Адам Даймен

ШПИОН ПОНЕВОЛЕ

Посвящается М., без которой… и т. д. и т. п.

1. Африканский пролог

Африканская луна садилась за моим левым плечом, когда я сбросил скорость «чессны» и пошел на посадку, медленно и, надеюсь, тихо. Подсветку приборов, чтобы не мешала, зашторил.

— Тебе лучше пристегнуть ремни, — сказал я негру, сидящему рядом. И краем глаза заметил, как его зубы сверкнули в улыбке.

— Я полностью тебе доверяю, белый.

Нельзя было сказать, что мы были повязаны взаимной любовью, так что наши отношения оставались всего лишь деловыми. Я чуть-чуть приподнял самолет над пригорком, а затем спланировал с другой стороны в направлении родезийской долины. Стрелка альтиметра медленно ползла вниз в своей стеклянной клетке. Затем я увидел огни и наконец успокоился. Я и раньше здесь приземлялся, так что вроде бы не должно было возникать сомнений в том, где мы находились — но тысяча миль счисления пути при двух коррекциях по звездам сбила бы с толку куда более опытных пилотов, чем я. А я-то был «классным летуном», как говаривали эти усатые болваны в старых добрых RAF[1].

Я привел в действие закрылки и выпустил шасси. Внизу слабо вспыхнули сигнальные огни — похоже, керосин, налитый в банки из-под консервированных бобов. Меня ожидало одно из моих лучших приземлений. Я осторожно начал сбавлять газ, когда заметил мигание огней в дальнем конце травянистой посадочной полосы.

— Интересно, что они этим хотят сказать, — подумал я.

Несколько трассирующих снарядов лениво пролетели над левым крылом самолета, прежде чем до меня дошло: это были не огни, а зенитки. Но я был собран перед нелегкой посадкой, потому реакция оказалась лучше обычной. Лишь миг паники — и моя вспотевшая ладонь обхватила ручку сектора газа.

Даю максимальные обороты, убираю закрылки и шасси. Резко маневрировать я побоялся: «чессна» ведь и так шла почти на критической скорости. Несколько снарядов вновь пролетели рядом, на этот раз уже ближе. Фирма «Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед» — хозяин самолета, на котором я имел сомнительное удовольствие летать, — предупреждала меня, что двигатели были, что называется, несколько форсированы. Ну прямо настоящие турбокомпрессоры. «Только дай полный газ, если будет худо — и все», — говорили мне. Похоже, сделанное двигателям промывание желудка не прошло без толку, потому что мне показалось, будто я, сидя в «Феррари», дал полный газ на нижней передаче. Спидометр мгновенно показал 250. Я вошел в разворот, чем, вероятнее всего, вызвал самую высокую перегрузку, какую мог вынести этот самолет на грани катастрофы.

Теперь я летел под прямым углом к моим приятелям-артиллеристам. Упреждение при выстреле под таким углом — вещь довольно проблематичная, это вам подтвердит любой пижон, стреляющий фазанов ради милых дам. Не знаешь, куда именно прицелиться — особенно если неизвестно, с какой скоростью летит птица или самолет. Что и сработало. Их стрельба стала беспорядочной, и спустя несколько секунд, все ещё держась вплотную к земле и ураганом мчась на бреющем со скоростью 300 миль в час, я был вне досягаемости. Может быть, эти белые родезийские парни там, внизу, и могли без труда подбить какую-нибудь этажерку, вооруженную одним пулеметом, или прокатиться на танках на славном маленьком параде в Солсбери, но сбить наш самолет умения у них не хватало.

Я сбросил скорость, чтобы пощадить двигатели, тянувшие на пределе, и слегка расслабился. По моей спине струился пот, появилась реакция на происшедшее: я весь дрожал, меня мутило.

— Ты уверен, что твои друзья из Пекина по-прежнему тебя любят? бросил я негру-пассажиру.

— Кого-то попытали, и он заговорил, — подавленно ответил он, полагаю, даже его преданная коммунизму душа не выдержала. — Нет ли тут запасной посадочной полосы?

Я мысленно прикинул направление по компасу и скорость.

— Ну да, конечно. «Интернэшнл Чартер» её тебе гарантирует. Остается только надеяться, что тот, кто выдал первую полосу, не рассказал секретной полиции и о ней.

— Быть этого не может, — успокоил он. — Но не следят ли они за нами по радару? И ещё ведь у них есть реактивные истребители.

Он, безусловно, старался меня подбодрить. В самом деле, не может же один человек знать про обе посадочных полосы. Ведь они подбирались совершенно независимыми друг от друга группами. А вот радар или истребители меня не волновали.

— Родезийский радар нас на этой высоте не почует. У них до сих пор допотопное оборудование. А истребителям не найти нас в темноте без радара, даже если они нагазуют вовсю. — Я сосредоточился на управлении. После всего пережитого атмосфера между нами стала сердечнее.

— Ты храбрый парень, — наконец произнес он. — Почему ты всем этим занимаешься?

Сейчас мне не хотелось вступать в идеологическую дискуссию.

— Приятель, это долгая история. Но могу тебя заверить, марксистско-ленинская философия и Фронт демократической свободы великих народов здесь ни при чем.

Я нашел резервную посадочную полосу, а белые родезийцы — нет. Она оказалась довольно неровной, но шасси «чессны» были к этому подготовлены. Нас ожидали несколько черных революционеров, вооруженных симпатичными китайскими автоматами и брошюрами Дядюшки Мао.

Мой пассажир потряс руку каждому, пока я наблюдал за пролетариями-демократами, заправляющими «чессну» из пятигаллоновых канистр. Это заняло немало времени, так как я проверял каждую канистру с помощью небольшой штучки, которую мне вручили в «Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед» чтобы узнать, не слишком ли сильно разбавляют борцы за свободу горючее. Забраковать пришлось всего пять канистр. Они развернули самолет, и мой пассажир залез на крыло попрощаться.

— Спасибо за полет, капиталистическая гиена, — улыбнулся он.

— Не за что, коммунистическая крыса — Я пожал его черную руку.

— Не верю, что ты делаешь это за деньги, — заявил он.

Боже, эти люди меня достали. Не могут упустить случая, чтобы не попытаться обратить кого-то в свою веру. Я запустил двигатели, проверил все, что меня учили проверять, и взлетел. Успокоился я только, когда очутился над Индийским океаном. Занимался рассвет. Конечно, чернокожий агитатор был прав. Никакие деньги не заставили бы меня влезть в это дело. Я трус, и всегда им был. Но приложите определенные усилия, и из самой жалкой дрожащей мышки получится бесстрашный лев. Было уже совсем светло, и я спокойно летел над Красным морем. Время шло, а я все ещё был начеку. Это действовал транквиллизатор, принятый на посадочной полосе. Тихо подрагивающие приборы действовали гипнотически, солнце жгло мне руки. Я снял рубашку и выпил воды. Потом я пересек Синайскую пустыню и полетел над Средиземным морем на высоте 9 000 футов на скорости 200 миль в час. Через пару часов я вел самолет уже по радио: пролетая над Каиром, удалось поймать радиомаяк, так что полет не представлял проблемы.

Я прекрасно приземлился на бетонную дорожку в Датосе, где была база и штаб-квартира «Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед». Напряженная выдалась ночь. «Чессну» я оставил возле главного ангара и сказал механикам-фрицам, что выжал двигатели до предела. Затем сел в приготовленный старый «джип» и покатил к главному зданию для доклада. Действие транквилизатора заканчивалось, я был потным, усталым и хотел пить. Как я сказал, никакие деньги не заставили бы меня этим заняться, разве что угроза пяти лет тюрьмы. По правде говоря, так оно и было.

2. Вербовка

Сначала о себе. Меня зовут Филипп Макальпин. Я работал в службе охраны промышленных секретов на одном хорошо известном предприятии по производству дешевой домашней утвари с банальным названием «Бритиш Электрик Хаусхолд Тулз». Моим начальником был вышвырнутый из армейской разведки тип по фамилии Стаффорд. Я ненавидел и его, и свою работу, но надо же на что-то жить, а служба в «Б. Э. Х. Т.» не была особенно трудна. Мне даже неплохо платили — особенно после того, как я сорвал для компании небольшой куш, для чего мне понадобилось выйти за рамки дозволенных законом действий. На самом деле я чудом остался жив, и чтобы выказать свою благодарность, а также рассчитывая на подобные услуги в будущем, мне прибавили жалованье.

Еще несколько деталей, которые можно найти тщательно зарегистрированными в досье, хранящемся в «Б. Э. Х. Т.», а также в одном из архивов Службы безопасности нашего гордого Отечества. Я отношусь к тем, кого называют наследием среднего класса. Посещал среднюю ступень государственной школы и был исключен из второразрядного университета за то, что сделал бэби дочери местного миллионера. Мой заработок в «Б. Э. Х. Т.» составлял 2. 500 фунтов в год плюс 500 фунтов на расходы, за которые мне не нужно было отчитываться. (Никому бы и не понравилось знать, что я использовал их на взятки). Вдобавок я получал 500 фунтов в год от вложений, сделанных на мое имя родителями, чтобы избежать расходов на их похороны. Я арендую трехкомнатную квартиру в Хэмстеде сроком на 15 лет. В ней полно стильных безделушек типа дорогих проигрывателей, кожаного уголка, вращающегося стула, кресел с подголовником, белого китайского ковра во весь пол, книжного шкафа вдоль стены и небольшой, но качественной коллекции вин.

В данный момент я живу с Вероникой. Ее полное имя Вероника Лом.

Мой рост — чуть выше 6 футов, а вес — между 160 и 175 фунтами, в зависимости от того, сижу я на диете или нет. У меня светлые волосы и серые глаза — женщины не считают меня особо привлекательным. Я немного изучал восточные единоборства, и это привело меня к выводу, что лучше иметь пистолет и находиться как минимум в двадцати футах от противника. Наконец, у меня есть спортивная машина «MGB», и в данный момент я восстановил права пилота, полученные ещё в молодости, но просроченные из-за отсутствия интереса к полетам.

Время — 10 часов утра. Промозглый декабрьский день с дождем, заливающим Лондон, как серая вода из сточной канавы. Год 1966. Рука Судьбы, философское понятие, к которому я отношусь с нервным презрением, снова протянула мне Руны Смерти.

Капли дождя густо усеяли мой плащ, пока я выбирался со стоянки. Я бережно повесил его на батарею, надеясь, что тепло не испортит чудесный синтетический блеск. На подносе с пометкой «Входящие» лежали три письма, а в центре стола — маленькая розовая карточка. Я знал, что это послание от моего драгоценного босса. Он все пишет на розовых карточках. Слава Богу, послание было коротким. Иногда на него находит литературное вдохновение, и он исписывает тонны бумаги для моего руководства, а почерк его оставляет желать лучшего. «Зайди ко мне», гласила записка.

Я извлек щетку и расческу из ящика письменного стола и причесался, глядя в зеркало на стене. Потребовалось шесть недель пререканий и записок в четырех экземплярах, прежде чем я стал это проделывать, так что, естественно, теперь этим горжусь. Уничтожив парочку угрей (появившихся из-за отсутствия солнца с прошлого апреля, когда у меня был месяц отпуска) и приведя в порядок серый фланелевый костюм, я покинул свою нору и направился в центральный офис, где работали две секретарши из отдела Службы безопасности. Одну из них, рыжеволосую девицу с плохими зубами, зовут Эврил. Сколько себя помню, она всегда работала в отделе. Подозреваю, что она увлечена Стаффордом, — а иначе почему не увольняется? Однако надо отдать должное старушке: у неё отличная фигура, особенно для тех, кто ценит женщин грудастых, а однажды, когда я сопровождал её в прошлом июле в пустой офис, она выказала и массу других талантов. Между собой мы поддерживаем дружеские отношения с примесью надежды на будущее.

Ее помощница, прекрасный образец роста бюрократии (работы для них обеих явно не хватает), ещё отвратительнее. Восемнадцатилетняя простушка, с головой, забитой всякой ерундой. Единственной темой разговоров служит ей хит-парад и его участники. В первую же неделю работы она повесила на стену офиса плакат группы «Трайб», чьи участники сочетали прически «под Христа» с потреблением ЛСД. Впервые мы со Стаффордом были едины во мнениях, и через час этого плаката на стене уже не было. В довершение ко всему у этой плоскогрудой девчонки попка подобна мешку с влажным цементом, а ноги, как шпалы, выпирают из-под ужасающей коллекции мини-юбок. Кстати, зовут её Джун.

— Привет, дорогуши, — промычал я, проходя мимо.

— Ты опять опоздал, Филипп. — (Это Эврил.)

— Видел вчера вечером парад звезд? — (А это Джун.)

Я не обратил на них внимания и постучал в дверь Стаффорда. Оттуда донеслось бурчание, и я вошел. Стаффорд сидел, погрузив свои армейские усы в папку с толстой обложкой. Он поднял глаза, привычно изобразил взглядом разочарование от того, что пришел какой-то ничтожный тип, и закрыл папку.

— Садись, малыш.

Я элегантно сел на стул для посетителей с прямой и жесткой спинкой, который очень бы понравился гестапо в качестве орудия пыток, и взял из вежливости протянутую пачку «Плэйера». Сам я в то время курил турецкие. Они легче и, говорят, не такие канцерогенные.

— Кажется, у тебя есть поклонники на стороне, Филипп. Прошлым вечером мне позвонил некто, скажем так, из государственной службы. Он хочет тебя видеть и заказал разовый пропуск на твое имя в его личную башню из слоновой кости. На два часа сегодня.

Я могу назвать массу новостей, от повышения курса моих акций на два шиллинга до поражения вьетконговцев во Вьетнаме, которые доставили бы мне большее удовольствие. Потому что если что и приводит меня в дрожь, так это государственные органы разведки, интересующиеся мной. Я не хочу становиться профессионалом — считаю, что это слишком трудно для меня, любителя. И поверьте, звонок из Министерства никогда не предвещает ничего хорошего.

— Что им на этот раз нужно?

Стаффорд стряхнул с костюма пепел и уставился в окно проницательным взором честного солдата. Это означало, что он собирался соврать.

— Понятия не имею, малыш. — Он перебросил через стол мне пропуск. Возьми это и сходи к ним. Парня, что звонил мне, зовут Руперт Генри Квин, и, как я слышал, он толковый мужик.

Захватив с собой этот картонный ключ к своей судьбе, я вернулся в свой офис. На карточке была надпись «Только на один день» и масса цветных завитушек, чтобы обескуражить неопытных любителей подделывать документы. Мое имя было вписано ручкой, равно как и сегодняшнее число, а на гербовой печати красовалась неразборчивая закорючка. На обороте кто-то написал карандашом адрес: «6-й отдел (NC/NAC), через Министерство труда, „Саффолк Хаус“», улица и номер. Я проверил, с собой ли паспорт, зная по опыту, что вахтер захочет сверить его с пропуском, и вышел. Мой макинтош и не думал высыхать, а в машине вода с него наверняка зальет брюки. По крайней мере сегодня мне не надо будет возвращаться и я смогу перекусить не за свой счет — и не в ведомственной столовой, где еда такая, что неандерталец подумал бы дважды, прежде чем ею воспользоваться.

Сквозь сальные разводы на ветровом стекле автомобиля Лондон выглядел уныло: мутные потоки дождя, грязные здания и бледные люди, шныряющие под зонтами, как крысы, рыщущие от норы к норе. Даже отличный ланч у «Каспара» за счет «Б. Э. Х. Т.» (6 фунтов 5 шиллингов) не привел меня в нормальное настроение. Так, пустая трата денег. Когда чертово государство напускает на меня свои чары, меня не вдохновит даже гарем старлеток. Я оставил машину у «Каспара», дав фунт служителю. В таком настроении мне не хотелось колесить по Лондону. Одно неверное движение другого водителя довело бы меня до слез. Фактически я просто трусил.

Я расплатился с таксистом возле «Саффолк Хаус», новенького здания из бетона и стекла, построенного в память о несчастном налогоплательщике, который без колебаний платит за подобную современную ерунду. Внутри, в стеклянной конторке сидел администратор, без сомнения, казарменный простофиля. Я пропихнул свой пропуск через щель между стеклом и столом, а вслед за ним и паспорт, прежде чем он об этом попросил.

— Спасибо, сар (вместо «сэр»), — отчеканил он.

Пока он звонил по телефону, я бродил по мраморному полу вестибюля. Затем вернулся к его будке из армированного стекла.

— На лифте до седьмого этажа, сар. — Он отдал мне пропуск и паспорт.

Лифт поднял меня вверх, но я чувствовал себя спускающимся в ад. Лифт остановился, и я вышел прямо в маленькое фойе, оформленное в спокойных матово-серых тонах и дополненное ковром в тон. В наши дни парни из разведки так поглупели, что приглашают профессиональных декораторов, чтобы отделать свои комнаты пыток. В фойе находился ещё один страж, на этот раз прилизанный тип, прямо выпускник Итона или Оксфорда, и сидел он в такой же коробке из армированного стекла, на месте, где правительство обычно демонстрирует свой страх перед подданными. Я протянул ему свои документы и он снял трубку одного из телефонов.

— Тут к вам мистер Макэлпен, директор. — Трубка издала приглушенное бормотание, и он положил её на рычаг, милостиво сообщив: — Сейчас за вами спустятся.

Подтверждая его слова, открылась раздвижная дверь и появилась средних лет женщина.

— Прошу вас сюда, мистер Макальпин.

Я наклонился, чтобы сказать кое-что типу в стеклянной будке.

— Я бы не стал носить старый школьный галстук с этой рубашкой, заметил я. — Цвет Итона на красной шотландке означает в определенных кругах «я голубой». — Это было ложью, но я знал, что ему это неведомо. Девичий румянец вспыхнул на его детском личике, и это навело меня на мысль, что мое дикое предположение небезосновательно.

Женщина провела меня по нескольким коридорам, выдержанным в мягких пастельных тонах, и подвела к красивой двери испанского дуба с золотой надписью «Директор». Постучав, она впустила меня. Комната была примерно тридцать на тридцать. Толстый ковер, на оранжевых стенах пара современных рисунков, стол, похожий на палубу авианосца, два стеллажа с папками, суперсовременная вешалка из нержавеющей стали, кожаный диван, журнальный столик с последними номерами «Вог», «Плейбой» и «Тайм», а за столом возле большого окна — человек, к которому я пришел.

— Филипп Макальпин, — он произнес это, словно какое-нибудь божество. Присядь, дружок.

Это был маленький, худой, похожий на гнома человек. Он был лыс, но светло-зеленый костюм с манжетами на брюках выглядел эффектно. В целом он производил впечатление элегантного, но полинявшего горностая. В процессе разговора выяснилось, что натура у него такая же скверная, как и внешность. Почему-то принято считать, что люди, выглядящие так непрезентабельно, имеют ангельский характер и большую семью, а также любят своих собак.

— Что ж, рад видеть тебя, я много о тебе читал. Не так уж ты хорош, дружок.

— Я редко бываю в лучшей форме, — я тоже могу огрызаться, если он хочет говорить в подобном тоне, — и честно говоря, дорогой, без загара я просто не имею товарного вида.

Я мог себе позволить грубость по отношению к этому человеку. Вежливость не спасет меня от судьбы, которую он мне уготовил, так по крайней мере получу удовлетворение от того, что смогу над ним покуражиться. Он ухмыльнулся, сверкнув маленькими глазками и обнажив желтые зубы.

— Да, в твоем деле сказано, что ты «с закидонами».

Я сделал вывод. Он подкалывал меня, так как знал обо мне достаточно много, возможно, под рубрикой «Проблемы». И с подзаголовками «Шантаж», «Извращения», «Пьянство», «Женщины».

— Чем я могу быть вам полезен, мистер Квин? — Я вдруг перестал шутить, так как вспомнил, что этот человек может со мной сделать.

— Работой на меня, разумеется. Зачем же я тебя пригласил? За советом?

— Нет.

— Нет что? — Он извлек пачку черных русских сигарет, довольно поганых, и бросил мне одну.

— Нет, я не буду на вас работать.

Он закурил и кинул мне коробку «Суон Вестас».

— Ну, когда ты узнаешь, что за работа, думаю, мы сможем поговорить.

— Не хочу я ничего знать. Не хочу ничего знать о вашем отделе, о вас и вашей работе. Оставьте меня в покое.

Он хихикнул. Боже, этому человеку не было бы цены в инквизиции.

— Мне начхать на то, что ты хочешь. Ты мне нужен, и я тебя заполучу. Ты подходишь для этого дельца. Любишь деньги — а я тебе классно заплачу. Ты хороший летчик — так написано в твоем досье. Любишь жаркий климат и хорошо его переносишь. Ты говоришь по-французски и немного по-гречески — был на Корфу в этом году. Так туда ты и отправишься снова. Ты неплохо владеешь оружием, работал в разведке. Сообразителен и можешь о себе позаботиться. Я даже и не ожидал, что найду такое сокровище, как ты. Ты создан для этой работы.

— Я трус, — с надеждой произнес я.

— Детка, ты можешь быть хоть некрофилом, мне все равно. Но ты создан для этой работы.

— Я на это не пойду.

— Пойдешь. — И он действительно был в этом убежден. — Сейчас я расскажу тебе все о нас и о твоей работе. (Какая радость!) — И я знаю, тебе она понравится. Я даже не заставлю тебя дать подписку о неразглашении; ты это уже сделал.

Конечно, он был прав. Я сделал это в начале года, довольно опрометчиво. И я знал: он меня заполучит. Он бы не говорил всего этого, если бы не был уверен. Я принялся перебирать всевозможные приемы, с помощью которых он надавит на меня. Припомнил несколько промахов, но не смог представить себе, как они стали ему известны. Но даже их было недостаточно, чтобы затащить меня в лапы этой шайки бандитов. Он отодвинул свой гнутый стул назад и водрузил свои мерзкие ходули в кожаных туфлях на стол.

— Слушай внимательно, прелесть моя, повторять не буду. Ты, должно быть, заинтересовался инициалами этого отдела. Цифра «6» означает, как ты, наверно, догадался, что раньше мы принадлежали МИ-6. Но многое изменилось. Мы начали заниматься мелкой работенкой: короче говоря, новыми республиками на черном континенте, которые раньше принадлежали нашей стране. В общем, развивается дело, в котором не все выглядит неожиданным, если ты что-либо слышал о британской разведке и МИ-6. Итак, трудясь вовсю, используя политическое давление, взятки, вымогательство и шантаж, мы славно повели дело и стали преуспевать. Буквы NC/NAC означают «нейтральные страны» и «неприсоединившиеся страны». Короче, все, кто не связан с штатниками, русскими и китаезами. А с этими новыми государствами, расползающимися по миру, как сорняки, мы совсем замучились. Особенно с так называемыми неприсоединившимися. Даже Франция стала себя так именовать, а с этими буйными красными китайцами нам приходится выходить за рамки устава, если ты меня понимаешь.

Я понимал. Типичный строитель империи и, возможно, воинственный параноик. Он хмыкнул, как будто прочитал мои мысли.

— О да. Я мерзок. Ты обязательно будешь участвовать в этом деле, потому я так с тобой по-свински разговариваю. В настоящее время кое-что произошло в, скажем так, Восточном Средиземноморье. На самом деле мы знали об этом, но не имели разрешения действовать. Но поскольку это, так сказать, наша вотчина, мы наконец получили добро.

Я почувствовал облегчение, узнав, что кто-то может запрещать человеку, который, к моему ужасу, станет моим боссом.

— Люди, в которых мы заинтересованы, называют себя «Интернэшнл Чартер Инкорпорейтед». Звучит красиво и официально. Зарегистрировано в Лихтенштейне. Они перевозят самолетами грузы через Средиземное море на Ближний Восток, а также пассажиров на Эгейские острова, в Грецию, Турцию вплоть до Бахрейна на востоке и Каира на юге. Летают на ветхих «Дакотах» и «DC 4», но вполне легально. И дело приносит хороший доход, ведь налоги невелики. Возможно, они иногда все же переправляют старинные безделушки вермахта черномазым, но так делают и другие солидные концерны, помещающие свои корректные объявления в воскресных приложениях. Так что «Интернэшнл Чартер» — это просто транспортная фирма, пытающаяся пробиться на тесном рынке.

— Однако, и именно это нас интересует, они занимаются кое-чем еще. Как бы частной практикой. В действительности они гарантируют доставку чего угодно куда угодно — только заплати. Они переправляют наркотики для мафии, соверены, никогда не изготовлявшиеся на Королевском монетном дворе, а также каких-нибудь злодеев, обчистивших казенную кассу и разыскиваемых Интерполом. Наркотики, золотые слитки и жулики не очень нас волнуют, но ещё они переправляют разную агентуру. Отовсюду и во все концы. Например, вы хотите тихо внедрить кого-то в Болгарию и не отвечать за последствия, когда его поймают, — тогда эти ребята к вашим услугам. Они дорого берут, но вы останетесь чистым и невинным, если вляпаетесь. Уловил?

Я мрачно кивнул, понимая, что мое будущее предрешено без консультации с гадалкой или другим специалистом подобного рода.

— Отлично, — отчеканил он, — я рад, что наши малыши из Центрального бюро (главная МI5, теперь СI5) не переоценили твою интеллигентность. — Он мягко, но значительно постучал по картонному скоросшивателю. — Они считают, что ты на несколько ступеней превышаешь уровень кретина.

— Не надо мне льстить.

Он опять мерзко ухмыльнулся и раздавил сигарету в пепельнице. Я не хотел бы оказаться на его пути, когда ему понадобится козел отпущения.

— Все пользуются услугами «Интернэшнл Чартер». Мы, янки, Каир и наши «друзья» из Москвы и Пекина. Особенно из Пекина. «Интернэшнл Чартер» организует регулярные рейсы пекинских агитаторов в банановые республики. Видишь ли, дружок, сервис у них отменно налажен. Они не заложат — никого и ни за какие деньги — и за приличную плату ты можешь переправить туда своего человека без всякого политического шума, если он попадется. Конечно, есть вещи, которые даже им недоступны. Вы не сможете переправить агента прямо на Красную площадь, но в её непосредственной близости — это в их силах. В общем, три года их никто не беспокоил, и они занимались своей полезной работой. — Он замолчал и взглянул на картину, открывавшуюся из его окна на 17-м этаже. На мгновение из-за туч проглянуло солнце и отразилось в его очках, так что глаза стали мертвыми, как у статуи.

— Ну и зачем вам портить людям праздник? Если всех устраивает их работа, зачем совать палки в колеса?

— А, это слова рационалиста и труса. Что ж, милый друг, можешь считать, что это мое хобби — совать палки в колеса. Или считай, что мы получим массу полезной информации и принесем пользу нашей славной стране, оба объяснения подходят. Но главная причина — янки внедрили одного из своих людей на фирму, и тот узнал нечто неприятное для Армии Ее Величества и особенно для нашего отдела. А я хочу собрать кое-какие сведения о них, чтобы сравнять счет. Будет в самом деле здорово узнать, где желтые революционеры сосредоточили свои усилия и какими организациями они манипулируют среди черномазых.

— Что случилось с янки?

— Ну, разумеется, они его поймали. Американцы ожидали, что он быстро управится. Этого дурака поймали, когда он рылся в сейфе, и он так много задавал вопросов, что возбудил массу подозрений, дерьмо такое.

— И что они сделали?

— Прикончили агента на месте. А потом сказали американцам, что даже если те из кожи вон вылезут, «Интернэшнл Чартер» никогда больше не будет перевозить американских агентов, и потребовали три миллиона долларов компенсации.

— Янки заплатили?

— Боже мой, конечно. «Интернейшнл Чартер» разослала всем своим клиентам сообщение, в котором объяснялось, что случилось и какие шаги были предприняты. Они очень извинялись и обещали возместить любой ущерб, причиненный недавно скончавшимся американцем, что не произвело ни на кого кроме нас особого впечатления. Американцы смеялись пару недель, но они по-прежнему обыгрывают наше управление. И это достаточно неприятно. Но мы намерены действовать иначе. Никакого чрезмерного нажима. Ты просто отправишься туда и будешь присматривать за ними. Не задавай никаких вопросов, просто слушай, когда другие пилоты начнут вести профессиональные разговоры. Конечно, ты сам будешь летать и сможешь рассказать нам об этих полетах. Но все это следует делать незаметно. Никаких радиопередач из под кровати. Никаких секретных чернил или шифров. Примерно раз в два месяца или что-то в этом роде, когда ты будешь получать отпуск, а «Интернейшнл Чартер» достаточно великодушна в этом смысле, ты будешь сообщать нам, куда ты намерен отправиться и мы организуем так, чтобы кто-нибудь с тобой встретился. Устный отчет, вот все, что от тебя требуется. Как я уже сказал, нет никаких причин для паники, просто следует все делать достаточно осторожно. Ты подпишешь с ними контракт на два года и по окончании контракта вернешься домой, вот и все. Конечно, если возникнет необходимость, тебе придется выполнить для нас специальную работу. Но в том невероятном случае, если это произойдет, мы немедленно заберем тебя оттуда. Ну, и что ты теперь скажешь?

— Нет, это не пойдет, я не хочу. Дело выглядит довольно опасным, такого рода деятельность может повредить моим слабым нервам. Все это меня страшно беспокоит и мысль о бедном покойном американце не поднимает моего настроения.

Его маленькие крысиные глазки сверкнули и мне показалось, что он вот-вот перепрыгнет через стол и вцепится клыками в мое горло. Но он лишь скрежетнув своими желтыми зубами, напоминавшими зубы грызуна.

— Ну, а теперь мы будем совершенно откровенны с тобой. Позволь мне сначала объяснить, какую выгоду ты от этого получишь.

Честное слово, я чуть было не заплакал. Каждый раз он вытаскивал из рукава какой-нибудь аргумент и в этот раз грубо польстил мне, как торговец страховыми полисами или какой-нибудь из мелких дьяволов, торгующийся при покупке вашей души.

— Твоя заработная плата в «Интернейшнл Чартер» будет составлять 100 фунтов в неделю. Деньги переводить они будут в любой швейцарский банк, который ты назовешь. За каждый опасный рейс — а мы полагаем, что тебе придется делать примерно три таких рейса в течение двух месяцев, — ты будешь получать дополнительную оплату по скользящей шкале, грубо говоря, от четырех сотен минимум и до двух тысяч максимум. Конечно, тебе не придется беспокоиться о налогах и прочей подобной ерунде и они будут оплачивать все твои расходы на житейские нужды как дома, так и за границей.

— Кроме того мы будем платить тебе ещё 50 фунтов в неделю и 200 фунтов сверх того за каждый твой отчет. Предположим, что ты сделаешь, скажем, шесть отчетов за год и средняя сумма выплат за опасные рейсы будет составлять 800 фунтов за вылет, таким образом получается что-то около 23 000 фунтов в год. К концу двухлетнего периода, если твоя оплата не поднимется до ожидаемого уровня, мы гарантируем, что доведем её приблизительно до пятидесяти тысяч.

— Если я проживу так долго, — перебил я, но он не обратил внимания.

— Ты должен согласиться, что это довольно приличные деньги для такого маленького крысенка твоего возраста и твоих способностей. И в качестве дополнительного стимула к моменту окончания контракта мы выдадим тебе паспорт на любое имя с правом проживания в любой стране, какую ты выберешь, и присмотрим за тем, — он любовно погладил пальцами мое досье, — чтобы все касающиеся тебя документы были уничтожены. Это касается как нас, так и американцев. Как ты считаешь, дорогой мой, могу я быть ещё честнее?

— Даже если вы удвоите плату, я все равно за это не возьмусь. Ты неправильно меня понял, ублюдок. Я не стану этого делать даже за весь национальный бюджет. Я хочу остаться в живых и быть с близкими и дорогими мне людьми.

Он подарил мне поверх очков печальную улыбку, снял их и потер красную полосу на переносице своего маленького крючковатого носа. С каждой минутой он становился все любезнее и я весь собрался, ожидая, что вот-вот начнутся угрозы.

— О, дорогой мой Филипп, ты рассуждаешь неразумно. Боюсь, что мне придется немножко повыкручивать тебе руки. — Он открыл ящик стола, достал оттуда конверт, разрезал его с помощью золотой копии ножа гурков, лежавшей у него на столе, вытряхнул оттуда что-то себе на ладонь и перебросил по столу ко мне.

Это был небольшой кубик, составлявший по размерам примерно две трети спичечного коробка, и, будь вы невежественным и невинным новичком, эта штука могла напомнить вам кубик говяжьего бульона. Складывалось впечатление, что кто-то старался отщепить кусочки с одного конца кубика с помощью лезвия бритвы, и там заметно было, что материал представляет из себя плотную смолу с песком. Однако я знал, что это кубик гашиша стоимостью в 6 фунтов, и я узнал его, потому что сам купил два дня тому назад и именно я пытался отщепить кусочки лезвием бритвы. Кусочек для меня и Вероники и кусочек стоимостью примерно в фунт стерлингов, который я собирался перепродать моей маленькой сестренке Валерии. Теперь я знал, в чем будет состоять угроза, и знал, что буду работать на этого человека. Я сидел, глядя на этот маленький кусочек гашиша, и кусал губы от расстройства.

Курение гашиша было тем маленьким грехом, который я подцепил в университете и который в конце концов превратился в порочную практику, когда распаленные любовники бросали другу другу кусочки ЛСД. Я курил гашиш, потому что в отличие от алкоголя он давал мягкие галлюцинации, и на утро не приходилось просыпаться с тяжелым чувством похмелья. Это был не наркотик, но я не знал, приведет ли он или нет к роковому пристрастию. Я ещё никогда не пытался вводить наркотики с помощью подкожных впрыскиваний. Думаю, что вероятность этого примерно равна вероятности того, что первый невинный стаканчик хереса с острова Кипр приведет человека к тому, что тот будет пить под мостом Ватерлоо денатурат прямо из горлышка.

В любом случае, к гашишу, как и к выпивке, следует прибегать не слишком часто, не злоупотреблять и не начинать в слишком юном возрасте. Конечно, если вы не предпочитаете проводить всю жизнь под воздействием анаболиков. Но при всех трудностях моего существования, усиленных такой бюрократической акулой, как этот Квин, мне необходимо было немедленно куда-то исчезнуть и дымные колечки, поднимавшиеся в моем сознании, были местом не хуже любого другого.

Я твердо ограничивался «мягкими наркотиками», так как не хотел, чтобы вся моя жизнь зависела от них и не собирался впадать в младенчество. Но так как употреблять, владеть или продавать их в Соединенном королевстве было запрещено, этот сатрап получил возможность держать меня за глотку так же крепко, словно это была государственная измена или крупномасштабное вымогательство.

Его парни должны были с микроскопом обшарить всю мою квартиру, чтобы найти этот кусочек. Я всегда очень осторожен при покупке. Я не позволяю своим друзьям — торговцам наркотиками заходить в квартиру. Обычно я иду к ним сам и тщательно проверяю, не следит ли кто за мной по дороге туда или обратно. Ищейки Руперта видимо искали в моей квартире что-то другое и случайно наткнулись на этот кубик. Я буквально видел, как он ликовал, когда ему принесли эту штуку.

— Ну, — весело продолжил он, — лично я не имею ничего против людей, которые курят эту гадость. Я знаю, что это почти так же безопасно, как и обычные амфетамины. Что доставляет приятное ощущение и что это достаточно дешевое удовольствие. Но и ты и я знаем, что стоящие на страже порядка британские полицейские придерживаются на этот счет другого мнения. Они, эти бедные старомодные викторианцы, считают, что отсюда всего только шаг до проституции и человекоубийства. Когда им удается поймать кого-нибудь, кто вроде тебя, мой дорогой, курит эту гадость, они его готовы в порошок стереть. А если им удастся застукать тебя за продажей зелья, становятся совершенно непереносимы. А у моих ребят теперь есть подписанные показания, полученное после усиленного нажима и коварных угроз, от некоей Валерии Августы Макальпин, о том, что ты продал ей кусочек этого симпатичного кубика из Рангуна всего за один фунт стерлингов.

— Это не из Рангуна, а из Марокко, — сказал я; невелика победа, но после того, как вас предаст собственная сестра, чего ещё можно ожидать.

— Не нужно уклоняться от сути дела, мой милый. Теперь стоит нам сказать только слово и ордер на арест тебе гарантирован. И ещё несколько слов, которые мы можем шепнуть на ушко старому судье, и ты загремишь. Я знаю, что обычно за торговлю гашишом дают три года тюрьмы, но мы постараемся, чтобы ты получил пять. И тебе не удастся отделаться по мелочам, проведя это время, подобно остальным, в какой-нибудь домашней комфортабельной «открытой» ссылке, сидя за рулем трактора или глядя телевизор. Тебе придется отсидеть в Муре, мой дорогой, или в новой симпатичной тюрьме, которую они построили на острове Уайт и где держат предателей, которых постоянно ловит служба СI6. Так что подумай, дорогой. Присоединяйся к нам — и будешь зарабатывать 25 тысяч в год, или решайся гнить в вонючей камере и пять лет дробить камни на камнеломне.

Думаю, вы согласитесь с тем, что у меня был только один выход. Я видел парней, которые отсидели пять лет. Они стали какими-то серыми и взгляд у них потух. Даже риск продырявить свою шкуру казался меньшим злом для такого любителя свободы, как я.

— Где нужно подписать, начальник?

— Прекрасно, я знал, что ты поступишь разумно. Просто поставь свой крестик вот на этой маленькой бумажке. — Он достал из стола листок все той же розовой бумаги и протянул мне. Я тщательно и медленно прочел его, чтобы убедиться, что не подписываю свой собственный смертный приговор. Это был контракт сроком на два года, все выглядело вполне законно, вот только этот маленький документ утверждал, что если я задумаю предать их, то они получают карт-бланш поступить со мной по своему усмотрению. Это было столь же близко к смертному приговору, как расписка в том, что вы не король.

Я подписал.

— Прекрасно, — сказал он, внимательно изучив мою подпись. — Твои заработки у нас начнут начисляться начиная с этого момента, автоматически поступая на номерной депозитный счет в швейцарском банке, номер счета будет состоять из чисел сегодняшнего дня, месяца и года. В понедельник возвращайся в «Б. Э. Х. Т.» и устрой скандал со Стаффордом, что при ваших отношениях будет совсем не трудно изобразить достаточно убедительно. Он соответствующим образом проинструктирован. В конце следующей недели компания «Интернейшнл Чартер» поместит в газете «Телеграф» объявление о наборе пилотов. Тебе нужно просто ответить на него, вот и все.

— Почему вы считаете, что меня возьмут?

Он улыбнулся.

— Дорогой мой, если ты достаточно хорош для 6-го отдела службы «НС/НПС», то окажешься находкой и для них. Когда у тебя будет готов отчет, просто пошли письмо сестре и назови место, где собираешься провести отпуск, а мы организуем, чтобы кто-нибудь с тобой встретился. Вероятнее всего, это будет девушка, — я думаю, ты рад это услышать, а кроме того так будет выглядеть более естественно. Так что не удивляйся, если во время отпуска тебя кто-то подцепит. Поскольку тебе приходится летать по всей Европе, с отправкой письма трудностей не будет. Старайся не вызывать подозрений, не суй повсюду нос, задавая вопросы. Просто делай свое дело и слушай, что говорят вокруг.

— Еще одно небольшое замечание относительно твоих отпусков. Я был бы тебе признателен, если бы ты проводил их не в Рио-де-Жанейро, на Багамских островах или на Таити, поскольку нашему управлению придется оплачивать твоему связнику проезд. В Европе есть немало возможностей приятно провести время.

Я мрачно кивнул.

— Есть ещё какие-либо вопросы?

— Кто руководит компанией «Интернейшнл Чартер»? Какого типа самолеты они используют для своих секретных рейсов?

— Фирма принадлежит группе известных европейцев, которых может быть и нельзя назвать преступниками, но у которых в прошлом были всякие сомнительные истории. Деньги поступают главным образом от швейцарских банков, некоторых бывших нацистов, фашистов и прочих высокопоставленных лиц, в том числе и международных мошенников, о которых я уже упоминал. Исполнительным директором является швейцарец, а операциями руководит бывший генерал Люфтваффе.

— У них довольно большой парк разнообразных самолетов, начиная от небольших типа «лирджет», на которых они перевозят высокопоставленных чиновников, до более мощных самолетов типа «чессна» или «пайпер». У них есть также пара самолетов типа «сабра», которые время от времени используют небольшие правительства, когда хотят пострелять друг в друга. И ещё у них есть комплект вертолетов различных размеров.

— Вы же знаете, что у меня всего лишь лицензия на управление частными одномоторными самолетами. И нужно пройти курс подготовки, прежде чем я смогу сесть даже за штурвал стандартной «чессны».

— Дорогой мой, «Интернейшнл Чартер» тобой займется. Как я уже сказал, у тебя есть вся необходимая квалификация для этой работы. Вот почему мы выбрали тебя и прошли через все связанные с этим трудности. А теперь возвращайся к своей симпатичной подружке.

Я встал и осторожно двинулся к двери.

— Так это все?

— Все. Я уже говорил тебе, что все не так уж трудно. В течение ближайших двух лет я не хочу тебя видеть. Просто посылай письма своей чудесной маленькой сестренке и копи деньги.

Я пожал плечами, кивнул и вышел из комнаты. Когда я закрывал дверь, он подозвал меня обратно.

— Ты забыл эту штуку, Филипп.

Между большим и указательным пальцами он держал мой кубик гашиша. Я вернулся и забрал его.

— Приятных ощущений, — услышал я, когда выходил из комнаты.

Доехав на такси до «Каспара» я пересел в свою машину. Итак, наконец случилось то, о чем я всегда мечтал. Я стал профессиональным шпионом. Моя чертова сестренка всадила меня в такое дело, из которого мне придется выпутываться может быть всю жизнь. А если отвлечься от этого, то мне просто следует два года любой ценой оставаться в живых. Когда я вернулся, в квартире было пусто — Вероника ещё не вернулась из своей фирмы. где работала секретаршей. Я налил себе большую порцию виски и приготовил косячок.[2]

Затем я поставил на проигрыватель пластинку Боба Дилана, когда гашиш стал проникать в мой мозг, задумался над своей судьбой и разноцветная бумажка, лежавшая на полу, закружилась и опустилась на книжный шкаф.

Однако даже несмотря на то, что мозг мой отправился в странствие по большой межзвездной параболе, я понимал, что Руперт Квин мне лгал. Я мог накуриться дури до полного отключения, напиться до мертвецкого состояния, истечь кровью до полусмерти, но я по-прежнему бы понимал, что он лгал. Так как контракт был настоящим, мне предстояло получить двадцать три тысячи за год. Я мог даже получить паспорт и уничтожить потом свое досье. И даже при росте стоимости жизни, при колебаниях фунта стерлингов и общем повышении расценок за шпионаж никто не заплатил бы таких денег за то, что мне было поручено сделать. Это было слишком щедро, особенно если учесть, что имея такие возможности для давления на меня, они могли заставить меня сделать это просто бесплатно.

Нет, в какой-то момент в течение этих двух лет мне будет поручено сделать нечто куда более рискованное. Что-то такое, что действительно стоит пятьдесят тысяч фунтов. Вот почему я начал беспокоиться. Чертовски беспокоиться.

3. Личная интермедия

Вероника вернулась в половине седьмого и упала рядом со мной на кожаный диван.

— Ты — свинья, — сказала она, понюхав пару раз воздух, хотя в этом не было никакой необходимости, так как в комнате стоял плотный, как иприт, дым. — Мог бы и подождать меня.

Я слабо хихикнул и показал на гашиш и разрезанные турецкие сигареты, лежавшие на покрытом стеклом кофейном столике.

— Можешь скрутить и себе, Роника. Я просто уже не в силах это сделать.

Она меня поцеловала меня и принялась готовить пару косячков. Поскольку мое восприятие действительности было уже искажено, мне все казалось, что она движется чрезвычайно медленно. Я слегка наклонился вперед и начал нежно массировать ей правую грудь. Ткань блузки и плотное упругое тело под нею дали мне в моем теперешнем состоянии массу новых ощущений. Я все ещё всплывал вверх по кривой.

Мы с Вероникой провели вместе около двух месяцев. Встретились и познакомились на вечеринке, которую устраивал Деррик Килмари, мой титулованный знакомый, и с тех пор с успехом занимались сексом. Ей было двадцать два и она уже совершенно не годилась для замужества.

У неё были длинные спутанные волосы, выглядевшие так, словно в них устроилась пара сумасшедших галок. От того, что она слишком долго жила в закопченном воздухе нашей столицы, кожа у неё была довольно бледной и она постоянно испытывала легкое чувство голода. Это можно было объяснить тем, что она почти ничего не ела и, также как и я, постоянно недосыпала. В ближайшее время мы собирались вместе провести отпуск в каком-нибудь солнечном месте, загореть и поправиться.

Ее большие карие глаза обычно прикрывала челка, из-за которой она выглядывала, как испуганный зверек — как белка в клетке, как я обычно это называл. Крупный рот с симпатичными мягко очерченными губами и узкий четкий подбородок. Она всегда говорила мне, что у неё очень хороший костяк, и взгляд её ещё долго оставался тверд после того, как я растворялся в бесформенной вялости и апатии.

Ее опыт, включавший множество любовных интриг, работу манекенщицей, появление в небольших ролях на телевидении, два аборта и широкий набор других странных и интересных эпизодов, окружал её определенным ореолом. Увидев её, вы вполне могли сказать, что эта девушка повидала жизнь. Вечеринки с марихуаной в Паддингтоне, сотни странных секретарских должностей вроде той, которую она занимала сейчас — и с которой собиралась уйти, так как босс начал слишком распускать руки, роль в фильме, который умер на полу монтажной комнаты. Как обломки кораблекрушения, её носило по всей Европе: Париж, Канны, Сен-Тропез, Венеция, Сардиния, Баден-Баден, Париж, Рим и снова Париж. Безликие залы ожидания современных аэропортов. Скучные полеты, несъедобная пища, которую подают на большой высоте, и грязные тела путешествующих.

В этот вечер в Риджент-парке, где теплый ветер гнал по мостовой кучи осенних листьев, а воздух, чистый как зубная паста, омывал её отравленные наркотиком вены, мир казался ей таким прекрасным, что хотелось плакать.

А на другой день утром она дрожала в очереди на автобус и дождь с угольной пылью проникал меж ног, обтянутых мини-юбкой, усталые унылые люди ждали вместе с нею, а позади, как задник театральной сцены, высились разрушающиеся дома Кенсингтона. Головная боль буквально раскалывала её мозг, рот, казалось, был набит песком и возникало чувство, что под ногтями у неё скопилась грязь.

Вот такой, я думаю, была Вероника Лом. Она редко носила лифчик и мы с нею встречались, когда нас охватывало чувство, что мы должны добраться до сути вещей. Нам обоим нужно было к чему-то прильнуть в длинные темные зимние вечера. Мне — потому что я был бесцеремонно брошен маленькой блондинкой на девять лет моложе меня. Ей — потому что слишком много ночей, проведенных со случайными людьми, начинало разъедать кожу как напалм. Но она была хороша, у неё были прекрасные торчащие груди и широкие белые бедра, в которых можно было утонуть, забыв про все на свете. Одежды на ней всегда было минимальное количество, за что я был весьма ей благодарен, когда с непереносимой медлительностью сражался с пуговицами её блузки.

Она также включалась, настраивалась и вообще была весьма расторопна по этой части (не важно, о чем идет речь) и была очень близка к тому, чтобы впасть в отчаяние, когда я её встретил. А кроме того, Рикки Килмари был также хорош, как триппер. Я даже думаю, что он начал немного о ней беспокоиться, так как выглядел очень добродушным и любящим, когда я вырвал Веронику из его бессердечных лап.

Вероника взяла большую дозу гашиша, подержала её и склонилась ко мне. Я был чрезвычайно занят решением очень трудной задачи по освобождению её от сорочки. Самые простые вещи оказываются за пределами ваших возможностей, когда вы приняли дозу.

— У тебя сегодня был удачный день? — сонно спросила она. Гашиш всегда прокатывался по ней как десятитонный грузовик и буквально через несколько секунд она спала как убитая. Полагаю, что можно сказать, несколько отвлекаясь в сторону, что у нас с ней была любовь. Совершенно очевидно, что мы были взрослыми, чтобы понимать это и понимать все лучше.

— Думаю, что неплохой.

Не было никаких оснований ей рассказывать, что теперь я поступил на службу в 6 отдел службы «НС/НПС». Начнем с того, что я ещё не получил работу в «Интернейшнл Чартер». Вся сделка ещё могла сорваться. Во-вторых, я весьма забочусь о безопасности и особенно, когда это касается моей собственной шкуры. Гашиш, в отличие от выпивки, не затемняет сознание. Фактически у вас возникает возможность видеть некоторые аспекты проблемы с особой ясностью. Скоро я буду вынужден покинуть Веронику. Этот вопрос мне тоже предстоит уладить с Квином. Но я не собирался ей рассказывать, что вступил в ряды секретных агентов. Моя будущая работа была достаточно опасной и без того, чтобы кричать об этом всему свету.

Раздевшись по пояс, она прижалась ко мне. Наступила та пятисекундная пауза, которая длится всю жизнь. Время остановилось. Она протянула мне косячок и я сделал последнюю затяжку. Мне казалось, что я вдыхаю её уже многие часы.

— Пошли в постель, — сказал я, с величайшей осторожностью гася окурок.

— Сейчас только шесть тридцать.

— Мы всегда можем к этому вернуться…

Мы прошли в спальню и рухнули на мою королевских размеров кровать, погрузившись в ворох конечностей и разбросанных предметов одежды.

— Филипп, Филипп, — бормотала она, стараясь стащить с меня джинсы. Заниматься любовью, когда вы накурились дури, все равно, что прыгнуть на край света. Огромный пыл, необычайное напряжение, а затем оргазм, как молчаливый взрыв сверхновой звезды. Вы чувствуете себя так, словно это длится часами — просто он длится и длится. После этого мы лежали рядом на смятом пуховом одеяле, и от наших тел на нем оставались пятна пота.

Ну, потом мы вместе отправились в душ, все ещё не отойдя от возбуждения, и съели по чашке супа с поджаренными на мармите хлебцами. Это было питательно, можно было легко приготовить и соответствовало требованиям диеты. Потом мы снова отправились в постель и ещё разок занялись сексом, выключив все огни, и комната казалась нам огромной, как пустыня Сахара.

На следующий день была суббота и мы не просыпались до одиннадцати. Затем я надел её халат и спустился на три лестничных пролета к входной двери. Там я подобрал газеты: мою «Гардиан» и её «Мейл», а также три письма, адресованных мне. Медленно поднимаясь вверх по лестнице, я их распечатал. Первое письмо было от моей матери, которая отдыхала с друзьями неподалеку от Нассау. Второе — от телевизионной компании, и в нем говорилось, что я должен им за три месяца по две гинеи в месяц. Третье было официальным посланием без обращения в темно-желтом конверте и я приведу его полностью.

Уничтожить немедленно после прочтения.

Относительно связников:

Ваши связники подойдут к вам и скажут,

— Вы — брат Валерии, не так ли?

Или в другом случае они могут сказать,

— Я не встречал вас однажды с Джульетой? Джульетой, которая вышла замуж за Себастьяна.

Или, если случится, что связник будет вам знаком,

— Мир тесен, не так ли, дорогой?

Очень важно, чтобы связник произнес эти фразы очень точ но, слово в слово. Пожалуйста, запомните их.

Я сделал это в туалете, а затем сжег письмо и развеял пепел. Существовал ещё один возможный выход из этой ситуации. Меня, независимо от того, что сказал бы дорогой Руперт, могла отвергнуть «Интернейшнл Чартер». Я начал радостно обдумывать мысль о том, чтобы умышленно оказаться непригодным. Все, что мне нужно было бы сделать, — так это продемонстрировать ужас во время одной из бесед, когда они вскользь упомянут о том, что я должен совершать незаконные действия. Но затем, когда я подумал, эту мысль пришлось немедленно отбросить. Руперт наверняка узнает об этом и я был уверен, что единственное, что в таком случае сможет утолить его ярость, — это заключение меня в камеру смертников.

Пришлось вновь вернулся в постель к Веронике. Время ускользало от нас и я хотел максимально насладиться им и ею. Казалось, что ей это тоже очень нравится, хотя она и не могла знать причин моей неожиданно вспыхнувшей страсти.

4. Отчет

Я припарковал мой старый джип в тени и вошел в здание, где размещалась штаб-квартира компании «Интернейшнл Чартер». Было очень приятно оказаться в помещении с работающими кондиционерами, и я не спеша поднялся на лифте на третий этаж и двинулся к кабинету руководителя операций. Его секретарша, весьма аппетитная маленькая фрейлен с прямыми белокурыми волосами, спускавшимися до талии, убедилась в том, что великий человек свободен, и после этого проводила меня в кабинет. Он весь был выкрашен белой краской и украшен множеством фотографий, на которых был изображен великий человек и его однокашники в добрые старые времена Люфтваффе.

Фриц Ноландер вовсе не соответствовал представлениям о том, как должен выглядеть бывший нацистский воздушный ас. Он был довольно маленького роста, его черные волосы быстро покидали голову, особенно на макушке. Он совсем не был похож на тевтонского маньяка с лицом, словно вырубленным из камня и белокурыми волосами. Он также явно толстел, но все это я мог бы ему простить, если бы не его настойчивая привычка рассказывать мне истории из своих военных лет. Ну хорошо, он был героем и сбил Бог знает сколько самолетов противника. И получил рыцарский крест с дубовыми листьями, скрещенными мечами и все такое прочее. Но все эти военные воспоминания напоминали мне о Стаффорде, другом великом любителе рассказывать всяческие военные небылицы, и этого мне было вполне достаточно. Честно говоря, все эти старые вояки были одинаковы, независимо от того, на чьей стороне воевали.

— А, Филипп. Садись. Я бы сказал, что ты выглядишь усталым. Налить тебе немного прекрасного шотландского виски, привезенного из вашей страны?

— Нет, спасибо, генерал. — Ему нравилось, когда его называли старым титулом. — Я принял бензедрин перед тем как взлететь… его действие заканчивается и, если я сейчас выпью, то сломаюсь.

Он радостно улыбнулся, демонстрируя дорогостоящие золотые пломбы, и налил себе большую порцию великолепного виски. Затем достал несколько кубиков льда из стоящего в углу холодильника, снова уселся за свой стол и приветственным жестом поднял бокал.

— Бензедрин. Как много это мне напоминает. — Я не застонал вслух, но был близок к этому. — В 45 году, когда Люфтваффе были уже изгнаны с неба, когда, ты же знаешь, при каждом вылете на нас набрасывались целые стаи истребителей союзников, мы жили только на бензедрине. Это единственное, что нас ещё как-то поддерживало. Сейчас я думаю, что это было важнее, чем патроны для пулеметов. В моем подчинении была эскадрилья, я тогда уже был генералом, но у меня осталась только эскадрилья. «Мессершмидт-262», первые в мире реактивные истребители…

Я дал ему возможность поразглагольствовать о сумерках Третьего рейха. Теперь, когда он находился в полной безопасности и был достаточно богат, ему доставляло удовольствие возвращаться в мыслях к тем временами, когда его жизнь не стоила и ломаного гроша и лишь его реакция позволила ему не попасть в прицельную рамку чьего-то пулемета. Чтобы скоротать время, я погрузился в воспоминания о последних шести месяцах.

Как и было предписано, я откликнулся на объявление. В нем просто приглашались пилоты, обладающие лицензиями любого рода и желающие работать как в самой Греции, так и в окружающих районах. Первая беседа проходила в люксе гостиницы «Хилтон». Они изучили мою летную лицензия, а мне пришлось заполнить большую анкету, охватывающую почти все, чем я занимался с момента зачатия.

После этого мне задали несколько вопросов. Сейчас, вспоминая об этой беседе, я прихожу к выводу, что лишь один из них имел какое-то значение.

Спрашивающий: — Как вы, мистер Макальпин, относитесь к вопросу лояльности по отношению к своим работодателям?

Макальпин: — Ну, в моей работе в промышленной разведке лояльность была на уровне инстинкта, она служила защитой, по крайней мере, для меня. Нужно объяснять дальше?

Спрашивающий: — Да, конечно.

Макальпин: — Для меня лояльность была просто жизненно важна. Дело не в том, что я считал британскую компанию электрических бытовых приборов, в которой работал, лучшей компанией из всех, или в том, что я восхищался ею, просто если я сохранял лояльность, то абсолютно точно знал, на кого работаю. Я знал, кому могу солгать, и кому должен говорить правду. Я точно знал свое место в компании. А теперь предположим, что продолжая там работать, я тайно начал сотрудничать с другой фирмой, стал своего рода двойным агентом. Исчезла бы основа уверенности. Наступила бы неразбериха. Пришлось бы выстраивать различные цепочки лжи для разных людей. Я должен точно знать, на кого я работаю. Иначе я безнадежно запутаюсь. Вот что я имею в виду, когда говорю, что лояльность является естественным условием для моей собственной защиты.

Еще они проверили мое знание французского и греческого и остались вполне довольны. И после этого сказали, что известят о результатах.

Вторая встреча произошла в помещении летного тренировочного центра пилотов, где мне предложили поработать на тренажере. Само это устройство представляет точную копию кабины конкретного самолета, данном случае двухмоторной «чессны». Устройства управления подсоединены к компьютеру, при перемещении штурвала или педалей механический мозг вычислял, как приборы должны были реагировать на это перемещение и приводил их в действие. Еще тренажер был снабжен визуальной системой. Небольшая телекамера, смонтированная на его основании, передавала изображение сельской местности с проходившей по ней железной дорогой. Движение органов управления самолетом приводило в движение и эту камеру, а изображение проектировалось на экран, установленный перед кабиной. Поэтому все выглядело так, словно вы летите на самом деле. Сам тренажер перемещался на гидравлических опорах, и сверх того на магнитную ленту были записаны звуковые эффекты. Все, чтобы добиться наибольшего эффекта, не покидая землю.

Они засунули меня в эту штуку и какой-то парень прочел мне пятнадцатиминутную лекцию на тему, за какой рычаг дергать и на какую кнопку нажимать. Потом я взлетел. Просто жуть, до чего все выглядело реально. Я сделал несколько кругов, чтобы прочувствовать самолет.

Потом меня попросили пролететь на минимальной высоте над контрольной башней. Пролететь так низко, насколько хватит смелости. Чертовски возбуждающее занятие, потому что я наполовину забыл, что нахожусь на твердой земле, и никакой возможности разбиться нет. Если в модели контрольной башни находились какие-нибудь маленькие модельки людей, они должны были харкать модельной кровью, когда я на скорости 250 миль в час пролетел в трех футах над башней.

После последовал приказ подняться на высоту в две тысячи футов и там немного покружить. Почти на полпути загорелся левый мотор. Пламя бушевало, датчик температуры зашкалило и «чессна» перестала набирать высоту. Я нажал кнопку огнетушителя и левый винт остановился. Спина начала покрываться холодным потом.

Едва успел я управиться с этим, как-то странно повел себя правый мотор. Температура росла слишком быстро и я начал терять мощность и высоту. Я сбросил газ, стараясь сохранить то, что осталось, и перешел в планирующий спуск. Поспешно развернувшись на 360 градусов я понял, что никогда не попаду вновь на посадочную полосу. Пришлось разглядывать землю под собой, пытаясь найти подходящее место для посадки. Одно поле, пожалуй, могло сойти. Похоже, оно заросло травой, и было достаточно длинным. Опасность заключалась в том, что по обоим его концах росли деревья.

Теперь я действительно весь был в поту и руки тряслись, когда я направлял свой маленький умирающий самолет на посадку.

Я выпустил шасси и полностью опустил закрылки. Было заметно, что я слишком быстро теряю высоту. Взглянув на приборы, я убедился, что больше ничего нельзя сделать. Лес несся мне навстречу. Я дал полный газ оставшимся мотором, что приостановило падение, лес скользнул подо мною и я увидел место, где он кончался. Едва пролетев над последними деревьями, я снова выключил двигатель. Почти зависнув, «чессна» рухнула на траву, в последний момент я потянул ручку на себя, остановил пикирование и приземлился с задранным носом, упав примерно с высоты в пять футов. Под колесами шасси понеслось ухабистое поле и деревья на его дальнем конце галопом мчались мне навстречу. Я яростно нажал на тормоза, «чессна» опасно задрожала, но в сотне ярдов от деревьев все-таки остановилась.

Я был в поту с головы до ног и дрожал, как осиновый лист. Просто мне очень повезло и вся посадка стала счастливой случайностью. Охваченный возбуждением и страхом, я совершенно забыл, что всего лишь играл в очень сложную игру с грудой электронного оборудования.

Думаю, что на меня смотрели с восхищением, когда я, шатаясь, спускался по лестнице из тренажера. В конце концов, ведь это они организовали мне эту кошмарную ситуацию и наблюдали за моей посадкой на экране своего телевизора. В комнате для собеседований один из них протянул мне сигарету и улыбнулся.

— Все было сделано очень аккуратно, мистер Макальпин. По крайней мере теперь мы знаем, что вы умеете летать.

И после этого опять начались вопросы.

— Мы шли со стороны солнца со скоростью 800 километров в час. Никто не мог догнать нас при такой скорости. Я немного взял рукоятку на себя и начал делать иммельман. Поверь мне, Филипп, «Мессершмит-262» был прекрасной машиной. Прекрасной и опасной, потому что это были совершенно новые машины. — Бывший генерал Ноландер все ещё находился в апреле 1945 года. Я снова погрузился в свои собственные воспоминания, чтобы немного отвлечься от того, насколько я устал.

Во время второй беседы было задано несколько существенных вопросов, искусно спрятанных среди рассуждений о моих успехах в учебе и обзора текущей финансовой ситуации.

Спрашивающий: — Мистер Макальпин, приходилось вам когда-либо вступать в гомосексуальные отношения?

Макальпин: — Я посещал английскую казенную школу. Конечно, мне приходилось сталкиваться с гомосексуальными отношениями.

Спрашивающий: — А после школы?

Макальпин: — Нет. После того, как я окончил школу, девушки стали доступнее.

Спрашивающий: — Были вы сексуально настолько удачливы, как вам хотелось?

Макальпин: Ради всего святого, кто может так отважиться сказать? Но мне кажется, я неплохо справлялся. Я имею в виду, что мне не приходилось грызть ногти от разочарований.

И еще:

Спрашивающий: — У вас есть разрешение на ношение оружия. Вы прилично стреляете из пистолета?

Макальпин: — Каждый, кто в этой стране обзаводится пистолетом, стреляет достаточно прилично. Я немного практиковался и неплохо стреляю, но вряд ли сорвал бы аплодисменты в Бисли или где-то еще.

И еще:

Спрашивающий: — Вашим последним начальником был майор Томас Стаффорд. Какого вы о нем мнения?

Макальпин: Что вы имеете в виду? Лично я не любил его, но в работе он весьма компетентен. Он не глуп, если вы понимаете, что я имею в виду, у него строгий логический ум. Кроме того, он чертовски коварен и хитер, так как сам из бывших вояк. Может быть, вам это и не очень нравится, но вовсе не умаляет его ума.

Спрашивающий: — Почему вы не любили его?

Макальпин: — О, для этого было множество причин. Он очень властен, а я всегда был немного бунтарем. Он обращался со мной, словно с полным идиотом. И думал, или может быть заставлял меня думать, что если британская компания бытовых электроприборов платит мне зарплату, то тем самым владеет мною полностью и безраздельно…

Довольно хитроумно с моей стороны — изобразить себя немного бунтарем. Думаю, скорее всего им понравилось, что будущий пилот испытывает определенное недовольство правящей элитой.

И наконец:

Спрашивающий: — Брали вы взятки?

Макальпин: — Да.

Спрашивающий: — Можете вы рассказать об этом поподробнее?

Макальпин: — Эта группа работала на свой страх и риск для одной итальянской компании. Они хотели получить кое-какую информацию насчет одного из наших изделий. Небольшая такая вещичка. Связались с одним из наших дизайнеров, который мне об этом рассказал. Я сделал вид, что обладаю нужной информацией и готов встретиться с ними. Мне предложили 1200 фунтов. Я рассказал Стаффорду и вместе с ним и дизайнером мы сфабриковали фальшивую разработку. Выдумку чистейшей воды. Затем я встретился с ними и забрал деньги. Было очень забавно, когда они радовались как крысы на кондитерской фабрике. Мне всегда хотелось узнать, пытались ли они реализовать наш материал.

Спрашивающий: — А что произошло с деньгами?

Макальпин: — Эти свиньи из компании их забрали.

Спрашивающий: — Предположим, вам предложили бы 50 000 фунтов. Вы и тогда доложили бы Стаффорду?

Макальпин: — Понятия не имею. Еще никто никому не предлагал 50 000 за промышленный шпионаж. Просто я не знаю, как стал бы реагировать на столь большую взятку. Пожалуй и никто не знает, пока ему не предложат такую сумму, а потом все будет зависеть от текущего состояния вашего финансового счета и вида наказания, который угрожает, если вас поймают. Вы задаете мне довольно странные вопросы. Почему?

Спрашивающий: — У нас есть для этого причины.

Мне не хотелось, чтобы у них сложилось впечатление, что я уж слишком глуп.

— …я увидел, как прямо передо мной взорвалась «Летающая крепость». Небо было заполнено кувыркающимися самолетами и сверкающими следами трассирующих пуль. Храбрые парни из Люфтваффе заканчивали свою последнюю битву. Глухо рвались снаряды, сбивая перепуганных «Темпестов» и «Мустангов». У него действительно был дар рассказчика, у этого бывшего немецкого генерала. И его воспоминания это подтверждали. Их можно было бы продать за полмиллиона.

Третья и последняя беседа состоялась в шикарном небольшом особняке в Бельгрэйвии. Сначала меня подвергли тщательному медицинскому обследованию. Кровяное давление, моча, рентген, кардиограмма и все такое прочее. Этих людей совершенно не интересовало, через что меня заставило пройти Министерство авиации для получения лицензии пилота. Сказав, что у меня немного избыточного веса, о чем я и сам знал, мне позволили одеться и убраться на последнюю проверку.

Спрашивающий: — Как вы относитесь к цветным?

Макальпин: — У меня нет к ним никакого специфического отношения. Если вы хотите знать, что я думаю по поводу новых африканских республик, то я отвечу, что, по-моему, у них повсюду там чертовский беспорядок, — но учитывая все эти племенные проблемы и пережитки колониального правления, на что можно рассчитывать? Лично я думаю, что цветные мало чем отличаются от остальных людей.

Спрашивающий: — А что бы вы сказали относительно цветного начальника?

Макальпин: — Примерно то же самое, что он сказал бы обо мне. До тех пор, пока он будет делать свое дело и не станет слишком уж явно неприятен мне без каких-либо видимых причин.

Спрашивающий: — Предположим, майор Стаффорд был бы негром?

Макальпин: — Мы со Стаффордом не любили друг друга. Шло это откуда-то изнутри. И будь он черным, желтым или оранжевым, это ничего бы не изменило. Я не стал бы возражать, выйди моя сестра замуж за африканца. И даже мог бы испытывать к нему глубокую симпатию.

Раздался смех. И снова:

Спрашивающий: — Что это такое?

Он протянул мне небольшую серебряную коробочку.

Макальпин: — Серебряная коробочка, причем по внешнему виду довольно старая, я не очень-то разбираюсь в пробирных клеймах, чтобы высказаться с уверенностью. Могу предположить, что первоначально это была коробочка для нюхательного табака. Сейчас такие табакерки в моде у коллекционеров.

Я открыл коробочку, внутри лежало несколько сухих зеленовато-коричневых листьев. Чтобы удостовериться, я их понюхал.

Это была марихуана. Судя по виду, из Непала. Очень хорошего качества. Которая могла доставить вам истинное наслаждение. Такой наркотик довольно трудно достать в Лондоне.

Спрашивающий: — Приходилось ли вам принимать какие-нибудь другие стимуляторы, кроме гашиша?

Макальпин: — Нет, приятель. Держись подальше от химических удовольствий, — говорят мои друзья, и я согласен с ними. Имею в виду не очевидную гадость вроде героина — а такие вещи как декседрин и прочие производные бензедрина.

Спрашивающий: — Вам приходилось убивать людей?

Макальпин: — Нет.

Спрашивающий: — А вы могли бы сделать это?

Макальпин: Если бы кто-то попытался убить меня, или если бы я подумал, что он собирается это сделать, то готов держать пари, смогу.

Спрашивающий: — В начале этого года вы попали в перестрелку с двумя мужчинами и ранили их обоих. Вы собирались убивать их?

Макальпин: Как, черт возьми, вы об этом узнали?

Спрашивающий пожал плечами.

— Это государственная тайна. Я подписал обязательство соблюдать закон об охране государственной тайны, и если расскажу об этом, то попаду в тюрьму.

Спрашивающий: — Расскажите нам о своих намерениях в тот момент, если они не являются государственной тайной.

Макальпин: — Нет, думаю, что это не тайна. Если сказать вам честно, то я просто стрелял в них и пытался попасть. Если бы я убил их, то не слишком расстроился бы. Я просто хотел добиться, чтобы они не смогли стрелять в ответ. Довольно трудно убить кого-то из пистолета калибра 0. 22 — если, конечно вы не Блейз Великолепный.

И наконец:

Спрашивающий: — Как вы относитесь к политике?

Макальпин: — Совершенно не интересуюсь.

Спрашивающий: — Как вы голосовали в 1966 году?

Макальпин: — Не голосовал.

Спрашивающий: — Вы когда-нибудь голосовали?

Макальпин: — Нет. У меня никогда не возникало особого желания куда-то тащиться и разыскивать кабинки для голосования. Фактически я даже не уверен, что был когда-то внесен в списки для голосования.

На этом все закончилось. Меня заставили ждать не меньше часа, который я коротал за чтениями старых экземпляров журнала «Полет», пока они обсуждали мое будущее. Я знал, что меня возьмут, так как они намекнули на некоторые неточности, допущенные во время последней беседы, и не стали бы этого делать, если бы не были уверены в том, что я им подхожу.

Наконец расспрашивавший меня вернулся и сел. Он задумчиво закурил сигарету и некоторое время мы смотрели друг на друга. Потом он отвел глаза.

— Мистер Макальпин, вы — разумный и интеллигентный человек. Насколько мы смогли выяснить, вы неплохой пилот и достаточно быстро соображаете, особенно когда это касается вашей собственной шкуры. Это не трусость — это благоразумие. За время наших бесед вы должны были прийти к некоторым общим выводам относительно «Интернейшнл Чартер». Я хотел бы услышать ваши впечатления.

Теперь наступила моя очередь задуматься. Наконец я заговорил, причем так, чтобы для него стало ясно, что я очень тщательно подбираю слова.

— Я пришел к очевидному выводу, что «Интернейшнл Чартер» является не тем, за что она себя выдает — вернее, складывается впечатление, что она занимается чем-то таким, что мягко говоря, можно назвать деятельностью, выходящей за рамки закона.

— Это стало очевидным из целого ряда моментов. Размер заработной платы, которую вы предложили в ходе первой беседы, был значительно выше того, на что может рассчитывать пилот с моим опытом работы при выполнении обычных операций. Некоторые из вопросов, которые вы мне задавали, не имеют никакого отношения к моей работе в качестве обычного пилота авиалинии. А затем ещё разговор о гашише. Даже держать его у себя незаконно, а обычные авиакомпании стараются придерживаться рамок закона. Поэтому я могу предположить, что время от времени мне будут поручать какой-нибудь не совсем обычный полет. На небольшом самолете вроде «чессны», с временного аэродрома. Я также думаю, что та обычная техника, которой, как мне кажется, вы располагаете, позволяет сделать вывод, что законная сторона вашей деятельности не только прикрытие для деятельности иного рода. Оба их вида существуют на равных, чтобы приносить прибыль. Короче говоря, «Интернейшнл Чартер» — компания немного жульническая, но не только.

— И вы все ещё согласны работать на нас?

— Да, при определенных условиях, — точнее, при одном условии. Я буду выполнять для вас любые полеты, какие понадобятся, особенно если принять во внимание оплату «специальных операций», о которой вы упомянули, за исключением перевозки жестких наркотиков. Конечно, вы понимаете, что к таким наркотикам я отношу кокаин и производные опиума.

Я был обязан заявить об этом, даже если бы после этого они вышвырнули меня вон и Руперт Квин добрался до моей головы. Я должен был где-то провести черту, и этой чертой стали жесткие наркотики. Многим это могло бы показаться нелогичным, ведь сам я курил гашиш, но они сами его не курили и не понимают, о чем говорят.

Расспрашивавший меня человек сделал пометку в большой груде бумаг, уже составлявших мое досье.

— И это ваше единственное условие?

— Да.

— Прекрасно. Тогда я могу пригласить вас на работу в «Интернейшнл Чартер». Перед тем, как вы что-либо подпишете, позвольте объяснить вам условия. Вы заключаете контракт на два года, по истечении которых можете абсолютно свободны покинуть компанию и делать все, что пожелаете. Ваша оплата будет составлять 100 фунтов стерлингов в неделю плюс дополнительная плата за трудную или опасную работу. Такие задания вам придется выполнять примерно раз в месяц.

— Если вы согласитесь работать в компании, то вам придется пройти четырехмесячную интенсивную подготовку в Соединенных Штатах. В этот период вам будут платить 50 фунтов в неделю. Если в конце подготовки вы захотите покинуть наш концерн, то сможете это сделать. Но вам придется заплатить 5 000 фунтов неустойки за разрыв контракта — эти деньги в какой-то мере должны компенсировать стоимость вашего обучения. Если такой вариант возникнет, сможете вы найти нужные деньги?

— Да.

— Это очень хорошо — мы предпочитаем, чтобы наш персонал чувствовал себя как можно свободнее, с другой стороны, это защищает нас. Позвольте мне быть с вами откровенным и продолжить объяснения. Как вы уже предположили, некоторые стороны деятельности «Интернейшнл Чартер» носят незаконный или квази-законный характер. К концу вашего обучения вы будете об этом знать, но разумеется без каких-то конкретных деталей. После двухлетнего контракта предательство с вашей стороны станет совершенно невозможным, так как по международным законам вы сами будете безнадежно скомпрометированы. Однако, если вы захотите уйти до истечения двух лет, что возможно, хотя и крайне нежелательно, вы сможете причинить нам определенные неудобства. В этом случае наша реакция будет предельно жесткой.

— Короче говоря, вы меня убьете.

— Да.

— Ну, — подумал я, — откровеннее некуда. По крайней мере, они четко давали знать, на что вы идете. Короче говоря, меня удивляло только какой дурак может сюда податься, не имея на то столь веских оснований, как у меня. Ведь здесь я подписывал себе второй смертный приговор. Если я предам их — смерть. Если предам 6 отдел «НС/НПС» — тоже смерть. Но кого-то из них я должен был предать? Мне оставалось только положиться на Руперта Квина и мощь и деньги британских секретных служб. Довольно неприятно было подобным образом ставить свою жизнь на карту, но все же лучше, чем пять лет в тюрьме.

— Так где я должен подписать?

…выстрелы моей пушки разнесли его в клочья, большие куски отлетали от хвостового оперения, затем из левого крыла вырвалось пламя, он стал переворачиваться, а я продолжал крепко держать пальцы на гашетке, а потом…

Я вновь очнулся. Генерал не закончит, пока из ствола не вылетит последняя пуля, а из магазина — последняя пустая гильза. А затем нам ещё предстоит пройти через трудности посадки на изрытом бомбами шоссе. Иной раз меня удивляло, почему он не настаивает на праве носить старую форму и ордена.

Тренировочная база находилась в Техасе и не было сомнений, что они получили право ею пользоваться в качестве компенсации за тот просчет американцев, о котором я слышал. Я прибыл на место спустя три дня после подписания контракта. Покидать Веронику было очень трудно, но все произошло так быстро, что мы оба просто удивились. Я сказал, что получил работу в авиакомпании и собираюсь ехать в Штаты для обучения. Пообещал увидеться с нею, как только для этого предоставится возможность, но мы оба не поверили моим заверениям.

Билет у меня был через Нью-Йорк, а затем напрямую до Далласа. Я проспал большую часть пути и прилетел, чувствуя себя совершенно разбитым. Все, что я смог увидеть в Далласе, это аэропорт, так как один из самолетов «Интернейшнл Чартер» уже поджидал меня. Меня и других пилотов.

Всем нам было около тридцати и думаю, что большинство относилось к тому типу людей, которые и нужны для такой работы.

Один, суровый голландец, был уволен из компании КЛМ за контрабандную перевозку золота в Индию.

Другой раньше служил вторым пилотом в компании ВЕА, но хотел сам водить самолет и ему надоело иметь дело с большой корпорацией. Кроме того, в Великобритании у него на шее висела пара судебных дел по алиментам.

Третий был немцем и, как и я, летчиком-любителем. Бог знает по какой причине он присоединился к этой веселой компании. Может быть, до него дошли какие-то слухи, что здесь командует бывший генерал Люфтваффе.

Мы летели на запад через пустыню. До того мне не приходилось бывать в Америке и я раньше никогда не видел пустыни. Она тянулась и тянулась бесконечно, ничего не было видно и вы приходили в необычайное возбуждение, когда пересекали автомобильную или железную дорогу. Увидеть автомашину или какой-нибудь ещё признак жизни было уже вовсе невероятным событием. Через час полета мы долетели до полоски в центре этого пустого пространства. Это была большая бетонная взлетно-посадочная полоса, сооруженная для стратегической авиации и её бомбардировщиков Б-52. Сейчас здесь было совершенно пусто, если не считать, что «Интернейшнл Чартер» тренировала своих пилотов. Нам сказали, что через эту мельницу пропускают одновременно двадцать человек.

К тому времени, когда мы коснулись земли, я был настолько измучен, что меня пришлось едва ли не перенести в оборудованный кондиционером автомобиль, чтобы я ожил. Негр повел машину по шоссе и через некоторое время мы подъехали к большому одноэтажному зданию, стоящему на узкой земляной насыпи, возвышавшейся над аэродромом. Я буквально сошел с ума от радости, когда обнаружил, что позади здания есть плавательный бассейн. А арктический воздух внутри здания сделал меня почти счастливым.

Мы, все четверо, в некоторой растерянности стояли посреди большой гостиной, в которую нас привел негр. И ушел, не сказав ни слова. Из гостиной вели четыре двери. Я начал оглядываться вокруг, оценивая все профессиональным взглядом разведчика. Окно, размером чуть ли не в два акра, выходило на посадочную полосу. Солнце как раз опускалось вдали за горизонт. Это превратило пустыню в сказочное чудо мягкого оранжевого и розового цвета, а в небе висели два маленьких золотистых облачка. Это было прекрасно.

Вдруг неведомо откуда появился человек. На нем была форма, которую несомненно носили военнослужащие Соединенных Штатов. Человек небольшого роста, коротко подстриженный под ежик, явно был пилотом. Его руки все время находились в движении, казалось готовые нажать нужную кнопку или повернуть рукоятку. В его речи слышался сильный техасский акцент.

— Добрый вечер, друзья, — Голландец и немец явно вздрогнули от неожиданности, мы же, англичане, проявили нашу знаменитую выдержку. — Я здесь для того, чтобы познакомить вас с некоторыми вещами. Вы находитесь здесь, чтобы тренироваться, и будете заниматься этим по двенадцать часов шесть дней в неделю. Здесь вы будете жить. За каждой из этих дверей имеется спальня и душ. Ваши имена написаны на дверях. Питаться вы будете внизу на базе. Позади дома стоит джип — им можно пользоваться в качестве транспортного средства.

Он подошел к стене и начал нажимать кнопки.

«Свет» — щелкнул выключатель. «Включение кондиционера» — вентиляторы все время гудели. «Музыка» — панель отошла в сторону, открыв комплекс, состоявший из радиоприемника, телевизора и проигрывателя. «Выпивка» другая панель отодвинулась в сторону, обнаружив за ней целый ряд бутылок. «Сигареты» — он показал на ящик, стоявший на столе из массивного куска искривленного белого плавника, нижняя часть которого была плоско спилена, а сверху лежал большой лист стекла. «Напитки» — глиняный кувшин стоял на том же столе.

— Ваши полотенца, простыни и все остальное будут регулярно менять. Застилать свои постели или нет, это ваше личное дело. Спецодежда, такая же как у меня, висит в шкафах в ваших комнатах. Снаружи позади дома есть плавательный бассейн. В свободное время вы можете заниматься чем угодно, но причиненный ущерб будет вычтен из вашей оплаты. Покидать ближайшие окрестности посадочной полосы вам запрещено.

— Завтрак 5 часов 30 минут утра. Электрические часы в ваших комнатах разбудят вас в 5 утра. Будьте в столовой во-время, иначе останетесь голодными.

— Предполагается, что во время занятий вы будете внимательными, трезвыми и проснувшимися. Во всем остальном можете сами распоряжаться своим временем в тех пределах, о которых я уже сказал. Вопросы?

Вопросов не было. Думаю, что мы все были ошарашены, когда услышали, что придется подниматься в 5 утра и вкалывать по двенадцать часов в день.

— Тренировка здесь — это не отдых в санатории. Через четыре месяца мы превратим вас в весьма квалифицированных пилотов, подготовленных для выполнения специальных операций. Некоторые из вас смогут также получить коммерческие лицензии типа В. Только 7, 2 процента проваливается на экзаменах — настолько хорошо отработана наша методика отбора. Встретимся завтра утром. Отдыхайте.

Исчез он так же неожиданно и беззвучно, как и появился. Наступило испуганное молчание.

— Матерь Божья, — голландец.

— Уф, — немец.

— Иисусе, — англичанин.

— Кажется, мы здорово влипли, — это уже я.

Мы немедленно разобрались со своими комнатами. Все были измучены беспосадочным перелетом из Европы. Я принял душ и тут же завалился спать. Буквально перед тем, как сон меня сморил, я успел подумать, что, похоже, приобрету ещё кое-какой не слишком нужный мне опыт. Дело в том, что до этого мне никогда не приходилось подчиняться строгому распорядку. Пожалуй с того самого дня, когда я покинул школу.

Пронзительный дребезжащий звон электрических часов продолжался не меньше пяти секунд. Он немедленно разбудил меня и я выкатился из очень удобной двуспальной постели. Вся комната была облицована светлыми сосновыми панелями, причем естественные прожилки и сучки были тонированы. Окно комнаты выходило на плавательный бассейн. Солнце только вставало и пустыня выглядела свежей, прохладной и бесплодной. Но не непривлекательной. Так выглядит пляж, когда вы рано утром отправляетесь туда на прогулку. Я протиснулся в ванную комату, где были душ и умывальник. Но душ принять не смог. Холодные души перед завтраком в подготовительной школе выработали у меня на всю жизнь отвращение к любым процедурам с холодной водой с утра пораньше. Я почистил зубы лежавшими там щеткой и пастой с красными полосками, которой предстояло освежить мое дыхание. Затем быстро побрился оказавшейся там же электробритвой.

Вернувшись в комнату, я распахнул стенной шкаф. Внутри оказался симпатичный голубой комбинезон с застежкой-молнией от бедер до горла. Слева на груди на полоске белой ткани было маркером написано мое имя — Макальпин Ф. На рукавах — эмблема компании «Интернейшнл Чартер», изображавшая похожую на орла птицу, держащую в своих когтях земной шар. То, что я знал об «Интернейшнл Чартер» несколько больше большинства людей, придавало эмблеме куда больший и зловещий смысл.

Там же висели три белых рубашки с короткими рукавами, три пары белых нейлоновых носков, пара парусиновых с резиной бейсбольных туфель, причем по размеру они пришлись точно впору.

Оставшись лишь при часах, с цепочкой на шее, на которой висел фаллический символ, и в трусах, я нырнул в эту военизированную упряжь. Оглядев себя в большое, в полный рост, зеркало, укрепленное на задней стенке дверцы гардероба, я остался вполне доволен. С моими длинными волосами и вполне домашней физиономией я выглядел в полном соответствии с повторяющимся в каждом американском фильме типом авиационного аса, пилота истребителя.

Голландец повез нас через ещё прохладную пустыню на аэродром. В соответствии с большими знаками, установленными в виде арок над дорогой, мы двигались в сторону «Зоны питания». Перед одноэтажным побеленным зданием стояло несколько джипов. И несколько человек в одинаковых симпатичных голубых комбинезонах входили внутрь.

Внутри все было устроено точно также, как в любой другой столовой самообслуживания. На пластиковых столах стояли пластиковые бутылочки с горчицей и кетчупом. На стенах висели картины с ностальгическими видами европейских столиц. В одном конце столовой был укреплен громкоговоритель. Неизменные люминисцентные лампы в виде длинных трубок помогали только что поднявшемуся солнцу. Я взял пластмассовый поднос, выкрашенный под дерево, и встал в очередь. Очень толстый лысый мужчина, похожий скорее всего на турка, с белым поварским колпаком на голове, присматривал за двумя молодыми неграми, орудовавшими за стойкой. Один из подавальщиков прочитал мое имя.

— Макальпин Ф.

Другой негр сверился со списком и поставил на мой поднос стакан томатного сока, два ломтика поджаренного хлеба и кружочек сливочного масла.

— Кофе или молоко?

Я с ужасом смотрел на эту жуть. Нос мой сморщился, как у кролика от запахов прожаренной ветчины, шипящих на огне томатов и теплых тостов. А кроме того, я был очень голоден, так как вчера вечером ничего не ел, и, наученный долгим опытом, лишь изредка притрагивался к еде, предлагавшейся различными авиакомпании, перемещавшими меня в течение последних двух дней.

— И это все? — проворчал я.

Негр снова сверился с табличкой на моем комбинезоне и своим списком.

— Ваше имя — Макальпин Ф., верно?

— Да.

— Тогда это все, что вам положено. Как здесь сказано, вы должны сбросить десять фунтов. Диета номер три. И то, что вы получили, соответствует диете номер три. Молоко или кофе?

Я выбрал молоко, как дополнительное питание, и убрался прочь. Все начиналось не слишком здорово. В моем возрасте я уже отказался бороться с тем, что мой вес слегка превышал норму. Ну, и если уж говорить честно, то с тем, что стал немного толстеть. Я уже к этому привык. Девочки не слишком возражали. А поесть я люблю. Теперь стало совершенно очевидно, что «Интернейшнл Чартер» вознамерилась превратить меня в подтянутого и мускулистого чудо-мужчину.

Три моих попутчика сели вместе со мной, потому что тоже были новичками, и даже такое знакомство лучше чем ничего в совершенно новой обстановке. У голландца, также как и у меня, были те же проблемы с весом. Бедняга, в довершение всего, ненавидел томатный сок. Я с удовольствием выпил тот вместо него.

Англичанин получил яичницу и два тоненьких тоста и жаловался, что просил добавки, но ему ничего не дали. Глядя, как он её пожирает, и слушая при этом его хныканье, я готов был задушить его.

Немец, будучи молодым и очень худым, получил целую груду поджаренных ломтей ветчины, запеченые бобы, поджаренные томаты, яйца и сосиски. Мы все, словно голодные хищники, наблюдали, как он поглощает все это изобилие.

Я едва успел закурить, как к нашему столу подошел маленький техасец, встретивший нас вчера вечером.

— Неплохо выспались, друзья? Завтрак заканчивается через пять минут. Тренировки начинаются ровно в шесть. Я буду ждать снаружи.

Он тут же исчез во вращающихся дверях.

— О, Боже мой, — простонал я, — что-то мне все это не очень нравится. — Остальные промолчали, но я был уверен, что все, кроме молодого немца, со мной согласны.

Как и сказал техасец, которого, как оказалось, звали Питером, мы вкалывали по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. В первую неделю это чуть было меня не убило. Но потом я начал даже получать некоторое удовольствие.

Каждый день мы проводили пять часов в полетах и полтора часа работали на тренажере. Я летал на двухмоторных «чесснах» и «пайперах». Возможно, здесь мне следует объяснить тем, кто не так хорошо знаком с авиацией, что из себя представляют эти машины. Обычно в них четыре сидения для пассажиров и одно для пилота. На каждом крыле по двигателю и там же большая часть той сложной радиоаппаратуры, которая обычно устанавливается на самолетах обычных размеров. На профессиональном жаргоне их именуют «бизнес-летунами», поскольку крупные американские и некоторые английские компании используют эти самолеты для перелетов своего руководства.

Некоторое время назад на рынке произошел очередной бум и стала выпускаться более сложная, удобная и быстроходная модель таких самолетов. На них не распространяется правило пользоваться кислородом при подъеме выше 3 000 метров. После того как «Интернейшнл Чартер» вышвырнула из самолетов тяжелое и, по их мнению, бесполезное оборудование и реактивные двигатели, самолеты стали действительно удивительно легкими.

В одиночку я вылетел уже на третий день, несмотря на черные мешки под глазами, а в конце недели мне уже начали давать спецзадания. К ним относились полеты на минимальной высоте, полет на одном двигателе, элементарные маневры при атаке более скоростного самолета и посадка на тех участках пустыни, которые мне указывали.

На вторую неделю меня посадили на «Конвейр-440» — настоящий небольшой рейсовый самолет, современный эквивалент старой и хорошо всем знакомой «Дакоты», поднимающий до сорока пассажиров. И снова одновременно проводились реальные полеты и занятия на тренажере.

Когда я не был за штурвалом, что в воздухе, что на земле, шло обучение методам радионавигации, основам механики, метеорологии, работе с радиоаппаратурой, пользованию приборами и всем прочим наукам, о которых я должен был иметь представление, чтобы получить коммерческую лицензию типа В. Число часов, которые я успел налетать, неуклонно росло. Мне никогда раньше не приходилось так напряженно работать, и я надеялся, что не придется и в будущем.

Меня держали на голодной диете из салата-латука и сыра до тех пор, пока их не удовлетворила моя фигура (мы каждую неделю проходили тщательное обследование), но, разглядывая себя в стоявшем в спальне зеркале, я должен был согласиться, что стал выглядеть довольно привлекательно. Каждый вечер, когда в шесть часов мы заканчивали занятия, я получал в столовой последний стакан фруктового сока, яблоко и неизбежный кусочек черствого хлеба. Затем с тремя коллегами, которых днем мне редко приходилось видеть, я возвращался в дом, где прыгал прямо в постель, измотанный до предела, и спал как убитый, пока меня не поднимал звонок будильника.

Так как не возникало ни малейшего соблазна выпить или покурить гашиш, к тому же во время полетов курить не разрешалось, да и в классах тоже, то я довел свою норму до трех сигарет в день. В результате мое изношенное тело лишилось привычных для него в течение последних двух десятилетий пищи, никотина и прочих ядов — и я чувствовал себя вполне прилично.

Существовали и другие предметы, которым нас обучали, не столь обычные для пилотов регулярных рейсов. Каждый день я проводил полчаса на обширном стрельбище. Стрелял поочередно из автоматических пистолетов крупных калибров, безоткатных орудий и такого надежного автомата, как немецкий шмайссер. Заодно я значительно увеличил познания по борьбе без оружия и всяческим грязным трюкам во время схватки.

Для того, чтобы дать общее представление о четырехмесячной тренировке в Комар-филде, как именовалась наша база, следует наверное рассказать о некоторых случаях, которые там произошли.

Семь часов утра, я нахожусь на высоте четырех тысяч футов над пустыней на «чессне». Мне нужно пролететь двести миль, найти грузовик, стоящий на склоне горы, сесть, передать ждущему там человеку карточку, подтверждающую мое прибытие, и вернуться, пролетев двести миль другим маршрутом.

На обратном пути, около полудня, я слегка подремывал, руки вяло лежали на рычагах управления, глаза быстро и автоматически скользили по приборам и по небу, все шло спокойно и обычно. Взглянув в зеркало, я обнаружил другую «чессну», пикирующую на меня. Мне чертовски повезло, что я её заметил. Пусть себе пикирует до четырех сотен ярдов, сделаем вид, что я не замечаю его присутствия. Дадим полный газ, сделаем полуразворот и немного наберем высоту. Он проскочил ниже меня и я почти сел ему на хвост. Мы некоторое время охотились друг за другом, причем я нажимал воображаемые гашетки пулемета, а потом он отвернул в сторону. Но если бы мои пулеметы были заряжены, ему не удалось бы от меня увернуться. Парень скоро вернулся и мы полетели обратно в Комар-филд в тесном строю, чтобы попрактиковаться, оставаясь в несколько возбужденном состоянии. В другой раз атаковал уже я. И я его потерял.

Классная комната. Работает кондиционер и нас в комнате шестеро. Американский инструктор из отставников знакомит с типами авиационных пушек. Последняя модель имеет шестиствольный вращающийся барабан, бьет пулями диаметром 22 миллиметра со скоростью 6 000 выстрелов в минуту и известна среди персонала американских ВВС под ласкательным именем «Дыхание сказочного дракона». Голос инструктора бубнит что-то о скорости перемещения мушки, траекториях и электрической системе стрельбы.

Я усиленно стараюсь сконцентрироваться и записывать, хотя измучен после полета на тренажере в отвратительную погоду от Афин до Каира на «Конвейре». Мое терпение подверглось дополнительному испытанию, после того, как от Каира меня завернули на запасной аэродром, потому что на полосе оказались животные. (Я охотно убил бы того паршивца, который это придумал). Диспетчер едва говорил по-английски и к тому же настолько неразборчиво, что мне пришлось все переспрашивать дважды. Ко всему прочему в самый последний момент перед посадкой отказал двигатель и только подхлестнутые паникой рефлексы спасли меня от катастрофы. Я накрепко зажал свои разжиженные серые клетки и постарался сосредоточиться. Но как можно, устав как собака, сосредоточиться на чем-нибудь столь идиотском, как «Дыхание сказочного дракона»?

Аллея. Ранний полдень, жара как в печке и мои темные очки не могут справиться с бликами пустыни. Инструктор по стрелковому оружию протягивает мне пистолет-пулемет калибра 9 мм и три полных магазина патронов.

— Ну, а теперь, сынок, мы пройдемся по этой небольшой тропинке и посмотрим, что там случилось. Я буду поблизости позади тебя, так что с пистолетом поосторожнее. Аллея начнется только через двести ярдов, так что пока, ради Бога, не нервничай. Пошли, сынок.

Очень осторожно, чтобы он не услышал, я взвел затвор. Если я чему от них и научился, так это ожидать совершенно противоположного тому, что говорят. 150 ярдов раскаленной пустыни остались позади. Впереди в 50 ярдах висел знак, на котором большими красными буквами было написано «Старт». Я начал понемногу расслабляться. Ведь может быть, в конце концов, он говорил правду. И было слишком жарко, чтобы думать о чем-то, кроме прохлады впереди.

Вдруг прямо передо мной из-за скалы вынырнула крупная плотная фигура в черной форме. Ружье и штык были направлены прямо на мой пустой желудок. Инстинктивно я пустил вперед защитный веер пуль — времени думать не было. Фигура откинулась назад и упала на землю. Боже мой, они совершенно сошли с ума, я только что убил одного из их людей. Вдали замирало слабое эхо моих выстрелов, в пыли лежала распростертая фигура. Но это оказался всего лишь очень правдоподобный манекен, запускавшийся с помощью какого-то хитроумного приспособления. Убийство на тренажере, великолепная мишень. Инструктор подошел и поднял манекен, а я помог ему опять установить того на пружинной подставке. Он улыбнулся мне. Он был маленького роста, под пятьдесят, с удивительно невинными голубыми глазами и огромными ручищами.

— О, мне очень понравилось, сынок. Мне все понравилось. Ты быстр и хитер. Прежде всего ты очень тихо взвел затвор своего автомата, надеясь, что я не услышу, потом ты не поверил ни единому моему слову…

— Потом, когда выскочил этот болван — а я-то знал, что на самом деле происходит — бам! — Он ударил кулаком по открытой ладони. — Ты не стал меня спрашивать, почему на тебя прыгнул этот парень. Ты не спросил у меня разрешения убить его, не стал раздумывать, что патроны могли оказаться холостыми. Нет, ты просто нажал на курок и наделал в нем множество дырок. Ты — настоящий убийца, сынок. Почему-то некоторые ребята, которых я сюда привожу, остаются стоять разинув рот, когда эта штука прыгает на них.

Он потрогал пальцем свежие дырки в форме манекена. Я не мог не заметить, что это была черная форма бывших войск СС.

— Ты сработал очень ловко, сынок, я получил большое удовольствие.

Я вытер вспотевший от страха лоб и вставил в автомат новый рожок.

— Я не убийца. Я просто трус, старик.

И он закудахтал от восторга под раскаленным солнцем Техаса.

В воскресенье — первый свободный день — я надрался вдрызг и пролежал весь день возле бассейна, переворачиваясь каждые десять минут и бессмысленно хихикая. Проспал до двух часов и оставался в том же состоянии всю оставшуюся часть дня.

Подошел вечер следующей субботы. За эти две недели я привык к существовавшему на базе режиму, загорел и был в лучшей форме за все годы со школьных времен. Теперь я легко справлялся с упражнениями, от которых раньше покрывался холодным потом страдал дрожью в коленях.

Мы вчетвером ехали домой, глядя на розовые облака, плывшие над пустыней в час заката. Я не чувствовал себя слишком усталым и вдобавок предвкушал завтрашний отдых.

— Дождаться не могу, когда удастся хлебнуть джина, — сказал голландец, остававшийся до конца верным своим национальным привычкам.

— Мне виски, — охотно поддержал его бывший пилот ВЕА.

Мы с немцем промолчали. Мы были самыми молодыми в этой компании и уже предвкушали наслаждение от порции гашиша.

В гостиной мы обнаружили четырех девушек, в соблазнительных позах потягивавших коктейли и листавших журналы. Одна была высокой синтетической блондинкой с крупной грудью — настоящее воплощение богини Арианы Матери-Земли. Вторая представляла ту же самую модель, но в миниатюре компактную коллекцию изящных гнутых линий с волосами цвета меда. Похоже, надевая на неё одежду применили метод выдавливания. У третьей, высокой и худой, были очень длинные черные волосы. Рассеянный отсутствующий взгляд, удлиненное лицо, большие карие глаза и сверхмодное платье. Американка в ней угадывалась за две мили против ветра. От неё буквально тянуло статическим электричеством.

Четвертая была выдержана в духе вестерна. Прямые волосы без всяких завитушек, полная фигура и те же самые домашние черты, как у той девушки, что жила по соседству с вами, вот только она была черной. И куда симпатичнее.

Мы четверо издали что-то невнятное. Девушки ответили четырьмя одинаково теплыми, гостеприимными и соблазнительными улыбками.

— Мы пришли, чтобы позаботиться о вашем состоянии, — сказал Валькирия. — И пробудем здесь два часа. Если вы поспешите с выбором, можем неплохо провести время.

Должен признаться, что я был ошеломлен. Первым пришел в себя немец, думаю, в нем просто говорила энергия молодости.

— Du[3] — сказал он и показал на негритянку. Та встала и спокойно и уверенно улыбнулась, как бы давая понять, что она знала, что все мы предпочтем её. Немец утащил её в свою комнату так быстро, что мы не успели и глазом моргнуть. С его принципам расовой чистоты что-то было не так. Голландец и мой английский коллега продолжали издавать какие-то странные невнятные звуки. Я показал на маленькую блондинку с волосами цвета меда. Крупные женщины мне не нравятся.

— Прекрасно, милый. — Она изволила поднять с дивана свой экзотический зад и я потащил её к себе. Чья-то предусмотрительная рука включила как раз столько света, чтобы прекрасно видеть и в то же время придать ей обаяния и сексуальности. Кондиционер был включен на полную мощность и на проигрывателе стояла пластинка Боба Дилана. Она подошла ко мне, не говоря ни слова расстегнула молнию на моем комбинезоне и принялась вылизывать мне грудь.

— Давай за дело, милый, — кивнула она без всякого предисловия. У меня все ещё кружилась голова и покачнувшись я уселся на кровать. Она поняла это неправильно и начала выбираться из туго облегавшего её шелкового платья бирюзового цвета. Я старался привести в порядок свои мысли — и здесь следует сделать одно признание.

Хоть мне за 25, но никогда ещё не приходилось иметь дело с проституткой. Даже с таким великолепным экземпляром, как эта. Я никогда над этим даже не задумывался — главным образом потому, что у меня всегда было с кем поразвлечься, но даже когда под рукой никого не было, не доставляло удовольствия связываться с кем-то, кто просто хочет расколоть тебя на несколько монет. Не то, что мне не нравится секс или что-то в этом роде, просто мне нравилось думать, что мой партнер меня предпочитает, пусть ради забавы, наслаждения или даже от скуки.

Ее лифчик и трусики оказались такого же бирюзового цвета как и платье. Ласково улыбаясь, она приблизилась и стала раздевать меня. К своему собственному удивлению я вдруг почувствовал, как меня охватывает возбуждение. У неё было прекрасное загорелое тело, большие набухающие соски и выбритый лобок. Она меня отодрала, пожалуй это будет самым подходящим словом, с холодной и блестящей техникой, не говоря ни слова, если не считать странных возбуждающих ругательств.

Затем мы мылись в душе, причем она вымыла меня всего с таким же совершенством, после чего я вышел и достал немножечко гашиша. Разломив сигарету, затолкал внутрь капельку травки и заклеил предусмотрительно приготовленной заранее папиросной бумагой.

— Хочешь курнуть?

— Нет, милый, — Она лежала, совершенно обнаженная и наблюдала за тем, как я курю. По лицу её блуждала все та же улыбка. Она буквально стащила с меня трусы. Может быть, это случилось потому, что она была такая хорошенькая, может быть просто немного пугала доступность такого юного существа. Ей было года 22, не больше. Возможно, все случилось потому, что я не смог найти в ней никаких изъянов. Она не выглядела скучной, недовольной или просто отсутствующей. И действия её в нужный момент были настолько хороши, что я не мог заметить капли фальши.

Вот и опять она принялась прикасаться ко мне, пробегая губами по всему моему телу, лаская меня удивительно порхающими руками. Это было изумительно, ничего не скажешь. Я почти забыл на какой-то момент, что её точно также впишут в мой счет, как одежду и пищу. Но потом совершенно случайно заглянул ей в глаза. Мягкая, очень мягкая улыбка все ещё поднимала уголки её век, губы были чуть приоткрыты, тело все ещё плотно обвивалось вокруг меня — но в эти несколько мгновений я увидел в глубине её глаз ужасающую пустоту. Эмоциональное ничто. Абсолютное отсутствие всякого чувства. Она занималась сексом в совершенно нечеловеческом стиле. Не было ни любви, ни эмоций, ни участия, ни наслаждения. Только ужасное, заполняющее все вокруг возбуждение. Это было даже не животное чувство, а нечто сродни управлению автомобилем. Вот только люди испытывают больше чувств к своему автомобилю, чем эта девица — ко мне.

Наконец она снова вытянулась рядом. Глаза её были закрыты, видно было, что она думает о чем-то интересном для нее. Я ни за что в жизни не смог бы догадаться, о чем, и не мог заставить себя спросить.

— Еще? — спросила она.

Я покачал головой и показал на сигарету у меня в руке.

— Никогда не употребляю эту штуку, — заметила она. — Она на меня совершенно не действует.

— Да, действительно, на некоторых людей это не действует.

— На такой, как она, — подумал я, — героин не оставит даже следа.

— Ты не возражаешь, если я налью себе выпить? — спросила она.

Я понимал, что если откажу, она больше даже не станет просить. Ее время полностью принадлежало мне. И она готова была сделать все, что я потребую. Пока она наливала себе мартини, я кое над чем размышлял, но не испытывал никаких сложных чувств — по крайней мере по отношению к ней. Потом она села возле меня и занялась своими ногтями, потягивая длинными глотками водку со льдом.

Будь это одна из моих нормальных подружек, мы спокойно лежали бы рядом и обнимались, причем между нами даже возникла бы какая-то общность. Но эта хитрая маленькая куколка сидела рядом со мной, занимаясь своими ногтями, а мозги её работали как вычислительная машина. Наконец она взглянула на большие квадратные золотые часы на руке.

— Боже мой, как летит время. Мне уже пора, милый. — Она вскочила, вскользнула в свое платье, причем сделала это столь же сексуально, как снимая его, подхватила сумочку и с милым «- Доброй ночи» исчезла.

Некоторое время я лежал, бездумно глядя в пустоту, и размышляя над тем, что несмотря на весь свой жизненный опыт, я по-прежнему остаюсь неисправимым романтиком. Я предпочитал заниматься сексом беспорядочно и эмоционально. Мне не нравилось эффективное гигиеническое обслуживание в духе двадцатого века.

Позже я узнал, что девушек привозили из Далласа или Нового Орлеана. Их доставляли с той же регулярностью, как и нашу еду, каждую вторую субботу. Думаю, какие-то чиновники из «Интернейшнл Чартер» решили, что именно с такой частотой следует с должным вниманием удовлетворять наши физические нужды.

Спустя четыре месяца курс обучения был окончен. Я находился в очень хорошей физической форме, душевное мое состояние было на должном уровне и к тому времени я налетал около 500 часов на двухмоторных самолетах. И ещё примерно сотню на тренажерах. Мы сдавали экзамены на получение коммерческой лицензии типа В, действующей в Соединенных Штатах, и я успешно их прошел. Полагаю, что у них существовало какое-то соглашение с американским правительством, чтобы получить соответствующие результаты, так как экзамены сдали все.

За это время я почти забыл, что на самом деле я работаю на ласкового и общительного подонка, которого зовут Руперт Квин, руководящего отделом номер шесть службы «НС/НПС».

…я снова спустился на землю и понял, что мы с генералом сидим и в полном молчании смотрим друг на друга. По-видимому, он уже давно закончил рассказ, а я так углубился в свои мысли, что даже не заметил этого. Такое со мной случалось, когда я сильно уставал.

— Да. В конце концов это должно было быть здорово, — сказал я, словно слушал все время и мое молчание означало просто почтительный трепет перед его подвигами. Он несколько раз согласно кивнул головой.

— Ну, а теперь, Филипп, расскажи, как все прошло?

— Как в аду. Эти паршивые родезийцы поджидали нас с зенитными пулеметами. Мне пришлось убраться и воспользоваться другой посадочной полосой.

— Других неприятностей не было?

— Слава Богу, нет. Хватило и этих. Обо всем подам полный письменный отчет. Завтра я должен лететь вторым пилотом в Неаполь. Но смертельно устал. Не могли бы вы освободить меня?

Он просмотрел расписание на своем столе. Тихо пробормотал что-то про себя по-немецки. Я ему нравился — возможно из-за своей типично арийской внешности, и кроме того, я был хорошим пилотом. Собственно, я против этого не очень возражал. Он заботился о нас и делал все, что мог, чтобы эти чертовы поганцы из «Интернейшнл Чартер» не заставляли нас работать слишком много.

— Мне очень жаль, Филипп. Больше никого нет. Но ведь ты летишь всего лишь вторым пилотом. Не такая уж тяжелая работа. Сможешь поспать по дороге.

— Мне чертовски не хочется лететь. Лучше бы я написал вам этот окаянный отчет. Ладно, раз нельзя, значит нельзя. Но ведь после этого полета мне полагается две недели отпуска, верно?

Он снова углубился в свои бумаги.

— Да. Две недели отпуска. И куда ты собираешься отправиться?

Я пожал плечами и встал.

— Думаю, в Швецию. Хочется побыть где много зелени, растут деревья и не так жарко.

— И где вокруг полно симпатичных молодых женщин. Да-да, я тебя знаю, Филипп. — Он громко расхохотался, когда я шутливо откозырял ему и вышел.

Полуденное солнце Датоса едва меня не ослепило.

Я торопливо нацепил темные очки и пошел на автостоянку.

Полуразвалившийся старый открытый «лендровер» — чтобы ездить от работы до своего дома — был совершенно разбит теми проселками, которые здесь именовались дорогами. Двигаясь в сторону своей виллы, я мечтал лишь о банке холодного пива и о том, как потом я надолго, надолго засну. И ещё я должен был написать Валерии о своем полете назавтра в Неаполь. Были кое-какие вещи, которые следовало рассказать моим начальникам в министерстве — Швеции предстояло обеспечить мне приятное и спокойное прикрытие для моего отчета.

5. Штаб-квартира компании «Интернейшнл Чартер»

Я направил «лендровер» с единственной на острове Датос дороги с твердым покрытием на разбитый проселок к своей вилле. Слово «вилла» обычно вызывает в воображении картину большого белого дома с верандами, сада, плавно спускающимся к морю, и мягкого позвякивания кубиков льда в дорогом ликере. Виллы, которые «Интернейшнл Чартер» предоставляла своим пилотам, действительно были выкрашены в белый цвет и располагались возле моря, но в остальном они не слишком соответствовали рекламным картинкам бюро путешествий.

Моя вилла состояла из одной большой комнаты с двумя французскими окнами, выходящими на море. Она лепилась на откосе вплотную к воде, так что мне не приходилось слишком далеко ходить, чтобы поплавать. В задней части дома поместилась небольшая, но хорошо оборудованная кухня и совсем маленькая душевая с кафельными стенами. Был ещё туалет размером с телефонную будку, и конечно электричество и водопровод.

Стены выкрашены белой краской, пол выложен каменными плитами и в центре возвышалась двуспальная кровать. Перед французскими окнами была узкая веранда с выложенным плиткой полом, на которой я имел обыкновение лежать, греясь на солнышке. Все было сделано очень просто, без малейших намеков на роскошь, но все равно очень мило. Я купил высококачественный проигрыватель и привез большую коллекцию своих пластинок, так что нельзя сказать, что был лишен цивилизованного комфорта. В большом холодильнике фирмы «Вестингауз» я хранил холодное пиво и замораживал кубики льда. По всему Датосу «Интернейшнл Чартер» понастроила множество таких вилл-близнецов. Они были предназначены для парочек, проводящих медовый месяц, и в самом деле трудно представить более подходящее место, где можно провести медовый месяц, если вам хочется остаться вдвоем, чтобы никто не мешал. Однако почему-то у новобрачных не было желания ехать так далеко и они толпами отправлялись на остров Джерси, так что идея потерпела фиаско. Зато нам, пилотам, здорово повезло — ведь эти виллы доставались нам даром и я был только счастлив от того, что молодожены решили заниматься своими упражнениями на острове в проливе Ла Манш.

На том же каменистом обрыве стояла ещё одна вилла. Ее владельцем тоже был пилот компании «Интернейшнл Чартер». Француз, который успел поторговать оружием от Индокитая до Алжира, так что «Интернейшнл Чартер» стала для него самым подходящим местом. Мы раз в неделю приглашали друг друга пообедать вместе с девушками и проводили большую часть времени, размышляя о все новых и все более сложных кулинарных ухищрениях, которыми старались превзойти друг друга. Это стало своеобразным соревнованием.

Остров Датос был типичным прыщиком в Эгейском море. Около восьми миль в длину и трех миль в ширину, он нигде не поднимался выше чем на шестьсот футов над уровнем моря. На острове была одна деревня и маленькая гавань, и коренные жители Датоса ловили рыбу, ковыряли скудную почву и обманывали туристов. Вторым и более успешным предприятием компании «Интернейшнл Чартер» было строительство на острове двух отелей неподалеку от деревни. Обычные миниатюрные копии небоскребов Майами. Они обслуживали людей, приезжающих в двухнедельный отпуск, причем все это обходилось в шестьдесят фунтов стерлингов прямо от Лондона.

Довольно недурной способ загрузить свои самолеты, и в летние месяцы дело шло совсем неплохо. К счастью, эти туристы никогда удалялись от деревни, так что не становились у нас бельмом на глазу. Собственно, им и некуда было больше идти, вся остальная часть острова представляла известняковую скалу с немногими рахитичными деревьями и крошечными полями, на которых некоторые жители Датоса напрасно старались что-нибудь вырастить. Все это очень характерно для Греции, бесплодной и прекрасной, если вас устраивал разворачивающийся перед вашими глазами пейзаж.

Никто точно не знал, кому принадлежит Датос. Перед войной Греция, Албания и Турция потратили немало времени и денег в спорах о том, кто его владелец.

Во время войны немцы временно решили эту проблему, захватив остров. Они построили там небольшую посадочную полосу для истребителей. Отчасти им предстояло противодействовать британскому флоту, а отчасти — оказывать дружеское давление на нейтральную Турцию. Затем появились англичане и использовали посадочную в гражданской войне в Греции, причем даже её удлинили. Когда стрельба наконец-то кончилась и англичане ушли, то Греция, Турция и Албания возобновили свой спор с того же места, где остановились перед войной. Они все ещё продолжают спорить, так что можно сказать, что сейчас временным владельцем острова является «Интернейшнл Чартер». Я ни на минуту не сомневаюсь, что они нашли кому дать взятки во всех трех заинтересованных правительствах.

«Интернейшнл Чартер» ещё больше расширила взлетно-посадочную полосу и провела ряд операций с недвижимостью. Это место было очень удобным для размещения базы, так как располагалось близко к России, Балканам, Северной Африке и Ближнему Востоку, то есть к тем районам, где фирма работала. Жителям острова Датос было вообще-то безразлично, кому принадлежит остров, ведь все равно им деться было некуда. Налогов они не платили, а «Интернейшнл Чартер» благоустраивала дороги, провела электричество и воду к взаимному удовольствию всех заинтересованных сторон. На острове ходили любые деньги и в деревенских ресторанах вы могли платить любой валютой. Старые крестьяне могли казаться немного туповатыми, но когда вы замечали, с какой скоростью они обменивают валюту и рассчитывают разницу курса на глазах ошеломленных туристов, то начинали понимать, что под их толстой шкурой скрывается немало хитрости и коварства.

«Лендровер» я оставил в небольшой рощице кривых сосен за домом. Там же стоял старый ободранный мотоцикл, который я купил на всякий случай. Значит моя подружка дома. Она гоняла по острову на мотоцикле, обычно ездила на нем в деревню за продуктами. Но делала это не слишком часто, ведь большую часть продовольствия я привозил, скупая при полетах в не столь цивилизованные края.

Дом был пуст, на пляже тоже никого. Однако моего акваланга на обычном месте не было, гарпунного ружья тоже, и я решил, что девушка отправилась в море в поисках свежатинки. Сбросил пропотевшую одежду, я растянулся на веранде, прикрыв глаза специально приобретенной для этой цели соломенной шляпой, и расслабился. Одно из немногих преимуществ этой работы заключалось в том, что вы приобретали великолепный загар.

На несколько секунд я задремал.

Потом внезапно проснулся и мне понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Солнце пекло очень сильно, а животом я чувствовал что-то холодное и мокрое. Я рывком сел и рыбина слетела с меня и распласталась с выражением идиотского удивления на плиточном полу веранды. Вероника в своем обычном белом бикини казалась воплощением здоровья и хохотала, как сумасшедшая.

У неё было шесть белых бикини, все невероятно миниатюрных размеров, и в настоящее время они составляли весь её гардероб. Отправляясь в деревню, она надевала мои белые джинсы, чтобы не слишком уж шокировать местных жителей. Такая жизнь её вполне устраивала и она казалась совершенно счастливой.

— Филипп, дорогой, видел бы ты свое лицо!

Я с достоинством отступил под прикрытие моей шляпы и она села рядом.

— Роника, я только что закончил суточный полет, у меня бензедриновое похмелье и завтра утром мне предстоит лететь снова. Дорогая, пожалуйста, дай немного поспать. Я не прошу слишком многого, я не собираюсь отлынивать, когда мы окажемся в постели, но не могу же я бодрствовать все время.

Она хихикнула, отшвырнула мою шляпу и меня поцеловала. Лицо её было холодным после морской воды, мокрые волосы коснулись моего лица. Теперь почти автоматически я должен был сорвать с неё остатки одежды, но я смертельно устал и потому воспротивился этому желанию. Но, так как она была счастлива, я тоже рассмеялся.

— Филипп, ты в самом деле устал?

— Да, Вероника, дорогая. Я действительно устал.

Она снова поцеловала меня и надвинула шляпу мне на глаза. К тому времени, когда она вернулась с выпивкой, в которой плавали кусочки льда, я уже снова спал, и она легла рядом и тоже заснула. Лед медленно растаял под лучами солнца, скользившими по фасаду дома.

С моей стороны было трусостью ранее не упоминать о Веронике, но следует же человеку иметь в жизни что-то недосказанное. Я провел на Датосе неделю, прежде чем понял, что:

1) для меня нет здесь ни одной девушки, если конечно я не женюсь на одной из местных красавиц;

2) мне нужен кто-то, кто готовил бы еду и нежно бы меня любил, когда я усталый буду возвращаться домой;

3) это место должно было понравиться Веронике.

Я поговорил на эту тему в «Интернейшнл Чартер» и попросил разрешения привезти её сюда. Генерал замолвил за меня словечко и фирма согласилась. Думаю, они провели в Лондоне быструю проверку, чтобы убедиться, что она не работает на спецслужбы и не замешана в каком-то другом грязном деле. Поэтому я позвонил ей, она бросила своего пробивного молодого продюсера и первым же рейсом прилетела на Датос. «Интернейшнл Чартер» привезла её даром одним из грузовых рейсов. Может быть они и мошенники, но заботятся о своих собственных интересах.

Мы провели с ней три месяца и оставшиеся двадцать один месяц в «Интернейшнл Чартер» представлялись теперь не такими уж мрачными. Фактически я даже наслаждался жизнью. Мне нравилось летать, если не считать те случаи, когда это становилось опасным. Я зарабатывал кучу денег и почти их не тратил. И довольно долго мне удавалось подавлять мысль о том, что я работаю на Лондон. Мы были с ней счастливы. Конечно, я не говорил Веронике о том, что я двойной агент, и не думаю, что она подозревала, что с компанией «Интернейшнл Чартер» тоже что-то не в порядке. Она считала, что мне каким-то образом удалось получить хорошую работу, на которой приходиться нерегулярно летать на самолетах, а между этими полетами хватает времени для отдыха. Ей это подходило идеально.

Проснулся я около восьми вечера, все ещё усталый, но уже способный логически мыслить. Было уже темно, но все ещё тепло. Из дома доносились кухонные запахи и я сразу же почувствовал, что голоден. Последние 24 часа я ел не так уж много. Я мягко прокрался на кухню, где Вероника что-то внимательно разглядывала через смотровое окошечко электрической духовки, поцеловал её в затылок — и она тут же очутилась в моих объятиях.

— Что у нас сегодня?

— Что-то вроде мяса, тушеного в вине, со свежими томатами и салатом. В деревне тонны свежих помидоров. Ужасно дешево. Пришла целая шаланда или что-то в этом роде. — Она пощекотала меня пониже позвоночника.

— Позволь мне принять душ и после поедим, — промурлыкал я.

После душа я почувствовал себя почти проснувшимся и, чтобы выглядеть скромнее, натянул белые джинсы. Было достаточно тепло, чтобы надевать что-то еще. Мы сидели на краю веранды, спустив ноги в песок, и ели из тарелок, поставленных на колени. Как-нибудь, — подумал я, — мне следует собраться с духом и купить стол. А впрочем, стоит ли беспокоиться?

Очень белая луна прочертила светящуюся дорожку по черному морю, мелкие волны шелестели на полированной полоске пляжа. Цикады совершенно обезумели от страстного желания немедленно сообщить друг другу нечто невероятное, и сосны специально ради нашего удовольствия испускали специфический хвойный аромат. Я раскурил пару сигарет и мы сидели, медленно потягивая выпивку.

— Ты знаешь, это так прекрасно, — очень тихо сказала Вероника. — Я никогда не была так счастлива, как сейчас. Иногда я оглядываюсь вокруг и мне хочется плакать от полного счастья. Разве это не глупость? — Я прижал её к себе и легкий бриз смешал наши волосы. — Как долго это может продлиться?

Я расстегнул верх её бикини и повесил на перила веранды.

— О, это может продолжаться годы и годы. Мы будем жить здесь вечно. Пойдем в дом.

Я внес её внутрь и положил на постель. Она выскользнула из трусиков границы между загоревшей и незагоревшей частями тела не было.

— Вероника, ты снова принимала солнечные ванны голой!

Она рассмеялась и скрестила ноги.

— Ты все время это делаешь.

Я выбрался из своих джинсов, которые вдруг показались слишком тесными. Было так приятно стоять совершенно голым в темноте теплой ночи.

— Дело не в том, что меня беспокоят моральные принципы. Просто ты провоцируешь старину Сержа, который живет на соседней вилле. Вот если б я бродил тут голым, ему плевать…

На белых простынях мы казались почти черными. После наших занятий любовью в доме всегда воцарялась какая-то новая простота и нежность.

— Завтра я улечу дня на три, — сказал я. — Нужно кое с кем встретиться в Швеции. Потом вернусь и мы проведем вместе целых десять дней.

— Если ты уезжаешь на три дня, то я должна сейчас же им заняться, сказала она, плавно принимаясь за дело. Море мягко играло само с собой за широко раскрытыми французскими окнами, которые мы никогда не закрывали.

— Милый, милый Филипп, — стонала Вероника, царапая мне плечи, когда я медленно, мучительно медленно овладевал ею.

Время от времени приходится врать, даже тем людям, которых вы любите. Это просто вопрос безопасности.

6. Встреча со связником

Как я и говорил Веронике, два дня спустя я летел в Париж, предоставив другим профессионалам вести самолет. Одно из самых приятных преимуществ пилота заключается в том, что когда вы летите как пассажир, вы не обязаны постоянно выглядывать в окно и говорить о том, как прекрасны облака.

«— Швеция, — сказал он, — я представляю, как вы разыграетесь.» Поэтому я передумал. Вернее, за меня это сделала Вероника. Мне показалось, что не слишком разумно оставаться так долго вдалеке от нее, и даже самые горячие мечты о купающихся нагишом шведских сторонницах свободной любви не могли уравновесить мысль о разлуке. Во всяком случае в моей работе отнюдь не плохо озадачивать людей. Я не сообщил «Интернейшнл Чартер» об изменении моих планов. А если бы меня спросили, просто ответил бы, что передумал. Поэтому я внезапно направился повидать старого друга в Париже. Немного подмигнем. Все время одна и та же девушка, ну, вы же понимаете, генерал. Я мог даже представить себе, как он похлопывает меня рукояткой своего церемониального кортика и обещает молчать, как могила.

Открытку я послал своей сестренке Вал, в которой написал, что собираюсь побывать в Париже и почему бы ей с друзьями не подъехать туда встретиться со мной. Оставалось только надеяться, что на этот раз встреча пройдет лучше, чем в прошлый. Тогда все походило на плохую шутку. Устроенную — на это счет у меня не было никаких сомнений — этим мерзавцем Квином.

Я глубже забрался в кресло и сделал ещё глоток предложенного в самолете виски. Почему выпивка имеет такой отвратительный вкус в кабине, где поддерживается постоянное давление? Руперт Добрый намекал при нашей единственной случайной встрече, что моими связниками скорее всего будут женщины. Что ж, это звучало неплохо — нечто вроде доброй старой Мата Хари, и некоторые из куколок, крутившихся возле Уайтхолла были великолепны. Они и должны быть такими. Меньше вероятность, что такую привлекательную птичку, а не старую рыжую корову, на которую не покусится уже никто из своих, удастся соблазнить какому-нибудь энергичному русскому.

Я не сказал бы, что моя первая курьерша полностью относилась к классу мычащих созданий, но явно была близка к этому. В качестве места встречи для маленького шпионского романа я выбрал Сен-Тропез и снял большой двойной номер. Моя связница, которую я опознал по кодовой фразе, разнесла вдребезги все мои фантазии как десятитонная бомба. Во-первых, у неё был канадский акцент. Я никогда особенно не увлекался американками или канадками и стал увлекаться ещё меньше после проводившихся каждые две недели опытов в Техасе. Во-вторых, ей оказалось не меньше тридцати, причем блеклые волосы были собраны в пучок у неё на затылке. Одним словом, типичная «школьная учителка». В-третьих, она носила жуткие очки и в-четвертых, было совершенно очевидно, что она чрезвычайно компетентна и горит желанием выполнить задание. Одним словом, типичная женщина, влюбленная в свою профессию, и знающая карате куда лучше меня.

Когда она похлопала меня по спине, чтобы я мог отдышаться, поперхнувшись при её виде вином, я изобразил одну из своих самых соблазнительных улыбок и повел её обедать. Мне приходилось на всякий случай изображать, что я гоняюсь за ней как стая собак за сукой, у которой течка. После обеда мы отправились в наш номер в отеле я и рассказал ей все, что знал. Это было почти целое досье.

Сначала я рассказал ей все, что запомнил относительно моих тренировок, как выглядела старая база ВВС США и как, по всей вероятности, были состряпаны пилотские лицензии. О том, что весь персонал учебного центра походит на американских отставников, и примерную оценку того, сколько денег пришлось вложить в тренировочное оборудование этого центра.

Затем я рассказал ей о трех «нерегулярных» полетах, которые мне пришлось совершить к моменту нашей встречи. Один из них — в Родезию с обученным в Китае диверсантом. Второй — с Сицилии в Каир с большой компанией мафиози, которых итальянские полицейские рассматривали как подопытных кроликов. И третий полет, потребовавший от меня самого большого нервного напряжения, был с американцем, которого следовало доставить в Албанию.

Этот последний полет заслуживает более подробного описания, потому что янки был напуган куда больше меня, но ничего из того, чего мы опасались, не произошло. Я подобрал парня вечером на каком-то тихом маленьком аэродроме в Греции. Это место было похоже на обычную сельскую станцию на железной дороге, где таможенники и паспортный контроль обычно пребывали в сонном состоянии, а благодаря легкой подмазке со стороны «Интернейшнл Чартер», они вообще находились в сомнамбулическом состоянии. Вы могли бы провести там вооруженную дивизию и они проштамповали бы все паспорта, сопровождая эту процедуру веселыми шутками.

Мы пролетели над Адриатикой на очень малой высоте и я буквально проскользнул между островами. Мне пришлось потратить очень много усилий, прокладывая курс, и потому некогда было беспокоиться о возможной смерти, а бедному маленькому янки совершенно нечего было делать. Он крутил головой во все стороны, нервничая все больше и больше, и в конце концов начал бормотать что-то совершенно непонятное…И тут мы тихо и спокойно прилетели в Албанию. Конечно, он мог устроить такое представление просто для меня, но, если он на самом деле такой большой актер, то ему следовало развлекаться с пташками из Беверли-Хиллз, а не проползать, трясясь от страха, под «Железным Занавесом». Я высадил его на маленькой тихой, заросшей травой полосе, где нас встречала целая компания крутых парней с густыми черными усами, увешанных пулеметными лентами, и быстро увезла с собой. Никаких неприятностей не последовало.

В каждом случае я старался по мере своих возможностей описать пассажиров. Затем высказывал обоснованную версию о том, кем они могли быть и на кого могли работать. И приводил точные координаты влетно-посадочной полосы. Я также сообщал все слухи и сплетни, которые слышал от других пилотов. Женщина не делала никаких записей, у неё не было магнитофона, она просто сидела и слушала с отсутствующим выражением лица. Перед тем, как я начал говорить, она тщательно проверила комнату в поисках подслушивающих устройств и включила транзисторный приемник, который невыносимо орал, причем все это она проделала, не обращая внимания на мои возражения. Она сказала, что это выведет из строя «жучок», если мы его пропустили.

После того, как я закончил, отсутствующее выражение сошло с её лица.

— Ну, что же, Филипп, вы неплохо поработали, все ясно.

— Вы полагаете, вы все это запомнили?

Тогда она принялась повторять все то, что я сказал. Она запомнила все слово в слово, включая такие мои обороты как «ну, я имею в виду» или «знаете ли» и даже паузы. Мне стало просто немножко жутко. Через минуту я остановил это живое звукозаписывающее устройство.

— Хорошо, хорошо, верю.

— На самом деле это очень легко, Филипп, — она буквально проглотила мое имя, — вам просто следует понять, в чем тут дело.

Ну, тут я предложил снять для неё другой номер, но, как я и боялся, она не хотела даже слушать об этом.

— В конце концов, милый, — и это слово пробудило во мне ужасные воспоминания о том, как я в Техасе занимался сексом с кондиционером, — ведь наша легенда состоит в том, что вы пытаетесь меня соблазнить. Я обязательно должна остаться на ночь, версия будет выглядеть недостаточно убедительно.

Я огляделся, как затравленный хорек. Было совершенно очевидно, что единственное стоявшее в комнате кресло весьма далеко от комфортабельного места для ночлега и кроме того стало до боли очевидно, что она имеет в виду. Я оказался в чертовски неудобной ситуации — ведь не мог же я сказать ей, что не хочу её ни за что. Полагаю, что я брезглив, или сердце у меня такое…

Пока она раздевалась, приложив при этом максимум усилий, чтобы не возбуждать меня, я высыпал на лысую голову Руперта Квина все известные мне ругательства. Я точно знал, что это он подстроил. Запер меня с этой трансатлантической сексуальной маньячкой — наверняка рассказал ей, какой я любвеобильный парень. Или мог даже предположить, что я гомосексуалист и предложил ей проверить эту теорию.

Однако единственной особенностью моей сексуальной жизни, о которой она смогла бы доложить, было настойчивое желание выключить весь свет. Пока я не видел её лица и до тех пор, пока она лежала спокойно, все оказалось не так плохо, как я опасался. Она была высокой и гибкой, как большинство женщин государственных служащих, и шестой отдел наверняка хотел использовать на всю катушку все деньги, потраченные на меня — я даже пошутил и отправил им счет за «исполнение дополнительных обязанностей», хотя точно знал, что зря потратился на почтовые расходы.

Одно воспоминание об Эллисон — именно так её звали — заставляло меня похолодеть от страха, так что я даже не заметил, что мы прибыли в Орли, пока стюардесса не сказала об этом. Я задумчиво нащупал поясной ремень своего кресла. А что если «оно» получило такое удовольствие в Сен-Тропезе, что ухитрилось сделать так, чтобы второй раз встретиться со мной для получения отчета? Нет, теперь у меня была отговорка, ведь заранее предупрежден — значит вооружен. Я неожиданно схватил малоприятный триппер после глупой и пьяной ночи, проведенной в Адене, и хотя это не представляло абсолютно никакой опасности для меня самого, мне пожалуй не следовало подвергать риску другого члена Специальной Службы Ее Величества. Это позволило бы назойливой Эллисон остаться в полном здравии.

Пока такси везло меня в Париж, начался небольшой дождь. Мягкий летний европейский дождь мне всегда нравился. Довольно долго я не видел дождя и моя бедная английская душа истосковалась по нему. Я даже постоял несколько минут перед входом в отель на Елисейских полях, пока у меня не намокло лицо. Париж совершенно не изменился. Все такие же симпатичные здания, ужа давно и сильно нуждающиеся в покраске. Все те же деревья, торчащие прямо из мостовой. Все та же заразительная веселая атмосфера, о которой вы знаете, что она так же фальшива, как улыбка проститутки, но которая каждый раз поддевает вас на крючок. Париж — это столица романтики. Париж моей нелепо растраченной юности, Париж воспоминаний.

Отель был предназначен для американцев и потому чудовищно дорог. Правда, для меня все это не имело значения, так как Лондон платил, а американцы действительно настаивали на том, чтобы ванны работали и в комнатах убирали достаточно часто. И обслуживание здесь было раза в три быстрее чем в любом таком же отеле для французов.

После того, как я принял ванну и с наслаждением побрился с горячей водой — у нас на вилле горячую воду приходилось греть самим — я спустился в отделанном дубовыми панелями лифте фирмы «Уэйгуд Отис» на первый этаж. Но уже на средине тройного «Глена Моранди» у меня над ухом раздался хорошо знакомый неприятный голос.

— Мир тесен, верно, приятель?

Позади меня стоял, вытянувшись во все свои шесть футов и три дюйма и украшенный детскими желтыми кудряшками Деррик Килмари, седьмой граф Тригарет, лучший друг всех титулованных домов Великобритании и известный сутенер. Он долго тряс мою руку, зажав её в своих лапах с грязными ногтями и пятнами от никотина. Если не считать моей матери, никто не смог бы удивить меня больше.

Он заказал выпивку и бармен торопливо, как армейский ординарец, кинулся выполнять заказ. Было очевидно, что сифилитическая слава его семейства распространена повсюду. Пара глуповатых американцев, муж и жена, где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, по внешнему виду со Среднего Запада и очень богатых, придвинулись ближе, чтобы поймать несколько драгоценных слов, могущих сорваться с этих ангельских губ. Я допил свою выпивку как лекарство, чтобы немного оправиться от шока.

— Рикки, неужели это ты? — Он печально посмотрел на меня и задумчиво пососал оливку.

— Боюсь, что это так, дорогой мой Филипп. Можно сказать, что они схватили меня за яйца. — Американская пара отпрянула с вполне понятным ужасом, британская аристократия обманула их ожидания, но зато им будет о чем порассказать в Детройте. Килмари был одет в то, что он сам определял как «деловой наряд для среднего класса». На нем был темный костюм в тонкую белую полоску, жилет с золотой цепочкой, острый как бритва воротничок и галстук старой школы, той самой старой школы, из которой его вполне резонно исключили. Так как он любил ходить одетым в розовато-лиловый шелк с галстуками, похожими на листву джунглей, в башмаках, сделанных из ослепительно сверкающей замши, видно было, что он чувствует себя более чем неудобно.

Краткая биография Деррика Вильяма Генри Фитцуоррена Килмари, седьмого графа Тригарета (Корнуолл).

Я впервые встретил его, когда нам обоим было по двадцать одному году, во время просмотра кинофильма о гомосексуалистах в одном из подвалов Челси. Каким-то образом мы познакомились, главным образом благодаря тому, что у нас оказались общие друзья. Рикки получил свой титул и ещё кое-какую мелочь в 23 года. Какое-то время он провел в гвардии, из которой его без особого шума уволили, и в результате оказался совершенно неготовым к тому, чтобы зарабатывать себе на жизнь в том мрачном мире, где он являлся ходячим анахронизмом. Единственным его талантом были аристократические грехи.

Марихуана и девочки в Итоне. Порнографические фотографии, всевозможные наркотики и пташки для всяческих причуд в Оксфорде (где он продержался два семестра), из которого, как я сделал вывод, набирают недорослей в гвардию. Рикки был просто создан, чтобы поставлять то, о чем нельзя говорить вслух, так как он умел сделать все это весьма респектабельным.

Его последним и наиболее доходным предприятием к моменту нашей встречи явилась поставка девочек в соответствующие дома. Он начал с одной, которую звали Патси Дремминг и которая повидала потолки практически в каждой спальне каждого солидного дома в Англии, пока не стала манекенщицей. И следовал за ней вплоть до её отъезда с каким-то другим покровителем. Схема действий у него была чрезвычайно проста, хотя следовать ей было достаточно трудно. Нужно было найти девушку, готовую за деньги делать что-угодно, но ещё не проститутку. Выглядеть та должна была лет примерно на пятнадцать. Дать ей несколько уроков произношения, чтобы избавить от акцента Ист-энда. Вложить в её крошечные мозги несколько граммов культуры. Убедиться в том, что она умеет держать нож. Почаще мыть её и хорошо одевать. Ввести в богатые семейства и в круг своих аристократических знакомых. Собирать тридцать процентов, положенных посреднику.

Молоденькие девушки, входившие в сферу интересов Рикки, зарабатывали неплохие деньги, и то, что составляло необлагаемые налогом тридцать процентов, плюс то, что ему удавалось по-приятельски вымогать, позволяло Рикки достаточно неплохо держаться. Он даже владел паями в трех казино и занимался спекуляциями недвижимостью, путешествуя от Нассау до Сардинии. И вот теперь этот беспутный, едва волочащий ноги (он весил, должно быть, около пятнадцати стоунов[4] и не весь этот вес состоял из мышц) великосветский сводник с прогнившими мозгами оказался со мной в одной команде. Я слегка хихикнул, представив себе Квина, прижигающего старину Рикки каленым железом и посмеиваясь спрашивающего, сколько лет тот занимается тем, что поставляет девочек.

— Пошли, Рикки, допивай и расскажи мне обо всем, пока мы что-нибудь съедим. — Рука об руку мы, два перевоспитавшихся хулигана, покинули наш ужасно дорогой отель и взяли такси. На отвратительном французском языке, перемешанном с ругательствами и непристойностями, Рикки объяснил водителю, как проехать к ресторану, о котором ему рассказывал один его богатый друг.

Снаружи тот выглядел достаточно скромно, без всяких претензий, внутри пахло великолепно, мы устроились в темном уголке и его лицо неясно вырисовывалось передо мною в колеблющемся свете свечей.

— Это длинная история, Филипп. И главным образом во всем виноват мой чертов старик. Среди равных себе он слыл достаточно сообразительным и во время войны его втянули в какую-то работу в разведке. Там кишело членами палаты лордов, тупыми, как пробка, и большими любителями легких денег. После того, как война кончилась, отца отправили в отставку, но наше семейное имя осталось в их книгах, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Очень симпатичная официантка, вероятнее всего дочка владельца ресторана, охраняемая как девственница-весталка, взяла у нас заказ и поставила нам графинчика «Вэн дю Пэи»[5]. Я не отказался бы с ней поразвлечься и по сузившимся глазкам и влажным губам Рикки понял, что он чувствует то же самое.

— Одна из особенностей моего бизнеса, — задумчиво продолжил он, — то, что цепочки контактов у меня такие же длинные, как турецкие колючки. Так что можно сказать, что в этом смысле я представляю определенный интерес для разведывательных служб, особенно если учесть, что большая часть информации, которой я обладаю, не относится к той, которую люди рекламируют, а шпионаж всегда являлся нашей семейной традицией.

— Ну вот, а старина Руперт, который, — но это только между нами, — как Вечный Жид толкает перед собой тележку со всяким барахлом, понял, что я могу быть полезен для его расширяющейся империи. — Он отхлебнул глоток вина. — Боже мой, какая грубятина.

Я тоже сделал глоток, но мне вино показалось приятным. Думаю, что дворецкие семейства Килмари, ведавшие огромными винными подвалами семейства, с детства выработали у него повышенную чувствительность в этом вопросе.

— Возвращаясь к истории о моем несчастьи, должен сказать, что этот поганец Руперт пригласил меня пообедать, не меньше чем у «Клариджа», и во время десерта внес свое предложение. Разумеется, я немедленно отказался. Я не очень люблю шпионить, если это не приносит мне непосредственной прибыли и, кроме того, мое время слишком занято заботой о куколках. Ты не можешь себе даже представить, Филипп, сколько времени это отнимает. Им всегда нужны новые платья, новые прически, отдых, чтобы загореть до черноты, у них постоянно кончаются противозачаточные таблетки и им приходиться делать аборты. Я уж не говорю о том, что они ведут свои финансовые дела так, что постоянно оказываются в убытке.

— Таким образом, достаточно вежливо, но я отказался. После чего эта несчастная изъеденная молью гнида сказала, что я должен согласиться, иначе меня ожидают шесть лет тюрьмы.

Я расхохотался, и в это время девушка принесла нам луковый суп. Это было совсем не похоже на тот обезвоженный навоз из пакетиков, который вам предлагают в Лондоне, добавляя несколько надоевших кусочков поджаренного хлеба. Этот был просто великолепен.

— Понимаю, что ты почувствовал, Рикки. Должен сказать, что мне предлагалось только пять лет.

— Да, он мне сказал. Он тоже хохотал, как ехидна, Ну, а что делать? Шесть лет без малейшей надежды на сокращение срока — это чертовски большой кусок жизни. Потому я и подписал его чертов контракт. Но это ещё не все. Я по-прежнему занимаюсь своими куколками, так как Квин сказал, что они поставляют весьма недурную информацию. Этот чертов шестой отдел перехватил половину моих знакомств и я ещё должен был выполнять их глупые поручения. И к тому же ещё вечерние занятия всем на свете от дзю-до до японского языка. Они заставили меня работать до полусмерти.

Я снова засмеялся, но не слишком искренне.

— Рикки, ты вполне мог заработать нервный срыв, но благодари судьбу, что тебе не пришлось оказаться на оперативной работе. У меня только что была большая вероятность в любой момент получить пулю в голову.

Он холодно посмотрел на меня поверх бокала с вином.

— А ты мне нравишься, приятель. Великолепный загар, фантастические заработки и ночи под тропическим небом с похотливой маленькой Роникой… Неплохо ты устроился, парень.

— Откуда ты узнал о Веронике?

— Руперт Дурак сказал. Думаю, он предполагал, что ты возьмешь её с собой, если сможешь. Кажется, ему безумно хочется, чтобы ты был полностью доволен.

— Да, ему этого хотелось бы. — Разговор перешел на раков в шампанском и даже дополнительное количество вина и две семейных размеров бутылки виски не подняли нашего настроения. Мы просто были как два пса, лишившихся свободы, и естественно нам не оставалось ничего другого, как рычать от злости.

После того, как Рикки расплатился по счету, вытащив огромную пачку банкнот, мы покинули ресторан и чувственную официанточку, вернулись в мой номер, он плюхнулся на постель и закрыл глаза.

— Теперь, когда ты постоянно запираешься в спальнях отелей все время с разными мужчинами и женщинами, в Европе о тебе сложится вполне определенное мнение, — заметил он.

— Килмари, если ты думаешь, что я останусь здесь на ночь, то тебе следует подумать ещё раз. Ты разучил тот фокус с памятью, когда я буду говорить, а ты — записывать в свои мозги каждое слово?

— Конечно, старина. Это всего лишь один из элементов базовой подготовки. Любой человек, обладающий достаточной интеллигентностью, сможет овладеть этим фокусом, который тебя так удивляет. По сути дела, это что-то среднее между скоростным чтением, которому янки учат своих детей — знаешь, около пяти тысяч слов в минуту, — йогой и умением разгадывать кроссворды. Ну, а теперь дай мне настроиться. Когда я дважды хлопну в ладоши, можешь начинать.

Я начал свой второй отчет. Пакет, по-видимому содержавший листы бумаги, я подобрал в поле в Южной Испании. Естественно, его я не вскрывал. Их обменяли на маленький деревянный очень тяжелый ящик, который мелодично позвякивал, когда его встряхивали. Возможно, там были золотые монеты.

Затем мой полет в Родезию и тамошние неприятности.

Потом я перешел к слухам. Пилоты «Интернейшнл Чартер» не склонны болтать друг с другом о выполняемых ими деликатных поручениях. Но никогда не прекратятся профессиональные разговоры — это одна из немногих компенсаций за работу. И хоть я сам держал рот плотно запертым, как старая дева, другие были склонны скоротать время в длительных перелетах воспоминаниями о запомнившихся или опасных приключениях. Особенно разговорчивым был Серж, француз, живший рядом со мной на берегу. Стоило поставить ему выпивки, и болтовню его уже не было сил остановить. И таких у нас было немало.

Я рассказал Рикки о недавно смещенном африканском премьер-министре, которого «Интернейшнл Чартер» переправила в Болгарию. И о высланном премьер-министре другой африканской страны, которого тихо вернули на родину из Израиля. Затем я передал ему список всех агентов, о которых шла речь, а также информацию о том, куда они отправились, и кто — это уже информация из вторых рук — их использует. Три дня я составлял и запоминал свой отчет и говорил уже пятьдесят минут…

— И вот наконец, слава Богу, все, и я ни на секунду не поверю, что ты все это запомнил, но, к счастью, это уже не моя забота. И если у тебя больше для меня ничего нет, то будь добр, отправляйся в свой собственный номер. Который, я уверен, выглядит значительно роскошнее моего.

Он расслабился и потянулся.

— Все это очень интересно; я просто вижу, как у нашего дорогого Руперта потечет слюна от удовольствия, когда он все это услышит. Такое впечатление, что ты усердно занят своим делом. Теперь, во-первых, Руперт сказал, что он, возможно, захочет встретиться с тобой в ближайшие дни или недели.

Сердце у меня ушло в пятки, так как это могло означать какие-то изменения, и я начал нервничать, понимая, что поручат мне нечто особенное.

— Во-вторых, связь будет установлена через твою сестру, которая тебе напишет и предложит где-нибудь встретиться. В общем, все будет как сегодня, только наоборот. В твоем распоряжении будет шесть дней в любую сторону от назначенной даты, чтобы прибыть на место. И, наконец, в-третьих, моя номер действительно гораздо лучше твоего, фактически это номер-люкс. Спокойной ночи, дружище, и, пожалуйста, будь осторожен. Мне ужасно не хочется присутствовать на твоих похоронах. Я вообще ненавижу похороны.

Он зевнул, угостив меня зрелищем гнилых зубов, и после нескольких прощальных шуток мы расстались. Я видел из окна, как он вышел из отеля. Рикки был вполне предсказуем. Я не сомневался, что он не упустит шанса произвести впечатление на какого-нибудь неудачника любого пола своим номером-люкс.

Когда я лег в постель, в моем мозгу роились теории о том, что мне неизбежно поручат, начиная от кражи каких-то документов до настоящего убийства. Праздник близился к концу и скоро мне предстояло начать отрабатывать получаемые деньги. Я знал, что получаю гораздо больше, чем заслуживаю. Но когда стал виден конец малине, я решил максимально использовать отведенный мне и быстро уменьшающийся отрезок жизни. Назавтра же я вернулся на Датос, чтобы понежиться с Вероникой на солнце.

7. Автомат

Но целых три недели ничего не происходило. Мы проводили время, лежа на солнце, регулярно ели, пили и совершали прогулки по острову, подпрыгивая на его ухабах и любуясь пейзажами. Я купил второй акваланг, чтобы вместе отправляться под воду, и последние долгоиграющие пластинки Боба Дилана, «Роллинг Стоунс» и «Трайб». Последня была в июне у всех на слуху, но запись оказалась ужасной и мы выбросили пластинку в море.

Затем я вернулся к обычным регулярным полетам. Так как туристский сезон компании «Интернейшнл Чартер» был в разгаре, мне приходилось водить самолеты из Англии и летать вторым пилотом на грузовых самолетах вокруг Средиземного моря. Занимался я и перевозкой оружия.

Безлунная ночь в центре пустыни. Выкрашенная в черный цвет старая «Дакота DC-4», нагруженная до отказа и в результате этого тяжелая, как кирпич. При свете сверкавших алмазами звезд я и ещё двое парней выбрасывали в ночь ящики с оружием, пока самолет кружился над обозначенным огнями в двух тысячах футов ниже нас треугольнике. Парашюты тоже были не видны, ведь и они были черными — наш груз был выброшен в пасть ночной пустыни и после этого пришлось включить на полчаса в кабине обогрев, чтобы согреться.

Когда мы вернулись после этого небольшого приключения, я и пилот, когда-то служивший в Люфтваффе и угощавший меня на обратном пути рассказами о том, как он летал на самолетах с неотапливаемыми кабинами на русском фронте, потопали в штаб-квартиру, на доклад к генералу. Вся почта для персонала, складывалась в ячейках для бумаг, находившихся перед его кабинетом. В моем отделении лежала почтовая открытка, и при одном взгляде на небрежный почерк мой желудок провалился вниз, как на катастрофически погружающейся подводной лодке. Открытка была от моей сестры Валерии.

Пилот докладывал по-немецки, так что я не слушал и читал полученное мною известие о несчастьи. На обратной стороне открытки, изображавшей арку Адмиралтейства, — очень симпатичной открытки, — моя дорогая родственница писала следующее:

«Фил!

Я собираюсь отправиться в Ибизу с друзьями, которые сняли там виллу, чтобы поплавать в бассейне и попьянствовать. Там я намерена провести около недели — начиная с 16 числа этого месяца. Ты же буквально рядом с Ибизой, не так ли? Пожалуйста, загляни к нам. Все говорят, что прошла целая вечность с того дня, когда они последний раз тебя видели.

Люблю, Валерия.»

Адрес её друга с виллой был приведен внизу. Ибиза была не совсем рядом, но «Интернейшнл Чартер» совершала туда регулярные рейсы дважды в неделю. Сегодня было 14-е и на следующей неделе, начиная с 17-го, я был свободен. Поэтому для меня не представляло проблем съездить повидать Валерию и тех, кто был с нею. Когда два Ганса наговорились, я передал открытку генералу.

— Не могли бы вы устроить меня на следующий рейс до Ибизы, генерал? Меня интересует не столько моя сестра, сколько её очаровательные подружки.

Они расхохотались, как 20-миллиметровые зенитные пулеметы, и все закончилось как нельзя лучше. Слава Богу, что у меня были светлые волосы и голубые глаза — мне не хотелось бы в этой ситуации быть похожим на еврея.

На следующий вечер я лежал в постели, Вероника спала у меня на животе. Мы покурили немного гашиша и я уже несколько освободился от его воздействия — но все ещё был далек от того, чтобы думать о сне. Невидящим взглядом смотрел я в открытое французское окно на звезду, висевшую над горизонтом и гипнотизирующую меня, и прислушивался к легкому морскому ветерку, шуршавшему вокруг дома. Я чувствовал себя прекрасно, уже вполне очнулся и кровь в моих жилах была холодна, как горный воздух.

Вдруг я услышал чьи-то шаги по плиточному полу веранды. Мягкий звук резиновых подошв, ступавших по керамике, эхом отозвался в моем мозгу ужасным гулом. Сердце заметно начало стучать и забилось ещё быстрее, когда я услышал тихий металлический щелчок. Если вам когда-либо доводилось слышать этот звук в соответствующей обстановке, вы его никогда не забудете. Кто-то, находившийся снаружи, осторожно оттянул назад затвор автоматического пистолета.

Так как я ещё находился под легким действием наркотика, мир двигался вокруг меня медленно, а думал я быстро. Я высвободил руку, сунул её под кровать и с благодарностью нащупал приклад своего автомата. Надежного 9-миллиметрового «шмайссера».

На каждом самолете компании «Интернейшнл Чартер» имелся автомат. Я взял один на оружейном складе, подписал расписку, которую сунул мне под нос бывший легионер из Иностранного легиона, и набрал не меньше тысячи патронов. Сказал, что хотел бы попрактиковаться и действительно занялся этим. «Интернейшнл Чартер» всячески поощряла такого рода инициативу. Иногда по вечерам мы с Вероникой ставили несколько пустых банок на пляже и расстреливали их с веранды. Жестянки подпрыгивали, а море позади них взрывалось маленькими фонтанчиками. Это было довольно шумное развлечение и иногда я срезал какую-нибудь глупую чайку, осмелившуюся слишком к нам приблизиться. Когда я брал автомат, то в глубине души шевелилась мысль о том, что мы здесь слишком изолированы. А моя работа была достаточно опасна и легко могла нажить врагов.

Итак, затвор автомата, который я удобно устроил на простынях, был взведен, а длинный магазин до отказа набит смертью. Единственным посторонним человеком, который мог по праву появиться на нашей веранды, был Серж — но он был в рейсе. Человек в резиновых башмаках приближался к открытому окну и я поднял свой автомат.

Затем он быстро проскользнул в комнату и прислонился к стене. В комнате было темнее, чем снаружи, где светили звезды, и потому ему было нужно время, чтобы глаза привыкли к темноте — для меня он прорисовывался серым пятном на белой стене. Когда он проскользнул через окно, я разглядел оружие в его руках. Похоже на пистолет калибра 0. 45, что меня очень удивило. Его большие свинцовые пули либо пролетали мимо, либо вы становились ношей для носилок и дело могло кончиться в морге. Раны от пистолета калибром 0, 45 ничего хорошего не сулили.

— Брось пистолет, — тихо сказал я. В моем все же несколько затуманенном мозгу времени прошло очень много, хотя на самом деле пролетело не более секунды. Этого было достаточно, чтобы пришелец принял решение и бросился к окну, а его пистолет громыхнул, как разорвавшаяся граната.

По правде говоря, он так и должен был поступить — существует определенная временная задержка в реакции человека, и будь у меня только пистолет, он оказался бы прав. Но со «шмайссером» все обстояло несколько иначе. И под действием гашиша ваши рефлексы срабатывают достаточно быстро, хотя иной раз их нелегко контролировать.

Я выпустил веером в его сторону половину обоймы. Мне показалось, что его тело в середине прыжка изменило направление движения и вместо того, чтобы вылететь в открытое окно, отклонилось в сторону и отлетело назад. Он рухнул на пол, как мешок с углем. Вспышки огня из ствола автомата временно ослепили меня, но я услышал как последняя отлетевшая гильза ударилась о стену и покатилась по полу с легким звоном. Вероника вцепилась в меня и завопила от ужаса. Я тоже дрожал, как осиновый лист. Потом я её слегка шлепнул.

— Замолчи.

И включил лампу возле постели. Он лежал, скорчившись, возле стены, там, где подвели его поскользнувшиеся на полированных плитах пола ноги. Голова запрокинулась в сторону и даже для моих ещё не полностью освоившихся после вспышек выстрелов глаз кровь, растекавшаяся как чернила на бумаге, выглядела слишком реально. Вероника замолчала и смертельно побледнела. Глаза её были широко раскрыты, а руки она, словно защищаясь, прижала ко рту. Я быстро выключил свет — снаружи мог быть кто-нибудь еще. Наконец, на подкашивающихся ногах, с Вероникой, хнычущей рядом от страха, я двинулся к двери. Никого. Я закрыл окна и задернул шторы. И только после этого опять включил свет. Вероника, все ещё смертельно бледная, зачарованно уставилась на труп. Я всадил в него четыре пули, которые прошли аккуратной строчкой, начиная от правого плеча и заканчиваясь где-то на полпути ниже левого ребра. Он даже не успел понять, что с ним произошло.

Тогда я сел в постели и коснулся бедра Вероники, чтобы убедиться в реальности происходящего. Я по-прежнему дрожал и мне было очень холодно.

— Дай мне сигарету.

Она неумело и очень медленно прикурила две сигареты, а я продолжал сидеть и смотреть на свою добычу. Это был высокий худощавый мужчина с подстриженными ежиком волосами, в темно-синей хлопчатобумажной рубашке и таких же брюках. На удлиненном лице выделялся кривой, как у хищной птицы, нос, и на вид я дал бы ему лет тридцать. Пистолет, который он выронил, когда я в него попал, лежал стволом в мою сторону в нескольких дюймах от его ног.

— Что случилось? — наконец-то спросила Вероника. Рот её задрожал, но она изо всех сил старалась не впасть снова в истерику.

— Он вошел с этой пушкой в руках. Я сказал ему, чтобы он её бросил. Он выстрелил и кинулся к окну. Я тоже выстрелил в него.

Я оглянулся и увидел на стене большую дыру примерно на девять дюймов выше того места, где находилась моя макушка, потом выбрался из постели и подошел к трупу.

Его передние карманы были пусты, но в одном из задних карманов, когда я его перевернул, вздрагивая от отвращения, оказалась запасная обойма. Из другого заднего кармана наполовину торчал бумажник. Я носовым платком очень осторожно поднял его, стараясь не стереть имевшиеся там отпечатки пальцев.

Затем я открыл бумажник, снова очень методично действуя с помощью носового платка. Находившуюся там сумму денег оценить я мог только ориентировочно, но это была весьма солидная пачка стодолларовых банкнот. И две кредитные карточки. Я переписал номера кредитных карточек и положил их обратно. Потом бросил бумажник на стол и двинулся к телефону. После короткого рассказа дежурному «Интернейшнл Чартер» о том, что произошло, меня заверили, что немедленно пришлют помощь. И тогда я снова вернулся в постель и, прижав к себе Веронику, попытался согреть нас обоих.

Джип компании не заставил себя долго ждать. В дом вошли трое хорошо вооруженных парней, которых до того я никогда не видел, и с ними генерал. Меня весьма удивило его появление в три часа утра. Видимо, у него были проблемы со сном.

Я снова рассказал всю историю, пока парни с профессиональным интересом разглядывали тело. Они проверили бумажник и не нашли там ничего, кроме того, что уже обнаружил я. Затем обследовали выбоины в стене там, где засели мои пули. Потом обнюхали его пистолет и подобрали пустую гильзу калибра 0, 45. Казалось, все совпадало с моим рассказом.

Тело унесли, а я вышел вместе с генералом. Мы остановились на берегу и я чувствовал, как дрожу от свежего ночного воздуха.

— Не волнуйся, Филипп, — сказал старик и, чтобы успокоить меня, протянул одну из своих сигар с обрезанным концом, тонкую и черную как ствол лакрицы. — Ты делаешь опасную работу. У «Интернейшнл» есть враги. Их много. Скорее всего, мы даже не узнаем намерений этого человека. Ты предоставил ему возможность выбора и когда он ей не воспользовался, ты поступил единственно правильным образом. Очень хорошо, что у тебя оказался автомат.

— Именно для того я его и держал. По ночам здесь довольно одиноко, генерал. Как этот человек попал на остров с пистолетом?

Генерал направился к джипу, в котором сидели трое мужчин и мой покойник. Я зашагал за ним.

— Не знаю. Может быть, его привез один из рыбаков. И мы не можем слишком тщательно проверять всех туристов. Есть здесь кто-нибудь, кто хотел бы тебя убить?

— Генерал, у меня конечно есть враги. Но они не из тех, что убивают. Послушайте, и часто случается такое? Я имею в виду, часто ли происходит такое с пилотами «Интернейшнл Чартер»? Потому что моим нервишкам это не слишком нравится.

Он покачал головой.

— Нет. Nein[6] Не беспокойся так, Филипп. Прими снотворное и отправляйся в постель. В твоем досье сказано, что ты очень хороший стрелок. Ты действительно есть отличный стрелок.

Я впервые заметил, что он нервного напряжения его английский стал давать сбои.

— Да, я умею стрелять. Но что бы случилось, если бы я спал?

— Да, ты мог спать — но ты не спал. Спокойной ночи, Филипп.

Джип рванулся и помчался по дороге, поднимая тучу пыли. Я наблюдал за ним, пока красные задние огни не скрылись из виду. Потом вернулся в виллу. Вероника сидела на постели и пила виски прямо из бутылки.

— Не делай этого, дорогая, — сказал я. — Это не очень полезно в шоковой ситуации.

Она поставила бутылку на пол и посмотрела на меня по-прежнему широко раскрытыми глазами.

— Филипп, чем ты занимаешься? Пилоты обычных авиалиний не держат у себя автоматы.

Я сел на кровать и выбрался из своего свитера. Потом откинулся назад и притянул её к себе.

— Я расскажу это тебе как-нибудь в другой раз, — и начал целовать её. Отчасти потому, что страх прибавляет сексуальности, отчасти для того, чтобы помешать ей задавать вопросы.

— Филипп, возьми меня с собой на Ибизу. Я не хочу оставаться здесь одна.

Я достаточно охотно согласился. Не хотелось, чтобы кто-нибудь из приятелей покойника бродил здесь и поздней ночью задавал бы ей вопросы. Они могли бы зайти немного дальше, чем просто насажать ей фонарей.

Потом я дал ей таблетку снотворного и одну проглотил сам. Он уснула раньше меня и когда я убедился, что с ней все хорошо, то сунул новый магазин в мой «шмайссер» и положил его так, чтобы он был под рукой возле постели. С взведенным затвором.

Остров Датос был бел, так как состоял в основном из известняка. Ибиза, находившаяся на другой стороне Средиземного моря, была красной — из-за глины. Я всегда считал, Грецию белой, а Испанию — красной, все действительно так и оказалось. И если на Датосе было всего два отеля, то торговцам недвижимостью и носильщикам багажа на Ибизе приходилось трудиться в поте лица. Религии тоже были разными, но на обоих островах женщины как правило ходили в черном и в платках, а мужчины дремали в тени. Что же касается остального, то море было столь же голубым, всюду росли такие же искривленные сосны и стояли такие же белоснежные домики.

Мы с Вероникой, в голубых рубашках и белых джинсах, с туристской сумкой, взяли такси от города до виллы приятеля Валерии. Я позволил Веронике нести сумку из уважения к традициям Средиземноморья. Дорога с почти неповрежденным твердым покрытием приятно отличалась от дорог Датоса, что делало плату за проезд вполне разумной. В аэропорту я обменял несколько швейцарских франков на местные песеты.

Вилла оказалась обычным белым домом с плоской крышей и верандой вокруг. Входная дверь была открыта, так что мы вошли. Внутри стены были до половины отделаны панелями, а выше выкрашены белым, и с потолка на цепях свешивалась какая-то причудливая люстра. На полках из тикового дерева валялось множество книг и журналов. Конвертами от пластинок, как яркими цветами, усыпан был весь пол, на стенах висели две картины современных художников, имена которых были известны даже такому простаку как я, а из окна открывался красивый вид с высокого обрыва на бухту и мыс на её противоположной стороне. Огромный гроб — радиоприемник с проигрывателем, маленький телевизор с трехдюймовым экраном — все пахло здесь большими деньгами. Простое скромное убежище для человека, умеющего тратить деньги. Ковры на полу были персидские и явно высшего качества.

Мы вышли на террасу и обнаружили спящую Валерию. Ее бикини было совсем крохотным, рыжие волосы сверкали. Я подтолкнул её, она прыжком вскочила и темные очки свалились на пол.

— Привет, Вал, ужасно рад снова тебя видеть.

Сестра сердито посмотрела на меня.

— Вероника! Тысячу лет тебя не видела!

Друг друга они знали с давних времен — отбивали друг у друга мужчин ещё с тех пор как, как во время учебы в женском колледже у них одновременно начались менструации. Когда они обменивались мнениями, все это походило на заседание правления «Дженерал Моторс» — только сухие факты и оценки истинных экспертов. Они любили друг друга, насколько это было возможно, учитывая соответствующие обстоятельства, и пожалуй я был единственным мужчиной, мнения о котором сравнивать им не удавалось. Кровосмешение — не мой стиль.

— Кое-кто хотел встретиться с тобой немного позже, — лениво бросила Валерия, медленно потягиваясь. Она как обычно была очень изящна, и я заметил, как сестра сравнивает себя с Вероникой, которая явно прибавила в весе с тех пор, как мы поселились на вилле. — Пойдем искупаемся.

Внизу в плавательном бассейне сложной формы уже плескалась пара. Я никого из них не знал, но отец парня с коротко подстриженными волосами, слишком большим количеством зубов и традиционно аристократическим безвольным подбородком имел весьма значительный пакет акций «Бритиш Стил». Вилла принадлежала папочке, и куколке, которая была с парнем, это явно нравилось.

Типичная красотка Средиземноморья — темно-коричневый загар, обесцвеченные белокурые волосы, — она носила бикини с естественной грацией человека, которому редко приходилось надевать что-нибудь еще. Слабая копия Бриджит Бардо, но не настолько слабая, чтобы заставить меня отвести восхищенный взгляд.

Мы плавали, сохли на солнце, слушали пластинки через вынесенный на край бассейна динамик. Служанка-испанка приготовила прекрасные бифштексы с жареной картошкой. В такую жару на солнце мы надулись виски под завязку, так как у этого богатого идиота не было гашиша и он не знал, где его взять. Одним словом, день был похож на тысячу других дней отдыха на солнце молодежи, которая решила жить именно так, потому что видела, как выглядят наши пожилые родители. Жить так, чтобы наполниться счастливыми воспоминаниями, чтобы не приходилось потом с завистью поглядывать на собственных детей.

Темнело. Мы спустились вниз в местную деревню и поужинали в ресторане, скамейки в котором были тесаны из цельных испанских дубов, изогнутых и вздувшихся, как мышцы культуриста. Еда была отличной, а вино невероятно дешевым. Потом мы медленно поехали обратно на принадлежавшем парню «мазерати», обдуваемые теплым ветерком.

Мы с Вероникой сели на краю бассейна, другая пара, хихикая, отправилась в спальню. Валерия осталась в деревне с подцепившим её канадцем. Вероника откинула со лба свои пышные волосы. В свете тонкой луны, ещё только набравшей свою первую четверть, глаза её казались темно-карими. Я знал, что несмотря ни на что, её фигурка была в полном порядке. Весь небольшой избыток веса приходился на нужные места и выглядела она весьма привлекательно.

— Она тебе понравилась, верно?

Я твердо посмотрел ей в глаза и пожал плечами.

— Ну…

— Ты хочешь сказать, что если бы наткнулся на неё в душе или в пустой спальне, то не занялся бы с ней любовью?

— Это просто твои фантазии.

— Я не сержусь, мой дорогой. Мы все такие. Мы все хотим как можно большего и потому так редко отказываемся от возможностей. Зачем же рисковать, отказываясь? Меня немножко угнетает, когда я вижу, как мы себя ведем. Как думаешь, Филипп, когда-нибудь мы повзрослеем и поумнеем? Начнем рожать детей вместо того, чтобы делать аборты? Выйдем замуж вместо того, чтобы жить с кем попало? Будем думать о будущем, а не только о сегодняшних развлечениях?

Я медленно покачал головой.

— Не знаю.

— Тебя это просто не интересует. — Я был удивлен горечью, прозвучавшей в её голосе. — И я не сержусь на тебя за это. Мы все одинаковы. Ты получишь свою маленькую блондинку, а я пойду с этим кошельком без подбородка — и станем дружно совокупляться…и получим удовольствие.

Я не понимал, что её взволновало её, неужели так подействовала выпивка? Хмель часто заставляет людей видеть жизнь в мрачном свете. Но тут её настроение изменилось. Роника расстегнула лифчик и устроилась возле меня.

— Прости, Филипп, на меня иногда что-то находит. Давай искупаемся при лунном свете — и в постель. Мне кажется, что время существует только для нас двоих.

Мягко посапывая, я принялся массировать её выпуклости и впадины и уже был почти готов вскочить и нырнуть в черную воду, когда позади нас раздался чей-то голос.

— Филипп, дорогой, я никогда не подозревал, что ты можешь быть таким романтичным. — Я резко обернулся и увидел в темноте сутулую и нелепую фигуру Руперта Квина в застиранных джинсах и старом рыбацком свитере. Он буквально выскочил как чертик из коробочки, чтоб подразнить меня. — А вы, Вероника, хотя мне никогда и не доводилось вас видеть, вполне соответствуете описаниям. Вы очень привлекательны.

— Кто этот гад ползучий? — спросила Роника и в этот момент я готов был на ней жениться. Даже в темноте я заметил, как лицо его исказилось от ярости.

— Я — служащий газовой компании, — проворчал он, — ваш возлюбленный несколько превысил свой счет. Так что, моя драгоценная маленькая девочка, отправляйтесь в постель, а я немного поболтаю с Филиппом. Долго я его не задержу, а ожидание лишь разожжет ваш аппетит.

Каким-то образом он смог вложить в свои слова такую властность, что она испугалась. Я кивнул.

— Сделай, как он говорит, Роника. Я скоро приду.

Она поднялась и побрела, стараясь всем своим видом показать, что он ей не нравится и что кем бы он ни был, его руки никогда до неё не дотянутся. Руперт сел возле меня и я вздрогнул. В руках у него были бокалы с выпивкой, но кусочки льда в них казались теплее, чем его сердце.

— Очень хорошо, мой милый, только сладких слюней многовато. Однако к делу. Я проделал сюда такой большой путь не ради удовольствия понаблюдать, как протекает твоя сексуальная жизнь.

Он допил свое виски и поставил пустой бокал на плиточный пол. Худое лицо было непроницаемым и смотрел он на меня так, словно я был мокрицей или чем-то еще, таким же ничтожным. Медленно, словно нарочно усиливая мое напряжение, он закурил одну из своих русских папирос и выпустил дым в ночное небо. При этом он подбрасывал в руке пару монет до тех пор, пока их звон не проник в самые глубины моего мозга.

— Дорогуша, ты должен выполнить для меня небольшую работу. Весьма специфическую, — произнес он наконец.

8. Специальные операции

На этот раз я решил сдержаться, так как был не на шутку перепуган, если не сказать больше, и ограничился печальным вздохом.

— Не нужно так расстраиваться, Филипп, ты давно должен был этого ждать. Конечно, ты не слишком гениален, но и дураком тебя не назовешь. Так что даже из того ограниченного опыта разведработы, который у тебя есть, ты должен понимать, что мы не платим такие бешеные деньги, за ту работу, которую ты делал до сих пор. Только не думай, что я пытаюсь как-то обесценить и отбросить все то, что ты уже проделал до сегодняшнего дня. Нет, я не собираюсь этого делать и весьма доволен тем материалом, который ты добыл для нас. Все очень интересно и ты был достаточно осторожен и благоразумен. Твоя информация об «Интернейшнл», принесла большую пользу но теперь нам неожиданно потребовалось нечто весьма специфическое.

— Вы выбрали меня именно ради этого, верно? — спросил я. — Вам, собственно, и не нужна была вся эта информация. Просто удобный предлог. Вы с самого начала хотели, чтобы я выполнил именно это задание, я прав?

Он довольно засмеялся и похлопал меня по руке. Я подумал, что предпочел бы обменяться рукопожатиями с вождем гуннов Аттилой.

— Видишь ли, здесь очень приятное местечко. Просто прекрасное. И я уверен, что Датос ещё лучше. Он настраивает человека на философский лад — и все такое прочее.

Тут он сменил тему разговора. Квин мог так быстро менять направление своих мыслей, что счастье, если вам удавалось не отставать от него больше чем на пару шагов.

— Конечно, ты прав. Мы полагали, что ты можешь догадаться, но какое это имеет значение? Я прекрасно понимаю, что ты думаешь. Да, мы внедрили тебя туда для выполнения специального задания, и сейчас настало время им заняться.

— Чего вы хотите?

— Все очень просто, одного из твоих пассажиров. Одного из твоих особых пассажиров. — Пока я размышлял над его словами, царило молчание. Он мог потребовать от меня кое-чего и похуже. О таком я и думать боялся.

— Насколько я знаю, на следующей неделе тебе предстоит секретный рейс?

Я кивнул.

— Да. Подобрать в пустыне трех человек, в Египте, где-то возле Аламейна. У них там грузовик. Заправиться и доставить их в Алла Сюраит. Приземлиться на посадочной полосе старого шейха. Там будут определенные сложности, так как я должен лететь вокруг Саудовской Аравии и при этом не позволить «молниям» правительства Ее величества сесть мне на хвост. Но могло быть и хуже. Это, пожалуй, не так плохо, как полет в Восточную Германию.

— Ты знаешь, кем будут эти люди?

— Нет. Нам не говорят, кого мы перевозим. Это скажете мне вы.

Он смотрел на спокойное море и казался очень мирным, уверенным в том, что он делает, зная, что все должно получиться. Он был похож на конструктора самолета, который наблюдает, как его машина отрывается от земли, зная, что в конце концов все усилия окупятся.

— Это люди из прошлого, которые каким-то образом дожили до того, чтобы оказаться полезными в настоящем. О двоих ты можешь сразу забыть. Это просто убийцы, телохранители. Человека, которого мы хотим заполучить, зовут Детман. Гейдрих Детман.

— Немец?

— Именно, мой милый, немец. Ты о нем слышал?

— Нет.

Он пару раз кивнул и улыбнулся.

— Немногие знают, как и почему он до сих пор жив. Детман долгое время был правой рукой, мальчиком на побегушках у некоего Дирлевангера. Ты должен знать, кем был этот Дирлевангер, не так ли?

Я покопался в памяти, где-то я слышал это имя. Или читал о нем. Немец, вероятнее всего эсэсовец, из боевых частей СС. Кирпичики постепенно становились на место.

— Это не тот ли Дирлевангер, который как-то связан с подавлением варшавского восстания? Не был ли он генералом Ваффен СС?

Для тех читателей, которые не очень хорошо знакомы с историей Второй мировой войны, следует сказать, что Ваффен СС представляли собой особую армию, руководимую Гиммлером, и действовали параллельно с вермахтом. Элитные войска, или, по крайней мере, такой была большая их часть, и Гитлер использовал лучшие дивизии Ваффен СС в критических ситуациях. Их посылали туда, где у Третьего Рейха возникали неприятности. Существование войск Ваффен СС началось с небольшой группы охраны самого Гитлера. В конце войны в различных соединениях Ваффен СС насчитывалось до одного миллиона человек.

Войска Ваффен СС являлись частью чрезвычайно сложной системы СС. Система СС ведала концентрационными лагерями, гестапо, различными разведывательными службами, полицией, а к 1945 году практически и всем остальным в Германии. «СС» — сокращение слов «Шутц-Штаффельн» — охранные части.

Внутри Ваффен СС было несколько разных слоев, хотя первоначально это вызывалось их боеспособностью, а не родом деятельности. Танковые дивизии СС и в частности «Лейбштандарт», «Дас Райх» и «Тотенкопф»-«Мертвая голова» принадлежали к элите германских боевых частей. Три эти дивизии образовали пожарную бригаду Гитлера и на них всегда можно было положиться для спасения критической ситуации, если ту ещё можно было выправить. Они вошли в историю как одни из самых жестоких войск в истории, но для СС их жестокость казалась вполне умеренной.

В СС были и другие неплохие воинские части, Так 12-я дивизия СС «Гитлерюгенд» с фанатической храбростью и отчаянно сражалась против войск союзников в Нормандии и за пару месяцев перестала существовать. Дивизии СС «Флориан Гейер», «Викинг», да и некоторые другие тоже относились к этой категории. Отборные дивизии, на которые можно было положиться и от которых можно было ожидать, что они будут драться до последнего солдата.

Еще тогда объектом насмешек стало, что руководитель СС Гиммлер в своем отчаянном стремлении расширить свою империю принялся вербовать в части Ваффен СС людей из завоеванных нацистами стран. Так возникли украинская и латвийская дивизии СС, армянская дивизия и даже индийская дивизия СС, состоявшая из солдат британских колониальных войск, захваченных в Северной Африке. Это соединение СС было полной нелепостью и обычно массово дезертировало, если кому-то приходила в голову глупая мысль выдвинуть его достаточно близко к местам боев.

И наконец внутри Ваффен СС существовали небольшие очень специализированные и глубоко засекреченные соединения. К войскам Ваффен СС они принадлежали в том смысле, что ими командовали офицеры Ваффен СС и они носили их форму. К ним относилась бригада Каминского, укомплектованная русскими предателями и всякими подонками с восточного фронта, айнзатцгруппы, занимавшиеся исключительно вопросами ликвидации населения, и наконец — самое худшее — бригада Дирлевангера.

— Да, это именно он, — кивнул Квин, явно довольный моей эрудицией. Оскар Дирлевангер. Его подразделение было составлено из бывших уголовников, освобожденных из концентрационных лагерей, солдат вермахта-штрафников, захваченных в плен русских и политических террористов. Оно начало свое существование как карательный батальон Дирлевангера и закончило его как 36-я дивизия СС.

— Теоретически оно предназначалось для проведения антипартизанских операций, что на языке СС означало картбланш на убийства. Потом их перебросили в Варшаву. Никто даже не потрудился подсчитать все зверства, которые они там творили — их было слишком много. Но все выглядело так ужасно, что даже командование СС пожаловалось на них Гиммлеру. В конце концов их отвели к Берлину и там они попали под сокрушительный удар русских. Они это заслужили. Сомневаюсь, что когда-то собиралась более ужасная компания.

— Сам Дирлевангер бежал. Сейчас он живет в Египте вместе с несколькими старыми однополчанами по СС и пользуется тем обстоятельством, что ОАР[7] покровительствует всем, кто ненавидит евреев.

Конечно, теперь он совершенно выжил из ума. Будучи всегда немного неуравновешенным, если ты понимаешь, о чем я говорю, дружище, перед войной он имел массу неприятностей с несовершеннолетними девочками. Вот почему он кончил тем, что создал такую банду негодяев.

— Но Детман — совсем другое дело. Он гораздо моложе, сейчас ему должно быть около 45 лет. Штандартенфюрер СС — полковник. Служил в ликвидационных командах. Работал на Дирлевангера, работал на СД и Бог весть на кого еще. Знает, где прячется большая часть ветеранов СС. Знает массу секретов, которые нам бы хотелось узнать.

— В Египте он присоединился к Дирлевангеру, но, поскольку его старого босса уже списали со счета, теперь стали использовать его. У него цепкий ум, хорошая реакция и он смертельно опасен, как цианистый калий, мой дорогой. Египтяне его использовали для организации разведслужбы. Та была укомплектована бывшими эсэсовцами и прочими парнями хоть куда. Действует по всей ОАР и Ближнему Востоку. Обладая таким статусом, Детман имеет доступ к большей части египетских секретов.

— Но совсем недавно дела пошли неважно и у Детмана. Египтяне захотели стать приличными и уважаемыми людьми. Ничего страшного, если у вас на службе находятся несколько бывших нацистских ученых с довольно сомнительной репутацией. Такие есть практически у всех. Но омерзительные типы вроде Детмана вредят репутации той стране, на которой работают. Однако Детман не дурак. Он прожил жизнь, держа нос по ветру, и прекрасно понимает, что обстановка в Египте скоро изменится. Потому он огляделся по сторонам в поисках того, кому смог бы оказаться полезен. Можно представить, что у него нет недостатка в покупателях. Многие крупные державы не отказались бы познакомиться с тем, что он знает об атомных и других аналогичных секретах Египта. Не говоря уже о других старых нацистах, к которым интерес не убывает.

— Итак, он с янки заключили сделку. Он сообщает все, что знает, в обмен на предоставление гражданства и чемодан, наполненный зелененькими. Вот потому вам предстоит вывезти его из под носа египтян и доставить в Алла Сюраит. Там американская компания добывает нефть, так что они могут этим воспользоваться. Оттуда они доставят его сами.

— Вот тут-то в дело вступите вы, мой дорогой. Он не должен туда попасть. Вместо этого вы доставите его на Кипр. Там наша база, и мы сможем получить все секреты Детмана почти задаром. А когда закончим, сможем даже найти для него покупателя. Израильтяне умирают от желания наложить на него свои лапы.

— Я говорил вам, что хотел бы, чтобы вы восстановили статус-кво с американцами, и я не лгал. Мы таким образом покажем им, что с нами следует считаться, получим кучу увлекательных секретов и толстый пакет наличных за перепродажу Детмана. Разве это не здорово?

Я выпустил большой клуб дыма и выбросил сигарету в кусты. Потом глубоко вздохнул.

— Думаю, это одна из самых отвратительных затей, о которых мне доводилось слышать. Согласен, этот человек не заслуживает милосердия — так прикончите его. Но, продавая его словно подержанный автомобиль, вы становитесь с ним на один уровень.

Квин захохотал, как палач, доставший тиски для раздавливания пальцев, чтобы устрашить свою жертву.

— Но ты все это сделаешь. Конечно, после этого едва ли ты сможешь вернуться на работу в «Интернейшнл Чартер». Американцы очень на них рассердятся. И если они заполучат тебя обратно, то смогут установить, на кого ты работал. Поэтому как только ты доставишь Детмана на место, сразу поступишь под нашу охрану. Полная защита плюс двадцать пять тысяч фунтов. Очень жаль, что я не могу пообещать пятьдесят тысяч, но ты ведь не проработал ещё и года.

— И после этого я смогу получить свой паспорт и все мои досье будут уничтожены?

— Конечно, дорогой мой. Неужели ты думаешь, что я обманываю?

Я почувствовал как на меня накатывает приступ истерического смеха, но сумел вовремя сдержаться.

— Хорошо, я это сделаю. Но я хотел бы забрать в Англию Веронику. Не хочется, чтобы «Интернейшнл Чартер» добралась до неё в тот момент, когда я благополучно сяду в самолет.

— Все будет сделано.

— И ещё одно. Прошлой ночью кто-то пытался меня убить. Вы слышали об этом?

Он выпрямился, явно заинтересованный моими словами.

— Уверен, что он пытался убить тебя?

— Ну, когда я потребовал бросить оружие, он выстрелил в меня. Так что я считаю покушение вполне доказанным. У него не оказалось удостоверения личности, зато я нашел пачку новеньких стодолларовых бумажек и две кредитные карточки. — Я вытащил записную книжку и прочел ему номера, а он тщательно записал их себе.

— Почему ты это сделал, Филипп?

Я улыбнулся.

— Просто интуитивно, к тому же я как-то слышал от одного друга, что американских агентов иногда разоблачают по номерам кредитных карточек.

Он молча кивнул и отложил свой блокнот.

— Номера проверят, дружок. И мне хотелось бы узнать, кто передал тебе информацию, которой тебе знать не положено.

Я покачал головой.

Затем мы перешли к обсуждению деталей предстоящего полета. К каким уловкам мне предстоит прибегнуть, чтобы показать, что я намерен лететь в Алла Сюраит. Квин достал небольшую коробочку с таблетками.

— На борту есть напитки?

— Вода, виски, шнапс и бренди.

— Сколько продолжается полет?

— Пять часов, может быть немного больше.

— Тогда брось несколько таблеток в каждую бутылку. Они действуют очень быстро и помогут тебе справиться с проблемой пассажиров. И еще, Филипп, дорогой мой, пожалуйста, будь осторожен. Детман весьма неприятная штучка. И он мне очень нужен.

Если Руперт Квин говорил о том, что я должен был быть осторожен, это значило — жизнь моя не стоит и пустой пивной банки. Так что я отправился в постель, почти физически ощущая над собой взмахи черных крыльев смерти.

9. Прощание с Вероникой

На следующее утро Руперт Квин покинул виллу, а мы остались. Вероника постоянно подозрительно косилась на него, но больше не задавала мне никаких вопросов.

Казалось, нет никаких причин покидать Ибизу. Комната и постель были очень удобными и даже богатый зануда становился вполне терпимым после нескольких порций выпивки, за которую не нужно было платить. Большую часть времени я спал, так сказать, накапливая нервную энергию. Вероника была очень мила со мной и я потерял всякий интерес к блондинке и даже отклонил предложение нашего хозяина поменяться девушками. Дни пролетали очень быстро. В городе мы посмотрели кинофильм, типичный шпионский боевик, в котором у героя в конце оказываются на руках все козыри, правда после того, как он прошел сквозь сущий ад.

Измордованный герой — это обычная ошибка кинематографистов. Позвольте профессионалам вас избить — и вы никогда не доживете до последней катушки пленки, там останутся одни негодяи. Единственный способ выжить заключается в том, чтобы стрелять и бить первым — даже если случайно подвернется ни в чем не повинный прохожий. Именно потому я застрелил ночного гостя на нашей вилле. Даже тогда я предоставил ему шанс, хотя и не должен был этого делать — я предоставил ему возможность выбора. По правде говоря, его следовало застрелить в тот момент, когда он вошел в дверь.

Однажды вечером мы с Роникой сидели у бассейна. Вторая парочка спала в доме. Был теплый вечер и мы оба были трезвыми.

— Давай прокатимся, — сказала она, — мне хочется чего-то возбуждающего.

Я осторожно выкатил белый «мазерати» из гаража и так же осторожно повел его по ухабистой дороге, пока не началось шоссе. Верх был опущен и изумительного качества кожа сидений приятно холодила мою обнаженную спину. Наверняка найдется не слишком много вещей, более возбуждающих, чем езда без рубашки в открытом автомобиле теплой ночью. Причем в великолепном автомобиле. Все было подогнано с микронной точностью, и проходя на скорости поворот, казалось, что ты катишься по рельсам. Стоило нажать на газ — и он взлетал, как «Сатурн V»[8]. Стоило нажать на тормоза — складывалось впечатление, что вы въезжаете в большую мягкую пуховую подушку.

Я ехал довольно медленно — скорость не превышала восьмидесяти миль в час, въехал в Ибизу и покатил через город. Постоянные его жители, состоявшие из битников, художников-эмигрантов, титулованных поп-певцов, актеров средней руки и наркоманов, сидевшие за столиками кафе на тротуарах, наблюдали, как мы проезжали. Даже владелец старого «ягуара 150» уже кое-что представлял на этом острове — местные налоги не поощряли приобретение автомобиля, если конечно это был не «сеат» (испанский вариант фиата). «Мазерати», видимо, был лучшим автомобилем на всем этом паршивом острове поэтому завистливые взгляды доставляли удовольствие. И я расслабился, глядя на свои загорелые руки, украшенные серебристой полоской часового браслета нержавеющей стали, лежавшие на великолепном руле из выдержанного десять лет калифорнийского дуба.

За аэропортом Ибизы, который только недавно расширили, чтобы принимать «боинги 707» и таким образом справляться с потоком туристов, дорога несколько миль шла по прямой. Думаю, её построили римляне или ещё какие-нибудь энтузиасты подобного рода. Я включил фары и разделительная полоса умчалась куда-то вдаль, в мягкую ночную тьму. Вероника тихо сидела сидела рядом.

Я перешел на четвертую скорость, тахометр завертелся, как цифры в экспресс-лифте, и спинка сиденья плотно прижалось к моей спине. Ураганный ветер разметал волосы. Откинув их назад, я вновь нажал на газ. Мотор удивленно заворчал и на какое-то мгновение показалось, что мы взлетаем. Дорога ускользала под капот и каменные стены, шедшие вдоль нее, превратились в расплывчатые полосы. Вероника что-то прокричала — я не понял, был это страх или радостное возбуждение.

Спидометр показывал 150 и скорость продолжала нарастать. Я вел «мазерати» по середине дороги, придерживаясь разделительной линии, ничего не слышал, кроме воя ветра, ничего не чувствуя, кроме вибрации руля, и только и краем глаза — результат длительных тренировок в наблюдении за приборами видел, что стрелка спидометра колеблется возле черточки, соответствующей скорости 170 миль в час. В конце прямого участка дороги примерно в двух с половиной милях появилась другая пара фар, и поначалу там наверное думали, что перед ними низко летящий реактивный самолет.

Сняв ногу с педали газа я медленно принял на свою сторону дороги, все ещё дрожа от возбуждения и чувствуя, как быстро спадает скорость от мягкого торможения. При скорости в сто миль ощущение было такое, словно мы дали задний ход.

Я сбросил скорость до 50 миль, все ещё не придя в себя, — такая скорость с характерными для неё возбуждением и опасностью всегда меня потрясала.

— Остановись, Филипп, пожалуйста, остановись, — сказала Вероника.

В конусе света мелькнула боковая дорога, и с силой нажав на тормоза я съехал на нее. Потом подвел «мазерати» к низкой каменной стене. Вероника открыла дверцу и вышла.

— Ну а теперь люби меня, быстрее, я вся просто дрожу… Скорее, Филипп, ради Бога, поторопись.

Я выключил огни и мы перебрались через стену. Трава в поле, объеденная голодными овцами или коровами, была совсем короткой. Вероника сорвала мои белые джинсы и сердце у меня застучало, как все двенадцать цилиндров «мазерати». Мы оба были одновременно испуганы и распалены до такой степени, что почти теряли рассудок и тут же оказались на земле, сливаясь друг с другом.

На обратном пути я чувствовал себя слабым, как котенок, руль словно налился свинцом, всю дорогу до гаража я не превысил пятидесяти миль в час. Мы прошли на террасу и я налил пару больших бокалов бренди, а Вероника раскурила сигареты.

— Вероника, я хочу, чтобы ты вернулась в Лондон.

Она протянула мне сигарету и взяла бокал с бренди, рука её легла поверх моей.

— Когда?

— Завтра. Твой билет в спальне. Прямой рейс.

— Почему?

— О нет, не следует беспокойся. Я тебя не бросаю. — После сегодняшней ночи даже сама мысль об этом была невероятной. — Но через три дня я покину Датос навсегда, и не хочу, чтобы ты оставалась там после этого.

Наступило молчание, прерываемое только стрекотом цикад и мягким плеском моря о скалы.

— Ты решился на что-то опасное, Филипп?

— Не беспокойся, любимая. Я это переживу. Но следующая неделя может оказаться трудной. Когда вернешься в Лондон, позвони Рикки Килмари — он знает, что нужно делать и позаботится о тебе.

— Значит что-то опасное. Что-то связанное с тем коротышкой, что сюда приезжал. Что он заставляет тебя делать?

На глаза её навернулись слезы.

— Да, это с ним связано. Но я обязан…

Я чувствовал, что сам вот-вот сломаюсь и могу расплакаться. Неожиданно я почувствовал, что не в силах оказаться лицом к лицу со смертью — жизнь была слишком хороша, чтобы ставить её на карту. Вероника крепко прижалась ко мне и мы слились в страстном объятии. Ужас охватывал от того, что я мог её потерять.

— Что это, Филипп? — Я покачал головой и отпустил её, продолжая удерживать за руку.

— Я не могу рассказать тебе, пока все не кончится. Но это самое грязное и опасное дело, с которым мне когда-нибудь приходилось сталкиваться.

Она снова заплакала, и все будущие опасности вылетели у меня из головы, пока я пытался её успокоить. Смыв с себя все наносное, пережив эмоциональный катарсис, мы отправились в постель и было нам очень хорошо.

10. Вылет

Я вернулся в Датос в день своего вылета. Приземлиться в пустыне предстояло где-то к полуночи и по расчетам к рассвету я мог приземлиться в Алла Сюраит. Генерал спросил, как я провел отпуск, и я ответил, что все было замечательно, и что Вероника осталась ещё на пару дней с нашими друзьями. Это уже было ложью, так как в этот момент «боинг» проносил нести её над Парижем на высоте тридцати тысяч футов.

Затем он коротко меня проинструктировал, повторив опознавательные знаки, расстояния и расчет времени. Мы провели вместе около часа, обсуждая детали довольно сложного полета. В этом рейсе мне всю дорогу следовало держаться на высоте 500 футов — и ночью над пустыней это была нелегкая задача. Он дал мне лист с барометрическими данными по всему маршруту, чтобы я мог должным образом настроить высотомер — на случай, если откажет радио.

После того, как я высажу пассажиров, мне следовало лететь в Бахрейн и отдохнуть там день. Затем я должен буду доставить представителя нефтяной компании в Афины, а уже оттуда вернуться на Датос.

Отставной генерал Ноландер откинулся назад, насмешливо мне улыбнулся и протянул сигару с обрезанным концом. С каждым разом, когда я с ним встречался, он все больше и больше походил на лысеющего плюшевого медвежонка. Я уже начал сомневаться, был ли он когда-то грозой европейских небес.

— Вот так-то, Филипп, — Мы закурили и я уже собрался уходить, но он жестом показал, чтобы я снова сел. — Это не такой уж трудный полет — по крайней мере для тебя, — сказал он. Неожиданно я почувствовал, что его что-то смущает — он хотел мне что-то сказать, но не знал, как это сделать. Учитывая мои нынешние отношения с «Интернейшнл», я почувствовал себя несколько виноватым. Я не мог не любить Ноландера, ведь он относился ко мне, как к сыну.

— Филипп, будь поосторожнее с этими людьми.

— Почему?

В моем голосе звучало искреннее удивление. Он пожал плечами.

— Это бывшие нацисты, — Он мрачно рассмеялся. — О, да, я ведь тоже бывший нацист, но не такой, как они. Я верил в Гитлера и его Третий Рейх, но я также верил в порядочность и может быть даже в рыцарство. Я знаю, что в небе не было истинного рыцарства — когда это удавалось, противника расстреливали в спину — но существовало какое-то товарищество. А этот человек, Детман, — он буквально выплюнул это имя, — хуже бешеной собаки. Он — убийца, Филипп, будь осторожен.

Я кивнул и поднялся. Так как все меня все время предупреждали, я начинал чувствовать себя все лучше и лучше. Все старались представить Детмана буквально двойником Люцифера. Ноландер пожал мне руку, я шутливо откозырял ему.

— До встречи, майн генерал, — и я вышел из его кабинета, складывая полетные карты и бортовой журнал. Бортовые журналы «Интернейшнл Чартер» были, наверное, самыми фальшивыми документами на свете с тех пор, как люди начали подделывать бумажные деньги.

Я вернулся в свою виллу, чтобы забрать паспорт. Под деревьями стоял чей-то джип, потому я подъехал осторожно, держа автомат наготове. Внутри на моей постели растянулся пилот «Интернейшнл Чартер», которого я достаточно хорошо знал, американец, которого конечно звали Чак. Он махнул мне рукой.

— Привет, Фил, я забрался в этот конец острова и подумал, не заскочить ли к тебе. Как жизнь?

— Отлично, Чак. А как у тебя?

Он принадлежал к вечно молодо выглядящим американцам шести футов роста с фигурой, как они говорили, футбольного защитника. Мы немного поболтали и он спросил, где же Вероника — это был первый момент, который должен был меня насторожить, но я рассказал ему ту же историю, что и генералу. Наконец он перешел прямо к делу.

— Насколько я знаю, сегодня вечером у тебя секретный рейс, Фил?

Я уклончиво кивнул.

— Ладно, Фил, ты не согласился бы со мной поменяться?

Я уставился на него с безупречно разыгранным удивлением.

— Почему, черт возьми?

Он пожал плечами.

— У меня есть для этого определенные причины.

Я отрицательно покачал головой.

— Послушай, Чак, друг есть друг, но ты просишь слишком многого. За этот рейс полагается 500 фунтов, а я сейчас собираюсь купить «мазерати». 500 фунтов за секретный вылет для нас, младших пилотов, под ногами не валяются.

Он улыбнулся своей невинной улыбкой подростка и вытащил бумажник. Затем отсчитал шестнадцать стодолларовых банкнот.

— Вот твои деньги.

Я уставился на деньги, взял их и медленно пересчитал.

— Ты просто сошел с ума, парень. 500 фунтов за то, чтобы за меня проделать эту работу? Хорошо, но как я выпутаюсь? Расписание уже составлено, мое имя внесено в бортовой журнал — генерал полезет на стенку, когда я начну отказываться.

Он достал из кармана бутылочку и достал оттуда таблетку.

— Прими эту штуку — и она тебе устроит такие проблемы с желудком, что о полете и речи не будет.

Я удивленно покачал головой.

— Ты спятил, Чак. Ты знаешь, что это очень опасный рейс? Генерал сказал мне, что пассажиры — просто мерзкие типы. Что тебе от них нужно?

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Ты хочешь получить шестнадцать сотен долларов просто так?

— А кто не хочет… Послушай, давай выпьем по этому поводу, Чак, и поговорим немного. Видишь, мне не хотелось бы обманывать «Интернейшнл Чартер». Там ребята сообразительные. — Я открыл шкафчик с выпивкой. — Чего тебе налить?

— Бренди, пожалуй, только не слишком много. Я надеюсь, что мне ещё придется сегодня лететь.

Я принес бутылку и два стакана туда, где он сидел. Это было очень хорошее бренди, старое, в тяжелой бутылке с массивной большой печатью на донышке. Мягкое, как поцелуй девственницы. Я налил себе немного и поставил стакан на столик у постели. Затем снова покачал головой и стал наливать бренди в его стакан. Разумеется, бутылку я держал не за горлышко, а за широкую часть.

— Ну, дружище, достаточно.

Я стоял перед ним, чтобы он мог видеть, сколько я ему налил. Было очень просто неожиданно ускорить движение руки, протягивая ему стакан так, что старое доброе бренди плеснуло ему в глаза. Затем, не перехватывая бутылку, я опустил тяжелое стеклянное донышко ему на голову — чуть-чуть ниже уха, как меня учили делать это в Техасе — но не с бутылкой бренди. Вот почему он видимо ничего не подозревал, хотя в конце концов он проходил такие же тренировки, и кроме того он явно действовал по правилам. А как я уже сказал, там ничего не было сказано о бренди.

Рухнул он, как подкошенный, и мне не понадобилось слишком много времени, чтобы найти в доме изоляционную ленту и обмотать ему руки. Затем я крепко связал их тонкой веревкой.

Наша постель представляла собой большую двуспальную кровать с дубовой рамой. В верхней части была прочная дубовая спинка для подушек и такая же пониже — в ногах. Его связанные руки я прикрутил к спинке кровати, затем связал ему ноги, сняв башмаки и носки, и привязал их к изножью. Привязал достаточно туго, чтобы он не мог извиваться, и затягивая узлы мало беспокоился о его кровообращении. Не думаю, что вся операция заняла больше двух минут. Потом я принес большой кувшин воды и начал щипать ему мочки ушей — где-то читал, что это помогает привести в чувство человека, потерявшего сознание.

Чак пришел в себя, когда я вылил на него два кувшина. Выглядел он отвратительно и был мертвенно-бледен. Через несколько секунд его вырвало, и это стало ему тем неприятнее, что он не мог пошевелить головой.

— Не трать силы на крики, приятель, — проворчал я, — старина Серж, который живет рядом, сегодня в полете, а до следующего дома не меньше полумили.

Он смотрел на меня с ненавистью.

Я сунул руку в его легкую голубую куртку и вытащил бумажник. Заодно снял с пояса его «смит энд вессон» калибра 0. 36. В бумажнике оказалось довольно много долларов и две кредитные карточки. Он словно ястреб смотрел на меня, когда я переписывал номера и делал вид, что сверяю их с каким-то списком. Представление получилось достаточно убедительным.

— Ну — ну, и как ты себя чувствуешь, собрат по шпионажу? — мягко спросил я.

— Ты — гад ползучий.

Я улыбнулся, глядя, как он шевелит руками, чтобы понять, насколько профессионально завязаны узлы. Будучи бойскаутом я выигрывал на этом деле кучу призов. Видимо, веревки начали давить, так как он заворочался. Скоро руки у него совсем онемеют и тогда ему ни за что не выпутаться.

— Знаешь, Чак, я никак не думал, что номер выйдет. Просто не мог предположить, что ты позволишь мне так близко подойти к тебе с бутылкой бренди. Ни за что в жизни.

Я удивленно медленно покачал головой, но все ещё был настороже. Через некоторое время его снова стошнило. Я налил ещё стакан бренди и вылил ему в глотку. Глаза его налились кровью и, думаю, он уже плохо видел.

— Это тебе опохмелиться, — сказал я и искренне рассмеялся.

— О, Господи! — простонал он, сделав ещё несколько осторожных движений. Он был настойчив, этот парень, но в то же время настолько измучен, что едва ли ему удалось бы чего-то добиться.

— Мы были не очень уверены, — начал он, и видно было, что в нем говорит оскорбленная гордость, — что ты действительно чужой агент; после того, как ты застрелил одного из наших людей, мы стали очень сильно тебя подозревать, но все же не были окончательно уверены. Ну, расскажи мне, как ты убил того парня?

Он пытался меня разозлить. Я же спокойно ему улыбнулся.

— Не было никакого убийства, Чак, только самооборона. Когда кто-то разряжает в тебя калибр 0. 45, самое время действовать. Так получилось, что у меня под кроватью оказался автомат.

— Трудновато тебе будет убедить в этом моих начальников. Что ты собираешься делать с Детманом?

Я разыграл удивление.

— Отвезти его в Алла Сюраит, как приказано. А что ты имеешь против него, ты что, еврей?

Эти слова привели его тупой американский мозг в замешательство: ведь я собирался проделать ту самую работу, которую и ждали от меня американцы. Пожалуй, не повредит немного напустить туману на тот случай, если он освободиться раньше, чем я выйду из игры.

— Но… но… — забормотал он.

Пришлось налить ему ещё глоток бренди, я же не садист.

— Ты работаешь на британскую разведывательную службу, верно?

Я покачал головой. Он собирался спросить что-то еще, но взглянув мне в лицо, замолчал.

— Еще один вопрос, Чак. Как ваши люди обнаружили, что я не совсем тот человек, каким стараюсь казаться?

— Не знаю, возможно была какая-то утечка информации из Англии или ещё откуда-то, из какого-то мелкого отдела, связанного с их службой МИ-6. В то время мы не ничего могли понять, но сейчас, когда ты говоришь, что не работаешь на них, все становится на место. Кто же твои хозяева? Это не могут быть красные китайцы, учитывая твое прошлое…

Я подарил ему загадочную восточную улыбку и отошел к шкафчику со спиртным — в голове у меня было пусто. Если он говорил правду, это означало, что меня предали мои же хозяева. Причины мне известны не были, но становилось ясно, что я оказываюсь в крайне опасной ситуации.

Достав одну из таблеток, которые мне дал Руперт Квин, я бросил её в стакан с бренди и та очень быстро и бесследно растворилась. Потом я вернулся и дал Чаку выпить. Через полчаса он крепко заснул. И вот тогда я сел и надолго задумался над тем, что же мне делать. В конце концов в пять часов вечера я прогулялся до виллы Сержа и оставил там записку, которая позволяла надеяться, что Чак не умрет с голоду.

Потом я поехал на аэродром. Грубо говоря, мои рассуждения сводились к следующему. Американцы, которые хотели заполучить Детмана, могли подозревать меня лишь отчасти, раз просто постарались помешать мне отправиться в этот рейс. Реши они, что я для них достаточно опасен, ничто не помешало бы просто устранить меня любым самым жестоким способом. Во всяком случае толковой связи с Детманом у них, видимо, не было, иначе тому бы просто сообщили, что этим рейсом лететь не стоит. Значит существовала большая вероятность того, что он забился в какую-то дыру, где до него невозможно добраться, и ждет самолет.

Чак сказал, что меня предал какой-то отдел, связанный с МИ-6. Команда головорезов Квина вполне подходила под эту категорию. Или, быть может, янки врал, уверенный, что я работаю на Руперта и стараясь заронить во мне сомнения. Складывалось впечатление, что между шестым отделом и американцами идет полномасштабная холодная война. Но если он говорил правду и Руперт Гадина действительно разыгрывал какую-то махинацию — в возможности такого я ни на миг не усомнился.

В любом случае мое положение выглядело весьма ненадежным. В руках у меня была единственная козырная карта, которая позволяла выбраться из этой ситуации. Если в ближайшие часы я останусь в живых, то заполучу Детмана. А с ним, убравшись куда-нибудь подальше, смогу торговаться с кем угодно.

Казалось, прошла целая вечность, пока заправляли самолет. Каждую секунду я ожидал, что мне на плечо опустится рука, а в ребра ткнется пистолет. Но ничего не произошло. Я проверил доклады механиков, расписался и был готов к вылету.

Посидел в «чессне», проверяя, все ли документы и карты у меня с собой. Затем запустил моторы и провел предполетный контроль. Выехал на рулежную дорожку и направился к взлетной полосе. Теперь я чувствовал себя в безопасности — при малейшем признаке тревоги я просто немедленно бы взлетел.

На рулежной дорожке я немного подождал, пока взлетит принадлежащий «Интернейшнл Чартер» «конвейр 440», набитый возвращающимися домой загоревшими, пьяными и усталыми туристами. Затем диспетчер дал мне разрешение на взлет. Я запустил двигатели на полную мощность, снова все проверил, убрал тормоза, набрал скорость и полетел, повернувшись спиной к заходящему солнцу.

Темнело быстро, и как только я убедился, что миновал эгейские острова, то сразу осторожно спустился к поверхности воды. Держа высоту в 200 футов, я взял курс на юг в сторону Египта и бывшего поля битвы при Эль-Аламейне.

11. Путешествие в лунном свете

В полночь я был на месте, на высоте пятьсот футов над пустыней и, если верить моему счислению по звездам, то над местом посадки. Все время я внимательно слушал прогнозы погоды. Восточное Средиземноморье накрыл большой антициклон. Предполагалось, что ветры будут минимальные, в основном южного направления, так что казалось, что судьба протягивает мне свою доброжелательную руку.

Я выглянул в окно кабины. Далеко внизу в свете луны песок был похож на море. Затем появились вспышки света. Азбукой Морзе передавали буквы СС, словно зашифрованное указание, что мои пассажиры здесь. Я сделал круг и ответил двумя буквами HH (может быть, Heil Hitler?), чтобы меня не прикончили, когда я сяду. Фары какого-то грузовика осветили участок пустыни. Я начал аккуратно и неторопливо спускаться, но сердце у меня ушло в пятки. Сесть мне удалось прямо в конусе света. Этот участок пустыни был гладким и твердым, как новый хорошо утрамбованный аэродром.

Поднял целую тучу песка и пыли, я подрулил обратно к огням, к грузовику с работавшим мотором, затормозил и заглушил двигатели. Двое мужчин вошли в полосу света, тогда как третий все ещё оставался в темноте, вне всякого сомнения наблюдая за мной через прицел своей винтовки. Я выбрался со своего сидения и открыл дверь. Воздух пустыни был изумительно прохладен и стерильно чист, громко урчал мотор грузовика.

Один из встречавших шагнул навстречу. Он был высок и худощав, с белыми, как снег, волосами. Как мне показалось, на нем было что-то вроде темного костюма, однако, подойдя поближе, я понял, и, честное слово, меня едва не вырвало от страха. На нем была его старая форма СС. Черная как саван, серебряные черепа скалились пустыми глазницами, пуговицы в лунном свете светились, как глаза мертвеца, на голове фуражка с высокой тульей и немецким орлом, держащим в когтях свастику. В холодном свете он походил на жуткий призрак, восставший из мрачной могилы.

Глаза его были холодны, как арктическое небо, и я уже почти готов был к тому, что зрачки его будут иметь форму полумесяца, как это бывает во всякого рода фильмах ужасов. Безгубый рот напоминал щель в сигаретном автомате. Он выглядел стройным, подтянутым, как в те времена, когда маршировал на парадах в Спортпаласте, и молодым. Да, несмотря на то, что от него положительно смердело смертью, выглядел он молодым. Выглядел так, словно только что сошел с какого-то фантастического конвейера, причем на него был наведен такой лоск, что ни пятнышка не найти.

Но кое-где его небесный покровитель проглядел. Одна сторона лица была смята, изборождена и затем снова разглажена в сложной пластической операции. След ожога начинался сразу же от линии волос, спускался по щеке, шел через горло и уходил под высокий армейский воротник. Ранение такого сорта, что заставляет отвернуться, постучать по дереву и поблагодарить судьбу за то, что вы ещё здоровы и не задеты ни войной, ни бедой. Вид этого ожога вызывал отвращение. Ледяной взгляд его черных глаз, казалось, проникал прямо в душу, и я знал, что он понимает, о чем я думаю. Слишком много других людей до этого реагировали точно также.

Стоя по команде «вольно», в своей могильно — черной форме с лицом, словно принадлежащим мертвой голове, он напоминал какого-то призрачного клоуна. Скрещенные веточки эдельвейса на воротнике вызывали отвращение и ужас. Он должен быть безумцем, чтобы носить эту форму, и в то же время сохранять холодный здравый ум, который уничтожил шесть миллионов евреев и один Бог знает сколько русских. Детман во всем этом успел принять участие. Я буквально ощущал взмахи черных крыльев судьбы над его головой и костлявые лапы ангела смерти у него на плече.

Он поднял руку к фуражке в медленном приветствии. Рука была скрючена и изуродована, на ней остались лишь большой и указательный палец, образовавшие клешню. Наверное, когда-то Детман попал под огнемет. Нельзя было сказать, что он не пострадал за своего фюрера.

— «Интернейшнл Чартер»? — Голос его был холоден, как лед.

Я поднял дрожащую руку к поношенной старой фуражке компании «Интернейшнл Чартер». Промасленный сувенир, обнаруженный мною в разваливающейся Дакоте, на которой я летал, в который я немедленно влюбился. Конечно, когда мы летали на регулярных рейсах, то носили подобающую форму.

— Герр Детман? — прокаркал я.

Уголки его рта изогнулись. Это могло означать что угодно, но думаю, что он считал это улыбкой. Осторожно, — подумал я, — не забывай, что ты имеешь дело с высоко интеллигентным маньяком.

— Вы прибыли вовремя, — констатировал он.

Я кивнул в знак согласия и с трудом удержался, чтобы не щелкнуть каблуками.

— Горючее? — спросил я и он кивнул. — Купили в надежном месте?

Он снова кивнул — кладбищенское чучело, на которое мне следовало произвести впечатление своим профессионализмом. Мне нужно было, чтобы он верил мне так, как фон Рихтгофену.

— Хорошо. Тогда мне нет необходимости тратить время на проверку его качества. Ваши люди помогут мне при дозаправке?

— Ja[9].

Он быстро коротко пролаял что-то по-немецки и невидимый водитель грузовика развернул его так, что задний борт оказался у края крыла. Горючее было в сорокагаллонных бочках и для ускорения операции у них даже оказался двухтактный насос. Я открыл баки и показал, куда заливать топливо.

Оба телохранителя Детмана были крупными белокурыми детинами примерно по шесть футов и три дюйма, с широкими плечами и большими руками. Они тоже были в форме СС, но я чувствовал, что это делается скорее по его приказу, а не из желания вспомнить старые добрые времена, когда они так много убивали. Именно такой дух, тонкий, но очевидный, распространялся вокруг них, дух профессиональных убийц. Мне пришлось потратить немало сил, чтобы не перепугаться насмерть, потому что именно это входило в намерения Детмана. Выключив фары, они принялись дозаправлять самолет в лунном свете с помощью маленького двухтактного насоса, который трещал, как сумасшедшая газонокосилка. Я стоял у крыла, наблюдая за ними, и один повернулся ко мне.

— Нет ли чего-нибудь выпить? Мы умираем от жажды.

— В самолете есть баночное пиво.

Явное наслаждения промелькнуло по его лицу — похоже, что они провели в пустыне больше времени, чем предполагали. Я подошел к Детману, который наблюдал за работой своих людей со спокойствием Будды. Если он и умирал от жажды, то был достаточно осторожен, чтобы не показывать этого.

— Ваши люди говорят, что умирают от жажды. Я бы предпочел не давать им пива до тех пор, пока они не закончат.

Он быстро облизал свои тонкие губы, но и только.

— Конечно.

— А вы хотите пива, герр Детман?

Его глаза слегка затуманились, даже мысль про обычное пиво была способна в этот момент свести их с ума.

— Я выпью вместе с моими людьми.

Я кивнул, отметив про себя эту старую военную мудрость, а телохранители перегнали грузовик и принялись наполнять бак правого крыла. Я вскарабкался в кабину и выловил три жестяные банки пива из миниатюрного холодильника. «Интернейшнл Чартер» обеспечивала известными удобствами своих «специальных» пассажиров. В конце концов, те неплохо платили.

Сорвав крышки, в каждую жестянку я бросил по одной из таблеток Квина. И при этом молча молился, чтобы они оказались, как он обещал, безвкусными. Меня предупреждали, что Детман отвратителен, но никто не предупреждал что при встрече с ним просто мурашки бегут по коже. Да ещё учитывая, что вы должны его предать.

Детман, воспоминание первое

Деревня в южной России. Маленький островок хибарок в огромном степном море. Раннее утро и дым от сожженных домов поднимается большими клубами в тихом воздухе. Для раннего лета довольно прохладно и встающее солнце сверкает радугой в капельках росы. Жители деревни, большей частью старики, женщины и дети, так как всю молодежь поглотила Красная армия, выстроены в шеренгу под прицелом пулеметов, установленных на двух вездеходах. Некоторые дети начинают тихо плакать, но матери быстро заставляют их замолчать. Три пятитонных грузовика и «штейер» стоят возле дымящихся развалин. Солдаты одеты в камуфляжной форме, на шлемах у них камуфляжные чехлы, у всех в руках автоматы. Как и русские, они стоят тихо, слегка расслабившись или прислонившись к своим автомашинам. Но они ждут, и в глазах их мелькает возбуждение.

Детман, которому всего 22 года, стоит несколько в стороне. На лицо его война ещё не наложила свой след. Глаза очень спокойны и только пальцы, монотонно поглаживающие магазин автомата, выдают степень его напряжения.

На бампер одного из вездеходов взбирается мужчина. Он обращается к жителям деревни по-русски. Это предатель, бежавший из Красной армии и завербованный в бригаду Дирлевангера. Бригада Дирлевангера принимает к себе всех, кто готов убивать, без разбора и непрерывно.

Детман не понимает русского языка, но он знает, что говорит мужчина.

— Здесь были партизаны. В этой деревне есть партизаны. Где-то здесь спрятано оружие. Это плохо. Немцы — ваши друзья, но вы платите за их доброту пулями. Скажите нам, кто из вас партизаны. Кто по ночам выходит убивать немцев. Это плохие люди и они принесут вам несчастье. Скажите нам, где спрятано оружие, и мы снова станем друзьями. Немецкая армия не собирается причинять вам вреда. Где спрятано оружие. Вам будет плохо, если вы не скажете. Мы — ваши друзья. Где винтовки? Кто из вас партизаны?

Он говорил не меньше пяти минут. Повторяя одни и те же требования. Одни и те же обещания. Одни и те же угрозы. Немецким солдатам, по большей части вырвавшимся из-за колючей проволоки концентрационных лагерей, скучно. Весь этот разговор — пустая формальность. Они и так могли здесь навести порядок.

Наконец русский замолчал. И тогда заговорил опирающийся на палку бородатый старик, согбеный долгими годами тяжкой жизни. Он произнес всего несколько слов.

— Что он сказал? — спрашивает Детман. Голос у него безразличный, скучающий.

— Он говорит, что у них нет оружия. Они ничего не знают о партизанах. Они простые крестьяне.

Детман кивает и русский спрыгивает с бампера вездехода и подходит к нему. Напряжение солдат возрастает. Детман приказывает капралу и двум солдатам следовать за ним. Они направляются к шеренге жителей деревни. Детман останавливается, перед ним оказывается женщина средних лет, совершенно бесформенная под ворохом натянутых одежд, но с острым взглядом голубых глаз, в которых замешательство и страх.

— Где оружие? — спрашивает русский. Голос его напряжен.

Женщина качает головой, словно не понимает. Детман щелкает пальцами и капрал выпускает очередь из автомата ей в живот. В тишине выстрелы звучат ужасающе громко, женщину отбрасывает назад. Она лежит на земле и негромко стонет хриплым сорванным голосом.

Детман подходит к следующему в шеренге. Это мальчик лет десяти, у него большие дикие глаза и иссохшее от голода тело. Тот же самый вопрос. Ребенок всхлипывает и смотрит на старших в поисках ответа. Капрал стреляет один раз, снова в живот. Жители деревни вздрагивают, дети плачут, люди бригады Дирлевангера смотрят на все это сузившими глазами, облизывая губы, словно они покрыты сахаром.

Десять раз русский задает вопрос. Десять человек уже умирают на земеле, капли росы окрашиваются в рубиновые тона. Капрал с неторопливой решительностью вставляет в автомат новый магазин.

Одиннадцатой в шеренге оказывается девушка, хрупкая и угловатая во всей чистой красоте только что наступившей зрелости. Огромные глаза прикрыты, она непроизвольно дрожит. Детман кивает двум солдатам, сопровождающим капрала — палача. Они выводят девушку и ставят её перед шеренгой жителей деревни. Так, чтобы те могли все видеть. Затем срывают с неё одежду. Она прекрасна, как хрупкая маленькая роза украинских степей. Длинные ноги, маленькие груди с нежными коричневыми сосками, сморщившимися на утреннем холоде, легкое пятнышко волос между ног. Слезы текут по щекам, но она не произносит ни звука. Тишина нависла свинцовой тяжестью и один из пулеметчиков вытирает свои вспотевшие от пластиковой гашетки руки о штаны.

Детман снова кивнул и пятеро солдат поспешно друг за другом насилуют девушку. Тело её лежит, как прекрасная птица среди ранних летних цветов.

— Где оружие? — спрашивает её русский, вздрагивая от возбуждения. Она качает головой и стонет.

Ее относят к вездеходу и бросают на капот. Металл нагрет от двигателя. Когда с ней проделывают ужасные вещи зажженными сигаретами и прикладами автоматов, её высокие отчаянные крики похожи на треск разрываемой одежды.

— Где оружие? — обращается русский к жителям деревни.

Все, побледнев, смотрят на то розовое и красное, что лежит на капоте вездехода. Маленькие кровавые ручейки стекают по решетке радиатора.

— У нас нет оружия, — шепотом говорит старик.

Детман пожимает плечами и поднимает в воздух свой автомат, стволом указывая в небо. Затем он неожиданно взмахивает им, как судья с флагом, открывающий гонку на Гран При.

Тишина разлетается вдребезги. Немцы стреляют, сметая ломающуюся цепочку дергающихся и падающих кукол. Это — их оргазм. Это их максимальное наслаждение. Пустые гильзы пулеметов «шпандау» сверкают радугой, они вылетают из казенника. Среди скорчившихся фигур пляшут фонтанчики пыли. Последний выстрел. Последний щелчок курка. Тишина, полная тишина. Медленно уходит в вечность время.

— Shnell, Shnell![10] — кричит сержант.

Детман с русским забираются в «штейер», где уже ждет шофер. Люди из бригады Дирлевангера льют на тела расстрелянных бензин из пятигаллоновых жестяных банок. Водитель заводит мотор и, объехав деревню, выезжает на пыльный проселок.

— Как вы думаете, — на ломаном немецком спрашивает русский, — у этого деревенского сброда действительно было оружие?

Детман пожимает плечами и приказывает водителю поторопиться. Через полчаса он должен быть на оперативном совещании.

— Нет, не думаю, да и откуда? Но какое это имеет значение?

Насос замолчал и я услышал, как телохранители сбрасывают вниз емкости из под горючего. Я прихватил ещё шесть банок и выбрался на крыло. Один из телохранителей прикреплял магнитную мину к баку своего грузовика. Я протянул Детману открытую банку пива и раздал по одной обоим телохранителям. Детман выдержал, пока они не закончили: но затем, не в состоянии сдержаться, залпом выдул содержимое всей банки. Потом я протянул каждому по банке, открывая у них на глазах — они улыбались как наркоманы, которым торговец наркотиками раздает бесплатные рождественские наборы. В этот раз Детман не стал ждать и схватил свою банку так же быстро, как и его люди. Я стоял, наблюдая за ними, выражая всем видом легкое неодобрение.

— Еще, — простонал один из них. Я с сомнением посмотрел на Детмана.

— Вредно пить много пива на пустой желудок. Вас совсем развезет, сказал я, словно проповедник из Армии Спасения.

Детман отрицательно покачал головой — видно было, что он готов выпить все пиво Мюнхена.

— Если даже мы заснем, неважно. — Я пожал плечами, как бы говоря: «вы — начальник», и отдал им оставшиеся три банки. Оставалось надеяться, что мое снотворное начнет действовать не раньше, чем они благополучно заберутся в самолет.

Палачи на поверку оказалось парнями очень веселыми и общительными. Пока я запускал двигатели, один успел мне рассказать, что они пробыли без воды тридцать шесть часов. Одним коротким словом по-немецки Детман заставил его замолчать. У него оказался с собой симпатичный небольшой чемоданчик с металлическими уголками, который он протянул севшим на заднее сиденье охранникам. Они обнаружили там закуску и шнапс. Я перегнулся через спинку сиденья и прошептал ему на ухо:

— Ваши люди пьют шнапс. Я не хотел бы, чтобы они затеяли пьяную драку на борту.

Он наградил меня искренней ледяной улыбкой.

— Не беспокойтесь и взлетайте.

Я нахмурился и начал обычную проверку по приборам. Взлет со столь твердого грунта оказался достаточно простым делом и я поднял самолет на 250 футов, убрал шасси и закрылки. Все баки были полны. Тут я заметил, как Детман протягивал бутылку шнапса подчиненным. Не знаю, зачем я мучался, чтобы подпоить этих убийц снотворным, казалось, они сами решили напиться до бесчувствия. Он перехватил мой взгляд и холодно рассмеялся.

— Вы это не одобряете. Вы — профессионал. Хорошо, мне это нравится. Но нам пришлось перенести такую жажду, что вы не можете себе представить.

Я кивнул и вернулся к своим приборам. Люди все ещё доверяют мне, думаю, что это из-за моей невинной физиономии, слава Богу, годы измен не наложили на него отпечатка. Еще раз я взглянул на Детмана. Голова у него качалась и глаза, сделанные из крупповской стали, закрывались.

— Я же вам говорил, чтобы не пили все, — натянуто заметил я. На несколько секунд он выпрямился.

— Сон — это как раз то, без чего мне пришлось обходиться несколько последних дней. И кроме того, самолет вести вам. — Чувствуя себя в безопасности в руках честного преступника, он решил воспользоваться заработанным правом и завернулся в большое серое одеяло. Храп его оруженосцев перекрывал порой рев двигателей.

Внизу расстилалось море, и я ещё раз проверил высоту. Мне пришло в голову, что Руперт может воспользоваться радаром, чтобы проследить за моим маршрутом — на этой высоте он просто потеряет нас среди помех.

Если только не следит за мной с помощью спутника-шпиона вроде «Мидаса».

Детман, воспоминание второе

Истерзанная Варшава, 1944 год. Восстание продолжается уже шесть недель и повстанцы перешли к обороне. У них не хватает боеприпасов, продовольствия, медикаментов — одним словом, всего. Осталась только безрассудная храбрость, с которой они продолжают сражаться.

Детман командует полком, который бьется в узких улочках. Они накапливаются позади массивных «Тигров» и методично очищают каждый дом, поливая его из пулеметов. Потом солдаты с огнеметами поджигают здание. Люди выбегают наружу, в основном это женщины и дети, и здесь их тут же расстреливают. Войска стали неуправляемы, обезумев от жажды крови.

Детман стоит, укрывшись за броней «Тигра», достигающей толщины фута. Выхлопные газы бьют ему прямо в лицо. Он очень устал, грязен и голоден. С балкона вдоль улицы бьет обложенный мешками с песком пулемет. Пули рикошетируют от стен, некоторые из его людей падают. Большая 88-миллиметровая танковая пушка изрыгает сноп пламени и балкон исчезает. Танк тяжело движется вперед, грохоча гусеницами по булыжникам, давя мертвые тела поляков и немцев. Непрерывно и устрашающе грохочет молох войны. Солдат с огнеметом выступает из своего укрытия за танком. Длинный масляный язык пламени охватывает здание и проникает внутрь через разбитые окна. Из дома выбегает человек, он весь в огне. Капрал яростно бьет его прикладом и продолжает бить, когда тот уже в корчах умирает в водосточной канаве.

Войска прочесывают каждый дом. Внутри раздаются выстрелы и крики, кто-то выбрасывает с третьего этажа женщину. Ее тело ударяется о мостовую и поднимает небольшое облачко пыли. На булыжнике, раздавленная огромными гусеницами «Тигра», лежит кукла. Но у этой куклы течет кровь, это ребенок.

Детман быстро входит внутрь через разбитый дверной проем. Внутри трое небритых, с красными от ярости глазами солдат Дирлевангера, налитых ромом и бензедрином, насилуют ребенка. Он монотонно кричит, словно этого кто-то от него ждет.

— Отставить, грязные свиньи. В бой, — кричит Детман. Его нервы не выдерживают непрерывного напряжения. Теперь большая часть солдат в бригаде Дирлевангера — русские, традиционные враги поляков, они идеально подходят для этой работы, но ими очень трудно управлять. Еще двое солдат тащат вниз по лестнице столик в стиле Людовика XV. В Варшаве трудно найти что-нибудь ценное, им просто повезло, что он попался.

Двое насильников встают и неуклюже выбираются на улицу. Третий же продолжает свое дело. Он зашел слишком далеко, чтобы кого-то слушать. Солдаты со столом остановились, наблюдая. Детман опускает ствол и выпускает веер пуль в лежащих на полу. Небрежно, как отмахиваются от мух. Кровь брызжет на штукатурку, пыль и битый кирпич. Солдаты кивают. Это послужит хорошим уроком. Детман за эти два дня расстрелял три десятка своих людей единственный способ сохранить контроль над ними. Ведь большая их часть даже не говорит по-немецки.

Потом Детман снова возвращается на улицу. По мере того, как дома очищают, их поджигают. Улица позади медленно двигающегося «Тигра» превратилась в сплошное море пламени.

Низко над улицей проносится самолет, черные кресты на крыльях мерцают в тусклом солнечном свете, пробивающемся сквозь клубы дыма. Его пушка выпускает серию трассирующих снарядов в какой-то сквер впереди. Вздрагивает ещё один дом, когда «Тигр» задевает его угол. Кирпичи и черепица тяжелым дождем сыплются на улицу.

Детман стоит позади солдата с огнеметом, когда в того попадает пуля снайпера. Его тело откидывается назад и рука, уже сведенная смертельной судорогой, нажимает на спусковой крючок. Маслянистый язык пламени обрушивается на Детмана и он вспыхивает. Тьма и боль. Ему повезло — рядом оказался его верный ординарец, немец. Русские солдаты из бригады Дирлевангера бросили бы его подыхать в огне.

Вот таким был человек, которого я вез. Таким был человек, которого я собирался предать, одетый в черную форму пережиток Третьего Рейха. И ещё я собирался предать «Интернейшнл Чартер», которая, судя по тому, что мне говорили, сумела бы разрезать на ленточки любого вызвавшего её неудовольствие.

И самым главным было то, что я собирался предать Руперта Дикого. Не знаю, что вы можете подумать, но даже само пребывание с Детманом вполне окупало все полученные мною деньги.

Я пролетел к западу от Крита на бреющем полете и снова повернул на восток, только оказавшись к северу от острова. Теперь я возвращался в архипелаг. Среди тысячи островов, зачастую представлявших только нагромождения скал, я разыскивал вполне определенный остров. Такой, где я смог бы спрятать свою добычу, и чтобы предмет торговли не пострадал.

В первый же месяц моего пребывания на Датосе, буквально в первую свободную неделю, я арендовал рыбацкий катер и отправился обследовать окрестности. Сделать это меня заставил какой-то бессознательный инстинкт, хотя в глубине души я всегда понимал, что очень важно тщательно обследовать то место, где ты живешь и его ближайшие окрестности. Я провел почти целую неделю, путешествуя по Эгейскому морю на катере. Я осматривал все острова, пока меня не начало от них тошнить, и очень сожалел, что не прихватил за компанию какую-нибудь девушку. Зато я записывал сведения о каждом обнаруженном острове и заносил их на большую карту, купленную мною специально для этой цели.

На пятый день я нашел кое-что интересное. Это был маленький островок, не больше мили в длину, расположенный в двухстах милях от Датоса в самом центре архипелага и примерно на равном расстоянии от любой материковой части суши.

Остров был интересен тем, что на нем была узкая, поросшая травой долина, идущая вдоль. Скорее всего, результат какой-то вулканической деятельности, потому что ширина её не превышала сотни ярдов. Но этого вполне хватало, чтобы посадить «чессну».

Бросив якорь, я выбрался на берег. В долине мне попались несколько овец, а в дальнем её конце — небольшой беленый домишка, стоявший на самом берегу. Место было весьма жутковатое — скальные стены по двести футов и узкая полоска травы между ними. Если не пролететь прямо над островом, долину никогда не заметить.

Оказалось, там живет пастух-отшельник. Он хотел уйти как можно дальше от окружающего мира и, насколько я мог судить, ему это удалось. У него была лодка и примерно раз в шесть месяцев он перебирался на соседний полуцивилизованный остров в тридцати милях оттуда и покупал там кое-какие товары. У него была ещё пара коз, снабжавших его молоком.

Мы вместе выпили кофе с мягким и нежным козьим сыром. Я обследовал всю долину. Старик убрал из долины большую часть камней, чтобы улучшить пастбище. Вся остальная часть острова представляла обычное сочетание низкорослого кустарника и валунов. Старик походил на симпатичный старый гриб, и явно стал ещё симпатичнее от того, что долго прожил здесь в одиночестве. Его совершенно не интересовала прочая часть мира и я думаю, что большую часть времени он проводил, глядя на море и размышляя. Он с большой неохотой говорил о своем прошлом, мне так и не удалось его разговорить.

Восточный конец долины плавно поднимался на уровень основной части острова. В конце концов я понял, что при отсутствии ветра можно проскользнуть в эту щель и посадить самолет в долине. И вот теперь я намеревался это проделать. Старик назвал свой остров Платоном; видимо, он был большим сторонником этого старого мошенника. Судьба вознаграждает усердных, так что я сомневаюсь, что хоть один пилот в мире знал о моей частной посадочной полосе, предназначенной для непредвиденных обстоятельств.

Луна осветила вращающиеся лопасти пропеллера и превратила их в сверкающий белый круг. Когда образовался разрыв между облаками, я ещё раз наспех определил свое положение по звездам. Мне не хотел подходить к посадочной полосе, пока не рассветет — и потому я лениво лавировал между островами со скоростью примерно ста узлов. Луна позволяла прекрасно видеть появляющиеся на курсе острова, это было очень удачно, так как мне следовало прокладывать свой курс, по возможности их минуя. «Чессна» не спеша двигалась вперед, как маленький черный крестик над сверкающим белым морем. Постепенно горизонт на востоке начал розоветь и я проглотил таблетку бензедрина.

В кабине стало светлее и теперь бросалось в глаза, насколько тут все изношено. Царапины от отвертки механика на приборной доске казались свежими шрамами. Кожа обивки пересохла и сморщилась, и даже ручка управления потускнела, пластик начал трескаться, а в тех местах, где её касалась рука пилота, остались явные потертости.

Самолет продолжал лететь на высоте сотни футов, пробираясь между островами. При таких частых переменах курса определиться было невозможно, так что мне следовало быть чертовски аккуратным. Я стал осматриваться по сторонам в поисках ориентиров и уже начал беспокоиться, так как не хотел, чтобы заметили, что я слишком долго здесь крутился.

Наконец с помощью карты удалось опознать по форме один из скалистых островков, и все остальное было уже детской игрой. Пятнадцать минут спустя я уже облетал свой остров. Овец в долине не было. Видимо, они паслись где-то в другом месте, или дед запер их на ночь. Я вернулся на пару миль назад и начал не спеша снижаться.

Остров Платон был прямо по курсу и я уже видел вход в долину. Сдвинув сектор газа, я спустился ещё ниже и убедился, что вышло шасси. Складывалось впечатление, что ветра нет, и «чессна» мягко скользнула над низкорослым кустарником и искривленными ветром соснами. Я сбросил обороты в тот самый момент, когда трава оказалась под самым носом, и мягко покатил вперед —, посадка получилась идеальной. Один прыжок на валуне, который отшельник забыл убрать, а в остальном все прошло как в Хитроу. Поначалу не удавалось въехать под скальную стенку, но так как долина тянулась почти на полмили, меня это не очень беспокоило.

Самолет едва не уперся в домик, дверь распахнулась и старик, появившись на пороге, уставился на меня, как на архангела Гавриила. Я заглушил двигатели и, пока пропеллеры окончательно не остановились, по самолету прошла легкая дрожь. Переступая через тела пассажиров, я наконец выбрался на свежий воздух. Так долго просидев в скрюченном состоянии за приборами и рычагами управления, было очень приятно разогнуться.

Когда первое удивление миновало, старик повел себя как истинный стоик — вид у него был такой, словно самолеты садятся здесь чуть ли не каждое утро. Я частично объяснил ему ситуацию, правда не вдаваясь особенно в детали. К тому же он был почти оторван от хода истории — я не уверен, что он вообще слышал о Второй мировой войне.

Так что я сказал ему, что в самолете у меня очень плохие люди. Убийцы. Я хочу оставить их здесь, пока не свяжусь со своим начальником и не спрошу у него, что с ними делать. Здесь они останутся на день, не больше, но он должен быть очень осторожен и надежно их сторожить. Не уверен, что он понял хотя бы половину, мой греческий оставлял желать лучшего, к тому же он говорил на каком-то очень трудном диалекте. Но старик помог мне вытащить из самолета бывших солдат Айнзатцкоммандо[11], спавших как младенцы и храпевших вовсю, и затащить их в домик.

Наручники я застегнул им за спиной. Потом веревкой, которую захватил из самолета, привязал их к ввинченным глубоко в стену кольцам. Старый отшельник пользовался ими, чтобы подвешивать пучки сушеных трав или связки лука. Здесь они будут, по крайней мере днем, надежно спрятаны. Старик, как ребенок, ходил за мной по пятам, старался помочь и все время путался под ногами. Думаю, он был взбудоражен, хотя и не понимал, что происходит.

Вернувшись к самолету, я выудил из него симпатичный чемоданчик. Мне очень хотелось его открыть, найти какие-то доказательства, что Детман действительно у меня в руках, но я не решился. Детман — опытный профессионал и наверняка попытка открыть чемоданчик обычным образом превратит в пепел не только его, но и меня. Поэтому, предоставив старику заняться завтраком, я отошел с чемоданчиком подальше и спрятал его среди камней в верхней части обрыва. И очень тщательно запомнил место.

Потом мы со стариком уселись снаружи и стали наблюдать, как постепенно поднимается солнце и начинает освещать долину. Старик вскипятил кофе в большом красном эмалированном кувшине из того сорта вещей, что можно купить, изрядно поторговавшись, в лавке старьевщика. Кофе был густым, как патока, и я добавил в свою чашку немного козьего молока. Еще у него нашлись пресные лепешки, которые он время от времени пек на плоском камне, разогретом на костре.

После того, как мы поели, — а я действительно был очень голоден, угостив его сигаретой я вошел внутрь. Предстояло заняться оружием все ещё спящих немцев. У каждого из них был «люгер», ещё я отобрал у них длинные тонкие кинжалы и ножи с выскакивающими лезвиями, служившие дополнительным оружием. У Детмана, который явно был патриотом до мозга костей, оказался старый эсэсовский кинжал, спрятанный в ботинке; на нем ещё можно было прочитать девиз «Преданность — мое достоинство», выгравированный на изъеденном ржавчиной лезвии. Еще я забрал его ключи и все их паспорта. У каждого оказалось по два паспорта, все трое были гражданами Египта, а кроме того охранники числились аргентинцами, а сам Детман имел западногерманский паспорт. Истинный сын своего отечества.

Несмотря на все события последних суток, я все ещё был весьма бодр, когда распрощался со стариком. Ему я пообещал, что вернусь на следующее утро, и предупредил, чтобы он ни в коем случае не подходил слишком близко к немцам, чтобы те ему ни говорили. Фактически я посоветовал ему держаться подальше от хижины, но не уверен, что он правильно меня понял. Он просто стоял и улыбался мне из под густых белых усов, его карие телячьи глаза были ласковыми, как у кролика, и морщинки от улыбки разбегались по дубленому солнцем лицу. Явно для него мы были кем-то вроде пришельцев с Марса.

Затем я снова забрался в «чессну» и разложил свои карты. Проделав нехитрые вычисления, чтобы оценить, насколько мне хватит топлива, я проложил курс и начал соображать, что же с ветром. Потребовалось немалое усилие, чтобы нажать кнопку стартера, но двигатели легко завелись, что называется, с пол-оборота. Расслабившись на утреннем солнце, я посидел несколько секунд, глядя на дружелюбные маленькие циферблаты приборов. Потом развернул самолет в ту сторону, куда спускалась долина, нажав на заслонку дросселя правого двигателя и затормозив левое колесо. Взлет следовало сделать покороче, так как спуск на другом конце долины резко обрывался. Выставив максимальный шаг винтов и зажав тормоза, я запустил двигатели на полную мощность. Заклепки на крыле расплылись от вибрации и «чессна» медленно поползла вперед. Последний взгляд, чтобы убедиться, что закрылки выпущены, быстрый взмах руки в сторону старика, весело махнувшего мне сигаретой, и я отпустил тормоза.

Затем под крылом мелькнул крутой обрыв и узкая травянистая дорожка выбросила самолет как из трубы над нагромождением каменистых скал на откосе в конце долины. Когда я немного дал назад ручку управления, самолет легко задрал нос и начал мягко взбираться вверх над скалами. Все прошло, как по маслу, но я продолжал держаться над самой водой, увертываясь от островов на тот случай, если засекут меня радаром, то он не смогут вычислить, откуда я вылетел. Только через тридцать миль я начал плавный набор высоты, взобрался на восемь тысяч футов, переключился на автопилот и вытянул ноги. У меня не хватило бы топлива долететь до Кипра, но я мог сесть на греческий аэродром компании «Интернейшнл Чартер» — один из тех, о которых я упоминал и где власти столь доброжелательны.

Чувствуя, как меня все сильнее клонит ко сну, я старался бодрствовать, разглядывая небо и изучая показания каждого прибора. Небольшая неприятность, естественно не слишком опасная, не помешала бы, слишком уж этот прямолинейный полет действовал на меня усыпляюще. Я нашел греческую радиостанцию, но их представления о том, что собою представляет народная музыка, не имели ничего общего с тем, что могло меня взбодрить. В одиннадцать часов удалось поймать работавший на острове радиомаяк, один из тех, которыми пользовались пилоты Афинских рейсов, а вскоре после этого показался и материк.

Я нашел аэродром и сделал круг на безопасном расстоянии — там не было ни одного самолета «Интернейшнл Чартер». Потом я ответил на запрос диспетчеров контрольной башни, которые уже буквально безумствовали в эфире, и сообщил, что у меня возникли осложнения с мотором и я хотел бы получить разрешения на экстренную посадку. Они были рады помочь и сообщили, что полоса свободна. Когда я миновал забор, ограждавший аэродром, и сигнальные огни на полосе, то увидел очень древнюю пожарную машину и того же возраста машину скорой помощи, мчавшихся с фантастической скоростью через все поле в мою сторону. Готов спорить, что подобных событий у них не было уже долгие годы, и просто счастье, что мне не придется воспользоваться их столь темпераментным обслуживанием.

Я сообщил диспетчерам на башне, что благополучно приземлился, что неполадки были довольно незначительными, но, тем не менее, я признателен им за внимание. Затем подогнал самолет к небольшому ангару, в котором стояла пара частных самолетов местных промышленных магнатов и несколько полуразвалившихся машин, некогда принадлежавших обанкротившемуся аэроклубу. В тени дремала пара механиков, я осторожно разбудил их, дал каждому по десятидолларовой бумажке в качестве компенсации за потревоженный отдых и попросил дозаправить мой самолет, проверить уровень масла и состояние тормозов, гидравлику и все прочее вплоть до проверки приборов. Еще по десятке я пообещал после того, как дело будет сделано, и удовлетворенный тем, с какой поспешностью они зашевелились, двинулся в сторону контрольной башни, прихватив с собой маршрутную книжку. Внутри башни было так жарко, как может быть только в помещении с большими окнами, лишенном кондиционеров. Диспетчер заглянул в журнал, он знал и меня, и «Интернейшнл Чартер», и сдвинул назад свою форменную фуражку, украшенную золотым шитьем.

— Здесь сказано, что вы должны были сесть в Алла Сюраит?

Я виновато улыбнулся ему и поморгал.

— Знаете, что-то случилось с двигателем. Пришлось поскорее добираться до ближайшей посадочной полосы.

Скорее всего «Интернейшнл Чартер» уже повсюду сообщила, что я исчез и они заодно с Рупертом Квином сейчас уже должны впасть в состоянии легкой паники. Поэтому я положил на стол пару стодолларовых бумажек Чака, — я захватил с собой на случай именно таких чрезвычайных обстоятельств его объемистый бумажник. Глаза диспетчера загорелись, как рождественская елка на Риджент-стрит — эта дополнительная сумма сверх регулярного вознаграждения от «Интернейшнл Чартер» ему явно не казалась лишней. Штамп в моей маршрутной книжке он ставил с явным удовольствием.

Я положил на стойку ещё пятьсот долларов.

— Мне не хотелось бы кого-то беспокоить, я имею в виду, что в «Интернейшнл Чартер» вызовет большой переполох известие о том, что у меня возникли серьезные неполадки. Пока не говорите им, ладно?

Он смотрел на деньги так, как смотрит ребенок, оказавшийся в магазине игрушек, когда ему разрешили выбирать что душе угодно. Как приятно доставить человеку такое удовольствие!

— Ну, конечно, сэр. И не подумаю. Какое счастье, что мы имеем возможность помочь, и что судьба оказалась достаточно благосклонной к вам и вы не попали в значительно более серьезные неприятности!

Чтобы закрепить нашу сделку, я угостил его сигаретой.

— Нет ли здесь какого-нибудь местечка, где можно несколько часов поспать? Я очень устал, и пока самолет заправляют…

Он кивнул и, взяв меня под локоть, отвел в комнату отдыха диспетчеров пассажирских рейсов. Диспетчер уже спал там, предоставив своему менее квалифицированному помощнику наблюдать за обстановкой, и появляясь у пульта только когда в пределах видимости появлялся самолет.

Я взглянул на часы — полдень.

— Вы не будете так любезны разбудить меня через четыре часа?

Он кивнул и улыбаясь ушел, получив от меня ещё одну сигарету. Я улегся на потертый грязноватый диванчик — типичный предмет дешевой современной меблировки, изрядно изношенный за три года эксплуатации. Но я почувствовал себя на нем, как на груди у Авраама, потому что после двух чашек тепловатой воды из автомата с надписью «Айскул» заснул мгновенно. Сквозь сон я слышал, как приземлился самолет, но решил, что просыпаться из-за этого не стоит.

Через некоторое время меня довольно грубо, как мне показалось, разбудили, и я подумал, что за свои деньги я бы заслуживал доброго слова и чашки чая. Взглянул на часы — три часа. Что он, сошел с ума или не видит стрелок?

Я поднял глаза и увидел двух загораживавших свет высоких, подтянутых молодых людей в форме британской армии. Оба они были лейтенантами, оба выглядели весьма сурово и держали в руках наведенные на меня пистолеты. Меня опять предали! Темноволосый, с торчащими зубами и следами от прыщей, которые не мог скрыть даже загар, ударил меня по голени. Довольно сильно.

— Ладно, мистер Макальпин, пошевеливайтесь. Пошли с нами.

Пока я растирал лодыжку, в моей голове стремительно проносились самые разные мысли. Работают они на «Интернейшнл Чартер»? Едва ли, если только их военная форма не маскировка, хотя уж слишком хорошо играли они свою роль. Американцы? Еще более маловероятно, и уж совсем не было похоже на то, что у Детмана на службе состояли британские офицеры. Оставалось только одно Руперт Справедливый, борец со всемирной неправдой.

— Пошли, пошли, — пролаял другой голосом, которым он привык командовать на парадах, — мы не намерены торчать здесь целый день.

— Если вы перестанете меня бить, то я смогу воспользоваться своими ногами, — сказал я мягко. — Расслабьтесь, вы, деревенщина из Сандхэрста, я не собираюсь предоставлять вам возможность использовать всю ту амуницию, за которую плачу налоги.

Они буквально подскочили. Что за чертова путаница? Я почти воочию увидел Руперта, и именно он послал этих двух молодых бандитов меня забрать.

— Полагаю, вас прислал Руперт?

— Хватит болтать. Ладно, где Детман?

— О, Боже, — подумал я, — они намерены меня допрашивать. Должно быть Руперт связался с местными представителями НАТО и попросил их проверить аэродром. Видимо, аналогичную команду дали по всем аэродромам Средиземного моря. Кажется, когда нужно, он обладает весьма широкими полномочиями.

Я все ещё рассматривал происходящее как некую шутку, когда один из них, белокурый, с маленькими, близко поставленными свинячими глазками на лице, уже испорченном джином и скукой, хлестнул меня открытой ладонью по лицу. Голова моя откинулась назад и на глазах выступили слезы. Это действительно оказалось больно.

— Говори, Макальпин, где Детман?

Я встал на ноги, сожалея, что у меня нет пистолета, но с ним всегда так неудобно ходить, потому я и оставил его в шкафчике на «Чессне». Парня отодвинулись назад, держа меня на мушке. Они просто наслаждались доставшейся им ролью — это казалось им приятным разнообразием по сравнению с необходимостью орать на тупиц на плацу или трястись по ухабам в бронемашинах. Они не хотели, чтобы я слишком быстро заговорил, им хотелось растянуть удовольствие. Оба были в шортах, демонстрируя ужасно волосатые колени, причем у белокурого они были ещё розовыми, не загоревшими.

Я шагнул к ним и они подняли свои пистолеты, угрожающе, как им казалось, направив их на меня.

— Послушайте, подонки, шутки шутками, но хватит грубостей, договорились?

— Отойдите, Макальпин, иначе мы будем стрелять.

Я рассмеялся им в лицо. Они меня безумно раздражали и я настойчиво шагал вперед, заставляя их отступать к заваленному журналами столу.

— Вы не можете выстрелить в меня, это вам обойдется куда дороже, чем стоит того вся ваша служба. Я — единственный человек, которому известно, где Детман. Если вы меня застрелите, то Руперту Квину Детмана не видать и это может сильно рассердить его, даже взбесить, и вам придется провести остаток службы, сражаясь за королеву и отечество в самых опасных и климатически неблагоприятных местах, какие только он сможет найти. Так что не лезьте больше ко мне с этими глупостями.

Ребята были в замешательстве.

Они оказались всего лишь вдвоем с человеком, о котором им наверняка сказали, что он опасный и жестокий предатель. И я был совершенно уверен, что у них не было приказа убить меня. Полученное задание показалось им вероятно просто увеселительной прогулкой. Приятным послеполуденным развлечением. Сцапать секретного агента. Возможно, проявить немного свои садистские наклонности и чуточку превысить полномочия — все в разумных пределах. Теперь же все пошло не так и они оказались сбитыми с толку и разочарованными.

— И если кто-нибудь ещё раз до меня дотронется, то я вас просто изувечу. Меня обучили таким вещам, которые вашему инструктору по самообороне из Сандхэрста и не снились. Так что держите свои ручонки с обкусанными ногтями при себе.

Журнальный столик оказался у них прямо под голыми коленями и они с нечленораздельными воплями рухнули через него.

Я прыгнул к ним, подхватил выпавшее оружие и отскочил назад, держа в каждой руке по пистолету. Они поднялись красные от стыда, расстроенные и очень испуганные.

— Ладно, ребята, время развлечений кончилось. Куда вам было приказано меня доставить?

Оба молчали, как и подобает храбрым солдатам. Я удивился, что они не сообщили свое имя, звание и воинский номер, как об этом обычно пишут в книгах. Пришлось выстрелить в пол возле их ног. Тяжелая пуля проделала большое отверстие с рваными краями в пластике.

— Я не шучу, парни. Ранить вас обоих для меня не составит никакого труда. Когда я расскажу Руперту Квину, как вы вели себя, и что я вынужден был сделать, то он поймет, что дело обязательно должно было закончиться стрельбой.

Красные лица побелели, как весенний снег, причем темноволосый слегка позеленел, а белокурый посерел.

— Мы должны были привезти вас на базу НАТО, — сказал блондин.

— А был там некто по имени Руперт Квин? Такой небольшой, лысеющий, с мерзким характером и безупречно одетый?

— Нет. Мы получили приказ от полковника. Они прилетели с Кипра, и вас, когда мы привезем, должны были отправить туда же.

— Прекрасно, мой начальник все ещё на Кипре. Ну, чтобы съэкономить время, я полечу туда сам.

Мое предложение повергло их в ужас. Дверь приоткрылась и в щель осторожно просунулась голова диспетчера, которому я так прилично заплатил.

— Все в порядке?

Я наградил его самым жутким из своих взглядов и он немедленно ретировался. Пришлось позвать его обратно. Он выглядел невинно, как незамужняя девушка, словно не он предупредил этих ребят, прибывших за мной, где меня найти и что я сплю.

— Есть у вас ключ от этой комнаты?

— Да, да, — он рад был услужить, достал большую связку ключей и принялся сражаться с ней, отыскивая нужный.

Я подошел к окну. Комната находилась на втором этаже и поблизости не было удобных водосточных труб. Можно было предположить, что офицеры из окна прыгать не станут. Тогда я забрал ключ и вытолкал диспетчера за дверь.

— Ну, хорошо, парни, чтобы вы не наделали глупостей, пытаясь меня остановить, я намерен ради вашей же собственной безопасности запереть вас здесь. Старик Ахилл, которого вы только что видели, останется снаружи с одним из этих пистолетов и любая ваша попытка выйти отсюда до того, как я взлечу, закончится тем, что он впадет в панику и начнет стрелять прямо через дверь. Так что всего хорошего.

— Но, но… — начал брюнет, но я уже ушел и запер дверь снаружи. Человек, которого я окрестил Ахиллом, ждал, нервно потирая руки.

Конечно, у меня не было ни малейшего желания оставлять его сторожить дверь. И ему совершенно не был нужен ни один из этих пистолетов — у него был собственный. Но он никогда в жизни ни в кого не стрелял, даже через закрытую дверь, да и вообще я сомневался, что он умеет стрелять из пистолета. Я похлопал парня по плечу, чтобы продемонстрировать, что не держу на него зла, и он засеменил следом за мной к выходу из контрольной башни.

В тени у выхода стоял армейский «лендровер», внутри которого сидел капрал, погрузившийся в чтение «Плейбоя». Я не стал нарушать его сексуальные мечты и он никоим образом не показал, что меня заметил. Механики уже начинали волноваться, так как «Чессна» была готова к вылету. Я запер оба пистолета в ящик, в котором уже хранилось оружие Детмана и его компании, выудил карту и развернул её в тени ангара. Полет предстоял достаточно несложный — теперь не нужно было крутиться вокруг островов и я мог проделать его не спеша. У меня не было никакого желания торопиться увидеть Квина — пусть он немного попотеет. Такая маленькая месть с моей стороны.

Механики получили обещанные деньги, тогда как Ахилл стоял, переминаясь с ноги на ногу. У меня не было желания давать ему ещё денег, поэтому я пожал ему руку, похлопал пару раз по спине, взобрался на крыло, а оттуда в кабину самолета. Там было жарко, как в сауне, потому что «чессна» все это время стояла на солнце. Руки у меня моментально вспотели, и я просто чувствовал, как капли катятся у меня по затылку и стекают за воротник. Пришлось принять ещё одну таблетку бензедрина — трехчасовой сон да плюс эта жара привели к тому, что я словно собирался погрузиться в зимнюю спячку.

— Пора бросать эту привычку к бензедрину, — подумал я.

Взлетев, я как можно быстрее набрал высоту, чтобы очутиться в холодке. Мне жутко хотелось пить, но все жидкости в самолете были укомплектованы снотворным. Я постарался отвлечься от мыслей о высоких кружках с пенистым пивом и начал наблюдать как, словно в мечтах оператора студии «Текниколор», садится в море солнце. Следовало обдумать аргументы, которые придется использовать, чтобы убедить босса — однако они не приходили мне в голову. Все, о чем я был способен думать — это прохладный вечерний бриз на Датосе, высокий бокал со льдом и выпивкой и сидящая рядом со мной Вероника.

Если в ближайшие часы мне хоть немного повезет, — а до настоящего момента я делал все довольно правильно, — то у меня появится возможность на некоторое время уйти в отставку с моей нечестным образом нажитой добычей и поселиться в каком-нибудь приятном, свободном от налогов местечке вроде Нассау или даже на Таити, что всегда было мечтой любого истинного бездельника.

На небе медленно проступили звезды, я очнулся от сладких видений, потянулся и включил радио. Потом связался с Кипром, до которого оставалось около сотни миль, и велел предупредить Квина о моем скором прибытии — мне хотелось, чтобы он оказался на взлетно-посадочной полосе, хотелось увидеть его лицо, когда он поймет, что Детмана со мной нет.

Он, должно быть, поджидал где-то в пределах слышимости, так как меня принялись засыпать множеством вопросов. Я немного послушал их, наслаждаясь мыслью о том, как он мечется взад и вперед, вырывая остатки своих волос — а потом взял и выключил радио.

Неторопливо развернувшись над посадочными огнями военной базы, «чессна» приземлился. С контрольной башни мне сказали, куда рулить, и я остановился на запасной дорожке. Там уже поджидали Руперт и взвод солдат охраны королевских ВВС — вид у них был такой, словно они ожидают неприятностей. Заглушив двигатели, я посидел несколько секунд в тишине настолько устал, что хотелось все бросить. Наконец нахлобучил свою старую мятую фуражку, потер небритый подбородок и выбрался на крыло. Босс уже ждал, и едва мои каблуки коснулись земли, он буквально прыгнул на меня.

— Где они? Где Детман?

— О Господи, — радостно подумал я, — он не на шутку переволновался.

— Он в безопасности, дорогой Руперт, в полной безопасности.

Пару секунд мне казалось, что он просто обезумеет и набросится на меня. Но постепенно его маленькие глазки потухли.

— Пожалуй, лучше вам отпустить охрану, — сказал я, — если, конечно, вы не собираетесь устроить мне церемониальную встречу. А после этого давайте пройдем куда-нибудь в приятное и тихое место и поболтаем там о нашем друге Детмане.

Скрежеща зубами, он сделал все, как я сказал, и мы оказались в кабинете какого-то начальника, где я плюхнулся в кресло и закрыл глаза.

— Ну ладно, — прорычал он, — почему ты предал нас, Макальпин?

Порывшись по карманам, я извлек сигарету и зажег её удивительно твердой рукой. Интересно, что ещё я мог бы сделать.

— Гарантии.

— Что ты имеешь в виду, какие гарантии? — Можно было сказать, что он просто пыщет злобой. — Мы с тобой играли честно — что же заставило тебя пойти на это? За моей спиной правительство, специальные службы и американцы. Ты же, Макальпин, причинил мне большие неприятности, и если твое объяснение не будет столь же абсолютно безупречным, как промежность девственницы, то твои неприятности будут куда круче. Никакого суда над предателем, никакой ссылки не будет — ты просто получишь пулю в затылок.

Я устало рассмеялся.

— Вы забываете — Детман у меня. Так что хватит угрожать. Давайте вернемся к вашему предыдущему высказыванию: что вы играли со мной честно. На время вы забыли про обстоятельства моей вербовки и про ту даму, что прислали ко мне на связь. Это я тоже могу простить, имея в виду, для такого подонка как вы, шантаж и презрение к человеку являются нормой. Но вот когда вы предали меня американцам и те в результате попытались меня убить, мне пришлось пересмотреть свои взгляды. Я понял, что единственный способ иметь с вами дело, мой дорогой, это разговаривать с позиции силы.

Он несколько секунд молчал, но я слышал, как он сломал пару карандашей, чтобы овладеть собой. Когда Руперт наконец заговорил, в его голосе не было никаких признаков обычного сарказма.

— Кто тебе сказал, что я тебя предал?

— Американец — его зовут Чак Вадесски. Он тоже служит пилотом «Интернейшнл Чартер» — и работает на ЦРУ или как они там сейчас называют своих шпионов. Чак пытался не пустить меня в полет, но я его переиграл. Он сказал, что американцы подозревали меня и все решилось после утечки информации из отдела, тесно связанного с СИ-6. Это могли быть только вы.

Квин фыркнул.

— А тебе, слабоумному нахалу, не приходило в голову, что он просто лжет? Просто, чтобы вызвать осложнения? Могу сказать тебе, Макальпин, что ты заработал этому Чаку медаль почета Конгресса.

Я вздохнул и грустно посмотрел на него. В его словах было много разумного — я знал это слишком хорошо.

— Да. Он мог солгать. И то же самое можете делать вы — судя по прошлым вашим действиям. Не знаю я, кто говорит правду. Да мне на это в общем наплевать. Все, чего я хочу — новых документов, денег и уничтожения моего досье. Потом сможете получить Детмана и продолжить ваши драки под ковром с американцами без моей помощи.

— Я могу доказать, что не лгу, — заявил он и я рассмеялся ему в лицо.

— Приятель, даже если все силы небесные будут стоять у вас за спиной и утверждать, что вы честнее Джорджа Вашингтона, мне все равно. К тому же, что вас беспокоит? Вы обещали заплатить мне и все остальное тоже — а я просто стараюсь застраховаться, чтобы вы действительно это сделали. — Я бросил сигарету на любовно отполированный паркет.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я тебя не предавал, потому что подобные слухи заставят нервничать людей, работающих на меня. И я хочу доказать, что твои поспешные суждения могут быть временами несправедливыми. Я могу быть очень неприятным, Макальпин, но я всегда до последнего борюсь за то, что считаю своим — и, к сожалению, за тебя тоже.

— Ладно-ладно, давайте свои доказательства, но должен вам сказать, что если на них не будет подтверждающей печати самого Господа Бога, то маловероятно, что я смогу считать их правдой.

Он подарил мне дьявольскую ухмылку, весьма уверенную, и сердце у меня ушло в пятки. Что-то я сделал неправильно, что-то оценил неверно, потому что он был чертовски уверен, что его патетическое заявление меня убедит. Но что бы это могло быть — и в голову не приходило.

Квин щелкнул тумблером на переговорном устройстве на столе.

— Пожалуйста, войдите, — щелчок, и устройство снова выключено. Он внимательно наблюдал за мной и я в ужасе заметил на его лице выражение, напоминающее жалость. Дверь позади меня открылась, по полу простучали шаги — и мое сердце забилось быстрее по причинам, отличавшимся от общего нервного состояния.

В поле моего зрения появилась Вероника. Я был настолько удивлен и потрясен, что на какой-то миг даже потемнело в глазах. Затем постепенно зрению вернулась резкость — она казалась расстроенной и несчастной.

— Мисс Лом работала на управление в течение двух лет, — его интонации напоминали добродушного вурдалака, — вы были ей представлены в качестве первого шага для вашей будущей вербовки. Потом мы решили, что она вполне может остаться вместе с вами для обеспечения, если вам будет угодно, двойной проверки. Однако вы были настолько осторожны в том, что касалось вашей собственной безопасности, что мы никогда не могли точно определить, что у вас на уме. И из-за возникших между вами к тому времени эмоциональных отношений решили, что будет неразумно раскрывать вам её истинную роль. Вероника, вы слушаете?

Она кивнула, волосы закрыли ей глаза, как черный занавес над тихим вечером.

— Он не предавал тебя, Филипп.

Я кивнул, уставился в пол, затем медленно и неудержимо заплакал. Иногда людям стоит поплакать — когда жизнь становится слишком сложна. Это позволяет вам стартовать сначала и увидеть все с новой, менее эмоциональной точки зрения. И, кроме того, этого было для меня уже слишком много. А может быть просто сказалось нервное истощение и резкий упадок сил, связанный с перебором таблеток. Они не знали, что делать, и беспомощно стояли, глядя на меня, пока я оплакивал все, что было на сердце.

Некоторое время спустя я затих и высморкался. Если вам удалось таким образом успокоиться, вы уже можете встретиться лицом к лицу с чем угодно скажем с чем-то таким, что за несколько секунд до этого вы рассматривали как полный крах — ваш собственный, в частности.

— Да, вы не предавали меня, Руперт, большое спасибо. Это сделала ты, Вероника. Ты предала меня страшнее, чем это когда-либо мог сделать он. Его власть была над моим телом, но тебя я любил. Богом клянусь, я любил тебя. И все это время ты работала на это дерьмо, все ему докладывая, всячески проверяя мою преданность. Правда, откуда вам обоим знать, что такое преданность. Как вы можете быть преданными, если не представляете, что между двумя людьми может существовать преданность? За всю ту любовь, которую я к тебе испытывал, ты ко мне относилась просто как к новой работе. Не могли бы вы налить мне чего-нибудь выпить? Или предатель на такую привилегию претендовать не может?

Он открыл ящик стола и вытащил из запасов местного командира бутылку плохого виски. Пока он был занят, разливая выпивку, Вероника подошла ко мне ближе. В нормальных условиях я бы не сдержался, но я был так подавлен, что даже не стал её бить.

— Филипп, мне очень жаль. Я тоже любила тебя… — я и сейчас ещё тебя люблю. Но, как и все, я должна была делать то, что мне приказывают.

Я даже не стал утруждать себя ответом. Квин протянул мне бокал и я начал медленно пить — виски было очень крепким, или казалось таким, потому что я был совершенно опустошен. Видите ли, я немного романтик, и хотя звучит это глупо, мне хотелось сделать что-нибудь для Вероники — может быть даже умереть за нее. Знай я, что она с самого начала была участницей этого грязного дела, все могло быть по-другому. Мне нужно было время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, но при этой последней встрече, когда она причинила мне такую боль, поздно было что-то предпринимать.

— Детман, — мягко спросил Квин, — где он?

Руперт был убежден, что я должен отдать ему Детмана. Если бы у него на глазах перебили всех его друзей, то минуту спустя он вернулся бы к своему допросу.

— Завтра я его доставлю, — я допил свой стакан.

— Зачем тебе беспокоиться? Мы можем забрать его сегодня вечером. Он будет в дурном настроении. Зачем рисковать зря?

— Потому что Детман — это мое дело. Я выдернул из-под него ковер — так дайте мне возможность с ним покончить. Сами вы этого не посмеете. В любом случае после этого вечера я даже почувствовал у вас с ним какое-то сходство. Он будет продан с аукциона.

Я направился к двери; теперь они не смели меня тронуть — все карты были у меня, и им никто бы не помог. Положив руку на ручку двери, я обернулся.

— Еще одно, Квин. Держи, пожалуйста, эту девушку подальше от меня, ибо если настроение у меня изменится, то я могу ей крупно всыпать.

Захлопнув дверь, я слышал, как разрыдалась Вероника. Однако это не улучшило моего настроения.

12. Похоронная команда

На следующее утро я чувствовал себя совсем иначе.

Накануне вечером радушный сержант ВВС отыскал для меня комнату и даже застелил постель, пока я сидел в кресле и сквозь дрему наблюдал за ним. В семь часов я уже спал, как убитый. Тот же самый сержант разбудил меня ещё до рассвета, поставив передо мной чашку крепкого чая.

— Сэр, вас просят спуститься вниз в комнату для инструктажа.

Эта фраза вызвала в моем воображении картину — молодые летчики, просыпающиеся перед утренним боевым вылетом на войне с немцами. Я тоже собирался иметь дело с немцем, но моя ситуация отличалась в лучшую сторону, — сержант даже разложил на столе умывальные и бритвенные принадлежности.

Лежа в теплой постели, я долго отсутствующим взором смотрел на чашку чая. Без Вероники все — в том числе и деньги, которые я собирался получить, казалось неважным. Я привык, что она всегда была рядом со мной, а когда вы привыкаете к девушке, вам становится трудно без нее. В некотором смысле труднее, чем без сигарет — здесь вы, по крайней мере, всегда можете поменять сорт. С женщинами так просто не получается.

Наконец я выбрался из постели, умылся, побрился и выпил чаю. Джинсы у меня были грязные, а рубашка пропитана потом. Походив по коридору в поисках сержанта, я нашел его в одной из комнат. Он застилал постель, весело мурлыкая какой-то мотивчик. После службы в ВВС его ждала прекрасная карьера лакея.

— Вы не могли бы найти для меня рубашку? — спросил я.

— Конечно, сэр.

Он смерил меня взглядом профессионального закройщика и вышел из комнаты. Я присел на постель, которую он только что застилал. Она была ещё теплая, и я вдруг понял, что здесь, должно быть, спала Вероника. Я узнал её духи и уткнулся лицом в подушку, чтобы снова не заплакать. Говорю вам, я был в очень плохой форме. Потом, услышав шаги сержанта, я сел на постели, тупо уставившись в угол. Сержант принес мне синюю летнюю форменную рубашку ВВС. Он даже угадал мой размер воротника, хотя в этом не было необходимости, поскольку галстук я носить не собирался.

Потом сержант провел меня по коридорам до двойных дверей, над которыми был укреплен плакат «Комната для инструктажа» и горела красная подсветка. Я толкнул двери и вошел. В комнате были Квин, Вероника, какой-то тип впечатляющих габаритов, шесть футов два дюйма ростом, с крутыми плечами, лет тридцати пяти, словно сошедший со страниц шпионских романов, а также командир базы и некто в форме ВМС. Я не силен в военно-морских знаках различия, но насколько я знаю, он вполне мог быть и адмиралом. Большинство из них пробурчали «Доброе утро», и я попытался подогреть в себе злость на Веронику.

— Пошлите кого-нибудь принести из моего самолета полетные карты, сказал я.

Однако карты уже находились в комнате. Здесь же было и оружие, конфискованное мною, и мой личный «майссер».

— У вас целый летающий арсенал, надо же? — заметил командир базы.

Не знаю, зачем они привлекли меня — разве только для того, чтобы этот вояка по возвращении домой похвалялся перед друзьями в клубе ещё одним подвигом из серии «не могу сказать вам больше, ребята». Мне было интересно, что думали обо мне эти профессионалы. Светловолосый молодой человек, загорелый дочерна, возможно, перебежчик, поскольку кто же ещё позволит себя впутывать в шпионаж. Разведка — это нормально. Приятно звучит, и, к тому же, их собственные рода войск имеют разведподразделения.

Но шпионаж — это простор для взяток, шантажа, соблазнов и убийств. Не знаю, почему я столь уж сильно беспокоился за Веронику. В конце концов, она всего лишь занималась одной из самых древних областей нашей общей профессии. Мне, собственно, даже удалось сохранить лицо, — ведь ей не удалось ничего из меня вытянуть. Хотя, по-видимому, именно один из её отчетов позволил обнаружить, что я курю гашиш.

Что мог подумать Квин? Еще один человек будет работать на него, на что ещё он мог надеяться? Просто наймите его на работу, хорошо платите за преданность, а затем позвольте этому маленькому паршивцу снова вернуться к продаже противозачаточных средств, или чем он там прежде занимался. И передайте мне вон то досье, хорошо?

Что же касается Вероники, то интересно, что она сейчас думает. Что она чувствует? Действительно она меня любила, как утверждала? Правда, какое это имеет значение? Я постарался перестать об этом думать, когда обнаружил, что это действительно имеет значение, по крайней мере для меня.

— Ну, и где же он? — спросил морской офицер. Скорее всего, он был в дурном настроении, потому что его вытащили из теплой каюты, где он отдыхал после крепкой попойки и энергичных занятий сексом во время вчерашней вечеринки на корабле. Скорее всего, в постель он отправился с помощником кочегара. Ведь большинство морских офицеров — гомосексуалисты, что довольно естественно, если немного подумать. Прямо из общеобразовательной школы, где они наверняка проходят через мельницу педерастов, они попадают на флот, а точнее в суровые условия Морского колледжа. А потом оказываются запертыми в какой-то плавающей бронированной помойке. У них никогда не бывает возможности поговорить с девушкой — не говоря уже о том, чтобы переспать с нею. Наверняка этот офицер с ненавистью думал о возвращении на корабль.

Но если они презирали меня, то я-то знал, что они ничего из себя не представляют. Выпустите их одних в мир без тех сотен людей, которым они могут приказывать, чтобы те получили за них пулю в лоб, без бронированной плавающей платформы весом в 20 000 тонн, набитой до отказа снарядами диаметром в восемнадцать дюймов и самым современным электронным оборудованием, без друзей, без мощной поддержки эскадрилий сверхзвуковых истребителей, без комфорта пьяных вечеров в кают-компании, без отеческих советов старших военачальников, без вестовых, которые их обслуживают, и окажется, что они ничего из себя не представляют. Предоставьте им возможность в одиночку разбираться с ситуацией, в которой на карту поставлена их собственная жизнь, а правилам игры их не обучали. И окажется, что они просто пустое место.

Для такой работы нужно найти бедного запуганного маленького педераста, зажать его двойным нельсоном, дать ему кучу денег и внимательно наблюдать за ним. А потом отшвырнуть его прочь, чтобы подняться самому и выиграть бой. Вы можете как угодно дурно с ним обойтись, так как официально он, вы и все ваше предприятие просто не существуете. И сделайте так, чтобы его жизнь как можно чаще подвергалась опасности, это прибавит преданности по отношению к вам и заставит стать осторожным, умелым и таким же мерзким, как вы сами. Но этот крысенок при случае может повернуться против вас и будет готов драться.

Ну, а теперь пора их немножко встряхнуть.

— До того, как я скажу вам, где он, и до того, как вы объясните мне свои дурацкие планы насчет того, как вы мне собираетесь помочь, я хочу получить определенные гарантии. Во-первых, я получаю двадцать пять тысяч по случаю окончания работы. Они должны быть переведены в мой швейцарский банк.

Оба офицера были совершенно ошеломлены. Боже мой, неужели этот белокурый подонок за один день зарабатывает больше, чем они за двадцать лет преданной службы отечеству! И даже не будет платить с этой суммы налогов!

— Во-вторых, я получаю свежий комплект документов: паспорт, водительские права, свидетельство о рождении, удостоверение личности, плюс в документы будет вписана та страна, которую я выберу.

Думаю, это заставило их совершенно растеряться. Ведь они не могли себе даже представить, что кто-то может захотеть перестать быть англичанином и выбрать себе другую национальность. Какой-то громила смотрел на меня, моргая от изумления. Еще один профессионал, видимо наемный убийца, и то, что я сейчас делал, было его самой затаенной мечтой. Конечно, если ему не окончательно промыли мозги.

— Я не могу сделать так, чтобы вы были официально признаны другой страной, — сказал Руперт.

— О нет, вы можете. Я намерен стать американцем. После всего этого вы получите такую прекрасную возможность повлиять на них, что они сделают для вас все, что захотите, конечно, при условии, что им кусок пирога тоже достанется.

Офицеры были потрясены до глубины души. В конце концов, мы же были союзниками. Я имею в виду, что американцы могли делать любые гадости, опираясь на мощь своих похожих на китов гигантских авианосцев, несущих самолеты с ядерными зарядами и бомбардировщики «Хастлер», но, тем не менее, они были нашими союзниками. Нашими кровными родственниками. Но за союзниками шпионят больше, чем за врагами. Для этого существуют две причины. Во-первых, это легче делать. Во-вторых, вы точно знаете, где находится ваш враг, зато никогда не знаете точно, где ваш союзник намерен всадить нож вам в спину. Так что посылайте туда рыцарей плаща и кинжала.

Руперт медленно кивнул.

— В-третьих, должно быть сожжено все мое досье.

Военные ничего не поняли, но молчаливый человек мельком усмехнулся. Он, и только он понимал, что я сделал. Он знал, как мне должно было повезти. Я видел, что Руперта буквально корчит от ярости, но что он мог поделать?

— Я согласен.

— Прекрасно, пусть оба офицера и эта горилла будут свидетелями нашего соглашения, — я показал на третьего из присутствующих. Они слегка кивнули. Конечно, я понимал, что это никакая не гарантия, но может быть заставит Руперта слегка поколебаться, когда он задумает пойти на подлость — если у него есть такие намерения. — Кстати, кто вы и чем вы занимаетесь? — спросил я у того агента с кинематографической внешностью.

— Он работает на меня, — ответил Руперт. — Раньше он служил в морской пехоте, — лицо морского офицера расплылось в улыбке. — Это бывший сотрудник МИ-6, - лицо у офицера вытянулось. — В настоящее время он выполняет для нас различные мелкие задания. Его зовут, если вас это интересует, Филипп, Уильям Брентридж. — Я улыбнулся своему собрату по обману и лжи. — Он поможет вам справиться с Детманом.

— Очень хорошо. Рад это слышать.

Я порылся в полетных картах с «чессны». Они были немного потерты, так как это мои личные карты и на обратной стороне я делал разные заметки, составлял списки покупок и проводил всяческие вычисления. Наконец я нашел нужную карту и проявил максимальную осторожность, постаравшись никоим образом не отметить её, чтобы не украли. Все сгрудились возле большого стола и Брентридж включил дополнительное освещение. Вместо традиционного биллиардного кия я воспользовался эсэсовским кинжалом Детмана.

— Здесь, среди этой группы островов есть буквально кусок скалы, который на картах не имеет названия. — Кончиком кинжала я очертил довольно обширный район. — Однако этот конкретный остров единственный обитающий там отшельник называет Платоном. — Оба офицера немедленно начали что-то записывать.

— Это примерно пять часов ходу, — сказал морской офицер.

— Или двадцать минут на «хантере» — весело заметил командир базы.

— Мы будем делать так, как я скажу, или не сделаем вообще, — резко сказал я. Я хотел сам доставить Детмана, потому что до сих пор все делал я и поэтому в какой-то степени чувствовал себя за него ответственным. — Вы ведь помните, что у него был с собою чемоданчик, набитый важными документами? Ну так вот, только я знаю, где он спрятан, так что если вы доберетесь до Детмана, это вам ещё ничего не даст. На этом острове есть узкая долина с высокими скалами с обеих сторон. Вы никогда не найдете её, если не пролетите точно над ней и не посмотрите вниз в нужный момент. Там просто не хватит места, чтобы посадить «Хантер», поэтому мы полетим на «чессне» — «Интернейшнл Чартер» специально приспособила самолет для выполнения заданий такого рода. В любом случае посылайте корабль, так как я не смогу привезти обратно Детмана и всех остальных, но сначала я должен взглянуть, в каком состоянии он находится. Детман — мой.

Им пришлось согласиться. Морской офицер выскочил из комнаты, чтобы отдать приказ о подготовке к выходу в море. Руперт решил, что поплывет с ним. Думаю, что ему хотелось попроситься со мной, но он понимал, что получит отказ.

Мы с Брентриджем позавтракали в столовой военно-морской базы. Кроме нас там находилось ещё несколько офицеров, которым не спалось или может быть они только что сменились с дежурства. Весь персонал столовой был ещё полусонным и в большом проигрывателе крутилась пластинка группы «Битлз». Я выбрал кашу, пять больших ломтей ветчины, фруктовый сок, тосты и кофе. Затем подошел к проигрывателю и поставил пластинку Боба Дилана, чтобы немного расслабиться и предаться воспоминаниям. Когда я вернулся, Брентридж сражался с большой миской овсянки.

— Приговоренный к казни съедает здоровый завтрак, — сострил он, глядя на все, что я принес.

— Ха-ха, — усмехнулся я. Он покосился на меня. На лице у него хватало отметин и вообще складывалось впечатление, что в свое время ему приходилось довольно много заниматься боксом. Не то, чтобы у него был перебит нос или уши вроде цветной капусты, но тем не менее лицо казалось плоским и избитым.

— Расслабься, Филипп, я на твоей стороне.

Я отрезал себе большой кусок ветчины.

— В нашей игре нет никаких сторон. Каждый сам за себя. Пока мы жевали и думали о тех вещах, о которых приходиться думать людям, занятым опасной работой, стояла тишина. Дело не в том, что я считал предстоящее дело очень опасным. Просто я размышлял над тем, что сейчас делает генерал Ноландер и другие веселые ребята из «Интернейшнл Чартер». Держу пари, они сейчас обливаются потом и надеются, что я где-то разбился насмерть.

— Девушка, — начал Брентридж, и я перестал есть, а моя вилка остановилась на полпути. — Не относись к ней слишком плохо. Тебе немного их удастся встретить в жизни, похожих на нее. Сейчас ты хочешь все свалить на нее. А она о тебе заботилась.

— О, конечно, она здорово заботилась обо мне.

— Нет, она действительно это делала. Ради Бога, Филипп, она же должна была делать свое дело. Ты же не знаешь, какие у Руперта Квина рычаги давления на нее. Подумай об этом хотя бы немного.

Я несколько секунд продолжал жевать в поисках ответа.

— А, собственно, при чем тут ты?

Он улыбнулся и воздел глаза к небу. У него была очаровательная отеческая улыбка, ну прямо как у американского президента.

— Ни при чем, если не считать, что я вспомнил девушку, похожую на Веронику.

Я допил кофе и протянул ему сигарету. Сейчас я не столько думал, сколько чувствовал. Я вспомнил некоторые моменты, которых поначалу не замечал и которые пронеслись передо мною под стук ножей на кухне и свист пара из кофеварки.

Я вспомнил виллу на Датосе и нас, танцующих на пляже, причем наши головы уже были немного одурманены наркотиком, а тот же самый Боб Дилан пел ту же самую песню, которая неслась из динамика, который я поставил на песок. Не стоит забывать хорошее из-за того, что наступили плохие времена.

Подошедший капрал сообщил, что нам пора.

Над холмами вставал рассвет и от зданий тянуло холодом. Руперт не стал дожидаться, чтобы посмотреть, как мы взлетим, он уже вышел в море. Но Вероника стояла здесь, держась за подрагивающее крыло самолета. Я выудил из-за сидений старую кожаную куртку, так как в одной рубашке было довольно прохладно. Брентридж забрался в кабину и она шагнула ко мне.

— Пожалуйста, можно я полечу с тобой?

— Зачем?

— Я хочу быть рядом с тобой. Ты ведь не знаешь, что может случиться.

— Нет. И не хочу ни знать, ни думать.

— Не заставляй меня унижаться, Филипп.

Я взглянул на неё с расстояния в шесть дюймов и понял, что она говорит совершенно серьезно. Что за черт? Ведь мы могли бы ещё неплохо провести время, даже если любовь и ушла.

— Хорошо, залезай.

Вероника с трудом взобралась на крыло, демонстрируя мне все свои прелести из под чрезвычайно неудобной мини-юбки. Я захлопнул дверцу и втиснулся в те выемки, которое выдавил на сидении мой зад. Потом надел наушники и ларингофоны и подключил их. Включил питание, и на панели замигали огоньки. Моторы, масло, дроссели в нужном положении, горючего, заслонки. Я не спеша прошелся по списку. Наконец нажал кнопки и двигатели ожили. Мы спокойно сидели, пока я давал им возможность прогреться и продолжал оставшиеся проверки перед взлетом.

— Ты знаешь, мне ведь до сих пор ни разу не приходилось летать с тобой, — сказала Вероника. Она сидела рядом со мной на втором переднем сидении. Но я ещё не был готов простить ей все — я помнил об угрозе пятилетней тюремной отсидки.

— Тебе повезло, — сказал я и начал переговоры с контрольной башней. Пока я выруливал на взлетную полосу, начало подниматься солнце. Весь мир выглядел новым и юным, всюду светлые краски, и я хорошо себя чувствовал, так как в кабине стало тепло.

Диспетчер разрешил взлет и я взглянул на огромную взлетную полосу, исчерченную черными следами от колес и исчезающую вдали.

— Пристегнитесь, — велел я. Затем подал сектора газа и двигатели начали набирать обороты. Ужасный миг, когда ты знаешь, что должен уйти, прошел, и я поднял самолет в воздух.

Набрав примерно две тысячи футов, я снова пересек взлетную полосу, покачал крыльями и направился в сторону воспетого Гомером моря. Мои спутники расслабились и стали разглядывать покрытую легкой рябью поверхность моря, судно с ослепительно белым корпусом и острова, исчезающие позади. Я чувствовал себя бодрым и совершенно спокойным. Практически все время я сам вел самолет, не пользуясь автопилотом. Думать ни о чем не хотелось. Мои руки удобно лежали на пластмассовой ручке, а ноги стояли на педалях. Я был полностью поглощен самим процессом полета, я просто стал частью «чессны» — большой и умной механической птицы. Это было не так уж плохо — ведь машины не могут вас предать.

13. Знаки смерти

Мы двигались с постоянной скоростью примерно в двести миль в час. Брентридж достал термос с кофе и я объяснил ему, где найти чашки. Теперь, согнувшись в своем кресле, я прихлебывал кофе, а Вероника с ужасом смотрела на оставленную без присмотра и судорожно дергающуюся ручку управления.

— Совершенно не обязательно держать её руками, — заверил я и закурил.

Двадцать минут спустя внизу появилось судно, явно шедшее на всех парах, если судить по расходившемуся в стороны буруну. Я показал на него, отключил автопилот и крикнул:.

— Держитесь крепче!

А сам отдал ручку вперед, и «чессна» стала падать вниз, как бомба, море заполнило весь горизонт и судно понеслось навстречу нам со скоростью 300 миль в час. Это была настоящая атака из пике в духе Второй мировой. Затем я слегка принял ручку на себя и мы ракетой пронеслись над кораблем, перегрузка вдавила меня в кресло. Передо мной на какие-то миллисекунды промелькнуло несколько бледных лиц, потом я снова набрал высоту.

Надеюсь, я на всю оставшуюся жизнь напугал Руперта Генри — это был последний удар в его кошмарной схватке с морской болезнью. Правда, возможно, что в этот момент он находился в закрытой каюте, потягивая не облагаемый таможенными сборами джин.

Суля по Веронике, её слегка мутило.

— Держу пари, ты каждый день испытываешь то же в «мазерати», поспешил заверить я.

Когда до острова оставалось с полчаса полета, я попросил Брентриджа достать мне кое-что из запертого шкафчика, помещавшегося в задней части самолета. Он осторожно передал мне большой картонный ящик. Я открыл его и освободил содержимое от папиросной бумаги. Там было прицельное приспособление для воздушной стрельбы, которое я закрепил на двух кронштейнах над щитком приборов перед своим сидением. Затем я пошарил за щитком и вытащил провод, который подсоединил к хитрому ящичку компании «Интернейшнл Чартер» с помощью многоштырькового разъема. Попробовал включить — и судя по всему оно работало!

Вероника ничего не понимала, но Брентридж оказался более сообразительным.

— Ждешь неприятностей?

— Нет, но всегда лучше перестраховаться. Я оставил Детмана с двумя его парнями, прикованных наручниками к стене и, если Гудини[12] не доводится им близким родственником, они там и должны сейчас лежать. А самое опасное оружие на острове — обломки скал.

Брентридж принялся заряжать и разряжать свой автоматический «браунинг», а Роника смотрела, как я справляюсь с управлением.

— Ты на меня все ещё сердишься? — наконец спросила она.

Перед тем, как ответить, я внимательно изучил всю панель приборов, словно те могли дать мне совет. Но они все попрятались в свои гнезда и помалкивали.

— А как ты думаешь? Как бы ты себя чувствовала, если бы наемником Квина оказался я, а ты — жертвой шантажа?

Она пожала плечами и отвернулась к окну. Я вновь вернулся к компасу, стараясь держать курс как можно аккуратнее, в пределах десяти градусов.

— Как ты оказалась замешана в это дерьмо? Ты всегда казалась такой преданной мне, что и в голову не могло прийти, что ты предана только фюреру Квину.

— Просто когда работаешь в разведке, то совсем не умираешь от счастья. Большую часть времени это обычная работа, как любая другая — ты-то должен это понимать. Но в ней были и некоторые компенсирующие моменты. Вроде тебя.

Я холодно рассмеялся.

— Премного благодарен. Я доволен, что смог внести тонкий луч солнечного света в твой кабинет, заполненный пыльными досье и приказами, размноженными в четырех экземплярах.

Больше нам уже нечего было сказать друг другу.

Брентридж последний раз протер свой пистолет и засунул его в кобуру на бедре. Меня не особенно интересовало, что он делает. Я сейчас был настолько занят мыслями о Веронике, что почти забыл о Детмане и потерял интерес к так любовно вынашиваемым планам. Я даже начал сожалеть, что поступил подобным образом — из чистой прихоти. Руперт Квин и его парни из морской пехоты были куда более квалифицированны для охоты за Детманом и его чемоданчиком, набитым египетскими секретами.

Теперь я размышлял о том, что буду делать, когда все окажется позади. О долгом отдыхе в каком-нибудь приятном месте. О долгом отдыхе, и непременно с девушкой. Не пригласить ли Веронику? Я тщательно анализировал свои чувства, пока «Чессна» монотонно гудела над морем, а стрелки тахометров неподвижно застыли на положенных местах.

Тут у меня возникла мысль, что Руперт Квин собирался предложить мне постоянную работу у него. Сама по себе мысль была ужасна, но меня начинала слишком беспокоить моя безопасность. После сегодняшнего шоу я, скорее всего, попаду в черные списки американской разведки, компании «Интернейшнл Чартер», если она ещё уцелеет, египтян, которым компания непременно все сообщит, чтобы отомстить мне, и множества организаций старых нацистов от Мадрида до Рио — не говоря уже о тех, кто сейчас командует в Бонне. Когда нужно укрыться, мир вдруг выглядит ужасно маленьким, и я никогда не вынашивал идей отрастить бороду или красться по ночам с перекрашенными волосами.

Найди Руперт ко мне правильный подход, я мог бы и согласиться. Заниматься какой-нибудь тщательно спланированной операцией, вроде той, в которую меня сейчас воткнули. Получать свои гарантированные три тысячи в год и деньги на расходы, свободные от уплаты налогов. Не так уж плохо. Особенно если при этом не слишком часто встречаться с Рупертом Квином. Впрочем, я не мог себе представить, что он захочет видеть меня в качестве своего личного помощника после всего, что случилось за последние дни.

— Вероника, как американцы вышли на меня?

— Не знаю, видимо произошла одна из обычных маленьких утечек информации. Мне кажется, Руперт посылал кучу телеграмм в Лондон, сам пытаясь это выяснить. Ты был очень — очень засекречен. Может быть, ты сам наговорил чего-нибудь во сне, пока обучался в Техасе?

Я пожал плечами и вновь занялся самолетом.

Неплохая мысль. Если американцы проверяли каждого пилота, работающего на «Интернейшнл Чартер», то могли обнаружить, что я англичанин. Что я работал в британской фирме, связанной с американцами и занимавшейся специфической деятельностью. И что у моего бывшего начальника Стаффорда до сих пор много друзей, работающих на правительство. Это могло их достаточно насторожить, чтобы наблюдать за мной в те моменты, когда я покидал Датос, и зафиксировать, скажем, нашу встречу с Килмари. Ну а если они знали, на кого работает Вероника, вонь могла подняться до небес.

— Ты все время работаешь на Руперта?

Она покачала головой.

— Нет, только когда я ему нужна. Он слишком скуп, чтобы заключить постоянный контракт. Ты же знаешь, секретарша из меня никудышняя, а большую часть времени в службе «НС/НПС» больше делать нечего. Думаю, что сексуальные шпионы выходят из моды, верно, Билл, дорогуша?

Брентридж ухмыльнулся.

— Да, к сожалению. Теперь все делают компьютеры. Ну конечно, русские все ещё работают по-старому. Некоторые их куколки — это что-то из ряда вон выходящее. Иметь с ними дело — просто истинное наслаждение. Конечно, иной раз они могут показаться несколько старомодными, но иногда встречаются сотрудники такой квалификации… — он закатил глаза.

Я снова надел наушники и настроился на нужный канал.

— «Чессна» вызывает борт. «Чессна» вызывает борт. Как вы меня слышите?

Сквозь помехи донесся искаженный голос корабельного радиста.

— Слышу вас на четверку.

Возможно, что между нами оказались несколько островов.

— «Чессна» вызывает борт. Примерно через пять минут мы начнем садиться. Не суетитесь, и наилучшие пожелания Руперту. Конец связи.

Я сбросил наушники — впереди показался остров — отдал вперед ручку и мы начали терять высоту.

На высоте тысячи футов я сделал круг над островом. Все выглядело спокойно. Овцы паслись в стороне от долины и старый отшельник, которого можно было узнать по белой холщевой рубахе, стоя на пороге дома махал мне рукой.

— Внизу на вид все в порядке, — сказал я и развернул «чессну». — Вам на всякий случай лучше снова пристегнуться. Посадка может оказаться довольно жесткой, особенно если наткнемся на камень.

Теперь я забыл обо всем, пристально вглядываясь в откос, за которым открывался вход в долину. Снижался я медленно и аккуратно, чуть покачивая «Чессну», чтобы лучше почувствовать ветер. Но было совершенно тихо, ни малейшего дуновения. Откос вынырнул перед самым носом самолета и я начал сдвигать назад рычаги дроссельных заслонок, работая ручкой и педалями, чтобы точно вести самолет. Несколько секунд мы летели над опасно выступающими скалами, пришлось чуть прибавить газу, чтобы замедлить спуск и колеса коснулись короткой посадочной дорожки. Овцы поддерживали её в состоянии не хуже, чем в аэропорту «Ля Гуардия». «Чессна» разок подпрыгнула, но я её удержал, а затем мы покатились к выбеленной хижине.

Старик куда-то исчез — вероятно, отправился доставать что-нибудь вкусненькое или приводить в порядок компанию «Детман Лимитед». Неожиданно предстоящая встреча с Детманом не показалась мне такой уж приятной. Я мягко затормозил, винты лениво провернулись пару раз и мы остановились. Детман был прикован в весьма неудобном положении и находился в нем уже около двадцати четырех часов. Сейчас он должен быть в весьма дурном настроении, и я предпочел бы, чтобы он излил хотя бы часть своей злобы на постороннего.

Вероника с Брентриджем казались несколько испуганными, когда я в конце концов остановил самолет в пятидесяти ярдах от дома. Может быть, они несколько месяцев разрабатывали планы этой операции и уже сжились с нею? Или знали о Детмане куда больше того, что сказали мне? Одним словом, Брентридж выбрался из самолета и побежал к хижине. Вероника последовала за ним. Я открыл дверцу со своей стороны и выбрался на крыло.

— Эй, Вероника, вернись! — закричал я.

Брентридж добрался до двери, распахнул её и нырнул внутрь, выхватив при этом пистолет так, как это полагается делать агентам секретной службы. Для полноты картины ему не хватало гранаты в другой руке и кинжала в зубах. Вероника следовала за ним буквально по пятам. Я пожал плечами и снова уселся на свое сидение, чтобы окончательно заглушить двигатели.

Оглушительно громыхнул выстрел. Перекрыв шум двух работающих двигателей, он гулким эхом разнесся по всей долине. Меня словно парализовало, рука застыла в нескольких дюймах от выключателей. В темном дверном проеме появилась фигура человека со старой дробовой двустволкой в руках. Видно было, что ружье он держит весьма профессионально. Это был Детман, и почувствовав, что мой желудок трепыхается, как подстреленный фазан, я понял, что Уильям Брентридж при всем его опыте разделил судьбу многих тысяч евреев и русских, попавших Детману на мушку.

Вероника окаменела, замерев спиной ко мне всего в пяти ярдах от него. Я стрелять не мог, хотя автомат лежал рядом, на заднем сидении. Он мог проделать в Веронике дыру размером со столовую тарелку и скрыться в хижине, прежде чем я успею прицелиться. Даже в этом паническом состоянии мне очень хотелось понять, как им удалось освободиться. Видимо, виною этому был старик — отшельник. Его каким-то образом сумели обмануть. Или крючья, ввинченные в стену, оказались не так надежны, как я полагал.

Они были на свободе. Должно быть, один из них надел рубаху старика, чтобы помахать мне. С расстояния в тысячу футов, пролетая со скоростью ста миль в час и взглянув лишь мельком, слишком легко было принять желаемое за действительное. А теперь отшельник наверняка мертв.

Очень медленно дулом ружья Детман показал Веронике, чтобы та отодвинулась в сторону. Она двинулась, как во сне, а потом неожиданно сгорбилась и упала. Я подумал, что шок оказался для неё слишком сильным. Но тут кто-то вышвырнул останки Брентриджа в дверь, я смог увидеть их лишь мельком, но мне показалось, что у него нет головы. Она увидела его раньше меня и от ужаса упала в обморок.

— Пилот! — прокричал Детман.

Его голос эхом отозвался в скалах, перелетая от одного откоса к другому, и наконец улетел к спокойному морю. Он стоял совершенно один в нескольких футах от двери. Я знал, что он не будет даже пытаться выстрелить в меня с такого расстояния из своего ружья и даже автоматический пистолет Брентриджа был бесполезен на дистанции в пятьдесят ярдов. Я погладил лежавший у меня на коленях «шмайссер». Но его ружье было направлено прямо на лежавшую на земле Веронику. Не нужно было даже целиться, достаточно нажать на курок.

— Да? — откликнулся я через открытую дверь.

Детман выглядел очень уверенным и не нужно было обладать большим воображением, чтобы представить его двадцать пять лет назад, наблюдающим, как его подчиненные расстреливают пулей в затылок очередную партию расово неполноценных людей. Я уже говорил, что он был очень похож на ангела смерти, как его представляют в фантастических сказках.

— Пилот, мы можем заключить сделку.

Какую сделку, черт возьми? В его руках была Вероника. Я мог бы спастись, просто подняв самолет в воздух, но у меня не было никаких сомнений, что за этим последует.

— Чемоданчик, — снова закричал он.

Струйки пота потекли у меня по спине. Я-то начисто л нем забыл. Теперь снова я оказался участником игры и чемодан, набитый бумагами, мог послужить моим козырем.

— Скажи, где находится чемоданчик, и получишь свою девицу обратно, прокричал он, стараясь перекрыть шум двигателей «чессны».

— О, нет, я не настолько глуп, Детман. Какой тебе прок от чемоданчика, когда ты заперт на этом острове?

Он явно намеревался отсюда выбраться, и сама идея улететь вместе с ним куда бы то ни было, не подлежала обсуждению. Я был абсолютно уверен, что он умеет летать, и потому моя жизнь не представляла для него никакой ценности. Даже если он всего лишь заставит меня доставить его к американцам, я проведу остаток своей жизни в Алькатрасе или в каком-то другом месте, куда они сегодня ссылают своих предателей.

— Лодка старика.

И о лодке я забыл. На первый взгляд это давало ему известные шансы. До ближайшего цивилизованного берега — каких-то пятьдесят миль. У него наверняка хватало денег. Хватило бы для того, чтобы подкупить любого радиста и с его помощью связаться с одним из кораблей американского флота, который моментально доставит его в безопасное место. Все это выглядело достаточно реальным, не будь он Детманом. В глубине души я не мог поверить, что он нас отпустит после того, как я его предал. Нет, если я скажу, где чемоданчик, он немедленно застрелит Веронику, а следом отправит на тот свет и меня.

Я ещё раз оценил расстояние между нами, размышляя о том, стоит ли рискнуть выпустить очередь девятимиллиметровых патронов. Ясно, что за пару секунд я его достану. Но пара секунд может погубить Веронику. Рисковать её жизнью я не мог. Мне очень хотелось, чтобы она осталась в живых. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы она осталась в живых. И потому приходилось торговаться за её жизнь с садистским полусумасшедшим арийским убийцей. Я скорее доверился бы самому дьяволу, чем Детману. Дьявол мог время от времени позволить себе быть великодушным.

— Поторапливайся, пилот, думай быстрее, а не то я пристрелю твою девицу.

Я взглянул на часы. Руперт с его флотскими друзья появятся здесь не раньше чем через три часа — конница явно прискачет слишком поздно, чтобы нас спасти. Оставалась лишь единственная возможность. Это было хоть немного лучше, чем предложение Детмана обменять Веронику на чемоданчик.

— Забирай себе девицу, — заорал я. А затем, дрожа как студень в аэродинамической трубе, полностью открыл сектор газа на одном из двигателей и вдавил в пол правую педаль тормоза. «Чессна» развернулась, как подстегнутая, туча пыли полетела в лицо Детману, потом я дал газ и второму двигателю, яростно вцепился в ручку управления, чтобы удержать самолет ровно, и почувствовал, как стучат камни под колесами. Я поставил все на единственный шанс. Заключался он в том, что Детман мог решить — Вероника знает, где спрятан чемоданчик, и поэтому не станет убивать её сразу. Ему снова предоставлялась возможность попрактиковаться в том древнем искусстве пыток, которому его учили в отрядах шуцманов.

«Чессна» быстро набирала скорость по мере того, как пропеллеры захватывали воздух, и я молил всех пилотов от Икара до Гагарина помочь мне. Мне нужна была скорость, причем как можно скорее. Переднее колесо приподнялось, затем снова опустилось и, когда я чуть-чуть дал назад ручку управления, поднялось надежно. Колеса оторвались от земли буквально в тот момент, когда самолет промчался до конца посадочной полосы и оказался на одном уровне с откосом.

— Ну, Бог помог, — пробормотал я, поставил заслонки в нужное положение и развернулся над самой водой под вой моторов. Во время разворота на 180 градусов я успел включить неприметный маленький тумблер на дне того устройства, которое установил над панелью приборов. Как вы догадываетесь, это был оптический прицел. На экране появились светящиеся точки, похожие на мотыльков, с маленькой точкой в центре. Я настроил прицел на стационарные цели.

«Чессна» летела обратно к долине, и летела достаточно быстро. Я едва успел повернуться и включить ещё один тумблер под своим сидением. Не было даже времени пристегнуться. Мы с «чессной» влетели, как ракета, обратно в долину на скорости в 250 миль в час, причем оба дрожали, так как двигатели буквально разрывались от форсажа, а я трясся от страха. Самолет был уже почти на уровне скалы.

Вдоль долины бежала небольшая фигурка. Видимо, когда я взлетал, Вероника пришла в себя и в последнем безнадежном инстинктивном порыве бросилась следом. Тот же самый инстинкт, который заставляет бежать за упущенным автобусом, видя как тот вливается в ряды уличного движения. Вроде утопающего, бессмысленно хватающегося за соломинку. В этот же момент я увидел трех немцев, стоящих на пороге домика. Судя по всему, они над ней смеялись, наслаждаясь её страхом и понимая, что бежать ей некуда, и что когда они вернут её обратно, им представиться прекрасная возможность поупражняться в пытках.

Но они мгновенно среагировали, когда я появился вновь — я специально летел очень низко, чтобы появиться у них на виду как можно позже и тем самым вызвать максимальный шок от внезапного возвращения.

Видимо, за время долгой военной карьеры им уже приходилось попадать в ситуацию, когда за ними охотились с самолета, так как все совершенно рефлекторно нырнули в хижину. Вероника была на расстоянии полутораста ярдов от хижины и, увидев меня, остановилась. Она просто стояла и смотрела на меня. Не забудьте, что вся эта картина пронеслась передо мной примерно за две секунды.

Сейчас я находился в пятистах ярдах от хижины, продолжая полого снижаться, и светящаяся точка в центре прицела накрыла дверь хижины. Я нажал кнопку на ручке управления и страшный грохот раздался у носа «Чессны», пол у меня под ногами завибрировал и все подернулось какой-то мглой.

Кнопка, которую я нажал, обычно включала радиопередатчик. Повернув выключатель под сиденьем, я поручил ей куда более зловещую работу — она превратилась в пушечную гашетку. Самолеты, предназначенные для выполнения специальных заданий, частенько вооружались, причем это оставалось неизвестно никому, кроме компании «Интернейшнл Чартер» и её пилотов. Помните лекцию, которую мне читали в раскаленном Техасе, когда боролся с дремотой? Лекция была посвящена авиационной пушке, которую ласково называли «Дыханием Сказочного Дракона». В носу «Чессны» была очень хитроумно установлена одна из таких пушек. Отверстие, через которое она стреляла, закрывалось тонким металлическим листом, так что внешне самолет выглядел вполне стандартно. Первые несколько снарядов были простыми болванками без взрывчатки, их задачей было просто пробить дыру в маскировочном дюралевом листе. Так они расчищали дорогу настоящим 20-миллиметровым снарядам, начиненным чем положено.

«Дыхание Сказочного Дракона» обладало скорострельностью 6000 выстрелов в минуту или 100 выстрелов в секунду. Если сравнить эту скорострельность со скорострельностью обычного пулемета, стоящего на вооружении сухопутных войск, составляющей всего лишь 750 выстрелов в минуту, можно себе представить, каким превосходством в огневой мощи она обладала.

Когда приходится наблюдать трассирующие очереди от обычной автоматической пушки, видны большие разрывы между светящимися точками, соответствующими каждому снаряду. Вы как бы видите кривую, состоящую из огненных шариков, причем кажется, что движутся они довольно но медленно. У моего же сказочного «Дыхания» трассирующий след превращался в непрерывный поток, не содержащий никаких разрывов, буквально в твердую струю, напоминающую трубопровод высокого давления.

Земля перед домом буквально вскипела, и я немного приподнял нос. Струя диаметром в 20 миллиметров сдвинулась к дому и тот исчез в разрывах 100 снарядов в секунду. Даже бомбой не удалось бы уничтожить его эффектнее. Через несколько секунд осталась только груда дымящихся развалин, и я поспешно взял ручку управления на себя, чтобы поднять «чессну» над несущимися навстречу скалами. Наконец-то окупились долгие часы, проведенные в песках техасской пустыни в стрельбе по мишеням. Проскочив всего в нескольких футах над самой высокой скалой, я снова подал ручку вперед, чтобы не потерять скорость. Зубы у меня стучали, кабина была полна чадом горелого пороха. Впервые в жизни я хладнокровно убивал, и преимущество составляло 1000 к 1 в мою пользу.

Детман не мог знать, что «Чессна» вооружена. Он мог предположить это, увидев, что я возвращаюсь с явным намерением его атаковать, но даже в этом случае не мог правильно оценить мои возможности. Располагай я обычным пулеметом, они могли спастись, укрывшись в домике и лежа на полу. Они могли бы уцелеть, будь у меня даже простая пушка со скорострельностью 120 выстрелов в минуту — времени для стрельбы оставалось слишком мало, сразу за домом высилась скала и мне пришлось бы слишком резко набирать высоту. Но обладая таким электрически управляемым чудом, хватило продержать их под прицелом не более полусекунды, и после этого все было кончено. Все равно, что пользоваться паровым молотом, чтобы расколоть орех.

Я снова сдвинул сектор газа и «Чессна» начала спускаться. Пасущиеся овцы были похожи на скатерти, разложенные на скалах для просушки, Последний поворот, и я ещё раз стал выравнивать самолет перед посадкой на остров Платон.

Вероника продолжала стоять, глядя на меня, даже когда самолет остановился. Прихватив на всякий случай автомат, я зашагал к остаткам дома. Она следила за мной широко раскрытыми глазами. Пыль постепенно осела, около сотни попаданий буквально разнесли хижину в клочки, стерев её с лица земли. Не было видно никаких следов Детмана и его телохранителей, но я знал, что их тоже разорвало в мелкие клочки, перемешанные с кусками кирпича и штукатурки. Смерть настигла их почти мгновенно, что было больше, чем они заслуживали, если учесть их прошлый послужной список. Запах стоял отвратительный: воняло взрывчаткой, сильно несло серой, нагретой известью, и вдобавок ощущался слабый запах крови.

На траве в нескольких ярдах от хижины что-то блеснуло. Небольшой значок явно уронил один из немцев, когда они бросились в хижину. Я поднял его, сунул в карман и на подламывающихся ногах двинулся к «чессне». Мне стоило известных усилий взобраться на крыло, добраться до сидения, выключить подачу топлива и сами двигатели. Билл Брентридж прихватил с собою бутылку бренди, я взял её с заднего сидения и медленно выбрался из кабины. Смертельно бледная Вероника стояла у крыла и было видно, как она дрожит. Я отхлебнул большой глоток и протянул ей бутылку. Она выпила и закашлялась.

— Филипп, я думала…

Я откинул её волосы с глаз.

— Да, знаю, дорогая.

И она заплакала. Думаю, что это было последствием пережитого шока. Ведь за последний день на этом острове умерло уже пять человек. Я попытался её успокоить.

— Вероника, почему бы нам не улететь отсюда? У нас есть самолет и мы вместе. Давай все бросим — уедем от коротышек — педерастов вроде Руперта и неистовых маньяков вроде Детмана. У меня есть кое-какие деньги, а содержимое чемоданчика Детмана на долгие годы обеспечит нам приличную жизнь. Думаю, использовать его никакого труда не составит. Заведем нескольких детишек и будем спокойно стареть и толстеть.

Но она продолжала рыдать, пока наконец моим очень грязным носовым платком не вытерла глаза и нос.

— Из этого ничего не получится, Филипп, от таких людей, как Квин, никуда не денешься.

В глубине души я был согласен с нею — скрываться всю жизнь удовольствие сомнительное. Поэтому мы сели в тени под крылом «Чессны» и прикончили бутылку Брентриджа. Когда мы почти добрались до донышка, я почувствовал, что что-то мне мешает в кармане джинсов и вытащил значок, который подобрал в траве. Он имел форму щита цвета оружейной стали, на котором на черном фоне были нанесены белые рунические знаки «SS»[13].

— Это старый символ войск СС? — спросила она. Я кивнул.

— Да. Они обычно называли это рунами СС. Думаю, значок принадлежал Детману. Знаки смерти.

Когда наконец Руперт Квин вскарабкался наверх, я передал ему чемоданчик, который нашел там, где и оставлял. Он буквально побелел, услышав, что произошло. Руперт обследовал развалины хижины и мне показалось, что он расстроен гибелью Брентриджа. Подозреваю, главным образом из-за того, что придется объяснять это кому-то из вышестоящего начальства. Зато он был очень доволен, узнав о смерти Детмана, и заявил, что тот получил по заслугам. Такая реакция заставила меня подумать, что все это время у него могли быть совсем другие планы. В чемоданчик он буквально вцепился и тут же передал его на хранение одному из морских офицеров, сошедшему вместе с ним на берег.

Командир корабля, присутствовавший при моем докладе, бродил вокруг развалин, ковыряясь в них носком башмака и поглядывая на меня с нескрываемым смущением. Никто не потрудился рассказать ему о «Дыхании Сказочного Дракона».

В конце концов мы с Вероникой и Квином взлетели и направились на Кипр. Руперт сказал, что «Интернейшнл Чартер» там получит обратно свой самолет, но далее распространяться не стал. В тот же вечер семичасовым рейсом компании «ВЕА» мы направились в Лондон. Довольно здорово набравшись, большую часть пути мы с Вероникой проспали, завернувшись в пледы.

Моряки остались на острове, чтобы разобрать развалины и убедиться, что все тела, или по крайней мере куски тел, достаточные для опознания, там находятся. Мне не хотелось больше об этом думать, но уже одно то, что этим пришлось заняться капризному морскому офицеру, доставляло удовольствие.

В квартире у меня стоял собачий холод, поскольку больше шести месяцев там никто не жил. В холле на столе накопилось множество корреспонденции, которую я свалил в кухне. Поклонницы могут подождать до завтра. Мы подогрели перед электрическим камином пару простыней и быстро завалились спать. Руперт сказал, что хочет видеть нас обоих примерно через неделю. До той поры мы были так же свободны, как и любой сотрудник разведслужбы.

14. Финал

К тому времени, когда наше такси выехало на Оксфорд-стрит, дождь пошел сильнее, и освещенные витрины казались желтовато-серыми, словно покрытыми пылью. Час пик уже миновал, — немногие запоздавшие теснились в дверях магазинов в ожидании своих автобусов; иногда кто-нибудь из них выскакивал под дождь, прикрывая голову вечерней газетой. Англичане никогда не научатся себя вести. Они думают, что если на календаре лето, то можно выходить из дома без плаща. Я щелчком выбросил сигарету в открытое окно и проследил, как она, рассыпая искры, отскочила от крыши соседней малолитражки. Из-за дождя движение на улице застыло одной большой слипшейся массой автомобилей, шуршавшей стеклоочистителями по залитым дождем ветровым стеклам.

— Я бы хотела вернуться на Датос, — сказала Вероника.

На ней было её последнее приобретение, купленное в бутике на Кингз Роуд — улице, представлявшей собой смесь восточного базара и площадки для схваток регбистов. Платье было очень коротким, разрисованным синими и желтыми цветочками. Слева на платье над грудью, почти открытой большим вырезом, было изображено яркое розовое сердце. Днем Вероника сделала себе прическу, но все равно сейчас черные волосы лежали беспорядочной копной, а ноги загорели до такой степени, что она перестала надевать чулки. Короче говоря, Вероника была настолько обнажена, насколько это было возможно в наши дни без опасения быть задержанной за оскорбление общественной морали.

— Я тоже. Англия — страна, которую лучше воображать, чем видеть наяву. Представлять, какая она зеленая и нежная. Какая свежая и манящая — после странствий в знойных тропиках. Но не стоит возвращаться сюда, чтобы проверить, верность ваших грез.

Теперь наше такси ползло по Парк Лейн, а малолитражки крутились вокруг, выписывая опасные виражи, словно барракуды, дразнящие акулу. Мы ехали на встречу с Рупертом Генри Квином, нашим общим казначеем. Он вызвал нас не в офис, а к себе. Загадочная записка гласила:

«Ужин. 7-15 вечера. Четверг. Одежда на ваше усмотрение».

Далее следовал его адрес в Белгрэйвии.

— Возможно, он пригласил нас к себе домой потому, что там приводит в исполнение приговоры, — угрюмо буркнул я. — Ему приходится объясняться в Министерстве, если испачкать кровью ковер в офисе.

— Ты выберешь нож или веревку? — ехидно спросила Вероника.

«На свое усмотрение» я надел чисто выстиранные белые джинсы и очень тонкий светло-желтый джемпер с вырезом, максимально открывавшим загорелую грудь. Хотелось заставить Руперта как можно острее ощутить мое физическое превосходство.

— Может быть, — сказала Вероника, с грустью посмотрев на «Плейбой Клаб», где порою подрабатывал кое-кто из её друзей, — он просто хочет оказать нам любезность. Говорят, его жена просто куколка.

— Священная корова. Ты никогда не говорила мне, что он женат. Замуж за него пойдет только умственно отсталая женщина.

Я действительно считал, что, будь я девушкой, я бы предпочел скорее Мартина Бормана, чем Руперта Квина. Такси ползком обогнуло Гайд-Парк и потащилось по направлению к вокзалу Виктории. Попетляв по тихим закоулкам, где даже выхлопные газы пахли деньгами, наш водитель, наконец, нашел нужную улицу и остановился напротив дома под номером, конечно же, 13. Входная дверь из тикового дерева, обитая гвоздями и отлакированная, была девственно белого цвета, а над ней висел старый корабельный колокол. Очко в пользу Руперта за этот колокол. Бог знает, где он его достал, но выбито на колоколе было «Титаник».

Забавно. Я нажал кнопку звонка, и мы, сутулясь под дождем, стали ждать, что будет дальше.

Женщина, открывшая дверь, пригласила нас внутрь. В первое мгновение я подумал, что это, видимо, его любовница, но мои заблуждения на сей счет быстро развеялись, когда она произнесла:

— Вы, должно быть, Филипп и Вероника. Привет. Я — Сью, жена Руперта.

Мы последовали за ней в гостиную, и по пути я вопросительно покосился на Веронику. Первое, что задело меня в этой Сью, был её возраст — не больше 24, а старине Руперту давно перевалило за сорок. Распутный ублюдок. У неё были длинные каштановые волосы такого оттенка, который, как обычно говорят, мастерски передавал на своих полотнах Тициан. Фигура достаточно нескладная, но приятно выпуклая в нужных местах. Кто-то когда-то не слишком деликатно обошелся с её носом. Не то, чтобы он был сломан, но выглядел не совсем прямым. У неё были серые, сияющие радостью глаза. Чисто физически создавалось впечатление, что они с Рупертом вполне могли по утрам оттачивать друг на друге приемы дзю-до. Но в ней было ещё кое-что. Она была по-настоящему сексуальна. Не просто внешне, как бывает с привлекательными женщинами, выставляющими свою чувственность напоказ, — она была заряжена сексуальностью. Стоя рядом с этой куколкой казалось, будто вы стоите возле электродвигателя, ощущая, как вас пронизывает вибрация.

Пока я потягивал первую пару коктейлей, меня забавляла мысль — а не попытаться ли её соблазнить. Боже мой, вот это была бы штука! Я бы исподтишка, лукаво улыбался при каждой встрече с ним — а он бы выходил из себя, теряясь в догадках. Но с этой идеей я быстро расстался. Во-первых, я не мог представить Руперта расстроенным по какому бы то ни было поводу, пусть даже я зажарю из Сью шашлык. Во-вторых, ему представится предлог для полуофициальной мести.

— Руперт сказал, что задержится, и попросил меня извиниться перед вами, — сказала она. — Что будете пить?

— Я уверен, что он этого не просил — мы же работаем на него, не забывайте. А выпьем «Хайлэнд Малт»[14] которое, я вижу, скромно прячется среди ваших запасов.

Стены комнаты были задрапированы шелком какого-то устричного цвета, очень ярким и дорогим. Мебель современная — красное дерево и черная кожа. На каминной полке стояла небольшая статуэтка ню — вид сзади; однако волосы и общие очертания фигуры не оставляли сомнений относительно автора этой работы. Мы расселись, и хозяйка поставила пластинку — одну из новинок современного джаза. Все это производило странное впечатление именно потому, что было столь обыденным.

Мы успели поговорить о греческих островах и о последнем фильме Стэнли Кубрика, который видели, когда Руперт оповестил снаружи о своем прибытии оглушительным ревом мотора своего «мазерати». Я подошел к окну и выглянул на улицу. Это был он, мой крошечный босс с облысевшей, блестевшей от дождя макушкой, выбирающийся из модели «1800».

Он влетел в комнату и поцеловал жену, расточая улыбки, словно дружелюбный маленький домовой с красным, как у Санта Клауса, носом. Я как-то никогда не представлял Руперта целующим кого бы то ни было. Он тепло улыбнулся Веронике и мне, налил себе большую порцию сухого шерри и наполнил наши бокалы.

— Когда будем ужинать, дорогая? — спросил он.

Жена тут же отправилась на кухню. Руперт предложил сигареты и стал развлекать нас светской беседой — он, оказалось, это умел — о движении на дорогах и вечеринке у Рикки Килмарри, на которой недавно побывал. Естественно, к этому моменту я уже был крайне встревожен. Честнее будет сказать — охвачен ужасом.

Когда он повел нас наверх в столовую, мы с Вероникой немного отстали.

— Что с ним происходит? — спросил я.

— Возможно, он всегда так себя ведет при жене.

Квин тут же обернулся и внимательно посмотрел на нас сверху вниз, на мгновение снова став нашим прежним боссом, которого мы так хорошо знали и так сильно ненавидели.

— Прекратите шептаться, дорогие мои.

Столовая была столь же роскошна. Располагалась она в глубине дома и окнами выходила на частные, отгороженные от постороннего взгляда садики, которые принято иметь в этих районах. Шторы были из черного атласа с шелковой подбивкой, стены самого модного яблочно-зеленого цвета. Висела картина, очень похоже, кисти Кляйна, но я не стал уточнять, поскольку не хотел показывать свое невежество. Свет в комнате, конечно, падал сбоку; ковер, кажется, был из шерсти викунии и покрывал пол от стены до стены. И посредине — старый полированный стол в стиле Луи какого-то. Создавалось впечатление, что Руперт расточал свои доходы щедрой рукой.

Мы начали ужин с «Редерер Кристал», закончив его фруктами, орешками, и вновь шампанским. Алкоголь усыпил даже мои подозрения, и лишь единственное замечание Руперта — «извините, меню довольно среднего качества, но я считал, что у вас не слишком изысканный вкус» — прозвучало диссонансом. После ужина мы неторопливо спустились назад, в гостиную.

Сью куда-то испарилась готовить кофе, а Руперт коротал время, разливая большие порции бренди и предлагая нам сигары — Вероника приняла, а я отказался. Наконец, вернулась Сью, неся кофейник, напоминавший ассирийскую урну, и медные чашки.

— Кофе в таком кофейнике гораздо вкуснее, — заметила она, опустившись на колени, чтобы наполнить чашки. Затем устроилась на полу у ног Руперта. Меня бросило в дрожь. Квин, добрый муженек…

— Ну, что ж, — сказал он, ухмыляясь, — у меня нет сомнений, что вы сейчас дрожите от страха, ожидая в любую минуту появления типов в черных капюшонах, размахивающих удавками из рояльных струн. Можете расслабиться. Никаких ликвидаций не будет — пока. Эта неформальная встреча призвана отметить окончание операции. И начнем мы её с вопроса о деньгах.

Он перебросил мне чемоданчик, который принес с собой. Я отстегнул замки и поднял крышку. Внутри лежали две тысячи триста банкнот достоинством в десять фунтов каждая.

— Мы очистили ваши счета в швейцарском банке.

Я был неприятно удивлен, поскольку полагал, что был единственным, кто имел доступ к номерным вкладам. Но, глядя на ласкающие взор купюры, не стал особо переживать. Одну из них я посмотрел на свет.

— Все в порядке, дорогой мой, они самые что ни на есть подлинные.

— Теперь, когда, надеюсь, настроение ваше значительно улучшилось, я объясню всю грязную историю вашей операции. Чемоданчик, который вы украли у Детмана, оказался чрезвычайно важен, поскольку содержал огромное количество ценнейшей информации, переданной Детману его друзьями — бывшими нацистскими учеными, работающими сейчас на Насера. Таким образом, очко в нашу пользу. Детман мертв, но все, что мы могли бы из него вытрясти, уже не имело особой ценности — а он был настоящим дерьмом — следовательно, второй раунд будем считать ничейным.

— Однако истинная цель данной операции, о чем, как у меня сложилось впечатление, вы сами догадывались, поскольку вы у меня весьма подозрительные милашки, — была не совсем такова, как я утверждал. Я говорил, что мы хотим восстановить нарушенное статус кво между нами и американцами, которые своими действиями поставили нас в затруднительное положение. Это не совсем верно. Мы хотели перехватить у американцев инициативу.

Я бросил на него вопросительный взгляд. Мне было все равно. У меня были деньги — и я уже мечтал о том, как их потрачу.

— Американцы постепенно прибирали «Интернейшнл Чартер» к рукам. Что-то вроде поглощения одной шпионской организацией другой. После того, как «Интернейшнл Чартер» обнаружила американского агента, они — «Чартер» оказались в чрезвычайно выгодном положении. Конечно, они не стали ликвидировать агента. Зато пригрозили Пентагону, что выдадут его, и к тому же никогда больше не простят американцам повторения подобной ситуации. Естественно, никому больше они ни слова не сказали — ведь вся концепция «Интернейшнл Чатрер» стоит на полной неуязвимости этой организации.

— Итак, они взяли американцев за горло. И тут те повели себя весьма разумно. Они предложили «Чартер» свою тренировочную базу в Техасе в качестве подарка ради восстановления мира и дружеских отношений. Конечно, «Чартер» тотчас же клюнула. Помимо всего прочего, они ведь деловые люди. А база экономит им тысячи фунтов. Очень немногие из их пилотов подписывают контракт более, чем на два года. И потому им нужен постоянный приток новых людей на смену.

— Американцы руководили тренировочной базой и обеспечивали её финансирование. Через полгода «Интернейшнл Чартер» другой жизни себе уже не представляла. Слишком это было удобно. Американцы, поистине в духе дружбы и сотрудничества, помогали им и иначе. Например, предоставили пару крупных займов для закупки новых самолетов, — под низкие проценты и с огромной рассрочкой выплаты.

— Потом отдел американской разведки, дирижировавший всем этим спектаклем, запросил «Интернейшнл Чартер» о возможности иметь в организации своего представителя. Просто для того, чтобы наблюдать, как расходуются деньги американского правительства, и вносить отдельные предложения. «Интернейшнл» не могла отказать. К тому времени расстаться с базой для них уже стало немыслимо. Они были на крючке. Янки оказались настолько полезны, что без них никто не мог обойтись. И когда мы заслали туда вас, разведка США не спеша заглатывала «Интернейшнл Чартер».

Он поднялся и принес бутылку бренди. В этой истории я был для него только пешкой — одной из многих. Пешке не нужно объяснять причин достаточно просто сказать, что она должна сделать. И я был бы гораздо осторожнее, если бы речь шла о работе против разведки США, а не «Интернейшнл Чартер». Одно дело шпионить за шайкой злодеев, не имеющих национальной принадлежности, но совершенно другое — заниматься шпионажем против самой богатой, самой мощной военной державы в мире. Знай я все это, стал бы чувствовать себя человеком, собирающимся взломать сейфы «Бэнк оф Инглэнд» с помощью заколки для волос.

Руперт налил нам ещё по порции. Впечатление было такое, словно он добрый дядюшка, рассказывающий небылицы про большой и ужасный мир взрослых людей, чтобы предостеречь двух своих любимых юных родственников от легкомысленных поступков.

— Извините, дорогие мои, — сказал он, — я забыл предложить вам покурить ту вашу мерзкую травку, если желаете.

Я покачал головой.

— Мы с собой её не захватили.

Он засмеялся, снова сел на место и, удобно устроившись, погладил жену по её каштановым волосам. Та прильнула к нему словно кошечка, пользующаяся в этом доме особыми привилегиями.

— Ты думал, дом будет окружен ребятами из Особого отдела в плащах и черных шляпах? Я же говорил тебе, что не предаю своих людей, дорогой мой. Однако я уклоняюсь от темы. На чем мы с вами остановились?

— Наши заатлантические коллеги вот-вот собирались объявить в прессе о переходе «Интернейшнл Чартер» под их финансовый контроль, установив высокую цену на оставшиеся акции, — сказала Сью.

Хотелось бы мне знать хотя бы половину того, что знала она. Руперт, наверное, выбалтывал ей все секреты в минуты умиротворения после занятий сексом. Уровень её осведомленности явно должен превышать уровень премьер-министра. Прекрасная мысль: а что, если она — русский агент? И посылает информацию в Москву с помощью радиопередатчика, спрятанного в их лимонного цвета биде. И вот она разоблачена МИ-5. Отправлена в тюрьму. Позже обменена на заблудшего британского бизнесмена. Руперта обменивать не станут, ведь кто-то должен быть виновен; Руперт Квин, имея стольких врагов, становится естественной жертвой. И вот он заключен в тюрьму. Закрытый суд. «Врата Предателя» — и расстрел.

Я поспешно стряхнул с себя это сладкое видение, чтобы послушать дальше.

— Ах, да, — продолжил Руперт Генри, пригубив свое бренди и принюхавшись к нему, как наркоман, — совершенно очевидно, что мы не могли позволить американцам завладеть «Интернейшнл Чартер». Это стало бы событием десятилетия в мире шпионажа, — как если бы нам вдруг представилась возможность свободно покопаться в бумагах КГБ. Не говоря уже о том, как я уже упоминал, дорогой мой, что «Интернейшнл» просто слишком полезна, чтобы принадлежать кому-бы то ни было.

— Поэтому мы решили, что надо что-то предпринять. Ты проник туда, не вызвав подозрений, и начал поставлять нам информацию. Весьма полезную. Затем возник замысел провести операцию с Детманом — мы знали, какие результаты нам нужны. И ты поймал его, а американцам осталось посыпать пеплом свои солдафонские ежики на тупых головах. «Интернейшнл» их перехитрила. Между ними назревала жуткая ссора — ты ведь знаешь, нет ссоры серьезнее, чем между бывшими любовниками.

— Тут вмешались мы. Рассказали им, что мы сделали, и что заполучили. В бумагах Детмана нашлись некоторые детали, ставившие американцев в неловкое положение. Мы им сказали, что все, что нас интересует — чтобы «Интернейшнл Чартер» вернулась в свое прежнее состояние независимой организации. После чего американцы повели себя очень нехорошо и потребовали обратно свой заем. Типичный случай злости от бессилия. Если они не могут владеть «Интернейшнл», то не хотят, чтобы ею владел кто-то еще. Короче, нам пришлось искать деньги.

— В конце концов все закончилось шпионской «складчиной». Каждый отстегнул понемногу — мы, французы, русские, немцы. Китайцы, разумеется, отказались, но с ними всегда трудно иметь дело.

— Заем был возмещен, и все остались довольны. «Интернейшнл» будет продолжать оказывать свои неоценимые услуги всем. Забавно — когда мы пустили шапку по кругу, самую крупную сумму пожертвовали наши старые друзья из мафии. Они были очень щедры.

Я лишь кисло улыбнулся и подумал о том, какие мрачные обеты относительного моего будущего были даны в массивном белом здании на Потомаке.

— Это, наверное, была исключительно дружеская встреча, — язвительно заметил я, — вас с вашими соперниками, собравшимися ради общего дела. Похоже, вы лучше уживаетесь с русскими, чем с США.

— Не то, чтобы лучше уживаемся, дорогой мой, мы просто понимаем друг друга. Наша страна — шлюха, или, может быть, содержанка. Мы зависим от других, чтобы продержаться на плаву и продолжать по привычке жить лениво и расточительно. Русские знают, что мы не укусим «руку дающего». В любом случае, мы все — профессионалы.

— Как насчет моего нового паспорта и бумаг?

Руперт с грустной улыбкой посмотрел на меня.

— Ты ведь шутишь, мой милый, верно?

Я отрицательно покачал головой.

— Мы можем сделать тебе новый британский паспорт, если захочешь, или отправить к хорошему специалисту по фальшивым документам. А что касается бумаг, тебе известно не хуже меня, что если ты туда попадешь, то и останешься там конца света.

Не могу сказать, что это повергло меня в шок — деньги были у меня, а пешке и не следует ждать большего. Руперт взглянул на свои тончайшие золотые часы на таком же тонком золотом браслете.

— Боже, наш лидер выступает по телевидению. Я должен посмотреть. Он может что-то сообщить, чего я не знаю. Руперт встал и укутал свое коротенькое тельце пурпурной бархатной домашней курткой. Потом отодвинул панель на обитой шелком стене, и нашим взорам предстал большой телевизионный экран. Усевшись вновь, Квин стал нажимать кнопки на пульте дистанционного управления. Экран быстро засветился и появился премьер-министр. Он выглядел мрачным, однако, как всегда, уверенным, и говорил о текущем финансовом положении страны.

Среди разглагольствований о кризисе, фунте стерлингов, торговом балансе и разнице в доходах, он втиснул пересыпаемую благодарностями просьбу к «нашим старейшим союзникам», добавив, что с ними мы не всегда находим общий язык. Затем он швырнул кость нашим друзьям за железным занавесом, с которыми, как он сказал, у нас завязывается содержательный диалог. Особенно с бандой старика Тито.

Квин был прав. Наша страна проституирует. Наша империя канула в прошлое, а наш народ ленив по-прежнему. Мы умны, самобытны, связаны кастовыми предрассудками и малочисленны. Чем скорее мы почувствуем себя ещё одной небольшой страной и забудем о ныне бесполезной роли мирового арбитра, тем лучше. Уже многие годы с нами никто не считается; именно осознание этого факта доставляет нам боль. В то же время всем прочим странам мы поставляем стиль жизни и общие тенденции, как и подобает образцовой маленькой шлюхе. Я же был просто сутенером, суетившимся ради некогда великой Британии между громыхающими оружием сверхдержавами, которые сегодня правят миром.

Закончив свою речь на мажорной ноте (курс фунта поднялся на несколько десятых, а национальный золотой запас не стал меньше), премьер-министр исчез с телеэкрана. Я встал и помог это сделать Веронике, которая была уже изрядно набралась.

— Ну, нам пора. Спасибо, Сью, за ужин. Спасибо, Руперт, за выпивку и подарок, — я постучал по чемоданчику. — Это был самый памятный вечер в моей жизни, и в старости, впав в маразм, я расскажу обо все своим внукам, — если к тому времени операцию рассекретят.

Наш радушный хозяин проводил нас до двери.

— Не влипни в какую-нибудь историю, Филипп, по пути домой, мне бы не хотелось, чтобы ты потерял мои деньги. И если собираешься отдохнуть вместе с моей сотрудницей мисс Лом — обязательно дай знать, куда вы поедете.

Спускаясь по ступенькам, я обернулся и спросил:

— Я и сейчас работаю на вас?

— Ну, не совсем так, дружок. Я считаю, ты слишком нагло себя ведешь, чтобы заключать с тобой постоянный контракт. Но тот, который ты подписал перед поступлением в «Интернейшнл», к нашему удовлетворению ещё далеко не закончился. Если ты будешь паинькой, мы подумаем о его продлении.

Я показал ему язык.

— С тебя прощальный поцелуй, дружок.

Он захлопнул дверь, и мы, держась за руки, побрели к Белгрэйвия-сквер, чтобы найти такси. Дождь почти перестал, и водянистая луна пробиралась над Лондоном, скользя меж серых рваных облаков. Было тепло, и чемоданчик в руке поднимал мое настроение.

Мы встали на краю тротуара, напротив западногерманского посольства, наблюдая, как огибающие площадь автомобили проносятся по мокрому асфальту, тускло отражавшему свет уличных фонарей.

— Что будем делать, Фил?

Я пожал плечами. Ни намека на такси, словно мы были в перуанских джунглях, а не в центре Лондона.

— Потратить часть этих денег, я полагаю. Ты мне поможешь?

Она захихикала и поцеловала мне ладонь.

— С наслаждением.

— Ну, ты не слишком заводись.

Откуда-то вынырнуло такси; желтоватый фонарик на крыше показывал «свободен». Я выскочил на дорогу, неистово размахивая чемоданчиком, — и проклятые замки расстегнулись. Десятифунтовые купюры разлетелись по всей Белгрэйвия-сквер, устлав её почти сплошным ковром. Казалось, мы собирали их целую вечность. Бог знает, что подумал о нас таксист, но когда мы приехали домой и снова пересчитали деньги, тридцатки как не бывало. Да я ещё дал этому болвану пятерку на чай.

Примечания

1

Королевские Воздушные Силы — англ.

2

сигарета с гашишем, жаргон. — прим. пер.

3

Ты — нем.

4

английская мера веса, равная 6, 34 кг

5

сорт вина

6

нет — нем. Далее подчеркивается немецкий акцент генерала

7

Объединенная Арабская республика — название Египта с февраля 1958 г. по сентябрь 1971 г.

8

Американская ракета лунной программы «Аполлон»

9

Да (нем.)

10

Быстрее, быстрее! — (нем.)

11

специальный отряд, карательный отряд (нем.)

12

знаменитый фокусник, умевший ловко избавляться от оков

13

стилизованные изображения молний, являвшиеся непременным элементом формы СС

14

шотландское солодовое виски

Content

Адам Даймен
ШПИОН ПОНЕВОЛЕ

1. Африканский пролог

2. Вербовка

3. Личная интермедия

4. Отчет

5. Штаб-квартира компании «Интернейшнл Чартер»

6. Встреча со связником

7. Автомат

8. Специальные операции

9. Прощание с Вероникой

10. Вылет

11. Путешествие в лунном свете

12. Похоронная команда

13. Знаки смерти

14. Финал

Примечания