказать. Тогда Полинка решила, что она сама все разузнает. На рассвете она выследила, как Никандр и Кузьма вышли из дому, дождалась, пока они свернули в сторону от леса, и пустилась за ними следом.

Утро было спокойное, ясное, высоко в небе кружил ястреб, по кустам, звонко чивикая, пролетали красногрудые снегири, из травы выпорхнула серая трясогузка и, ныряя в воздухе, упала к ручью.

Пройдя поля, пропитанные дождевой водой, Кузьма и Никандр стали подниматься на бугор.

«Куда это они? — недоумевала Полинка, и в ее беспокойной голове возникали самые причудливые догадки. — Они, наверно, клад ищут. Финны ушли и позарывали клады в землю. Ох, и хитрые ребята!»

Когда Кузьма с Никандром скрылись за бугром, Полинка, низко пригибаясь, побежала за ними. Мокрая, холодная трава хлестала ее по ногам, юбчонка смокла, а в сапогах хлюпала вода. Сразу же за бугром начался перелесок. Сколько здесь было листьев, сморщенных, шуршащих! Полинка брела по ним, как по воде. Следы Кузьмы и Никандра исчезли. Полинка остановилась. Было так тихо, будто она оглохла. «Где же ребята?» Полинка оглянулась и пошла напрямик через кусты. Она шла, шла, и вдруг перед ней появились остроугольные камни, они стояли в ряд, как застывшие солдаты. Полинке стало что-то не по себе, когда она увидела эти камни, и она зашагала быстрее, но за камнями путь ей пересек длинный и узкий ров, обнесенный колючей проволокой. На бруствере валялись раскрытые цинковые ящики, пустые позеленевшие гильзы снарядов и патронов, пробитые пулями каски. В стороне виднелись танки, один из них лежал на боку.

— Чего это здесь? — прошептала Полинка, осторожно заглядывая на дно траншеи, и вскрикнула, увидав торчащий из земли вверх подошвой валенок. «Куда же идти?» — подумала она и хотела уже крикнуть Никандра, но пересилила робость и направилась вдоль траншеи. На пути попадались круглые, заросшие болотной травой воронки, она их впервые видела и совсем не думала, что они образовались от взрыва бомб. В одном месте путь пересекла колючая проволока. Полинка, высоко подняв юбку, перелезла через нее. Теперь траншея была в стороне, идти стало легче. «Но где же они?» — подумала Полинка и осмотрелась.

Из травы с шумом выскочил мокрый заяц, он поднялся на задние лапы, полопотал длинными ушами, оторопело посмотрел на девушку и, смешно вскидывая зад, украшенный пушистым помпоном, понесся прочь.

Кузьму и Никандра Полинка увидела, когда уже отчаялась их найти. Они ходили по открытой, как ладошка, луговине, один от другого шагов на пятьдесят, и тыркали в землю свои палки с проволокой на конце.

«Так и есть — клад ищут!» — ахнула Полинка. — Эй, вы, чего ищете? — крикнула она и громко засмеялась. Никандр вскинул голову, будто кто его шилом уколол, несколько секунд ошарашенно смотрел на нее, как тот заяц, что выскочил из кустов, а потом оглашенно заорал:

— Стой!

— Не двигайся! — закричал и Кузьма.

Полинка пренебрежительно пожала плечами.

— А чего, я не к вам. Я сама по себе… гуляю, — и сорвала былинку.

— Стой, тебе говорят!

Но Полинка только усмехнулась и пошла по луговине. Все было ясно — парни нашли клад и не хотят ей показывать.

— Взорвешься, дурища! — замахал руками Никандр. — Мины здесь, дурища, мины!

Конечно, она слыхала о минах, много разговора было о них во время войны. В деревне рассказывали, что немцы бросают на дорогах красивые игрушки, а если возьмешься за них, то будто они взрываются. «Так что ж, парни ищут игрушки, что ли?» Полинка усмехнулась, но все же остановилась, — уж очень испуганное лицо было у Никандра.

— Стой и не двигайся! — скомандовал он. — Я приду к тебе.

Но пока он собирался, Кузьма уже шел. Он втыкал свою палку в землю и продвигался, как слепой, робко и медленно. Пройдя несколько шагов, нагнулся, вынул из земли серый пакет и осторожно отложил его в сторону, Полинка с любопытством посмотрела на пакет.

— Это что, игрушка, что ли? — крикнула она.

— Игрушка, чорт бы тебя побрал, игрушка, — сердито ответил Кузьма, не отрывая взгляда от земли. Наконец он подошел к ней, у него был потный лоб, как будто он таскал на себе бревна.

— Ступай след в след за мной, — строго сказал он и осторожно пошел обратно.

Ну и досталось Полинке, когда Кузьма вывел ее к Никандру. Оказывается, парни никакого клада не искали, они разминировали поле.

— А на что оно вам?

— Не твоего ума дело, — ответил Никандр.

Но Кузьма решил так: уж коли дело открыто, значит, надо объяснить. Он рассказал, что земли в колхозе немного и они надумали прибавить гектаров пятьдесят. Только сначала эту землю нужно было разминировать — здесь проходила передовая линия. Этим они и занимаются.

— Но ты смотри, никому не говори, — предупредил Никандр, — когда кончим, тогда сами скажем. Нечего нашим маткам попусту волноваться.

Только теперь Полинка поняла, какой опасности она подвергалась.

— Значит, меня могло на клочки?..

— И даже мельче, — сказал Никандр.

— Ну, иди домой, — хлопнул ее по плечу Кузьма, — да смотри, никому не проболтайся.

— Ох уж, тоже скажете, не проболтайся… честное комсомольское, никому не скажу.

Но как было трудно Полинке молчать, когда она пришла домой. Ее всю так и подмывало рассказать и о колючей проволоке, и о танках, и о валенке, торчащем из земли, а всего больше, конечно, про Кузьму и Никандра, вынимающих из земли мины. Но она молчала, а когда наступил вечер, выскочила на дорогу и, еще издали завидя Кузьму и Никандра, побежала к ним.

— Ты чего? — удивился Никандр, смотря на веселое Полинкино лицо.

— Я никому не сказала.

— Ну не сказала, и ладно, — равнодушно произнес Кузьма, — так и должно быть.

И они пошли дальше.

Полинка поглядела им вслед, ей было обидно.

— Никандр! — крикнула Полинка, догоняя его. — Подожди, Никандр! — она прикоснулась к его руке. — Возьмите меня завтра с собой, я тоже хочу их искать.

— Иди-ка спи, — ответил Кузьма и, словно маленькую, погладил ее по голове.

17

Степан Парамонович беседовал с людьми. Нет, он никому не говорил о своих желаниях, даже и разговора не заводил о том, кто будет председателем колхоза, люди должны сами понять, каков он есть человек, пусть оценят его заботу. А заботы у него много, недаром старая Хромова всплеснула руками, когда он стал высказывать, с чего надо в первую очередь начинать дело.

— Жалею, время идет задарма, а надо бы верному человеку нынче же направиться в район и добиваться тягла, инвентаря. Время упустишь, другие захватят, а тут как раз и останешься на коле. А они помогут, знали, что делали, когда переселяли.

— А как же, им да не знать. Самим товарищем Сталиным постановленье подписано! — согласилась Пелагея Семеновна.

— Не могу сказать, так ли, не так ли. Надо учесть момент. Как и в войну, следует полагаться больше на себя, чем на помощь, — взглянул поверх очков Поликарп Евстигнеевич, — но одно меня радует: что глубоко вас интересует, Степан Парамонович, будущее колхоза. И верно, может, уж пора бы и выборы проводить. Нужных людей знаем.

От Хромовых, удовлетворенный разговором, Степан Парамонович зашел к Павлу Клинову. Павел лежал на постели. Он нехотя поднялся, кивнул на скамейку, а сам остался сидеть на кровати. Степан Парамонович поблагодарил за честь и место и, пригладив бороду, предложил Клинову закурить. Тот не отказался. Начался неторопливый разговор. Степан Парамонович так же, как и у Хромовых, обстоятельно рассказал о всех трудностях и, пожав плечами, усмехнулся:

— Не завидую тому, кто будет избран в председатели. Как сдюжит, бог знает. Не хотелось бы и в ненадежные руки дело доверять. Понятно, нет?

Павел встал, посмотрел с высоты своего роста на Щекотова.

— С другой стороны, если будет надежный помощник, то кто знает, может, и все обойдется, — в раздумье продолжал Щёкотов.

— Вот бы тебе, Паша, помощником-то быть у Степана Парамоновича, — вмешалась Марфа, и глаза у нее вспыхнули радостью.

Павел помолчал. Никогда не следует торопиться с ответом. Он думал. Конечно, помощником быть легче, но зато председателем — больше воли. Сам себе голова. Когда еще переизберут…

— Почему это вы подумали, что я буду председателем? — спросил Степан Парамонович.

— Ой, да все уж говорят. Больше-то кому…

— Могу быть помощником, — твердо заявил Павел.

Степан Парамонович усмехнулся в бороду и, еще немного посидев, заторопился домой. Но домой он не пошел. Решил понаведать Алексея Егорова. Пусть и тот увидит Щекотова получше.

Алексей Егоров проклеивал газетой на зиму рамы. Васятка держал обеими руками длинные полоски, смазанные клеем.

— Не в час зашел, — еще у порога сказал Степан Парамонович, удивляясь, до чего же широк в плечах Алексей Севастьянович.

— А у нас всегда не в час работа, — приветливо ответила жена Алексея, — проходите…

Щекотов прошел в передний угол и, поглядывая на Егорова, не знал, как начать разговор так, чтобы он не понял, чего добивается он, Степан Парамонович. Но, к его удивлению, Алексей Севастьянович начал сам:

— Пора приступать к делам, — сказал он, внимательно взглянув на Щекотова. — Вам хозяйствовать, нам помогать. Меня тоска начинает грызть от безделья. А работы здесь невпроворот.

— Так почему ж мне хозяйствовать? Как народ. Может, и не изберут. А что касается работы, действительно много. У меня у самого душа изболелась.

— Со своей стороны мы два голоса дадим за вас, — сказал Алексей Севастьянович и ласково посмотрел на жену. Екатерина улыбнулась. Вот уже больше пятнадцати лет они живут вместе, и до сих пор у них нежная любовь друг к другу.

Степан Парамонович раскланялся и, пожелав доброй ночи, вышел.

18

День клонился к вечеру. Было так тихо, как будто все внезапно уснуло. Полинка сидела на приступке рядом с Василием Егоровым. Настя читала им вслух книгу.

И вдруг раздался глухой раскат грома. Полинка посмотрела на небо, оно было спокойное.

— Чего это такое? — растерянно сказала она, предчувствуя что-то недоброе в глухом громе. Она встала, широко открыв глаза:

— Ой, беда… что делать-то?

— Да чего ты? — пугаясь, дернула ее Настя.

— Ой, ребята разорвались! — крикнула Полинка и помчалась по дороге.

Гул взрыва всполошил не только ее. На крыльцо выскочил Павел Клинов и, увидев бегущих сестер Хромовых и Васятку Егорова, пустился за ними. Степанида Максимовна, посмотрев, как спешит Клинов, выбежала на дорогу. Тут она встретилась с матерью Никандра, и обе побежали к околице.

В кругу стоял бледный, трясущийся Поликарп Евстигнеевич, — он пас общественных коров.

— В чем дело? — спросил его Павел и раздул ноздри.

— Корову разорвало!

Женщины всполошились, закричали наперебой.

— Так, недорого возьмешь, и сам взорвешься, — возмущалась Елизавета.

— Эко проклятое место, и дернул нас чорт уехать из дому! — плевалась Марфа.

— Слов нет, неприятная вещь. Вообще же надо быть осторожнее. Понятно, нет? — шагая к месту взрыва, сказал Щекотов.

— Тут понимать нечего, а разговору о минах в Ярославской не было. Я не погляжу, что мне дали пять тысяч, я и на попятки пойду, — говорил Клинов.

— А ведь, поди-ка, мясо будут давать, — сказала Лапушкина. У нее на руках спал запеленутый в голубое слинялое одеяло ребенок.

— Господи! — удивленно воскликнула Степанида Максимовна. — Кто о чем, а она все о еде.

— А чего ж, не пропадать мясу-то, если оно разорвалось, — пошлепывая заплакавшего ребенка, ответила Лапушкина.

Николай Субботкин оказался на месте взрыва раньше всех, он стоял перед быком и махал длинной хворостиной.

— Ну, чего уставился? Иди, иди… — говорил он быку.

Бык косил темно-оливковым глазом и тоскливо мычал, чувствуя запах крови.

Колхозники осторожно приближались, говорили вполголоса, заглядывая на развороченную землю. Степан Парамонович первый сошел с дороги, за ним, обгоняя друг друга, двинулись остальные.

— Не ходите! — крикнул Николай. — Тут еще, наверное, мины есть.

Женщины шарахнулись назад.

— Ребята, смотрите, хвост! — весело закричал Витька Лапушкин.

Его голос был заглушен новым гулом разрыва. В полукилометре от дороги, за кустарником, в том самом месте, где работали Кузьма и Никандр, взметнулся к небу черный столб дыма. Он медленно рассеивался и оседал на землю. Полинка вся побелела.

— Ой, ребята разорвались! — закричала она. — Кузьма с Никандром разорвались!

— Что болтаешь! — бросилась к ней Степанида Максимовна.

— Ой, верно, теть Степанида! Ой, правду говорю. Мины вынимают они!

Неизвестно, как бы все повернулось дальше, но в эту минуту из кустов вышли Кузьма и Никандр.

Степанида Максимовна, завидя сына, бросилась к нему навстречу. А Татьяна Петровна, пошатываясь, стояла посреди дороги, и, чем ближе подходил Никандр, тем суровее становилось ее лицо:

— Вот как возьму прут, да как начну охаживать…

Никандр пощипал пробивающиеся усы и смущенно улыбнулся:

— Ладно, мама, люди кругом.

— Совсем от рук отбился.

Павел Клинов, прислушавшись к ее словам, вышел на дорогу и, отставив ногу, важно спросил Кузьму:

— По какому праву людей тревожишь? Шутки все!

Вместо Кузьмы ответил Никандр:

— Ничего себе шутки, если к нашей земле прибыло пятьдесят гектаров.

— Все равно. А пугать не имеете такого права, — он оглянулся, ища у людей поддержки.

Степан Парамонович сумрачно крутил тремя пальцами конец бороды. «Хитер парень-то, ишь, как обставил дело. А я еще с ним советоваться пустился. Эх, Степан, Степан…»

Костя Клинов восторженно глядел, полуоткрыв рот, на Кузьму и Никандра. Хоть сам он был сонливый парнишка, ему очень нравились герои, богатыри. А Кузьма с Никандром как раз такими героями и представлялись ему. Ведь подумать только, какой взрыв устроили!

Мария, весело улыбаясь, оживленно расспрашивала, идя рядом с Кузьмой. Он отвечал охотно, поглядывая на ее возбужденное лицо:

— Земля, там хорошая, бывшие пашни, только придется почистить от колючей проволоки, засыпать рвы.

Степанида Максимовна сияла от радости. Испуг так же быстро прошел, как и появился, ей нравилось видеть сына, окруженного колхозниками, внимательно слушающими рассказ о том, как он с Никандром разминировал поле.

— А ведь нам, бабоньки, и в голову не пришло, что еще есть земли, — сказала Екатерина Егорова.

— Неплохо это, неплохо, — подтвердил и сам Алексей Егоров, одобрительно поглядывая на Кузьму.

О происшествии с коровой уже никто не вспоминал, все говорили о том, что пора приступать к делу, что теперь «обзнакомились» и можно выбирать правление колхоза.

19

Далеко заполночь затянулось собрание. Павел Клинов уходил злой, как чорт. Его не выбрали. Никуда не выбрали! Никто даже не назвал его имени. Иван Сидоров должен был крикнуть с места: «Клинова!», когда Говорков спрашивал, какие будут кандидатуры, но Сидоров молчал, как будто у него язык к горлу присох. Павел дважды толкал его в бок локтем, но Иван только ежился.

Председателем выбрали Кузьму, членами правления Степана Парамоновича, Марию Хромову, Николая Субботкина и Алексея Егорова, а его, Павла Клинова, не выбрали. Если бы не злость да обида, так он, наверное, со стыда бы сгорел. Марфа до самого конца собрания все надеялась, что все же вспомнят о муже, но все словно сговорились, никто не вспомнил.

Уходя, Павел даже плюнул, а когда сбежал с крыльца, громко сказал Ивану Сидорову:

— Каков привет, таков и ответ! Теперь мое дело сторона.

И ушел, так шлепая ногами по лужам, что брызги полетели во все стороны.

Сидоров работал всю жизнь кузнецом и приехал на Карельский перешеек со своим инструментом, даже горн привез. Единственной своей слабостью он считал водку. Во хмелю он любил плакать, жаловаться, хотя его никто не обижал, а с похмелья давал зарок больше не пить, жал руку жене, хлопал по плечу Дуняшу.

— Ну ее к бесу, эту водку, только одни угрызенья от нее да в кармане дыра. Теперь — баста, бросил пить, и не тянет, и не буду. Сказал, как зубилом отрубил.

В такой день он чувствовал себя именинником, весело посматривал по сторонам, ловко ковал лошадей, чинил лемеха, вечером шел в баню, хорошо спал ночь, а на другое утро, проснувшись спозаранку, брился и мылся. Но к вечеру уже хмурился, без причины злился на жену, на дочь, а еще через день начинал жалеть себя, говорил, что жизнь у него не склепалась, что он «привержен к механизмам», что машины его любят, да вот беда — заела семья и кузница, потому он и остался до конца дней своих простым ковалем.

— Опять напьется, — сокрушенно вздыхала жена, маленькая, покорная женщина. И верно, не проходило недели, как Иван, к чему-нибудь придравшись, зло кричал: «Разве бросишь пить, когда все наперекор идет!» — и, хлопнув дверью, уходил в сельповскую столовую, где всегда была водка и бледно-сизый холодец.

С годами он стал пить чаще и в одну из тяжелых минут похмелья решил ехать на Карельский перешеек.

— Вот увидишь, — говорил он жене, — на новом месте ни пол-литры не выпью.

И верно, за те две недели, что прожили на новом месте, он ни разу, не напился. Ему бы и хотелось, да поблизости не было ни одного магазина, а до райцентра далеко. Павел Клинов наобещал в дым напоить Ивана, если он, выдвинет его в председатели, но Иван промолчал. Ну, какой Павел Клинов председатель! А Кузьма парень толковый, и уж без сравнения было ясно, что Клинов ему и в подметки не годится. Потому Иван Сидоров и промолчал, махнув рукой и на водку и на дармовую закуску. Он дождался, пока все вышли из школы, кроме избранного правления, и, вернувшись, отозвал Кузьму к окну.

Кузьма был взволнован, он и не думал, что так все повернется, у него и в голове не было, что его выберут председателем. Все дело оказалось в земле, — те пятьдесят гектаров, которые он разминировал с Никандром, решили все. В чем ещё будущий председатель колхоза мог проявить себя всего лучше, как не в том, чтобы в первый же день; подарить народу пятьдесят гектаров земли. Пятьдесят гектаров! Такому человеку можно доверить общественное хозяйство, а вместе с ним и свои судьбы.

— Я так вам скажу, товарищ председатель, — начал Сидоров, важно взглянув на Кузьму. — Первоочередной вопрос, какой на правлении следует обсудить, это о кузнице. Без нее колхозу не жить, как, скажем, горну без мехов, потому учитывайте. Мне же непременно нужен молотобоец.

— Хорошо, Иван Владимирович, этот вопрос мы; сейчас и обсудим. — Кузьма торопился к столу, его ждали, но Сидоров, видимо, не был расположен спешить, он прочно сел на подоконник, вынул кисет, стал закуривать.

— Я, например, думаю так. Кузницу можно поставить в том каменном сарае, который рядом с клиновским домом. В нем, это верно, окон нету, но я смотрю так, что это не беда…

— Хорошо, Иван Владимирович, мы решим, — порываясь уйти, ответил Кузьма.

—  Хорошо-то хорошо, но чтобы не затягивать, а то чуть что — на кузнеца и начинают валить: вот, дескать, не успел подготовить весь инвентарь к сроку. А кузнец тут вовсе и ни при чем. Опять же, — Сидоров придержал Кузьму за руку, — что касается молотобойца, так я и здесь маленько помараковал, есть у меня на примете парнишка Алексея Егорова, Васька. Мальчонка безо всякого образования, вот и пускай приучается к рукомеслу. С Алексеем я говорил, он в полном согласье.

— Это мы потом все сделаем. Сейчас у нас организационные вопросы, — нетерпеливо поглядывая на членов правления, сказал Кузьма.

На прощанье Иван Сидоров так сжал Кузьме руку, что у того полезли вверх брови, потом он поклонился членам правления и неторопливо пошел к выходу.

Берясь за дверную ручку, услыхал голос нового председателя:

— По-моему, много говорить нам не о чем. В колхозном строительстве мы уже не первый год работаем. Значит, дело за тем, чтобы не раскачиваться, а действовать…

«Ну, вот и хорошо, — выходя в сени, подумал Иван Сидоров, — на то тебя и выбрали, чтоб действовал».

Но он не сразу пошел домой, а остановился у крайнего окна и заглянул в него. Кузьма сидел верхом на скамейке и говорил что-то Степану Парамоновичу; Щекотов тремя пальцами сучил конец бороды; Николай Субботкин, вздернув правое плечо, писал; Мария, облокотясь на стол, опустив в ладони лицо, не отрываясь, глядела на Кузьму; Говорков курил; рядом с ним сидел, чему-то улыбаясь, Никандр.

«Вот и хорошо, — улыбнулся Сидоров. — Только чего ж это Никандр затесался туда? Наверно, как комсомол, что ли?» Он стоял, прислушиваясь к голосу Кузьмы. Накрапывал мелкий холодный дождь, изредка налетал ветер, и было слышно, как шурша осыпаются по черепичной крыше сорванные с деревьев листья.

До Сидорова доносился голос Кузьмы глуховато, тогда он потянул на себя створку окна, петли ржаво скрипнули. Как будто никто не заметил…

Теперь слышно стало хорошо.

— Основных задач у нас на сегодня четыре, — говорил Кузьма: — собрать плуги и бороны, построить скотный двор для общественного стада, вырубить на межах кустарник, очистить поля от камней. Организовать я думаю это таким образом… — Кузьма внезапно посмотрел в окно. Конечно, он ничего не увидал, потому что на улице была темень, но все же Иван Сидоров, осторожно приседая, отошел от окна.

Дождь пошел гуще. Стало так темно, что даже не видно было сапог. Идти до дому было не близко, но Иван Сидоров не замечал ни дождя, ни грязи, он был доволен, что ему удалось так обстоятельно потолковать с Кузьмой до начала заседания правления. Придя домой, он еще не скоро лег спать, сидел у темного окна, курил и думал о кузнице. Говоря по совести, он уже соскучился по работе.

20

Витька Лапушкин сурово оглядел своих сестер и брата. Они стояли перед ним в шеренге. Крайним с правого фланга был Сережа, курносый, круглоглазый мальчишка, крайней слева — Варвара, девяти лет от роду, в середине — шестилетняя Наташа, самая маленькая. Они, не мигая, глядели на старшего брата. У него через плечо висел деревянный меч. Витька был важен и строг. Шуточное ли дело, ему, не кому-нибудь, а именно ему, сам Кузьма Иванович, награжденный пятью орденами и девятью медалями, поручил собирать плуги и бороны.

— Слушай меня. Я приказываю! — сдвинув к переносью красные бугры вместо бровей, сказал Витька и уперся мечом в землю. — Если кто найдет плуг или борону, примечать место. Потом сюда приедут на лошадях, — он замолчал, вспоминая, что еще говорил председатель колхоза. — Потом… — но, так и не вспомнив больше ничего, важно закончил; — потом доложить мне! — И вдруг, вытаращив глаза, закричал: — Направо, кругом, за мной, пошли! — И, сунув меч между ногами, помчался по дороге. Он пролетел мимо домов, ведя свою команду, стремительно ворвался в огород, заросший бурьяном и длинной прибитой дождями травой, и начал рыскать. Он рубил сплеча репейник, сбивал серые шарики чертополоха, совал меч в гущу малиновых кустов; Сережа, вооружившись деревянной пикой, кидался в атаку на заросли крыжовника; Варвара, низко нагибаясь к земле, словно собирая грибы, заглядывала под каждый куст, и только одна маленькая Наташа стояла на месте и очарованно смотрела вверх. Осину словно кто украсил крохотными красными флажками, флажков уже оставалось немного, они держались еще на верхушке и трепетали, как будто в испуге. Вот один сорвался и, качаясь в воздухе, косо полетел на землю. Наташа побежала за ним, протягивая руку, наскочила на что-то, больно ударила колено и хотела уже заплакать, но увидала опрокинутый лемехом вверх большой ржавый плуг. Несколько секунд она оторопело смотрела на него, потом подпрыгнула и закричала тоненько и встревоженно:

— Нашла, нашла, нашла!

Все бросились к ней. Да, это был самый настоящий пароконный плуг, так его и определил Витька. Он шумно вдохнул в себя воздух, недовольно сморщил нос и сердито сказал;

— Чего кричишь? Нашла, и все, а то орет и орет… Ставь тычку! — И ни с того ни с сего дал ей подзатыльника.

Наташа хотела заплакать, но Витька уже умчался. Надо было искать тычку, она пошла к забору, вытащила из ограды длинный прут и побежала обратно. Но странное дело, куда исчез плуг? Наташа обошла вокруг осины — плуга не было, посмотрела в кусты, — там тоже не было, тогда она села на корточки и заплакала.

— Чего ты? — спросила ее Варвара.

— Плуг потеряла…

— Витька, Наташка плуг потеряла! — закричала Варвара.

Прибежал Витька, он начал с размаху рубить мечом кусты, галопировать вокруг осины, наткнулся на борону, тут же неподалеку нашел и плуг.

— Это мои! — крикнул он и, прищурив глаза, стал примечать место.

— Брось, Витя, это мой плуг, — захныкала Наташа.

Но Витька ее не слушал, он схватил с земли в охапку красные осиновые листья, наколол их на тонкий шест и поднял в воздух.

— Место примечено! — крикнул он. — Ищем дальше.

21

В этот день в деревне никого не было, все вышли на работу. Никандр командовал комсомольцами, они таскали камни с поля к дороге. Остальные рубили кусты, очищали от зарослей пашни. Кузьма и Павел Клинов работали в лесу. Они валили на землю высокие мачтовые сосны, заготовляли бревна для скотного сарая.

Павел Клинов был недоволен. Никогда в жизни ему не приходилось работать без отдыха больше часу, а тут, наверно, часа три прошло, и он еще не разогнул спины.

Будь на месте Кузьмы кто другой, Павел давно бы послал его к чорту и, бросив пилить, сидел бы себе и покуривал, но теперь об этом нечего было и думать. И чем дальше пила вгрызалась в дерево, тем мрачнее становился Клинов. Звуки пилы ему казались такими противными, каких он еще не слыхал отроду. Он закрывал глаза и старался как можно дольше не открывать их, надеясь, что так время пойдет скорее, но каждый раз, когда открывал глаза, с ужасом видел, что пилить еще надо много.

А Кузьма все распалялся и распалялся.

— Вы, того… — не вытерпел Клинов. — Покурить бы.

— А вот свалим и покурим, — прерывисто дыша, ответил Кузьма.

Пила звенела, как мандолина, от сосновых опилок пахло скипидаром. Хорошо было ощущать, как рука во весь мах ходит взад и вперед, как горячая кровь тяжело наливает мускулы, как приятно ноет давно отвыкшая от такой работы спина. Крупный горячий пот выступил у Кузьмы на лбу, рубаха прилипла к спине. Нет, давно уж так не работал Кузьма. Желтые опилки разлетались в стороны, воздух в лесу был легкий, наполненный запахом увядающих деревьев, солнце, не жаркое, спокойное, золотыми пятнами лежало на земле. Да, вот о таком дне часто мечтал Кузьма в длинные черные ночи на наблюдательном пункте, слыша посвист трассирующих пуль, видя красные всполохи взрывов.

Павел заглянул в рез, еще оставалось пилить больше половины.

— Эва, сколь много, — невольно вырвалось у него.

Кузьма усмехнулся. Клинов, ругаясь про себя на чем свет стоит, стал на колено. С колена пилить было удобнее. «Чего ж это я раньше не догадался?» — подумал он» но через минуту убедился, что с колена пилить еще хуже. Снова он пилил стоя. Теперь ему казалось, что пила тупая, что она не продвигается вглубь, а скользит по одному месту.

— Пилу наточить бы надо!

— Ерунда, пила острая, — ответил Кузьма.

Клинов закрыл глаза, он решил считать до ста, чтобы хоть как-то отвлечь мысли от муторной работы. «Тридцать девять… сорок… сорок один… сорок два, — шептал Клинов, не открывая глаз, — сорок три… сорок четыре…» Когда он досчитал до семидесяти восьми, Кузьма сказал: «Довольно!»

Клинов открыл глаза и медленно выпрямился. В голове у него гудело.

Кузьма вытащил из реза пилу, уперся рукой в ствол, и сосна сначала тихо, потом все быстрей стала падать на землю, ломая ветви соседних деревьев, обивая последние листья берез. Рубщики отскочили, чтобы ствол «не сыграл». Клинов в изнеможении присел на пень, земля и деревья плыли у него перед глазами, курить он уже не хотел.

— Сколько же это нам надо деревьев напилить? — медленно спросил он Кузьму.

— Штук шестьдесят.

Клинов даже вздрогнул: неужели ему придется все шестьдесят деревьев пилить? Дернул же его чорт согласиться работать с председателем! А он-то еще сдуру обрадовался вначале, думал, легче с одноруким будет. Павел посмотрел на небо, надеясь увидать тяжелые тучи, но небо было, как назло, чистое, поглядел на верхушки деревьев — может, ветер нагонит облака, — но пестрая листва висела неподвижно, словно нарисованная, было так тихо, что даже на осине не трепетали листья. Клинов вздохнул и, не глядя на председателя колхоза, глухо сказал:

— Потому как у меня ревматизм в спине, то… он, значит, грызеть, а тут охлажденье к тому же, — Клинов ковырнул носком сапога ворох мокрых листьев и встал.

— Ну, и что? — словно не понимая, к чему гнет Павел, спросил Кузьма.

— Пойду домой… поясницу греть утюгом, иначе жизни не взвижу. Вот уже грызть начинает… — и он принялся тереть поясницу.

— Ну, что ж, идите; — медленно сказал Кузьма, прямо смотря в лицо Клинову. Тот не выдержал взгляда и отвел глаза.

Уходя, Клинов чувствовал на себе все тот же тяжелый, холодный взгляд председателя колхоза.

— Лодырь! — выругался Кузьма, когда Клинов скрылся за деревьями. — Ну, ничего, Павел Софроныч, я до тебя доберусь, доберусь непременно. В «Новой жизни» ты будешь жить по-новому.

Часть вторая

1

— Ух, сколько снегу-то навалило! — удивилась Полина ка, выскакивая из сеней на крыльцо.

Пушистый белый снег лежал, искрясь, на деревьях, на крышах домов, на изгороди. Полинка засмеялась, спрыгнула со ступенек в намет и сразу провалилась по самые колена. Снег обжег холодным огнем и тающими щекочущими струйками побежал по ногам. Полинка вскрикнула и, как была в одном платье, побежала через двор, смешно вытаскивая валенки из глубокого снега; увидав в окне смеющееся лицо Груни, остановилась, слепила снежок и запустила им в стекло. Снежок, растрескавшись, прилип, закрыв Грунин нос. Полинка показала ей язык и понеслась к дороге, но не добежала, повернула обратно и ворвалась в избу, нахолодавшая, вкусно пахнущая морозом, румяная, как яблоко.

Поликарп Евстигнеевич чинил хомут; у его ног сидели на полу Груня и Настя, они плели соломенные маты. Пелагея Семеновна гремела у печки ухватами, горшками. Утро еще только начиналось. Полинка подбежала к Груне, обхватила ее шею холодными руками и зашептала:

— Грунюшка, милая, побежим босиком… помнишь, как в Ярославской.

— Уйди, ледяшка! — закричала Груня, пряча полную шею от Полинкиных рук.

— У, толстуха!.

— Кто толстуха? — вскочила Груня.

Ох, лучше бы и не обзывать так Груню!

— Ты толстуха, — отбежала к дверям Полинка.

— Ну, подожди!

Но Полинка не стала ждать. Сбросив валенки, она выскочила в сени, спрыгнула вниз и понеслась вдоль двора к скотному сараю. Груня мчалась за ней. Снег обжигал ноги.

— Стой, стой, рыжая!

— А-ай! — озорно, весело звенели голоса.

И вдруг Полинка остановилась. Груня налетела на нее.

— Смотри-ка…

На белой целине снега тянулись глубокие следы, они шли от каменного сарайчика, пересекали заднюю часть двора и через огород уходили к дороге.

— Кто это ходил? — оглянулась Груня; снег таял на ее красных ногах, но ей не было холодно. От ног валил пар.

— Удобрения! — крикнула Полинка и помчалась домой. Она ворвалась в кухню, как бомба. — Настя! Тятя! У нас кто-то соль воровал.

Настя была звеньевой комсомольского звена высокого урожая.

— Врешь! — всполошилась она.

Из горницы вышла Мария в дубленом белом полушубке, в пушистом платке.

— Вот занятно, кому ж это понадобилось?..

— Подожди, Мария Поликарповна, — стремительно поднимаясь с лавки, сказал Поликарп Евстигнеевич. С тех пор, как Марию выбрали членом правления, он стал ее не только на людях, но и дома величать по имени и отчеству. — Подожди, Мария Поликарповна, тут дело серьезное, не иначе, как кто-то каверзу устроил. Пошли во двор. — Он накинул на плечи шубу с рыжим лохматым воротником и без шапки, взъерошенный, выбежал из избы, а за ним, встревоженно поглядывая на дочерей, засеменила Пелагея Семеновна.

Все Хромовы подошли к каменному сараю. Посмотрели на следы. Заглянули в открытую дверь. Там на полу лежала разрытая куча калийной соли.

— Эт-та что же такое? — строго смотря на дочерей, спросил Поликарп Евстигнеевич, как будто они были виноваты. — Эт-та что же такое творится? Мария Поликарповна, обращаюсь к тебе, как к члену правления.

— Господи, скоро ли хоть построят скотный двор? Ведь эка мука обряжать чужих коров, а своей не касаться! — воскликнула Пелагея Семеновна.

— Подожди, мать, не о том следует говорить, сама видишь, покража была. Пойдемте по следам, они нам укажут вора. Судя по всему, вор был в валенках. Хотя, впрочем, все в валенках.

Полинка быстро перелезла через ограду и пошла впереди всех. Следы шли по огороду, глубокие, широко отстоящие друг от друга. Потом вывели на большую дорогу, и тут Полинка остановилась, недоуменно пожимая плечами. Утром прошли автомашины и скрыли все.

— Хм, задача с запятой, — сказал, подойдя, Поликарп Евстигнеевич. — Кому это потребовалась соль? Твое слово, Мария Поликарповна.

— Идите домой, — ответила Мария, посмотрев на посиневший нос отца. — Вышли и стоим, как на показ. А вы, девчата, быстрее собирайтесь, нынче навоз с конюшни возить будем.

— Как же с этим делом? — не унимался Поликарп Евстигнеевич. — Без последствий нельзя оставить.

— А вот приедет председатель, тогда разберемся.

2

Сухой мороз окутал толстым инеем провода, в высоком небе ярко сияли заиндевелые звезды, луна освещала широкие улицы, мрачные развалины домов, белые стены, пустынную площадь с киркой посредине. У кирки был снесен купол. Вокруг нее, словно погасшие свечи, стояли темно-зеленые сосны.

Кузьма возвращался с совещания. На совещании обсуждалось обращение колхозников «Красной горы». Председатель этого колхоза, Герой Советского Союза Чистяков, призывал увеличить урожайность по зерну, картофелю и овощам. Это было смелое дело, и оно вызвало немало разговоров, потому что в каждом колхозе не хватало лошадей, плугов, борон, и все-таки обращение приняли. Теперь, размышляя о нем, Кузьма думал, как лучше приступить к его выполнению. Конечно, надо было увеличить вывоз торфа на поля, так удобрить землю, чтобы вырастить урожай, какого требовали красногорцы. Для этого придется снять со строительства скотного двора людей, но это не так-то просто. Сарай почти отстроен, но, чтобы его закончить, нужны доски. Попробовали было пилить бревна продольной пилой — слишком много уходило времени, да и доски получались такие несуразные, что долго потом колхозники смеялись над незадачливыми пильщиками. Единственный выход — поставить дисковую пилу, тогда бы с заготовкой досок справился один человек. Еще с осени у Кузьмы зародилась мысль собрать движок из танкового мотора. Он съездил в МТС. Директор Сокол, кряжистый, бритоголовый человек, вначале наотрез отказал дать механика, но когда разговорился с Кузьмой и узнал, что тот был в Манушкине на прорыве блокады, смягчился. Больше часу они вспоминали ратные дела, и, прощаясь, Сокол обещал прислать в ближайшие дни механика. Но прошел месяц, а механика все не было.

На совещании Кузьма повстречался с ним. Бритоголовый кряж похудел. Здороваясь, он слабо улыбнулся. Из короткого разговора Кузьма узнал, что положение с ремонтом тракторов в МТС напряженное, секретарь райкома партии вызывал Сокола и что, конечно, никакой речи не может быть о механике. Прощаясь, директор похлопал Кузьму по плечу и, чтобы смягчить неприятный разговор, обещал прислать на выборы полуторку.

«Что мне твоя полуторка! — думал Кузьма. — Механика, механика надо!» Он шел по длинной неосвещенной улице, свернул в темный переулок с деревянным забором. В передней комнате дома для приезжих, где обычно записывали командированных, спали на лавках люди. Белый клуб морозного дыма вкатился с улицы, кто-то из спящих чертыхнулся, остальные заворочались.

Кузьма прошел в свою комнату. В ней было жарко, пахло керосином, на постелях, разметав руки и ноги, храпели приезжие. За столом сидел корреспондент газеты. Кузьма посмотрел на пустую кровать, снятую Сидоровым, и покачал головой: вот уже два раза он ездил с кузнецом в райцентр, и оба раза Сидоров напивался.

— В вашем колхозе есть комсомольцы и молодежь? — спросил корреспондент.

— Есть, — ответил Кузьма, снимая валенки.

— А комсомольское звено есть? — загораясь, спросил корреспондент.

— Пока еще нет.

— А я вот был в колхозе Героя Советского Союза Чистякова, там уже есть.

Больше он ни о чем Кузьму не спрашивал. Он еще долго писал, потом быстро разделся и погасил свет.

Сразу же черное окно посинело, в нем появилось небо, усыпанное крупными звездами, бледная стена на той стороне улицы. Неожиданно за окном остервенело залаяла собака. Ей помогала вторая. «Гоу! Гоу! Гоу!» И тут же раздался испуганный голос прохожего. Потом все стихло, как будто человек и собаки затерялись в ночи. Со станции донесся гудок маневрового паровоза, отрывистый, сердитый: «Туп-туп!». Кузьма стал уже засыпать, когда внизу гулко хлопнула дверь, и весь дом вздрогнул. В коридоре послышались грузные сбивчивые шаги, неясный, вполголоса, разговор, и все стихло у дверей.

«Сидоров», — решил Кузьма. Дверь осторожно отворилась, в комнату вошли двое.

— Тут моя кровать, сбоку, — шепнул кому-то кузнец, — раздевайся.

— Сидоров, зажгите свет! — громко сказал Кузьма.

На несколько секунд наступила тишина.

— Не спишь, Кузьма Иваныч? — заплетающимся языком спросил Сидоров. — Я сейчас зажгу… в один момент… это мы сейчас.

Вспыхнула и тут же погасла лампочка, опять зажглась и опять погасла.

— Товарищи, кто играет со светом? — раздраженно произнес корреспондент.

— Это ничего… это…

Наконец лампочка зажглась, осветив комнату. Сидоров, щурясь, снял шапку и, слегка покачиваясь, прошел к Кузьме. У дверей стоял незнакомый мужик в черном замасленном полушубке с забинтованной рукой.

— Понятно, — хмуро поглядев на кузнеца, сказал Кузьма. — Ложитесь спать!

— Ничего тебе не понятно, Кузьма Иваныч, ни-че-го! Ровным счетом ничего! Кто такой человек, думаешь, стоит? — Сидоров самодовольно усмехнулся, хотел выпрямиться, но его качнуло.

— Ложитесь спать, Иван Владимирович, завтра поговорим…

— Нет, ты мне ответь, Кузьма Иваныч, — выпрямившись, сказал кузнец и поднял вверх согнутый палец: — кто такой, думаешь, человек стоит? Не знаешь? А это самый нужный нам человек… Не кто иной, как механик. Ме-ха-ник! — Сидоров радостно посмотрел на председателя колхоза.

Механик, набычившись, не спуская с Кузьмы глаз, подошел.

— Галактионов, — сказал он дрожащим басом, подавая левую руку. — Пользуйтесь случаем, движок будет, как пить дать.

Кузьма сел. Ему начинал нравиться оборот событий. Сидоров продолжал:

— Ты не серчай, Кузьма Иваныч… Конечно, было малость выпито, но сам понимаешь, в таком деле без этого нельзя. К тому же пятнадцать километров пехтурой отмахали… из самой эмтаэс. Но зато — механик!

— Откуда? — нахмурился Кузьма.

— Из эмтаэс… пятнадцать километров, как зубилом, отрубили.

Кузьма пристально рассматривал Галактионова. Механик поежился и взглянул на Сидорова.

— Если ты насчет цены, Кузьма Иваныч, — не понимая, почему так неприветлив председатель, пояснил кузнец, — так ты не сомневайся. Мы договорились, — картошкой там, хлеба немного… у него, вишь, семья, ребята, к тому же…

Кузьма глубоко вздохнул:

— Идите в МТС, Галактионов. Сегодня Емельянов вызывал Сокола на бюро.

— Так у него ж бюллетеня! — взмахнул руками Сидоров. — Он не то, чтобы сбежал или как там… никаких… — и замолчал, видя, как председатель строго взглянул на него.

— Пора, наконец, научиться понимать простые вещи, — отрывисто сказал Кузьма. — Если механик может работать у меня, значит, может работать в МТС. Все! Разговор окончен.

— Это так… — несколько растерянно произнес Галактионов. Он поднялся со стула, сбросил с отвислых, как у Тараса Бульбы, усов растаявший лед и, глухо буркнув: — Будьте здоровы! — вышел из комнаты.

— Чего же это такое ты наделал! — с горечью воскликнул Сидоров. — Я на свои деньги не поскупился, целый день его уговаривал, а он, на вот тебе! Чего ж ты наделал, Кузьма ты Иваныч!

Кузьма повернулся к нему спиной и натянул до ушей одеяло.

3

Сверху посыпался игольчатый снег. Кузьма поднял голову. На вершине сосны сидела белка. Перегибаясь, она смотрела черными глазками вниз. Кузьма щелкнул языком. Белка метнулась и затерялась в гуще темно-зеленой хвои.

Дорога шла неровно, то взбираясь на каменистую гряду, то опускаясь в низину. Снег в низине был рыхлый, без блеска, испятнанный волчьими и заячьими следами. Кузьма шел быстро, широко размахивая правой рукой. Иван Сидоров еле поспевал за ним. Кузнец был не в духе. Во-первых, все-таки пропил деньги и, значит, опять дыра в кармане, а во-вторых, разозлил Кузьма, отказавшийся от механика. За чужую МТС душа, выходит, болит, а за свой колхоз нет… Чем больше Сидоров узнавал нового председателя, тем больше недоумевал. Так, если поглядеть с одной стороны, то вроде парень ничего: серьезный, водки не пьет, с девками не путается, но если взглянуть с другой стороны, то мало привлекательного увидишь; непонятный он, от механика вот отказался. А то еще с плугами был случай: собрали осенью пятнадцать плугов, отремонтировали, а он возьми да и отдай пять штук в соседний колхоз, Помозихе, — у нее, вишь, нет плугов. Может, и не вышло бы так, да комсомол встал на его сторону. По большинству голосов и порешили отдать. Костька Клинов тоже руку поднимал, — эка, член артели! Так вот и отдали, — говорят: надо помогать тому колхозу, с которым соревнуешься. Тогда еще Степан Щекотов выступил, сказал: «Коли соревнуемся, так это, значит, надо обогнать их, а мы на ихнюю мельницу воду льем», — да и ушел с собрания. А Кузьма что?.. Кузьма сидит да ухмыляется. Доволен, что настоял на своем. А смешного-то, пожалуй, и нет ничего. Настоящий-то председатель, он, как мышь, все в свою нору тащит, а тут наоборот… И с механиком тоже, — если рассказать людям, не понравится им это…

Иван Сидоров мрачно смотрел на широкую гвардейскую спину Кузьмы. «Ишь, намахивает, как на параде», — угрюмо подумал он.

Кузьма поднялся на высокий холм. Внизу расстилался синеющий лес, прореженный снежными полянами. Далеко за ним виднелась разбросанная на бугре деревенька. Из маленьких домиков поднимался в голубое небо тонкий дымок.

— Покурим, — предложил Кузьма и варежкой сбросил с большелобого камня снег.

Сидоров посмотрел на солнце, чихнул и полез в карман за кисетом. По тому, как он нехотя лез, как морщил свое длинное лицо, Кузьма понял: Иван Сидоров еще не успокоился, еще не простил отказ от механика.

— Не боги горшки обжигали, Иван Владимирович, — улыбнулся Кузьма, вынимая из полевой сумки толстую книгу, — вот, смотри-ка, — и он медленно прочитал: — «Двигатели внутреннего сгорания». Понятно, к чему идет дело? Приходи вечером, почитаем, сами дойдем.

— Нет уж, — безразлично взглянув на книгу, отмахнулся Сидоров. — Нам это ни к чему. Это кому делать нечего, ну, тот может ради прохлажденья листать ее, а я уж займусь попроще чем, скажем, хоть зубья для борон наготовлю.

— Я говорю про вечер, — суше сказал Кузьма.

— А вечером у меня свои дела, — Сидоров согнулся, прикуривая, и, не глядя на Кузьму, раздраженно сказал. — Гляжу я вот на тебя, товарищ председатель, и диву даюсь. Чего ты мудришь?

— Ты что, опять про механика?

— И про механика и вообще… — Сидоров вдруг распалился. — Может, это тебе не по нраву придется, товарищ председатель, но только в нашем колхозном деле такой прием не годится, — ты свой интерес ставишь выше нашего! Или не смыслишь ни черта… тогда это легче, тогда это исправимо. Я, там, или Степан Парамонович, или еще кто подскажем что к чему, а если ты это по-своему надумал, то ни в какие ворота не лезет. Может, и оплошку мы сделали, что избрали тебя председателем, землей ты подкупил нас. Так, что ли?

— Продолжай, — сказал Кузьма, удивленно смотря на его злое лицо.

— Продолжу! Уж коли начал, так я продолжу. Только ты не сбивай меня с мысли. Да. Я всю правду-матку на стол выложу. Вот один был такой председатель в нашем колхозе, так он нас чуть в раззор не пустил. Может, и ты так же метишь: то плуги отдал, теперь, не иначе из благородства, от механика отказался, а тут еще не успели сарай поставить, ты уж подбил комсомол избу-читальню делать, а того не прикинул, что для народу, бывает, за дровами в лес лошади нету. Да тебе что? Тебя, вишь, и в районной газетке пропечатали, и насчет плугов, и прочее… Ты не думай, что мы не видим, — мы все понимаем! Молод ты нас проводить. Вот что я хотел тебе сказать! — Сидоров тяжело дышал. — Что молчишь? Говорить нечего?

— Очень хорошо, Иван Владимирович, что ты мне все высказал, — спокойно, совершенно не обижаясь на кузнеца, сказал Кузьма. — Я приложу все силы, чтобы скорее построить избу-читальню. Вижу, без нее нам, как ночью без фонаря, — и, поправив шапку, стал спускаться по склону, прыгая с камня на камень.

Сидоров постоял, мрачно сощурив злые глаза, плюнул и, чувствуя, что наговорил что-то лишнее и все же не добился проку от разговора, торопливо пошел за председателем.

Дорога вывела из леса, потянулась среди полей, и вскоре показалась деревня. Кузьма увеличил шаг. Навстречу ему, старательно мотая головой, трусила мохноногая лошаденка. За санями шла Полинка. В морозный воздух поднимался от воза белесый дым, запахло теплой конюшней. Увидев Кузьму, Полинка растерялась. Вот уже больше недели она не может спокойно думать о Кузьме. Как пришла к ней эта любовь, Полинка не знает, но все началось с того дня, когда Кузьма, встретив ее на улице, спросил, почему она не ходит в вечернюю школу. Полинка подумала и засмеялась: «А мне некогда!» Тогда Кузьма сказал: «Нехорошо, такая красивая девушка и вдруг малограмотная, к тому же комсомолка, не годится». Вот и все, что он сказал, но на другой день Полинка пошла в школу, а когда дома ей никто не мешал, бегала к зеркалу и внимательно рассматривала свое лицо, не понимая, что красивого нашел в нем Кузьма.

Теперь, завидя Кузьму, Полинка совсем растерялась. Она бросилась было вправо, чтобы скрыться за возом, но как раз в ту сторону и свернул Кузьма, чтобы дать проход лошади.

— Ой, Кузьма Иваныч! — чуть не столкнувшись с ним, застенчиво улыбнулась она. Но председатель, видимо, не был расположен шутить. Окинув взглядом воз, он строго сказал:

— Почему такой воз наваливаешь? Расстояние близкое, клади меньше, вози быстрей.

Полинка хотела сказать, что как раз сегодня ей дали возить навоз на дальние участки и поэтому лучше положить больше и ехать медленнее, так выгодней, но она оробела и, не смея взглянуть на Кузьму, опустила голову.

— И верно. Полька, чего не бережешь лошаденку, смотри, еле ползет, того гляди, окачурится, — осуждающе сказал подошедший Сидоров.

Лучше бы провалиться сквозь землю, чем слушать такое.

— Долго ль до греха, вот окачурится лошаденка, и поминай, как звали. Беречь должна коня, особенно в нашем положении. А еще закрепленная за тобой лошадь, сами постановляли на своем комсомольском собрании, а теперь что я вижу? — не унимался кузнец.

«Ох, хоть бы дядя Иван помолчал», — подумала Полинка, все ниже склоняя голову.

— Чему только вас батька с маткой учат? Одно и слышишь, как бы скорей замуж пристроить.

Больше Полинка терпеть не могла, у нее даже слезы выступили:

— Что это вы такое говорите, дядя Ваня, — шопотом сказала она и через силу подняла голову. Кузьмы не было. Он шагал уже далеко, подходил к деревне. Перед ней стоял один Иван Сидоров. Полинка быстро оправилась, посмотрела на лошадь, которая уже скрылась за поворотом, потом на Ивана Сидорова и, вдруг разозлившись, набросилась на кузнеца:

— Чего это ты, дядя Ваня, кричишь на меня? Кто ты такой есть? Чего это ты меня отцом-матерью попрекаешь? Небось, когда будем выходить замуж, тебя не спросимся, и нечего тебе соваться не в свои дела. Опять, поди, напился в районе! — она отбежала от него, остановилась и выпалила: — Зубило, а тоже еще учить лезет!

— Молчать! — прикрикнул на нее Сидоров. — Вот я тебе! — и, в конец расстроенный, зашагал домой. И что это за проклятый день выдался, — что ни скажет, все невпопад.

4

— Председатель идет! — всполошилась Марфа и, накинув на плечи платок, выскочила из избы. Павел Клинов завалился на постель, покрылся тулупом. У Клиновых ни с того ни с сего пала общественная корова, и теперь они отчаянно волновались.

— Не забудь, больной я! — крикнул Павел жене.

Кузьма заглянул в хлев. Маленькое окошко, заросшее толстым серым льдом, не пропускало света. Марфа всхлипнула.

— Уж так-то я оберегала Звездочку, ноченьки не спала, за своей-то коровкой никогда в жизни не было такого ухода, как за ней… — Марфа пытливо взглянула на председателя.

Кузьма чиркнул спичкой. При колеблющемся свете проступили обиндевелые стены, потолок с желтыми сосульками, деревянные стойла.

— Не замочиться бы вам, Кузьма Иваныч, — заботливо заметила Марфа, но сказала поздно, Кузьма уже вступил в навозную жижу.

— Фу, чорт! Что у тебя тут делается! — воскликнул он. — Не мудрено, что корова издохла. Тут слон, и тот издохнет. Почему навоз не убираете?

— А теплее, Кузьма Иваныч… Теплее, когда с навозом-то.

— Не теплее, а грязнее. Сейчас же вооружайся лопатой, вилами, и чтобы было чисто, как в горнице. Муж дома?

— Дома он, дома, болезный. Весь исключительно болезный.

— Не знаю, что ветеринар скажет, но, по-моему, не уберегла ты корову. Простудила ее. Субботкин когда был?

— Онамеднись был, — начиная сморкаться в подол, ответила Марфа.

— Онамеднись… Онамеднись… — Кузьма вздохнул и медленно пошел к дому Клиновых. Нелегко было наладить колхозное хозяйство. Только-только одно наладится, как смотришь, словно из-за угла, выскакивает новая, еще большая, забота. Не забывал, помнил Кузьма, что коровы больны, и часто приходила мысль поставить в хлевах печи-времянки, да где их взять? «Сейчас ничего не могу сделать, — отвечал Емельянов, когда Кузьма заходил к нему в райком партии, — подожди, вот Ленинград скоро шефов пришлет, помогут. И печки тебе будут, и стекло, и гвозди, и скобы, а сейчас ничего нет. Ведь все к чорту разрушено. Вот построим заводы, свое стекло будет, свой кирпич. Что появится — не забуду, прослежу, чтоб тебе направили».

Марфа шла за председателем, нудно вытягивая слова:

— Да чем же я виноватая-то, Кузьма Иваныч? Зачем понапраслину-то говорить…

Кузьма остановился, посмотрел на ее вязаную кофту, подпоясанную вместо кушака лохматой веревкой, на лицо, испачканное сажей, и раздраженно сказал:

— Какая же понапраслина? Корова легла, сухой подстилки не было, а этим коровам много не надо, чтобы простуду схватить. Вот и доконала ты ее. — И, обив еловым веником валенки, Кузьма вошел в избу.

И когда только Клиновы успели так закоптить потолок, — он был черный, по углам свисала густая махровая паутина. У плиты из топки вывалились два кирпича, в куче мусора копались куры. Пахло луком и какой-то прелью.

Услыхав грузные шаги Кузьмы, Клинов сморщился.

— Это ты, Марфа? — слабым голосом спросил он.

— Здравствуй, Павел Софронович. — Кузьма посмотрел на небритое лицо Павла, на грубые, валенки, торчавшие из-под тулупа.

— Кто это? — еще тоскливее простонал Клинов и приоткрыл свои маленькие черные глаза. — Кузьма Иваныч? Навестить пришел… проведать. Вот лежу, грызеть и грызеть… всего начисто сглодал ревматизм. Как в войну застудил спину, так до сей поры не оттаяла…

— Я сегодня врача вызову, — пытливо взглянув на него, сказал Кузьма.

— Да что врач, нет мне от него помощи, кроме освобождения. Дал еще в позапрошлый месяц втиранья, не помогает…

Кузьма задумался. Он и верил и не верил Клинову: глядя на его сморщенное лицо, слыша его слабый голос, не допуская мысли, что человек может так притворяться, — верил, но, зная его исключительную лень, какой хватило бы на целый полк тунеядцев, не верил.

Каким чистым показался Кузьме воздух, когда он вышел во двор. Словно вымытая, блестя белыми боками, пролетела в синем воздухе сорока. Багровое солнце садилось в тучу, предвещая ночью крепкий мороз.

Из дверей хлева вместе с густым паром шлепались в снег желтые пласты назема. Еще никогда Марфа так не работала, как в этот раз. Увидев председателя, заискивающе крикнула:

— Не сомневайтесь, Кузьма Иванович, все будет чисто к приезду ветеринара. — Но как только Кузьма вышел со двора, Марфа бросила вилы и побежала домой. Ей не терпелось узнать, что сказал Кузьма мужу, уж не уличил ли его, спаси господи, в притворстве. Ох, и дотошный! Все высмотрит, все узнает, глазища-то так и смотрят в самую что ни на есть душу.

— Ну, что он? — спросила Марфа, тревожно взглянув на Павла.

Клинов сбросил ноги с постели, ухмыльнулся, почесал бровь.

— Сказал, врача вызовет. Что с коровой?

Марфа вздохнула:

— Меня винит. Вроде я виновата потому, как не убирала навоз, корова и подохла. Боюсь, как бы не наложили на нас вычет.

В сенях послышались медленные шаги. Клинов быстро накрылся тулупом и сморщился.

— Костька это, — прислушиваясь, сказала Марфа. И верно, в избу вошел Костя. Он хмуро посмотрел по сторонам и, повесив шапку на гвоздь, молча сел у окна.

— Обедать, что ль, пришел? Вроде рано, я и картошки-то еще не варила… Супу, что ль, поешь?

— Вот видишь, тятька, ты и не болеешь вовсе, а меня гоняют за врачом, — недовольно протянул Костя.

Павел Клинов шумно втянул носом воздух.

— Коли посылают, значит, так надобно!

— Надобно… — передразнил отца Костя. — Все надо мной смеются. Ну и лодырь у тебя батька, говорят. А что мне, хорошо слышать такие слова?

— Кто такой смеется? — грозно спросил Павел. — Ты мне только скажи, да я того…

Он стоял лохматый, раздув ноздри и выставив правую ногу вперед.

— Все смеются. В списке по трудодням самый последний стоишь. Говорят, только и умеет твой отец, что ноздри раздувать да ногу выкидывать вперед.

— Уйми его, Марфа, — поднимаясь, сказал Павел и двинулся на Костю.

Но Костя не испугался отцовской угрозы, знал, что ничего ему отец не сделает, хоть мать и заахала и замахала руками. Костя, неприязненно взглянув на отца, отвернулся. За последнее время не было ни одного комсомольского собрания, на котором бы не упоминали Павла Клинова. И каждый раз Косте наказывали перевоспитать отца.

«Ладно, — хлебая суп, мрачно думал Костя, — вот когда придет врач, я сам скажу, как ты болеешь».

Марфа поставила перед ним отпотелую кринку молока с желтым устойком.

— Слышь-ко, сынок, а ничего тебе не говорил Кузьма Иваныч?

— Говорил, — сквозь зубы ответил Костя.

— А чего ж он тебе говорил? — Марфа, волнуясь, заглянула сыну в глаза.

— Голову вы оба снимаете мне… стыдно.

— А чего ж стыдно?

Кроткие Костины глаза расширились.

— А то, что плохой я комсомолец, если не вижу, что под носом делается.

— А ты сморкайся чаще, — сказал Павел. — Вот поглядим осенью, у кого будут вершки, у кого корешки, — и уставился на сына. — Ты только меня слушай, а люди тебе всякое наговорят, и Кузька тоже…

— А ну тебя! — вдруг закричал Костя, его глаза засверкали, и обычно сонное лицо стало решительным и злым: — Сам ты Кузька, а он Кузьма Иванович, его все уважают, а тебя никто не любит. И тебя тоже, — повернулся он к матери. — Корову, и ту не уберегли! Уйду я от вас, не стану жить!

— Кон-стан-тин! — топнул ногой Павел. — Дурак!

В сенях раздались шаги. Павел завалился на постель, прислушался.

Открылась дверь.

— В восемь часов быть всем на собрании в избе Кузьмы Иваныча, — донесся до Клинова голос Васятки Егорова.

5

Степан Парамонович только что пришел с работы. Елизавета накрывала на стол. На стук в дверь недовольно поморщилась: «Несет кого-то нелегкая под самый обед».

Вошел Кузьма. Увидав его, Щекотов молча кивнул. С тех пор, как Кузьму выбрали председателем, он стал относиться к нему суховато, и не то, чтобы ему было обидно, что его обошли, нет, тут дело было совсем в другом: во многом расходился Степан Парамонович с Петровым.

В этот раз он встретил его особенно сухо. За полчаса до прихода Кузьмы он беседовал с Иваном Сидоровым и узнал о том, как председатель отказался от механика.

— Может после этого у него болеть душа за наш колхоз? — спрашивал кузнец.

Степан Парамонович сочувственно поддакнул:

— Молодой он, все сгоряча берет, а колхозное дело требует спокойного раздумья. К тому же за многое берется, силы не рассчитывает, вот и получается все навыворот. Понятно, нет?

— Мне только одно понятно: подведет он нас под монастырь, — тряхнул головой кузнец.

— Ну, что у вас? — расчесывая гребнем мокрую бороду, спросил Щекотов Кузьму.

— Да вот, думаю, встречный взять, Степан Парамонович, — доставая из полевой сумки бумаги, ответил Кузьма, — на совещании председателей колхозов это обращение обсуждалось, а тут у меня мелькнула мысль, что ведь цифры-то эти взяты применительно к среднему колхозу…

— А наш, вы полагаете, конечно, как сильный? — в голосе Степана Парамоновича послышалась усмешка.

— А почему бы нам и не считать себя сильными?

— Ну-ко, дайте взглянуть. — Щекотов протянул к Кузьме за бумагами руку, большую, с толстыми коричневыми пальцами, похожую на корень, и, далеко отстранясь от листа, начал читать обращение. Прочитал, пошевелил бородой, чуть скосив ее набок: — Если мы столько вытянем, на что нас призывают, и то большое дело сделаем. Какие земли, мы еще досконально не знаем, как они уродят, покажет только осень, к тому же люди не проверены на работе. Исходя из такого дела, лучше взять то, к чему призывают, и выполнить, а иначе замахнемся и не осилим, конфуз на весь район выйдет. Бахвалами-то быть легко.

— Да почему ж бахвалами? Ведь прежде чем говорить о встречном, я тоже пораскинул мозгами. Что, мы не сможем на четыре пуда выше обязательства снять ржи с гектара или картофеля на три центнера больше? Если захотим, так сделаем. Вот я послушал на совещании, что другие председатели говорят, большой у некоторых замах. Уже сейчас поговаривают и об электростанциях колхозных и про повышение урожайности, и верится — добьются они, чего хотят. А ведь мы в одинаковых с ними условиях.

— Все это, конечно, так, да ведь чего зарываться-то, Кузьма Иваныч? Можно ведь и так сделать, старанье-то от нас никуда не уйдет, вырастим большой урожай, значит, честь и хвала нам, а не вырастим, так опять же никто не поругает…

— Это, значит, на самотек пустить? Нет, Степан Парамонович, так не выйдет. На то мы и даем слово, чтобы все время помнить об ответственности. Настоящая радость тогда приходит, когда ты поборешься, посомневаешься, а все-таки осилишь, добьешься. Вот не знаю, слышал ты или нет, а есть в Тихвинском районе овощеводка Валентина Трифонова. Так что ты думаешь, ведь она по тысяче центнеров капусты с гектара снимала…

— Будто бы… — усмехнулся Степан Парамонович.

— Да-да, по тысяче. Думаешь, легко ей было? Тоже, наверно, вначале, как брала обязательство, боялась, а вот сдержала слово. По ее примеру Мария Хромова собирается снять ранней капусты шестьсот центнеров. Это немало.

— Так ведь в других местах все обжитое, а у нас…

— Что у нас? — раздражаясь на неподатливость Щекотова, перебил Кузьма. — Мы счастливые, мы въехали в готовые дома, государство дало лошадей, коров… А ты посмотри, как начинали после войны жить люди на Украине или тут же, в Ленинградской области, где прошел немец. Жили в землянках и все-таки боролись за урожай. Да что я тебе рассказываю-то, что ты, не знаешь? А нам по совести положено с первого же года стать сильными.

— Так это, конечно, кто говорит, — сдаваясь или прикидываясь, что он соглашается, сказал Степан Парамонович. — Плохо ли стать сильным колхозом…

— В том-то и дело. — И тут — с Кузьмой случалось это довольно редко — он растроганно посмотрел на Щекотова и положил свою руку на его толстые шершавые пальцы. — Степан Парамонович, ведь хочется поскорее наладить жизнь. Бывало, на фронте соберемся мы у костра или в блиндаже и мечтаем: вот, думаем, кончится война, вернемся домой и начнем же работать! До того другой раз замечтаешься, что даже тоска нападет. И вот спроси в то время любого, вырастит ли он урожай вроде как Трифонова, никто бы не задумался, сразу бы ответил: «Выращу!» Помню, это было за Одером, стояли мы на ферме, хозяева убежали. В воздухе теплынь. Весна. И вот нашли солдаты плуг, впрягли коня и стали пахать, веришь ли, помолодели люди… Так что ж ты думаешь, что они сегодня делают?

— К севу, поди, готовятся, — ответил Степан Парамонович.

— К севу-то к севу, — несколько остывая, сказал Кузьма, — но как готовятся? Мне сдается, они не испугались бы взять встречное обязательство.

Степан Парамонович промолчал.

— В общем, дело, по-моему, так обстоит: встречное обязательство мы должны взять и выполнить, а для этого надо заблаговременно подготовиться. Основное, мне думается, надо организовать агрономический кружок, без высокой агротехники нам далеко не уйти.

— Без знаньев, конечно, куда уйдешь, — спокойно заметил Степан Парамонович.

— В том-то и дело. Надо добиться, чтобы каждый колхозник знал, как надо выращивать урожай, как надо ухаживать за культурами. Я думаю, завтра же разбить всех колхозников по звеньям — зерно, картофель, овощи — и соответственно для каждого звена своя программа.

— Это можно…

— Ну вот, — Кузьма придвинулся к Щекотову и, твердо чеканя каждое слово, сказал: — придется тебе, Степан Парамонович, взяться за ведение кружка, ты человек знающий и научить можешь многому.

Елизавета сердито махнула подолом.

— Есть ему время заниматься таким делом. Только ему и не хватало, чтоб еще лясы точить.

— Подожди, Елизавета, — мягко сказал Степан Парамонович.

— Как бы не так, буду я молчать. А вам так прямо совестно должно быть, председатель колхоза: почуяли, что мой мужик слабый на всякий уговор, и ездите на нем, только и знаете, что спрашиваете — как да что. На готовенькое-то всякий рад!

Кузьма взглянул на Степана Парамоновича, ожидая, что он осадит жену, но Щекотов молчал, внимательно рассматривая что-то на своей большой ладони. Он сидел, склонив голову, волосы у него были благообразно причесаны на прямой пробор.

— Интересно вы говорите. К кому же мне и идти, как не к Степану Парамоновичу, — сдерживаясь, сказал Кузьма.

— А уж как говорю, так и говорю, к вам занимать слова не пойду, — и, хлопая юбкой по валенкам, Елизавета прошла к лампе, убавила огонь.

— Так как же, Степан Парамонович, с кружком-то? — спросил Кузьма.

— Да что с кружком-то? — ответил Щекотов. — Чему мы учить-то будем? Пустое это дело.

— Ну, что ж, ладно, — надевая шапку, жестко сказал Кузьма, — свет не клином сошелся, поищем, найдем другого человека. А ты зря все же отказываешься, не для меня, для колхоза надо было постараться.

— Да ведь что стараться-то? — сказал Щекотов. — Ведь что я знаю, так это знает каждая колхозница, а чего они не знают, так и я того не ведаю, а к тому же, если уж такое дело затевать, так зови агронома, тем паче, что ты это дело ставишь в прямую линию со встречным. А так ведь что? Если плохо получится, выйдет, что я плохо учил или не так, как надо, а зачем мне это? Понятно, нет?

— А насчет встречного как?

— Я свое слово сказал.

— Только обращение принимать?

— По-моему, его, потому как не можем мы его не принять, и я все силы отдам, чтоб его, значит, выполнить, тут уж дело касается чести колхоза. Ну, а если не выполним, так ведь мы и не хорохорились, нам предложили, как и всем другим колхозам, мы взяли, вот и все. А возьми встречный, да не сдержи слово, — на весь район ославишься, а дурная слава кому нужна? — и нравоучительно закончил: — Во всяком деле нужна серьезность.

Кузьма ушел от Щекотова злой. «Что это, боится он или не хочет помогать?» — думал Кузьма. Уже не в первый раз коробили Кузьму разговоры со Степаном Парамоновичем. Даже затею Кузьмы разминировать землю и то он не одобрял. «Зряшное дело ты затеял, — как-то сказал Щекотов, — чем больше площадей, тем больше налога, а налог хоть и через три года, а платить все равно придется».

Нет, Кузьме это было непонятно. Он направился к Никандру. Надо было подготовить комсомольцев, чтобы они выступили на собрании в защиту встречного обязательства.

6

«…А имени своего не скажу. Если любите, должны по моим глазам догадаться, кто писал это письмо. Но я вас очень крепко люблю, так же крепко, как в книжках про любовь пишут…» — Полинка сложила письмо треугольничком, прижала к груди и, глубоко вздохнув, придвинулась к заледенелому окну. Она поскребла ногтем на стекле тонкий матовый ледок и, подперев ладонями щеки, уставилась на тихую, погруженную в синий свет вечернюю улицу.

Низко, чуть ли не над землей, красиво горела большая звезда. Полинка улыбнулась. Вот так же горела эта звезда в новогодний вечер, когда шли в школу на кинопередвижку. С утра девчата и ребята, принаряженные, собрались в избе у Никандра. Никандр, в шелковой синей рубахе, играл на гармони, девчата пели частушки: «Черный ворон землю роет, надо ворона убить, посоветуйте, подруженьки, которого любить!» Потом всей гурьбой выбежали на улицу. Ярко сверкал снег, мороз щипал за нос, склеивал ресницы. Кто-то предложил покататься на санях, из конюшни выкатили большие розвальни, смеясь потащили их к берегу реки, визжа повалились в них и помчались вниз, вспарывая полозьями нетронутую глубокую пелену снега. Кто-то обхватил Полинку за шею и кричал над ее ухом: «Держись крепче!» Полинке было трудно дышать, хотелось освободиться от руки, но сани бешено мчались, прыгали на буграх, снег летел в лицо, сердце замирало, и было уже приятно, что кто-то держит ее и задорно кричит: «Держись крепче!» Она схватилась за руку и, тонко взвизгивая, прижалась к тому, кто был позади нее, и, когда розвальни с размаху влетели на шершавый лед и, замедляя ход, остановились у другого берега, оглянулась. Сверкал белыми зубами, запорошенный снегом, на нее глядел Кузьма.

— Испугалась? — отнимая руку, засмеялся он.

— И ни капельки.

— Значит, храбрая.

Потом втаскивали сани в гору… Несколько раз розвальни срывались вниз и падали в снег. Полинке было смешно, от смеха она слабела и никак не могла взобраться на маленький пригорок. Николай Субботкин, стараясь быть поближе к Груне, мешал ей тащить сани, она злилась, а Николай смущенно улыбался, но не отходил от нее. Потом опять мчались вниз. Но на этот раз Кузьма сидел в середине между Никандром и Васяткой Егоровым, и Полинке было уже неинтересно ехать. А сани мчались, прыгали, девчата визжали, парни кричали. И вдруг все полетело кубарем. Полинка нырнула в снег, кто-то упал на нее, она еле-еле выбралась, ослепленная и немного испуганная, и увидала опять рядом с собой Кузьму. Он сидел без шапки и потирал коленку.

— Испугалась? — спросил он, чуть заметно улыбаясь.

Полинка вскинула ресницы и стремглав бросилась к опрокинутым саням. Подбежали ребята. Полинка думала, что Кузьма больше не поедет, но он, прихрамывая, догнал сани и, когда мчались вниз, опять кричал; «Держись крепче!» Он стоял во весь рост, чуть склонив голову, придерживаясь за плечо Дуняши. Дуняша визжала всех громче, а Полинка молчала. Ей хотелось, чтобы сани перевернулись, но они съехали благополучно.

«На этот раз я за него ухвачусь, будто невзначай», — подумала Полинка, втаскивая розвальни в третий раз. Но Кузьма не поехал. На берегу стояла Мария в черном драповом пальто и котиковой шапочке, сдвинутой набок. Светлые волосы гладкими крыльями закрывали ей уши.

— Мария Поликарповна, кататься с нами! — крикнул Никандр.

Мария слабо улыбнулась и покачала головой. Кузьма начал варежкой отряхивать с себя снег.

— Поехали! — закричала Грунька.

Дуняша крикнула: «Кузьма Иванович!» Но сани уже тронулись и быстро помчались вниз. Когда съехали на реку, Полинка оглянулась. На берегу стояли Кузьма и Мария. Он смеялся и размахивал рукой. «Вырядилась, — неприязненно подумала про сестру Полинка, — выставилась, ровно картинка какая». И совсем расстроилась, когда Кузьма пошел с Марией вдоль берега, заглядывая ей в лицо.

Полинка еще раз съехала с горы, но ей стало скучно, и она ушла домой. До вечера просидела у окна и, только когда прибежала запыхавшаяся Грунька и сообщила, что приехала кинопередвижка, вышла на улицу. В школе столы и парты были сдвинуты к стене, старенькая учительница Надежда Александровна убедительно просила мужчин не курить, а девушек не лузгать семечки. Киномеханики, молодые девчата, вставляли в аппарат ленту. Около них суетился Иван Сидоров, он все норовил заглянуть в трубу, но механики его отгоняли. На стене, где обычно висела классная доска, вместо экрана была повешена обратной стороной географическая карта. Полинка стала позади всех, делая вид, что ей никто не интересен и не нужен, — ни подруги, ни Кузьма.

— Чего ты такая? — спросил ее Никандр.

— А тебе не все равно? Отстань.

— Ох, Хромова, Хромова… — осуждающе вздохнул Никандр.

Погас свет. Стали показывать «Чапаева». Кузьма сидел впереди. Он снял шапку, и видно было, как у него на макушке торчат непокорные волосы. Полинке хотелось дернуть за них.

— Щечки, — сказал Никандр, когда кино кончилось.

— Какие щечки? — нахмурилась Полинка.

— Ты что, спала? — засмеялся Никандр, — не помнишь, как Петька объяснял Анке пулемет?

— Все помню, только отвяжись, — встряхнула головой Полинка и вышла на крыльцо. Она дождалась Кузьму, но Кузьма прошел мимо и даже не посмотрел на нее, — он разговаривал со Степаном Парамоновичем.

…Полинка вздохнула, поскребла ногтем помутневший кружочек на окне, — большая ясная звезда поднималась, воздух темнел. Полинка тяжело вздохнула и провела ладонью по груди, где было спрятано письмо. «Отдам, пусть все знает!» — решила она.

Распахнулась дверь.

— Жена! — крикнул с порога Поликарп Евстигнеевич, он держал в каждой руке по ведру рыбы.

— Смотри-ка ты, сколько наловил-то, батюшка мой! — заахала Пелагея Семеновна. Было время, когда она бранилась с мужем из-за рыбной ловли, но это было там, в Ярославской, когда он просиживал на Уче ночами и приносил домой двух-трех пескарей. С тех пор многое изменилось, теперь Пелагея Семеновна только похваливала своего Поликарпа.

Полинка налетела на ведра, стала выбирать самых крупных окуней, большеголовых, красноперых, а Поликарп Евстигнеевич, сбросив полушубок, сел на корточки и, перебирая рыбу, начал рассказывать, пытливо поглядывая на жену:

— Кузьма Иваныч-то…

Полинка вздрогнула, схватилась за грудь: «Тут ли письмо?»

— Очень его мой улов нонешний изумил. Отродясь говорит, не видал, чтобы столько рыбы зараз налавливали, и очень меня начал упрашивать стать колхозным рыбаком… Положенье, сама знаешь, какое с питаньем, но я долго не соглашался, жди, когда осенью рассчитается. И все-таки упросил он меня. Дал я согласье.

На самом деле все было не так. Возвращаясь с реки, Хромов завернул к председателю и, выбрав самых крупных окуней, положил на стол.

— Зачем это. Поликарп Евстигнеевич? — спросил Кузьма, смотря на оловянные глаза рыб.

— А затем, что их съесть надо, — рассмеялся Хромов.

— Ну, что ж, спасибо. Клюет, значит?

— Да как же ей не клевать-то, ей сейчас самое разлюбезное дело клевать. Она теперь голодная, как сыч, ходит. Ведь если при серьезном намеренье, так можно весь колхоз рыбой завалить. Вот я и пришел, чтобы предложенье высказать. Мяса в колхозе нет, сидим на картошке, с жиринкой, конечно, тоже дело плохо. Вот и хочу я стать колхозным рыбаком. А что касается оплаты, так осенью разочтемся, не к спеху, важно, чтоб народ повеселел малость.

Вот так было на самом деле, но про это Поликарп Евстигнеевич не мог рассказать, опасаясь гнева жены.

— Осенью! Чего ж согласился? — возмутилась Пелагея Семеновна.

— Нельзя иначе было, мать, так просил, так просил он меня… и про трудности говорил и про весенний сев… ну, не мог я устоять.

7

К восьми часам в избе Петровых было полно народа. Полинка с замирающим сердцем выжидала, когда Кузьма положит свою сумку на стол и отойдет в сторону, но он хоть и снял ее и положил на стол, но не собирался никуда уходить, а спокойно разговаривал с Николаем Субботкиным. Наконец Кузьма отошел от стола и о чем-то заговорил с Марией. Полинка оглянулась по сторонам: налево сидела Марфа, она была занята тем, что все стряхивала что-то с подола, хотя в подоле ничего не было; посмотрела направо, — отец о чем-то толковал с Алексеем Егоровым, размахивая руками. Никто не обращал на нее внимания. Полянка открыла сумку, сунула в нее письмо и, не дыша, бросилась в дальний угол избы.

Началось собрание. Кузьма уселся на свое место. Обсуждали обращение колхозников «Красной горы».

— Какие будут предложения? — спросил Кузьма, поглядывая на Никандра.

Никандр попросил слово, перевел дыхание и быстро, словно из пулемета, выпалил:

— Предлагаю не только принять вызов, но и взять встречное обязательство, — и дальше стал читать по бумажке.

Может быть, колхозники сразу же и поддержали бы предложение Никандра о встречном обязательстве, но выступил Степан Парамонович и, равномерно разрезая ребром ладони прокуренный воздух, стал высказываться против. Он говорил примерно то же, что и Кузьме, только теперь убедительнее: лучше взять немного, но выполнить, чем много, и не выполнить. Ссылался на незнание климата, на то, что еще не изучены земли и потому ставить под удар честь своего колхоза не стоит. Высказав все, он посмотрел на председателя:

— По-моему, так, Кузьма Иваныч?

Тогда взял слово Кузьма. Кивнув в сторону Щекотова, он начал:

— Правильно как будто сказал Степан Парамонович, даже и поговорка есть такая: «Береги честь смолоду». Наш колхоз молодой, только еще рождается, поэтому для нас честь колхоза особенно дорога. Но невелика будет честь такого колхоза, который трусит вступать в бой за передовое место. Чего мы не знаем? Землю, климат, еще что? Тут Степан Парамонович не сказал, а до этого говорил мне, что и людей мы не знаем. Людей-то мы знаем! Землеробы-колхозники на любой земле остаются советскими людьми. А что касается климата и земли, так на днях я получу из райзо подробный анализ всех наших земель, тогда мы узнаем, где надо известковать почву, где суперфосфата положить. В чем же дело? Разве мы не хотим, чтобы наш колхоз в первый же год стал знатным, богатым, передовым? Я думаю, хотим. Трудно нам будет? Конечно, В трудно. Много труднее, чем если бы мы сидели, сложа руки. Я целиком поддерживаю предложение Никандра.

Смелым счастье помогает. Одновременно сообщаю: в конце этой недели будет организован агрокружок.

Не успел сесть Кузьма, как выскочил к столу Иван Сидоров, — он не столько был против самого «встречного», как против Кузьмы: опять получалось похоже на плуги и на историю с механиком. Только тут-то, пожалуй, не пройдет.

— Я не краснобай! — замахал Иван Сидоров руками во все стороны так, что даже язычки пламени в лампах запрыгали. — Но уж коли коснулось такого, так я, как зубилом, отрублю! Я за то, чтобы не брать встречного. Правильно выступал Степан Парамонович, товарищ Щекотов: возьми меньше, но сделай лучше. Есть и такая у нас поговорка: «велика фигура, да дура, мал золотник, да дорог». Верно я говорю? Нахвалиться на весь район можно, а ты делом покажи. Делом! Вот тут-то она и будет — наша честь. Конечно, тут опять может получиться так, как и в прошлые разы, что комсомол верх возьмет, но только надо учесть одно: не один комсомол на поле будет трудиться, а и вся остальная масса, так что это учитывайте при голосовании.

Поднялся шум. Послышался голос Елизаветы; ей дали слово, тогда она замолчала.

— Разрешите мне, — Настя подняла руку и, не мигая, поглядела на Кузьму, — когда она волновалась, то всегда смотрела не мигая. — Мне только одно непонятно, — начала она.

— А коли непонятно, так сиди да слушай готовое, — обрезал ее Степан Парамонович. По избе прошел сдержанный смешок.

— Тише, товарищи! Настя, продолжайте, — сказал Кузьма.

— Так вот, по существу… мне непонятно одно…

Смех раздался громче, но Настя повысила голос:

— Почему так, если мы, комсомольцы, беремся вырастить триста центнеров картошки с гектара на своем участке, то на общем поле по сто пятьдесят три всегда можно снять, ведь снимали же мы у себя в Ярославской! А тут земля три года отдыхала…

— А ты вырасти свои триста центнеров, а потом и начинай учить, — вскочила с места жена Ивана Сидорова, обычно тихая, незаметная женщина.

— К порядку, товарищи. — постучал карандашом по столу Кузьма. — Кто еще хочет говорить?

— Я хочу, — сказал Алексей Егоров и поднялся над людьми, как скала, посмотрел вокруг, куда бы положить шапку, сунул ее в руки жене и, немного помолчав, начал раздельно говорить густым голосом:

— Я много думаю над нашей жизнью, люди. Все мы оставили свои родные места, осели на долгое житье здесь и навряд ли когда вернемся обратно. Иначе сказать, в нашей жизни легла черта. Каждый из нас ехал сюда за хорошей жизнью, а иначе никто бы и не тронулся с места. А уж коли я уехал, так не за тем, чтоб жить здесь худо. Я много видал председателей и прямо вам говорю, люди, что Кузьма Иваныч — это счастье для нас. Чего он хочет: взять встречное, вырастить еще больше урожай, так разве это плохо для нас? Чего ж тут говорить. Брать надо! — и, взяв из рук жены шапку, сел.

После него никто не выступал.

— Давайте голосовать, — сказал Кузьма, — кто за то, чтобы взять встречное обязательство, прошу поднять руки… Восемнадцать. Кто за то, чтобы не брать, прошу поднять руки.

Среди голосовавших против встречного были Щекотовы, старики Хромовы, Лапушкина, Марфа Клинова, Сидоровы, — их набралось десять.

Кузьма был озадачен: он никак не мог понять, почему Поликарп Евстигнеевич голосует против встречного обязательства. Обычно Хромов всегда горячо поддерживал Кузьму во всяких колхозных делах.

И вдруг Поликарп Евстигнеевич пронзительно закричал:

— Мой голос вычеркните из второго голосованья. Я за встречный! — И напустился на жену: — Только в конфуз меня вводишь.

Как позднее выяснилось, Пелагея Семеновна запретила ему голосовать лишь потому, что дочки могут на большом обязательстве всю свою красоту потерять.

Встречное обязательство было принято, Кузьма полез в сумку, Полинка забилась еще глубже в угол, закрыла глаза. «Следующий вопрос, товарищи, — услыхала она, — о падеже коровы в доме Клиновых». Полинка открыла глаза. Кузьма все еще рылся в сумке. Больше она терпеть не могла и, вплотную прижимаясь к стене, выбралась на улицу. «Если спросят, чего ушла, — думала она, на ходу застегивая коротенькую шубейку, — скажу, удобрения пошла охранять». Но когда она подошла к тихому дому, увидала окна с белыми заиндевелыми папоротниками, ей стало нестерпимо тягостно быть одной, и так же быстро, как только что мчалась к дому, Полинка побежала обратно. Пробегая мимо избы Клиновых, она услыхала негромкий стук топора. «Костька пришел, наверно, — подумала она. — Чего ж он на собрание не идет? Надо позвать его». Она вошла в двор, там никого не было. Стук топора доносился из дровяного сарайчика.

Подул ветер. Он сметнул с крыши сухой промороженный снег, покружил его, бросил в лицо Полинке. Полинка отряхнулась и пошла к сараю. Стук прекратился. И вдруг прямо на нее из сарая двинулся Павел Клинов.

— Чего тебе тут нужно? — сердито спросил он и зашагал к дому.

Полинка оторопело взглянула на него и побежала прочь.

На собрании еще обсуждался вопрос о Марфе. Кузьма горячо говорил о том, что колхозники должны быть прежде всего культурными людьми.

— Я предлагаю комсомольцам организовать санитарную комиссию, — говорил он, — не случайно пала корова в хлеву Клиновых: грязь дома, значит грязь на скотном дворе, небрежные к себе, значит небрежные, нерадивые и к общественному добру. С этим надо бороться. Я предлагаю вторую корову, которую мы дали на сохранение Марфе Клиновой, отобрать от нее!

— Вот это наказание, — протянула насмешливо Елизавета.

— Да, это наказание! Человек лишился нашего доверия, — повысил голос Кузьма.

Полинка тревожно глядела на Кузьму: читал или не читал? Наверное, не читал, потому что лицо у него хмурое, а может, из-за Марфы хмурое? Нет, все равно, когда про любовь читают, то глаза всегда светлые. Полинка подняла голову и неожиданно встретилась взглядом с Кузьмой, на его губах появилась улыбка, а глаза сощурились, словно он посмотрел на свет; Полинка ахнула и закрылась рукой.

8

Давно у Степаниды Максимовны зародилась мысль поженить Кузьму, даже и девушка была у нее одна на примете. Неразговорчива, но зато ласковая, здоровая, а Кузыньке-то, ой, как надо здоровую жену: уж как он ни храбрится, а одной рукой по хозяйству немного наделаешь. Вот хоть и на-днях: пошел колоть дрова, а топор как-то и пришелся вскользь. Ладно, по краю валенка полоснул, а если бы до ноги… А была бы жена, не дозволила бы исполнять тяжелую работу.

Степанида взглянула на сына.

Ероша волосы, он читает толстую книгу «Двигатели внутреннего сгорания». В окна стучится ветер. На черные стекла садятся мохнатыми мотыльками крупные хлопья снега.

— Понятно, мать! — оживился Кузьма. — Все понятно; завтра мотор будем из танка вывинчивать…

Степаниде показалось — наступил благоприятный момент, она отложила в сторону мешок, утерла губы ладонью и, вздохнув, ласково сказала:

— Вот, Кузынька, когда ты был на войне, так очень я боялась за тебя, ну что, думаю, одна останусь?

— А я взял да и вернулся, — с улыбкой сказал Кузьма.

Степанида Максимовна повернулась на табурете и, как ни в чем не бывало, продолжала дальше:

— И думаю, думаю… вот был бы, думаю, женатый, внучатки бы остались, и так эта думка мне в сердце запала, что и теперь не расстанусь с ней. — Степанида Максимовна подошла к Кузьме, положила ему на плечи руки. — Что бы тебе жениться, сынушка?

Кузьма молчал.

— У меня уж на примете и невеста есть, хорошая девушка, и мне она по сердцу, кроткая… а уж тебя-то как будет любить.

— Постой, постой, — оторопело сказал Кузьма; только сейчас до него дошло, о чем говорит мать. — Ты про что, про кого это?

— А уж есть такая, сынок, — радуясь, что Кузьма заинтересовался, улыбнулась еще шире Степанида Максимовна. — Есть такая, и тебе по характеру придется…

Кузьма поглядел на мать. Как-то до сих пор он еще не думал всерьез о женитьбе: колхозные дела с первых дней увлекли его, закрутили, и было не до себя. Однажды, возвращаясь из райцентра, он ехал в кузове машины вместе с молодыми. Они только что записались в районном загсе и, счастливые, не скрывая своей радости, переглядывались и смеялись. Шел дождь, настроение у Кузьмы было хмурое, под стать погоде. Раздражало еще и то, что обещанных лошадей не дали, а молодые смеялись, им было все равно — идет дождь или не идет, дали кому-то лошадей или не дали.

Девушка была совсем молоденькая, немногим старше был жених, и почему-то они были очень похожи друг на Друга.

Кузьма, кутаясь от дождя в брезентовый лоскут, подумал тогда о себе, и ему стало грустно, и жизнь показалась не такой радостной, какой он ждал, когда ехал из госпиталя на Карельский перешеек. И еще тогда же, в машине, подумал, что если бы ему пришлось жениться, то женился бы только на Марии Хромовой. Но, приехав в колхоз, он забыл и о молодых и о женитьбе. Надо было быстрее строить скотный сарай, а люди заняты на расчистке пашен, особенно много отнимал труда разминированный участок. И теперь, слушая мать, ему вспомнились и молодые и Мария, и почему-то показалось, что мать назовет именно ее.

— Кто же это? — спросил он глуховато.

— Да уж хорошая девушка, — слегка кивая головой, ответила Степанида Максимовна, — разве я плохую пожелаю! Дочка Ивана Сидорова, Дуняша…

— Кто? — бровь у Кузьмы взлетела вверх.

— Дуняша, — кротко повторила Степанида.

— Ну, знаешь… — он даже отошел от нее. — Нет уж, мама, ты в это дело не касайся.

Степанида Максимовна вздохнула. Одного не понимает Кузьма: не каждая пойдет за однорукого, ладно что председатель колхоза, а если б не председатель? Степанида Максимовна, расстроенная, легла спать. А Кузьма, выкрутив фитиль, стал читать книгу, но не читалось, — он раздумался о Марии. Да, если уж он женится, так только по любви. При чем тут Дуняша? Рука искалечена, но душа — нет. Надо такую любовь, чтобы горами ворочать от радости, устали не знать, чтобы еще сильнее быть, еще счастливее.

В печной трубе завыл ветер. Кузьма отдернул занавеску. Мимо окна пролетели белые пряди. «Пурга!» — и вспомнилось ему, как он обходил посты вот в такую же пургу ночью и как радостно звучал голос часового, услышавшего окрик командира.

Белые космы улеглись, и в темноте замерцали далекие огоньки, — это горели на парниках костры.

Нелегко было долбить мерзлую землю, подготавливая котлованы. Два раза уменьшали норму на рытье, и все же люди не справлялись. Тогда Кузьма приказал по ночам жечь костры. Дело пошло быстрее, к утру земля становилась мягкой, ее легко было выбрасывать лопатой.

Кузьма задернул занавеску, привернул лампу и, неслышно одевшись, вышел из дома. Его обсыпало снегом, залепило глаза, уши. Ветер шершавым языком облизнул щеку, потом толкнул. Было темно, как в погребе. Кузьма наощупь вышел на дорогу и пошел по ней, чувствуя ее ногами, твердую и немного скользкую. Он шел, низко склонив голову, сощуря глаза, навстречу ветру. Огни приближались медленно, они то стлались по земле, как рыжие бороды, то вздымались и, отрываясь от костра, улетали в небо. Кузьма свернул за дом Лапушкиной. Теперь уже было видно, как на снегу плясали розовые блики, слышался треск, запахло сосновым дымом, неожиданно в черное небо взвился султан раскаленных искр. «Молодцы ребята», — похвалил Кузьма невидимых еще работников и вышел в полосу света. Его обдало теплом, костров было много, и все они горели ярко и весело, как на празднике.

— Кузьма Иваныч!

Навстречу выскочил Васятка Егоров, его бойкие глаза сверкали, шапка съехала на затылок, лицо раскраснелось.

— Ох, и ветер, Кузьма Иваныч! Дрова, ровно солома, горят, не успеваю подкладывать.

— Ты никак один? — оглядываясь, спросил Кузьма.

— Один, а что? Сначала, думал, заглохнут мои костры, а потом, куда там, только гудят, — он повернулся ухом к костру. Повернулся и Кузьма, отогнув воротник.

Костры гудели.

— Во как! — восхищенно засмеялся Васятка. — Эти костры мы назвали комсомольскими, Кузьма Иваныч. Я хочу сделать так, чтоб на полметра протаивало, не меньше. Как думаете, протаять может на полметра?

— Пожалуй, что может, — ответил Кузьма. Он помог Васятке распилить большое бревно и вкатить чурбаны в костры, потому что колотые дрова и тонкие жерди горели действительно, как солома, а чурбанов должно было хватить надолго. Потом посидел у костра, поворачиваясь к огню то лицом, то боком.

А Васятка, радуясь, что он не один, говорил без умолку.

— Вот вызвала меня Надежда Александровна к доске и задала такую задачу, что и во всем задачнике трудней нет, — рассказывал Васятка, — и смотрит на меня, решу я или не осилю, а я, как поглядел, как подумал, так сразу и вижу, что ничего в ней трудного нету. Только надо икс перетащить за знак равенства, в правую сторону. Потом даже Полинка Хромова говорила, что она бы ни за что не решила. Пятерку поставила мне Надежда Александровна. Я, Кузьма Иваныч, до задачек злой, я их люблю решать. Они вроде загадок: думаешь, думаешь, а разгадка всегда есть. Я уж твердо решил кончить семь классов.

— А потом что? — посмотрев на большие иксы, которые чертил палкой в талом потемневшем снегу Васятка, спросил Кузьма.

— Потом? А в техникум пойду. На агронома буду учиться. Это я сегодня решил на агронома, когда вы на собрании про кружок говорили. Вот был бы я агрономом, стал бы учить, как надо выращивать урожай. Я знаю, куда мне надо идти учиться, — подмигнул Васятка и утер нос большой рукавицей.

9

Настя и Груня, тесно прижавшись друг к другу, сидели в каменном сарайчике. На дворе бушевала метель. Было темно.

— Груня! — тревожно позвала Настя, толкнув локтем сестру. Груня молчала. — Ты что, спишь? — затрясла ее Настя. — Ну, полно притворяться, ведь не спишь, знаю, Груня… Грунюшка!

Дверь открылась, захлопала о стенку, в сарай ворвался студеный ветер.

— Да Грунька же!

Груня притворялась: ей хотелось попугать сестру.

— И трусиха же ты, — удивленно протянула она, — в кого только уродилась. Вот как помню тебя, всегда ты боялась.

— Тише… — толкнула ее Настя.

Обе прислушались. Ветер выл на разные голоса, остервенело и зло бросался на стены сарая. В открытую дверь тускло виднелся двор с темными очертаниями хлева, голой качающейся рябиной.

— И почему так нехорошо, когда ветер ночью? — прошептала Настя и вздрогнула.

— Всегда нехорошо, когда ветер, — ответила Груня. Но ее голос прозвучал беспечно, ей нравилось лежать на охапке душистого сена и слушать, как во дворе тоскует ветер. А Насте было не по себе, и она все теснее и теснее прижималась к сестре. Смешно подумать: ей уже двадцать четыре года, а она по-прежнему, как и в детстве, боится темноты. Когда она была еще девчонкой, в избе до тех пор не гасили свет, пока она не уснет, а если, случалось, погасят, так Настя не давала покоя Груньке — все время дергала ее за руку и тревожно спрашивала: «Не спишь?» И теперь, как только темнело, Настя даже в сени одна боялась выходить. Вот поэтому она и сейчас с Груней. Полинка наотрез отказалась идти с ней, она громогласно заявила, что одна поймает ворюгу.

За стеной что-то зашуршало, послышался приглушенный голос. Настя вцепилась в Грунькину руку. Груня потянулась за лопатой, крепко сжала черенок. Но никто не появился.

— Только пугаешь.

— Стра-а-шно… — протянула Настя.

Помолчали, слушая вой метели.

— А что, Настя, нравится тебе Субботкин?

— Это тебе он нравится.

— С чего ты взяла?

— А чего ж спрашиваешь?

— Да потому, что чудной он какой-то. Усища себе отрастил…

— Ну и что ж! Все равно хороший он, и глаза такие ласковые… Вот бы тебе за него замуж.

— Ой, дура! — воскликнула Грунька и засмеялась каким-то журчащим смехом.

— Тише…

«У-у-у!» провыл ветер, хлопая дверью.

— А у нас в Ярославской таких метелей нет, — помолчав, сказала Настя.

— Ну и что?

— Так… Мама все вспоминает наш дом. Мне так все равно, где жить, тут даже интересней: как-то все в новинку. Вот другой раз я думаю: пройдет год, снимем мы урожай, избу-читальню к тому времени отстроим, Кузьма Иваныч говорил, электричество у нас будет.

— Ну и что?

— Так… хорошо.

— ЗИС надо покупать, — прижимаясь щекой к Настиному плечу, мечтательно сказала Груня, — сядем мы и поедем в райцентр в дом культуры, час туда, час обратно… А там спектакль посмотрим, в настоящее кино сходим…

И обе замолчали, мечтая о том времени, когда у них в колхозе будет своя машина.

— А что Кузьма Иваныч не женится? — неожиданно спросила Настя. Она, видно, пошла в отца — ей хотелось непременно всех переженить.

— Если только на тебе женится он, а так-то на ком больше? — насмешливо сказала Грунька. — А на тебя, я смотрю, он заглядывается.

— Не на меня, глупенькая, а на Марию нашу смотрит. Как увидит, так и засияет, ровно новенький двугривенный.

— Зато Мария на него не смотрит…

— А жалко мне ее, — вздохнула Настя, — и чего ждет? Разве дождешься теперь? Все, кто жив остался, вернулись, а о нем до сих пор ни словечка.

— А вот это и хорошо, что ждет его да верит, что вернется; значит, настоящая любовь до гробовой доски. Если уж я кого полюблю, так только так… А что, верно, Кузьма Иваныч интересуется Марией?

— Еще как! Пришла я к ним в дом беседовать по конституции, собрались там Марфа Клинова, матка Кузьмы Иваныча и Лапушкина, в общем, вся моя трехдворка, и Кузьма Иваныч тут был…

— Так вот при всех и спрашивал?

— Ну да, при всех, что он, дурак, что ли? Это уж потом, когда я беседу кончила и попросила его, чтобы он меня домой проводил. Он и пошел. Сначала все спрашивал о звене, читаю ли я книжки по агротехнике, а уж потом про Марию спросил.

— Чего ж он спросил? — пошевелилась Груня.

— Ну, так, вообще… Тут словами не передашь, тут надо было слышать его голос, — слова обыкновенные, а звук такой, что сразу видно.

— Что видно?

— Ну, я сразу поняла… что он любит ее.

— Ну и дура после этого. Он или никого не любит или Дуняшу Сидорову любит. Сама Дуняшка мне говорила, как Кузьма Иваныч даже про газеты ей говорил: не иначе, как до своего уровня хочет довести, а как доведет, так и женится.

Они еще долго говорили, прижавшись друг к другу. Метель не утихала, дверь хлопала чаще, но встать и закрыть ее было неохота, боялись, что собранное тепло уйдет и станет совсем холодно. У них были с собой часы, ручные со светящимися стрелками; Груня несколько раз уже поглядывала на них и, наконец, поднялась.

— Все!

В три часа их должна была сменить Полянка. Она появилась с громадным колом, а за поясом у нее торчал топор. Отправив сестер, она перетащила сено к выходу и уселась так, чтобы еще за несколько шагов от сарая увидать вора. Но ей скоро надоело смотреть в тьму и, решив, что услышит вора по шагам, она укутала нога в отцовский тулуп и, привалившись к стене, закрыла глаза. И сразу же перед ней появился Кузьма; он поглядел на нее и улыбнулся, и Полинка улыбнулась. Она была твердо уверена: он прочитал письмо и, конечно, понял, кто писал его, иначе бы так не посмотрел на собрании. Как-то теперь она встретит его? А если он покажет письмо ребятам? И ей уже казалось, как все над ней будут смеяться, не давая прохода. «Утоплюсь, когда так! — решила Полинка. — Возьму и утоплюсь. Если, скажу, не любишь, мил дружок, то незачем мне и на свете прозябать». Но от таких мыслей по спине у нее побежали мурашки, и она опять начала мечтать о том, как завтра чуть свет Кузьма прибежит к ней в дом, обнимет ее и объявит во всеуслышание: «Предлагаю руку и сердце!» И Полинка возьмет его руку и сердце, и будет свадьба. А потом? Это что же, значит, и прощай молодость? И с ребятами не покатайся в санях и босая не пробеги по снегу. Как бы не так! Да я завтра же первая откажу ему и в руке и в сердце! А он скажете «А зачем вы, Полина Поликарповна, письмо мне писали, зачем мое сердце волновали?» И Полинка, окончательно запутавшись в своей любви, глубоко вздохнула, ей нестерпимо захотелось с кем-нибудь посоветоваться, хорошо бы с Настей. Настя — молчальница, она уж никому не скажет. Однажды Полинка разбила чашку, и, сколько мать ни допытывалась, Настя так и не выдала ее. Вот с ней бы посоветоваться. И Полинке стало так невмоготу ждать, когда наступят часы дежурства Кости Клинова, что она, не вытерпев, подвела часы на сорок минут и побежала его будить.

Костя не сразу вышел, а когда появился на крыльце, то хмуро заявил:

— Рано разбудила…

— Эва рано! — Полинка сунула ему светящиеся часы.

Костя нагнулся к циферблату, с трудом разобрал начало шестого и недовольно буркнул:

— Подвела, поди…

Но Полинка так раскричалась, что у Кости исчезли всякие сомнения.

— Ну, что ж, ладно. Только зря это, вор никогда не пойдет две ночи подряд в одно место.

— Знаешь ты!

— Знаю, слыхал…

Как только Костя пришел на пост, он сразу же перетащил все сено в самый дальний угол и завалился спать. Все-таки он здорово устал: весь день работал, возил лес, а вечером бегал за врачом, а врача не так-то легко найти, он на одном месте не сидит, ездит по колхозам. Врач долго не соглашался ехать, все выспрашивал, что с отцом, есть ли у него жар, что болит, и Косте пришлось соврать: «Ничего не знаю, председатель велел вызвать, вот и вызываю». Врач, высокий старик, похожий в шубе на медведя, обозвал Костю лопоухим и всю дорогу брюзжал. А Костя думал: «Раскусит доктор батькину болезнь или батька обдурит его? Если раскусит — так тому и быть, если нет, то я ни слова не скажу доктору, а отцу пригрожу Кузьмой Иванычем, и отец перестанет позорить меня».

Дома врач долго мял и выспрашивал Павла Клинова и, наконец, морща губы, сказал:

— Похоже на ишиас.

Павел ничего не понял, но сразу начал стонать.

«Обдурил батька доктора», — подумал Костя и стал засыпать под вой ветра.

Всю ночь бушевала метель, свистала в голых ветвях намороженных деревьев, взлетала на каменистые бугры и оттуда, расстилаясь по скатам, заполняла низины, взвихривала снежные столбы и мчалась в лес. И там, не прорвавшись сквозь его дремучую чащу, начинала стонать и плакать. А к утру все стихло, небо прояснилось, взошло солнце, и о метели напоминали только сугробы; словно белые медведи, они лежали, привалясь к домам и заборам.

Костя проснулся, когда уже на дворе стояло тихое утро. Накинув на плечи тулуп, он торопливо, покуда не разгулялся сон, побежал домой, забрался на печку и мгновенно уснул. Ему показалось, что он только успел закрыть глаза, как его стали будить; он подобрал ноги, но это не помогло, — его все равно тормошили. Тогда пришлось лягнуться. Кто-то полетел вместе с табуреткой на пол.

— Чего ты брыкаешься? Сдурел, что ли? — донесся до него Полинкин голос. Он ничего не понял и решил, что это ему снится, но тут его так дернули за ногу, что он слетел с печки.

— Кто? Чего? — закричал Костя.

— Идем немедля! Идем, Костька, по линии комсомола тебе говорю!

Через несколько минут он был у сарайчика, в котором охранял удобрения. Оказывается, ночью опять был вор и куча еще заметнее уменьшилась.

— Скажи честное комсомольское, что не спал? — приставала Полинка.

Костя хмуро молчал, лицо у него было помятое, растерянное. Поликарп Евстигнеевич закричал:

— Я не посмотрю, что ты комсомол, я тебя моментом разоблачу. Иди-ко сюда. Это что?

С огорода тянулись запорошенные снегом следы, они вели к сарайчику.

— Метель кончилась утресь, так? — горячился Поликарп Евстигнеевич. — Ежели вор был ночью, значит, его следов и в помине не было бы, так? Вот его следы, а вот твои свеженькие, сторожа великолепного, — ясна картина?

Но Косте картина не была ясна.

— Эка бестолковщина! Так ежели б во время метели, когда она буйствовала, вор пришел, то от его следов не было бы никаких следов. Так? В твои часы это происшествие произошло. Так и докладайте, девчата, Никандру — проспал Костька Клинов.

— Говори честное комсомольское, спал? — допытывалась Полинка.

Костя вздохнул и негромко сказал:

— Спал…

10

За ночь избу выстудило. Кузьма вскочил с постели, отшвырнул ногой на середину комнаты пестрый сшитый из лоскутков коврик и, прыжком расставив ноги, стал заниматься гимнастикой: он бегал, кланялся, приседал на корточки, потом достал двухпудовую гирю, выжал ее десять раз и выскочил в трусах во двор натираться снегом.

Степанида Максимовна уже привыкла к тому, что сын каждое утро выскакивает голый на улицу, и только одного опасалась, как бы невзначай кто не увидал, — сраму на всю деревню не оберешься.

Кузьма вбегал в избу красный, от него валил пар. Сорвав со стены суровое полотенце, он начинал одной рукой рьяно растирать себя и, бодрый, с ощущением хорошей свежести во всем теле, одевался и выходил на кухню, приветливо говоря:

— С добрым утром!

Так было и в это утро. И, глядя на сына, такого ладного и подтянутого, она уже и сама с усмешкой вспоминала вчерашний разговор. И верно, что за пара ему Дуняшка? Такую ли девку можно ему сосватать? Взять хоть и Груньку Хромову, по здоровью не уступит Дуняшке, а зато уж красотой никто за ней не угонится. Но, поглядев на озабоченное лицо сына, не решилась продолжать начатого разговора о женитьбе. А Кузьма думал о том, как хорошо было бы сегодня же доставить с поля танковый мотор. Потом прикинул, что на одной лошади не увезти его по бездорожью, придется с работы снимать двух лошадей, и Степан Парамонович опять будет ворчать, что председатель невесть что выдумывает. Потом вспомнил, что уже пятое февраля и надо составлять сводку в райзо.

В избу вошел Николай Субботкин.

— Не всё беда, бывает и счастье, — рассмеялся он, покручивая усы. — У нас Зорька отелилась двойней.

— Идем смотреть! — выскакивая из-за стола, сказал Кузьма. В сенях они встретили Поликарпа Евстигнеевича. На спине у него был мешок с мороженой рыбой.

— Куда прикажете рыбку, на склад али как там?

— Тащи Екатерине Егоровой да скажи ей — пусть составит список и раздаст по килограмму на семью.

На улице было морозно. Запушенные деревья были так чисты, что даже галки не решались сесть на их ветви и летали высоко стаей, без умолку крича. В низинах дорогу запорошило, а на буграх она была гладкая, словно стеклянная.

Телята стояли в избе, широко расставив дрожащие ноги, и, вытянув шеи, смотрели друг на друга мутными глупыми глазами. У обоих белели на лбу звездочки, и так оба они были похожи один на другого, что казалось, будто в избе только один теленок и он смотрит в свое отражение. Василиса Петровна, мать Николая, статная сорокалетняя женщина, сложив на высокой груди полные руки, ласковым голосом сказала:

— Вот и обжили новое местечко…

И Кузьме сразу стало будто теплее.

От Субботкиных он направился к скотному двору, где работали Алексей Егоров, Степан Парамонович, Иван Сидоров. Иван приходил в те дни, когда в кузнице нечего было делать. Сейчас он сидел верхом на бревне и счищал с него медно-красную кору. Кузьма обошел вокруг сарая, с удовольствием вдохнул свежий запах стружек, щепы, горьковатой коры. Рубили углы здания в лапу, под отвес. Сруб уже был готов, возводили стропила.

— Так что, товарищ председатель, на завтра работы хватит, — пробуя лезвие топора, сказал Егоров. — А уж потом без досок делать нечего, а время идет, сколько одних трудодней да сена расходуется на уход за скотом…

— И что ему говорить, разве он не знает? Все знает. Напрасно слова бросаешь, Алексей Иваныч, — с усмешкой заметил Сидоров и, рассердившись, так рубанул топором, что от бревна отлетела большая щепа и, кувыркаясь, загудела в воздухе.

— А вот, чтоб зря не расходоваться, после обеда поедем за мотором, — сказал Кузьма. — Приготовь инструмент, Иван Владимирович.

— Да чего за ним ехать-то? Понапрасну только время убивать, — сердито ответил Сидоров.

— А это потом посмотрим, напрасно или нет, — сдержанно сказал Кузьма и быстро пошел в парники.

На котлованах работала добрая половина всех колхозников. Горели костры, чадили на снегу черные головни, из ям летела на бруствер дымящаяся земля. Никандр работал в одной фланелевой тельняшке с непокрытой головой. Увидев Кузьму, он весело закричал:

— Встречный даем, Кузьма Иваныч! Вчера мы по две нормы дали, а сегодня по две с половиной грохнем!

Когда он говорил «мы», это значило: он сам и Николай Субботкин. На какой бы работе они ни встречались, непременно вызывали друг друга на соревнование. У каждого из них были в колхозе свои приверженцы, и часто в одной семье разгорались споры, кто кого осилит.

— Ты не гляди, что Колька долговязый, — кричал Поликарп Евстигнеевич. — Он долговязый, да не жильный, а Никандр, что пенек, его не уколупнешь!

На что Пелагея Семеновна веско отвечала:

— И все-таки одолеет Николай. Ежели человек носит усы, то в нем сказывается сурьезность, и он не мытьем, так катаньем, а обставит Никандра.

Кузьма знал о соперничестве, ему нравилось, что они работают с задором, и он не скупился на похвалу.

Меж котлованов возвышалась доска показателей: Никандр шел первым, Николай — вторым.

— Кузьма Иваныч, — окликнула Кузьму Мария, отходя от воза, наполненного торфом. Мороз нажег ей щеки, они стали алые, тугие, белый платок был в курчавом инее.

Кузьма подошел к ней. Он старался быть серьезным, но улыбка сама рвалась наружу, и он никак не мог скрыть, что ему очень радостно видеть Марию.

— Никандр с Николаем зарабатывают за день по четыре трудодня, остальные — по три, мне думается, надо увеличить норму, — деловито сказала Мария.

— Согласен; значит, опять кубометр в день, — любуясь ее большими серыми глазами, ответил Кузьма.

— Теперь вот что: из трех ящиков стекла один битый. На пятнадцать рам не хватило, — еще строже сказала Мария (ей нет никакого дела до улыбок председателя).

Она ожидала, что Кузьма нахмурится, узнав, что стекла не хватает, — разнарядка на стекло была уже вся использована, но он улыбался. Она встретилась с ним взглядом. У Кузьмы дрогнули ресницы, и улыбка стала такой хорошей, что трудно было не улыбнуться ему в ответ. Мария сдвинула брови. У нее есть Петр, он вернется; это ничего, что вот уже четыре года от него нет писем, он все равно вернется. Она резко повернулась и ушла.

— Хорошо, я постараюсь достать, — запоздало ответил Кузьма, провожая Марию теплым взглядом. «Да что это со мной? — спохватился он. — А все матка — наговорила вчера всякой ерунды, вот и заколобродило в башке. Работать, работать!» — приказал он себе и, твердо ступая, пошел к Субботкину. Надо было подзадорить парня, чтобы не уступал первенства Никандру. А глядя на них, и другие начнут работать лучше.

11

Костя был не в духе. Когда он пришел на конюшню, комсомольцы подняли его на смех. Васятка Егоров начал храпеть с присвистом, Полинка закрыла глаза, положила голову на ладонь и притворилась спящей. А Николай Субботкин принялся расспрашивать: мягко ли было спать, не мешал ли ветер, не разбудил ли вор? Но это бы ничего. Пришел Никандр и, строго взглянув на Костю, скоропалительно сообщил:

— На очередном комсомольском собрании будет поставлен вопрос о твоем безответственном отношении к комсомольскому поручению, — и, вынув из кармана свернутый в трубку лист бумаги, расправил его и повесил на самом видном месте, у входа в конюшню. Раздался хохот. На листе был изображен спящий Костя, а рядом с ним ухмыляющийся вор с мешком удобрений.

Но и это бы ничего. Окончательно допек Костю Кузьма. Он внимательно посмотрел на «молнию», вынул карандаш и написал под рисунком: «На заре ты его не буди, на заре Костька сладко так спит!» Ну и хохотали ребята!

Костя чуть не разревелся и опрометью бросился из конюшни, сжимая кулаки. «Ладно. Уж теперь я поймаю вора, все равно поймаю, тогда не будете смеяться».

И он сразу представил себе, как он приведет вора прямо к Никандру, и Никандр скажет про Костю: «Молодец парень!». А потом об этом узнает Кузьма Иваныч и объявит ему благодарность, как объявил вчера Ваське Егорову за ночную работу на котлованах. И никто уже не будет над ним смеяться, и эта рыжая не будет смеяться.

На работе весь день Косте не было покоя: то встретится Полинка, то Субботкин, и каждый что-нибудь да скажет такое, что хоть хватай с дороги мерзлую кокотыгу и запускай ею в загорбок обидчику. Только дома над Костей не смеялись, а Марфа даже пожалела сына:

— И что это, уму непостижимо, над мальчонкой устраивают всякие насмешки. Ишь, и разрисовали всем на поруганье.

Косте от таких слов было еще горше.

— Ты, Константин, наплюй на все это дело, — сказал с постели отец. — Ежели взял кто, значит, надобно ему, и все равно пойдет это удобренье на карельскую землю. Так ты и скажи всякому, кто будет тебя касаться.

— И чего ты только говоришь! — закричал Костя с дрожью в голосе. — Удобренье-то нашего звена или чье? Как же мы вырастим урожай, если землю не подкормим?

— И что тебе это звено далось? Какая с него прибыль? Вот разведем свой огород… — мечтательно говорил Клинов. — Тут я с Лапушкиной разговор имел. Вполне согласна она уступить мне половину своего участка, потому как ей не осилить весь огород. Значит, будет у нас семьдесят пять соток, всякую овощь разведем, картофель, можно клин ржи также… Потому как у меня освобождение от работ, значит, я теперь сам себе голова.

Костя мрачно слушал отца: «Ладно, вот только поймать бы вора, тогда уж я тебе скажу: или как следует работай, чтоб мне не было стыдно, или я пойду к Кузьме Иванычу, а уж он заставит тебя работать…»

И весь день Костя соображал, как лучше поймать вора, и представлял, как он приведет его прямо к Никандру, и Никандр скажет: «Вот это Константин!», а потом узнает Кузьма Иваныч и объявит благодарность, как объявил сегодня Васе Егорову за ночные костры. И тогда никто не будет смеяться, и эта рыжая не будет хохотать. Вот тогда можно всерьез поговорить с отцом.

12

К танкам выехали к вечеру. Кроме Ивана Сидорова, Кузьма взял еще Никандра. Сидоров только вид показал, что ему не нравится затея председателя, а на самом деле он так торопился, что даже не доел картофельника с рыбой и побежал скорее в кузницу. Там он набрал целый ящик слесарного инструмента, кряхтя вытащил его на улицу и уселся в ожидании подводы. Он мало верил в то, что Кузьма и он могут поставить движок, но его интересовало другое: самому покопаться в машине. Всегда с плохо скрываемым чувством зависти смотрел он на шоферов и трактористов, угощал их табаком, вел разговор и с независимым видом заглядывал в нутро машины, не решаясь попросить, чтобы ему объяснили. Он боялся не понять и оказаться смешным, и только слыша, как иногда шофер говорил: «диффер осел», или «баллон ослаб», или «зажиганье выключилось», — приходил в правление и, запомнив непонятные слова, повторял: «А у шофера-то нынче диффер осел». Может быть, все же Иван Сидоров научился бы и управлять и чинить умную машину, если бы не случай. Однажды ему долго рассказывал про трактор только что окончивший курсы водитель; у него было курносое лицо и звонкий, захлебывающийся от радости голос. Ему впервые доверили самостоятельно работать на тракторе, и он рассказывал долго, перескакивая с одного на другое, как воробей по веткам, желая сразу научить Сидорова тому, чему сам учился целый год. У Сидорова, не привыкшего быстро соображать, разболелась голова, все показалось настолько сложным, так все перемешалось, что он накрепко зарекся обучаться шоферскому делу, и когда пришел в кузницу, то долго не мог сообразить, как же надо ковать лошадь, хотя на своем веку он их перековал сотни. Но теперь, когда машина будет в его руках, снова появилось желание покопаться в ней и попробовать изучить. Он нетерпеливо поглядывал по сторонам. Где-то неподалеку гулко треснуло промороженное дерево, словно кто выстрелил. Сидоров похлопывал рукавицами и нетерпеливо поглядывал по сторонам. Наконец у конюшни показались розвальни с председателем и Никандром.

— Тали взял? — оживленно спросил Кузьма.

— Разве талю унесешь, — усмехнулся Сидоров, — надо к ней ехать.

У кузницы погрузили цепные тали, запаслись веревками, бревном и выехали в поле. Короток зимний день. Еще не успеет зайти солнце, а воздух уже синеет, мороз становится крепче. С дороги быстро свернули, поехали целиной, но сани стали завязать, передок нагреб высокую кучу снега. Пришлось всем соскочить, встряхнуть розвальни и дальше идти пешком, утопая по колена в снегу.

Слева начались кустарниковые заросли, а за кустарником сразу показалась заснеженная черная проволока, повисшая на кольях, за ней ров, а дальше на белом поле танки. Все так же лежал на боку подбитый танк с черной свастикой, неподалеку от него застыли еще два таких же, а перед ними, вздыбленный, словно готовый к прыжку, высился танк с оборванной гусеницей.

Мертвой тишиной веяло от орудийных башен, от спутанной проволоки, сверху белой, а снизу черной, от всего поля, погруженного в синий сумрак морозного вечера.

Одинокий вздыбленный танк был наш, советский, остальные — английские «Виккерсы», купленные финнами еще в 1939 году.

Кузьма провел рукой по лицу. Казалось, если глубже вздохнуть, почувствуешь горький запах пропахшего порохом снега.

— Это все трофейные, так сказать, — донесся словно издалека голос Ивана Сидорова.

— Что ж, ты наших танков не знаешь? — тихо ответил ему Никандр.

— А что ж, и не знаю, я на фронте не был, — возразил Сидоров. — Впервые вижу места боев. Но сдается мне, вон наш танк, который против троих встал.

— Правильно, — подтвердил Кузьма. — Вот мы и возьмем мотор из него. Он не подведет… Ну, пошли.

Люк был открыт, Кузьма ступил ногой на гусеницу, забрался на броню и затем спустился в башню. Под ногой разбежались стреляные гильзы, на стенах сверкал колючий иней, сквозь пробоины виднелось розовое небо с дымчатой полосой посредине.

— Ну, что там, мотор в исправности? — донесся голос Сидорова.

— Сразу не скажешь, — осматриваясь, ответил Кузьма, — к тому же он не в башне, а в моторной части.

— Так я про то и говорю, чтоб ты, значит, посмотрел в моторной части, — появляясь у крышки люка, сказал Сидоров.

— Ладно, посмотрим, давай сюда лошадей. Ров можно объехать по мостку, возле надолб… Да поскорей, темнеет уже.

Подул легкий ветер, в танке что-то тоненько заныло. Кузьма сел на место командира орудия, попробовал штурвал. То ли механизм заржавел, то ли неловко было одной рукой повернуть штурвал, но только башня не поддавалась. Можно бы позвать Никандра… «Нет, не позову», — упрямо подумал Кузьма. Он изогнулся и, навалясь всем телом, до боли закусив губу, потянул штурвал вправо. Башня вздрогнула и стала поворачиваться неровными толчками, поскрипывая на ходу. Кузьма откинулся на сиденье. Закурил. «Как все же интересна жизнь, — подумал он, — давно ли вот здесь отдавал приказы командир, давно ли я думал о возвращении домой, и вот дома, и кажется все это далеким-далеким. А это нехорошо. Нельзя забывать о войне. Помнить, постоянно помнить, чтобы не остывать в работе».

— Куда! Куда прешь, чтоб заела тебя блоха, окаянного! — заругался кузнец. Послышалось всхрапывание лошадей, скрип розвальней и звонкий удар кнутом. — Талю снимать или как там? — закричал Сидоров, когда все стихло.

Лошади стояли у танка: одноглазый мерин, оскалив длинные зубы, потянулся к лицу Сидорова.

— Балуй! — прикрикнул кузнец и, достав из саней торбы с овсом, повесил их на головы лошадям. — Вот и стойте, как в противогазах.

— Где ж ты поставил розвальни? — высовываясь из башни, улыбнулся Кузьма.

— К моторной части, — важно ответил Сидоров.

Никандр захохотал.

— Чего гогочешь?

— Так где ж, по-твоему, находится моторная часть?

— В гузне! — рассердился кузнец. — Где ж ей находиться, как не в голове?

— Правильно, — засмеялся Кузьма. — Давай сюда! — и махнул рукой, показывая на заднюю часть танка.

К изумлению Сидорова, мотор действительно оказался там.

— Дела-а… — протянул кузнец. — Впервой вижу такую машину.

Никандр, смеясь, опускал в люк бревно. К наружному его концу прикрепили блок-тали. Получилось что-то вроде подъемного крана.

— Ключ двадцатидвухмиллиметровый есть? — сдвигая на затылок шапку, спросил Никандр. Сидоров молча подал ключ. Отвернули болты, подцепили ломиком броню и, подняв ее на борт, сбросили на землю.

Снег стал синим. И вдруг по нему побежали розовые лучи, они разгорались все ярче, ярче, и над лесом взошла, как пожарище, раскаленная луна. Она поднималась быстро, уменьшаясь и бледнея, словно замерзая в вышине.

Прошло немало времени, пока отвернули болты, скрепляющие мотор со стальной рамой, потом зацепили трос за ушки мотора. Намороженный металл кусался. Иван Сидоров уже дважды оттирал руки снегом, прятал их между ног и ругал мороз, но в душе он был очень доволен.

— Дело мастера боится, — приговаривал он, — к тому же машина понимает, какая рука ее касается. Другой раз бьется, бьется иной человек над каким, скажем, гвоздем, ан проку все нет, а знающий человек подойдет, смотришь, — сам гвоздь ему в руки просится. Кто к чему приставлен. — Сидоров твердо был уверен, что его настоящее место здесь, у танка, и навряд ли обошелся бы без него Кузьма.

Наконец, отвернули последний болт, закрепили трос, Кузьма опять влез в башню, Никандр стал перебирать цепь, ему помог Сидоров. И вот мотор стал отделяться от рамы. Это был тяжелый мотор, цепь стонала, бревно потрескивало, как на огне. Когда мотор вылез из танка, Кузьма стал медленно поворачивать штурвал, башня начала вращаться, и мотор поплыл по воздуху. Над санями он остановился и плавно опустился на сено.

13

Костя Клинов решил во что бы то ни стало поймать вора.

Две ночи просидел он у задней стены скотного сарая, но вор не появлялся. Костя видел, как приходили на дежурство Настя с Грунькой, как их сменяла потом Полинка. Его так и подмывало напугать ее, застучать палкой по стене или завыть волком, чтобы на утро рассказывать всем, как она Мчалась без оглядки домой, — пусть бы над ней посмеялись хорошенько! Один раз он уже раскрыл рот, чтобы завыть волком, да на беду сам испугался, потому что с крыши посыпался снег. Когда Полинка заканчивала дежурить и выходила с колом во двор. Костя быстро обегал сарай и появлялся в воротах. Полинка удивилась Костиной аккуратности в первый раз, еще больше удивилась во второй раз, но ничего не сказала, опасаясь, что он еще заломается и не станет больше приходить.

Дома Костя ничего не говорил о своих дежурствах. С отцом говорить бесполезно, а с матерью… и с матерью бесполезно. Как только гасили свет и ложились спать, он приподнимал от подушки голову и прислушивался. Сначала доносилось тихое посвистывание —это засыпала мать, потом появлялся новый звук, глухой, с урчащими перекатами, — это храпел отец; тогда Костя слезал с печки, неслышно одевался и выходил на дежурство.

Ночи установились тихие, светлые. Белая луна легко раздвигала прозрачные, как кисея, облака. Резкие, четкие тени падали на голубой снег. Костя пробирался к задней стене сарая, садился и под мирный хруст пережевываемого коровами сена, под их тяжкие вздохи думал: «Кто же может воровать удобрения?» Он перебирал всех людей своего колхоза и ни на ком не мог остановиться. У него было зародилась мысль, что это — дело рук комсомольско-молодежного звена Николая Астахова из колхоза Помозовой, с которым соревновалось звено Насти Хромовой, но и эту догадку он откинул. Не верилось, чтобы комсомольцы могли пойти на такое дело.

Две ночи прошли в бесплодном ожидании. Днем Костя Ходил, спотыкаясь, за возом, спал он только по вечерам и на третью ночь окончательно сморился. Присев у стены, он уткнул нос в меховой воротник и уснул. Полинка отдежурила, а Кости все не было. «Проспал!» — злясь, подумала она и, чтобы как-нибудь убить время, решила обойти вокруг двора, посмотреть, нет ли чего подозрительного. Она чувствовала себя довольно храбро, в руках у нее был здоровенный кол.

Полинка обошла дом, миновала баню, заглянула за поленницу дров и направилась к скотному сараю.

Луна зашла за тучу, синие тени исчезли. Полинка зорко вглядывалась в наступившую тьму и вдруг заметила в нескольких шагах от себя притаившегося человека. В первую секунду ей захотелось бросить кол и помчаться домой, но она пересилила себя. «Я же комсомолка, — убеждала она себя, — я не струшу, нет, не струшу… Я…» — Полинка высоко подняла кол и, закрыв глаза, с размаху опустила его на притаившегося человека.

Видно, под счастливой звездой родился Костя Клинов, иначе бы не жить ему больше на свете. Кол, просвистев возле Костиного уха, ударил по валенку. Костя с перепугу рванулся бежать, но споткнулся и зарылся лицом в снег. Кто-то навалился на него, стал молотить по спине кулаками, кричать высоким голосом. Прошло, может быть, всего несколько секунд, может, целый час, потому что невозможно за несколько секунд нанести столько ударов, но все же настал миг, когда Костя смог подняться на ноги и, схватив нападавшего за воротник, опрокинуть к своим ногам. Тут уж плохо пришлось бы Полинке, потому что Костя был уверен, что поймал вора, но на счастье вышла луна, и в ее бледном свете Костя увидал разъяренное Полинкино лицо.

— Это ты? — удивляясь, спросил Костя, продолжая слегка сжимать ее горло.

— Отпусти, — просипела Полинка. Она была удивлена не меньше Кости. — Отпусти, говорю!

Костя отпустил. Полинка вскочила на ноги, отряхнула с шубы снег и неожиданно ударила Костю кулаком в грудь.

— Вот тебе за это! Чего ты здесь делал? Ну, говори, чего ты здесь делал?

— Подожди, Поля, — увертываясь от нового удара, сказал Костя. — Я…

— Говори, чего здесь прятался, чего высматривал? Ты меня хотел напугать? Ну, говори, хотел напугать?

— Да нет, Поля… Я здесь уже третью ночь. Я сам хочу поймать вора, — сказал Костя и тихо добавил: — Ты думаешь, легко мне, что проспал его тогда… до сих пор стыдно.

Полинка взглянула на Костю. Нет, она никогда не знала его таким. Костя, сонливый, нерасторопный, вдруг оказался храбрым, сильным, красивым. И как она этого раньше не замечала? А он стоял перед ней и смущенно улыбался. На воротнике его шубы лежал синий снег, у него были голубые поблескивающие зубы, в глазах сверкали звезды. Нет, право же, Полинка никогда его таким не видала. Она вдруг обняла Костю, поцеловала и убежала.

Во дворе она встретила встревоженных Настю и Груню. С крыльца сбегал Поликарп Евстигнеевич.

— Держи его! — закричал он.

Не сразу удалось растолковать им, что никакого вора нет.

— Чего ж ты кричала?

— Ну, с чего это вы взяли? — невозмутимо ответила Полинка. — Во сне вам, видно, приснилось…

А Костя все еще ошарашенно смотрел ей вслед. Его никто еще никогда не целовал. Он чувствовал на своих губах Полинкин поцелуй и не знал, что ему делать — злиться ли на Полинку, или радоваться. Его целовали впервые. Но не было ни злости, ни радости, было только удивление. «Ох, рыжая, что делает…», — подумал он.

Конечно, о сне после такого происшествия не могло быть и речи. Костя забрался в сарайчик, лег на любимое Грунькино место, в самый угол, и стал думать о Полинке. Чудная какая-то, сначала озлилась, а потом поцеловала. Вот мать тоже сначала нашумит, наругается, а потом жалеет. Видно, уж все они такие.

Дверь сарайчика была открыта, на полу лежал вкось прямоугольник лунного света. Он медленно выпрямлялся. И вдруг послышался осторожный скрип снега. Костя насторожился. Скрип приближался. «Неужели вор?» — подумал он, и по спине у него побежали мурашки. В светлом прямоугольнике показалась черная тень головы, потом шея, потом выползли плечи. И сразу стало темно. В дверях стоял человек, заслоняя собой свет. Костя перестал дышать. Он сжимал обеими руками кол, но у него не было силы поднять его, не было силы даже крикнуть. В одно мгновение он весь вспотел, и тут же его забила мелкая противная дрожь.

А тот, кто вошел, звякнув ведрами, склонился и стал насыпать калийную соль. Насыпал неторопливо, как будто он был здесь хозяином. А Костя, притаившись в углу, трясся, как воришка.

Было темно. Шуршала соль и, тоненько позванивая о железо, сыпалась в ведро. Первый испуг у Кости прошел. Он пытался разглядеть вора, но было так темно, что нельзя было узнать, кто это. И вдруг Косте показалось, что человек сейчас уйдет… Тогда Костя решился. Он стремглав пролетел мимо вора, выскочил из сарая, захлопнул снаружи дверь и, прижимая ее плечом, отчаянно заорал. И в ту же секунду тот, кто был в сарае, навалился на дверь и стал медленно отжимать Костю в сторону.

— Э-эй! — еще отчаяннее завопил Костя.

Может, он и задержал бы вора, но в щель между дверью и косяком просунулась рука, и раздался приглушенный голос:

— Константин! Дурак!

И если у Кости еще оставались какие-то силы, то после того, как он услышал голос отца, они его покинули.

Дверь распахнулась, и во двор выскочил Павел Клинов. Подхватив ведра, он мигом исчез. А Костя так и остался стоять возле сарая. Он видел, как на крыльце показалась Полинка, за ней появились неразлучные Настя и Груня, потом Поликарп Евстигнеевич с кочергой. Костю спрашивали, дергали за руки, а он стоял, как каменный, и ничего не мог ответить.

— Да что вы сегодня сговорились, что ли, попусту тревожить? — сказала Груня.

Но Полинка видела, что Костя не в себе.

— Чего ж ты молчишь? — трясла она его. — Сказывай, онемел, что ли?

— Был… вор, — медленно ответил Костя и опустил голову, не выдержав пристального Полинкиного взгляда.

— Где же он? — повернулся Поликарп Евстигнеевич и пронзительно закричал: — Упустил! Вора упустил, охранитель!

Наступило молчание. Полинка смотрела на Костю и не видала уже в его глазах мерцающих звезд. Ей все было ясно: Костька трус.

— Да скажи хоть, кто приходил-то? — оглядываясь по сторонам, спросила Настя.

Костя молчал. Поликарп Евстигнеевич тоненько рассмеялся, горестно качая головой:

— Выходит, опять проспал? Эх ты, горе луковое!

— Наш был или чужой человек? — не унималась Настя.

— Да чего ты молчишь-то! — закричала нетерпеливая Полинка. — Ну, отвечай, ну!

— Не знаю… — чуть слышно ответил Костя.

14

В школе было шумно. Надежда Александровна в десятый раз заставляла Николая Субботкина пройти пять шагов по сцене в рассеянной задумчивости, потом как бы очнуться, удивленно воскликнуть: «Вера!» — и броситься к Груне, раскрыв объятия. И каждый раз, пройдя пять шагов и «как бы очнувшись», Николай вместо того, чтобы выбросить руки вперед, бессильно опускал их и смущенно улыбался. Он никак не мог решиться обнять Груню. А она, словно чувствуя свою неприступность и видя его растерянность, насмешливо улыбалась.

— Дорогой мой! — восклицала Надежда Александровна и бежала к Николаю, не отрывая от пола ног, седенькая и маленькая. — Ну неужели вы не можете понять простой вещи. Вот, смотрите… — Она шла несколько шагов, «как бы в рассеянной задумчивости», потряхивая белой головой, потом, внезапно остановившись, кричала: «Вера!» — и бросалась к Груне, обнимала ее и прижималась щекой к ее плечу. Потом опять отходила на середину сцены и, тяжело дыша, говорила: — Ну, что здесь трудного, подойти и обнять девушку.

Николай переступал с ноги на ногу и робко поглядывал на Груню. А она стояла и нетерпеливо теребила цветной платок, покусывая губы.

— Нет, не могу, — безнадежным голосом говорил он.

— Да почему же не можете, это ведь так просто. Ну, представьте себе, что вы не видели в течение всей войны свою сестру и вот сейчас встретили. Ну, как бы вы поступили? Покажите, как бы вы поступили.

Но Николай не мог показать. У него никогда не было сестры.

— Ну, хорошо, сестры у вас нет. Ну, как вы встретились с матерью?

Николай демобилизовался в июле. Когда он пришел домой, мать работала на колхозном поле; пройдя прогоном, он увидал ее среди фиолетовой ботвы картофеля. Бросив на землю заплечный мешок, Николай на носках подкрался к ней и, схватив за плечи, крикнул: «Здравствуй, мама!» — Василиса так и присела.

— Не могу играть такую роль, — проговорил тихо Николай. — Прошу заменить Никандром.

Господи, как будто я не знаю, кем его можно заменить. Да ведь в том-то и дело, что ваш рост очень устраивает меня как руководителя. Неужели я не понимаю простых вещей. К тому же вы красавец: осанка, ястребиный взгляд, наконец, усы. Все это замечательно.

Николай крякнул и, чтобы скрыть замешательство, закашлялся. Полинка захохотала. Она-то понимала, в чем дело, а вот Надежда Александровна, хоть и старенькая, а не понимает. А может, потому и не понимает, что старенькая? Полинка за свою игру была спокойна, на сцене она должна была появиться всего три раза, каждый раз с криком: «Фронтовики пришли!» И все три раза она так оглушительно кричала, так таращила свои рыжие глаза, что Надежда Александровна только диву давалась и затыкала уши, зато Полинка была довольна. Что-что, а из-за нее спектакль не сорвется в день выборов.

— Ну, попробуйте еще раз, — уговаривала Николая Надежда Александровна, — посмотрите, какая замечательная девушка Груня. Представьте себе, что вы действительно в нее влюблены, что вы давно ее не видели и вот встретились. Ну, представьте!..

Николай с отчаянием взглянул на Груню. На ней было зеленое платье, на ногах туфля с высокими каблучками, и через плечо на грудь свисала тяжелая русая коса.

— Долго мне так стоять? — красиво усмехнулась Груня. — Я в памятник могу превратиться.

Полинка фыркнула. Вдруг в класс ворвался Никандр.

— Надежда Александровна, отпустите Субботкина, надо втащить мотор в избу Кузьмы Иваныча, — выпалил он.

Николай не стал ждать, когда учительница разрешит, схватил со стола шапку и спрыгнул со сцены. Грунька досадливо тряхнула головой.

— Ничего из этого артиста не выйдет, — сказала Полинка, как только дверь закрылась за Субботкиным.

— Много ты понимаешь, — неожиданно вступилась за него Груня, — он все может сыграть, если захочет. Просто ломается, и все…

Странная вещь происходила в душе Груни. Ей нравился Николай, нравилось, как он при встрече с ней начинал нести от смущения околесицу, даже усы его нравились. Но стоило только ему появиться, как неведомо откуда, сам собою, брался смех, колкие злые слова, пренебрежительное движение плечами. И вместо того, чтобы приветливо улыбнуться Николаю, Груня насмехалась над ним, а потом уходила и досадливо кусала губы, вспоминая о том, что наговорила Николаю. Иногда ей хотелось бросить работу, побежать к нему. В такие минуты казалось, что она любит его, а через час она успокаивалась, и Николай казался ей смешным. «Нет, такая любовь не бывает, — думала она, — если любишь, так это, значит, отдай свою жизнь за любимого человека. А разве я отдала бы за Николая? Нет, не отдала бы, — решала она, — а может, и отдала бы…

Как-то, возвращаясь из леса поздно вечером, Груня поотстала от сестер. За день умаялась. Вечер был тихий, морозный, на западе чуть приметно догорала алая полоска. Светила полная луна. Груня думала о том, как хорошо будет, когда отстроят избу-читальню; тогда можно по вечерам собираться в ней, потанцовать, и никто не скажет: «Пора кончать», — как говорила каждый раз мать Никандра. Так она шла и думала и не заметила, что рядом с ней идет Николай.

— Разрешите спросить, Груня, — негромко сказал он, посматривая на нее сбоку.

Груня озабоченно взглянула вперед: ей очень не хоте» лось, чтобы ее увидали сестры, — и ускорила шаг.

— Скажите, пожалуйста…

Но она резко оборвала его.

— И чего пристал? Иди, куда шел. — И сразу ей стало нехорошо от этих слов, и она пожалела, что они вырвались у нее.

Николай посмотрел каким-то страдающим взглядов и горько сказал:

— На фронте, Груня, я часто мечтал о будущей жизни, и всегда мне казалось, что люди после войны будут очень внимательны друг к другу. — И, не взглянув больше на Груню, быстро зашагал вперед.

Весь остальной путь до дому она жалела Николая, жалела себя за то, что ее никто никогда не полюбит (и так ей и надо!), и думала, что Николай с ней не станет говорить. Может, так бы оно и было. Но у любви есть свои законы: когда бежишь к ней навстречу, она убегает от тебя, но когда убегаешь от любви, она бежит за тобой. Именно в этот вечер Николай понял, что безнадежно влюблен. Но ведь этого Груня не знала, она шла и терзалась, давала слово больше не обижать Николая, а на другой день, повстречав его, не удержалась и опять начала сыпать колкостями и, когда он ушел, опять досадовала на себя. Но сколько бы она сама ни смеялась над Николаем, другим смеяться над ним она не разрешала.

Вот и теперь, стоило только Полянке сказать, что артиста из Николая не выйдет, как Груня сейчас же стала его защищать.

Полинка хитро посмотрела на сестру:

— Может, он только на сцене не умеет, — сказала она и выскочила из школы. Она направилась к дому Клиновых. С утра еще ее занимала мысль: «И чего это Павел Клинов стучал в сарайчике топором?» Почему-то Полинка была уверена, что Клиновы готовятся к отъезду. Марфа прямо сказала: «Мы сюда ехали не на поруганье, недорого возьмем и повернем оглобли обратно!» Может, уже и приготавливаются повернуть оглобли, ящики сколачивают. Что ж, убытка особого не будет колхозу от того, что Клиновы уедут, но все же лучше наперед знать про их отъезд и как следует поговорить с Костей по комсомольской линии.

На улице было очень тихо. Луна стояла высоко над Полинкиной головой. Ее ровный бледный свет делал и дома, и деревья, и заборы легкими, расплывчатыми. Полинка перебежала дорогу и посмотрела на клиновский дом. В окнах было черно. Как и во многих здешних домах, ограды не было. От крыльца до скотного сарая и к дровяному складу тянулись две черные тропки. Полинка оглянулась и вбежала во двор. Снег завизжал под валенками. Она насторожилась, но окна спали, и Полинка, не опасаясь, что ее услышат, потянула на себя дощатую дверь, ту самую дверь, которая когда-то висела у них в каменном сарайчике. Зажгла спичку. Сначала она ничего не увидела, яркий свет ослепил ее, а потом разглядела поленницу дров от пола до потолка. Полинка прошла в конец ее, заглянула в простенок да так и вскрикнула от удивления. В простенке, в большом новом ящике, лежала калийная соль. Она тускло мерцала при неровном пламени спички. Огонь прижег пальцы и погас. Стало темно. Полинка наощупь нашла соль, взяла полную горсть и опрометью бросилась на улицу.

15

Нет уж, как угодно, но с таким делом невозможно мириться. Еще только не хватало, чтобы кузницу развели в ее доме! Куда это годится, весь пол заняли, пройти невозможно.

Степанида злилась. До выборов оставалось всего три дня. Она побелила печь, вымыла окна. Собиралась утром голиком натереть полы, и на тебе — целую машину вперли в кухню. Да добро бы еще поставили в угол, а то ведь по частям разобрали всю, так что шагу ступить негде.

— Не дело затеял, Кузьма, — не вытерпев, сказала Степанида Максимовна и сердито посмотрела на Ивана Сидорова. Весь пол был испачкан каким-то черным маслом.

Кузьма откинул со лба густые волнистые волосы и еще ниже склонился над книгой. Он сидел на корточках перед раскиданными деталями мотора.

— Так… это у нас валик газораспределителя. Понятно. А это что такое?

— Это? — Иван Сидоров склонил набок голову и посмотрел на изогнутую трубку. — Это, надо полагать, тоже…

— Что тоже? — спросил Кузьма.

Сидоров молчал. Впервые в жизни ему представилась возможность прикоснуться к машине, и теперь, когда от него ждали помощи, он ничего не мог ответить. Он вздохнул.

— Ну, так сказать, если проще выразить, всё одно к одному.

— Правильно, Иван Владимирович, — рассмеялся Кузьма. — Тут все одно к одному. Ну-ка, давай сейчас разбираться вместе. Надо сначала усвоить взаимодействие частей. — Кузьма проворно вскочил с пола, снял со стены полевую сумку и стал в ней рыться, отыскивая чистый лист бумаги. Под руку попадались счета, накладные, разнарядки на работу. «А это что такое?» — подумал он, вытаскивая сложенный треугольничком конверт. Кузьма развернул его и начал медленно, от шеи ко лбу, краснеть. «Что за чертовщина!» — пробормотал он и еще раз перечитал строчки: «А имени своего не скажу. Если любите, должны по моим глазам догадаться, кто писал это письмо. Но я вас очень крепко люблю…» Он покосился на Ивана Сидорова. К счастью, кузнец был занят изучением какого-то стакана, идущего книзу на конус. «Что ж это, маткины проделки, что ли? — подумал Кузьма. — Наверное, она подложила Дуняшино письмо». Он посмотрел на мать. Та сидела, обиженно поджав губы.

— Гляди, Кузьма Иваныч, по моему мнению, тут непорядок, — кузнец протянул стальной стакан с пробоиной посредине.

В дверь постучали тревожно и часто. И не успел еще Кузьма сказать: «Войдите», как в избу влетела Полинка. Она взглянула на Сидорова и Степаниду и сказала:

— Можно вас на минутку, товарищ председатель?

Кузьма торопливо сунул письмо в карман и вышел в сени.

— Ой, что открыла я, даже боюсь и говорить, — и, потянув Кузьму за руку, обдавая его горячим дыханием, Полинка рассказала, как нашла в доме Клиновых, в дровяном сарайчике калийную соль. — Только вот не знаю, причастен ли Костька. В прошлый раз, когда был вор, Костька видал его, но не сказал, отперся. Не захотел, значит, отца выдавать.

— Хорошо. Я сам разберусь, — глухо сказал Кузьма. — А ты никому не говори.

— Ладно, — сказала Полинка, и вдруг она вспомнила о письме. Но теперь письмо совсем ее не волновало. Ей было не до письма. Она думала, причастен или не причастен к воровству комсомолец Костька Клинов.

16

Костя не пришел домой утром, не пришел и в обеденный перерыв. Наступил вечер, а его все не было. Марфа обеспокоенно выбегала на улицу, смотрела по сторонам — не идет ли сын. По разнарядке он работал в лесу. Уж не случилось ли чего с ним? Не задавило ли, упаси господи, деревом? Вот уж все вернулись с работы, а его всё нет.

— Что ж делать-то, Павел? — встревоженно спросила она мужа.

Клинов хмуро отмалчивался; он и беспокоился о сыне, и в то же время его мучила мысль: скажет Костя или не скажет?

Марфа накинула платок и, прижимая его концами к груди, побежала к Хромовым.

— Девоньки, милые, где это мой Костька-то запропал? — спросила она, тревожно перебегая взглядом по лицам сестер Хромовых.

Настя весь день работала с ним вместе. Разделывали бревна для избы-читальни.

— Разве не пришел? — удивилась она, причесывая волосы перед маленьким зеркалом.

— Нету, нету, милая…

— Ну и никуда не денется. Придет, — отрывисто сказала Полинка. Она не могла себе простить поцелуя. С ума сойти, кого поцеловала, — труса!

А Костя был в лесу. Он сидел у костра, глядел на пламенеющие угли, и по лицу его текли слезы.

Неподвижно стояли сосны, озаренные красными бликами огня. Было нерушимо тихо, так тихо, как только бывает вечером в лесу, когда еще не кончился день и не наступила глухая ночь. Между вершинами елей спускалась рукоять Большой Медведицы, а вокруг нее сверкали на темно-синем небе крупные звезды. Снег вокруг костра темнел, оседал, и сквозь него проглядывала прошлогодняя блеклая трава.

Обхватив колени. Костя сидел вот уже несколько часов подряд. Он решал, как быть, что делать? Отец! Он вспоминал, как любил сидеть у него на коленях, когда был маленьким, как любил дергать его за усы, качаться на его ноге. Когда отец уходил на фронт. Костя тайком убежал на станцию. До станции было три километра. И там он ждал отца. Павел Клинов пришел слегка навеселе. Костя бросился к нему и заявил, что никуда от него не уйдет, будет с ним вместе воевать. И то ли от того, что Павлу Клинову действительно не хотелось уезжать, то ли размякло сердце от водки, но он обнял сыча за плечи, опустился с ним на траву и заплакал. А Костя, впервые видя отцовские слезы, прижался к его груди: «Я с тобой, тятька, с тобой!» С какой радостью и гордостью потом получал он от отца письма и читал их. Правда, отец редко писал про фронтовые дела, чаще он сообщал о походной кухне, о том, чем кормят, и жаловался на какого-то старшину. Но все равно, письма были с Фронта, и Костя хвастал своим отцом перед ребятами. Потом отец приехал. Это было рано утром. В избе еще спали. Костя сквозь сон слышал, как побежала на стук мать, как она заплакала, что-то говоря быстро и радостно. И вот посреди избы стоит отец, и Костя, колясь об его жесткие солдатские усы, висит на его шее.

— Соскучился, сынок? — говорил отец и гладил Костю по голове широкой ладонью.

В те годы в колхозе было мало мужиков, и всю работу справляли женщины. Но Павел Клинов не пошел в поле. Больше месяца он пробыл дома. Несколько раз к нему приходила Глафира Найденкова — председатель колхоза, — она просила помочь на уборке урожая, и всякий раз отец отказывался. Его стали называть лодырем, лежебокой. Косте было больно слышать такие слова. Он дрался с ребятами, поссорился с лучшим другом Колькой Евстигнеевым, давшим ему рекомендацию в комсомол. Никому не хотел верить, что его отец плохой. Любил его. А отец на самом деле был лентяем. Да еще теперь стал вором! На что позарился, на удобрения. Все для огорода своего, из-за жадности.

«Что же делать?» — в сотый раз спрашивал себя Костя и не знал, на что решиться. Ему было тяжело заявить во всеуслышание, что его отец — вор. Какими глазами будут смотреть на их семью люди! Но как посмотрит он сам в глаза своим товарищам, если умолчит?

Костер замирал. Желтенькие огоньки перебегали по черной чадящей головне. Седой пепел толстым слоем лежал на углях. Костя оглянулся. Пора уходить. Но как не хотелось идти домой… и вдруг по лесу разнесся зычный голос отца:

— Ко-стя! Кон-стан-тин!

Костя вскочил, сжал кулаки! Отцовский голос показался ему сейчас чужим. «Нет, я не отзовусь…» — решил он и побежал, вытянув вперед руки, не замечая, как бьют по лицу намороженные ветви. «Кон-стан-тин!» — донеслось до него, но он был уже далеко.

17

Мотор оказался с дефектами: протекал радиатор, верхняя рубашка водяной помпы была пробита, масляный фильтр поврежден. Когда все это обнаружилось, Кузьма безнадежно махнул рукой. Но Иван Сидоров так начал горячиться, доказывая, что ему заварить и склепать — плевое дело, что Кузьма сразу сдался, и через полчаса председатель колхоза стоял у горна, а Сидоров в брезентовом переднике выбирал из кучи железного лома материал для ремонта.

Они работали всю ночь напролет и к утру заклепали пробоину в водяной помпе, в полдень запаяли радиатор, а к вечеру починили стакан масляного фильтра. Отдохнув всего лишь час, принялись за сборку. Им не терпелось поскорее пустить мотор, послушать, как он начнет гудеть, как будут позванивать в окнах стекла, как мелкой дрожью наполнится изба.

Кузьма удивлялся той прыти и настойчивости, какие проявлял кузнец. Он никак от него этого не ожидал, — а у Ивана Сидорова была своя думка, он мечтал стать механиком при моторе.

Во время сборки многие детали получили новые наименования, до сих пор неизвестные ни одному водителю.

— Дай-ка мне вон ту фуфлыгу, — кивал головой Кузьма на деталь, и кузнец чутьем определял, что именно было нужно Кузьме. — А где у нас эти? — Кузьма сучил пальцами, и кузнец нес ему свечи для зажигания.

До самого конца сборки все шло гладко и детали сразу находили свои места, но когда движок был собран, неожиданно обнаружился некоторый излишек болтов, гаек и каких-то маленьких пружинок.

— Ну и начхать на них! — нетерпеливо сказал Иван Сидоров. — и без них обойдемся. К тому же неизвестно, куда их ставить.

Но Кузьма снова уткнулся в книгу и отыскал им место. К счастью, мотор не пришлось из-за них разбирать.

Наконец все было готово. Даже болтам нашлось применение. Оставались непривернутыми две гайки, но ими решено было пренебречь.

— Начинается испытание! — торжественно произнес Кузьма.

Иван Сидоров обтер рукой губы, словно собираясь целоваться, и шопотом спросил:

— Мамашу не испугаем?

— Обрадуем, — ответил Кузьма. — Заправляй горючее.

Когда все было подготовлено для пуска, Иван Сидоров снял шапку и замер, готовый каждую секунду вздрогнуть от звука мотора. Но прошло несколько минут, а движок молчал. Кузьма бегал вокруг мотора, что-то поправлял в нем, залил бензином свечи, даже зажег паклю и стал подогревать какие-то части, но движок молчал. У Сидорова перехватило дыхание, он смял шапку и, наконец, не выдержав мучительной тишины, негромко спросил:

— Что же это?

Кузьма вздохнул.

— Надо снова разбирать… чего-то мы не так сделали.

— Чего не так? Вроде все, как по книге…

— Ладно. Иди домой, а завтра на свежую голову посмотрим.

— Я не пойду, — угрюмо ответил кузнец, — ты, если хошь, иди спи, а я поразбираюсь… Никогда еще от своего не отступал.

Когда Степанида Максимовна вышла в кухню, она чуть не заплакала от досады: Иван Сидоров, примостившись у края добела вымытого стола, скреб напильником какую-то промасленную железину, а Кузьма мыл в бензине втулки, пружины, гайки и раскладывал их в строгом порядке на подоконниках, на лавке, на полу.

— Да что же, Кузынька, делается-то? — с сердцем сказала Степанида.

Кузьма посмотрел на нее мутными глазами и ничего не ответил. Иван Сидоров еще ниже склонился над столом.

Степанида Максимовна постояла, качая головой, и занялась самоваром.

Неожиданно с улицы донесся гудок автомобиля.

— Машина! — радостно вскочил Сидоров. И сразу у него мелькнула мысль, что надо бы затащить сюда шофера: наверное, он поможет разобраться во всех этих гайках и втулках. И Кузьма подумал то же самое. Он накинул полушубок и без шапки выбежал на улицу.

С неба падал крупный медленный снег. На востоке слабо алела утренняя заря. Машина стояла, белая, посреди дороги.

— Эй, друг! — закричал Сидоров, опережая Кузьму. Он боялся, как бы шофер не уехал.

Дверца кабины открылась.

— Не скажете, где предколхоза живет? — раздался дрожащий бас.

— Я председатель, — ответил Кузьма, вспоминая, что где-то он уже слышал этот голос.

— Ну, тогда здравствуйте! — пробасил шофер, вылезая из машины. — Не узнали? Галактионов.

— Василий Петрович! — вскричал Сидоров, бросаясь к механику. — Вот кстати! Ах ты, мать честная! — он хлопнул механика по плечу и потащил его в избу.

Через несколько минут Галактионов стоял посреди кухни, удивленно оглядывая разбросанные части мотора.

— Что это у вас?

— А мы по книге! — весело закричал Сидоров и залихватски ударил себя по ноге. — Мы тут с Кузьмой Иванычем всякие фильтры и помпы и прочее в совершенстве одолели. Теперь так, чтоб только собрать и, как говорится, пожалуйста, — лампочка Ильича.

— Не то говоришь, Иван Владимирович, — остановил его Кузьма и посмотрел на механика. — Тут дело такое, товарищ Галактионов, если сможете, помогите нам. Ничего у нас не получается. В крайнем случае, хоть посоветуйте, если очень торопитесь.

— Да ведь я к вам не заездом, — внимательно присматриваясь к деталям, ответил Галактионов. — Сокол специально направил меня. Я даже мандат на выборы взял, чтоб здесь…

18

И все-таки Костя ночевал дома. Он ничего не сказал матери. Даже не ответил ей, когда она спросила, где он пропадал. Взяв со стола ломоть хлеба, забрался на печь и, тоскливо жуя, равнодушный ко всему, кроме своего горя, лежал подавленный, думая о себе.

— Вот теперь отец пропал, — вздыхала внизу мать, — тебя пошел искать и пропал. И что вы только делаете со мной!

Костя молчал.

— Сынок! А сынок… Ай спишь?

Костя молчал. Ему хотелось сейчас, чтобы отец совсем не пришел, замерз бы в лесу… Тогда Костя никому бы ничего не сказал, и не было бы стыдно… А удобрения принес бы обратно. Тихонько принес бы… И он заплакал, жалея отца.

Но Павел Клинов не замерз. Он пришел и закричал еще с порога:

— Явился, нет?

Голос у него сорвался.

— Дома, — ответила Марфа, — на печке.

— Ну, слава богу, — раздеваясь, вздохнул Павел, — а то костер нашел, а его нет, все сердце оборвалось. — Он снял со стола лампу и, высоко ее неся, подошел к печке: — Ишь, спит… сморился, и хлеб в руке, — ласково сказал Павел. — Дурашка, глуп еще…

— А и не глуп! Уйди от меня… не трожь! — вскочил Костя.

— Ну-ну, ты того… тише! — отходя, забормотал отец.

А чуть свет Костя побежал к Кузьме. Надо было всё рассказать. Пускай знает Кузьма Иваныч, но не гонит отца из колхоза. Пропадет тогда отец. А он, Костька, даст честное комсомольское, что отец больше никогда так не сделает.

— Тише! — сурово сказал. Галактионов, когда Костя вбежал в избу.

— Да мне председателя…

— Спит он. Позже придешь.

Но позже пришлось идти в лес, и только вечером Костя увидал Кузьму. Он застал его в школе, в маленькой комнате, где помещался агитпункт. Кузьма привинчивал к потолку белый, как грибок, фарфоровый ролик. На полу лежали провода. Иван Сидоров тянул по стене зеленый шнур. Галактионов ставил выключатель.

— Кузьма Иваныч, — задыхающимся голосом проговорил Костя, — на минутку вас…

— Подожди, вот сейчас засветим…

И верно, через минуту зажглась лампочка. Она была маленькая, ослепительно яркая. Костя взглянул на нее, потом перевел взгляд на Кузьму и вместо его лица увидал радужное пятно. Иван Сидоров то выбегал в сени, где глухо и ровно гудел мотор, то заглядывал в комнату и смеялся обросшим волосатым ртом.

— Так что, Кузьма Иваныч, это уж теперь по моей принадлежности быть возле мотора. Механиком буду я!

В агитпункт набивались люди. Было тесно. Пришел Степан Парамонович, подняв голову, посмотрел на лампочку и почесал переносье.

— Видал, а? Видал? — наскакивал на него Сидоров. — Техника!

— Это что ж, ничего… приятно. Как раз к празднику, — миролюбиво сказал Щекотов, щурясь от яркого света.

— А ты как думал? Уж если что мы задумали, так завершим, как зубилом отрубим! — хорохорился Сидоров.

Кузьма улыбнулся и подошел к Косте:

— Ну, что?

Костя отвел его в пустой класс.

— Я вам все скажу, — зашептал он, — только не гоните отца из колхоза. Нет ему больше жизни, как здесь. Пропадет он. — И рассказал все, как было.

— Ладно, Костя, — задумчиво смотря на его запавшие глаза, на шелушащийся от мороза нос, тихо ответил Кузьма, — попробую отстоять его перед колхозниками.

19

Заснеженные сосны стремительно бежали навстречу. Кусты в ужасе отскакивали от дороги — ж-ж-ух! — и уже оставались позади. Машина мчалась. Сдержал свое слово Сокол, прислал механика, прислал полуторку. Полный кузов набилось людей. Весело было ехать в этом напоенном морозным воздухом занимающемся дне, петлять по лесной дороге, неожиданно выскакивать на поля, обрамленные далеким лесом, видеть голубое праздничное небо, золотые пятна на стволах заиндевелых сосен.

Эх, и молодец же шофер, что так лихо ведет машину! Дыши во всю грудь, вбирай в себя этот чистый, морозный воздух, смотри широко раскрытыми глазами на все, что тебя окружает. Смейся, кричи напропалую и мчись, мчись навстречу ветру!

И люди смеялись, кричали, пели песни.

Пел и Кузьма. Никто не думал, что у него такой сильный, красивый голос. Но никто и не удивился этому, словно так и должно было быть. Кузьма пел ту самую песню, какую часто певал в блиндажах и землянках, — пел «Катюшу». И все вместе с ним пели эту песню. У Груни стали такие голубые глаза, что Николай не мог смотреть в них, ему было больно, как если бы он смотрел на солнце.

Груня пела заливисто, словно весенняя птица. На одном из ухабов, когда машину подбросило, Николай Субботкин ухватился за Грунькину руку и больше уже не выпускал. Груня остро взглянула на него, он сделал вид, что ничего не замечает, и затянул песню таким срывающимся голосом, так начал врать, что Галактионов даже высунулся из кабины и спросил: «В чем дело?» Конечно, Николаю не следовало бы петь. Но что же делать, если песня сама рвется из груди. К тому же он был твердо убежден, что поет хорошо. Он не замечал насмешливых улыбок, не замечал, как Груня хмурится. И вот она уже не поет, вырывает свою руку и смотрит на него злыми глазами. А он, как на грех, не понимает, почему она так смотрит и поет еще громче.

— Осел тоже орал! — отталкивая Николая, кричит ему в ухо Грунька.

Про того, которого любила,

Про того, чьи письма берегла…

Запрокинув бороденку в небо, закрыв по-соловьиному глаза, Поликарп Евстигнеевич забирался на такую высоту, что становилось страшно, как бы у него не оборвался голос.

Мария сидела рядом с Дуняшей.

«Как же она красива», — думал Кузьма. Ему хотелось встретиться с ней взглядом, хотелось увидеть, как она улыбнется.

Кузьма склонился к розовой щеке Марии:

— Вы сегодня очень красивы, Мария Поликарповна!

Мария улыбнулась.

Эх, и хороша улыбка у девушки, которая тебе нравится! Гони, шофер, гони во всю мочь, так, чтоб ветер гудел в ушах, чтоб солнце забегало то слева, то справа. Гони, шофер!

А Дуняша опустила голову. Она все еще помнила те дни, когда Кузьма танцевал с ней, когда они катались с горы и он держался за ее плечо и весело, озорно кричал. «Что ж это он, так на меня и не посмотрит? — тоскливо думала она. — Видно, не любит». И зорким, ревнивым глазом замечала, как Кузьма каждый раз, встретясь взглядом с Марией, начинает петь еще громче, как будто всю свою душу хочет вылить в песне.

А машина мчалась, то ныряя в голубую тень, то вырываясь на солнечный простор.

Никандр оглянулся. Как было бы славно, если бы сейчас ехала Полинка. И надо же быть такой истории! Когда машина была уже готова, — вот-вот отправится, — Никандр заметил, что Полинки нет. Он соскочил с кузова и помчался в дом Хромовых. Он бежал и ругался. С вечера еще договорились, что все комсомольцы проголосуют в первый рейс.

Войдя в дом, он яростно хлопнул дверью.

— Полина!

Никто не отозвался. Никандр быстро прошел в горницу и там увидел Полинку. Она сидела у окна, положив голову на руки.

— Ты спишь, что ли? — сердито крикнул Никандр.

Но и тут Полинка не отозвалась. Тогда он потряс ее за плечо.

— Не поеду я!

— То есть, как это ты не поедешь? Сейчас же собирайся!

Полинка чуть слышно ответила:

— Уходите, не то опоздаете на машину… вон гудит.

— Да ты что это? Собирайся!

— Не могу я ехать, Никандр. — И, пряча лицо, добавила: — Мне еще восемнадцати лет нету, двух недель не хватает…

Никандр протяжно свистнул и побежал к машине.

«А жаль, что Полинки нет, с ней было бы еще веселее», — подумал он.

Пусть он вспомнит девушку простую,

Пусть услышит, как она поет…

— Почему же вы не поете, Мария Поликарповна? — донесся голос Кузьмы до Дуняши.

Ну что бы ему сказать это ей, Дуняше? Как бы она запела! Разве так поют, как поет Грунька или Настя? Вот-то слились бы два голоса в один, — голос Кузьмы и ее, — если бы он сказал ей: «Почему вы не поете, Дуняша?»

Мария пожимает плечами и, чуть запрокинув голову, смотрит на Кузьму, А он поет. Как он поет!

— Охрипнете, Кузьма Иваныч, на морозе-то, — глухо говорит Дуняша. В глазах у нее слезы. Может быть, от ветра? Может, от солнца?

Солнце впереди машины, яркое, громадное.

Степанида Максимовна все видит. Ей не по сердцу Мария. Разве не найдется девушки для Кузьмы? Разве обязательно вводить в дом вдовую солдатку?

— Кузынька! — кричит Степанида. — Ты бы повернулся в нашу сторону, неровен час, грудь застудишь…

Кузьма стоит в шинели нараспашку. Он смеется. Когда ветер задувает полу, вся грудь у него начинает сверкать орденами и медалями. У Груни от восхищения еще больше голубеют глаза.

— Да разве такую грудь застудишь? — кричит она.

Но вот и приехали. Машина, круто завернув во двор, останавливается у крыльца сельсовета.

Весь дом в зелени сосновых ветвей, перевитых кумачом.

В зелени большой портрет кандидата в депутаты Верховного Совета страны.

Часть третья

1

Весна пришла ночью: с полей потянул влажный ветер, он принес в деревню запах талого снега, и до рассвета тяжелые капли торопливо падали с крыш, пробивая в сугробах глубокие лунки. Весенний ветер, словно соскучившись по лесам, припадал к уснувшим деревьям, и они, просыпаясь, сбрасывали с окоченевших ветвей снег. Утром прошел теплый дождь, и сразу обнажились в черных проталинах пригорки, и где-то глубоко под снегом побежали ручьи. В оврагах и на берегах реки красная верба покрылась толстыми пушистыми почками. Но к вечеру подморозило. Дороги обледенели. И когда взошла прозрачная луна, ее отражение было всюду: и в длинных сосульках, и в стеклянных лужах, и в глянцевитых крышах домов. А потом подул холодный воющий ветер и посыпал, посыпал снег. Ветер кружил его, заметал, вбивал в узкие щели сеней, и на утро снова стояла суровая, заледенелая зима, как будто и не было теплого ветра, как будто не звенела голубая капель. Но в полдень небо прояснилось, стало сильнее пригревать солнце, и опять побежали ручьи. С дощатой крыши нового скотного сарая упала подтаявшая сосулька, ее схватил Витька Лапушкин, сунул в рот и стал подскакивать на месте.

И вскоре, как говорится, «весна вступила в свои права».

2

В колхозе «Новая жизнь» начался весенний сев. Много было смешного и горького в эти дни. Прежде всего оказалось, что лошадь, та самая, на которой зимой работал Костя Клинов, совершенно не годится на пахоте; как только ее ноги завязали в земле, она садилась на хвост, как пес, и, если ее начинали стегать кнутом, скалила длинные желтые зубы. Объяснений такому поведению было немало. Кто говорил, что вся она пошла в Павла Клинова и никак не может работать без того, чтобы каждые полчаса не посидеть; кто говорил, что она цирковая; даже у Кузьмы на этот счет были свои догадки: он почему-то был уверен, что лошадь была артиллерийской. Но как бы то ни было, лошадь то и дело садилась, колхозники смеялись, а пахарь Алексей Егоров бросал на землю вожжи, отирал со лба пот и начинал круто ругаться.

Земля оттаивала медленно, сверху она уже подернулась пепельно-серым налетом, от нее поднимался в небо прозрачный колыхающийся пар, а внизу она еще была мерзлой. Пахать было трудно, лемех скользил, на него налипала грязь. Кузьма до последнего дня надеялся, что из райцентра подбросят на весенний сев лошадей, но так и не дождался. Трактористы должны были приехать только после того, как вспашут поля в соседних колхозах. Приходилось изворачиваться своими силами. Пахали на коровах. Отобрали самых сильных. Кузьма вывел на поля свою холмогорку. Глядя на него, вывели своих коров Никандр, Николай Субботкин, Хромовы, Алексей Егоров. План обязывал поднять все пахотные земли, какие были в колхозе, а Кузьма, к тому же, хотел еще вспахать пятьдесят гектаров земель разминированного участка. На работу уходили чуть светало, в низинах еще лежал густой туман, а возвращались — усталые, — когда на небе загорались звезды. Но это бы ничего. Общественная земля хоть и медленно, но все же обрабатывалась, а свои огороды лежали нетронутой целиной.

— Да куда ж это годится! — кричала Елизавета. — Вторая неделя на исходе, а у нас еще и кобель по огороду не валялся. Чего ты смотришь, Степан? Так мы и без огородов останемся. Жди, когда на колхозном вырастет!

Степан Парамонович молчал. С каждым днем все больше накапливалось у него недовольство Кузьмой. Если он так еще поруководит колхозом, так весь народ придет в уныние. Никакого опыта нет у человека. Как-то на-днях зашел к нему Степан Парамонович. Кузьма составлял сводку. Лучше бы и не заглядывать в эту сводку, одно только огорчение вышло, — все, что было вспахано за неделю, все это и указал Кузьма. А разве умелый председатель так сделает? Разве оттого, что раскроешь кошелек и покажешь, сколь в нем денег, станешь богаче? Степан Парамонович не вытерпел. Подсказал:

— Надо и про запас иметь. Мало ли что, дождь там или какая другая неполадка. Про запас всегда надо. Понятно, нет?

— Нет, — улыбнулся Кузьма.

— Чего ж не понять-то? — глуховато, с дрожью в голосе сказал Степан Парамонович, зная, что председатель нарочно прикидывается простачком, а на самом деле превосходно все понимает. — Дело ясное. Вот хоть и огороды. Копать надо, а времени нету. Тут-то, скажем, и выручит прозапас. Скажем, вспахали мы в первую пятидневку два гектара, укажи полтора. Значит, полгектара про запас останется. Во вторую пятидневку так же, вот тебе и гектар… Тут, значит, и дай народу два дня на огороды. А чтоб колхоз не корили за это, в сводке-то и укажи этот самый прозапас… Так все опытные председатели поступают. Смотришь, и…

— Смотришь, да не видишь, — перебил его Кузьма. — Незачем нам самих себя и государство обманывать.

— Какой же тут обман? Тут хозяйский расчет. Это понимать надо. А если про запас не иметь, так может и так случиться, что будет день, когда и по шеям накладут из райцентра. В последние дни частенько прижимает с севом. А к концу сева райзо завсегда строже спрашивает.

Кузьма внимательно всмотрелся в Щекотова, в его злые сощуренные глаза.

— Что это у вас какая нехорошая манера, Степан Парамонович, все пророчествовать в плохую сторону? Прозапас какой-то надо иметь, по шеям накладут. С какой-то хитринкой вы все работаете. Я считаю так — на то и сводки, чтоб в них правильно отражать проделанную работу.

— Ну-ну… что ж, вам видней. Только, чтоб потом не спохватиться. А то бывает… понятно, нет?

Он ушел от Кузьмы злой. С тех пор, как было принято встречное обязательство, председатель колхоза все меньше и реже обращался за советами к Щекотову. Степану Парамоновичу было обидно это, и, что бы ни делал Кузьма, ему всегда казалось, что делает он не так, как надо, и, чем больше проходило времени, тем сильнее чувствовалось между ними отчуждение. «Ну, что ж, поруководствуй. Только как бы не слететь за такое руководство. Народ-то, он тоже имеет свои понятия. Знаем, что к чему».

На другой день после разговора с Кузьмой Степан Парамонович решил вспахать свой огород. Ему нужен был плуг. Он вывел свою корову, надел на нее ярмо и погнал в кузницу, — запасные плуги хранились там. Но Иван Сидоров так заартачился, такого напустил на себя форсу, что к нему было просто не подступиться. После того, как Кузьма поставил его механиком к мотору, кузнец почувствовал себя чуть ли не главным человеком в колхозе. У него только и разговора было, что про движок, и когда он с важным видом начинал рассказывать, как он включает мотор, как готовит смесь, он даже сам удивлялся, что все у него получается так ловко. Что бы ни делал Кузьма, Сидоров все признавал правильным. И, чем больше уважал его, тем больше и сам поднимался в своих глазах.

Узнав, что Щекотов приехал за плугом, Иван Сидоров вытаращил глаза и затряс головой:

— Нет такого приказа от председателя, чтоб выдавать колхозные плуги. Я такого не могу сделать.

— Да ведь плуги-то наши! — загорячился Щекотов. — Что я тебе — единоличный сектор, что ли? Еще только не хватало, чтобы ты начал командовать!

— Знать не знаю, ведать не ведаю. Обращайся к председателю.

Не хотелось Степану Парамоновичу идти к Кузьме: он знал, — уж коли председатель вбил себе что-нибудь в голову, так навряд ли пойдет на уступки. А все-таки идти надо было; если еще упустить неделю, так можно за огороды и не приниматься.

— Значит, не дашь? — угрюмо усмехнулся Степан Парамонович. — Эх, ты, голова с затылком, — и, махнув рукой, погнал корову к дому Кузьмы.

Иван Сидоров постоял несколько секунд в раздумье и, решив, что ему непременно надо самому присутствовать при разговоре Щекотова с Кузьмой, пошел за Степаном Парамоновичем.

Был уже поздний час, солнце зашло, но облака еще были светлые, подрумяненные, пахло черемухой. Мимо Сидорова, подпрыгивая в воздухе, пролетела белая бабочка.

— Ты на меня не серчай, Степан Парамонович, — сказал кузнец, догоняя Щекотова. — Должность у меня нынче такая, все механизмы мне поручены. Вот, положим, если б тебе потребовался мотор, и ты стал бы просить вроде того, что, ну, дай, мол, его мне. Ни в жизнь бы не доверил. Механизм — он любит одни руки. Я вот изучил его досконально. Я теперь могу одних шестиметровок до полсотни в день выгонять. Видал?

— Ну, и что проку, что ты до полсотни даешь, все равно не нам идут, а Помозихе, — недовольным голосом заметил Щекотов.

— А это меня не касается, Кузьма Иваныч разочтется.

— Так же, как с плугами.

— Плуги — особая статья. Они и нам достались недорого. А с досками у них, слышь, туго. А без доски не построишь.

Кузьму они застали за чтением книги. В избе было тепло и тихо. Степан Парамонович, не снимая шапки, сел напротив Кузьмы и, тяжело вздохнув, почесал пальцами бороду.

— С завтрашнего дня думаю часть людей перебросить на рытье и очистку канав, — сказал Кузьма, разглаживая ладонью страницы книги. — Чтоб получить большой урожай, надо дренаж проводить.

— Это, конечно, вам видней, а у меня до вас другой разговор. Мне плуг нужен, — отведя взгляд в сторону, нетерпеливо сказал Щекотов.

— Во-во, насчет плуга он и ко мне пристал. Дай да дай, говорит, — словно обрадовавшись, засмеялся Сидоров.

Кузьма мягко, не желая обижать Щекотова, сказал:

— Я распорядился не давать плуги.

— Чего ж им сделается?

— Им-то ничего, а вот на севе отразиться может.

— Это как же так? — Тупое раздражение начинало овладевать Степаном Парамоновичем.

— Для меня основное — весенний сев, а отсюда надо, чтоб все силы были отданы сначала колхозу.

— А я смотрю так, — слегка пристукнул по столу Щекотов, — нам без огородов не жить! Народ недоволен, что до сих пор огороды не тронуты.

— А ведь это верно, — заегозил Сидоров, — без огородов…

— Я вам прямо скажу, — перебил его Щекотов, — огород — это большое место в сердце колхозника!

— А для меня, Степан Парамонович, — ответил Кузьма, — главное — это колхоз, а личные огороды подождут малость; вот управимся скорее с общим, колхозным севом, и огороды успеем обработать. К тому же не следует забывать, что мы встречный взяли. Я думаю, с завтрашнего дня надо бы нам увеличить рабочий день, иначе поплетемся в хвосте района. Да дело даже и не в хвосте, важно стать на ноги. Помнишь, как мы с тобой говорили еще осенью…

— Что ж, можно и увеличить, только одно скажу — от того, что человек будет работать круглые сутки, еще не значит, что он будет выполнять норму. Может еще и хуже дело пойти, как бы наоборот не пошло… Я вот прямо скажу — от того, что не дали плуг, это все равно, как оглоблей мне по рукам. Понятно, нет? — Он замолчал и потом горестно воскликнул: — Плуг! Плуг не дать колхознику, который хочет за счет своего сна огород вспахать! Да где это видано? — Степан Парамонович побагровел. Нелегко переносить всякие издевки в солидные годы. Ишь, как хочет, так и вертит.

— Вот насчет сна-то я и забочусь, — указывая пальцем в грудь Щекотову, как будто там находился этот сон, сказал Кузьма. — Нам сейчас важно, чтоб каждый человек выходил на работу со свежими силами. Я даже Никандру запретил играть на гармони, чтоб молодежь больше отдыхала.

— А что, ведь это, пожалуй, верно, — неожиданно всполошился Сидоров. — Ежели ночь не поспишь, так уж какой из тебя работник днем. Хоть я и про себя скажу…

— А я вот так скажу, — начиная потеть, тяжело вздохнул Степан Парамонович, — огородный участок нам положен по уставу, а коли положен, так нечего нарушать этот пункт, отсебятину городить. Я не иду против закона, но что положено, то отдай мне!

Иван Сидоров растерянно оглянулся. С одной стороны, вроде прав Кузьма, но с другой…

— Это верно, — поддержал он, — конечно, огородный участок, если обозначен, то…

— Что обозначен? — раздражаясь, спросил Кузьма.

— Да вот хоть про то, что Степан Парамонович говорит, что значит по закону. А так-то недовольство получается. Время идет, а огороды стоят.

— Не будут стоять. Отсеемся, всё тягло пустим на пахоту огородов.

— Это другой разговор, — улыбнулся Сидоров, — это подходяще.

— Что подходяще? — наливаясь гневом, спросил кузнеца Щекотов. — Чего ты попусту балабонишь? Ровно маятник, болтаешься. Да ты подумай, в какое время мы за огороды примемся по этому подходящему решению? В июне, да? А я так прямо скажу: не надо мне такой помощи, я уж как-нибудь и сам, слава богу, хоть лопатой да сковыряю. А вообще-то я вижу, какую заботу проявляете вы о нашем брате.

Щекотов откинулся к стене и затряс ногой.

— И я вижу, — спокойно ответил Кузьма. — Скажи мне, Степан Парамонович, почему ты так хладнокровно смотришь на колхозное дело? Почему у тебя душа не болит так же, как хоть у звеньевой Насти Хромовой? Почему это ей больше надо, а тебе меньше?

— А ты влезал в мою душу? — совсем глухо, чуть ли не шопотом спросил Степан Парамонович и так навалился грудью на стол, что даже сдвинул его в сторону. — Да я, может, ночами не сплю, о колхозе думаю. У меня сердце кровью обливается, как погляжу на твое руководство. Ты вот задался целью; передовой да передовой, а в голове того нет, чтоб о народе подумать. Дай ему поработать на своем огороде. Ведь места-то новые, как еще урожай будет. У меня, может, и надежа-то вся, что на свой клочок. А ты ее лишаешь. Да что, у меня одного, что ли? У каждого так-то. Вот хоть и его спроси. — Он ткнул скрюченным огрубелым пальцем в сторону Ивана Сидорова. — Душа не болит, душа не болит… — обидчиво передразнил он Кузьму. — Не меряли мы, у кого боль-то больнее.

Иван Сидоров сочувственно взглянул на Щекотова и в раздумье протянул:

— Все же свой огород… конечно, нужен колхознику.

Кузьма осуждающе усмехнулся:

— Чего ты городишь, Иван Владимирович? А колхозная земля чья, чужая, что ли? Вот я и вижу, крепка еще жила-то в вас крестьянская, тянет назад, — и, внезапно загораясь, подался к Щекотову: — А что, если бы приусадебные участки с гектара урезать, скажем, до трех соток, так, чтоб осталось только ну, пучок зеленого луку вырастить, да еще огурец снять, чтоб никакой выгоды экономической не имел этот огородик… вот как тогда быть?

Степан Парамонович медленно повернул голову, всматриваясь в Кузьму. Ишь, куда гнет! Огородов совсем лишить захотел. И поглядывает, будто что дельное сказал.

— Эх, Кузьма Иваныч, дать бы тебе власть, наворочал бы ты, — криво усмехнулся Степан Парамонович. — Да одна беда — руки коротки. Бодливой-то корове бог рог не дает. Вот ведь дело какое… Ну, а если б уж так случилось, так прямо скажу: к раззору бы все пошло. Бывает ведь, что на колхозных полях слабо уродится, а на своем-то огородишке всё мешков пятьдесят снимешь картошки.

— А ведь это верно, Кузьма Иваныч, — желая примирить председателя со Щекотовым, улыбнулся кузнец, — так порой и бывает. Вот помню…

— Правильно, — перебил его Кузьма и в упор посмотрел на Щекотова, — правильно ты сказал, Степан Парамонович, что другой раз на колхозных полях не уродится, а на огородишке все пятьдесят мешков снимешь, тем и живешь.

— Так и я про то говорю! — сказал Сидоров.

— Вот и ты говоришь, — невесело усмехнулся Кузьма. — А если б не было совсем огорода, тогда на что бы осталось надеяться? — Он не сводил глаз со Щекотова.

— Ну-ну, я слушаю, — выдерживая его взгляд, ответил Степан Парамонович и почувствовал, как у него поползла от напряженной улыбки борода в сторону.

— Так я вот спрашиваю, на что бы оставалось надеяться? Пожалуй, только на колхозное поле, так ведь?

— Это уж прямой расчет, — согласился Сидоров, — если огородишка не будет, тогда прямая надежа только на колхоз. Тогда уж все силы туда отдашь.

— А почему бы теперь эти силы не отдавать? — громко спросил Кузьма и почти с ненавистью посмотрел на Степана Парамоновича. — Я спрашиваю, почему бы теперь эти силы не отдавать колхозу? Почему это до сих пор такие случаи подмечаешь, что план весенней посевной не выполняется в ином колхозе, а огороды там разделаны, или в уборочную — рожь еще в суслонах стоит, под дождем мокнет, а в огороде уже ботва на плетне развешана. О чем это говорит, как не о том, что тот труд и время, которые должны быть отданы колхозным полям, израсходованы на свои огороды. Вот я говорю с тобой, Степан Парамонович, и мне душно становится: до чего же ты еще отсталый человек. Бывает у нас иногда вот так: кому первое дело — колхоз, а кому — свое брюхо.

— Тоже верно! — вмешался Иван Сидоров, но Степан Парамонович отвел его рукой и, поднимаясь с табуретки, сказал:

— Это что же, на меня намек, что ли? Я, конечно, человек беспартейный, но скажу одно: для меня колхоз — это все! — Его голос задрожал. — Я хорошо помню, как мой отец мытарствовал, как бегал к лавочнику Дроздову каждую весну за лошадью, так что мне нечего говорить такие слова. У лентяя и свой огород запущен, и в колхозе от него немного проку. А я люблю, чтоб и у меня была картошина или капустина и чтоб в колхозе была чаша полная. И еще я понимаю вот что: тебе фигурять, Кузьма Иваныч, нечего. Коли люди вверили тебе свою судьбу, так сделай, чтоб человек радовался, жил. О колхозе-то заботу проявлять надо, но и человека нельзя забывать, — он замолчал и тяжело, осуждающе посмотрел на Кузьму.

— У каждого свой путь. Чем лучше колхоз, тем лучше жизнь. Если мы завалим сев, огородишки не спасут. Но-моему, так!

— Может, оно и так, а может, и без огородов останемся и график не выполним. А вообще-то собранье проводить надо.

Щекотов натянул до ушей суконную шапку с засаленным низом и, не простившись, вышел.

Иван Сидоров недоуменно пошевелил губами: он никак не мог решить, кто же был все-таки прав.

— Так что, дать ему плуг иль не давать? — спросил он председателя.

— Не давать! — жестко ответил Кузьма.

3

Дуняша тихо притворила за собой дверь.

Утро еще только намечалось. Слабо алела на востоке кромка неба, пахло землей, перегноем и еще чем-то сладковатым, очень знакомым и никак неугадываемым. Все спало: и люди, и птицы, и небо. Дуняша торопливо пошла по лесной дороге.

Она шла, оглядываясь по сторонам, ей было жутко в этом темном лесу, где каждый куст в сумраке похож на медведя, где глухо, шумят темные вершины сосен, где мрачно мерцает черная вода в низинах и ямах. Широко открыв глаза, Дуняша вглядывалась в гущу леса. Она искала в лесу березку.

Не легко найти березу на новой земле: все больше тут сосна, реже ольха, еще реже ель, и кое где, как просветы, белые стволы берез. Уже осталась в стороне дорога, уже промокли ботинки, и зябко стало ногам, а березы все не было. Появился горелый лес, голый и тихий, потом круглая, заводненная поляна, потом овражек, и вот на другом краю его, наконец-то, забелела березка.

Она стояла у большого камня, чуть слышно шелестя едва распустившейся листвой, и вокруг нее не было никаких деревьев. Дуняша протянула к ней руки, словно эта березка могла утешить ее измученную безответной любовью душу.

Давно, когда Дуняша была еще девчонкой, она слышала от матери, как девушки в старину ходили вить на молодых березках косы. Если распустится коса, то выйдет та девушка замуж за того, которого загадала, если останется заплетенной — знать, не суждено тому быть.

— Милая березынька… милая березынька… — прошептала Дуняша, отбирая три ветки. — Если распустишь косу, выйду я замуж за Кузьму Иваныча… Распусти, березынька, распусти, милая.

Чего не делает любовь! Не погибни тракторист под Сталинградом, до конца дней своих не только не пришла бы к березке Дуняша, не подумала бы о ней. А вот теперь стоит, заплетает косу и шепчет ласковые слова и просит березу, как будто от дерева зависит, быть Дуняшиному счастью или не быть.

— Распусти, березынька… распусти, милая… — И, сама себя обманывая, она невольно плела косу слабыми витками, чуть прижимая ветки одну к другой, чтобы легче было косе распуститься.

Гибкие, наполненные весенними соками, ветви покорно ложились под ласковый говор Дуняши.

Высоко, невидимые в небе, курлыча, пролетали журавли. И казалось Дуняше, что не березка стоит перед ней, а девушка, высокая, стройная, которой она заплетает косу. С замирающим сердцем, переполненная радостной верой в свое счастье, пошла Дуняша обратно. Не скоро вышла на дорогу, не скоро добралась до дому, возвращалась неторопливо, словно боялась потревожить светлый покой. И только на крыльце своего дома удивленно заметила, что люди уже пробудились, что изо всех труб поднимается к небу дым, что у конюшни слышатся голоса.

4

Полинка вывела из конюшни рыжего коня и, изловчась, пружинисто взлетела ему на спину. Конь, круто изогнув лоснящуюся шею, боком пошел по дороге.

Было рано, по бледному небу тоненькой линией тянулись на жировку дикие утки, в прохладном воздухе резко пахло сосняком и крапивой, скворцы, раздув горло, пробовали свои голоса у скворечен. Солнце было где-то еще за лесами.

Полинка торопилась. Шутка сказать, ее работой недовольны. Вчера ночью было комсомольское собрание, подводили итоги работы звена. Кузьма прямо сказал: «Что из того, что Полина выполняет норму, надо выполнять две-три нормы. Пора понять, что положение с севом угрожающее. График еле выполняется». Полинку заставили рассказать, как она работает. Оказалось, что она плохо организовала свой труд. Во-первых, незачем ездить ей на обед домой и губить на это дело три часа, — должна обедать в поле. Да и лошадь надо поберечь, не гонять понапрасну в колхоз и обратно. Кроме того, Полинка, оказывается, работает без часов. В довершение всего Кузьма сообщил, что в колхозе Помозовой комсомольско-молодежное звено уже закончило на своем участке пахоту и теперь вовсю работает на общих полях. А участки у звеньев одинаковые.

— И пускай пешая ходит, — сказал Костя Клинов, — а то, как барыня, рассядется на коне, а от нее лошадь тоже устает.

Но на его слова не обратили внимания, только Николай Субботкин заявил, чтобы Полинка не гнала лошадь вскачь. В общем, собрание решило: если Полинка не закончит пахоту в два дня, то ее с треском снимают с пахарей. Было от чего торопиться.

Полинка села поудобнее, чмокнула губами. Жеребец, сверкая блестящими подковами, затрусил по дороге.

Из конюшни торопливо выскочил Николай Субботкин. Одна щека была у него примятая, с присохшими былинками сена.

— Полина!

Она круто осадила коня, посмотрела через плечо.

— Категорически предупреждаю: соблюдай распорядок и режим лошадиного дня. Овес выдать ровно в тринадцать ноль-ноль. Через каждый час — перерыв на пятнадцать минут. И не гони лошадь.

— Еще что прикажешь? — спросила Полинка, раскачивая ногой.

— Все!

Полинка поправила обвязанный веревками тюк сена.

— Такие слова можешь говорить Груньке! — крикнула она и вытянула прутом коня так, что на запыленном крупе осталась темная полоса.

Жеребец взял вскачь. Замелькали кусты с глянцевитыми, еще свернутыми в трубочку клейкими листьями.

Вдали показалась сосна с розовой, освещенной восходом, верхушкой. Наполненная водой речка, весело бурля, убегала под мост. Налево, в тихой заводи, медленно кружились черные прошлогодние листья, белый чурбан со свежим срезом, осклизлая красная сосновая кора. Копыта дробно простучали по деревянному настилу. По воде, разбиваясь на длинные и короткие полосы, пронеслось поперек реки отражение красного Полинкиного платья.

Дорога вынесла лошадь на бугор. И сразу показалось солнце. Оно бежало по земле, сгоняя тени в овраг, и на его пути травы начинали сверкать, словно омытые дождем.

«До чего ж хорошо! — радостно вздохнула Полинка. — Красота неописуемая!»

Она тихо ехала, осматриваясь по сторонам. На душе у нее было отрадно.

«И чего это маменька скучает по своей Ярославской, — удивлялась Полинка, — там и лес-то был за три километра, и гор таких не было, и озер не было, и чего это она все вспоминает…»

А Пелагея Семеновна действительно скучала. Это у нее началось с первых оттепелей. Как-то вышла она на крыльцо, посмотрела на потемневшие сугробы, на желтую дорогу с пухлыми воробьями, на ясное голубое небо и, покачав головой, тихо сказала: «А у нас тоже, поди, весна…» Поликарп Евстигнеевич, сгонявший метлой со двора желтую воду, весело заметил: «Наверно, к севу готовятся, Тимоха хорохорится, Палашка туда же… занятно б на них посмотреть». Вечером Пелагея Семеновна задумчиво сидела у стола, сложив на животе руки. Поликарп Евстигнеевич несколько раз приподнимал с носу очки в тонкой железной оправе, быстро взглядывал на нее и, недоуменно поджав губы, продолжал читать газету. Он прочел от первого до последнего слова передовую, которая призывала «Во всеоружии встретить весну», прочел очерк о том, как знатный каменщик Куликов восстанавливает в Ленинграде дома, а Пелагея Семеновна по-прежнему сидела безучастная ко всему. Поликарп Евстигнеевич встревожился: «Да уж не заболела ли ты, мать? Чего так пригорюнилась-то?» — Пелагея Семеновна вздохнула. Тут и Полинка заметила, что мать, и верно, чего-то не в себе; она отложила тетрадку с нерешенной задачей на уравнения и подошла к матери: «Ты что, мама?» — «Да так, ничего… так», — ответила Пелагея Семеновна и опустила голову.

А утром, разливая по чашкам чай, со вздохом сказала:

— В Ярославскую бы съездить… посмотреть хоть… — И носик чайника запрыгал.

Дорога пошла лесом, в просветах между деревьями виднелись громадные валуны, вся земля была засыпана ими, как будто кто нарочно натаскал их сюда.

«И чего это маменька скучает, чего ей скучать?» — удивлялась Полинка, задумчиво смотря между ушей лошади на дорогу.

В лесу было тихо, свежо. Копыта мягко вступали в прошлогоднюю прелую листву. Потом лес кончился, началось болото. Плача носились над кочками чибисы. Полинка заторопила лошадь. Надо скорее приниматься за работу.

Объехав молодой сосняк, Полинка увидела на изгибе дороги грузовую машину с открытым капотом. Вокруг нее ходил шофер, молодой парень в кепочке, сдвинутой на затылок, в синем комбинезоне. Поравнявшись с ним, Полинка придержала коня. Шофер улыбнулся, блеснув золотым зубом:

— Здравствуйте, девушка в красном!

— Здравствуйте, — сдержанно ответила Полинка.

Шофер прищурил глаза, посмотрел на нее и так и этак.

— Пронзили вы мое сердце, девушка в красном, — прижав руку к верхнему карману комбинезона, сокрушенно сказал он.

— Что скажете еще? — совсем сухо промолвила Полинка, чувствуя, что шофер начинает ей нравиться.

— Много могу сказать, и прежде всего — вам очень к лицу красное платье.

Полинка тронула лошадь.

— Одну минуту! — Шофер взял коня под уздцы. — Прежде ответьте на мой вопрос: далеко до колхоза «Новая жизнь»?

— А зачем это вам?

— Значит, нужно, если едем.

— Да вы не едете, а стоите! — фыркнула Полинка, кивая на открытый мотор.

— Верно, и как это вы заметили. Золотой глазок…

— Ну-ко, пустите лошадь!

— Золотой да и строгий, — не унимался шофер.

— А это уж какой есть. Уйдите с дороги!

— Смотри! — с удивлением сказал шофер. — А вот не пущу.

— А я вот как вытяну прутом, тогда сразу пустите.

— Ну, что ж, насильно мил не будешь, — притворно вздыхая, сказал шофер, но узду все же выпустил. — Так не скажете, где колхоз «Новая жизнь»?

— Да вы зачем туда?

— Посмотрите в кузов, увидите.

Полинка подъехала к машине, заглянула. На тюках и ящиках спал какой-то человек в брезентовом плаще.

— Что он, пьяный, что ли? — рассмеялась Полинка. — Солнце давно, а он спит.

— Как можно такие вещи говорить? — развел руками шофер. — Это лежит шеф.

— Какой шеф?

— Ленинградский шеф. Короче говоря, далеко до колхоза «Новая жизнь»?

Шеф завозился и, не поднимая головы, хрипло спросил:

— Василий, почему остановка? Опять, наверно, с девчатами любезничаешь? — Из брезентового капюшона показалось заспанное измятое лицо. Шеф увидел Полинку и безнадежно махнул рукой: — Так и есть. Это чорт знает, что за человек! В каждом колхозе знакомится, а теперь среди поля закрутил. Плюньте на него, девушка!

— Павел Петрович, — закричал шофер, — в последний раз прошу!

Полинка растерянно посмотрела на шофера. «Ох, уж эти мужчины, — подумала она, — какие все обманщики. Ни одному нельзя довериться».

— Так что до колхоза будет километров тридцать, а то и все сорок пять, если не пятьдесят, — сердито сказала она и стегнула жеребца. Но, отъехав от машины, не утерпела, оглянулась.

Шофер, словно знал, что она оглянется, и, сдернув с головы кепочку, помахивал ею в воздухе.

— До скорых встреч! — крикнул он, сверкнув золотым зубом.

— А это нам без интереса! — ответила Полинка и пустила коня в галоп.

5

Кузьма улыбался, поглядывая по сторонам. Все его радовало: и солнце, упрямо поднимавшееся вверх, и далекий лес на каменистой гряде, похожий на пилу, поставленную зубцами кверху, и теплый полуденный ветер, густо пахнущий рекой, и гомон грачей на гнездовьях.

Ах ты, чорт возьми, до чего же хорошо все получается! Шефы приехали! И приехали-то как нельзя более кстати. Полтонны суперфосфата привезли, книги привезли, стекла два ящика, сеялку… И еще радио обещали поставить. Как-то даже и неловко, в подарок! А тут, как на грех, прибежала Екатерина Егорова, стала жаловаться на быка — не идет в упряжке, да и все! Прямо голову сняла. На прощанье Павел Петрович спросил: «Так что же сказать нашим рабочим?» Оказывается, они уже знают про встречное обязательство. «А то и скажите им, что хоть и трудно, а непременно сдержим свое слово», — ответил Кузьма. На том и расстались. «Передавайте фронтовой привет девушке в красном платье», — сказал шофер. Занятный парень! А что ж это за девушка в красном платье? «Вот закрутился, — подумал Кузьма. — Ничего не замечаю…» Но как хорошо, что приехали шефы! Надо будет провести собрание.

Все, что можно было сделать, чтобы сохранить время, лишь бы ни одна минута не пропала даром, все сделал Кузьма. Он только теперь как следует понял, какую громадную ответственность принял на себя, выдвинув встречное обязательство. Ну, да ладно, уж коли замахнулся, так замахнулся, тем более, что правильно замахнулся.

Кузьма перебежал ложок. И как только поднялся на взгорье, тут же и заметил «Виллис» Емельянова, стоявший на обочине дороги. Сам Емельянов ходил по пашне, в военном костюме и в кепке. На его сапогах ярко отсвечивало солнце. С ним был еще кто-то, незнакомый, раза в два тоньше Емельянова, узколицый, в длинном демисезонном пальто с бархатным воротником, с полевой сумкой через плечо. Невдалеке от них пахал Щекотов. Он шел, низко склонясь над плугом, коровы тянули вразнобой, дергались в постромках. Елизавета хрипло кричала на них. Вдоль поля, неровно извиваясь, ложилась черная борозда, она слегка дымилась на солнце.

Кузьма на всякий случай замерил глубину пласта, окинул взглядом вспаханное поле, — ничего, без огрехов, — и направился к Емельянову. Он ждал, что секретарь райкома начнет его спрашивать, как выполняется обязательство, но Емельянов только поздоровался и, кивнув головой на Кузьму, сказал человеку в демисезонном пальто:

— Председатель колхоза, знакомьтесь…

— Да мы уж знакомы, — весело сказал человек с полевой сумкой. Помните?

Кузьма вспомнил. Ну, конечно, это тот самый корреспондент, с которым он повстречался в райцентре.

— Ну, что ж, товарищ Петров, продолжим разговор о комсомольском звене, — улыбнулся корреспондент.

— Рано еще писать о нем.

— Для вас, председателей, всегда рано. Обязалась Настя Хромова вырастить триста пятьдесят центнеров на гектаре?

Кузьма хотел было поправить корреспондента, — «не триста пятьдесят, а триста», — но вспомнил, что Настя решила снять дополнительно еще пятьдесят центнеров.

Началось это вот с чего: когда в колхозе организовали агрономический кружок, Настя совсем лишилась покоя, у нее только и разговора было, как выращивать картофель, как проводить яровизацию, подкормку, на каком расстоянии друг от друга сажать клубни. Ей ничего не стоило пробежать зимой семь километров до участкового агронома Александры Васильевны и просидеть у нее весь день за книгами. Александра Васильевна даже поручила ей сделать доклад о звеньях высокого урожая по картофелю. И Настя сделала. Сначала колхозницы, что постарше, посмеивались над ней, что вот, дескать, учить вздумала, но Настя и не учила, она просто рассказала, как в некоторых областях выращивают картофель, как передовые звенья снимают по восемьдесят тонн с гектара, а иные даже по сто. «Болтают только», — сказала Марфа Клинова. «Ну, так я докажу вам, — сказала Настя, задетая за живое. — Мы со своим звеном взялись вырастить на новом месте триста центнеров, а теперь беремся снять триста пятьдесят, и все за счет высокой агрономии. Сами тогда увидите!»

Вот как получилось, что звено Насти Хромовой взяло дополнительное обязательство.

— Ну, что ж, пишите, — сказал Кузьма корреспонденту и подошел к Емельянову, разговаривавшему со Степаном Парамоновичем. Емельянов выбил трубку о ноготь большого пальца и негромко сказал:

— Побеседуй с корреспондентом, Петров, расскажи ему все, что нужно там…

Кузьма понял, что Емельянов хочет наедине потолковать о чем-то со Степаном Парамоновичем, и отошел.

Корреспондент сразу приступил к делу. Он спросил, сколько в колхозе земли, какой план, как обстоят дела с удобрениями, помогают ли комсомольцы правлению колхоза. Кузьма отвечал, изредка поглядывая на секретаря райкома. Он видел, как размахивает руками Щекотов, как он ударяет себя кулаком по колену и как, вдумчиво склонив голову, записывает что-то Емельянов.

— Вы на фронте лишились руки? — спросил корреспондент.

— На фронте, — безучастно ответил Кузьма, вспоминая свой последний разговор со Щекотовым.

— Вы кем были на фронте?

— Что?

— Я говорю, вы кем были на фронте?

— А… на фронте? Капитаном… Да, собственно, зачем вам, ведь колхоз еле укладывается в посевной график. Чего ж тут расписывать.

Разговор между Емельяновым и Щекотовым окончился. Кузьма встал.

— Скажите, какую инициативу проявили комсомольцы? Что-нибудь такое, рационализаторское…

Емельянов, глубоко вдавливая сапоги в рыхлую землю, прошел мимо Кузьмы и, кивнув корреспонденту, сказал:

— Поедем, Ветлугин, земли посмотришь, да заодно и с людьми познакомишься. А ты не уходи, — повернулся он к Кузьме. — У меня с тобой разговор будет.

Они уехали, оставив Кузьму на обочине дороги.

6

Емельянов молча курил трубку, прижимая огонь большим пальцем, коричневым от никотина. Дни и ночи проводил он в колхозах своего района. Самое главное — первый весенний сев. От того, как он пройдет, зависит вся будущая жизнь переселенцев. Все работники райкомов партии и комсомола, райисполкома были направлены в колхозы на посевную. Шла самая ответственная пора. Побывав в нескольких сельхозартелях, Емельянов убедился, что в целом сев проходит неплохо. За полгода люди сдружились, узнали силы каждого, вовремя получили от государства семенные ссуды, подготовили инвентарь: плуги, бороны, сеялки. Вышла на поля МТС. И хотя, казалось бы, условия у всех колхозов одинаковые, но в первые дни некоторые из них вырвались вперед, другие отстали. Пришлось подробно изучать причины отставания, собирать людей, беседовать с ними, помогать.

Колхоз «Новая жизнь», по сводкам, шел на четвертом месте. Емельянов и не думал долго задерживаться в нем, но к нему подошел Щекотов и стал жаловаться на Кузьму:

— Когда сюда нас звали, так обещали по полгектара на огород, и в уставе и в постановлении правительства указано; какое ж имеет тогда право Петров лишать нас огородов? А он к этому гнет.

Конечно, никакого права председатель не имел. Так об этом и сказал ему Емельянов. Жаловался на Кузьму и Клинов, и тоже из-за огородов. Согласны были со Щекотовым и некоторые женщины.

— Так построил работу, что и не до огородов нам теперь, — говорили они.

Машина мчалась по шоссе. Ветлугин смотрел в сторону. Тугой ветер набивал на глаза слезы. Было слышно, как сухо потрескивает под колесами песок. Когда машина подходила близко к деревьям, ветви начинали шуметь и тянулись к Ветлугину, словно хотели поздороваться. Мелькали перелески, вырубки. На молодых елках, как зеленые свечки, торчали молодые побеги.

— Вы, товарищ Ветлугин, поменьше пишите о председателе, — сказал Емельянов.

— У меня очерк о звене, — ответил Ветлугин. — А в чем дело, что-нибудь неладно?

— Да. Тут надо кое-что выяснить.

Машина вышла на поля. В стороне, у реденького перелеска, пахал землю Егоров. Он шел за плугом легко, как игрушку встряхивал его от опутывавших лемех корневищ.

— Остановись, — тронул Емельянов шофера.

Быстрыми шагами секретарь райкома прошел к Егорову. Поговорив о пахоте, расспросил, как живется на новом месте, все ли нравится, не мешает ли что. Егоров отвечал медленно.

— Лошадей бы побольше, вот основное, — сказал он, — трудно управляться нам. По шестнадцать часов на севе решили работать…

— Это кто же решил?

— Правленье. Иначе не успеть…

— А с огородами как?

— Так ведь, что ж огороды, — пожал могучими плечами Егоров, — не в них суть. А вообще-то, конечно, непривычно без своего огорода…

— Это что, тоже правленье решило? — спросил Емельянов.

— Такого решенья не было.

От Егорова поехали на сидоровский клин. Этот участок потому назвали сидоровским, что кузнец дал слово: в часы, свободные от работы в кузнице, вспахать его и засеять.

Машина спускалась с холма. Неподалеку на склоне стояла девушка в красном платье.

— Вот комсомольский участок, — кивнул головой на Полинку Емельянов.

Полинка, узнав секретаря райкома, подбежала к лошади, сняла с нее торбу с овсом, потом посмотрела на часы, опять надела торбу на голову лошади и, не зная, куда себя девать, завертелась на месте.

Из машины вышел какой-то незнакомый узколицый человек с полевой сумкой через плечо и зашагал по вспаханному полю.

Емельянов что-то крикнул ему с дороги, потом повернулся к шоферу, и машина тронулась.

Комсомольский участок находился на пологом склоне холма. Внизу, у его подошвы, светилось голубое озеро. Из камышей то и дело вылетали утки, они кружились над зеркальной гладью, с разлета опускались в воду и плыли, гоня впереди себя две маленькие волны. К ним стремительно бросались в малахитовом оперении красавцы-селезни. Утки начинали нырять, бегать по воде, хлопать крыльями, а селезни самодовольно крякали. И вдруг, словно по команде, все, стаей, взмывали вверх и летели в сторону колхоза.

Корреспондент, увязая по щиколотку в рыхлой земле, шагал к Полинке.

«Чего это он идет ко мне?» — удивленно подумала Полинка и вынула из выреза платья тяжелые серебряные часы на черном шнурке. До конца перерыва оставалось еще семь минут.

Ветлугин поздоровался и вынул записную книжку.

— Давайте побеседуем.

— Мне работать надо, — смущенно улыбнулась Полинка.

— Хорошо, тогда поговорим в перерыв. У вас будет перерыв?

— Через каждый час, на пятнадцать минут.

— Вот и прекрасно, — Ветлугин убрал книжку и прошел к озеру. Там уселся на старый плот и стал глядеть на Полину.

Не так-то легко было пахать на склоне. Под гору лошадь шла быстро, но как тяжело было ей тащить плуг в гору! Лошадь то и дело останавливалась, задние ноги у нее дрожали, на шее натягивались толстые жилы. Для того, чтобы ей легче было взять плуг с места, Полинка, напрягаясь, с трудом оттягивала плуг назад, и тогда лошадь брала с разгона. Уж больно тяжелый был склон. Да еще эти межи! Земля на них жесткая, как камень. А перепахивать надо. «Все поля надо перекроить по-своему», — сказал Кузьма Иваныч. «И перекроим, и перекроим», — упрямо сдвинув брови, думала Полинка, изо всех сил оттягивая на себя плуг и краснея от натуги.

Медленно плыли на запад облака. Зеленоватая вода шевелилась у берега. Ветлугин думал о том, как тяжело поднимать разрушенное войной хозяйство, сколько надо положить сил и отдать времени, чтобы снова, как и до войны, люди зажили хорошо и счастливо. Он любил свою работу, ему ничего не стоило пройти сорок километров до далекого колхоза, познакомиться с людьми, помочь им выпустить «боевые листки» или стенную газету, узнать новое, что есть у них в труде и в быту, и написать статью, а потом следить, как его статья принимается людьми, как хороший опыт работы распространяется по другим колхозам.

Как и всякий журналист, Ветлугин мечтал написать книгу. Это должна быть повесть о колхозниках. Много интересного он увидел в их жизни, немало было исписано им записных книжек, и можно бы уже сесть за письменный стол, но Ветлугин все оттягивал. «Самое важное для хорошей, нужной народу книги — это отразить то лучшее, что есть в наших людях, — думал он, — найти в повседневном ростки нового, которые завтра станут общими для всех людей». И он искал это новое в коммунистах, в комсомольцах, в передовиках сельского хозяйства.

В перерыв Ветлугин подробно расспрашивал Полинку. Сначала она смущалась, потом разошлась, рассказала, как организовалось звено, как они собирались по вечерам и засиживались до поздней ночи, беседуя с агрономом («Вы непременно напишите про Александру Васильевну, она очень хорошая…»), как собирали золу, яровизировали картофель. Ветлугин только успевал записывать.

— А теперь расскажите о себе, как вы пашете, — сказал Ветлугин.

Полинка вздохнула:

— Плохо работаю. Вчера на комсомольском собрании ругали.

— За что?

Полинка рассказала. Ветлугин задумался, потом улыбнулся:

— Вы хорошо работаете; я немножко разбираюсь в пахоте, и уверен, что на следующем собрании вас будут хвалить.

— Ой, тоже скажете… хвалить. Меня хвалить не за что. Вот Вася Егоров, тот хорошо работает, или Костя Клинов, а меня только ругают…

Ветлугин весело рассмеялся и, ласково посмотрев на Полинку, крепко пожал ее сильную руку. От нее он направился к Насте, на сидоровский клин.

7

Кузьма сразу почувствовал что-то неладное и в том, как на него посмотрел Емельянов, и в том, как отрывисто бросил «садись», и даже в том, как потеснился, усадив его рядом с собой.

Был уже вечер, утки, низко летя над лесом, возвращались с озер на болота. Лес потемнел, насупился. Ветер похолодал. Кузьма рассеянно посмотрел на первое поле, — там еще работал Степан Парамонович. Склонясь над плугом, он шел походкой древнего пахаря. Слабо, сквозь шум мотора, долетал злой голос Елизаветы. Длинные тени деревьев, кустов, камней ложились в ту сторону, куда шла машина.

Емельянов пошевелился, и немного спустя раздался его голос:

— Колхозники требовали собрания?

— Щекотов требовал, — подчеркнуто ответил Кузьма, — от остальных не слыхал.

— Почему не провел собрание?

— Незачем было проводить.

— Вот как? Ладно. Давай к дому председателя, — сказал Емельянов шоферу.

Въезжая в деревню, повстречали Поликарпа Евстигнеевича. Он снял шапку и что-то крикнул, посторонившись от машины. Кузьма нагнулся к нему, но машина уже промчалась. Так он и не услыхал, что кричал Хромов, но, оглянувшись, увидел, как Хромов идет за машиной, все еще не надевая шапку. «Остановить бы надо», — подумал Кузьма, но почему-то не остановил и только сильнее вдавился в кожаную обивку сиденья.

— Дома никого нет? — спросил Емельянов, входя в избу.

Кузьма отрицательно покачал головой.

Секретарь райкома набил трубку, вмял пальцем коричневый табак, прикурил от зажигалки, поправил широкий ремень с двумя рядами черных дырочек, туго охватывавший живот, и посмотрел на Кузьму.

— Что ж ты делаешь? — негромко спросил он, даже как бы с сочувствием.

Кузьма пристально взглянул на него, тоже поправил ремень, широкий, с двумя рядами дырочек, но не такой новый, как у Емельянова, и раздельно сказал:

— А что я делаю?

Емельянов пристально посмотрел Кузьме в глаза.

— Вот что, Петров, я горжусь тобой, в пример многим ставлю. Мне нравится твоя хватка, настоящая, гвардейская. Мне нравится, что ты в первый же год решил сделать колхоз передовым. И поэтому судьба твоего колхоза особенно волнует меня. А сегодня я встревожился… Как это у тебя получилось так нескладно с огородами? Ты что же это, один все вопросы решаешь?

— А что нескладного? — настороженно спросил Кузьма?

— Почему ты не даешь людям работать на огородах?

— А потому, что для меня главное — провести весенний сев на колхозных полях, а не на приусадебных участках, — твердо ответил Кузьма. — Если я сейчас займусь огородами, я не справлюсь с посевным графиком…

Емельянов глубоко вздохнул.

— Плохо то, что ты себя так ведешь. «Я сейчас… я не справлюсь», Я… я… А народ-то, что же, по-другому думает? Ведь, наверно, так же, как ты? Так почему ж ты все на себя берешь? Вот, если бы ты советовался с людьми, так не пришлось бы мне сегодня выслушивать от людей жалобы…

— Щекотов жаловался?

— А что ж, хотя бы и Щекотов…

— Ну, ему свой огород дороже колхозного дела, — запальчиво ответил Кузьма.

— А что ты сделал, чтобы ему свой огород не был дороже колхозного дела? Или ты считаешь, что Щекотов не прав, когда на тебя жаловался? По уставу он имеет право на огород…

— Не один он имеет такое право, всем оно дано одинаково, да только не все так смотрят на дела нашего колхоза, как Щекотов. Почему-то другие не жалуются…

— Надо, чтобы никто не жаловался. Ты руководитель, ты должен не забывать, что с общественными интересами колхозников надо еще сочетать и личные. Ты должен понимать — человек уехал с родного места. Это не так-то просто — расстаться с деревней, в которой родился, вырос, женился, детей нарожал. Не так просто, но человек решился! Не помню у кого, кажется, у Чехова, сказано, что переселенцы — герои. Правильно — герои. И их надо любить и уважать. Государство создало им все условия, чтобы они скорее полюбили новую землю: освободило их от налогов, дало большие огородные наделы, скот, дома. А что делаешь ты? Выходит, наперекор постановлению правительства идешь?

— Мне ясно одно, — Кузьма встал: — надо в первый же год сделать колхоз передовым, богатым. Если такой колхоз будет, — переселенец полюбит новую землю.

— Правильно. Но прежде чем появится такой колхоз, ты с твоими методами многих настроишь против себя. Надо не командовать, а вместе с народом создавать такой колхоз. Я знаю, что таких щекотовых в твоем колхозе немного, но они есть. Это не значит идти на поводу у них. Нет… Но это не значит и насильно, против их воли, заставлять отказываться от своих огородов. Если бы ты провел собрание, поговорил по душам с людьми, рассказал бы, чего ты хочешь, объяснил бы им, какие от них потребуются усилия, чтобы в первый же год колхоз стал передовым, так я уверен, что сегодня бы мне Щекотов не жаловался и Егоров не говорил, что ему непривычно без огородов. Вот в чем дело!

— Не понимаю, чего еще надо людям. Мы пятьдесят гектаров разминированной земли поднимаем. Это в десять раз больше огородных наделов. Весь урожай пойдет нам же! Так чего ж тут возиться с огородами?

— Правильно… Вот, если бы ты об этом сказал людям, доказал свою правду, так все было бы хорошо. Но ты же этого не сделал! Ты про себя держишь все эти доводы. А теперь изволь завтра же провести собрание и сказать, что те, кто пожелает, могут приступить к обработке своих огородов.

— Этого я не могу сделать! — вскричал Кузьма. — Это значит поставить под удар встречное обязательство!

— Вот, если бы ты знал лучше своих людей, не говорил бы так. Мне сдается, что таких, как Щекотов, немного в колхозе, а если это так, значит под удар встречное не будет поставлено. Разве я не понимаю, какое у тебя напряженное положение сейчас в колхозе. Знаю — и поэтому особенно настаиваю, чтобы ты провел собрание. Растолкуй подробно, как важно для людей, чтобы они в первый же год сделали свой колхоз богатым, признайся в своей ошибке, не бойся самокритики. Оттого, что ты будешь правдив, народ тебя еще больше станет уважать. Скажи людям, что райисполком обещает поскорее прислать тракторную бригаду в колхоз. И если все же кто-нибудь захочет обрабатывать свои наделы, пусть обрабатывает, — Емельянов поднялся, сунул в карман трубку. — И не смей никогда больше перегибать. Только вместе с народом всегда можно делать большие дела и быть уверенным в успехе, — этому нас партия учит, товарищ Сталин учит. И еще запомни: сознание у народа сильно выросло, а ты, как мне кажется, судишь о людях по старинке. — Емельянов крепко пожал Кузьме руку и быстро направился к выходу.

Кузьма проводил его, постоял у порога. В избе было тихо. Чуть слышно шелестела о стекло бабочка. Тени постепенно сливались с вещами. Комната словно сделалась меньше. Кузьма прошелся из угла в угол. Наткнулся на стул и отставил его в сторону, потом зачем-то поправил на столе скатерть, хотя поправлять ее было ненужно, потом подошел к окну и, раскрыв створки, выпустил бабочку. Он не замечал того, что делает. Так было с ним однажды на войне, когда неподалеку от него разорвался снаряд и его отбросило взрывной волной. Он лежал, оглушенный, и не знал — ранен он или цел. И теперь тоже он никак не мог понять, как же все случилось.

— Кузьма Иваныч!

В дверях стоял Емельянов. Он улыбался. Кузьма изумленно посмотрел на него. Ему почему-то казалось, что прошло много времени с тех пор, как они разговаривали, и что секретарь райкома давно уже уехал.

— Слушай, Кузьма Иваныч, — сказал Емельянов, — помоги найти шофера. Исчез куда-то…

8

Шофер был на реке. Это ему кричал Поликарп Евстигнеевич, когда повстречался с «Виллисом». Он так и дошел с непокрытой головой до самого дома Кузьмы, и когда увидал шофера, лицо у него расплылось от удовольствия.

— Пошли, пошли на реку, — потянул он за рукав шофера, — мережки покажу, перемёты… Места разлюбезные, отдай всё, да и мало. Меньше килограмма не клюет.

Шофер, его звали Василием Назаровичем, а фамилия его была Кубарик, пошел было, но потом остановился;

— Не могу я, у товарища Емельянова надо спроситься.

— Да ведь на минутку, на одну минуточку. Пока они беседуют с Кузьмой Иванычем, мы всё обследуем. К тому же рыбки захватите домой. Свеженькой! Ведь это ж разлюбезное дело, свеженькая-то рыбка.

Последний довод как-то поколебал Кубарика. Он улыбнулся и, ни о чем уже больше не раздумывая, пошел с Поликарпом Евстигнеевичем.

У нового скотного двора они встретили Груньку. Она несла, прижимая к животу, большой алюминиевый бидон.

— Тятенька, помогли бы! — крикнула она отцу.

Но Поликарп Евстигнеевич так резко отвернулся, что у него даже хрустнули шейные позвонки. А Кубарик — тот даже не услышал Грунькиного голоса, настолько был увлечен предстоящей рыбалкой.

— И на валерьянку ловите. Поликарп Евстигнеевич?

— Э, дорогой товарищ, что такое валерьянка? Тут такие заветные места, что просто сумасшествие. Ямы глубинные, и в них полным-полно. Только успевай ставить. Но одно плохо: приходится тайком ходить. У нас в колхозе есть мальчонка, подпасок мой. Прямо не знаю, что с ним и делать. Хоть в нарсуд подавай. Выслеживает окаянный. Все мои места заповедные знает. И добро бы рыбу по-человечьи ловил, так нет, куда там! Набултыхает воду, — и разом все место испоганит. Другой раз говорю ему: «Что ты делаешь, подлец?» А он (наглые его глаза): «А пошто рыба не клюет?». — «Так, разве, — говорю, — оттого, что ты воду взбаламутишь, будет она клевать?» — «А я, — говорит, — назло так делаю». Вот ведь какой вредный тип. Мне, прямо скажу, никакого сладу с ним нет.

Они миновали дом Егорова, стоявший на отшибе, в километре от школы, и теперь шли среди полей. Воздух синел, становилось тише. На западе словно угасал большой костер, и небо, быстро остывая, меняло краски, становясь из багрового красным, потом розовым, потом янтарно-желтым.

— Далеко еще? — спросил Кубарик.

— Рукой подать… Да вы не беспокойтесь, дорогой товарищ, вот еще пройдем малость, потом этак свернем под уголком, чтобы покороче нам было, а после уж прямо к реке. А по реке рукой подать.

Они свернули с дороги и пошли по еле заметной тропке. Видно было, что, кроме Поликарпа Евстигнеевича да, может, Вити Лапушкина, никто и не ходил по ней. Потом шли по реке высоким берегом. С громким кряканьем чуть ли не из-под ног вылетела серая свиязь. На середине гулко плеснуло. Поликарп Евстигнеевич остановился, поднял палец.

— Сила! — восхищенно прошептал он.

Когда стали приближаться к заповедным местам, Хромов пошел на цыпочках и, все время оглядываясь на Кубарика, прикладывал палец к губам.

Они спустились с обрыва. Из лохматого куста, пискнув, вылетела маленькая птичка, и сразу же по другую сторону куста что-то зашумело и плюхнулось в воду. Поликарп Евстигнеевич неожиданно пригнулся и, чего уж никак не ожидал от него Кубарик, прыжками, прижав локти к бокам, ринулся стремительно вперед. Кубарик бросился было за ним, но не успел он сделать и двух шагов, как раздался испуганный крик:

— Дяденька, не буду… дяденька!

В руках Поликарпа Евстигнеевича бился мальчишка.

— Попался, окаянный, попался? — радостно кричал Хромов. — Нет, теперь ты не уйдешь! Теперь ты будешь отвечать по всей строгости статьи. У меня есть живой свидетель!

Витька Лапушкин, увидев незнакомого человека, заревел:

— Да я что… я ничего не делал… не твоя река… отпустите, дядя…

— А пошто фулиганишь? Пошто фулиганишь? Вот за это самое и наказанье понесешь.

Но Витька не стал ждать, когда его будут наказывать, он рванулся и, карабкаясь, как собачонка, по крутому склону берега, убежал от Поликарпа Евстигнеевича. Наверху, чувствуя себя в безопасности, озорно закричал:

— Не боюсь я тебя, не боюсь… Вот тебе, на! — и показал язык, приплясывая на одной ноге.

— В комсомол надо парня. Непременно в комсомол, — задыхаясь, сказал Поликарп Евстигнеевич. — Отца нет, матка все дни на работе. Сами себе хозяева, вот и выкомаривают разное. Пойдемте, дорогой товарищ, в этом заветном месте нам уж не ловить. Сейчас посмотрим мережки…

— Как бы не хватился Емельянов, — с опаской сказал Кубарик.

— Так это ж тут, рукой подать. Пошли!

Они добрались до излучины, где стояли мережи, когда уже потемнела вода. Поликарп Евстигнеевич прямо, как был в сапогах, вошел в реку. Кубарик остался на берегу: он был в ботинках.

— Ах, ты, таракан тебя заешь, — послышалось через минуту. — Эка напасть! Порвала!

Хромов вернулся возбужденный и расстроенный. С бороды у него стекала струйкой вода. Штаны прилипли к коленям, и видно было, какие у него тощие ноги.

— Ушла, так начисто и располыскала мережку… Ну, ничего. Пошли к жерлицам…

Кубарик вздохнул.

Подвинулись еще по берегу, качаясь прошли по трясине. Отраженная в воде, зеленела луна. С берега, наклонно к реке, торчал воткнутый шест, на его конце, покручиваясь, висела рогатка. От нее уходила в воду тонкая нить. Поликарп Евстигнеевич вытянул шею, оперся руками о колени.

— Вроде взяла, — прошептал он. — Ну-ка… — Он вытащил из земли шест, добрался рукой до шнура. — Так и есть… — заволновался он. — Ну, теперь, дорогой товарищ, только бы нам ее не упустить…

Где-то в тени у противоположного берега плеснуло, секунду спустя послышался еще всплеск, но уже на середине. Шнур натянулся.

— Отпускай! Отпускай! — затрясся Кубарик и в волнении сошел с берега, не замечая, как ботинки в один миг наполнились водой.

Поликарп Евстигнеевич дал шнура. Все успокоилось.

— Килограммов на пять будет, не меньше, — задыхающимся голосом сказал Хромов.

— Дайте-ка мне, дайте я потяну, — забирая шнур в свои руки, торопливо проговорил Кубарик.

— Только, чтоб умеючи. Она хитрющая… Хорошо, если взаглот взяла, а если за губу, так тут завязывай свои надежды в узелок.

Кубарик потянул. Поликарп Евстигнеевич от нетерпения то приседал, то хватал Кубарика за рукав, то всплескивал руками. Шнур подавался легко. И вдруг опять что-то метнулось и запрыгало посередине реки, разбивая зеленую луну в осколки.

— Отпускай! — закричал Поликарп Евстигнеевич.

Шнур ушел в воду.

— Дай-кось я… дай-кось я… — забирая от Кубарика шнур, говорил Хромов. Но Кубарик не дал. Он потянул опять. Тянул долго. Видимо, щука, метнувшись, подошла совсем близко к рыбакам. И вот что-то темное и большое, как полено, приблизилось к берегу. Поликарп Евстигнеевич упал на колени, раздвинул пальцы и запустил руку в воду. Но тут произошло такое, что ему стало не до щуки.

9

Кузьма вышел с Емельяновым на улицу. Надо было кого-то послать на поиски шофера.

— Чорт его знает, никогда не уходил без разрешения, — сердился секретарь райкома.

Они стояли посреди дороги, высматривая, не покажется ли где Кубарик. Небо становилось алым. У розовых скворечен пели скворцы, у них было глянцевито-алое оперение. Из колхозного склада вышла Груня. Она несла в одной руке порожний бидон. Бидон раскачивался, то вспыхивая розовым огнем, то угасая.

— Груня! — зычно крикнул Кузьма, приложив ко рту руку, и, не дождавшись, пока она к нему подойдет, спросил:

— Шофера не видала?

— Видала. Он с тятей пошел на реку.

— Позови его…

Груня по пути занесла бидон на скотный двор, подперла ворота колом и, потряхивая тяжелыми косами, торопливо пошла к реке.

— Груня!

По дороге быстро шагал Николай Субботкин. Она не сразу узнала его. Николай был в новом пиджаке и в брюках навыпуск. Кроме того, у него чего-то не хватало на лице. Груня присмотрелась и ахнула. Николай шел без усов. «Ой, неспроста он это сделал», — подумала Грунька, и сердце у нее затосковало.

Николай робко подошел к ней: он не знал, как его примет в новом виде Груня. Но, как бы ни приняла, все равно он больше не мог страдать, надо было выяснить отношения. С той самой репетиции, когда он так неудачно играл свою роль, Николай не находил покоя. Надежда Александровна все-таки заставила его обнять Груню, он обнял, заглянул в Грунькины сияющие глаза и забыл все на свете. Наверное, он простоял бы так целый час, если бы учительница не закричала: «Хватит, хватит!» С этого дня Николай стал ходить задумчивый. Может, он долго пробыл бы в таком состоянии, если бы не сегодняшнее утро. Он забежал на скотный двор. Груня отдаивала последнюю корову, сидя на низкой скамеечке в белом халате. Из окна бил косой солнечный луч, он падал на Грунину шею, завитки волос у нее дымились, а кожа нежно розовела. И тут Николая пронзила мысль: а что, если бы Груня его женой была? У него даже потемнело в глазах. Если бы он задержался хоть на минуту, то наверняка поцеловал бы Груню в шею… В этот день он ничего не мог есть. Работая, думал только о Груне и, окончив пахоту, стремительно побежал домой. Направив сверкающее лезвие на ладони, единым махом сбрил усы, потом вымылся, натерся одеколоном, надел новую пару, купленную недавно на базаре в райцентре, и, испытывая глубокое волнение, направился объясняться в любви. И вот он шел рядом с ней.

Николай откашлялся, провел рукой по горлу и, мучаясь, посмотрел Груне в глаза.

— Я… хочу поговорить с тобой…

— Не могу сейчас, — растерянно оглянулась Груня, — мне надо шофера искать, — и, чтобы скрыть волнение, она повернулась к реке, делая вид, что ищет шофера.

— Груня, при чем здесь шофер? — понизив голос, спросил Николай. У него перехватило горло.

— А при том, что его Емельянов ждет. Он ушел с тятей, — чуть слышно ответила Груня.

И они пошли к реке. Закат выкрасил в розовое громадные валуны с черными жилами, песчаную дорогу, километровый столб со стрелками, показывающими дорогу в колхозы. Груня шла, мелко перебирая ногами, обутыми в запыленные ботинки. Она удивлялась, почему робеет, куда подевалась ее смелость. Они проходили мимо розовой черемухи. Николай подпрыгнул и, обломив густую ветку, протянул ее Груне.

— Не надо… — Она затрясла головой, ей захотелось вдруг убежать, но она сдержалась, подумала: Николай может обидеться. И как только подумала, — бросилась бежать. Николай растерянно посмотрел ей вслед и, вдруг решив, что так и должно быть, пустился за ней вдогонку. Он догнал Груню на берегу реки, запыхавшуюся и такую красивую, какой еще никогда не видал. От реки тянуло теплым вечерним ветром.

— Груня… — Он засмеялся. — Грунюшка…

— Ну, что? — тихо спросила она и широко открыла глаза.

— Груня, — он протянул ей ветку черемухи.

— Ой, какой ты смешной, Колька, — чуть запрокинув лицо, засмеялась она. — Ну зачем ты сбрил усы?

Из кустов выскочил на тропу Витька Лапушкин. В одной руке он нес удилище, в другой снистку с рыбой. После того как Поликарп Евстигнеевич, проверив мережу, ушел, Витька вернулся и забрал свое имущество. Витька удивленно посмотрел на Николая и Груню. Он не понимал, зачем они сюда забрались, тем более, что они были без удочек. И вдруг ему стало так смешно, что он даже закашлялся. Он силился что-то сказать, но не мог выговорить ни слова. Николай нахмурился, ему не понравилось как смеется Витька.

— В чем дело? — спросил он.

— А без усов, вот в чем дело! — крикнул Витька и еще пуще залился.

— Пошел вон! — крикнул Николай и запустил в него черемуховой веткой.

— Чего ты его гонишь? Идем с нами, Витя, — ласково сказала Груня. — Мы тятю с шофером ищем. Ты не видал их?

— Видал, только не пойду с вами. Больно-то мне надо идти с вами, — он положил удилища на плечо и побежал стороной к дороге.

— А где они? — крикнула Груня.

— А иди вверх, найдешь!

Николай облегченно вздохнул: он боялся, как бы Витька не привязался к ним. А Груня опять присмирела, как только осталась наедине с Николаем. На прибрежных камнях белыми пятнами отсвечивала отраженная луна. Листья на кустах зашевелились, зашептались. Густая вода журчала у ног, как будто посмеивалась. Опрокинутые острием вниз высокие сосны извивались на зеленых волнах. Груня и Николай шли по мокрому песку, изредка задевая друг друга.

— Груня…

Но она не остановилась, пошла быстрей. Поднялась на берег. Широкий куст обдал ее росой. Груня вздрогнула и тихо засмеялась.

— Подожди… — Николай взял ее за руку.

Тогда она медленно повернулась к нему. Глаза у нее блеснули. Он обнял ее.

И вдруг раздался пронзительный голос Поликарпа Евстигнеевича. В тот самый момент, когда он хотел уже потянуть щуку, до его слуха донесся звук шагов. «Уж Витька ли Лапушкин явился, чтобы устроить какую-нибудь каверзу?» — подумал Поликарп Евстигнеевич, обернулся и увидел не Витьку Лапушкина, а свою дочь с каким-то франтом в брюках навыпуск. Поликарп Евстигнеевич вскарабкался на крутой берег — и вовремя. Франт уже склонялся над Грунькиным лицом.

— Эт-та что происходит? — закричал Хромов.

Груня вскрикнула и вырвалась из рук Николая.

— Эт-та кто такой будет, что за человек? — распалялся Поликарп Евстигнеевич и вдруг, приглядевшись, узнал Субботкина. Он зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза. Перед ним стоял Субботкин.

— Так… значит, без усов решил действовать? — подходя к нему ближе, сказал Хромов.

Груня боялась взглянуть на отца.

— Поликарп Евстигнеевич, люблю Груню и мечтаю на ней жениться, — четко, по-военному сказал Николай.

Груня медленно подняла голову. Она увидала смущенное безусое лицо Николая, подбоченившегося отца и шофера, с удивлением смотревшего на них. Обеими руками шофер держал за голову громадную щуку. Щука, как кошка, шевелила хвостом.

10

Кузьма опустил усталую голову на ладонь. Давно уехал Емельянов, давно легла спать Степанида Максимовна, а Кузьма все сидел и думал. Как же так все это получилось? Ведь он же хотел вывести колхоз в передовые. Да, он решил пренебречь огородными наделами, не в них сила и счастье. Важно в первый год поставить колхоз на крепкие ноги. Но Емельянов прав. Есть устав сельхозартели, и никто не имеет права его нарушать. А он, Кузьма Петров, нарушил и за это должен расплачиваться. Но разве он хотел плохого своим людям) Нет. Другое плохо — не советовался он с народом, надо было бы объяснить им, убедить их, и тогда люди поддержали бы его. А теперь он один… придется провести собрание… Но как больно отказаться от своих замыслов! Все, что с таким трудом налаживалось, все эти месяцы, проведенные с мечтами о будущем своего колхоза, — все придется бросить на полпути. Мало этого — Щекотов решит, что он прав, а это ведь не так. Степан Парамонович должен бы думать больше не об огороде, а о колхозе. Но он только о себе думает, о своих интересах, и еще будет обвинять Кузьму, в том, что председатель затянул время. Да, вся беда в том, что есть еще люди, которым вынь да положь, они не видят перспективы, и этих людей надо было все время иметь в виду, увлечь за собой. А он этого не сделал… И в этом его вина перед партией.

За окном послышались мужские голоса. Был поздний час, обычно в такое время никто по улице не проходил. Кузьма распахнул створки окна, его обдало ночной свежестью.

— Мы к тебе! — крикнул с дороги Сидоров и помахал шапкой. Рядом с ним шагал громадный Алексей Егоров, с другой стороны к нему прижимался Поликарп Евстигнеевич, и Алексей Егоров был похож на отца, идущего с двумя сыновьями подростками.

Они вошли в дом, стараясь ступать полегче, чтобы не разбудить Степаниду Максимовну. Поликарп Евстигнеевич сел напротив Кузьмы, Сидоров, сняв шапку, пристроился на подоконник. Алексей Егоров осторожно опустился на стул.

Закурили. Поликарп Евстигнеевич пытливо посмотрел на председателя.

— Видно, не особо веселый разговор был, Кузьма Иваныч, с товарищем Емельяновым, а?

— Почему вы так думаете?

— Так ведь, если б все спокойно, так спал бы ты, наверно, а то вот сидишь чего-то…

— Ну, это еще не довод. Вы тоже не спите, — слабо улыбнулся Кузьма.

— А как же спать-то, Кузьма Иваныч? — вскочил Хромов. — Тут такие дела, что прямо хоть узелок завязывай. Огороды-то эти самые. Вот ведь как вопрос встал!

— Завтра будет собрание, — остановил его Кузьма, — там все выясним. Только могу сказать одно: я неправильно поступал.

— А ты не забегай вперед, Кузьма Иваныч, дозволь докончить, — перебил его Поликарп Евстигнеевич. — Значит, вот какое дело. Прослышали мы от Щекотова и, это самое, от Ивана Владимирыча про то, как ты спорил про огороды и не дал плуг. Опять же сегодня товарищ Емельянов интересовался этим вопросом, и Степан Парамоныч прямо говорит, что тебе за такое дело всыплют. Но, однако, я хочу сказать по порядку, — Хромов вздернул вверх острую бородку, — значит, дело такое. Сижу я дома… Сидел, сидел и надумал пройти к Алексею Севастьянычу. Пошел, а на пути и встреться мне Иван Владимирыч. Да… Вот он мне и говорит, что был он у Щекотова и тот рассказал ему, как, значит, он пожаловался товарищу Емельянову про огороды. Ну, чтобы нам не стоять на дороге, мы и решили пройти уж вместе к Алексею Севастьянычу. Пришли, разговариваем. Тут вот он, — Поликарп Евстигнеевич кивнул головой на Сидорова, — и расскажи нам, как ты со Щекотовым про плуг говорил. Интересно так это рассказал, с чувством. Стали мы обсуждать. Туда, сюда, всяко прикидываем. Слов нет, дело необыкновенное, чтоб мы без огородов оставались…

— Будут огороды, — вразумляюще сказал Кузьма, — будут, с завтрашнего дня приступите.

— Обожди, Кузьма Иваныч, экий ты, — нетерпеливо дернул головой Поликарп Евстигнеевич, — то, значит, без нас повел такую линию, что огородами пренебрег, то теперь опять же решает без нас, чтоб заниматься огородами Мы тебе, прямо сказать, во многом обязаны и благодарны, но и то надо понимать, что ты не один голова здесь, а и мы роль играем. — И строго посмотрел на Кузьму, и словно убедившись, что Кузьма достаточно внимательно слушает его, продолжал. — Так вот, слушай, к чему речь. Сидим мы, и так и сяк прикидываем, и чем больше толкуем, тем интересней разговор… Да…

— А ты не тяни. Поликарп Евстигнеич, — сказал Егоров и встал, чувствуя, как расползаются ножки у стула от непомерной тяжести.

— Тут дело такое, Кузьма Иваныч, — неожиданно вмешался Иван Сидоров, — с одной стороны — огороды, с другой — колхозные поля. Как хошь, так и решай, рвись получается, верно?

Кузьма кивнул головой, не совсем понимая, к чему идет речь.

— Вот поэтому мы и пришли к тебе потолковать. Продолжай, Поликарп Евстигнеич, — и, сказав это, Иван Сидоров откинулся к стене, сложив на груди руки.

Хромов посмотрел на него укоризненно; он не переваривал, когда ему мешали говорить.

— Ну, ну, давай, мы слушаем, — как бы ободряя, улыбнулся кузнец. Поликарп Евстигнеевич вздохнул и продолжал:

— В общем говорили мы и так и этак, и пришли к тому, что сказал сейчас Сидоров. Верно, хоть разорвись получается, если мы начнем еще и огороды разделывать. Но ведь и без них не обойтись, земля зазря пропадать не может. Вот и пришли к тебе посоветоваться, а ты уж сразу собранье, да еще с завтрева огороды разделывать. Может, и погодить надо с ними, чтоб главное не упустить. Весь народ пятилетку выполняет, и нам надо с народом в ногу идти. Главное-то общее дело, колхозное. О нем забота первая у нас должна быть. Вот как мы думаем.

Кузьма радостно посмотрел на всех троих, и ему показалось, что в избе стало светлее. Как же он был не прав по отношению к этим людям. Давно надо бы ему поговорить с ними по душам, а он отгораживался, думал, что только он один понимает все и видит, куда идет. А вот они, его отцы, пришли к нему, встревоженные за судьбу своего колхоза, и сами заводят речи, как бы не пострадало главное.

— Что ж вам сказать, — взволнованно сказал Кузьма, — я очень рад, что вы пришли ко мне, и виноват перед вами, что не пришел к вам сам… — Он посмотрел на Ивана Сидорова; видимо, кузнецу было приятно слышать такие слова от председателя, он удовлетворенно кивал головой. — Да, положение у нас трудное. Вы это сами знаете, а если мы начнем работать на огородах, наверняка завалим весенний сев и не выполним встречное. А для нас самое главное — вырастить богатый урожай именно в первый год нашей жизни здесь. Потом нам легче будет…

— Вот про то мы и говорим, — сказал Алексей Егоров, осторожно опускаясь на стул, — а если у нас огороды займут сейчас время, так это непременно отразится на общем деле. Два дня пахота займет у каждого на участке, да сев дней пять. Вот тебе и вылетела неделя. Это выходит неделю с колхозного графика вырвать надо, со всех-то дворов, если сложить время на огороды. Конечно, увлеклись мы этим встречным, не рассчитали малость своих силенок. Ну, да ведь соловья ценят не за рост, а за песню. А песню мы неплохую повели, и в случае чего и пожертвовать кое-чем можно…

— Так что ты предлагаешь, Алексей Севастьяныч? — спросил Кузьма.

— А то, что надо погодить с огородами. Управимся с севом в колхозе, останется время, — обработаем свои участки; а мне сдается, что время все же останется, хоть и приступим мы с некоторым запозданием.

— Вот так мы думаем! — хлопнул себя по коленке Иван Сидоров и громко засмеялся, но тут же замолк, вспомнив, что Степанида Максимовна спит.

— Твое слово, Кузьма Иваныч? — сказал Хромов.

— Мое слово такое же, как и ваше, — ответил Кузьма, чувствуя, как тяжелый груз сваливается с сердца. — Будем выполнять весенний график колхоза. Но завтра надо все же провести собрание. Может, и не все так думают, как мы с вами.

— Ну и что из того, что не все так думают? — вскочил Сидоров.

— А то, что мы не можем запретить им работать на своих огородах. К слову сказать, секретарь райкома обещал поскорее направить к нам тракторную бригаду. Тогда мы успеем все сделать.

Небо светлело.

Где-то далеко, чуть ли не в доме Егоровых, закричал петух, и немного спустя послышались редкие удары подков. Кто-то уж, видно, проснулся. Кузьма выглянул в окно. По дороге шла Полинка, ведя за повод коня. «Неужели она только еще с поля возвращается?» — подумал он, видя, как девушка еле перебирает от усталости ногами. Он позвал ее.

— Ой, Кузьма Иваныч, не спите вы?.. — слабо улыбнулась Полинка и, оставив лошадь на дороге, подошла к окну.

— Ты никак только с поля?

Полинка засмеялась, кивнула головой.

— Про что вчера на собранье говорили, выполнила я… все запахала.

— Все? — удивился Кузьма. — Да ведь там больше гектара…

— Ну, вот… — Она посмотрела на него, радуясь его удивлению.

Небо стало молодым, розовым. Словно прислушиваясь к восходу солнца, притихли деревья.

— Кузьма Иваныч, к нам шефы приехали? — смущенно спросила Полинка.

«Так вот кто девушка в красном платье!» — Кузьма улыбнулся.

— Тебе привет, — сказал он.

— От кого?

— От шофера.

— Верно? — Полинка приложила к груди руки и, внезапно увидав за спиной Кузьмы отца, вспыхнула и кинулась бежать.

— Хорошая у тебя дочка. Поликарп Евстигнеич, — весело сказал Кузьма.

— Полинка-то? — улыбнулся Хромов, — ничего… — и тут же строго спросил: — А что это за шофер такой?

— Да шефы наши…

Поликарп Евстигнеевич поджал губы, а это был признак того, что ему что-нибудь не нравилось.

11

Утром до работы прошло короткое собрание. Кузьма рассказал колхозникам, как получилось, что до сих пор никто не приступил к огородам, признался, что в этом он был виноват сам, но что он делал это единственно для того, чтобы с первых дней колхоз «Новая жизнь» шел в первом ряду лучших сельхозартелей района. Сказал он и о том, что положение в колхозе напряженное, что каждый час дорог и лучше было бы все же приступить к обработке огородов после весеннего сева, но, если воля собрания решит заниматься ими с сегодняшнего дня, в неурочное время, то он подчинится решению.

Поглаживая бороду, самодовольно поглядывая на Кузьму, попросил слово Щекотов.

— Если припомнить собранье, на котором мы брали встречное обязательство, так ведь и тогда еще я говорил: «Лучше взять меньше, чем ославиться на весь район». Но тогда к моим словам не прислушались. А оно и получилось так, как я думал. Теперь что же выходит? Из-за непродуманности председателя мы должны лишиться огородов. Я этому согласия никак не могу дать! Меня до сих пор в желчь вдаряет, как вспомню тот день, когда Кузьма Иваныч отказал мне в плуге! Теперь я твердо заявляю: по закону мне положен огород, и я подниму его. А ты, товарищ председатель, дай команду, чтоб после работы я мог получить плуг. Так вот!

И не успел он кончить, как выскочил Николай Субботкин.

— Товарищи, что же получается? Неужели мы, сознательные люди, поставим под удар свой колхоз? Ну на что нам огороды, если мы и так все, что вырастим на полях, возьмем себе? А ведь разговор идет не о том, чтобы совсем у нас огородов не было. Пройдет неделя, полторы, и мы поднимем их. А если займемся сегодня, — отстанем! Ведь ясно же, что даром для колхоза не обойдется наша работа на огородах. Нелегко полгектара каждому, вразнобой, обработать. Я предлагаю подождать…

— Ну и жди, — крикнула Елизавета, — а мы займемся!

— Если собранье решит, так не займешься! — крикнула Настя.

— Это каким же таким манером ты запретишь?

— Тише, товарищи! — поднял руку Кузьма. — Есть одно положение: когда идет весенний сев на колхозных полях, в рабочее время никто не имеет права заниматься своим огородом. Но после работы никто не имеет права препятствовать ему.

— От имени комсомольцев я заявляю, — крикнул Никандр, перекрывая шум голосов: — ни один из нас не приступит к обработке своих огородов до тех пор, пока мы не закончим сев на полях!

Вперед выступил Егоров, откашлялся.

— Я только одно скажу: если работать шестнадцать часов в поле, да еще после этого дома, так на другой день ломаного гроша не стоит такой работник. Об этом надо помнить… — и отошел на прежнее место, к воротам сарая.

— Это ты к чему сказал? — спросил Клинов.

— А к тому, что надо силы отдавать в первую очередь общему делу. Либо так сделать: установить норму на день, и коли не выполнишь ее, так не имеешь права и домой ходить…

— Ишь чего захотел! — замахал руками Клинов, — тебе, гиганту, норма, что слону дробина, а каково, если, скажем, мне, человеку с ишиасом?

— В общем, товарищи, все ясно. Кто хочет заниматься огородами, может получить плуги, бороны у Сидорова.

— Кто желает получить? — спросил Иван Сидоров и вынул из кармана карандаш и замасленный клочок бумаги.

— Я желаю! — выставил грудь Павел Клинов и оглядел всех колхозников.

Степан Парамонович прищурил глаза. Подождал, не назовется ли еще кто. Люди молчали.

— Нас записывай! — крикнула Елизавета.

— Еще кого? — спросил Сидоров. И, немного помедлив, как бы с сожалением сказал: — Если б знал, что будет такое малое число, то не стал бы портить и бумагу…

Колхозники засмеялись. Не удержался и Кузьма. Как же все-таки он здорово опростоволосился и перед людьми и перед Емельяновым. Ну, что бы ему стоило раньше поговорить с колхозниками, и как бы он себя все это время уверенно чувствовал. Прекрасные люди в его колхозе, чистые душой, верящие в будущее, а он почему-то недооценивал их, Зато теперь все будет хорошо…

— Товарищи, еще короткое обращение! — сказал Кузьма, когда люди успокоились. — Вчера Полина Хромова выполнила на пахоте больше двух норм. Я считаю, что каждый, кто захочет, чтобы колхоз не отставал с посевным графиком, может работать так же.

— На коровах много не напашешь! — ответила Елизавета. Ей было страшно обидно за то, что ее и ее мужа поднял на смех кузнец.

— А вот мы попробуем с Павлом Софронычем, — сказал Кузьма.

Прошло больше трех месяцев с того дня, как обсуждали на собрании проступок Павла Клинова. Тогда ему припомнили и его лень, и симуляцию, и воровство. Особенно свирепствовал Поликарп Евстигнеевич: «За такие дела под суд отдавать надо. Нет ему места среди нас. Пускай убирается из нашего колхоза». И другие говорили не лучше. А Кузьма так его распекал, что Клинов даже вспотел.

— До чего ты дошел, — говорил Кузьма, подступая к Клинову вплотную. — Ты, солдат! Или забыл, как лилась кровь на войне, забыл, как горели дома, как бродили по дорогам матери, отыскивая детей? До чего ж ты докатился? Где твоя совесть? Слыхал, как тебя тут обзывали: вор, лентяй! Это когда каждый сегодня радуется, что нет войны, что можно строить счастливую жизнь. Да ты не опускай голову, смотри людям в глаза. Умел пакостить, умей и ответ держать. Что теперь с тобой делать? Слыхал, что народ говорил? Гнать тебя надо! Слыхал?

— Слыхал, — выдохнул Клинов, и вдруг ему стало так страшно, когда он представил себе, как его выгонят, как он потащится по морозу, увязая в снегу, неведомо куда… И никто не ждет его, никому он не нужен…

— Не будет больше этого… не будет! — чуть ли не закричал Клинов.

Долго тогда продолжалось собрание, не раз висела на волоске судьба Павла Клинова. Только одно спасло его — жалость людей, — и не к нему, Павлу Клинову, а к его сыну, к Косте. Разрушать семью не захотел народ.

— Но запомни, — сказал Кузьма, — если еще хоть раз в чем провинишься, выгоним!

Теперь на собрании Кузьма неспроста назвал его имя: надо помочь человеку выправиться. Уж если оставили его в колхозе, так пусть оправдает доверие народа, пусть покажет себя на работе.

— Так вот мы решили с Павлом Софронычем, — сказал Кузьма, — осилить две нормы и вызываем всех на соревнование. Так, что ли, Павел Софроныч?

— А чего ж, я завсегда готов, — неохотно ответил Клинов, вспомнив тот день, когда с Кузьмой пилил лес. Он уже чувствовал — достанется ему и на этот раз! Но виду не показал: припомнил собрание.

И верно, с той минуты, как начал Кузьма погонять коров, не разгибая спины работал Клинов. Обычно коров водила Марфа. Она их отчаянно лупила, кричала, коровы упирались, не шли, а Павел тем временем доставал кисет и покуривал, глядя на облака. Теперь было не то — Кузьма не бил коров и не кричал на них. Намотав на руку поводок, он шел впереди, и коровы послушно шагали за ним. Шагали безостановочно.

Павел Клинов мрачнел.

Когда солнце встало над головой, полдничали. Собрались на отлогом берегу реки вокруг разостланной на земле парусины. Посредине стояло деревянное резное блюдо с толстыми ломтями ржаного хлеба. Пелагея Семеновна, раскрасневшаяся от костра, разливала черпаком густой картофельный суп. Настя и Груня разносили его в мисках. С первого же дня пахоты Кузьма ввел общий стол. Полчаса — на обед, полтора часа — на отдых. Отдыхать было решено в обязательном порядке, тут же, не уходя с поля. «По-военному!» — горько усмехался Степан Парамонович. Елизавета ко всему придиралась. Поболтав ложкой в миске, она отодвигала ее в сторону и начинала есть пустой хлеб.

— Чего ж ты суп-то не ешь? — спрашивала ее Лапушкина.

— Разве это суп? — фыркала Елизавета. — Брандахлыст какой-то!

Старая Хромова смотрела на нее с укором.

— И как, товарищ председатель, слушаются вас коровы? — кольнув глазами Кузьму, спросила Елизавета. — Будто и не ваше это дело, коров-то гонять.

Кузьма сидел в просторной сатиновой рубахе, осунувшийся, почерневший от солнца и ветра.

— А почему не мое? Плохой работы нет, если она идет на пользу колхозу.

— Что говорить, самое подходящее дело председателю погонялой быть, — сказала Елизавета и засмеялась. Но, заметив, что никто, кроме нее, не смеется, замолчала.

После обеда Кузьма лег вместе с Никандром под плащ-палаткой.

— Ох, и ядовитая баба эта Елизавета, — сказал Никандр, покусывая сухую ветку. — Как с ней Щекотов живет…

— Оба хороши. Только одна на виду, а другой внутри. Я хочу с тобой вот о чем поговорить… — Кузьма лег поудобнее. — Почему ты перестал выпускать «молнии»?

— А мы готовим газету, Кузьма Иваныч…

— Газета сама по себе, а «молнии» надо выпускать каждый день. Пока стенная газета выйдет, а тут уже сразу видно самых лучших колхозников и плохо работающих. — Кузьма раскрыл сумку, достал лист бумаги. — Пиши: «Марфа Клинова, ты вчера не выполнила норму. Стыдись! Ты позоришь колхоз!»

— Так надо бы красками…

— Дело не в красках. Пиши карандашом… Ну, вот… Теперь надо этот лист прикрепить к щитку и поставить его рядом с Марфой. Пускай читает… И еще вот что: смотри за комсомольцами, чтобы все работали хорошо, чтобы никто не мог тыкать пальцем, что вот, дескать, сами пишут, а работают плохо. Понял?

— Ясно, Кузьма Иваныч.

В палатке нагревался воздух, тонко припахивало резиной, было слышно, как за стенкой шелестят листья кустарника. Никандру хотелось спросить, о чем вчера говорил с Кузьмой Емельянов. Он понимал, что разговор, видимо, шел об огородах, иначе бы незачем Кузьме было проводить собрание утром, но спрашивать было неудобно. Он посмотрел сбоку на председателя. Кузьма задумчиво смотрел в открытый треугольник выхода. В него виднелись на бугре дома, за ними далеко-далеко холм с тоненькой щетинкой леса.

— Слушай, Никандр, — тихо сказал Кузьма, — слушай и запомни на всю жизнь: никогда не считай себя умнее народа…

— Я не считаю, Кузьма Иваныч…

— Я про себя говорю. Почему-то я вдруг решил, что только я один знаю, как надо руководить, как строить передовой колхоз, и вот сегодня ночью, а особенно утром, понял, как я ошибся. Всегда надо советоваться с народом, один ничего не сделаешь…

Никандр сочувственно вздохнул.

— Товарищ Емельянов об этом вчера говорил?

— Об этом… Да ведь это и до него мне было известно. А вот бывает так, увлечешься и шпаришь вперед без оглядки… А ведь армия всегда была крепка тылом. Ну, иди вешай «молнию»…

Они вылезли из палатки. Никандр направился к полю, на котором работала Марфа Клинова. Кузьма пошел к парникам. Там работала Мария с Варей Лапушкиной. У Варвары была маленькая, крючком, косичка с белой тряпицей на конце, большие круглые глаза и крошечный, словно шипок, нос.

Каждое утро в парниках надо было поднять рамы, полить рассаду, прополоть от сорняков, а на ночь опять закрывать котлованы и укутать теплыми соломенными матами. От Вари помощи большой не было, но все-таки вдвоем работать было веселей. В редкие минуты отдыха Варя рассказывала прерывающимся голоском, как они жили с тятей, какой он был добрый, как он ушел на войну и оттуда часто писал письма. Дойдя в своем рассказе до того, как они получили похоронную. Варя начинала тереть глаза кулаками, голосок ее обрывался. Но проходила минута — она уже смеялась. Завидя бабочку, бросалась ловить ее, отыскивала в низинке, между сырыми запазухами, ландыши и, нарвав их, бежала к Марии с веселым криком: «Эва, сколь нашла!».

Кузьма застал их за прополкой. Склонившись, они двигались вдоль котлована. В последнее время Кузьма редко бывал наедине с Марией. После той поездки в день выборов, когда он сказал: «Вы сегодня очень красивы, Мария Поликарповна», — она замкнулась, сухо смотрела на него при встрече, а на правлении колхоза стала называть Кузьму по фамилии. Он понимал, все дело было в ее муже… Она ждет… Верит в его возвращение, не считает погибшим. И Кузьма заставлял себя быть сдержанным… Но не так-то легко сладить с сердцем весной…

— Как парники, Мария Поликарповна? — спросил Кузьма.

Мария выпрямилась.

— Сегодня на ночь решила котлованы не прикрывать.

— А не озябнет рассада?

Она ответила: «Нет», — и наступило молчание.

«Ах ты, чорт возьми, какое состояние идиотское, — подумал Кузьма. — Ведь она же знает, зачем я пришел, ведь про парники можно было узнать и вечером, и нечего было бежать с поля в обеденный перерыв».

Но если бы он знал, что происходит в сердце Марии, то, может, и не стал бы досадовать. Только месяц пожила она с Петром, а потом осталась одна и вот уже пятый год одна. И все ждет… ждет… ждет… В начале войны она получала от Петра письма, потом ей сообщили его товарищи, что он был тяжело ранен и отправлен в санбат. И больше ничего она о муже не знала.

— Мария Поликарповна, зачем вы избегаете меня, называете по фамилии? — Слова эти вырвались у Кузьмы невольно. Он и так знал, почему она избегает его, и спросил только затем, чтобы не было между ними отчуждения.

Мария чуть сдвинула красивые, словно нарисованные брови.

На солнце нашло прозрачное облако. Стало тише. Облако проползло по земле, словно темной кисеей накрыло котлованы с ярко-зеленой рассадой и медленно сползло по холму.

— Кузьма Иваныч… — Мария не смотрела на него, глядела в землю. — Я все понимаю, Кузьма Иваныч… Вам тяжело… Но не надо. Вы знаете, я жду мужа… Конечно, нам сторониться незачем друг друга, — Мария открыто взглянула на Кузьму. До этого часа она боялась его, он помимо ее воли властно входил в ее сердце, но сейчас, сказав ему все, она как бы отгородилась от него. Так во всяком случае ей казалось.

Тень прошла, будто кто ее смахнул рукавом. Еще ярче засверкала молодая зелень в парниках. С визгом налетели на куст боярышника воробьи и, прыгая с ветки на ветку, начали о чем-то оживленно трещать.

12

Пелагея Семеновна била камнем в звонкий рельс. Рельс был подвешен к горбатой темно-красной сосне. Пахари не спеша вылезали из-под кустов, послышались звонкие, словно колокольчики, голоса девчат, замычали коровы.

И вот опять Павел Клинов идет за плугом, а впереди безостановочно шагает Кузьма. Борозда ложится к борозде, коровы идут, как заведенные. В стороне пашет Степан Парамонович. С каждым заездом они все ближе друг к другу. К концу дня они должны встретиться, и тогда все поле будет вспахано, оно самое большое — около двадцати гектаров.

Павел Клинов взглянул на небо, солнце еще высоко. «Что это как он много работает? — подумал Клинов про Кузьму. — А только зря, пожалуй, старается. Пожалуй, верно говорит Щекотов: «Не солнце красное, всех не обогреешь». И он решил сам завести разговор с Кузьмой во время перерыва.

Кузьма сидел на лобастом камне, курил, смотря вдаль на синие далекие холмы. Ему было грустно. Тоска охватила сердце Кузьмы: «Эх, Мария Поликарповна… Машенька…»

— А ведь что я скажу, — начал Клинов, подходя к Кузьме, — если так работать, пожалуй, две нормы осилим.

— На то и взялись, чтоб осилить, — по-прежнему глядя вдаль, ответил Кузьма.

— Это, конечно… Но вот что я хочу сказать тебе, Кузьма Иваныч. Я ведь не какой-нибудь, чтоб свои мысли про себя держать, тем паче, если они могут сослужить пользу всем, хоть и тебя коснись, как руководства. — Кузьма внимательно посмотрел на Клинова. — Да, так вот что я думаю. Есть, к примеру, в нашем районе какие-нибудь отстающие колхозы. И эти отстающие колхозы могут ведь не выполнить госпоставки. Значит, за них, по моему понятию, должны будут платить сильные колхозы, потому как план-то по району ведь надо» выполнять. Вот! А середняцкий колхоз в стороне от такого дела. Так? Поэтому, значит, — Клинов раздул ноздри, видя, что Кузьма слушает его еще внимательнее, — нам весь след быть середнячковым колхозом. Спрашивать будут меньше. Правильно я придумал?

— Нет, неправильно! И не ты это придумал, а Щекотов тебе вдолбил, так, что ли?

— Щекотов, конечно, со мной тоже толковал, — не сразу согласился Клинов. — Но надо сказать, и у меня душа скорбит за колхоз.

Кузьма поглядел на него с сожалением и, заметно бледнея, крикнул:

— Щекотов!

Услыхав голос Кузьмы, Степан Парамонович медленно, вразвалку, подошел, и, чем ближе он подходил, тем замкнутее становилось у него лицо. Он искоса взглянул на Клинова, потом на председателя и, не дойдя нескольких шагов, остановился, заложив руки за спину.

Кузьма, сдерживая себя, негромко спросил:

— Помнится, как-то вы рассказывали мне, что у вас сын сгорел в танке под Орлом…

Щекотов утвердительно кивнул и подошел ближе.

— Так чего ж ты позоришь его? — крикнул вдруг Кузьма. — Что ж ты говоришь людям? Куда их тянешь? Про какой середнячковый колхоз говорил Клинову? Как тебе не стыдно, Степан Парамонович! Отец героя-танкиста…

— Ты моего сына не трогай, — подняв руку и растопырив все пальцы, придушенно сказал Степан Парамонович. — Об чем тут у вас разговор, я не ведаю и не желаю знать. А что этот брехун наболтал, это меня не касается.

— Не виляй, Щекотов! Я знаю Клинова — плох он, ленив, но еще ни разу не заводил таких разговоров. Твоя это работа.

Кузьма вскочил с камня.

— Да чего тебе от меня надо! — замахал руками Степан Парамонович. — Не знает, к чему прицепиться, чем допечь меня! Дисциплину держим, норму даем, так нет — все ему мало. Житья не стало, только и знает, что допекать! Да тьфу на тебя совсем, и с жизней такой! Огорода лишить захотел, не вышло, так теперь к другому прицепился! Нет больше моей мочи, извел ты меня вконец. Понятно, нет? И не желаю я работать при таком руководстве! — Он плюнул, махнул рукой и зло взглянул на Кузьму.

Через минуту он вместе с Елизаветой уходил с поля. За ними понуро брели на поводу коровы.

— Щекотов! — крикнул Кузьма.

Степан Парамонович не обернулся.

— Осерчал, — растерянно сказал Павел.

— Щекотов! — крикнул еще громче Кузьма. — Оставь коров! — И добавил тише, поворачиваясь к Павлу: — Теперь нам придется вдвое нажать.

— Ого! — невольно воскликнул Павел и зычно заорал: — Эй, Степан! Чего ж уходишь… за тебя, что ль, пахать будем?

13

По рыхлой земле, заложив за спину глянцевитые крылья, важно ходили грачи. Высоко в небе виднелась тонкая луна, пятна на ней были совсем синие, и казалось, это просвечивает само небо. Против луны светило солнце. Жаворонки журчали в вышине, как ручьи.

…Какую борозду наезжал Кузьма — сотую, тысячную? Шаг за шагом по солнцу и против солнца, круг за кругом, не останавливаясь, не оглядываясь… Только вперед! Вот так же — только вперед! — с боями, наперекор всему, по вязким осенним дорогам, в слепую пургу, коченея на морозе, вот так же шел Кузьма на войне.

— Эй, Кузьма Иваныч!

Это Клинов напоминал об отдыхе. Он тут же и сел, где остановились, отдыхать. А Кузьма задал коровам корм и пошел на соседние участки.

Второе поле, за перелеском, было уже все вспахано. По дороге он встретил Настю с Груней, — они шли на комсомольский участок. К их приходу Полинка вместе с Костей Клиновым должны были забороновать землю. По агротехническому плану наступила пора посадки картофеля.

— Семена завезли?

— Там уже… и зола там. Ой, Кузьма Иваныч, и смеху же было с этой золой, — засмеялась Настя. — Костька все собирал ее в бочку, ну, а матка думала, что это он собирает им на огород. Вот она и вцепилась в бочку. Не отдает, и все. Моя, говорит, зола. А там не только ее зола, а со многих дворов. Еле-еле взяли.

— Что не успеете засадить, обратно везите. Семена на поле не оставляйте.

— Да уж знаем, Кузьма Иваныч. — Груня поправила толстые косы и игриво взглянула на Кузьму. — Что это вы такой нынче серьезный? Даже ни разу не улыбнулись.

— А тебе бы все только улыбаться?

— А чего мне улыбаться?

— Николай сколько раз забегал?

— Ой, тоже и скажете уж… Пойдем, Настя.

— Когда свадьба-то будет? — не унимался Кузьма.

— А ну вас! С вами нельзя и пошутить, какие вопросы задаете… — И, вспыхнув, толкнула Настю в бок: — Пошли!

На третьем поле работала Дуняша в паре с Лапушкиной. Увидав Кузьму, она торопливо оправила платок, убрала выбившиеся волосы, отерла рукой пересохшие губы. Дуняша работала много, не жалея себя. Ей хотелось, чтобы Кузьма заметил это, а если заметит, так и похвалит, а там — кто знает… Ведь коса на березе все-таки распустилась! И стоило Дуняше увидеть Кузьму, — сердце у нее замирало, она бросала все, что делала, не отрываясь смотрела на него. Кузьма замечал это и уже не раз ругал себя за тот вечер, когда ему вздумалось танцевать с нею.

— Подвигается дело? — бодро спросил он.

— Сам двигаешься, так и дело двигается, — ответила Лапушкина, не глядя на Кузьму.

— Завтра закончите?

— А там видно будет, как работа пойдет.

«Чего это она, какая злая, — подумал Кузьма. — Устала, наверно…»

— Закончим, закончим, Кузьма Иваныч, — преданно глядя ему в глаза, ответила Дуняша. — Мы ведь тоже решили две нормы дать… — Все ее лицо светилось радостью.

Кузьма торопливо отошел.

На комсомольском участке было шумно. Кузьма никогда бы не подумал, что пять человек могут так шуметь. Он прошел низом вдоль озера, скрытый кустами, и остановился вблизи от Насти.

— Я кому говорю? Если не будешь мерять лучинкой, лучше уходи с поля! — горячо говорила Настя.

— Подумаешь, какая начальница нашлась, — закричала на нее Груня, — дома не услышишь, а тут волю взяла!

— Не волю взяла, а не дам портить! — замахала на нее руками Настя.

— С твоей лучинкой мы до зимы не управимся, — подскочила к сестрам Полинка.

— И то верно, — вмешался Вася Егоров, — не дело ты, Настя, выдумала.

— Не дело? А какими глазами будем смотреть, когда появятся всходы? Где пусто, где густо, где нет ничего? Александра Васильевна что нам говорила: «на тридцать пять», — значит так и делать надо. И нечего стоять, давайте работать! Иди, Полинка, наезжай борозды, а ты. Костя, не стой, неси золу. Что вы на самом деле не слушаетесь, — если так будете, я Кузьме Иванычу скажу!

— А скажи! Вот тебе Кузьма Иваныч-то и ответит: не дело мерять лучинкой, подумаешь, какая точность, скажет! — закричала Груня.

— А зачем же ты это за меня говоришь? — выходя из кустов, сказал Кузьма.

Все ахнули и рассыпались по полю. Осталась одна Настя.

— Что тут у тебя происходит? — спросил он, всматриваясь в ее сердитые глаза.

— Да так… ничего, Кузьма Иваныч, — смущенно ответила Настя.

— Воюешь?

— Нет, — затрясла головой звеньевая, — просто мы посовещались.

— Я слышал ваше совещание. Передай всем членам своего звена, что я поддерживаю твое предложение, — и окинул взглядом участок.

Полинка шла за плугом, следом за ней двигался Костя Клинов. Он подсыпал в борозды золу, а за ним быстро перебегала Груня, опуская клубни картофеля в землю; в ее руках мелькала лучинка. Вася Егоров подносил картофель.

«Дружно работают», — про себя отметил Кузьма и зашагал на свое поле. «А Щекотов-то ушел!» — внезапно сверкнула мысль, и на сердце стало тягостно.

Луна становилась все ярче, повеяло прохладой, над головой появились, как дымок, серые стайки комаров.

Клинов спал, подложив под голову шапку, лицо у него было сердитое. «Тпру! тпру!» — раздавалось при каждом вздохе, словно он сдерживал лошадь. Кузьма разбудил его. Павел с трудом открыл свои маленькие черные глаза и, охая, поднялся.

И опять борозда ложилась к борозде, круг шел за кругом. Уже легли синие тени, солнце давно погасло, проехали с полей пахари, угомонились жаворонки. А они все пахали, пахали, пахали… Только поздно ночью соединился их участок с участком Щекотова. Кузьма окинул взглядом пашню. Голубая земля, как море, лежала вокруг него.

— Посмотри, Павел Софронович, какая красота, — сказал Кузьма.

Клинов посмотрел и удивленно покачал головой:

— Действительно, наворочали…

14

Все ушли, остался один Кузьма; он ходил по краю поля, замеряя вспаханные участки. Ночь так и не пришла, не успело солнце зайти, как стал уже алеть восток, воздух наполнился бледным светом. Дышалось легко, но изломанные за день ноги ныли, лицо, нажаренное солнцем, горело, хотелось сесть и не двигаться, а еще лучше — растянуться на прохладной земле и лежать, ни о чем не думая. За день он и Павел Клинов вспахали полтора гектара. «Что ж, можно, ведь, если захочешь, значит, можно…» — устало думал Кузьма, переходя на участок Дуняши, — здесь было порядочно вспахано. Потом прошел на третье поле, где пахал Егоров, тут тоже дело подходило к концу. В километре от егоровского участка находился сидоровский клин. Когда Кузьма пришел туда, в низинах уже начал оседать туман, а луна забралась так высоко на небо, как никогда еще не забиралась. На комсомольский участок можно было бы и не ходить, но он был всего через дорогу, и хотелось посмотреть, как прошел первый сев, много ли посадили картофеля.

Кузьма продирался сквозь густые ельники. Мокрые ветки мазали его по лицу. Из-под ног Кузьмы с шумом вылетела птица и, хлопая крыльями, ударилась в чащу. Кузьма вздрогнул и рассмеялся.

Весь склон комсомольского участка был залит призрачным светом луны, смешанным с предрассветом. Озеро было серебряным. Подул ветер, и вода покрылась мелкой рябью, как рыбьей чешуей. Кузьма посмотрел вдаль и, прикусив губу, вдруг бросился вперед. Там, на гребне, где выполаживался склон, бежал человек.

— Стой! — закричал Кузьма.

Стеклянное эхо подхватило его голос и, словно мячик, стало перебрасывать из стороны в сторону. Кузьма побежал было прямо через пашню, но понял, что так не догнать, и поднялся выше, к лесу. Отсюда он увидел, что человек бежит к озеру, в густые тальники.

— Стой!

Теперь Кузьма разглядел: это была женщина, она бежала, высоко подняв юбку, — видно, что-то несла в подоле, — и все оглядывалась. Кузьма ринулся вниз. Выбегая на равнину, он увидел, как женщина юркнула в кусты. «Все равно не уйдешь, найду тебя, найду!» Он остановился у кустов, насторожился: в стороне послышался сухой треск. Кузьма затаил дыхание. Все ближе и ближе раздается треск. И вот, совсем уже рядом, Кузьма услышал тяжелый вздох — не то всхлипывание, не то шопот.

— Стой, говорю! — крикнул Кузьма и бросился в тальники.

Женщина вскрикнула.

Лапушкина! Лапушкина была перед ним. Он ничего не понимал. Она смотрела на него со слезами:

— Впервой, Кузьма Иваныч… Никогда такого… Как жить-то, Кузьма Иваныч?..

Кузьма выпрямился. У него дергалась левая щека, тугой комок подкатил к горлу. Нет, никогда не простит он себе этого! Как он мог не заметить эту вдовую солдатку, у которой на руках пятеро ребят. Как он, фронтовик, мог забыть о вдове фронтовика, не помочь ей. Он ведь знал, видел, что Лапушкина нуждается, а сам ни разу не спросил, как она живет, и когда она попросила, чтобы ей выписали картошки, отказал, боясь, что колхозу не хватит для посева.

— Лапушкина…

Она тихо плакала. Теперь ей было все равно. И чего он еще дергает ее, вести, что ли, куда хочет?..

— Ну, веди. — Она поднялась и вдруг закричала зазвеневшим от отчаяния голосом: — Веди! Веди в колхоз, на суд! В район! Веди!..

Кузьма порывался что-то сказать и не находил слов. Жалеть ее? Но как жалеть словами, которые ничего не стоят. Ругать? Да за что же ругать, если сам кругом виноват…

— Послушай, Лапушкина, — отрывая ее руки от лица, сказал Кузьма, мучаясь еще больше, чем она, — пойдем… Надо все сделать так, чтобы никто не узнал. Пойдем скорее, — он заторопился, боясь и впрямь, чтобы никто не увидел изуродованную борозду.

Лапушкина показала, где она взяла картофель. И долго еще, больше часу, они зарывали выкопанные клубни, приваливали их землей, рыхлили комья, чтобы никто ничего не заметил.

Взошло солнце, и они пошли домой. Песок на дороге пожелтел от росы. Сосны, свободно раскинув ветки, плыли в розовом воздухе. Было тихо. И вдруг издалека донесся рокот мотора. Кузьма взглянул на небо, но самолета нигде не было видно. А рокот нарастал все тверже, все грозней. Кузьма оглянулся.

Из-за холма медленно выползал трактор. Вот он перевалил через вершину и, таща за собой плуг, пошел вниз. За ним показался второй, за вторым третий…

15

В неприятное положение попал Степан Парамонович. Как говорится, «механизация сыграла свою решающую роль». Пока не было тракторов, Степан Парамонович не особенно волновался.

«За самовольничанье начальство по головке не гладит! Емельянов-то вон как его отчитал!» — думал Щекотов. После того собрания, на котором Кузьма признался в своей вине насчет огородов, Щекотов почувствовал себя уверенней, и даже то, что самовольно ушел с поля, не особенно его беспокоило. Он и в этом видел вину Кузьмы.

«Ежели дойти до райкома, то уж тут однорукому в председателях не сидеть, — размышлял Степан Парамонович. — Так и так, скажу, дескать, невмоготу стало жить с таким председателем. Ну, а если все-таки усидит, так опять же невелика потеря, поедем в Ярославскую, в родной колхоз…» С этими мыслями он и уснул. И сон приснился ему хороший, он увидел себя в поле, среди пшеницы, неподалеку от ветряка. Колосья тянутся к нему, что-то шепчут, он трогает их руками и спрашивает: «Чья же это пшеница?» А колосья ему в ответ: «Смотрите-ка, не узнал… да твоя, твоя…» И так хорошо ему было видеть этот сон, что когда его разбудила Елизавета, крикнув: «Степан, тракторы пришли!» — он все еще улыбался.

Тракторы с грохотом шли мимо дома. Степан Парамонович подбежал к окну в нижнем белье, нечесаный, с раскрытой грудью. Тракторист на головной машине, в кожаном шлеме, помахал ему рукой. И словно что-то оборвалось в груди у Степана Парамоновича. Пока не было тракторов, все его раздражало на новом месте. Но вот пришли тракторы, и все его ночные думы развеялись в прах. Теперь нечего было и думать о возвращении в Ярославскую. Он торопливо оделся и, как ни в чем не бывало, отправился к бригадиру за нарядом.

Стояло солнечное утро. С осины доносился гомон. Грачи, кувыркаясь, дрались в воздухе, с высоты падали на ветви и качались на них, взмахивая крыльями.

Елизавета еле поспевала за мужем. Степан Парамонович думал, как бы это так получить наряд, чтобы Кузьма не подумал, что он, Степан Парамонович, испугался чего-то и пошел на попятный. Но Кузьма ничего и не подумал. Он приветливо ответил на кивок Степана Парамоновича и направил его бороновать, а Елизавету занарядил на посадку рассады. Но тут Степан Парамонович увидел на дверях нового сарая какой-то листок бумаги, который слабо шевелился на ветру. Степан Парамонович придвинулся к нему и побагровел, на лбу у него вздулась темная жила. Он сорвал листок и, скомкав его, бросил в председателя.

— Все! — крикнул Щекотов, выкатив глаза. И, ссутулясь, быстро пошел домой.

Елизавета побежала за ним.

— Чего там? Чего в ней?

Степан Парамонович тяжело дышал. Он расстегнул ворот рубахи, и все-таки воздуха ему было мало.

— Ну, чего ж ты молчишь, Степан? Что в ней? Да не беги так…

Он поглядел на нее и трясущимися бледными губами отрывисто сказал:

— Штраф наложили! Дожил… домой надо ехать!

16

Тракторы пришли вовремя, еще оставалась незапаханной половина земель. Трактористы, чумазые ребята, пропахшие бензином, в лоснящихся телогрейках, отдыхали только один день, а на следующее утро выехали на поля. Впереди ехал бригадир, тот самый танкист, про которого как-то говорил Кузьме директор МТС Сокол. Это был бравый парень. Он сразу включил третью скорость и так потянул за собой плуг с предплужником, что на дороге поднялась, словно дымовая завеса, густая пыль. За ним двинулся старенький, подпрыгивающий ЧТЗ с культиватором и позади «Уточка» с рядовой сеялкой.

Кузьма направил их на дальние поля. Теперь уж он твердо был уверен, что сев закончится в срок. Но ведь дело было не только в этом. Надо было так подготовить землю, чтобы урожай выдался обильный, чтобы в первый же год колхоз зажил богато.

И опять от зари до зари трудились на полях люди: рыхлили землю, под руководством участкового агронома удобряли ее суперфосфатами, засевали сортовым, не раз проверенным на всхожесть, крупным зерном. А тут еще подоспело время сажать рассаду, и Кузьма еле успевал следить за работой, проверять качество.

17

Прошло несколько дней, и однажды под вечер нарочный из сельсовета принес Кузьме телефонограмму — его вызывали в райком партии.

К этому времени, по сводкам, которые печатались в районной газете, колхоз «Новая жизнь» шел на втором месте.

— Надолго ли? — спросила Степанида Максимовна, укладывая в походный прорезиненный мешок еду.

— Дня на три…

Он оставил за себя Марию и поздно вечером вышел в путь.

— По тому делу? — спросил, прощаясь, Никандр, намекая на разговор со Щекотовым.

— Видно, по тому.

— Ну, ничего, Кузьма Иваныч, вы не расстраивайтесь. Я тут кое-что придумал. Все хорошо будет. — Он проводил его до крайнего дома. Кузьма поправил мешок и быстро зашагал на холм.

Вечер был пасмурный, по небу, толкаюсь, шли облака, собирался дождь, его ждали давно — теплого майского дождя. Под бугром ветер затих, тепло запахло рекой. У моста орали лягушки. Кузьма швырнул ногой булыжник, он плюхнулся в воду, и сразу стало тихо.

— Как вы испугали меня…

Кузьма вздрогнул.

Мария!.. Она стояла на мосту.

— Вы куда? — Она взглянула на него большими, почти черными в сумерках глазами.

— В район…

Мост качался в воде, было похоже, что они стоят на палубе и куда-то плывут. Ветер ласково шевелил волосы на виске у Марии. Опять заквакали лягушки.

— Это вы в них бросили? — с того дня, как она поговорила с Кузьмой, все стало как будто проще. У нее есть Петр. Она ждет его. И Кузьма теперь знает об этом.

— Хотите, я вас провожу?

Кузьма молча кивнул головой, они пошли, и все тише становился крик лягушек. А когда их овеяла сумеречная прохлада сосен, стало так тихо, что было слышно, как трутся ветви друг о друга. Пожалуй, надо бы Марии остановиться, но нельзя ведь оборвать Кузьму на полуслове. А он говорил о том, что теперь встречное обязательство будет выполнено, что те опасения, которые высказывал Щекотов об огородах, прошли, огороды обработаны и что, наконец, настало время спокойнее вздохнуть.

Нечаянно он коснулся ее руки, и на тыльной стороне ладони у нее осталось ощущение тепла, но он, видно, не заметил прикосновения и продолжал все так же горячо говорить:

— В счастливое время живем мы, Мария Поликарповна. Думается, какую войну пережили, сколько она нам нанесла ущерба, а вот прошел год, и легче стало жить, освоили новую землю, пройдет еще год — будут у нас большие стада, обильные урожаи, появятся машины, электрифицируем труд… На большие дела идем…

Он замолчал. Так они миновали лес. Вышли на луга. Впереди открылся огромный закат с белым облаком над горизонтом. А с севера двигались тучи. Они шли высоко, быстро. Кузьма все еще продолжал думать о делах, как вдруг поймал себя на мысли: «Как же так, почему Мария с ним пошла? Ведь ночь, а она идет?» Он взглянул на нее, и она, словно поняв его мысли, смутилась. И до этого они молчали, но сейчас наступило совсем другое молчание. Они вышли к бугру, спустились в низинку, и, чем дальше шли, тем тягостнее было молчание. Наконец, Мария остановилась.

— Мне пора… — сказала она, не глядя на Кузьму, и протянула руку.

Кузьма сжал ее прохладные пальцы.

— Как вернетесь, сразу зайдите к нам, — сказала она.

— Хорошо, — ответил он. А в голове было совсем другое: «Так зачем же она пошла? Если бы не нравился, так и не пошла бы…» Он крепче сжал ее пальцы и, потянув руку к себе, взволнованно глядел в ее темные, широко открытые глаза.

— Что это вы… — прошептала она и слабо, жалко улыбнулась, чувствуя, что у нее нет сил оттолкнуть Кузьму, вырвать руку.

Сладко запахло теплотой полей. Где-то далеко глухо прокатился гром. И вдруг его лицо стало совсем близко.

— Люблю, Машенька, — прошептал Кузьма и, не владея собой, поцеловал ее в губы.

Мария закрыла глаза, сладкая тоска охватила ее сердце, но она тут же очнулась, вырвалась.

— Что это вы, Кузьма Иваныч, — прошептала она, — зачем вы это сделали? — Но голос у нее был нерешительный, растерянный, и в нем совсем не было гнева.

— Машенька… — Кузьма взял ее опять за руку, но Мария резко отошла и, ничего не сказав, прижимая к груди руки, побежала в лес, к дому.

Появились блеклые расплывчатые тени. Тучи прошли, не принеся дождя.

Кузьма долго стоял, улыбаясь какой-то совсем необычной для него улыбкой, потом поправил заплечный мешок и, вспомнив, какие были горячие губы у Марии, удивленно подумал: «Поцеловал!»

18

Полинка уже лежала в постели, когда пришла Мария. Она видела, как сестра разделась и, словно спасаясь, прижалась к ней. Так еще никогда с ней не было, она дышала тяжело, взволнованно. И вдруг заплакала. Она плакала и думала о том, что произошло на дороге, и никак не могла понять, почему это получилось. Как могло случиться, что Кузьма поцеловал ее? Ведь она хотела только проводить его. Она осуждала себя, осуждала Кузьму, но сердце не соглашалось с ней, оно шло каким-то своим путем и все время напоминало ей о Кузьме. «Нет, больше этого не будет, — думала Мария, — я ему все скажу… я скажу, что…» Но тут опять начинало говорить сердце. Мысли мешались, и Мария плакала. «Вот это любовь! — подумала Полинка. — Сколько лет прошло, как Петр уехал, а Мария все еще любит его». И ей самой захотелось заплакать. Всего лишь несколько минут она видела шофера, и вот не выходит он из головы у нее. То она видит, как он стоит, сверкая своим золотым зубом, то махает кепкой… Полинка вздохнула, обняла сестру за шею, прижалась губами к ее прохладной щеке.

— Не плачь, Манечка… — зашептала она и почувствовала, как у нее от жалости к сестре навертываются на глаза слезы. — Я вот тоже очень несчастливая, полюбила одного человека, а теперь когда увижу его — и сама не знаю…

Мария не противилась ее ласкам, не вслушивалась в ее лепет. Она думала только о своем и не знала, как ей поступить правильно. А ночь, белая ночь, проходила над землей. В окно заглядывали в брачном наряде яблони. Соловьи ошалели от весенней истомы, их посвисты тревожили, томили кровь, и Мария все глубже зарывалась в подушку, словно прячась от того неизбежного, что надвигалось на нее.

19

Отдохнув в гостинице для приезжих, Кузьма сходил в чайную, потом прошел в книжный магазин и накупил там книг. Побывал в райисполкоме, но Говоркова не застал. Его принял заместитель председателя райисполкома Анурьев, молодой парень с искусственным глазом. Кузьма попросил помощи для Лапушкиной. Анурьев записал в настольный календарь имена и возраст ребят, спросил, в каком году погиб муж, и обещал помочь. После этого Кузьма побывал в райзо, уточнил сводки. Тут он повстречался с редактором районной газеты Сафроновым. И до тех пор не отстал от него Сафронов, пока Кузьма не написал ему заметку: «Как мы выполняем встречное обязательство». В райзо было шумно, все время хлопала на пружине дверь, девушка выкрикивала в телефонную трубку какие-то цифры, из кабинета главного агронома доносился бас: «Вы поняли, в чем секрет? Культурно работать надо!» Звонко шагая, в комнату вошел директор МТС Сокол. Увидав Кузьму, он радостно закричал: «Каков танкист! Землю роет! Лучший бригадир! На-днях переходящее вручать будем!» Из кабинета главного агронома открылась дверь, и показалось толстое сердитое лицо пожилой женщины. «Товарищ Сокол, зайдите ко мне», — басом сказала она. Сокол подмигнул Кузьме и вошел в кабинет. И через минуту оттуда послышалось: «Вы поняли, в чем секрет? Ни одной борозды без предплужника. Будем работать культурно».

Кузьма засмеялся и вышел. По пути зашел в райком комсомола. Там его нагрузили брошюрами. Секретарь райкома, высокий парень, усадил Кузьму рядом с собой.

— Мне нужен толковый инструктор, придется вам расстаться с Никандром…

Кузьма взъерепенился: отдать Никандра? Ни за что!

— Придется тогда действовать через Емельянова.

И это напоминание о секретаре райкома как-то сразу создало тревожное состояние у Кузьмы. Он встал, медленно вышел на улицу, пересек площадь и торопливо, словно боясь опоздать, зашагал к саду. Там стояли редкие сосны, по песчаным дорожкам бегали ребятишки, на садовых скамейках сидели женщины. Но Кузьма словно забыл уже, что ему хотелось на солнце, и зашагал дальше, к полуразрушенной кирке. Там, у кирки, в зелени деревьев, стояли пирамидки с пятиконечными звездочками наверху. Под одной из них лежит его друг, капитан Леонид Светлов.

Вот она, пирамидка Леонида Светлова с потускневшей алюминиевой дощечкой. Кузьма снял фуражку.

Они вместе вошли в этот город. Еще горели дома, черные хлопья летали по улицам, плавали синие волокна едкого дыма. Леонид перебрался в машину Кузьмы. Они ехали впереди, а за ними, мягко подпрыгивая на резиновых шинах, тянулись орудия. Проехали мимо кирки. Они простояли в городе сутки, а через день их орудия гремели в пятнадцати километрах западнее городка. Вражеские снайперы укрепились в скалах, Кузьма был на НП, когда ему сообщили, что командир соседней батареи, капитан Светлов, убит, а еще накануне, вот в этом городке, Леонид говорил, расхаживая по комнате: «Мы — ступени, по которым наши дети войдут в храм будущего». Он любил мечтать и говорить несколько приподнято, и это к нему шло: он был высок, строен, и глаза у него мерцали, то вспыхивая, то темнея.

Кузьма стоял, обнажив голову, прохладный ветер шевелил волосы, качал сосны, длинные тени подбегали к ограде и уходили неслышно назад. Кузьма сел на лавочку и не спуская глаз с алюминиевой дощечки, стал думать. Вспоминал фронт. Война многому научила — дружбе, честности, глубокой любви к родине. Дважды солдаты вытаскивали его из-под огня на шинели, и дважды он сам тащил на себе раненых, истекавших кровью. Был у него замковый, — совсем еще молоденький солдат, — он все хотел отличиться. Но как-то не было случая представить его к награде. И вот его ранило. Осколок попал в грудь, он умирал. Кузьма снял со своей груди орден Ленина и, встав на колени, подал его замковому: «Миша, наградили тебя! — крикнул он. — Вся батарея награждена! От генерала прислали…» Миша взял орден, прижал его к сердцу и так, с орденом в руках, умер.

Потом Кузьма вспомнил своего отца, активного селькора. Его убили кулаки, убили ударом топора в затылок, когда он возвращался из волости. Кузьме было тогда девять лет. Тело отца привезли на санях и положили в бане. Через неделю Кузьма увидел людей, которых называли убийцами, врагами народа. Он думал, что это какие-то страшные люди с черными бородами, с руками в крови, но это оказались соседи — дядя Ваня, дядя Петя, дядя Коля. Дядя Петя даже баловал его: однажды он вырезал свисток из ивы, положил в него горошину, и свисток получился с трелью.

Кузьма сидел, низко склонив голову, потом решительно встал и пошел в райком.

Поднимаясь по каменной холодной лестнице на второй этаж, он встретил Щекотова. Степан Парамонович спускался вниз. Холодно взглянув на Кузьму, он прошел мимо.

В приемной комнате было тихо, в открытое окно виднелось громадное, залитое солнечным светом сверкающее озеро, на нем белыми чайками блестели паруса рыбачьих баркасов, на берегах росли высокие сосны с бронзовыми стволами. За столом технического секретаря никого не было. Кузьма подождал немного и постучал в дверь Емельянова.

20

Костя вышел в полдень, а теперь солнце уже клонилось к западу. Он нес большой самодельный пакет с протоколом комсомольского собрания. Костя никак не мог понять, зачем этот протокол так срочно понадобился Кузьме Иванычу, но он и не рассуждал по этому поводу. Если Никандр велел лететь пулей, значит, надо лететь. И вот он летит. Конечно, это не полет пули, даже на полет птицы мало похоже… И как назло, ни одной попутной машины.

А Никандр строго наказал поспеть к шести часам, он даже не пригрозил ничем — значит, не может быть разговора о том, что Костя опоздает.

На развилке дорог он повстречал человека в старой замызганной шинели.

— Дядя, который час? — спросил Костя.

— А чорт его знает, — сердито ответил тот и, взглянув на небо, добавил: — часов шесть, наверно, будет.

Костя рванулся вперед. Человек что-то крикнул ему вслед, но Костя был уже далеко.

«Опоздаю, как есть опоздаю!» — с ужасом думал он.

Дорога вышла в поле, у обочины ее качались метелки. Они попеременно становились то серебристыми, то темными. Разноголосо пели жаворонки. Где-то за холмом рычал трактор. Солнце шло книзу. Косте очень хотелось пить. Озеро было всего в каких-нибудь ста метрах, но сто туда, сто обратно… Нет, надо терпеть.

Когда Костя вбежал в городок, у него подгибались ноги. На высокой остроконечной башне он увидел часы, — стрелки показывали восемь.

21

Уполномоченного обкома партии ждали на завтра, но он приехал в район днем раньше. Это был человек высокого роста, с крупным лицом. Говорил он негромко и немного. Емельянов знал его давно, с ним вместе он и на фронте был.

— Ну, что у тебя нового? — спросил уполномоченный обкома и приготовился слушать, а Емельянов начал подробно и обстоятельно рассказывать обо всем, что происходит в районе. Уполномоченный обкома слушал, чуть склонив голову, а Емельянов рассказывал, ставя на бумаге цифры и отделяя каждую жирной скобкой. Потом он подошел к карте района и стал указывать на отдельные точки, называя колхозы, в которых сев уже закончился.

— На четыреста гектаров подняли земли сверх плана. Неплохо обстоит и с животноводством. Скот прибыл в район истощенным, больным. Нам же удалось почти полностью его сохранить. Теперь стада вышли на пастбища. С каждым днем все больше увеличивается удойность. Многие колхозы за зиму построили новые скотные дворы.

Затем Емельянов рассказывал о промышленности района, о кирпичных заводах, бумажной фабрике, о строительстве одной мощной и двух местного значения электростанций.

— Заводы вот помогают, почти над всеми колхозами взято шефство. Не плохо было бы, если б такое же шефство взяли институты. Докладчиков у нас в районе мало, а людям хочется послушать специалиста. Если б приехали преподаватели, студенты, как бы это подняло политическое и культурное воспитание…

В дверь постучали.

— Да-да! — разрешил Емельянов, предполагая, что стучит Елена Васильевна, технический секретарь.

Вошел Кузьма.

— Можно к вам, товарищ Емельянов?

— Подожди немного, — ответил Емельянов.

Кузьма закрыл дверь.

— Кто это? — спросил уполномоченный обкома.

— Председатель колхоза «Новая жизнь», Петров…

— Это тот колхоз, который взял встречное обязательство?

— Да…

— Как у них дела?

— Дела хороши. На второе место вышли. На первом — колхоз, где председателем Герой Советского Союза Чистяков… — Емельянов постучал пластмассовой, прозрачной вставочкой и внимательно взглянул на представителя обкома. — Хороший парень этот Петров, но горяч. Война многому научила его, привык он крупными масштабами действовать, а на мелочах иной раз подсекается, недавно он решил огородами пренебречь, лишь бы выполнить встречное, вывести свой колхоз в передовые. Сам, без людей, все решил. Плуг не дал одному колхознику, Щекотову. Тот хотел ночью вспахать свой огород, так он не разрешил. Пришлось вмешаться. Ну, ничего, выравнялось это, так теперь у него нелады со Щекотовым, никак не могут сдружиться. Оштрафовал его Петров, а Щекотов председателем колхоза был у себя на родине. Вчера ко мне явился и категорически заявил, что работать в колхозе не будет. Жалуется на Петрова…

— Позови-ка его сюда.

Емельянов нажал кнопку звонка.

22

Кузьма снял шинель, фуражку, одернул китель.

Емельянов сидел в глубоком кожаном кресле, позади него во всю стену висела карта Ленинградской области с очерченным красным карандашом Карельским перешейком. Спиной к дверям стоял высокий, плотный человек в черном костюме. Когда Кузьма вошел, он медленно повернулся.

— Здравствуй, Петров, — сказал Емельянов, привставая в кресле, — знакомься.

Кузьма взглянул в серые узкие глаза уполномоченного обкома; рука сама собой потянулась вдоль брючного шва, но тут Кузьма вспомнил, что он теперь «на гражданке», и несколько неуклюже протянул руку вперед.

— Кем вы были в армии? — спросил уполномоченный обкома, приглашая Кузьму сесть.

— Капитаном, товарищ. — Он прямо смотрел ему в глаза.

— Это боевой товарищ, у него вся грудь в орденах, — улыбнулся Емельянов, — а сегодня почему-то даже без колодок явился.

— Когда в райком вызывают, ордена ни при чем, — усмехнулся Кузьма.

— Да, старые заслуги не выручат, если сегодня провинился. Вы что же, считаете себя виноватым?

— Нет, — быстро ответил Кузьма, — но ордена, по-моему, ни при чем, когда чувствуешь себя и правым.

Емельянов рассмеялся:

— Не язык, а бритва. Недаром Щекотов хочет бежать от тебя.

— Не от меня он бежит. И пускай уходит!

— Это почему же вы так разбрасываетесь людьми? — тихо спросил уполномоченный обкома. — Я слыхал, Щекотов хороший землероб.

Кузьма перевел взгляд на Емельянова, взглянул в глубину его серьезных, умных глаз:

— А что же мне делать, если человек мешает работать?

— Расскажите подробнее, что у вас там вышло.

И Кузьма рассказал все: и про тот вечер, когда он познакомился со Щекотовым, и про борьбу за встречный («нам дорога честь своего колхоза, и лучше взять меньше, да выполнить, чем ославиться на весь район»), и про «хитрый прозапас», и про «середнячковый колхоз».

— А что он был председателем колхоза, — продолжал Кузьма, — так я вам и на это скажу. Знаю я таких председателей. Иные из них даже считаются передовиками, но дальше своего колхоза их ничто не интересует. Надо бы помочь соседнему колхозу, так он ни за что не поможет. Все для себя, все себе, все в свой колхоз…

— И что же делать с такими щекотовыми? — спросил уполномоченный обкома. — Гнать их? А правильно ли это будет, товарищ Петров? — и сощурил глаза так, что остались только две светящиеся щелочки.

Кузьма сдвинул брови. Промолчал.

— Воспитывать надо, товарищ Петров. Всего легче отказаться от человека. А партия, товарищ Сталин нас учат вести народ, вперед, — как же мы поведем, если не будем работать над повышением сознательности людей. Я тоже знаю таких щекотовых, в них еще много старого, но если с ними поработать, из них превосходные выйдут люди…

Зазвенел телефон, Емельянов отошел к столу, а представитель обкома, закурив, стал опрашивать Кузьму о людях, о работе. Кузьма отвечал:

— Разные приехали переселенцы, я не сразу узнаешь каждого, поэтому вначале я опирался только на комсомол. Со старшим поколением мне казалось сговориться труднее, но вот последние недели открыли мне многое…

— Да… то, что люди решили немного отложить обработку личных огородов, во имя общего большого дела, должно послужить вам хорошим уроком. Старшее поколение прекрасно понимает, куда зовет его партия. Если бы оно не понимало, вам бы никогда не удалось добиться таких успехов, каких вы достигли с вашим колхозом за короткое время… Прошла война… — уполномоченный обкома начал ходить по комнате. Емельянов кончил говорить по телефону и теперь, стоя у окна, слушал. — Она еще больше укрепила веру народа в нашу партию. И нам, партийным работникам, — он остановился перед Кузьмой, — надо быть особенно внимательными, прозорливыми, чтобы не прибеднить психологию нашего человека. А что касается Щекотова, то человек он пожилой, самолюбивый, иногда надо ему и уступить в чем-то. Подумали ли вы о том, как ему тяжело было получить штраф? Кроме таких административных мер, есть ведь еще и меры воспитательные. В них — главное! Мне кажется: Щекотов не столь уж вреден, каким представляется вам. Все его «прозапасы» не направлены на то, чтобы злостно обманывать советскую власть, все это от несознательности… Не пренебрегайте Щекотовым, он пригодится вам.

— Трудно с ним, — сказал Кузьма, — он уже несколько дней не выходит на работу…

— Тем более надо тебе разобраться с ним, — твердо сказал Емельянов, — а то что же получается: дошло до того, что Щекотов грозится уехать из твоего колхоза. Это никуда не годится… В передовом колхозе должны все люди быть с передовым сознанием. Значит, надо воспитывать людей. Провалом в твоей работе буду считать отъезд Щекотова. Партия, правительство, товарищ Сталин поставили перед нами большую задачу — освоение Карельского перешейка, — и чтобы ее успешно решить, надо много заниматься воспитанием людей.

23

Кузьма стремительно спускался по каменной лестнице. Он был возбужден. Еще бы! Беседа в райкоме окрылила, придала столько силы, что хотелось работать, работать и работать. И до сегодняшнего дня многое было ясно, но теперь он еще больше поверит в людей и полюбит их и, конечно, со Щекотовым наладит отношения.

Выйдя на улицу, Кузьма оглянулся. Землю щедро обогревало солнце, и ему показалось, что с тех пор, как он вошел в здание райкома и вот стоит теперь, что-то произошло в мире. Как будто стало просторнее небо, ярче светит солнце, быстрее снуют люди и даже сам воздух наполнен чем-то необычайно легким и радующим кровь. Из-за угла послышалась барабанная дробь, и немного спустя на площадь вышел пионерский отряд. Впереди важно вышагивал маленький, краснолицый барабанщик, и Кузьма почувствовал по его напряженному лицу, что самое главное для него, это чтобы не сбиться с ритма. А из сада восхищенно и завистливо смотрели малыши; некоторые из них пытались выбежать на площадь и шагать в ногу с пионерами, но их цепко держали матери, и они плакали толстыми обиженными голосами. Кузьма рассмеялся и, легко шагая, направился в райисполком. Анурьев дал ему записку в райпотребсоюз. На базе райпотребсоюза Кузьма выписал для Лапушкиной муку, крупу, сахар, детское белье, две пары ботинок, мануфактуру. Нагрузившись свертками, он торопливо пошел в Дом приезжих. Ему теперь хотелось только одного — поскорее вернуться в колхоз. Казалось, что он не был дома, по крайней мере, неделю.

Он шел по улицам городка и удивлялся. Как все же быстро налаживается жизнь: дома обросли лесами, по улицам снуют грузовики, открылись магазины, чайные, парикмахерские, говорит радио, со станции доносятся зычные гудки паровозов.

Первый, кого он увидел в Доме приезжих, был Костя Кликов. Он сидел в прихожей и пил из жестяной кружки чай. Увидев председателя колхоза. Костя виновато улыбнулся:

— Опоздал я, Кузьма Иваныч… прибежал в райком партии, а мне сказали, что вы только ушли. А куда, и сами не знают. Прибежал сюда. Вот и жду. Мне сказали, что мешок-то ваш еще здесь…

— Зачем ты пришел?

— Никандр послал… Я теперь не знаю, что и будет…

— Случилось что-нибудь? — тревожно спросил Кузьма.

— Да нет, такого ничего не случилось. Вот с письмом.

— Ничего не понимаю, какое письмо?

Костя вынул из-за пазухи пакет. Кузьма быстро вскрыл его. Комсомольцы писали: «В дни напряженного весеннего сева, когда весь коллектив нашего колхоза стремится завоевать первое место по району, Щекотов С. П. со своей женой ушел с поля, не выходит в течение пяти дней на работу. Мы, комсомольцы, не можем с этим мириться и осуждаем их, как людей, ставящих свои личные интересы выше общественных…»

Кузьма мягко взглянул на Костю Клинова. Ему было ясно, почему Никандр послал этот протокол. Комсомольцы знали, что Щекотов пошел в райком партии жаловаться на Кузьму, и, чтобы поддержать своего председателя, заявляли о своем отношении к Щекотову.

— Ох, и молодцы же вы, ребята! — хлопнул Кузьма Костю по плечу так, что тот даже пошатнулся.

— Значит, не опоздал я?

— С такими делами никогда не опаздывают.

Кузьма положил свертки в мешок и вскинул мешок на спину.

— Ты, Костя, переночуешь здесь, завтра отдашь этот протокол в райком комсомола и зайдешь на базу райпотребсоюза, получишь еще вот продукты, — он отдал накладную, — и вернешься домой на попутной машине.

Всю ночь шел Кузьма. Уж солнце оторвалось от земли, окрасив бледно-зеленое небо в пурпурный цвет, и в низинах беспокойно зашевелился туман, когда Кузьма подошел к тому месту, где расстался с Марией. И, вновь чувствуя ее губы, — вот как будто только сейчас ее поцеловал, — он, забыв об усталости, еще быстрей зашагал лесом. Он миновал мостик, на котором повстречал Марию, поднялся на бугор. Вершины сосен пламенели, как свечи, мягкий ветер шевелил их, и они раскачивались из стороны в сторону, словно удивляясь, какое красивое солнце поднимается над землей. На сердце у Кузьмы было легко. Он перепрыгнул через канаву и, улыбаясь, весело поглядывая вокруг себя, подошел к дому Хромовых. Ему хотелось, чтобы Мария уже встала, вышла к нему.

Не успел он взойти на крыльцо, как из дверей выскочил Поликарп Евстигнеевич. В одной руке он держал сапог, в другой — щетку.

— Доброе утро. Поликарп Евстигнеевич! — нарочно громко сказал Кузьма, чтобы Мария услышала его голос.

— Ох, и доброе, Кузьма Иваныч! — Поликарп Евстигнеевич вздернул бороденку вверх и взмахнул сапогом. — Радость-то какая у нас — Петр вернулся!

24

И сразу сказалось все: и две бессонных ночи, и путь пешком до райцентра и обратно, и пережитые волнения в райкоме. Словно тяжелая удушливая волна качнула его. Поликарп Евстигнеевич вдруг подскочил к нему совсем вплотную и пронзительно, как милицейский свисток, затрещал в уши, потом так же внезапно отшатнулся, словно исчез в тумане, и Кузьма только слышал какой-то тонкий звон, а перед глазами заплясали два круга — зеленый и красный. Вверх и вниз… вверх и вниз… вверх и вниз… Никому не говорил Кузьма о том, как его еще в первые дни войны ранило минным осколком в голову, да и сам он стал забывать об этом, думал, что все сошло благополучно, а вот теперь и проявилось…

И все-таки Кузьма не упал. Выстоял. Он очнулся уже на дороге, кто-то рядом настойчиво твердил ему: «Идти надо… идти надо…» Но никого не было. Это он сам твердил себе, сам приказывал себе идти.

Степанида ахнула, увидав Кузьму. Никогда у нее и в голове не было, чтобы Кузьма мог напиться, а тут спросонья подумала. Кузьма вошел боком, сбил табуретку и, не раздеваясь, не сняв сапоги, завалился на постель.

Мать осторожно подошла к нему.

— Кузынька! — и вскрикнула, увидав, как заострилось у него лицо, как запали глаза, побелели губы.

Кузьма тяжело открыл глаза, слабо улыбнулся.

— Ничего… пройдет… спать надо, спать…

25

Вернулся Петр! Ну, что бы ему придти хоть на сутки раньше, не было бы тогда совестно перед ним. А теперь? Как ей был ненавистен Кузьма! И неужели он мог нравиться ей, когда у нее есть Петр, ее милый Петр?

Он пришел вечером. Хромовы только отужинали. У них в гостях, на правах будущей родни, сидели Николай Субботкин с матерью.

Поликарп Евстигнеевич важно разговаривал с Василисой Петровной. Надев очки на кончик носа, он поглядывал на нее поверх железных ободков. Василиса, скрестив на груди могучие руки, молча слушала. Николай о чем-то шептался с Груней. Груня стеснялась и все время показывала головой и глазами на родителей. Николай спохватывался, но через минуту забывал и опять начинал шептать. Мария сидела у окна, накинув на плечи платок, на коленях у нее лежала книга, но Мария не читала.

Полинка сидела за столом и, навострив уши, слушала, о чем разговаривает отец с будущей свекровкой.

— Что есть любовь? — глубокомысленно спрашивал Поликарп Евстигнеевич.

Полинка фыркнула. Груня хмуро посмотрела на отца. Настя улыбнулась.

— Вот, скажем, хоть и про себя, — говорил Поликарп Евстигнеевич. — Мало ли у нас в деревне девчат было! Одна другой краше, особенно на Соколенской улице. «Во, соколенские модёны пошли!» — говорили по деревне. А нет! Не нашел по сердцу. Из другой деревни взял. Да как взял! Пришел туда к лавочнику Анисимову. Был там такой. Новый картуз хотел у него купить. А он возьми, да и надбавь гривенник. А у меня нет, а в долг он не дает, не верит. Осерчал я моментально, свету не взвидел, выскочил из лавки. А тут как раз она и идет, раскрасавица моя, Пелагея Семеновна. Раньше-то как-то и ни к чему мне было, не замечал. А тут как глянул на нее, — а взгляд-то у меня, видно, был лютый, — она и оробела…

— Ну, уж и оробела, — усмехнулась Пелагея Семеновна.

— Оробела, мать, и не спорь. Сразу я тогда это угадал. И вроде как стрелу она мне пустила в сердце. Злость прошла, глаза отвести не могу, а на другой же день сватов заслал к ней. Во, какая любовь есть!

У Полинки даже дух захватило. Вот о такой любви она всегда и думала, — чтобы с первого взгляда влюбиться, как в книжках пишут.

— А что, мама, ты тятю тоже сразу полюбила? — спросила она.

Но так и не узнала. В эту минуту открылась дверь, и в кухню вошел человек в старой замызганной шинели.

— Здравствуйте, хозяева! — сказал он, снимая шапку.

— Здравствуй, — ответил Поликарп Евстигнеевич.

И вдруг Мария закричала:

— Петя!

И с вытянутыми руками бросилась к нему через всю комнату. Поликарп Евстигнеевич всполошился. Он выскочил из-за стола, снял очки, потом опять надел их. Пелагея Семеновна ахнула и заплакала. Настя, Груня, Полинка радостно заулыбались. А Мария, как припала к груди Петра, так и замерла, обхватив его шею руками.

Он так и представлял себе эту встречу. Мария припадет к его груди и, крепко охватив его шею, замрет. Старый Евстигнеевич суматошливо засуетится по избе, радостно затараторят Настя, Груня, Полинка… Все так и случилось… Но у самого Петра не было радости. После ранения его оставили работать в госпитале, там он сошелся с веселой, деловитой сестрой-хозяйкой и думал, что так и пойдет его жизнь. Про дом и не вспоминал. Два года жили дружно, а потом начались ссоры, раздоры. Тут как раз подоспела демобилизация… И вот он стоит перед Марией, плотно сжав губы, чуть вздернув голову.

— Что ж ты ничего не писал-то мне? — с укором спросила Мария.

— Военный человек не со всякого места писать может…

— За пять-то лет…

— Не до писем было. Обстановку понимать надо.

26

Поликарп Евстигнеевич радовался. Понемногу начинали сбываться его мечты. Груня пристроена. К Марии приехал муж. Оставалась Настя. Это, конечно, не совсем ладно, что Грунька ее опередила, но ничего не поделаешь.

Чуть ли не до петухов Поликарп Евстигнеевич высказывал свои мысли Пелагее Семеновне.

— Теперь заживем, мать, — говорил он. — Петр, помнится, был знатным машиноведом. Он и здесь в грязь лицом не ударит. Поотдохнет малость и за дело примется. Я вот думаю завтра утром показать ему наше хозяйство. Пускай поосмотрится. Свежий глаз многое подмечает.

Потом он прикидывал с женой, что можно будет выделить Марии и Петру из хозяйства, говорил еще о том, что надо будет сходить к Кузьме и завести с ним разговор о новом доме, потому что в одном тесно.

Он еле дождался утра. Наказав Вите Лапушкину, чтобы он выгонял стадо один. Поликарп Евстигнеевич начистил до яркого блеска сапоги, надел пиджак, длинный, чуть ли не до колен, который надевал лишь в торжественных случаях, и, наскоро выпив стакан чаю, стал нетерпеливо поглядывать на зятя. Но Петр не особенно торопился. Он не спеша пил чай, не спеша ел щуку, зажаренную с картофелем, и, улыбаясь, слушал Полинку, рассказывавшую ему о том, как Павел Клинов таскал у комсомольского звена удобрения.

И когда Хромов, не вытерпев, сказал: «Пойдем, Петруша», — Петр досадливо пожал плечами и коротко ответил: «Пойдем».

Для начала Поликарп Евстигнеевич провел зятя на холм с одинокой сосной. Утро было прозрачное, в высоком небе медленно плыли белые растянутые облака. С холма были хорошо видны далекие леса, извилистая река, то пропадающая среди кустов, то голубеющая на равнине, сверкающие, словно стекляшки, озера, поля, кое-где уже начинающие зеленеть, раскиданные дома, новый сарай, парники.

— Петруша! — взволнованно восклицал Поликарп Евстигнеевич. — Ты погляди, какая тут местность! Если в нее всмотреться, так она сама подскажет, каким делом тут надобно заниматься. Вот хоть и холмы. Да ведь стадо так и просится туда, как на картину. А какой отсюда вывод надобно делать? Разводить животноводство. Кормами скот обеспечен, косилка у нас имеется. А машиновед? То-то и оно! — И он заглянул в глаза Петру. — Я тебе скажу прямо, Петруша, тут тебе работы невпроворот будет.

С холма Поликарп Евстигнеевич повел Петра в кузницу. Там их встретили Иван Сидоров с Васяткой Егоровым. Они гнули раскаленные ободья для колес. Иван Сидоров, сбросив с рук брезентовые рукавицы, поздоровался. Поликарп Евстигнеевич познакомил его с зятем и почему-то шопотом, по секрету, сообщил Сидорову, что Петр высокой марки машиновед.

— Значит, нашего полку прибыло? — спросил Сидоров, закручивая цыгарку. — Более подходящего случая трудно ждать. Каждая рука позарез нужна.

Из кузницы Поликарп Евстигнеевич повел Петра в парники. Там работа была в разгаре. Мария с Лапушкиной и Екатериной Егоровой еле успевали готовить капустную рассаду в большие корзины и ящики для отправки на поля. Увидав мужа, Мария улыбнулась.

— Последнюю партию отправляем. Белокочанная идет.

Петр подержал в руках кустик рассады.

— Какая ж это белокочанная? Ведь их, помнится, несколько сортов.

— Это скороспелка.

— Чтобы, значит, через два месяца пирог с капустой есть, — добавил Поликарп Евстигнеевич. — Но, однако, нам нечего задерживаться. Пойдем дальше, — и повел зятя на скотный двор. — Должен тебе сказать, — говорил он по дороге, — что Мария пользуется большим авторитетом. Если б не она, так и не знаю, как бы с парниками справились.

От скотного двора Поликарп Евстигнеевич повел Петра на электростанцию, — так называли в колхозе маленькую дощатую постройку, недавно сооруженную Иваном Сидоровым и Васяткой Егоровым. Эта электростанция была гордостью колхоза. Когда слух о ней дошел до райцентра, приехал фотокорреспондент в мятой шляпе и очках и долго снимал с разных стороны движок и его механика Сидорова. После этого случая Иван Владимирович ходил как бы не в себе, а увидав несколько дней спустя себя в районной газете, торжественно заявил жене и Дуняше: «Отныне бросил пить, потому как одно другому не соответствует. Меня теперь весь район знает, а может, и дальше».

Электростанция была открыта. Иван Сидоров самодовольно похаживал вокруг мотора, вытирая руки масляной тряпкой. В кузнице он работал в засаленном, рваном картузе, здесь же ходил в серой кепке с маленьким козырьком, отчего лицо у него становилось еще длиннее. Васятка стоял на некотором расстоянии от мотора. Иван Сидоров не подпускал его к мотору, доверяя работу только на пилораме.

Поликарп Евстигнеевич рассчитывал, что зять, увидя мотор, обрадуется, попросит кузнеца пустить его в ход, но Петр не удивился, не обрадовался, не попросил кузнеца пустить его в ход. Он окинул взглядом гору опилок, горбыли, два ряда ровно выложенных досок и сказал, усмехаясь:

— Я думал, и верно, у вас электростанция, а это что ж… — И, не докончив, полез в карман за кисетом.

Иван Сидоров побледнел от ярости: большей обиды, чем эта, ему нельзя было нанести. Остро взглянув на Петра, он хотел было напуститься на него, но сдержался и только сухо заметил:

— А курить здесь не разрешается.

Петр вышел. Поликарп Евстигнеевич, обиженно поджав губы, пошел за ним. Петр долго молчал и, уж подходя к дому, сказал:

— Бедновато вы живете… — Он засунул руки в карманы потасканной шинели с болтающейся на нитке черной пуговицей и, пристально взглянув на Поликарпа Евстигнеевича, доверительно сказал:

— Я, папаша, думаю другое, чем вы полагаете.

Навстречу им попались две подводы из колхоза Помозовой, приехавшие за тесом. Но Поликарп Евстигнеевич не ответил даже на приветствие возчиков, белокурого паренька Николая Астахова и курносой девчушки. Он удивленно смотрел на зятя и никак не мог понять, что это Петр сейчас нагородил.

— Это чего ж ты бедноватого увидел у нас? — пронзительным голосом закричал он так громко, что возчики обернулись. — Какое-такое ты следствие вывел, что такие слова говоришь? Ты на полях был? Ты коров видал? Говорил с Кузьмой Иванычем?

— Бросьте, папаша, шуметь, — тихо сказал Петр. — У меня иные мысли. Нравится вам свой колхоз, ну и слава богу, а мне здесь не жить… Я в город уеду. Устроюсь — Марию к себе выпишу.

— Так. — произнес сдавленно, как будто его душили, Хромов и, быстро поворотясь, зашагал на поля. Петр усмехнулся и, опустив голову, пошел домой.

Вернувшись вечером после работы, Мария сразу заметила, что между отцом и мужем произошло что-то неладное. Отец на нее посмотрел хмуро и уткнулся в газету. Петр сидел к нему спиной, читал книгу. Увидав Марию, он прошел с нею в горницу и, взяв за плечи, посмотрел в глаза.

— Маша, — тихо и ласково сказал он, И сразу ей вспомнились счастливые дни перед замужеством. Мария трепетно вздрогнула и прижалась к мужу. Она слышала, как у него ровно и четко бьется сердце, как плавно опускается и поднимается грудь. Она обхватила его за шею, ей хотелось все время слышать, как бьется его сердце, но Петр отстранил ее от себя. — Что я тебе хочу сказать, — начал он, и этот жест и эти слова отрезвили ее, напомнили прошедшую ночь.

До рассвета допытывался у нее Петр, не изменяла ли она ему. Ведь пять лет прошло. Мало ли что могло быть в жизни. А скрыть-то все можно… Мария клялась всем, что у нее есть дорогого на свете, — отцом, матерью, сестрами, будущей жизнью, что всегда была верна ему, она шептала горячо, быстро, словно заклиная его верить. А он не верил. Она не знала, как доказать, и если бы не Кузьма, если бы не этот поцелуй, разве она бы позволила Петру так унижать ее? Почему он так плохо думает о ней? Ведь она же не спросила: а изменял ли он? Не спросила, потому что верит ему. Как она его ждала! Ждал ли он ее так? Мария лежала, отвернувшись к стене, и плакала. Ей хотелось, чтобы ему не было стыдно за нее, когда он вернется, она мечтала вырастить богатый урожай, чтобы потом, когда приедет Петр, он гордился ею. А он вернулся и ничего не спросил. Она по ночам читала книги, ей хотелось много знать, чтобы хорошо работать. Она окончила районную колхозную школу. Ее имя было известно в Ярославской области. И когда она уезжала на Карельский перешеек, ее не отпускали… Но Петр ни о чем не спросил. Он только допытывался, не изменяла ли она ему.

Постепенно Мария успокоилась, перестала плакать. Петр спал. Он лежал на спине, высоко и равномерно поднимая грудь. Мария, облокотись на подушку, разглядывала мужа. Он сильно изменился. Щеки у него впали. На лбу в углах рта появились морщины. Кто знает, может, эти морщины не только от тяжелой жизни, возможно, и от разлуки с ней, с Марией. Она нежно провела пальцем по морщинке, склонилась, поцеловала ее. И подумала о том, что вот лучшие годы прошли в разлуке, в горьком ожидании, и ей стало жаль Петра.

Сейчас он опять отстранил ее от себя.

— Что я хочу сказать? Ты плакала ночью. Может, я и неправ, но не сердись, чего в жизни не бывает…

Господи, как немного нужно, чтобы простить и забыть. Она не сердилась, ей немножко было обидно, но теперь все прошло. Почему он так не сказал ночью? Ах, Петр, Петр!..

Он посмотрел на нее, и взгляд его сумрачных глаз стал мягче.

— Мы теперь будем всегда вместе, — ласково сказал он.

Как хорошо! Как хорошо быть вместе!

— Будем жить в городе…

— Почему в городе, Петр?

— Уедем.

— Милый, да зачем же ехать?

— А что здесь? Капуста, хлеб, картошка, а еще что?

— Да подожди осени…

— Не то… все не то. Если б у вас был богатый колхоз, ну, тогда еще туда-сюда. А ты сама посмотри, что у вас есть? Может, только к концу пятилетки богатыми станете, а жить-то богато сейчас хочется. Пять лет, это много. Через пять лет мне будет тридцать семь годиков. — Он шутя ударил ее пальцем по носу. — Нет, я в город поеду, там работу найду полегче да поденежней.

В комнату вбежала Полинка. Мария отошла от Петра. Полинка вспыхнула и, опустив лицо, взяла со стола учебники. Вышла. Петр вздохнул.

— К тому же тесно здесь. Дом надо, а на что построишь его?

— Колхоз поможет.

— Поможет, — протянул Петр. — Сарай-то себе еле отстроили. Мне смешно было слушать отца, как он расхваливал. Чему радоваться-то?

Если бы он был хоть немного внимательнее, то заметил бы, каким сухим стал взгляд у Марии, как строго сдвинулись у нее брови. Она еще не знала, что так задело ее, но ей было неприятно. Она вспомнила, как зимой долбили мерзлую землю под котлованы, как весной пахали на коровах, как ждали первого дождя, вспомнила, как сама по ночам не спала, выходила на парники, проверяла, как бы не озябла рассада, как однажды, обсуждая будущие дела колхоза, правление засиделось до рассвета и, не отдыхая, все пошли в поле.

— Ты еще не осмотрелся, — задумчиво сказала Мария, — у нас неплохо…

— Смотрел я, — отмахнулся Петр.

За окном мычали коровы, поднимая пыль, они прошли мимо дома. Раздался звонкий голос Вити Лапушкина. Загалдели грачи. Мария подошла к мужу, негромко спросила:

— Почему тятя сердитый?

Петр пожал плечами.

— Обиделся, должно быть, за то, что я назвал колхоз бедноватым. А чего ж я врать-то буду! Что видал, то и сказал…

— Не все ты увидел, Петя… У нас неплохо. Может, мало сейчас, но чем хорошо: все есть, чтоб стать богатыми. Самое трудное пройдено…

— Не то, все не то. Мне жить хочется. А тут разве жизнь?

Мария удивленно посмотрела на него:

— А как же, Петя? Почему же здесь не жизнь, какой ты еще жизни ищешь?

— Есть другая жизнь — легкая, да и денежная…

— Или я тебя не знала раньше, — медленно сказала Мария, — или не узнаю теперь…

— Ладно, Маня, не будем об этом говорить. Каждый живот по-своему живет… — Он попытался ее обнять, но Мария отстранила его руки.

— Ты другой, совсем другой вернулся, Петр… Я не верю тебе, чтобы ты не мог писать писем. Я тебя так ждала, но ты не принес мне радости… — Она заметила, как помрачнел Петр, как легла на его лбу глубокая, черствая складка, а глаза стали настороженными, и чувствовала, что своим разговором еще больше отдаляет от себя мужа, но молчать не могла.

27

Когда Степан Парамонович узнал, что Кузьма вернулся из райцентра больной, он в болезнь не поверил. Досталось крепко, вот и прикинулся больным, и сразу на душе стало легче. Повидал он на своем веку председателей колхозов, некоторых и поснимали за всякие дела. Что ж, и Кузьма не вечен, и его переизберут. И вполне вероятно, что станет во главе колхоза он, Степан Парамонович, а уж если бы он встал, он проявил бы себя. Прежде всего, не надо рваться вперед. Что требуется от тебя по плану, — выполняй, а сам не лезь…

Степан Парамонович ходил по избе, кованые каблуки, как подковы, громко стучали о половицы. Вот почти неделя, как Щекотов не работает в колхозе, не работает и Елизавета. Она с опаской поглядывала на мужа и впервые ни слова не перечила ему, но иногда ее зеленоватые глаза останавливались, постепенно суживались, становились злыми, и Елизавета, чтобы не надерзить мужу, поспешно выходила в другую комнату. А Степан Парамонович то сидел спиной к окну, сложив на коленях большие кулаки, то безостановочно долго шагал; в такие минуты лицо у него становилось упрямым. Когда начинало темнеть и с полей возвращались люди, он не подходил к окну, никого не хотел видеть и не хотел, чтобы видели его. Однажды к нему зашел Алексей Егоров. Он долго молчал, ожидая, чтобы заговорил хозяин, но Степан Парамонович сам хотел послушать, что скажет ему Егоров. Наконец, Елизавета не выдержала, зло дернув концы головного платка, сказала:

— Собрались — и поговорить не о чем?

Алексей Егоров крутнул головой:

— Дальше-то как думаешь жить?

Степан Парамонович скосил на него глаза.

— Ай заботит?

— А как же не заботить-то, до всех касается.

— А я к Емельянову схожу, вот как! — ответил Щекотов. — я все ходы-выходы найду, а уж в обиду себя не дам. — До этой минуты у него не было такого решения, но теперь он был твердо убежден, что только так и надо ему поступить. И он не раскаялся, отшагав шестьдесят километров туда и обратно: Емельянов принял его внимательно, обещал разобраться. Только поэтому Степан Парамонович и не поклонился Кузьме, повстречав его на лестнице. Теперь дело оставалось за небольшим: ждать прихода Кузьмы. Это ничего, что он прикинулся больным. Бывает.

— Не больно-то сладко получается, когда тебя, как куру с нашеста, вниз сдергивают, — усмехался Степан Парамонович, поглаживая бороду, — а все же придет, если уж больным прикинулся, так придет…

И Кузьма пришел. Елизавета уже разбирала на ночь постель, было слышно, как она в соседней комнате взбивает пуховые подушки. Степан Парамонович сразу отметил какую-то подавленность в Кузьме и, конечно, принял это по-своему: подействовал, значит, разговор с Емельяновым. И оттого, что почувствовал себя сильным, стал спокойнее, даже любезней. Предложил табачку. Кузьма закурил, но тут же положил папироску на блюдечко, склеенное замазкой, потер лоб, провел ладонью по лицу, словно сгоняя тяжесть, заполнявшую голову, и тихо сказал:

— Вы уж, наверное, догадываетесь, Степан Парамонович, зачем я пришел.

Щекотов, самодовольно погладив бороду, ничего не ответил. Куда приятнее слушать, как человек будет перед тобой извиняться, чем самому напрашиваться со своими догадками.

— Может, в чем и я неправ, но есть и на твоей совести вина. Впрочем, дело не в этом, надо работать, надо колхоз двигать вперед. Я буду говорить откровенно: секретарь райкома сказал, чтобы мы разобрались в наших недоразумениях и начали дружно жить.

Степан Парамонович быстро взглянул на Кузьму. «Ишь куда стрельнул: секретарь райкома сказал!»

— Недоразумения, конечно, были у нас, про это не только колхоз, но весь район, поди, знает, — солидно сказал Степан Парамонович, — но только не догадываюсь, как вы думаете эти недоразумения прикончить?

Кузьма придавил пальцем чадящий окурок.

— Мы должны вместе их прикончить. Все дело в том, что я не сумел убедить тебя, — подумав, ответил Кузьма. — А ты в себе не разобрался. Получилось нехорошо, Степан Парамонович, что у нас из-за огородов произошел раздор. Я неправ в том, что перегнул, но ведь хотел-то я хорошего, а ты неправ в том, что свое личное поставил выше нашего общественного, государственного дела. Такую войну пережили, победителями вышли, а в мелочах разошлись…

Из горницы вышла Елизавета. Она давно прислушивалась к разговору. Теперь она встала, опираясь спиной о косяк, скрестив на груди руки. Каким тяжелым взглядом она смотрела на Кузьму! И принесла же его нелегкая…

— Когда меня избрали председателем, — продолжал Кузьма, — я мысленно тебя своим начальником штаба назначил. Вот, думаю, есть у меня Щекотов, хороший землероб, умелый. Он и покажет, он и научит, как надо работать. А получилось, что стали не понимать друг друга, повздорили… Неправильно все это, Степан Парамонович…

Щекотов молча курил. Он не привык к тому, чтобы его в чем-то упрекали, он знал: его слово всегда считалось верным, и все, что бы он ни делал, было тоже верно, и весь его взгляд на жизнь был раз и навсегда установлен и неопровержим. Скажем, есть общественные земли, — тут уж райцентр может вмешиваться и даже взгреть, если на них уродится плохой урожай; и есть маленький клочок земли, своей землицы, к которому никто не касается, на котором сам себе хозяин, и хочешь сей на нем картошину, хочешь капусту, и никому нет дела и никто не укажет: «А почему ты, скажем, не посадил репу или редьку?» И так все время велось. А вот теперь, с приходом Кузьмы, как-то пошло иначе, и то, что казалось нерушимым, крепким, — сломалось. И, странное дело, выходит, что он еще и неправ. Степан Парамонович зло усмехнулся.

— Вот ты сказал, что я огороды выше колхозного дела поставил, так ведь если б неверно ставил, то товарищ-то Емельянов не указал бы тебе?

— Есть устав, Степан Парамонович, и его никто не имеет права нарушать, по закону тебе положено полгектара земли на огород, и ты можешь его обрабатывать. Я нарушил этот закон, боялся, что огороды могут помешать нам сделать колхоз передовым. Тягла у нас мало, земля — целина, обязательство высокое… Вот… Но я был неправ. Я не должен был сам решать этот вопрос. Это дело народа. И ты знаешь, как поступил народ. Все, кроме тебя и Клинова, решили не заниматься огородами до тех пор, пока не будет выполнен колхозный сев. Помогло государство, помог райком партии, и, как видишь, всё успели сделать: и поднять общественную землю, и обработать огороды.

Степан Парамонович тяжело поднялся из-за стола, прошел по комнате, остановился перед Кузьмой.

— Ну что ж, докладай, чего ты от меня хочешь? А я, так уж и быть, свои условия скажу. Понятно, нет?

— У меня одно условие: завтра выходи на работу.

— От работы мы никогда не отказывались, сложа руки не привыкли сидеть. Но если пойду, то, допрежь всего, чтоб этого… штрафу, — голос Степана Парамоновича дрогнул, — не было! Непривычный я к этому человек. Понятно, нет?

Кузьма вздохнул.

— Я не вправе отменить штраф. При этом ведь ты сам виноват, Степан Парамонович. Дисциплина должна быть нерушимой. Поработаешь, оправдаешь себя, исправим это дело…

— Ну что ж, — Щекотов глядел на Кузьму, и борода у него ползла вправо от косой усмешки. — Выходит, что ты и здесь прав.

28

Еще с вечера тяжелые серые тучи затянули небо. Собирался дождь. Его ждали давно, но наступило утро, а тучи все шли, шли на юг, проходили мимо колхозных полей. Степан Парамонович, встав чуть свет, начал укладываться, все увязал, сложил вещи и посуду в сундук, и когда Елизавета встала, на полках стояли только миска, дорожный чайник да две чашки.

— Ты что, ошалел, что ли? — набросилась на него Елизавета, но Степан Парамонович поглядел на нее таким тяжелым взглядом, что она тут же замолчала и, уткнув лицо в подол слинялого платья, тоненько заголосила. Степан Парамонович зыкнул на нее и стал увязывать железную кровать.

— Что ж, это выходит все бросать… огород-то? — плача, спросила Елизавета.

И опять ничего не ответил Степан Парамонович. Она знала его тяжелый характер. Если уж он что задумал, ничто не своротит его с дороги. Упрям не в меру. А потом, может, и раскаиваться будет. Было так с сыном Григорием. Захотел Григорий учиться на агронома, а Степан Парамонович воспрепятствовал. Желательно было ему, чтобы сын жил возле него. А Гриша ушел. И целых три года, пока учился, ни разу отец ему не ответил на письма, в короткие наезды сына был с ним неразговорчив, хмур. А когда началась война и погиб Григорий, долго страдал. Может, и тут так же будет.

Увязав все вещи, Степан Парамонович стоял у дороги, поджидая попутную машину. Чувствовал он себя усталым, подавленным, но чем дольше ждал, тем жестче сжимались у него губы. Временами налетал ветер, задувал бороду на сторону, он отворачивался, обегал взглядом затуманенные ненастьем холмы, поля с черными фигурками людей, свинцовую ленту реки. Думы у него были невеселые. Он отгонял их, но они назойливо, как мухи, липли к нему. Он вспоминал, с какой радостью приехал сюда, как вместе с колхозниками обходил поля, как все его слушали, и он чувствовал — быть ему председателем. А потом появился Кузьма, и пошла круговерть… И как-то получилось так, что вот он, Степан Парамонович, все время чувствуя себя правым, оказался один. Да еще добро бы один, так нет, вместе с Павлом Клиновым, этим-то лентяем. Только он да Клинов и настояли на огородах… А надо бы повременить с ними, как это сделали другие. Такие мысли были обидны. Самым же горьким было то, что во всем прав был Кузьма. Начиная с того дня, когда он разминировал поле, люди стали верить ему, шли за ним, и только один он, Щекотов, норовил повернуть все по-своему…

Прошла машина без кузова, приспособленная для перевозки бревен, потом промчалась другая, полная досок и балок. Перевозили дом. И Степан Парамонович уже отчаялся дождаться попутной машины. А стоять посреди дороги было нехорошо, вон прошла учительница, еще подойдет, спросит, а расспросов-то больше всего и избегал Степан Парамонович. Нечего бередить сердце. Лучше стоять молча, стиснув зубы, и смотреть на петлю дороги.

Эх, Степан, Степан, как же такое получилось, что вот стоишь ты у дороги, ждешь попутную машину, и только одного сейчас хочешь — поскорее уехать отсюда? Не за этим явился ты на Карельский, не так представлял себе жизнь, а вот как оно вывернулось. И если посмотреть в сердце, нет там ни ясности, ни уверенности, что правильно ты поступаешь. Скорее другое увидишь — тревогу, осуждение самому себе. Но уж таков у тебя характер, никак ты не можешь переломить себя. И пусть хуже будет, — настоишь на своем… наперекор себе.

«А может, и к лучшему все повернется, — подумал Степан Парамонович. — Уж больно Кузьма напорист, в других колхозах тихо, а у него что ни день, то новые затеи. В другом-то колхозе все станет на место и потечет спокойненько жизнь». От таких дум на сердце становилось теплее и не так тоскливо было смотреть на поля, на черные фигурки людей.

Машины все не было, начал накрапывать мелкий, похожий на осенний, дождик, ветер стих, все стало туманно, исчезли в сырой измороси холмы с соснами, поля, люди Степан Парамонович направился было домой, когда совсем неподалеку загудела машина. Он выбежал на середину дороги и, раскинув руки, остановил ее в двух шагах от себя.

Через полчаса машина увозила семейство Щекотовых. В кузове стояла корова, лицом к кабинке сидела на тюках Елизавета с ребенком, а спиной к ним сидел на сундуке Степан Парамонович.

Дождь, вначале накрапывавший, перешел в ливень, но вскоре поутих и равномерно застучал в ссутуленные спины длинными косыми струями. Степан Парамонович набросил на голову брезентовую куртку. Держать ее было неудобно, ветер вырывал ее, сплескивал с вмятин, где собирался дождь, пригоршни воды, и они стекали по рукам. Становилось липко, мокро.

А машина шла, вот уже миновали мостик. По реке прыгали большие белые пузыри, и казалось, что вода кипит. Потом потянулось поле, вспаханное Степаном Парамоновичем. Вот здесь он сказал Кузьме: «И не желаю работать при таком руководстве!» Сказал — и сдержал свое слово. Внезапно он увидал Кузьму, стоявшего на обочине дороги. У него по лицу стекала вода, рубаха плотно прилипла к телу, так что были видны ключицы. Кузьма поднял руку, что-то крикнул и побежал за машиной. Степан Парамонович хотел было остановить, но передумал и еще ниже склонился под курткой. Дорога, как назло, была в этом месте прямая, и долго еще видел Степан Парамонович Кузьму, смотревшего ему вслед, а когда он исчез, то Степан Парамонович больше ни на что не смотрел, сидел, опустив голову. Шел дождь, тот самый дождь, которого так ждали в колхозе. Да и сам Степан Парамонович до сегодняшнего дня частенько поглядывал на небо, а теперь дождь только досаждал, нагоняя ненужную тоску.

Машина подпрыгивала на ухабах. Вещи от сильной тряски сползали, давили сундук, а сундук прижимал ноги к новым бортам машины. Плакал сынишка, протяжно, как голодная, ревела корова. А дождь шел не переставая, все сильнее, уже с громом, веселый, звенящий.

Часть четвертая

1

Дождь прошел. Выглянуло солнце, резко запахло зеленью. Вдоль дороги бурлил ручей, унося листья, темную хвою, сбитые ливнем с деревьев сухие ветки. От черных пашен поднималось марево. Кузьма тихо шел по обочине дороги. Он вымок до нитки. Волосы плоскими прямыми прядями прилипли ко лбу и вискам.

Уехал Щекотов! Что ж, в конце концов, этого даже следовало ожидать.

Солнце припекало сильней, от гимнастерки повалил пар. Ручей становился тоньше, спокойней. Напоенная водой земля стала тяжелой, вязкой. На участках звонко перекликались женщины, все они были мокрые, возбужденные. Жена Алексея Егорова окликнула Кузьму и, как молоденькая, перепрыгивая через борозды, подбежала к нему;

— Что это, никак Щекотовы проехали на машине?

— Щекотовы, — сухо ответил Кузьма. Он ждал, что еще скажет Егорова.

Она утерла концом мокрой косынки лицо и запросто сказала:

— Смотри-ка ты, и с ребенком не забоялся уехать! Куда ж это он, не иначе, домой?

— А уж это надо у него спросить.

— Бабыньки, а ведь верно Полинка сказала — Щекотов уехал! — закричала Егорова.

«Эка дура! — злясь, подумал Кузьма. — Ровно радость какую, сообщает».

Им овладело жгучее чувство ярости на Щекотова. Эх, если бы было на фронте, как бы он этого Щекотова повернул!

Шагая по участку, Кузьма чувствовал на себе взгляды колхозников. Что-то они думают? Винят ли Щекотова или, может, жалеют его?

Он прошел мимо Марии. С того дня, как приехал Петр, Кузьма ни словом не обмолвился с ней. Он видел: она избегает его, понимал, что ей, должно быть, неприятно встречаться с ним, и старался сам не попадаться ей на глаза, не разговаривать с нею. Он ничего не знал, что происходило в доме Хромовых. А там было не совсем ладно. Накануне вечером Петр во всеуслышание заявил, что уезжает. Поликарп Евстигнеевич только крякнул, сдерживая себя, чтобы не закричать на зятя. Пелагея Семеновна заахала, всполошилась, пригорюнилась. Мария, побледнев, вышла в свою комнату. Петр пошел за ней.

— Я знаю, что делаю, не беспокойсь…

В горнице было сумрачно. От фикуса падала на пол черная тень. В углу смутно выделялась темная кровать, и белая накидка на подушках казалась холодной, как снег. Мария сидела у маленького столика, убрав под стул ноги.

— Зря ты это, Петя, — говорила она. — Неплохо здесь будет тебе. Завтра же можно будет на правлении договориться, чтобы нам отдали щекотовский дом…

Петр шагал по комнате из угла в угол.

— Никак ты не можешь понять меня, — перебил он Марию, пересекая тень фикуса. — Я знаю, что делаю…

— Ой, Петр, не знаешь, — заглядывая ему снизу в глаза, проговорила Мария. — Разве здесь плохо? Ну, поживи… Ну, поживи хоть месяц, поработай в колхозе. И ты увидишь сам все.

— Брось, пустое это…

Мария заплакала. Сколько лет она ждала: вот приедет Петр, и начнут они жить, работать, помогая друг другу. Не сбылось… Чужим вернулся Петр.

Кто-то прошел возле нее. Мария подняла голову. Это был Кузьма. Гулко, словно сорвавшись, ударило сердце. Но у нее уже не было того неприязненного чувства к Кузьме, какое появилось в первые дни приезда мужа.

2

В обед было заседание правления. Сидели на берегу. Неподалеку раздавались визгливые голоса девчат, купавшихся в реке. Николай Субботкин нетерпеливо поглядывал на Кузьму. Ему хотелось идти туда, где была Груня. Он представлял себе, как она, робко приседая, входит в воду. Полинка, наверное, на нее брызгает. Груня кричит… Николай улыбнулся и потрогал верхнюю губу. У него опять отрастали усы. На этом настояла Груня, она никак не могла привыкнуть к безусому лицу Николая.

Кузьма говорил злым голосом. Никогда еще он не чувствовал себя так стесненно, как сейчас. Рядом сидела Мария. Он не смотрел на нее, но видел: вот она потянулась за желтым лютиком и, близко поднеся к губам, стала раздувать его венчик.

— Я сообщил в сельсовет и оттуда позвонил в райком партии, — раздражаясь и на Щекотова, и на себя, и на всё, что так нескладно получается в жизни, жестко говорил Кузьма. — Емельянов обещал приехать вечером. Вечером будет собрание. Ты что улыбаешься, Николай?

— Я ничего… — делая серьезное лицо, сказал Субботкин. — Слушаю.

Кузьма взглянул на тяжелые косы Марии, уложенные вокруг головы.

— Может, что скажете, Мария Поликарповна? — эти слова вырвались как-то сами собой; Он и не собирался ее спрашивать, но ему вдруг так захотелось услышать ее голос.

Она отбросила лютик.

— Мне кажется, надо еще объяснить людям, что завидовать Щекотову нечего. А то есть такие, что говорят: «на родину поехал».

Кузьма кивнул головой, соглашаясь с нею.

— И как это получается, государство дает деньги, расходуется, а они, как паразиты, ни с чем не считаются! — горячо воскликнул Никандр.

— А вот это сегодня и разъясним на собрании, — сказал Кузьма. — Значит, решено?

Субботкин вскочил на ноги и, улыбаясь, посмотрел на реку. Уж больно задорно смеялась Груня.

— Следующий вопрос, — сердито взглянув на него, продолжал Кузьма. — Я хочу поговорить насчет водоотводных канав. Слабо у нас это дело идет. По-моему, на эту работу надо поставить еще человек шесть. Из вашей бригады, Мария Поликарповна, я забираю пятерых.

Мария удивленно взглянула.

— У меня же завтра подкормка.

— Сейчас важнее канавы, — оказал Кузьма.

Начался спор. Никогда еще он не говорил с нею так резко и сухо, как теперь. Ей стало неприятно. «Неужто из-за личных отношений Кузьма ставит под удар опытный участок?»

— Напрасно вы настаиваете, — сказала она и с укором покачала головой.

— Не напрасно. Вы, значит, не понимаете, как важно успеть с канавами, — сказал Кузьма. Потом метнул сердитый взгляд на Субботкина. — Николай, в чем дело?

— Я с вами согласен, — торопливо нахмурил брови Субботкин, прислушиваясь к Груниному голосу.

— Ох, стоишь ты мне здоровья! Хоть бы свадьбу, что ли, играли скорей. Так вот, я прикидывал: нужно выбросить по меньшей мере тысячу кубометров земли. Где ж тут пятерым справиться, к тому же, если один из них все время по любимой страдает, — он кивнул головой на Николая. И вдруг покраснел, как будто выдал этими словами самого себя. Кузьма отвернулся, чтобы скрыть смущение, и стал глядеть на поля, словно что-то его там заинтересовало.

На полях было пусто. Только на огуречном участке важно, как приемщики, ходили грачи. На буграх придорожных канав ярко зеленела трава, местами ослепительно сверкали дождевые лужи.

— Значит, решено! Пятерых я снимаю с вашей бригады, — нахмурив брови, сказал Кузьма.

Мария не ответила.

— Тогда всё! — Он закрыл заседание.

Николай Субботкин кинулся к реке. Послышался визг, хохот.

— Уходи, уходи, тебе говорят! — кричала Настя.

Никандр засмеялся и, сбросив на ходу рубаху, побежал вслед за Николаем. Остались Кузьма и Мария. Удобная минута, чтобы разойтись, была упущена. Наступило неловкое молчание. Ветер лениво донес слабый запах молочая, покачал ольховые кусты и затих, не добежав до реки.

Мария медленно, не глядя на него, поднялась с земли. А он смотрел на нее, забыв обо всем, кроме своей любви к ней, ему хотелось взять Марию за руку, заглянуть в глаза и сказать… сказать… пусть она никогда его не полюбит, пусть никогда не повторится тот счастливый час на белой дороге, когда он единственный раз поцеловал ее, пусть никогда не сбудутся его мечты, и он не увидит ее рядом с собой, — пусть! — но не надо, чтобы она была такой чужой, чтобы избегала его, смотрела в сторону… Она взглянула на него.

— Что с вами, Мария Поликарповна? — встревоженно спросил Кузьма, заметив на ее глазах слезы.

Из кустов, звонко хохоча, выбежала Груня в белом с розовыми цветами платье. За ней гнался мокрый, в рубахе навыпуск и в трусах, Николай Субботкин.

Мария, не ответив, быстро ушла.

3

С некоторых пор жизнь Павла Клинова пошла не так, как раньше. В этом был повинен Костя.

Он не ушел из дому, но отцу с матерью пригрозил: если еще хоть раз провинятся перед колхозом, — уйдет. На Павла Клинова эта угроза мало подействовала — «не посмеет такую штуку отколоть», а Марфа пожалела сына. Тот день, когда Костя пропадал в лесу, глубоко запал в сердце, и позднее, когда все выяснилось про покражу и Костя, уронив голову на стол, плакал, она решила, только ради сына, работать получше. Она стала вовремя выходить на работу, старалась не отставать от других. Когда Костя нападал на отца, Марфа, чего раньше никогда не случалось с ней, молчала, не одергивала сына. Только на своем огороде Павел работал усердно. Здесь уж он никого не обманывал и все свободное от колхозной работы время торчал на огороде.

Одна только беда — донимал Костя. Как он донимал его! Вот хоть и сегодня утром — пристал, как банный лист: иди да иди на колхозное поле. Ну, что ему сказать? Послал его к чорту, а он все равно не отстает. Пришлось, чтобы он отвязался, завалиться на постель, укрыться шубой и стонать, как больному. А он, все равно, стоит и твердит свое:

— Выгонят тебя, отец, из колхоза. Вот увидишь, выгонят.

— Не выгонят, — натягивая шубу до бороды, ответил Павел. — Я свой минимум в сто трудодней за год выработаю, — и начал громче стонать.

Наконец Костька и Марфа ушли на работу. Полежав еще немного, Павел встал, закурил и вышел из избы. Щурясь, посмотрел на солнце и направился на огород. Ему нравилось быть самому себе хозяином, нравилось, что никто его не торопит: хочет он — окучивает картофель, хочет — не окучивает. Сам по себе… Это, пожалуй, было самое дорогое для него.

Павел окинул взглядом гряды. Всюду ровно пробивались из земли темно-зеленые листья картофеля. Ничего, подходящий огород получается, только сорняки прут… И откуда они берутся, пропасти на них нет!

Павел Клинов сел на корточки и, потихоньку вытаскивая траву, двигался вдоль гряд. Было тихо. Припекало солнце. В стороне над кучей мусора жужжали мухи. Бабочка-капустница села рядом, она смежает крылья и раскрывает, словно дышит ими. А у Павла маленькая грядка капусты. Он потянулся, прихлопнул бабочку… Клинов чувствовал себя спокойно. Мысли неторопливо шли одна за другой. Он бы и в колхозе стал неплохо работать, если бы, скажем, был председателем: знай, командуй, и вся тут. Захотел — вышел в поле, захотел — сиди в правлении, а то в райцентр съезди. Так-то что не работать! А вот если каждый день с рассвета и до темна пахать или лес рубить, ну, тут разговор другой. Да к тому же, если 6 знать наверняка, сколько придется за работу. Еще неизвестно, что уродит колхозная земля. А что Костька шумит, ну, что ж? Мал еще, не понимает.

Клинов присел отдохнуть. Над головой громко закаркала ворона. Павел шугнул ее комком земли и принялся опять полоть. Вообще-то его потягивало в сон, хорошо бы растянуться на солнцепеке и лежать, да сорняки одолели огород.

Клинов перешел на другую гряду и стал еще усерднее вытаскивать сочный пырей и овсюг. Он собирал их в кучу, чтобы потом, когда придет Марфа, показать ей, сколько он наработал. Так он прошел вдоль длинной гряды и повернул обратно.

— Грызеть? — донесся до него голос Кузьмы.

Павел вскочил и тут же ухватился за спину. И откуда только взялся председатель?

— Напугал ты меня, Кузьма Иваныч, — кряхтя и морщась, вздохнул Павел и, помедлив, добавил: — Терпежу нет… на солнышко вышел…

— Зачем врешь? — коротко оборвал его Кузьма, кивнув на кучку увядшего пырея у ног Клинова.

— Так ведь что, без работы мухи сохнут… Попробовал, да сам видишь — бросил… невмоготу. К тому же и справка у меня от врача есть. Освобожденье…

— До каких пор ты будешь дурака валять, Клинов? Или табе мало было того предупрежденья? Что ж ты — хочешь, чтобы тебя из колхоза выгнали? Это недолго! На каком основании ты ушел с поля? Кто тебя отпускал? — Кузьма глядел на него сверху, не мигая.

— Так ведь больной я… И освобождение к тому же, — с потугой на улыбку ответил Клинов, начиная беспокоиться. — Ведь, если б не болезнь… — И внезапно оживился: — Вспомни, Кузьма Иваныч, как мы с тобой пахали, а? Три нормы дали, а все потому, что малость поотлегло…

— Ты мне мозги не крути, — сдерживаясь, с дрожью в голосе сказал Кузьма. — Показывай освобожденье.

Клинов начал рыться в карманах. Рылся долго, наконец, вытащил затасканную, сложенную вчетверо бумажку и протянул ее Кузьме.

— Ну и что? Что ж ты мне показываешь? Когда она тебе дана? Зимой. А сейчас?

— Так ведь я к тому, что во мне болезнь такая сидит. А могу хоть и сегодня принести справку, — неуверенно ответил Павел и вздохнул.

Кузьма медленно разорвал бумажку и тихо, почти топотом, сказал:

— Если ты не выйдешь в поле сию же минуту, поставлю вопрос об исключении тебя из колхоза. Ясно?

Он сказал это так страшно, что Павел Клинов даже попятился.

— Я спрашиваю — ясно?

— Ясно…

— Пулей!

И Павел Клинов, этот неторопливый мужик, всегда важно ходивший грудью вперед, не сказав ни слова, поспешно пошел со двора.

Кузьма еще несколько секунд стоял, тяжело дыша, потом невольно улыбнулся. Что ж, не всегда доходит до разума простое, спокойное слово, иногда приходится и прикрикнуть. Может, другой председатель давно бы расстался с Клиновым. Действительно, сколько можно возиться с человеком, если он не хочет работать? Но ведь это самое легкое — избавиться от него, а вот заставить его работать — куда труднее.

«Нет, надо непременно увеличивать минимум трудодней, которые обязан отработать каждый колхозник за год, — думал Кузьма, уходя с огорода. — Такое повышенье для хорошего работника не будет в тягость, а зато клиновы подтянутся и не будут жить за счет других. Сто трудодней — это слишком мало…»

Эта мысль настолько его взволновала, что в ту же ночь он написал в Москву большое письмо.

Чем больше Кузьма думал о Щекотове, тем больше думал о той мысли, какую высказал Емельянов: «В передовом колхозе не все передовые люди». А если такие есть, то они могут, как Щекотов, в ответственный момент подвести колхоз. Значит, надо воспитывать людей. Начав с Клинова, Кузьма решил одним ударом покончить с разговорами об Ярославской. Эти разговоры, внешне как будто приятные, на самом деле мешали в работе, особенно тогда, когда в колхозе наступали тяжелые дни. Люди, боясь трудностей, вспоминали родину, жалели, что, может, и зря покинули ее. Особенно горевала Пелагея Семеновна. Даже как-то к Кузьме приходил Поликарп Евстигнеевич и, сокрушенно вздыхая, рассказал о том, как жена тоскует по родине, и просил совета, что делать. Тогда Кузьма ничего не мог сказать. Это было в начале весеннего сева; но теперь, до прополочных работ, можно было отпустить ее дней на десять. Он не боялся, что старая Хромова, увидав родные места, затоскует о них еще больше. Нет. Как бы хорошо ни было в Ярославской, но там она будет в гостях, и, пожив немного, непременно захочется ей вернуться сюда, на Карельский перешеек, где у нее есть дом, семья, где положено немало сил на поля, которые лежали в запустенье.

4

Выйдя от Клинова, Кузьма направился на поля. Он шел легко и быстро. И такое же ощущение легкой бодрости было на душе. Он никогда и не думал, что так сложно и интересно работать председателем колхоза. Оказывается, надо быть не только хозяином, но еще и воспитателем. Он сам глубоко сознавал, как мало знает, чтобы учить людей. Но ничего, он будет учиться. Когда хорошо работаешь, тогда появляется желание работать еще лучше. Ведь как нужно уметь во всем разбираться, чтобы не смешать в людях неосознанно-плохое с сознательно-дурным. Как легко можно ошибиться, если не знаешь человека, если не веришь в него. Взять хоть и Лапушкину. Нетрудно было бы обвинить ее в воровстве, но еще легче помочь ей. И теперь Лапушкина — одна из лучших колхозниц.

От таких дум становилось радостнее, и уже твердо верилось, что встречный будет выполнен.

Он проходил мимо дома Хромовых. По привычке оглянулся и увидал на крыльце незнакомого человека. Он стоял спиной к дороге с папиросой в руке. Это, конечно, был Петр. Больше некому стоять на крыльце дома Хромовых, Да и одет незнакомец был по-домашнему: в черной сатиновой рубахе, без фуражки.

Вначале, как только приехал Петр, Кузьма нетерпеливо его ждал. Ему почему-то казалось, что Петр придет в тот же день вечером. Но он не пришел. Ждал его утром. Но он не пришел и утром. Не пришел и на другой день. Это быль несколько странно. Может быть, Мария рассказала мужу про поцелуй… И вот он не идет. Кузьма пристально осмотрел Петра и почувствовал, как глухая вражда наполняет его сердце. Но он не стал думать об этом. Приехал муж, и все, что было связано с Марией, должно резко оборваться. Надо скорее забыть: чем быстрее забудешь, тем легче станет жить. Днем было легко не думать о Марии. Днем он был занят по горло работой, а ночью, стоило ему закрыть глаза, и являлась Мария. Он отгонял ее, думал о другом. Засыпал. И тогда она приходила во сне. Тут с ней ничего нельзя было поделать. Тут он сам радовался ее приходу и, просыпаясь утром, еще сильнее чувствовал всю горечь так неудачно начавшейся любви.

Кузьма торопливо сошел с горы на мост. Полая вода спала. Река стала прозрачной. Было видно, как на желтом песчаном дне мелькали темные тени маленьких рыбок. За рекой, скрытые кустами, протяжно мычали коровы. Хорошо было стоять у деревянных перил и, как в детстве, ни о чем не думая, долго смотреть в воду. Хорошо смотреть на медленное движение воды. По ней плывут облака. Прохладный ветер приятно освежает голову, раскрытую грудь. А спину печет солнце. Давно уже так не стоял Кузьма в спокойном раздумье…

На мост, громыхая, въехала подвода. Свесив крёпкие загорелые ноги, на телеге сидела Дуняша. Лицо у нее было круглое, коричневое от загара, с белой полоской на лбу у волос, с белыми выгоревшими бровями.

— Что, Кузьма Иваныч, смотритесь, купаться захотели? — останавливая лошадь, спросила, сияя глазами, Дуняша.

Вот уж кого сейчас не хотел бы видеть Кузьма, так это ее, с ласкающим взглядом.

Он промолчал.

— Всё делами заняты, — притихнув, промолвила она, — никогда и не повеселитесь. Раньше к нам на посиделки ходили, а теперь и не зайдете…

Да, все делами занят, невесело ответил Кузьма и, помолчав, спросил: — На четвертое поле едете?

— На четвертое… — подбирая вожжи, улыбнулась Дуняша. — Подкормку кончаем.

— Поедемте вместе.

Телега, тарахтя, начала подскакивать по камням. Река стала опускаться. Выехали на бугор. Пахнуло горячим воздухом. На яровом низинном поле, выстроившись в линейку, колхозники копали водоотводную канаву. Дуняша поправила платок, облизнула пересохшие, обветренные губы. Ей тягостно было молчание. Она старалась придумать, что бы сказать.

— Почему это так получилось, Кузьма Иваныч, — волнуясь, проговорила, наконец, Дуняша, — что вот уехали Щекотовы? Что уехали — не жалко, пускай себе, от них только шум был, но как же так — бросили все — и работу и дом…

— Почему это так? — словно отвлекаясь от своих мыслей, переспросил Кузьма. — Да, видно, потому, что не все еще люди знают, где их счастье лежит. Ищут его на своем огородном клочке, а оно давно уже на колхозных полях.

— Это верно, — кивнула головой Дуняша, — для одних работа в колхозе, как самое большое в жизни, а для других — как будто они в гостях или на время зашли…

Кузьма взглянул на Дуняшу. Она сидела, низко склонив голову, разметавшиеся волосы закрывали, словно сеткой, висок и глаз. Но вот она чуть шевельнулась, и он увидал пристальный взгляд и вспомнил письмо. Он был уверен — его написала Дуняша; и чувство, похожее на жалость, овладело им, когда он представил, как, должно быть, тяжело этой простой, доброй девушке не встречать привета на свою любовь. Она, наверное, до сих пор все думает: «Догадался или не догадался Кузьма, от кого письмо?» И каждый раз при встрече, наверное, ждет ответа. Ждет, наверное, и сейчас… А письмо чистое… «Люблю вас, как в книгах про любовь пишут…» Только такую любовь, видно, она и знает… Да, в книгах все проще, а вот в жизни…

Кузьма спрыгнул с телеги. Дуняша проводила его грустным взглядом. «Нет, видно, ни к чему коса распустилась, не сбудется», — подумала она и неожиданно позвала:

— Кузьма Иваныч…

Она и сама не знала, зачем надумала его позвать, по чувствовала сердцем, что в эту минуту решается ее счастье. Видно, она его позвала очень тихо, — так тихо, что он не услышал, не обернулся.

Легко перепрыгнув канаву, он быстро пошел в сторону.

5

Только появляясь на полях, Кузьма забывал всё, что его тревожило и мучило. Здесь он себя чувствовал хорошо, здесь все было на виду — просто и ясно.

Измеряя двухметровкой сделанную работу, Кузьма остановился возле Лапушкиной.

Она работала зло, чуть присогнув правую ногу, и так часто взмахивала лопатой, что казалось, будто она выплескивает воду, а не копает землю. Между кофтой и юбкой проглядывало растянутым полумесяцем сухое загорелое тело. Завидя Кузьму, Лапушкина стала еще старательнее копать. Чем больше проходило времени, чем лучше она работала, тем стыднее ей становилось за свой поступок, тем совестнее было перед председателем.

Вот уже пять раз занимала она на прополке и рыхлении первое место, унося домой с поля красный флажок. Но вчера Марфа Клинова чуть не опередила ее. Добро бы кто из сестер Хромовых, пусть даже Дуняшка Сидорова, но чтобы Марфа… Этого никто не ожидал. Обойди весь колхоз, каждому расскажи, не поверит: «Ну да, какая Марфа работница!» А вот на тебе! Ровно кто подменил бабу. Работает так, что отдай, да и мало! Всего на полметра отстала на рыхленье. Вчера еще было хорошо. Мария назначила каждой по пять борозд. Сразу видно, кто кого обгоняет. А вот сейчас на рытье канавы попробуй узнай! Все в одну линейку выстроились, у каждой по пятьдесят метров. Только к концу дня и выяснится, кто впереди идет. А тогда уж поздно будет, тогда уж не нажмешь, не наверстаешь.

— Сколько Марфа сделала? — спросила Лапушкина.

— Перегоняет тебя, — ответил Кузьма.

— Да что она, сорвалась, что ли? Вот уж, прости меня господи, непонятная-то баба. И откуда у ней только ярость такая?.. — И Лапушкина, переложив лопату в левую руку, принялась еще быстрее выкидывать землю. Ей не хотелось уступать первенства Марфе.

Кузьма улыбнулся и, легко шагая, прошел на соседний участок к Марфе. По всему было видно, что не хотелось отставать в первенстве и Марфе Клиновой. Вначале она смотрела на соревнование, как на веселую игру. «Ровно ребятишки, на перегонки», — улыбалась она. Но вскоре у нее появилось другое: азарт. Уж коли работать, так работать. А вчерашний день даже расстроил ее. Всего-то на полметра отстала. Ну, уж теперь этого не будет. И, не оглядываясь, не думая, кто как работает, она безостановочно вонзала лопату в землю. Со стороны можно было подумать, что земля сама вылетает вверх, а Марфа только делает вид, что работает.

— На много ль Лапушкина ушла вперед? — спросила Марфа.

— Ты на полметра обогнала ее.

— Ладно! — И она еще яростнее стала выкидывать землю. Кузьма в душе порадовался, как споро идет у нее работа.

Дул легкий ветер. Он освежал разгоряченное лицо. День выдался на редкость ясный. На конце поля, на тонком шесте алел вымпел. Он развевался, словно радуясь, что вот из-за него идет такая дружная, горячая работа.

Кузьма был доволен, что соревнование прочно вошло в жизнь людей колхоза. В каждой работе светился этот замечательный огонек. Он вносил ту живость в работу, когда человек полностью раскрывает свои возможности. Тут все включено в борьбу; и самолюбие, и изобретательность, и честность, и дружба, и желание быть всегда впереди.

Всех больше волновалась Полинка. Даже Никандр так не волновался, как она. Еще бы, сколько можно терпеть, чтобы вымпел ночевал не у комсомольцев? Как день кончается, смотришь, то Лапушкина несет его домой, то Дуняша, а вчера чуть было Марфа Клинова не забрала. Вечером в избе Никандра было столько шума, что стекла дребезжали. Все злились, только один Костя радовался.

Когда Полинка узнала, что она позади всех, она даже лопату бросила от досады.

— Марфа потому обгоняет, что всю зиму на печи валялась, — крикнула она.

— Да, плохо твое дело, — сочувственно сказал Кузьма, — прямо сказать, плохо. Никак не ожидал.

— Ничего не плохо. Еще до вечера далеко…

— Да нет уж, если вначале упустила, так в конце трудно наверстывать, — подзадорил Кузьма и направился к Никандру.

— А вот и нет! — донеслось до него.

Кузьма еле сдержал смех. Уж больно занятно Полинка горячилась.

Никандр был в одних трусах, от солнца спина у него стала красной, как кирпич, правая нога была обута в стоптанный ботинок.

— Не видать нам вымпела, Кузьма Иваныч, — грустно сказал он. — Задание очень уж большое.

Кузьма улыбнулся.

— Ничего, Никандр, мне мало радости будет, если вымпел возьмешь ты или Николай. Вот если Марфа возьмет, тогда другое дело.

— Да ведь, Кузьма Иваныч, сколько дней у нас уж вымпела нет. Мне, как секретарю комсомольской организации, стыдно.

— Это другой разговор. Но почему должен ты или Николай забирать вымпел? Пусть Полинка возьмет. У нее задание такое же, как у Марфы и Лапушкиной.

Солнце хоть и стояло высоко, но чувствовалось, что полдень уже остался позади, что еще немного — и оно покатится, словно с горы, к далекому лесу. Освеженная дождем, весело зеленела принявшаяся рассада на капустном участке. Легкий ветер овевал ее, она сверкала листьями. Ближе к дороге работала Мария. В другое время Кузьма подошел бы к ней, поговорил, любуясь всходами, но теперь он только издали посмотрел на нее и, коротко вздохнув, направился к Пелагее Семеновне. Он решил отпустить ее в Ярославскую.

6

У школы толпились колхозники. Слышались шутки, смех. Никандр ревниво прислушивался к разговорам: он всегда немного волновался, вывешивая газету. Особенное оживление вызвала карикатура на Павла Клинова. Здоровенный мужик с громадными кулаками стоял посреди огорода и хитро улыбался. А внизу была подпись: «Хорошо быть больному, когда не болеешь».

— Смех смехом, бабыньки, — сказал Алексей Егоров, — а огород он все же разделал. Вот те и лентяй. Знать, ленив, да не ко всему.

— И что это наши мужики смотрят на него? — в сердцах сказала Пелагея Семеновна. — Давно бы пора гнать из колхоза. Валандаются, валандаются…

— Нет, дорогие мои, — вмешалась в разговор Лапушкина, — это вам всем легко говорить, потому что у вас семьи в целости. А каково ее разбить-то? Что ж, Павла выгонишь, а Костя за что пострадает? Деток, ох как, надо оберегать! — Она замолчала, увидя подходивших Клиновых.

Впереди шла Марфа. Она была принаряжена, чисто вымыта. Павел что-то говорил ей, но она нетерпеливо вздергивала головой, отрывисто отвечая ему. Ей было досадно: вымпел опять достался Лапушкиной. «И чего это они все веселятся?» — неприязненно подумала Марфа. Успех Лапушкиной она принимала, как личную обиду.

Павел Клинов, напустив на себя серьезность, коротко поклонился всем и пошел к стенгазете.

Как-то в одном из номеров был нарисован Иван Сидоров в пьяном виде, и Павел долго смеялся, потешаясь над рисунком. Может, что и теперь есть смешного?

Он не любил читать длинные статьи, поэтому сразу начал с правого края. «Ага, рисуночек», — улыбнулся он и тут же нахмурился. За спиной у него раздался смех. Павел побагровел. Что-что, но шуток он над собой не допустит.

Он повернулся и увидел сына. Костя стоял бледный и пристально, исподлобья смотрел на отца.

— Ха! — вздернул плечом Клинов. — Завидки берут на мой огород. — И быстро отошел к крыльцу.

— Чего там? — спросила Марфа.

— Глупости всякие. Пошли на собранье…

Марфа встревоженно посмотрела на сына. Костя отвернулся и быстро отошел в сторону.

— За такие шутки, ежели председатель узнает, — сказал Павел Клинов, — не похвалит того, который рисовал…

— А тебе, Марфа, не след разглядывать, — торопливо добавил он.

Не слушая его, Марфа подошла к стене.

Солнце село, но было еще светло, как бывает только на Карельском перешейке в июне, в полосу белых ночей. Ветер шевелил край газеты. Нарисованный мужик, хитро улыбаясь, словно ожил. Господи, сколько насмешек пришлось ей перенести за свою жизнь! Что же это, до каких это пор будут смеяться над ними люди? Разве не видят, как работает Костя, как старается она? У нее закипело в сердце. Но чтобы никто не видел, как ей нехорошо, она продолжала смотреть на газету, перебегая глазами с заметки на заметку.

«…За последний месяц, — читала она, — в числе лучших членов нашей артели…» — Сколько же еще придется терпеть, пока перестанут насмехаться над ними? Или уж так и повелось, как дадут прозвище, так и умрешь с ним? — «…появились новые люди. И прежде всего хочется назвать…» — Нетрудно высмеять-то! Ишь, веселятся…

У нее навернулись на глаза слезы. Понемногу шум и смех за спиной затихли. Люди уходили в школу. А Марфа все стояла, будучи не в силах отойти от газеты.

— Ну, чего уставилась? Стоит и стоит, ровно невидаль какую увидала, — глухо проговорил Павел, подходя к ней.

— Уйди, — тихо сказала Марфа.

— Эка дура… ну, и пускай смеются…

Марфа обернулась.

— Пускай? Нет, не пускай! — И, оттолкнув Павла, вдруг выкрикнула: — Других хвалят, другим почет, а мы, как были, так и есть, самые последние… Ох, глаза бы мои не видели тебя! Уйди! Уйди, за ради бога…

Павел не стал перечить, аккуратно оправил рубаху и нравоучительно заметил:

— А на собранье не след опаздывать.

7

— …Тут надо понять — говорил Кузьма, окидывая взглядом людей, — что Щекотов не просто уехал, повздорив со мной. Тут другое. Если вспомнить, как он выступал на собрании зимой против того, чтобы дать плуги в колхоз Помозовой, вспомнить, как он был против встречного обязательства, то станет ясно, чем дышит Щекотов…

Кузьма говорил горячо, глубоко убежденный в правоте своих слов. И даже то, что рядом сидел Емельянов, не беспокоило, не сбивало с мысли. Он сделал все, чтобы Щекотов остался, и не его вина, если тот все же уехал.

Собрание шло уже больше часа. Председательствовал Иван Сидоров. Он сидел по левую руку от Емельянова и то и дело поправлял галстук, строго поглядывая на людей. Заметив о чем-то шептавшихся Василису Петровну и свою жену, он постучал по столу увесистым ключом от электростанции.

— Гражданки Сидорова и Субботкина, уважайте докладчика! — и самодовольно улыбнулся, заметив, как они послушно уставились на него. Потом поискал взглядом, кого бы еще привлечь к порядку, но больше никого не нашел.

— …Для честного колхозника, — говорил Кузьма, — прежде всего важен колхоз, а уж потом свои личные интересы. Не могут нас сделать богатыми полгектара земли, если на колхозных полях не будет богатого урожая!

— Это правильно! — веско заявил Иван Сидоров. — Об этом не раз у нас был разговор…

— А ты не встревай! — зашикали на него из рядов.

— Тише! — стукнул ключом кузнец и поправил галстук. — Запиши мою реплику в протокол, — сказал он, наклоняясь к Насте.

— Зачем это? — скосив на него глаз, не переставая записывать, спросила она.

— Твое дело записывать, не спрашивать! Кто председатель?

— …Необходимо помнить основное — надо сделать колхоз богатым. По пятилетнему плану развития нашего хозяйства мы должны создать овцеферму на сто голов, свинарник, птицеферму. Должны развести сад в десять гектаров. Пасеку. Я уж не говорю о таких крупных делах, как скотный двор, который увеличим до пятидесяти голов рогатого скота, конюшню на двадцать лошадей. Откуда мы эти деньги возьмем, как не с колхозных полей? Если бы это беспокоило Щекотова, он бы не покинул колхоз. Отсюда ясно — он думал только о самом себе. Вот вся его и цена…

Он всмотрелся в задние ряды. Заметив, как, соглашаясь с ним, кивает головой Дуняша, как внимательно слушает Алексей Егоров, чуть повернув к нему ухо, как, светло улыбаясь, смотрит мать, и, чувствуя, что люди еще не утомились, продолжал дальше:

— В этом году мы должны создать здесь из разрозненных, вразброд поставленных домов свою социалистическую деревню. Перевезем дома, поставим их по обе стороны дороги. Против каждого дома разобьем цветник, посадим березы…

— Как в Ярославской, — донеслось из зала. Судя по голосу, это сказала Пелагея Семеновна.

Иван Сидоров нахмурился.

— Кто там нарушает?

— Да что это, прости господи, и слова нельзя сказать, — возмутилась Василиса Петровна и сложила на груди руки. — Вот уж выбрали на свою голову председателя…

Раздался смех. Иван Сидоров поднял ключ.

— Правильно, товарищи. Надо сделать такой же свою деревню, как и на родине, даже лучше, — сказал Емельянов.

— Внеси реплику, — наклонился Сидоров к Насте.

— …Посередине деревни будет изба-читальня. Во всех домах загорится электрический свет, — говорил Кузьма. — В этом году еще будем освещаться нашим движком, а потом получим ток от электростанции. К ее закладке уже приступили. Хотя электростанция предназначена для снабжения районного центра, но, я думаю, и нам уделит немного своей силы? — Он посмотрел на секретаря райкома.

— Не только вам, но и окрестным двенадцати колхозам, — сказал Емельянов.

Полинка радостно захлопала в ладоши.

Кузьма закончил, прошел к столу.

Иван Сидоров пожевал губами и строгим голосом сказал:

— Открываю пренья.

— Дозволь мне! — кладя на лавку фуражку, крикнул Поликарп Евстигнеевич и, сбиваясь с ноги, задевая в спешке за плечи сидящих в проходе, подошел к столу. — Ведь, дорогие товарищи, — взмахнув рукой, воскликнул Хромов, — ведь я такое обстоятельство предугадывал, но все ждал, чем оно может окончиться. Вот, значит, и дождался. Уехал Щекотов. А почему, а потому, что Степан Парамонович попервоначалу сам метил, не хуже Павла Клинова, в председатели колхоза. Нечего память ворошить, но однако и комсомольцы были за него. Вот какое дело. — Он перевел дух, отпил глоток воды. — Далее… Приехал Кузьма Иваныч и нарушил его планы. Так. Значит, Щекотов начинает морщиться. То ему не так, это не подходяще. Отсюда прения между ними. Значит, выходит, разные люди…

— Не поэтому разные, Поликарп Евстигнеевич, — перебил его Кузьма, начиная досадовать, что Хромов сводит политически важный вопрос на личные отношения.

— Не трогай, Кузьма Иваныч. Дозволь кончить… Значит, выходит, разные люди. Так и запомним. Это первая причина. Отсюда идет вторая. Ежели, скажем, Степану Парамонычу было бы дорого наше дело, то он начхал бы на то, что его не выбрали в председатели. Ан нет. Он повел свою кривую линию. И вот результат! — Поликарп Евстигнеевич развел руками и еще глотнул воды. — Тут Кузьма Иваныч все остатнее обстоятельно обсказал, и мне нет надобности время зря портить. Но я хотел первооснову найти. Значит, выходит, кому — колхоз дорог, кому — своя рубашка. Но опять же, рубашки разные бывают. Дале… Тут Кузьма Иваныч сказал, что вот, дескать, мы вышли в передовые, а если посмотреть, то все ли люди в нашем колхозе с передовым взглядом? Мысль важная! Это не только слово, это сама жизнь. Вот как я понимаю это дело. Отсюда к чему я веду речь?

— Обождь минутку, товарищ Хромов, — остановил его Сидоров и поднял ключ. — Я упущение произвел. Товарищи, какие предложения будут насчет регламента?

— Десять минут!

Пятнадцать!

— Трех хватит!

— Тише! Ставлю на голосование. — Иван Сидоров поправил галстук.

— Товарищи! — поднялся Кузьма. — Мне кажется, регламент устанавливать не надо. Вопрос серьезный, и обсудить его надо подробно и обстоятельно.

— Правильно, — крикнул Никандр.

— Тише! Ставлю на голосование четыре предложения. Кто за то, чтобы регламенту дать десять минут, поднимайте руки. Так, три голоса. Кто за то, чтоб пятнадцать минут? Поднимайте руки. Один голос. Кто за три минуты? Поднимайте руки. Нет голосов. Минутку, кто выдвигал такое предложенье?

— Витька Лапушкин! — донеслось из зала.

— Тише! Кто такой Витька Лапушкин? Почему он вводит в заблуждение, не являясь членом колхоза?

— Ну что за председатель! — в сердцах выкрикнула Василиса Петровна. — Дайте же говорить Поликарпу Евстигнеевичу.

— Правильно, не мешай Хромову выступать. Говори, Поликарп Евстигнеевич! — зашумели в зале.

— Ставлю четвертое предложенье на голосование, — перекрикивая всех, заявил Сидоров и ударил ключом так, что стакан подскочил на столе. — Кто за то, чтобы регламенту не было? Поднимайте руки. Так, единогласно… Продолжай, товарищ Хромов. Можешь все досконально высказывать, без регламенту.

Поликарп Евстигнеевич взял с ходу:

— А к тому, что, может, не один такой Щекотов в нашем колхозе! Все мы собрались с разных мест, друг дружку не знаем. А вот теперь и проявляется. Может, и еще есть, которые ходят в рубашке Щекотова? Так тут надо прямо сказать: если таковые имеются, то нам нужно след их знать. Они в любую минуту могут нас подвести, нанесть ущерб нашему общему делу. Я, дорогие товарищи, могу на один пример указать, на Павла Клинова. Мне даже невдомек, почему, скажем, председатель колхоза величает его по имени-отчеству, как какого-нибудь уважаемого человека? — Поликарп Евстигнеевич выставил вперед бородку.

Все засмеялись. Павел Клинов, оттопырив, нижнюю губу, побагровел, но ничего не сказал.

— Я не вижу особой разницы промеж Клиновым и Щекотовым. Почему не вижу? А потому, что ему до колхоза дело десятое. Поэтому я, дорогие товарищи, скажу такое предложенье: коли Клинов не изменит свое отношение к колхозу, — гнать его надо!

— Эва, как тебя мой огород-то донял! — крикнул Клинов.

— Не огород донял, а ты донял!

— Тише!

— Дале… Заканчиваю речь. Что хочу сказать? На весеннем севе мы показали себя, теперь надо все силы приложить, чтоб выходить высокий урожай. Как инспектор по качеству, буду наблюдать поля. Особое внимание обращаю на работу следующих лиц: Егоровой, Сидоровой жены, Василисы Петровны, и, хотя нескладно говорить про своих домашних, но также обращаю внимание на мою жену, Пелагею Семеновну. Предупреждаю: поблажек никаких не будет… Кончил я!

За окном послышался сухой шорох. Над крышей глухо прокатился гром. Хлопнула рама.

— Прошу закрыть окна! — попросил Сидоров. — Кто следующий выступать будет?

Собрание продолжалось еще долго. Павел Клинов беспокойно ерзал на месте. Он боялся, как бы и в самом деле не исключили его из колхоза. Но никто больше не вспоминал про него, и Павел успокоился. В заключение выступил Иван Сидоров.

— У меня к вам обращенье, товарищ секретарь райкома партии, товарищ Емельянов. У нас хоть избы-читальни нет, но это не причина, чтоб к нам редко наезжали докладчики. Смех сказать, за все время были двое, да и те, ровно наскипидаренные, побыли по часу и были таковы. А это, если вдуматься, тоже имеет прямое отношение к Щекотову. Прошу учесть! — и, нагнувшись к Насте, проверил, записала ли она в протокол его выступление.

— Разрешите, товарищи, несколько слов сказать мне, — выходя из-за стола, попросил Емельянов и взглянул на Кузьму. — Очень правильную мысль ты высказал, Кузьма Иваныч. Ведь на самом деле, допустим, что в районе есть ряд передовых колхозов. Но вот прошел год, и один из них оказался позади, в отстающих. В чем же дело? — Емельянов подошел вплотную к первому ряду. — Поинтересуемся, почему он до этого был передовым? После войны каждому из нас хочется поскорее наладить жизнь. И вот люди стараются, зарабатывают в год по пятьсот трудодней, и колхоз выходит в передовые…

За окном на мгновение все осветилось, и стали видны далекие белые поля, белый лес и черное небо. Емельянов переждал, пока люди успокоятся, и продолжал дальше:

— Прошел год. Люди поправили свои дела, и вот уже им кажется, что незачем так упорно работать, как до этого. И так, дескать, хватает на жизнь. И они вырабатывают на круг по четыреста трудодней. Это не плохо, но по способностям людей этого мало. И колхоз начинает отставать. Ни для кого не секрет, товарищи, что такой колхоз нам не нужен, он похож на вашего Клинова!

Раздался хохот. Все повернули головы назад, отыскивая глазами Павла Клинова. Он сидел в самом последнем ряду, красный, напыжившийся. Наконец все стихли, только слышался еще тонкий смех Поликарпа Евстигнеевича.

— Но этого с колхозом не случится, если все будут работать в полную силу, короче говоря, если каждый глубоко поймет государственное значение своего труда. И правильно, когда говорили здесь, что в передовом колхозе все работники должны быть передовыми по своим идейным взглядам.

8

Все собрание Марфа Клинова просидела в углу, словно ушибленная. И как только Иван Сидоров объявил, что собрание кончено, сразу же ушла домой. Немного позднее пришел Павел. Стряхивая с шапки воду, глухо пробубнил что-то насчет Хромова и покосился на жену.

— Видала, прыщ какой! На что зарится… — И, не дождавшись ответа, недовольным тоном сказал: — Поужинать бы надо…

Марфа молча налила ему миску щей, поставила тарелку с хлебом, вытерла ложку и отошла к печке.

— А ты чего ж? — расставляя на столе локти, спросил Павел. — Чего насупилась-то?

— Не хочу…

— Не хо-чу… — передразнил он Марфу. — Подожди осени. Огород свое покажет.

В избу вошел Костя. Снял намокший пиджак и как-то особенно задорно спросил Марфу:

— Читала?

— Читала, — вздохнув, ответила мать.

— Здорово он расписал!

Павел Клинов поднял от тарелки голову.

— Ты, Константин, не зловредничай. Еще не знамо можно аль нет смеяться надо мной.

— А я про тебя и не говорю, — поворачиваясь к отцу, отрывисто сказал Костя. — Хватит того, что люди весь вечер над тобою смеялись. — И, повернувшись к матери, снова спросил: — Чего ж такая нерадостная?

Марфа непонимающе уставилась на сына:

— Ты про что говоришь-то?

— Про заметку. Ты что, не читала, что ли? На третьей колонке?

Марфа медленно повела головой.

— Ну вот, а еще стояла у газеты. Прочитай, хорошо Кузьма Иваныч пишет.

— Да про кого?

— Про тебя!

Гроза прошла. Слышно было, как по жёлобу беззлобно, иссякая бежит вода.

— А еще стояла, смотрела, — как бы обижаясь, говорил Костя. — Не будь этой заметки, так хоть беги без оглядки от стыда. Правильно сказал Хромов: дождешься, что выгонят тебя из колхоза.

— Но-но!.. Я тебе выгоню, дурней себя ищешь? — Павел бросил ложку и, грузно шагая, прошел в горницу.

Марфа немного подождала и потом тихо поманила к себе сына.

— Что он пишет-то? — шопотом спросила она.

— Хвалит.

Но ей было мало этого. Она хотела знать все подробно.

— Ну, пишет, что ты пахала хорошо, потом на прополке…

— И все?

— Да нет, там много.

— Ну так расскажи.

— Да я так-то не запомнил. А ты прочитай завтра…

Лежа в постели, Марфа долго не могла уснуть. В голову лезли разные мысли. Сначала она думала о заметке, испытывая радостно-тревожное чувство. Интересно, что же такое там пишут? А она стояла и не заметила. Все смотрела на рисунок. Стыд-то какой! Стоят люди и смеются. И ведь ни одного-то дня не было, чтобы народ похвалил Павла. А удобренья? Господи, сколько стыда натерпелись! Как Хромов-то кричал, чтоб выгнать мужа из колхоза. Вот хоть и сегодня. Стыд-то какой! Ни над кем не смеялись, только над Павлом. Значит, не зря смеются… Нет, видно, плохая на него надежа. И впервые ей показался Павел не таким уж хитрым и умным, а скорее несчастливым и неустроенным в жизни.

Все реже ударяли капли в стекло. В избе стало светлее, и видно было, как в синеющем воздухе качается перед окном тоненькая сосенка.

«Да что это я раздумалась-то? — спохватилась Марфа. — Скоро уж и вставать надо. Интересно, что там в газете написано? Завтра почитаю». Но только она так подумала, как ей нестерпимо захотелось прочесть сейчас же. Она прислушалась к сонному дыханию мужа, торопливо оделась, зажгла фонарь и, накинув на голову платок, вышла.

Дождь перестал, и только ветер, еще не успокоившись, метался по улице. От фонаря падал на мокрую землю, раскачиваясь, белый свет, вырывая из тьмы лоснящийся камень, черные лужи, белую сырую траву.

Марфа шла торопливо, ей не хотелось, чтобы ее кто-нибудь увидел. Мимо дома Лапушкиной она пробежала чуть ли не бегом. Еще подумает, бог весть что…

Газета висела под навесом, похожая на окно. Верхний угол газеты сорвало ветром. Марфа достала из кофты иголку и бережно прикрепила отвисший угол к стене.

— На третьей колонке, — прошептала она и отсчитала три столбика справа.

Неяркий качающийся свет упал на белый лист, исписанный бледными фиолетовыми чернилами.

«…при однопроцентной концентрации в 1 л. воды растворяют 10 г. солей, а в 1 ведре (10 л.) — 100 г.»

«Нет, это не то, — подумала Марфа и перебежала взглядом на соседнюю, третью слева, колонку. И сразу же натолкнулась на знакомые, слышанные где-то раньше слова: «За последний месяц в числе лучших членов нашей артели… Марфа Савельевна Клинова… достойна только похвал…» — «О господи!» — прошептала Марфа и еще ближе придвинулась к газете. Строчки прыгали перед ее глазами. Она хотела было сдержать себя, читать медленнее, но не могла, как не может совладать с собой изголодавшийся человек, получив кусок хлеба. «На тяжелой работе — пахоте — Марфа Савельевна показала подлинно стахановские образцы… выполняя по две нормы… Но особенно себя проявила Марфа Савельевна… качество ее работы признано участковым агрономом отличным. Марфа Савельевна Клинова в передовой шеренге наших лучших людей». И всюду Марфа Савельевна, и всюду по имени-отчеству! «…Надеемся, что Марфа Савельевна и впредь будет служить примером всем колхозникам нашей артели. Председатель колхоза К. И. Петров».

— О господи, — прошептала опять Марфа, опуская на землю фонарь. Было слышно, как совсем редко падали с крыши капли. Сухо шелестел ветер.

Прикрыв ладонью глаза, Марфа прислонила голову к газетному листу. Ее никто никогда не хвалил, никто… никогда… Слезы текли у нее по пальцам, попадали в рот. Но она не сдерживала себя, зная, что такие минуты бывают только раз в жизни.

Заалел восток, и на землю легли тонкие тени. Свет от фонаря слабел. Ночной огонек его казался случайным в наступающем утре. Марфа отняла от лица ладонь, взглянула на газету.

— Спасибо тебе, Кузьма Иваныч, — прошептала она и тихо пошла домой. Пройдя немного, она остановилась, легко вздохнула и посмотрела вокруг. Все показалось ей в этот час необычайно чистым, как будто только что рожденным: и эти поля, покрытые свежей зеленью, и река, отражающая в себе голубое небо, и сосны, устремленные ввысь…

Проходя мимо дома Лапушкиной, Марфа уверенно посмотрела в окна, и ей уже представилось, как она принесет с работы красный флажок в свой дом, и от этого маленького лоскуточка красной материи все сразу посветлеет, станет нарядней.

9

Вечером в доме Хромовых было оживленно. Пелагея Семеновна, то отирая слезы, то смеясь, готовилась к отъезду и уже в несчитанный раз пересказывала, как все получилось:

— Сначала-то он все смотрел на меня со стороны. А я рыхлю белокочанную и думаю: «Чего это он уставился, может, недоволен чем?» А потом подошел, как я кончила бороздку, и говорит: «Я, говорит, слыхал, вы скучаете, Пелагея Семеновна, по родине, так, если хотите, можете ехать». А я и слова не могу сказать от изумленья. Как-то уж так это он, ни с того, ни с сего, бухнул мне. У меня все в голове и смешалось. Молчу. А он: «Если, говорит, надумаете, так поспешайте, а не то скоро опять горячая пора настанет». Постоял он, может, хотел услышать, чего я скажу, да не дождался. Не сообразила я сразу… ушел. А немного опосля я и спохватилась. Как же это, думаю, я одна-то поеду? Да к нему. Да и давай просить его, чтоб Полинку отпустил. Настена-то со звеном занята, Грунюшка от Николая не поедет, а Полинка свободная. Прошу его. А он и говорит: «Не могу да не могу». Заплакала я и говорю: коли так, то и не поеду вовсе. Ну, отпустил он Полинку…

Решено было выйти в путь в пять часов утра, чтобы поспеть на дневной поезд. Настя суетилась у печки: пекла подорожники. Грунька, зажав меж коленей крынку, сбивала масло. Полинка, раскрасневшаяся, весело сверкая зубами, металась по избе, собирая в чемодан свои платья, белье.

— Грунюшка, милая, дай мне туфли, — кинулась она к сестре.

Каждый вечер после работы Груня выходила на свидание к Николаю Субботкину. Она являлась к нему в туфлях на высоком каблуке. Она стеснялась своей полноты, хотела быть стройной, легкой.

— Не дам!

— Ну, Грунюшка, ну, милая… — Полинка бархатными глазами посмотрела на сестру, схватила ее за руку.

— Не дам, и не приставай!

— Да зачем они? Тебя и так Николай любит… Ну, Грунюшка.

— Возьми мои, — жалея Полинку, предложила Настя.

— Куда мне их, на низком-то каблуке. Ну, Грунюшка…

— Не дам!

— Да уж дай ей. Что это на самом деле, зажадничала-то, — вмешалась Пелагея Семеновна. — Знамо дело, девчонке хочется понарядней приехать.

— Не дам!

— Ну и не надо, — неожиданно успокоилась Полинка и стала напевать «Катюшу».

Грунька подозрительно посмотрела на нее. Ей что-то не понравилось это внезапное спокойствие сестры, но виду она не показала и стала еще быстрее бить ложкой.

Вместе с Пелагеей Семеновной уходил из дому и Петр. Дважды пытался разговаривать с ним Поликарп Евстигнеевич, и оба раза Петр пренебрежительно отмахивался от него:

— Вы, тятя, в этом деле не сильно разбираетесь. А меня тянет к большим просторам. Ваш колхоз для меня, извините, ноготь, а мне надо всю руку.

Не понимал его Поликарп Евстигнеевич и от этого еще больше сердился на зятя.

Далеко синими, многоярусными всполохами играли тихие зарницы. Дождь перестал. И в редкие минуты, когда появлялась луна, видно было, как быстро бегут по черному небу лохматые низкие облака.

«И говорит-то все с какими-то заковыками, — досадуя на зятя, думал Поликарп Евстигнеевич, — «большие просторы», «извините»… Ровно чиновник какой. Раньше-то не говорил так…»

А Петр сидел напротив Марии в углу, курил папиросу и вразумляюще что-то ей втолковывал. До Поликарпа Евстигнеевича доносились его глуховатые слова: «На первое время остановлюсь у друга. А потом, как пообживусь, скоплю деньжат — приобрету комнату. Тебя к себе выпишу».

Мария слушала, не поднимая глаз, строго сжав губы. «Выпишу, — ровно газету или журнал», — горько подумала она.

— Приедешь ко мне. Жизнь повидаешь…

— Здесь она жизни не видит! — не вытерпев, крикнул Поликарп Евстигнеевич. — Прости меня, господи, и чем только набита башка у человека!

Полинка рассмеялась и юркнула в горницу. Грунька подозрительно посмотрела ей вслед.

— А вы, тятя, поосторожнее будьте в выраженьях, — сказал Петр, и рот у него стал жесткий.

— Я и то выбираю самые лучшие.

— Тятя, я не хочу в последний день ссориться с вами, но будущее покажет, и вы еще не раз согласитесь со мной.

— Я?.. — чуть не задохнувшись, крикнул Поликарп Евстигнеевич. — Соглашусь? С чем же это?

— Ай, да и полно, батька, — заахала Пелагея Семеновна. — И чего уж это, верно, в расстанный час такое затеяли…

— Подожди, мать. Я хочу выспросить, в чем это я буду соглашаться с ним? — выкрикнул тоненьким голосом Поликарп Евстигнеевич и подскочил к Петру.

— Тятя, не надо, — нахмурила брови Мария.

— А ты молчи! Нет, чтоб мужика на путь истинный направить, так сидишь, уши развесила. Мужик ослеп, вкус к нашей жизни потерял, а ты направь его, коли любишь, да если он тебя уважает…

— Пустые вещи вы говорите, тятя. — Петр холодно блеснул сощуренными от раздражения глазами. — И не желаю я больше разговаривать с вами… Иначе дело может дойти до ссоры.

— Эх, ты… — укоризненно покачал головой Поликарп Евстигнеевич. — Потерял ты свою совесть… За легкой наживой погнался!

— Тятя! — поднимаясь и багровея, вскричал Петр.

— А какой я тебе к чорту и тятя после всего этого! — крикнул ему в глаза Хромов и быстро отошел от зятя.

— И не стыдно тебе, батька, — осуждающе протянула Пелагея Семеновна. — Сколько лет не видались, пожили с неделю, и на тебе…

— Замолчи, не понимаешь ты ничего, — сердито оборвал ее Поликарп Евстигнеевич. — Если б понимала, так не рвалась бы в свою Ярославскую…

— Ну уж вот и не дело ты говоришь. Чем же тебе Ярославская помешала-то? — с укором сказала Пелагея Семеновна и добавила: — Не угодишь на тебя.

— И не угодишь, коли так будете жить! Что на собранье говорено было? Вперед идти, а ты назад тянешь! — Но, заметив, как погас радостный огонек в глазах жены, примиряюще сказал: — Да я не осуждаю тебя. Съезди… Не о тебе речь…

— Нервный вы, папаша, стали, — насмешливо произнес Петр и, не дожидаясь ответа, взглянул на ходики: — Однако пора спать. Уже второй час, — и прошел, чуть сутулясь, в свою комнату.

Пелагея Семеновна повздыхала и тоже отправилась на покой.

— Мамынька, — приподняла голову от подушки Полянка, когда Пелагея Семеновна легла с ней рядом. — А туфли-то, мамынька, я взяла…

— Заругается, поди, Грунюшка-то…

— И пускай, не больно-то страшно. А что я поеду в своих? Стыдно…

— Ну и ладно. Она хоть и посердится, да простит… Спи…

А через час, когда уже на столе лежал желтый комок сливочного масла, Груня тихо подошла к Полинкиному чемодану и вынула из него свои туфли на высоких каблуках.

10

Пелагея Семеновна сошла со ступенек вагона, посмотрела на березовый лес, вплотную подходивший к железнодорожному полотну, на маленький домик, в который вошел начальник разъезда с флажками за голенищем сапога, на траву, зеленую, густую, на желтенькие цветочки куриной слепоты и заплакала.

А Полинка вертелась, как вьюн. Ей показалось, что лес стал реже, что домик начальника разъезда стал меньше, что цветов мало.

Поезд давно ушел, а Пелагея Семеновна все еще осматривалась. И на что бы она ни поглядела, всё вызывало воспоминания. Вот по той просеке она часто ходила за земляникой на вырубки. За ней гуськом тянулись дочки. Однажды Настя натерла ногу, и ее пришлось нести на руках. Ей тогда было десять годков… А в километре от станции полотно пересекает проселочная дорога. Она ведет в родную деревню. Оттуда ее увез Поликарп Евстигнеевич. Господи, как это было давно! А вот на этой скамейке сидели в день отъезда на Карельский перешеек. Ждали вагонов. Их подали ночью. И только успели все разместиться, как пошел дождь.

Пелагея Семеновна вздохнула, утерла ладонью слезы и кротко сказала Полинке:

— Пойдем, доченька…

Полинка вскинула на спину рюкзак, прихватила с земля чемодан и, неведомо чему улыбаясь, пошла за матерью.

Широкая тропа вывела их на поля. Озимые были высокие, почти до колена. Кое-где зеленели, как плющ, яровые. Потом начались кустарники. Звеня, свистя, перекликались в них пичуги. А над ними кружил коршун. Полинка весело поглядывала по сторонам, узнавала родные места. Тропа привела их к дороге. У края дороги стоял высокий шест с фанерным щитком наверху.

На щитке было написано: «Граница участка комсомольско-молодежного звена Анны Пахомовой, обязавшегося собрать с каждого гектара по 350 центнеров картофеля».

«Смотри, какая прыткая, — подумала Полинка, вспоминая тоненькую, с жиденькими косицами Нюрку Пахомову. — Что ж, значит, она в комсомол вступила, что ли? — Полинка ревниво окинула взглядом поле, отмеченное шестами. Вдоль ровных борозд зеленели всходы картофеля. — Такие шесты надо будет и нам поставить», — решила она, и вдруг ей нестерпимо захотелось домой.

— Мамынька, мы дня два, больше не будем жить здесь?

— Что за два дня увидишь? Поживем с недельку, подышим родным воздухом… Господи, вот-то ахнут, как увидят нас. И не ждут…

До деревни было километра три. В другое время Пелагея Семеновна прошла бы их незаметно, но теперь они тянулись бесконечно, так не терпелось ей поскорее увидать своих земляков.

— Мам, смотри, кто это пасет-то? — показала Полинка на стадо. — Никак, Малина-ягода? — И закричала, сложив руки лодочкой у рта: — Дедушко!

С земли поднялся высокий старик, козырьком приложил к глазам ладонь, долго всматривался и, всплеснув руками, чуть не падая, заспешил на дорогу. Еще издали он заулыбался большим мягким ртом и заговорил на ходу:

— А я думаю, кто это, малина-ягода? Не иначе, думаю, с города идут. А это вон кто, смотрю! — Он еще улыбался, но вот на его лице мелькнуло что-то встревожившее его, а когда он увидал, как Пелагея Семеновна всплакнула, тихо спросил: — Ай, что случилось? Где ж остальные? — И загорячился. — Говорил, малина-ягода, не ездите. Не слухали. Что будем делать теперь?

Полинка засмеялась.

— Да нет же, дедушко, мы просто проведать приехали. Мамынька соскучилась немного, вот и приехали.

— Вона что… это вроде как на побывку, — успокаиваясь, промолвил старик. — А я уж подумал, чего не случилось ли. Ну, коли так, давайте здороваться…

Они перецеловались, хотя пастух не приходился им никакой родней и вообще они никогда не целовались с ним, но здесь трижды приложились друг к другу, взволнованные встречей.

— Ну, хвастайте, как живете, чего поделываете? Как Евстигнеич? По письмам-то, вроде рыбалит?

— Неплохо живем, — степенно ответила Пелагея Семеновна, — колхоз дружный у нас, председатель хороший.

— Клиновы как?

— Павел по-прежнему лентяйничает, а Марфу не узнать, такая стала работящая. Ну и Костя хороший парень, ничего не скажешь… А вы как здесь?

— А мы что, мы ничего, малина-ягода. Все по-старому. В нонешнем году Василий Панкратьев помер, помнишь, поди?

— Ах, ты, батюшки! Чего ж с ним?

— Да ведь не молоденький, на восьмой десяток перевалило. Чах, чах и присох… Ну, Феклуша Кондратьева родила девчоночку, помнишь, поди, Феклушу-то? — Ему почему-то казалось, что прошло так много времени с того дня, как уехали Хромовы, что Пелагея Семеновна должна была всех перезабыть.

— Ну, как же не помнить-то…

— Ну вот, значит, родила. Ничего себе, такая славненькая девчоночка. Ну, чего ж такого еще тебе сообщить? Про себя ничего не могу. Без измененьев жизнь идет. — Он поглядел на стадо. — Пасти, конечно, стало трудней…

— Чего ж так, устаешь?

— Ну, чего мне уставать. Я другого молодца перегоню. Доярки проходу не дают, малина-ягода. Все одна перед другой состязаются и требуют, значит, чтоб хорошо нагуливались коровы.

— Дедушко, а что, Нюрка Пахомова, верно, комсомолка?

— А кто ж ее знает, может, и комсомолка. Чего-то все на собраньях зачастила ругаться. Раньше не слышно было, а теперь в каждое дело встревает… — И неожиданно захохотал: — Фу ты, малина-ягода, а я думаю, кто это кричит? — он откашлялся и, погладив бороду, сказал. — Ты, Семеновна, вечерком-то приходи ко мне, почаевничаем, вспомним всякое. А если хошь, так и вообще останавливайся у меня…

— Ну, чего уж я буду вас стеснять, у нас и родные есть. К Александру пойду.

Пелагея Семеновна зашагала дальше. Полинка за ней.

— Эй, Семеновна! — закричал пастух. — Слышь-ко, совсем забыл тебе сказать. Потапа-то Новикова помнишь, поди? Такой еще, с лысиной, — и старик повертел над голевой рукою. — Так, ежели помнишь, то он новый дом себе отстроил. Ничего себе дом, подходящий… — И побежал к стаду, грозя батогом пестрой корове, нацелившейся на картофельное поле.

У самой деревни, на выгоне, Пелагея Семеновна повстречала свою соседку. Опять начались расспросы. Подошли еще колхозницы. Теперь уже Пелагея Семеновна еле успевала отвечать. Полинку окружили девчата. Все нашли, что Полинка изменилась, похорошела и располнела, стала похожа на Груню. Полинка тоже еде успевала отвечать. Она видела — все на нее смотрят, все слушают. Глаза у нее блестели от удовольствия. К ней подошел высокий юноша в косоворотке с большими серыми глазами. Он долго жал ей руку и все удивлялся, какая она стала взрослая. Полинка тоже дивилась, глядя на Николая, — таким он стал красивым парнем.

— Приходи к нам на собранье, — сказал он.

— Ладно. А чего у вас за собранье?

— Об идеологической работе, — старательно выговорил Николай, — интересно.

— Приду.

Николай Евстигнеев улыбнулся и пошел. Он по-прежнему был секретарем комсомольской организации колхоза.

Добрый час простояли на улице Пелагея Семеновна и Полинка. Одни уходили, другие подходили, расспросам не было конца-края. И только когда выползла бабка Наталья Матушкина, девяностолетняя старуха, и, не узнав ни Пелагею Семеновну, ни Полинку, стала выспрашивать, не война ли опять, Хромовы пошли к родным.

Вечером в избе Александра было тесно. Всем хотелось послушать, как живут земляки на новой земле. Мужчины слушали, ничему не удивляясь. И не то повидали в войну. Но женщины ахали, качали головой, прижимали к груди руки. Пелагея Семеновна рассказывала подробно и обстоятельно. Вообще-то она мечтала не о такой встрече. Ей хотелось припасть к плечу старой подружки и, плача, жаловаться на то, как она порой скучает без Ярославской, как иногда раскаивается, что уехала, потому что лучше бы жить там, где родилась и выросла, а подружка утешала бы ее. Но ничего такого не произошло. Даже никто не спросил, грустит ли она по родине. Спрашивали о другом: какая земля, какие виды на урожай, сколько голов скота?

Когда узнали, что у них всего три лошади, что пахали на коровах, то посочувствовали, а когда Пелагея Семеновна сообщила, что сев закончен в срок и колхоз вышел на второе место по району, порадовались.

— Знай наших! — захохотал Малина-ягода. — Наши нигде не подкачают.

Пелагея Семеновна почувствовала гордость от этих слов и, вспомнив, как действительно было тяжело на севе, добавила:

— Мало ли было трудностей. Но, в час добрый сказать, все налаживается.

Чём больше Пелагея Семеновна рассказывала, тем становилась словоохотливее. Ей уже не хотелось, чтобы ее жалели, и она стала расписывать красоты Карельского перешейка и впервые от души улыбнулась, услыхав не то восхищенный, не то завистливый голос серьезной, молчаливой Евдокии Анурьевой: «Вот счастливые-то, хоть повидали белый свет. А тут живешь-живешь, и все дальше околицы мир не видишь».

А в это время Полинка рассказывала на комсомольском собрании о том, как работают у них комсомольцы, о Настином звене, о Никандре.

— Я вот посмотрела на участок Анны Пахомовой и подумала: а что, если нам соревноваться друг с другом? Это ничего, что далеко. Будем честно писать в письмах, как работаем, сколько вырастили. Врать не будем. А то и так можно, приехать для проверки. За неделю туда и обратно легко обернуться.

— Я от лица комсомольцев принимаю вызов, — сказал Николай. — Но только, чтоб писать аккуратно. А то как уехали, ровно в воду канули… И в гости друг к другу можно, конечно, приехать. Это тоже неплохо… А сейчас считаю собрание закрытым и приглашаю всех на танцовальную площадку.

И через минуту гармонист, вскинув голову, заиграл. Николай Евстигнеев, лихо отбивая подметками ярославскую дробь, подошел гоголем к Полинке, притопнул, с размаху взял ее одной рукой за талию, другую руку положил ей на плечо и начал кружить.

«А хорошо бы, если б Николай поехал на Карельский», — подумала Полинка и неожиданно сказала:

— Поедем с нами. «А жить бы стал в доме Щекотовых», — подумала она.

— Ну, какой я ездок, — ответил Николай, — мне сейчас с места не стронуться.

— А что так?

— Сына жду. Катя последние месяцы ходит.

От удивления Полинка даже присела. Вот это здорово! Когда ж это он успел жениться?

— А чего ж танцуешь со мной?

— А как же, гостья…

На площадку прибежала куцая тощая собака. Она села рядом с гармонистом и, уставив острую, как клин, морду в бледное ночное небо, завыла. Ее стали гнать, бросать комками земли. Полинка вспомнила, что эта собака и раньше прибегала на танцы и всегда выла. Ей стало почему-то жаль собаку. Она поманила ее к себе и стала ласкать. А потом снова кружилась с Николаем Евстигнеевым и думала: «Хорошо, что Груня отобрала туфли, а не то полетели бы каблуки».

Только на заре разошлись по домам. Пелагея Семеновна давно уже спала. Полинка тихо разделась и осторожно, чтобы не разбудить, легла рядом.

Проснулась Полинка поздно. Мать сидела за столом, пила чай. В избе было тихо. На самоваре сверкало длинное солнце.

— Мамынька, а я думаю так, что нам и недели будет мало, — потягиваясь, сказала Полинка, вспоминая про вчерашние танцы.

— Да уж ладно, наглядимся вдосталь, тогда и поедем. Убирайся-ко поскорее, пойдем на речку сходим, давно уж я там не была…

Они вышли на улицу. Посредине деревни, как большое зеркало, лежала голубая лужа. Она появлялась всегда после дождя. Полинка вспомнила, как она любила бегать по ней босиком, чтобы во все стороны летели брызги, и, не утерпев, прошла и теперь краем лужи, шлепая босыми ногами по воде.

За околицей потянулись зеленые огороды. Их сменил перелесок. И вот блеснула Уча. Господи, как она пересохла, какая стала маленькая! От нее пахло сырым погребом. Зацветшая вода медленно сочилась, огибая черные коряги. Пелагея Семеновна уныло покачала головой. Она и сама не знала, почему ей стало грустно. Наверно, лет пятнадцать не ходила она на эту речушку, хоть и жила рядом, так чего же теперь жалеть о ней? Да она не о речушке жалела. Вспомнила себя молодую, как бегала сюда еще в первые дни замужества купаться. Тут где-то неподалеку была их полоска. И вот однажды в жаркий покосный день побежала она искупаться. И вдруг из-за кустов подплыл к ней парень. Как она испугалась! И, не решаясь кричать, чтобы не приманить Поликарпа, села по шею в воду и, прикрывая руками грудь, просила шопотом: «Ой, уйди… ой, уйди…» А парень скалил зубы и не уходил. Господи, как это давно было, словно и не было…

На обратном пути Пелагея Семеновна завернула на кладбище. Постояла у могилы свекра и свекровки и вдруг почувствовала скуку.

«Дома, верно, ждут не дождутся, когда вернемся, — подумала она. — Поди-ка, Поликарп все глаза проглядел». И ей показалось, что она уехала давным-давно…

День тянулся бесконечно… Все работали в поле. Полинка куда-то убежала, и от скуки Пелагея Семеновна пошла на огороды, помогла колхозницам прополоть огурцы. Весь день она ходила какая-то неприкаянная и вдруг поняла — да ведь ей же тут нечего делать.

В этот же вечер, не слушая никаких уговоров, она собралась домой.

— И что это, мамынька, не успели оглядеться… — обиженно протянула Полинка.

— Пора, пора, доченька. И то уж загостились.

Жена Александра Хромова, Екатерина, укоризненно говорила, провожая их к ночному поезду:

— Люди-то что скажут? Подумают, приняла плохо…

— И-и, брось-ко об этом думать, — торопливо шагая, словно боясь опоздать на поезд, говорила Пелагея Семеновна, — соскучилась я по дому. Вот и все.

— Да уж больно рано соскучилась-то!

— А про это, мать моя, только одно сердце знает. У меня душа покоя не находит…

Полинка шла молча. Она была недовольна, что так быстро мать надумала уехать, но, подходя к станции, повеселела, представив, как она неожиданно явится домой, как начнет рассказывать и как все будут ее слушать.

11

С утра погода хмурилась, а к полудню пошел дождь. Вначале ему обрадовались. Жаждали воды яровые, томились картофельные поля, никла рассада белокочанной, и, чтобы она хорошо пошла в рост, надо было напоить землю.

И вот черные тучи обложили все небо. Ждали грозу. Но первые тяжелые капли упали без грома. Они подпрыгивали, ударяясь о землю. Листва на деревьях, травы доверчиво раскрылись, потянулись вверх. А дождь все усиливался и, словно обозлясь, стал хлестать, взбивая на дороге пыль. Звонко смеясь и радуясь дождю, все убежали с поля, спрятались под широкие лапы елей, в шалаши. Но прошел час, а дождь все шел.

— Надолго, видно, зарядил, — глядя, как по лужам прыгают пузыри, сказал Никандр. Он сидел в шалаше из сосновых веток рядом с Настей. «Что же теперь делать, — думал он, — пережидать ли дождь, или, надев стеганый солдатский ватник и зимнюю шапку, пойти продолжать работу?» Но не успел он решить это, как над головой грохнул гром. Настя придвинулась к Никандру:

— Ой, батюшки!

— Здорово хватило, — спокойно заметил Никандр. — Небесная «катюша» начинает действовать. — А сам подумал: «Всерьез, что ли, она испугалась или только предлог нашла, чтобы ухватиться за руку?»

К любви Никандр относился серьезно. На войну он ушел семнадцати лет. Там некогда было заниматься любовью, а когда вернулся с фронта, на первое время заказал себе не заглядываться на девчат: знал, что если уж полюбит, так женится. А чтобы жениться, надо сначала наладить жизнь, стать крепко на ноги.

Настя, не выпуская руки Никандра, навалилась грудью на его плечо и выглянула из шалаша.

— Затяжной, — протянула она.

Никандр вздохнул: «Отстраниться или нет?» — и решил отстраниться. «Надо будет в райкоме попросить лектора, чтоб прочитал о любви и дружбе», — подумал он.

Сквозь неплотную крышу шалаша стал пробиваться дождь. Опять прокатился гром, и дождь припустил сильнее.

— Не люблю грозу, — прошептала Настя. На спину ей посыпались с ветки капли, она пододвинулась и прижалась к Никандру. — Так всю и передернет, и по руке мурашки. Посмотри… — Она протянула загорелую ровную руку. Верно, на коже у нее появились, словно от холода, гусиные пупырышки.

Никандр посмотрел и отвернулся. «Подожду еще полчаса, если не прояснит — пойду на канавы», — подумал он и полез в карман за кисетом. Настя его не интересовала. Во-первых, она была старше его на два года, а во-вторых, он мечтал встретить девушку с черными косами, с розово-смуглым лицом, с большими черными глазами и ярко-пунцовыми губами. Такую он однажды встретил. Это было в госпитале. Раз в палату пришла сестра и сказала, что у них в женском отделении появилась красавица, которая хочет познакомиться со всеми больными, так вот, согласны ли больные пригласить девушку? «Конечно, согласны!» — закричали в один голос двенадцать человек.

И вот она приехала на коляске в палату.

Верно, это была настоящая красавица. Никандр видал таких только на картинках. Вокруг головы у нее лежали черные косы. Брови — тонкие, черные — стояли полукружьем над большими глазами, словно она удивлялась чему-то. У нее были сверкающие белые зубы, и от них, когда она говорила или смеялась, лицо казалось еще смуглее. Девушка остановила свое кресло у кровати Никандра. У нее, наверно, были ранены ноги. Она прикрывала их до полу одеялом.

Никандр, как увидел ее, так и замер от восхищения. Она улыбнулась ему. Но поговорить не удалось. Ее окликнул пожилой азербайджанец-солдат. Она обрадовалась, что повстречала земляка, и проехала к нему. Ночью Никандр долго не мог уснуть. Ему виделся свой колхоз, и он, Никандр, ходит в яблоневом саду с этой девушкой. Ее звали Сурья.

А на другой день он узнал, что девушка без ног.

И когда она опять приехала к ним в палату, он чуть не заплакал от жалости к ней. Уж очень она была красивая…

Конечно, Настя с ее соломенными волосами и светлыми бровями никак не походила на Сурью.

Он равнодушно посмотрел на Настю и подумал: «Плохо, что у нас мало парней. Девчатам скучно. Хоть бы Кузьма Иваныч женился, что ли… И верно, чего ему не жениться? Настя девушка хорошая, серьезная, работу любит… И если посмотреть объективно — красивая… нос, там, губы и прочее…»

А Настя, тоже подумав о чем-то своем, мечтательно сказала:

— Скажи, Никандр, как ты смотришь на любовь? — и полузакрыла глаза.

— Чего? — насторожился Никандр.

— На любовь как ты смотришь?

— Пока никак, — и опять полез в карман за кисетом, но, вспомнив, что у него в руке цыгарка, раздраженно выкрикнул. — Да что это за дьявольщина, нигде не проясняет! Еще жду десять минут, и чорт с ним, с дождем, надо канаву копать. Приедет Кузьма Иваныч, он задаст нам чёсу.

— А я часто думаю о любви, — сказала Настя и провела пальцем по земле. — Ты когда-нибудь любил?

Никандр вздохнул и чуть отстранился. Уж больно близко она сидела. Но с ветки закапало сильнее, и Настя придвинулась к Никандру так близко, что он почувствовал ее дыхание у себя на виске.

— А чего тебе до моей любви? — сердито спросил Никандр.

Над головой опять загрохотало, словно по небу проехала телега с пустыми железными бочками.

— Ну, как чего… надо. Разве нельзя спросить?

— Нельзя, — сказал Никандр, хотя ему льстило, что он нравится девушке.

— Странно. Кого же мне и спрашивать, как не секретаря комсомольской организации? — И, сжав Никандру руку, она засмеялась. — Ох, влюбилась я, Никандр, ужас!

«Надо уходить, — склеивая папироску губами, торопливо подумал Никандр. — И чорт меня угораздил сесть с ней в один шалаш!»

— Это меня не интересует, — сухо ответил он и отвернулся.

— Почему не интересует, что ты, каменный? Вот я хочу тебя спросить…

— Нет, видно, не переждать. Пошли на работу! — Он хотел было вскочить, но Настя придержала его.

— Подожди, я всерьез хочу с тобой поговорить… — Он видел, что она волновалась.

— Ну? — Никандр посмотрел на нее. Нет, конечно, он не мог ее полюбить.

— Скажи, если я уйду из колхоза, как это будет?

— Куда уйдешь? — стремительно спросил Никандр и удивился, до чего же хитры бывают девчата.

— Ну, уйду… Вот, если я полюбила человека и он полюбил меня, могу я к нему уйти?

«Ох, и хитры же!»

— А кого же ты полюбила?

Настя застенчиво поглядела на Никандра и еще быстрее стала водить пальцем по земле. И вдруг Никандру показалось, что все это Настя говорит нарочно, чтоб проверить его — любит он ее или не любит.

— Кого же ты полюбила? — снова спросил он и приготовился, в случае чего, защищаться. Он не позволит себе навязывать любовь, на этот счет у него свои соображения.

— Николая Астахова, — чуть слышно произнесла Настя и зарделась.

— Кого? — Никандр ушам своим не верил. Что это такое? Астахов! Почему Астахов? И ему стало досадно: как это она могла влюбиться в Астахова, если тут, рядом, есть он, Никандр? Что он, хуже Николая? Если он не влюбился в Настю, так это совсем другой разговор. У него на этот счет есть свои соображения. Он взглянул на нее пристальней и впервые заметил, что у Насти очень пухлые губы и в глазах, в голубом ободке, черненькие крапинки и на щеках ямочки… Странно, когда же они появились у нее, эти ямочки?

— Ты забыла, что ты звеньевая? — сухо спросил он.

— Нет… — теребя оборку ситцевого платья, ответила она.

— Ну, тогда о чем говорить. Вопрос ясен. Если хочет, пускай приходит в наш колхоз, а не хочет, давай ему отбой.

— Я так не могу, — тихо ответила Настя, — я его люблю…

Никандр почесал затылок.

— И как это тебя угораздило влюбиться в парня из другого колхоза, — осуждающе вздохнул Никандр. — Как будто… — Он замолчал и насупился. — Я тебе сейчас ничего не могу присоветовать, я должен подумать, — и, совсем расстроившись, выглянул из шалаша.

Дождь лил. У шалаша образовалась большая лужа, по краям ее желтела грязная пена. За лужей лежали унылые поля, а над ними нависло суровое низкое небо. Лес потемнел. Отяжелевший от воды вымпел повис на высоком шесте.

— Долго будем пережидать? — вдруг напустился Никандр на Настю. — Или ты хочешь, чтобы мы потом по шею в воде работали? Пошли!

Он вобрал голову в плечи и выскочил под дождь. Он бежал и думал о Насте, и было у него такое чувство, как будто он навсегда потерял кого-то очень дорогого. Да так оно и было. Он и не заметил, как Настя стала ему близка за эти месяцы, прожитые на новом месте.

Когда он прибежал на капустное поле, там уже во всю шла работа. В самой низинной части набралось столько воды, что не видно было ни борозд, ни рассады.

12

Кузьма беспокойно смотрел на окна. Дождь лил, не переставая, вот уже пятый час. И Кузьма видел, как он заливает поля, как погружается в воду опытный участок, как тонут яровые на сидоровском клину. А люди, наверное, спят… Утром проснутся, и на вот тебе — море! Кузьма нагнулся к сидевшему с ним рядом председателю соседнего колхоза Чистякову, Герою Советского Союза.

— У вас как насчет водоотводных канав?

Но Чистяков не ответил. Он слушал доклад Емельянова. Да, секретарь райкома прав. Если не будет борьбы за передового человека, значит, не будет борьбы за передовой колхоз. Все это очень просто и понятно. И странно, как это раньше ему, Чистякову, не пришла такая мысль?

Кузьма поминутно поглядывал на часы. Если совещание протянется до девяти, то он в лучшем случае успеет домой к двенадцати. Пока соберет людей — будет час… Чорт бы побрал эти раскиданные по хуторам дома! В два только приступят к работе. Надо всех людей бросить на рытье канав. В две смены. Неужели Мария не догадается поставить народ на работу? Неужели ждет, пока кончится дождь? А дождь не перестает. Старик синоптик ясно сказал — дождь будет лить двое суток.

Кузьма посмотрел со сцены в зал. В рядах сидели с записными книжками в руках председатели колхозов и парторги. Молодые и старые, бородатые и безусые, в военных гимнастерках и в пиджаках.

— До чего же здорово! — хлопнул себя по колену Чистяков.

— … Передовым колхозом будет тот, где повседневно проводится воспитательная работа, где с каждым днем повышается культура колхозника, — говорил Емельянов.

Кузьма несколько минут внимательно слушал его. Но опять вспомнил о дожде, и на душе стало еще тревожнее. Он еле дождался перерыва и сразу же подошел к Емельянову с просьбой, чтобы тот отпустил его. Но секретарь райкома и слушать об этом не хотел.

— Ни в коем случае. Готовься к выступлению. Расскажи подробно о Щекотове, о том, как сейчас воспитываешь людей, расскажи о Марфе Клиновой. К слову сказать, Щекотов-то у Чистякова в «Красном пахаре».

Чистяков, услыхав свою фамилию, подошел к ним.

— Я его звеньевым назначил, — сказал он.

— В звеньевые-то, пожалуй, рановато, — после некоторого раздумья сказал Кузьма, нисколько не удивляясь, что Степан Парамонович не уехал на родину. — Помните, как на нашем собрании ругали его, товарищ Емельянов?

— Я это знаю, — чуть покачиваясь на носках, сказал Чистяков, — но дело в том, что он сразу заявил мне, как явился: «буду работать честно и безотказно». И верно, ничего не скажешь, работает хорошо.

— А Елизавета? — спросил Кузьма, радуясь, что у Щекотова по-настоящему налаживается жизнь.

— И про нее ничего плохого не могу сказать.

— Все же, видно, подействовал на него твой разговор, — сказал Емельянов Кузьме. — Когда я его направлял к Чистякову, он и мне сказал, что будет хорошо работать. Как ни говори, а свою вину он чувствует. Я ему показал протокол твоих комсомольцев, так он только вздыхал.

— Но почему же он все-таки уехал? — спросил Кузьма.

— Характер не позволил остаться, — ответил Емельянов.

Зал наполнялся шумом. Вожаки колхозов возвращались на места.

— Переделка характера — одна из самых труднейших задач воспитания, — продолжал секретарь райкома.

«Неужели пережидают дождь?» — в который раз подумал Кузьма.

— Товарищ Емельянов, отпустите, — перебивая на полуслове секретаря райкома, взволнованно сказал Петров.

Но тут зазвенел колокольчик, и пришлось идти к столу президиума.

Кузьма слушал выступления председателей колхозов, говорил сам, но все его мысли были там, на колхозных полях. Как только кончилось совещание, он быстро сбежал с лестницы, вывел из конюшни каурого жеребца и помчался домой под проливным дождем.

13

Вот и колхозные поля. Чуть заметно светало. Порывистый ветер с силой скашивал на сторону хлесткие струи дождя, и тогда было слышно, как дробно перебегают по каменистой дороге тяжелые капли.

— Эге-ге-ей! — закричал Кузьма, вглядываясь в предрассветный сумрак.

Только шум дождя услышал он в ответ.

— Эге-ге-ей! — еще отчаяннее крикнул он. Опять молчание. Ну, конечно, люди пережидают ливень. Кузьма решил проверить участки. Сидоровский клин находился неподалеку, между двух каменистых холмов, скудно поросших редким кустарником и мхами. В низине, похожей на блюдце, земля была плодородная, с богатым слоем чернозема. Когда-то здесь были канавы и вся излишняя вода уходила по ним в маленькое заполненное утками озеро. На от времени канавы затянуло. В дни весеннего сева их восстановить не удалось, и теперь, наверное, низинка под водой, и двенадцать гектаров земли, засеянной семенной рожью, полетят к чорту.

Кузьма въехал по наводненной, слабо наезженной дороге в лес. Дождь зашумел глуше, плотней. «Неужели не работали?» — думал Кузьма, и на сердце у него стало тяжело и неуютно.

Лес расступился. Двумя горбами обрисовались черные холмы. Конь остановился у края воды. Но это еще не был участок. Это была заболоченная низинка. Жеребец, туго задирая голову вверх, пошел по фашиннику. А вот теперь начинается сидоровский клин. Кузьма взял левее, поехал по подножию холма, всматриваясь в середину участка.

Так и есть! Участок был под водой. Слышно, как журча сюда стекают со склонов ручьи. Кузьма круто повернул жеребца, ударил его под брюхо жестким, с железной подковкой каблуком. Усталый конь обиженно рванулся и, прижав уши, как разозленная собака, полетел навстречу дождю.

Через несколько минут Кузьма стучал в окно дома Хромовых.

Тук-тук-тук-тук-тук! Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь! — задребезжали стекла.

К чорту деликатности! Ему нет никакого дела ни до себя, ни до Марии. Есть член правления колхоза, которому поручено замещать его на время отсутствия!

Почему у него должна болеть душа? Почему другие спокойны?

— Кто такой? — закричал в стекло взъерошенный Поликарп Евстигнеевич.

— Позовите Марию! — бледнея от ярости, громко сказал Кузьма.

Распахнулись рамы.

— Что вам, Кузьма Иваныч?

Отстраняя отца, в окне показалась Мария. На ее плечах стянутое концами на груди одеяло, волосы рассыпались, глаза большие, встревоженные.

— Почему не работают люди? Сидоровский клин под водой! Сейчас же вставайте, поднимайте всех своих!

— Люди только что пришли с работы, — сдержанно ответила Мария. — Проводили на участке белокочанной канаву. — И тихо, словно самой себе, с горечью оказала: — Зачем вы так кричите на меня?

14

Корреспонденту Ветлугину повезло. Он сидел в привокзальном буфете и пил чай «с парами». На столе, покрытом бумажной скатертью с фестончиками по краям, стояли два расписных чайника — большой и маленький. В маленьком заварной чай, в большом кипяток. Это и называлось чай «с парами». Ветлугин изъездил все районы Ленинградской области и только на Карельском перешейке узнал такой чай. «Ярославцы», — усмехался корреспондент, наливая сразу из обоих чайников в стакан. Но вообще-то он был в мрачном настроении. Маленькое удовольствие пережидать дождь, когда срок командировки ограничен, когда редактор ждет от него новый очерк о работе звена Анастасии Хромовой. Но еще меньше удовольствия добираться под дождем в этот далекий колхоз, тем более, если, кроме ног, ничем больше не располагаешь.

Вошли двое. Они сели неподалеку от Ветлугина. Один — сразу видно — шофер, другой — то ли агент, то ли начальник.

— Ничего, Вася, дорога хорошая. Доедем, — сказал то ли агент, то ли начальник.

— Вам легко говорить, Павел Петрович, — ответил Вася, — да ведь какая еще дорога. Когда дожди идут двое суток подряд, с дорогой все может случиться. Тем более ночь… Здравствуйте, Леночка, — приподнял он кепку с пуговкой и блеснул золотым зубом, улыбаясь проходившей мимо молодой смешливой официантке.

— Меня зовут Катя, — сказала официантка, останавливаясь у столика.

— Дайте-ка нам. Катя, «с парами», — сказал Павел Петрович и повернулся к Васе. — Дорога хорошая. Ты ее знаешь.

— Хорошая, да не близкая, — провожая взглядом официантку, упорствовал шофер. — Тридцать километров.

— Ну, что ж? Самое большее — полтора часа, и в «Новой жизни».

Ветлугин просветлел. Большей удачи трудно было ожидать. Он откашлялся и, стукнув папиросой о серебряный портсигар с богатырем на крышке, спросил:

— Насколько я вас понял, вы едете в колхоз «Новая жизнь»?

— Да.

— Я корреспондент из Ленинграда. У вас машина?

Павел Петрович кивнул головой. Вася безразлично скользнул взглядом.

Официантка принесла чай.

— Очень благодарны, — заглянув ей в глаза, сказал Вася. — И откуда такие красивые сюда попадают? Вам бы в Ленинграде работать, в лучшем ресторане.

— Ну уж, тоже скажете, — улыбнулась девушка.

— Конечно, скажу, и прежде всего: вам к лицу этот чепчик.

— Это наколка…

— Безразлично. Вы в ней прямо боярышня с картинки…

— Василий, перестань! — покосившись на Ветлугина, строго сказал Павел Петрович и провел по лысой голове ладонью. — Пей чай и… иди сменять Григория Сергеевича.

— И что это вы какой, — недовольно протянул шофер, когда официантка ушла, — не дадите словом переброситься с девушкой. Что вы думаете, я ради себя это делаю? Толь ко ради нее, чтоб ей веселей было работать.

— У нас груз, — поворачиваясь к Ветлугину, сказал Павел Петрович.

— Ну, я думаю, для меня место найдется среди груза, — произнес Ветлугин.

— У нас машина перегружена, — хмуро сказал шофер.

— Ну, что ты дурака валяешь, — вполголоса одернул его Павел Петрович, — товарищ из газеты. — И, обращаясь к Ветлугину, сказал: — Я к тому говорю, что вам неудобно будет ехать. Да и грязновато. Десять мешков с удобрениями, а остальной груз очень ответственный. На нем сидеть нельзя.

— Я постою…

И вот Ветлугин стоит. Дождь шпарит как из ведра. Два светлых столба, пробивая тьму, освещают дорогу. Видно, как в колеях бурлят ручьи. Слышно, как по спине бежит вода. И, как назло, дорога виляет, и дождь хлещет то сбоку, то в лицо, то норовит в затылок. «Непременно грипп схвачу», — подумал Ветлугин и позавидовал журналистам отделов пропаганды и агитации, физкультуры и спорта, литературы и искусства — всем тем, кому не надо выезжать из города, кто не мокнет под дождем, пробираясь в дальние колхозы, кто спит сейчас уютным сном в сухой постели. В кузове только один Ветлугин. Шефы — Павел Петрович и радиотехник Григорий Сергеевич — в кабинке шофера. Им, наверное, тесно. Но зато их не мочит дождь. А вот он весь мокрый, как вода. Ему холодно, хотя на дворе уже конец июня.

15

Третьи сутки льет дождь. Третьи сутки, не жалея себя, работают люди. Брезентовые куртки от воды стали твердыми, как железо. И все равно до тела проникает липкий холод. Стоит только на несколько минут остановиться, передохнуть, как начинается озноб. Но останавливаться нельзя.

Весь сидоровский клин под водой. Чтобы его спасти, надо вырыть канаву протяжением в четыреста метров. Для этого нужно выбросить триста кубометров земли. Это выходит в среднем по шесть кубометров на человека. А если бы не помог колхоз Помозовой, было бы по десять. Из ее колхоза пришли две бригады: комсомольско-молодежная, во главе с Николаем Астаховым, и вторая, под руководством самой Помозовой, пожилой крупной женщины с низким голосом. Почти все поля в ее колхозе расположены на склонах, они не нуждаются в водоотводных канавах. Это Кузьма знал, поэтому и помчался в ее колхоз, в ту ночь, когда вернулся из райцентра. Через час две бригады вышли к нему на помощь.

Люди работали в две смены: четыре часа на отдых, двадцать на работу. Даже Павел Клинов не вспоминает про свое «грызеть». Как-то неловко сидеть дома, когда люди спасают урожай.

16

— Кузьма Иваныч! Кузьма Иваныч! — Павел Петрович удивленно качнул головой. — Однако спит товарищ… Кузьма Иваныч!

Приезжие вошли в избу свободно. Двери были не закрыты. На столе стояли лампа с маленьким красноватым язычком и пять пустых литровых бутылок из-под водки. Вывернули фитиль. Председатель, раскрыв рот, спал, как убитый. Тяжелая набрякшая рука свисала до полу. Павел Петрович потряс председателя за руку. Никакого ответа.

— Неужели пьян? — сказал Ветлугин, выжимая пальто в деревянную лохань. — Чайку бы надо горяченького…

— Странно, а где же Степанида Максимовна? — заглядывая на печку, спросил Павел Петрович. — Действительно, может, напился. Идет дождь, на полях делать нечего. Вот и пьет, да еще, наверное, бушует. Мать убежала…

— Все-таки, надо бы чайку, — продрогшим голосом сказал корреспондент. — Вам, товарищи, хорошо, вы сухие, а каково мне?

— Без хозяев неудобно…

— Ну что ж, тогда остается разбудить хозяев. Надеюсь, это не так страшно? — недовольно сказал Ветлугин. — Я его сам разбужу!

И стал будить. Сначала осторожно, потом смелее. Он кричал, тряс председателя за плечо, но Кузьма только мычал.

Можно с одной рукой измерять пашни, управлять лошадью, можно пилить лес, научиться колоть дрова, но нельзя копать землю. Видя, как люди изматываются и все-таки не уходят с поля, Кузьма впервые, только теперь, по-настоящему пожалел, что у него нет руки. До боли сжималось у него сердце, словно он был виноват в своей однорукости, и, чтобы оправдать себя перед народом, он почти безотлучно находился вместе со всеми на поле.

— Ты бы отдохнул, Кузынька, — сказала ему Степанида, когда он выстоял две ночи. — Что уж это, сам на себя не похож…

Но Кузьма не уходил. Ни Субботкин, ни Егорова, ни Иван Сидоров не могли его уговорить. Под конец Поликарп Евстигнеевич чуть ли не силой заставил его уйти домой. Кузьма не спал тридцать шесть часов подряд.

— По-моему, он пьян в стельку, — смеясь, заметил Ветлугин.

— Кто пьян? — сиплым голосом спросил Кузьма и, сев на постель, удивленно уставился на корреспондента.

— Добрый день! — весело поздоровался Ветлугин.

— День? — метнулся Кузьма к окну, но, увидав ночь, успокоился. — Дождь идет?

— Идет.

— Однако вы крепонько спите, — здороваясь, сказал Павел Петрович, — позавидовать можно.

— Крепонько, да мало, — хмуро ответил Кузьма.

Неожиданно с грохотом полетела на пол железная труба. Все оглянулись. Василий смущенно улыбнулся и кивнул на самовар.

— Действуй, — сказал Кузьма.

Павел Петрович усадил рядом с собой Григория Сергеевича, маленького, сухощавого радиотехника в пенснэ на остром, слегка вздернутом носу. Стали подсчитывать, сколько надо заготовить столбов, сколько выкопать ям для радиофикации колхоза.

Ветлугин разделся, повесил на просушку вдоль печи пиджак, верхнюю рубашку, галстук. На шесток поставил ботинки и калоши вверх подошвами и в одной сорочке и брюках подсел к столу.

— Нет смысла проводить сейчас радио в отдаленные дома, — говорил Кузьма. — Я вам передам план реконструкции деревни. Исходя из него, можно провести всю работу. А когда мы перевезем дома, останется только протянуть от линии к домам отводы…

Закипел самовар, Кузьма пошарил в печке, достал жаровню румяной картошки, с полки снял крынку молока, каравай хлеба.

— Присаживайтесь, — обращаясь ко всем, предложил он. Несколько минут помолчали, работая вилками, доставая из жаровни румяный, рассыпчатый картофель.

— Думали, не доберемся до вас, — сказал Павел Петрович, нарушая молчание, — ладно, что дороги хорошие. И ведь как выехали, дождь ни на минуту не утих, шпарит и шпарит, как из прорвы. Всего товарища корреспондента вымочил и, Кузьма внимательно взглянул на Ветлугина, заметил потемневшую на плечах рубаху, осунувшееся от холода лицо и спросил участливо:

— Не простудились?

— Пустяки, — ответил Ветлугин.

— Жаль, водка вся вышла. Не мешало бы вам граммов полтораста выпить. Сразу бы согрелись.

— Праздновали? — спросил Павел Петрович, кивая на пустые бутылки, все еще стоявшие на столе.

— Какое там праздновали, — невесело усмехнулся Кузьма, — яровые у нас залило, третий день спасаем.

— Значит, с горя, — засмеялся шофер, но его остановил Павел Петрович.

— Как же это так залило? — встревоженно спросил он.

— Дренаж запущен, а все сразу не успеешь. За три года все канавы заплыли.

— Ну и как же, спасете? — спросил Ветлугин.

— А как вы думаете, имеем мы право не спасти? — остро взглянув на него, ответил Кузьма.

— Я говорю о возможностях…

— Возможности от нас зависят, — сухо ответил Кузьма, и тоскуя, спросил, заглядывая в окно: — когда же перестанет дождь?

И почему-то вспомнился Алексей Егоров, громадный, с запавшими глазами, насквозь промокший, отворачивающий глыбы земли на рытье канавы. «Десять трудодней у тебя заработано за три смены», — сказал Кузьма, желая порадовать Алексея Севастьяновича. Он поднял голову, внимательно посмотрел на председателя и глухо сказал: «Разве в этом дело?» — и столько было горечи и большой правды в его словах, что Кузьма ничего ему не мог ответить, и только с чувством глубокой признательности посмотрел на него. Да, есть люди в его колхозе, для которых не самое главное в жизни заработок. И прав, как бесконечно прав был секретарь райкома, когда упрекал его в том, что он, Кузьма, мало советовался с людьми.

— Возможности от нас зависят, — еще раз повторил Кузьма и неожиданно улыбнулся Ветлугину. — Хорошо вы написали о наших комсомольцах, — и подумал о том, как они работают в эту темную ночь под дождем. Он все время был с ними, с людьми своего колхоза, и хотя он разговаривал с шефами, с корреспондентом, все равно мысли его были там, на затопленном сидоровском клине.

— Вы читали мой очерк? — спросил Ветлугин.

— Всем колхозом читали, — ответил Кузьма и весело рассмеялся. — Вы посмотрели бы, что с Полиной Хромовой делалось, каким она волчком вертелась, пока читали газету.

Действительно, в тот день, когда Полинка узнала об очерке, она насмешила всех колхозников. Сначала она не хотела верить, что про нее написано в печатной газете, потом поверила и смутилась, не понимая, что же такое хорошее увидал в ее труде корреспондент, и вдруг вскочила на бочку, у скотного сарая, и закричала: «Ребята, а ведь пропали мы, если не сдержим свое слово!» И долго еще колхозники смеялись, вспоминая этот день, и при случае говорили: «Ребята, а ведь пропали мы, если не сдержим свое слово!»

— Но что интересно, так это о чем вы и не догадываетесь, — продолжал Кузьма. — Когда Павел Клинов послушал, что написано про его сына, он выставил ногу вперед и раздул ноздри — это такая уж у него привычка, когда он важничает, — и сказал: «В нашем роду все такие!», — а на самом-то деле он крепко леноват, и вот на другой день, впервые, выполнил больше нормы, один, без всякой помощи. В общем, спасибо вам за очерк…

Ветлугину было радостно слушать. Да, вот такого воздействия своих статей он и хотел, чтобы они помогали людям жить и работать. Словно поймав его мысли, Кузьма сказал:

— Хорошая у вас работа, интересная, — и, поднимаясь, посмотрел на ходики. Они показывали половину третьего.

— А где же Степанида Максимовна? — спросил Павел Петрович, наливая в чайник из самовара.

— В поле, — ответил Кузьма. — Ну, вы здесь будьте как дома, ложитесь спать, отдыхайте, а я пошел. Надо поднимать первую смену.

Павел Петрович удивленно посмотрел вокруг: ему и в голову не приходило, что люди могут работать в эту пору, в такую непогодь. Кузьма уже уходил.

— Товарищи, — Павел Петрович поглядел на Василия, на Григория Сергеевича и мельком на Ветлугина, — идемте, товарищи. Надо помочь.

— Отдыхайте, отдыхайте, — сказал Кузьма, открывая дверь.

— Какой же может быть отдых, — бросаясь к печке, сказал Ветлугин, — только одну минутку, — и, торопливо просунув голову в вязаную рубаху, ощутив телом ее связывающую сырость, надел мокрый пиджак и, кое-как зашнуровав ботинки, выбежал вслед за людьми из светлой избы в дождливую ночь.

17

Это была памятная ночь. Пятьдесят человек, стиснув зубы, падая от усталости, продолжали работу. Вторая смена не ушла домой. Решили дорыть канаву. Кузьма с отчаянием видел, как медленно подвигается дело. То, что вначале могли сделать десять человек, теперь еле делали пятьдесят. Люди ослабли. Даже водка не помогала. Кузьма видел, как жена Сидорова всем телом нажимала на лопату, но никак не могла пробить дерн и плакала от бессилия. Самым трудным в рытье был травяной покров. Корневища трав переплелись, их приходилось перерубать. Кузьма решил отправить некоторых домой, но никто и слушать об этом не захотел.

Очень кстати подоспели шефы и корреспондент. Кузьма дал им впридачу еще Николая Субботкина, Никандра и Астахова и поставил их на дерновку, назвав «бригадой сильных». Остальные должны были идти за ними, копать землю в глубину.

Ветлугин работал рядом с Никандром. Он так же, как и все, вымок, извозился в грязи, но на душе было хорошо. За ворот ему натекала холодная вода, в лицо стегал дождь.

Все, что он видел сейчас: этих людей, спасающих урожай, эту ночь и дождь, — которые не могут остановить единого, святого порыва людей, — однорукого (капитана, командующего людьми, как на войне, женщин, русских женщин, выносливых и героических, неутомимую Полинку, мечтательную Настю — все это наполняло его сердце гордостью за советского человека. Ветлугин уже видел свою книгу, в которой будет об этом рассказано, и весь мир узнает, как любят наши люди свою землю, свою родину.

— Веселей, веселей! — покрикивал Павел Петрович.

«Да, да, непременно веселей! — думал Ветлугин, вырубая в земле квадраты дерна. — Только так… только так…»

— Чортова погода! — ругался Григорий Сергеевич.

«Да, погода чортова. Но и это хорошо…» Ветлугиным овладел задор, какого он уже давно не испытывал, и даже стало досадно, когда его лопата звякнула о другую лопату. Оскалив белые зубы, тяжело дыша, ему помогал Никандр. Оказывается, дерн уж на всем протяжении канавы снят и «бригада сильных» копает землю.

На рассвете все было кончено. В несколько ударов сняли земляную перемычку, и вода тяжелым мутным потоком ринулась в канаву. Подскакивая, набегая валами на стенки, катя впереди себя камни и комья земли, она устремилась к озеру.

Люди стояли по сторонам канавы и, как зачарованные, смотрели на этот все увеличивающийся вал. Вот он поднялся почти до середины канавы, вот еще выше, и стало страшно, — а вдруг канава недостаточно глубока и вода затопит ее… Но нет, уровень установился. И тогда послышались смех, шутки, оживленный говор. Как будто и не было усталости, не было дождя. И вдруг все побежали по краям канавы вдогонку этому валу. Побежал и Кузьма. Впереди него бежала Мария. Бежала легко, как будто и не сказалась на ней работа, а он знал: она работала много и, выбросив свои шесть кубометров, перешла на соседний участок, чтобы помочь Марфе Клиновой. Но вот теперь бежит, смеется и, поглядывая на людей, что-то весело им кричит. Она показалась ему в эту минуту такой близкой и простой, что он не удержался, догнал ее, и, схватив за руку, потащил еще быстрее.

Они выбежали на край озера и остановились, глядя, как вливается шумный поток в стоячую воду, как он раздвигает камыши. Мария положила руки в маленькие карманчики телогрейки. За эти три тяжелые ночи лицо у нее осунулось, глаза стали большие, прозрачные, как будто она долго болела и впервые вышла на воздух. Из рассказов матери Кузьма знал, почему уехал Петр. Ему было жаль Марию, и все-таки он радовался, что Петра нет, как будто все опять стало по-прежнему, и вот опять Мария рядом с ним. В конце концов, он ведь не виноват в том, что Петр уехал.

А Мария смотрела и думала о том, какой Кузьма честный и открытый, как правильно он ведет людей. И, думая о нем, она опять вспоминала Петра.

…Он уходил ночью.

Мария не пошла его провожать.

— Смотри, как бы не спокаялась, — держась за скобку двери, сквозь зубы протянул Петр.

Мария ничего ему не ответила. Большое, сложное чувство заполняло ее сердце. В этом чувстве была боль, но не за близкого человека, не за Петра, а за то, что она ошиблась в нем, была жалость, но и опять же не к Петру эта жалость относилась, а к тому, что напрасно она мучилась и ждала его, и жалела она ту Марию, которая томилась все эти пять лет, плакала по ночам и с тревожной надеждой прислушивалась к каждому стуку в дверь: «Может быть, Петр!» Не было в ее сердце и любви к мужу. Он не понимал ее, она не узнала его: вернулся чужой человек, и не было между ними ничего общего. Еще чувствовала она чистым своим сердцем, что Петр не сохранил себя, что была в его жизни еще какая-то женщина.

— Может, и не свидимся больше. Подумай! — все еще не уходя, сказал Петр.

О чем думать, когда все передумано? Нет, она не пойдет с ним. Слишком ясен ее путь, чтобы сворачивать в сторону.

— Прощай, Петр, — твердо сказала она ему и выдержала озлобленно-холодный взгляд его глаз.

Он ушел…

— Как быстро бежит вода, — сказал Кузьма. — Как хорошо-то, Мария Поликарповна…

Подошла Помозова. Ее бригады собирались домой.

— Большое спасибо тебе, Прасковья Дмитриевна, и твоим людям, — сказал Кузьма. — Если б не вы, так не знаю, как бы и справились…

— Э, полно… Как же иначе? Я плуги-то твои хорошо помню, — прощаясь, сказала Помозова и закричала властным голосом: — Домой, ребятки, домой!

Все думали, что вода быстро уйдет и, как в сказке, поднимется со дна остров — сидоровский клин. Но вода отступала так медленно, что казалось, будто стоит на одном уровне. Кто-то догадался поставить на урезе вешку. Прошло полчаса, а вода от вешки отодвинулась всего на палец. Но люди не уходили. Они ждали.

— Двадцать тонн зерна, Кузьма Иваныч, а? — тревожился Иван Сидоров. — На Украине засуха, говорят… А у нас вот урожай, и мы пособить должны государству нашему.

Да, стране нужен хлеб. Много хлеба. Еще люди едят его не вдоволь, а тут двадцать тонн зерна под водой.

А дождь лил. Его струи падали то прямо, то летели косо, напоминая бесчисленные штыки, направленные в землю. А навстречу им из воды, тоже как маленькие сверкающие штыки, уже выступали зеленые всходы. Они упрямо тянулись вверх, они стояли прямо, не легли, не сломались, их появлялось все больше и больше.

18

Наступил сухой, душный август. На полях налилась медовой зрелостью пшеница, вымахала по плечо человеку рожь, как снег, высыпала белокочанная. Там, где всего год назад лежали мины, где тянулись проволочные заграждения, — заколосился ячмень.

Подошла страдная пора. Чуть свет люди тронулись на поля. Впереди ехал на косилке, переделанной в жнейку, Иван Сидоров. Рядом с ним торопливо шагал Костя Клинов. За ними, весело переговариваясь, смеясь, с серпами на плече, шли женщины и позади всех, шеренгой — мужчины.

День обещал быть жарким. Бескрайнее небо чистым голубым куполом раскинулось над землей. Солнце только-только еще отрывалось от леса, но птицы уже проснулись, их песни наполняли воздух. На речке плюхались жирные сазаны, в густых ивняковых зарослях крякали утки.

Иван Сидоров независимо поглядывал по сторонам. Что ж, немало он повозился с косилкой, покуда превратил ее в жнейку. Правда, он не был особенно уверен, как она пойдет, не получилось бы конфуза. Но за последнее время он так уверовал в свои силы и способности, что теперь ему сам чорт был не брат.

— Дядя Ваня! — отвлекла его от дум Полинка. Она до того загорела, что даже на носу у нее потрескалась кожа.

Иван Сидоров повернул к ней свое длинное лицо.

— Конечно, я понимаю — жнейка не то, что серпом жать. Быстрее. Так я хочу сказать, чтобы вы не очень быстро гнали лошадей. Пускай мы немножко разойдемся, а потом уж не отстанем… а то нам трудно будет выполнить обязательство.

— Чего захотела! — высокомерно усмехнулся Иван Сидоров, польщенный просьбой Полинки. — Как же я могу сознательно притормаживать действие механизма, тем паче, что у меня тоже обязательство — сжинать в день по четыре гектара… — Неожиданно он строго взглянул на Костю. — Ты, парень, поменьше ей в глаза гляди, когда останешься заместо меня, а то смотри, как она ими светит, затемнить мозги может…

Костя смущенно хмыкнул.

— Что это вы такое, дядя Ваня, говорите, — обиженно поджала губы Полинка, — я к вам с серьезным разговором, а вы такое… Вам легко сидеть на жнейке, а каково нам…

Кузнец строго сдвинул брови. «Когда это мне бывало легко?» — хотел он спросить.

— Вы бы лучше наш труд механизировали…

— А-а… — улыбнулся Иван Сидоров. — Подумаю…

За мостом люди разошлись на участки. Иван Сидоров свернул вправо, к высокому бугру. За ним начиналось поле ржи. Когда лошади поднялись на бугор, кузнец привстал с сиденья, окинул взглядом волнующуюся рожь. Она была похожа на море: временами темнела, потом становилась светлой и все время была в движении.

— Эва, сколько ее! — воскликнул Сидоров.

Девушки, приставив ладонь к бровям, смотрели из-под руки в долину. Дуняша вся подалась вперед, робко улыбалась. Отец перехватил ее взгляд; у крайней полосы стоял Кузьма. Иван Владимирович глубоко вздохнул. Разве он не видел, не понимал, о ком тоскует Дуняша, его единственная дочь… Да что же поделаешь? Он вытянул лошадей кнутом.

Кузьма, широко улыбаясь, шел навстречу. В этот день был он одет в парадный китель, с тремя рядами колодок, в выутюженных брюках, в новой фуражке с блестящим козырьком.

— Вы, Кузьма Иваныч, ровно на праздник оделись, — подскочила к нему Полинка.

— Правильно. Праздник и есть… Посмотрите, какая красота! — он повел рукой, словно открывая море зерновых.

Иван Сидоров сошел со жнейки, степенно откашлялся.

— Значит, это самое поле и предстоит убрать? — важно спросил он, как будто впервые видел рожь своего колхоза.

— Это самое, сорок гектаров. В десять дней управитесь? — Кузьма внимательно взглянул на него.

Иван Сидоров недовольно поморщился. Рожь полегла. Колос уродился настолько тяжелый, налитой, что стебли не выдержали, склонились к земле. Он посмотрел вперед и увидал в стороне Дуняшу. Она стояла, опустив голову, ровно виноватая.

— Вот так и происходит, — внезапно рассердился он, — налаживаешься на одно, а получаешь другое. — Все же ему было обидно за дочь. — Теперь что же получается? — он повысил голос. — Вкруг ходить нельзя, придется по одной стороне, с холостым ходом. Значит, вместо четырех гектаров от силы два одолеешь! Вот тебе и в десять дней!

— Лежалой ржи немного, — успокаивая его, сказал Кузьма, — только с краю, а там пойдет хорошо… Зато рожь-то какая! Семьдесят зерен в колосе… Ну-ко, пробуй свою жнейку, Иван Владимирович…

— Ее пробовать нечего, — с задором ответил кузнец. — Садись, Костя, погоняй лошадей. Дуняша, возглавляй свою бригаду!

Костя тронул лошадей. Застучала трещотка. Иван Сидоров вскочил на ходу, прижал граблями на решетку стебли ржи. Ножами их срезало, он прихватил еще, отгреб поближе к себе, потом еще… Лошади прошли всего три шага, а с решетки уже сполз на землю первый сноп.

— А ну, подбирай его, девчата! — входя в азарт, видя, что жнейка работает на славу, задорно крикнул Сидоров.

Еще три шага прошли лошади, и второй сноп остался на земле. Девушки кинулись перевязывать их. И сразу стало видно, что им не управиться за жнейкой: пока они возились с тремя снопами, на земле уже дожидались их еще четыре.

— Давай, давай! — кричал Сидоров, сбрасывая на жниво еще сноп.

Полинка раскраснелась. Ловкая, сильная Дуняша быстро перекручивала соломенный жгут, опоясывала им тугой сноп, ставила в суслон. Может быть, на нее и не смотрел Кузьма, но ей казалось, что только за ней он и следит, потому что только о нем она и думала. Теперь уж она знала: он не любит ее, и никогда они не будут вместе. И непонятно ей было, почему так случается в жизни: она для него все сердце раскрыла, а ему не нужно оно, а вот Мария, всегда сдержанная, холодно принимавшая его, стала ему самой дорогой. Раньше Дуняша еще верила, что, может, ее счастье сбудется, находила для себя какие-то слова утешения, надеялась, но теперь она знала: этому не бывать. С того дня как уехал Петр, видела, что Кузьма с Марией все ближе становятся друг другу. И все-таки ей было приятно сознавать, что Кузьма смотрит на нее, видит, как она работает, и она еще больше старалась, как будто хотела сказать: «Видишь, я все делаю хорошо и быстро, я не сержусь на тебя. И все равно ты мне самый дорогой».

А Кузьма, и верно, смотрел на нее, он любовался ее силой, ловкостью. Он был счастлив, и у него ни одной мысли не было о том, что в его колхозе кто-то может тосковать, грустить. Он все сделал для людей, что было в его силах. Нелегко прошел для него этот год. Были ошибки, было немало сомнений, но восторжествовала правда жизни, — та-правда, которая изо дня в день ведет народ к коммунизму.

Он стоял, подставив лицо солнцу, держа в руке фуражку, ветер разбрасывал по его лбу светлые волосы, и смотрел, как под веселый стук трещотки бодро шагают лошади, как покорно ложится на решетку колосистая рожь, как через одинаковые промежутки остаются на земле толстые снопы, как, словно в атаке, перебегают девушки, распластывают перевясла, туго схватывают ими в поясе снопы, ставят их в тучные суслоны.

Он смотрел на рожь. Вспоминал, как с утра и до ночи люди ухаживали за посевами, как жадно смотрели в небо, ожидая дождя, и как легко вздохнули, когда крупный, шумный ливень с громом обрушился на землю. Вспомнил и те тяжелые ночи, когда спасали урожай от воды.

Кузьма, весело насвистывая, пошел на овощеводческий участок. По пути снял с пшеницы жниц, направил их к Сидорову.

На овощеводческом шла рубка белокочанной. Еще за неделю до уборки было условлено отправить несколько машин ранней капусты в Ленинград — шефам и на колхозный рынок — и на половину вырученных от продажи денег приобрести для колхоза молотилку, установить на скотном дворе водогрейку, построить дом правления колхоза. Тут же с полей на машины МТС грузилась в ящики белокочанная. Николай Субботкин и Никандр, взмахивая ножами, подрубали кочны, перекидывали их ребятам Лапушкиной. Варвара и Сережка укладывали кочны в ящики. Одна машина была уже готова к отправке. Шофер, зажав в зубах папиросу, бил носком сапога по резиновой шине, проверяя давление. Мария взвешивала на весах ящики с капустой, записывала в тетрадь. Она была в кофте с короткими рукавами, в короткой юбке, в тапочках на босую ногу. Во всем ее облике было что-то домашне-уютное. Взглянув на Кузьму, она улыбнулась. Теперь ее не мучили думы о Петре: разочарование разбивает любовь. Она уже твердо знала, что они люди разные, что их пути никогда не сойдутся. В последнем своем письме она ему твердо написала, что жить с ним не будет, и просила не писать больше писем. Она опасалась, что он начнет ее преследовать, но на ее письмо ответа не последовало. Прошло больше месяца, а он все молчал.

Кузьма близко подошел к ней. Заглянул через ее плечо в тетрад??. На мгновение их глаза близко встретились и, дрогнув, словно заглянув в сердце каждому, разошлись.

— Сколько тонн погрузили? — глуховато спросил Кузьма.

— Пятую догружаем, — тихо ответила Мария и улыбнулась. Смело взглянув ему в глаза, сказала: — Что-нибудь еще спросишь?

— Мария…

Но тут подошел Поликарп Евстигнеевич. Он должен был вместе с Екатериной Егоровой сопровождать капусту в Ленинград. Вынув из жилетного кармана большие часы и сверив их по солнцу, он начал поторапливать Марию.

— Что передать шефам? — спросил он Кузьму.

— Приглашайте в гости…

К машинам подъехали три подводы.

— Принимайте товар! — соскакивая с телеги, сказал Павел Клинов и, прижав к груди два ящика, понес их на весы.

Этими тремя подводами и закончилась погрузка белокочанной на машины.

Поликарп Евстигнеевич просмотрел накладную, убрал ее в бумажник.

— Ну что ж, надо по русскому обычаю перед путем-дорогою посидеть, — сказал он и сел на крыло машины, сложив на коленях руки. — Мария Поликарповна, прошу.

Мария улыбнулась и села с отцом.

— А ты что ж, Кузьма Иваныч, не желаешь… — сказал Хромов. — Да и ты, Павел Софроныч, тоже…

— Могу… — серьезно ответил Клинов и сел в телегу. Кузьма присел на ящики. Несколько секунд помолчали.

— Ну, теперь, значит, в путь, — поднимаясь, сказал Поликарп Евстигнеевич.

— Тятя, — отозвала Мария отца, — ты бы заехал к Петру, чтобы ой…

— Ладно, — остановил ее Поликарп Евстигнеевич.

Машины заурчали и, мягко подбрасывая кузов, пошли с проселка на шоссе. За ними легким табунком, золотясь на солнце, закружилась пыль.

19

Поликарп Евстигнеевич вернулся домой поздно. Но это нисколько не помешало ему разбудить Кузьму, поднять на ноги Ивана Сидорова. Втроем они быстро пошли к риге.

— Вышел сам директор завода, Иван Павлыч Ануфриев, — рассказывал на ходу Хромов. — Расспрашивал, каков урожай. Урожай, ответил я, давай бог каждый год такой. Поглядел он капусту нашу. Понравилась… и, значит, как было условлено — одну машину в отдел ихнего рабочего снабжения направил я, там же и молотилку получил…

Ночь была темная, августовская. На небе мерцали крупные звезды. Нагретая за день земля парила.

— Электрическая молотилка или ручная? — размахивая фонарем, спросил Иван Сидоров, как всегда не упускавший возможности высказать свою осведомленность в технике.

— Как же может быть ручная, если товарищи шефы знают, что у нас есть движок, — ответил Хромов.

Рига стояла на краю деревни, покрытая новым тесом. Ее построили совсем недавно, и на земле еще валялись щепки, путалась в ногах стружка. Под навесом белела молотилка. Ее долго осматривали. Иван Сидоров покрутил маховик, прислушался к легкому гулу внутри машины.

— Придется, Иван Владимирыч, сюда движок перенести, — сказал Кузьма.

— А как же, с утра будет здесь, — и, словно кто сомневался в его словах, воскликнул, совсем забыв историю с движком: — А все же здорово, я скажу, Кузьма Иваныч, оборудовал я движок, а?

— Так ведь кто ж сомневается, — ответил, улыбаясь, Кузьма.

…И вот потянулись к риге возы со снопами. В этот день овощеводам не работалось. Хотелось каждому посмотреть, как золотой поток начнет литься по жёлобу в подставленные широко раскрытые мешки. Кузьма распорядился собрать всех на ригу. Освещенные утренним солнцем, негромко переговариваясь, люди обступили молотилку.

Полинка долго не могла найти себе места, ей все казалось, что она не увидит самого главного.

— Пригни-ка, Никандр, голову, — зашептала она ему, прижимаясь грудью к его спине.

Он было хотел уступить ей место.

— Мне и так хорошо, — быстро ответила она, — только пригни голову.

Никандр пригнул.

Кузьма поднял руку, резко опустил ее. Иван Сидоров включил мотор. Передаточный ремень дрогнул, заскользил по шкивам и, подхватив их, бешено закружил.

Екатерина Егорова подала сноп, Груня его приняла, заправила колосья в горловину молотилки. Прошло немного времени — и вот по жёлобу полилась на брезент тоненькая струйка зерна, через минуту она увеличилась, стала толще, шире и на полу уже образовался конический бугорок ржи.

Кузьма, не скрывая волнения, взял на ладонь зерна, вдохнул тепловатый, пахнущий солнцем запах и обвел взглядом людей.

— Вот он, хлеб нашего встречного! — сказал он.

— Ура! — закричал Витька Лапушкин.

Все громко заговорили, засмеялись и потянулись к брезенту. Алексей Егоров взял в горсть зерна, и широкая доверчивая улыбка осветила его загорелое лицо. За ним нагнулась Лапушкина, взяла щепотку ржи, прижала ее к груди и заплакала. Подходили люди, и каждый брал первые зерна первого урожая, и растроганно глядели они на эти зерна, и все их взгляды сходились на нем, их председателе.

Да, много было положено труда, чтобы вырастить первый урожай, много было борьбы за выполнение встречного, и этот труд, эта борьба сплотили людей.

А холмик ржи все увеличивался, все быстрее подавала снопы Екатерина Егорова, все быстрее их принимала Груня. Им уже помогали многие, потому что каждому хотелось вложить свою силу, свою любовь к первому обмолоту.

Павел Клинов долго смотрел на раскрытую ладонь, на которой лежала рожь, и не сразу услыхал голос Марфы. А она ему говорила о том, что теперь все пойдет по-иному в их жизни, что, наконец-то, и они стали как люди.

— Слушай, Павел, — говорила Марфа. — Погляди, какой народ-то хороший вокруг…

Павел поднял голову и словно впервые увидел этих людей, с которыми он прожил почти год. Да, он никого не знал из них до тех трех ночей, когда спасали урожай. С тех пор он переменился, понял: так жить, как он жил, дальше нельзя. Это совсем не значило, что он стал хорошим работником. Нет. Лень в нем сидела глубоко, и трудно было ожидать, чтобы он стал так же работать, как, сканцем, Алексей Егоров, но и то уже было хорошо, что он стал безотказно приниматься за любую работу. Теперь он видел, с какой волнующей радостью люди смотрели на хлеб, как дружно они работали, подавая снопы. Вот подбежал Костя, поймал на лету сноп, передал его Николаю Субботкину. Рядом с ним стояла Марфа, и до Павла доносился ее голос, не похожий на тот, которым она говорила с ним всю жизнь. И тогда, что никогда с ним не случалось, он поднял руку с раскрытой ладонью, на которой лежали зерна, и громко сказал:

— Товарищи!

И до того это было необычно для Клинова, что даже работавшие у молотилки перестали подавать снопы.

— Даю слово, товарищи, честно работать! — сказал Клинов. — Вот этим хлебом клянусь!

— Ура! — насмешливо крикнул Витька Лапушкин и стал подскакивать. Но на него прикрикнул Поликарп Евстигнеевич и, торопливо шагая, подошел к Павлу Клинову.

— Сколь знаю тебя, еще по Ярославской, никогда ты так не говорил. Значит, дошло до тебя настоящее… Потому и… держи свое слово, Павел Софроныч, и… — и Поликарп Евстигнеевич, ничего больше не сказав, пожал ему руку.

Молотьба шла безостановочно. Надо было торопиться отдать государству ссуду, которую колхозники получили на весенний сев, надо было еще и потому спешить, что во многих домах старый хлеб подходил к концу. День и ночь гудел движок, день и ночь подвозили с полей возы со снопами. Уже большая скирда соломы возвышалась рядом с ригой, уже две сотни мешков свезли в амбар и ссыпали зерно в сусеки, а с полей еще везли и везли снопы.

Однажды, под вечер, у недостроенной избы-читальни, в одной из комнат которой временно расположилось правление колхоза, остановилась машина. Из кузова вылезла Елизавета Щекотова. Громко стуча сапогами, она вошла в большую комнату.

За столом сидел Кузьма.

— На трудодни мы нынче выдадим колхозникам много хлеба, — говорил он, — при этом мы полностью рассчитаемся с государством по ссуде, засыплем в сусеки семенной фонд на будущий год и еще останется у нас для страхового фонда шесть тонн хлеба… — Увидав остановившуюся у дверей Елизавету Щекотову, он замолчал.

Она поздоровалась, отвесив всем общий поклон, вступила в полосу света и, как будто ничего не произошло и не уезжала она никуда, по-прежнему грубовато сказала:

— Что это как уставились на меня? — но тут же потупилась и тихо добавила: — Может, помешала я вам, так я только на минуточку…

Ее усадили за стол. Ждали, что она скажет.

— Не знаю, с чего уж и начать… Ну да уж, если старое вспоминать, так никогда до нового не дойдешь… А я вот с чем приехала к вам… все же, как никак, а мы работали со Степаном.

— Мешки-то привезла? — спросил Алексей Егоров.

— Взяла…

— Ну что ж, завтра можешь получить… — ответил Кузьма.

— А за огород как? Все же мы засеяли его, хоть и не обхаживали…

— За все получишь, — ответил Егоров. — Ну, а как Степан Парамоныч поживает?

— Да ведь что ж, работает… звеньевым назначили. Кланяется он вам всем…

— Не жалеет, что уехал? Наш-то колхоз вышел первым по району, — спросил Кузьма.

Елизавета вздохнула и неожиданно откровенно улыбнулась.

— Всяко было… Да ладно уж, чего вспоминать… К кому мне завтра обратиться-то? — спросила она.

— К Лапушкиной, — ответил Кузьма.

* * *

На землю ложилась росная прохлада. Закрывались цветы, чтобы завтра снова раскрыться, тянуться к солнцу.

Кузьма шел с Марией. В последнее время у них уж так повелось, что он провожал ее до дому. Иногда, если он задерживался в правлении, она дожидалась его. Они еще ни разу не говорили о своей будущей жизни, но каждый из них знал, что эта жизнь настанет, что еще немного, и они будут вместе. Ни разу Кузьма не заводил разговора о Петре, молчала о нем и Мария. Был он для них чужим, случайным человеком, омрачившим на время их счастье. Из рассказа отца Мария узнала, что с Петром произошла на работе большая неприятность, и эта весть не встревожила ее. Было несколько грустно, что так незадачливо сложилась у Петра жизнь, но никто в этом не был виноват, кроме него самого.

— О чем ты думаешь? — наклоняясь к ее щеке, спросил Кузьма.

Она прошла несколько шагов молча, крепче прижимаясь к его руке.

— Знаешь, у меня сейчас такое ощущение, как будто я долго-долго жила взаперти, в темной, душной комнате, а вот теперь вышла в солнечный полдень…

«Это она о Петре», — подумал Кузьма, но не спросил, — ему и так было ясно, что в жизни Марии наступает новая светлая пора, и в это мгновение все будущее, которое ожидало их, показалось ему таким радостным, что он не удержался и, как в тот раз, на дороге, заглянув Марии в глаза, склонился над ее лицом.

С ближнего озера налетел ветер, пахнуло камышами, водой. На западе протянулось длинное облако. Оно вытягивалось, очищая на ночь синеющий небосклон. На землю оседала роса, предвестница нового жаркого дня. Мягкий ветер доносил с полей запах нагретой за день ржи, а где-то за лесами уже поднималось солнце, чтобы снова сиять и светить на земле.

Content

Сергей Воронин
На своей земле

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая