Диана Килина

ИГ/РА

«Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некоторый нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях…

Умер нищий и отнесён был Ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его.

И в аде, будучи в муках, он поднял глаза свои, увидел вдали Авраама и Лазаря на лоне его и, возопив, сказал: отче Аврааме! умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем. Но Авраам сказал: чадо! вспомни, что ты получил уже доброе твое в жизни твоей, а Лазарь — злое; ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь; и сверх всего того между нами и вами утверждена великая пропасть, так что хотящие перейти отсюда к вам не могут, также и оттуда к нам не переходят.

Тогда сказал он: так прошу тебя, отче, пошли его в дом отца моего, ибо у меня пять братьев; пусть он засвидетельствует им, чтобы и они не пришли в это место мучения. Авраам сказал ему: у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их. Он же сказал: нет, отче Аврааме, но если кто из мертвых придёт к ним, покаются.

Тогда Авраам сказал ему: если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто и из мёртвых воскрес, не поверят»

Евангелие от Луки 16:19—31

Пролог

Песен, ещё ненаписанных, сколько,

Скажи, кукушка,

Пропой.

В городе мне жить или на выселках,

Камнем лежать

Или гореть звездой?

Звездой…

Солнце моё, взгляни на меня:

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох, дай огня.

Вот так…

Виктор Цой и Кино «Кукушка»

Лазарь, 2008 год

Если верить фотографии, на которую я в очередной раз посмотрел около часа назад, то порученный мне объект должен был быть вполне привлекательной шатенкой со светло–зелёными глазами и симпатичной, как у Мэрилин Монро, родинкой на пухлой щёчке. Поэтому, увидев водителя подъехавшей ко мне грязно–серой легковушки, я впал в ступор. Нет, на меня смотрели те же серо–зелёные глаза, что и на фото, но вот остальное…

— Вам помощь нужна? — вполне уверенно произнесла девушка, сверкнув чем–то серебристым на языке и приподняв проколотую левую бровь, — Может дёрнуть? У меня трос в багажнике.

— Автомат, — выдавил из себя я, всё ещё пребывая в лёгком шоке, — Позвонить можно? Эвакуатор нужен.

Она повернулась и посмотрела на припаркованный у обочины внедорожник, который по документам принадлежал Смирнову Валерию Витальевичу, коим я не являлся. Знать она этого, естественно, не могла, но почему–то бросила подозрительный взгляд на меня, на машину, а затем снова на меня. Я, наверное, нахмурился, потому что девка слегка прищурилась, но всё же потянулась рукой к сумочке на пассажирском сидении. Вытащив телефон, она протянула его мне в приоткрытое окно:

— Пожалуйста.

Я ухмыльнулся, и взял трубку. Баба явно не дура, и заблокировала двери, чтобы я не мог её вытащить. И окно открыла только частично: можно было просунуть ладонь и не больше. Набрав свой собственный номер, я начал слушать длинные гудки. Уверен, что моя мобила сейчас разрывается голосом Тилля Линдеманна орущего «Mutter» в салоне машины, но объект–то этого не знает. Хотя то, что я выясню номер её телефона, ничего не решит — она вполне могла пользоваться временной сим–картой. И даже засекретить номер. Не глупая, полтора года скрываться сумела; значит, знает, как заметать следы.

Девушка не отводила от меня холодных глаз, внимательно изучая моё лицо. Если честно, под её взглядом мне захотелось сморщиться, но я кое–как удержался. И дело не в почти драгоценном серебристо–нефритовом цвете радужки. Просто её взгляд был сканирующим, как будто она уже догадывалась — кто я, и зачем на самом деле попросил её остановиться.

Сбросив вызов, я протянул мобильный в оконную щель и пожал плечами:

— Не берут трубку.

Она снова прищурилась, на этот раз сильнее, и резко выхватила у меня телефон. Опустив глаза к экрану, она сняла блокировку пальцем и открыла исходящие вызовы. Ухмыльнулась и посмотрела на меня. Ну да, в Эстонии не может быть номеров с кодом Московской области.

— Фору дашь? — спокойно спросила мадам, отбрасывая свой мобильник на заднее сиденье.

Я пожал плечами и убрал руки в карманы пальто. Наручники приятно звякнули и охолодили мои пальцы.

— Всё равно ведь найдут. Не я, так кто–нибудь другой.

Хотя, признаться, тот факт, что она осознавала моё преимущество, мне польстил. Приятно так польстил. Даже захотелось погладить по головке с непонятным переплетением белоснежных волос и дать вкусняшку, как послушной собачке.

— Предпочитаю попробовать ещё раз, — серьёзно бросила она, поворачивая ключ в замке зажигания, — Отойди, иначе ноги отдавлю.

Я послушно отошёл и невольно улыбнулся. А она молодец, держится. Хотя взгляд стал немного затравленным и лицо жёстким, но держится. Не показывает страха. Но боится ведь, видно, как тонкие пальчики задрожали на руле, и подбородок задёргался. Даже пожалеть захотелось, такая милашка. И за что её в расход хотят пустить, непонятно.

— Полчаса, — бросил я во всё ещё приоткрытое окно, — А потом — баста. Если найду, сама знаешь, что будет.

Она кивнула и резко дала старт; так, что из покрышек дым повалил. Я задумчиво хмыкнул и побрёл к машине, с которой я почти сроднился за несколько предшествующих часов. Сев на просторное кожаное сиденье, которое начало остывать, я поёжился и завёл немецкий агрегат. Мой мобильник лежал в кармашке под приборной панелью. Я взял его и засёк время, параллельно прикуривая сигарету свободной рукой. Наполовину докурив, я открыл ноутбук, лежащий на соседнем кресле, и запустил мобильный интернет с помощью чудо–флешки, купленной накануне на заправке. В этой мизерной стране действительно шикарные технологии, нам о таком сервисе только мечтать и вздыхать от зависти.

Вбив её номер телефона в поисковик, я невольно фыркнул. Симка была не разовой, даже подключённой к оператору два месяца назад. Уважение к объекту немного притупилось. Пробежав глазами по последним вызовам, я нашёл один единственный номер, на который она звонила чаще всего. Введя и его в программу, позволяющую отследить любой мобильник в любой точке мира (спасибо Стасику — талантливому и неприлично молодому программисту, который задолжал мне приличную сумму и расплатился этим неизвестными миру новшеством), я записал адрес. На всякий случай.

Ещё через десять минут полчаса её форы прошли, и я скинул объекту моего преследования забавную эсэмэску: «Раз, два, три, четыре, пять — выхожу тебя искать».

Я не был садистом, но поиграться любил. Особенно, когда мой заказ — вполне себе привлекательная особа слегка за двадцать. Даже не смотря на дреды и проколотую бровь. Щёчки–то по–прежнему были пухлыми, и на правой была та самая родинка, которая никак не даёт мне покоя.

2013 год

— Игорь Викторович, у вас встреча через сорок минут, — ласково пропел интерком голосом моей новой секретарши.

Я взял её на работу четыре месяца назад, когда Лариса — её предшественница — благополучно отчалила в дальнее плавание под названием «декрет». Вообще, признаться честно, за Лариску я искренне радовался, но привыкнуть к новому молодому личику в приёмной было сложно. Тот факт, что обладательница этого личика настойчиво оказывала мне недвусмысленные знаки внимания, только усложнял привыкание.

Нет, она вполне хороша, к тому же моложе меня почти в два раза, что в моём возрасте бесспорный плюс. Но смешивать работу и личное не хочется, ничего из этого не выйдет.

— Я понял, спасибо, — вежливо ответил я, откинувшись на кресле, — Илона, принеси кофе, будь добра.

— Конечно, Игорь Викторович, — промурлыкала она.

Я невольно ухмыльнулся, представив, как она подправляет и без того идеальный макияж и приспускает резинку чулок, чтобы они кокетливо выглядывали из–за выреза юбки. Девочки такие девочки. Их методы одинаковы, оттого со временем (читайте — с возрастом) становятся скучными и банальными.

Пока Илона готовила мой кофе, я снова открыл браузер и принялся изучать предложения туристических фирм на зиму. Конечно, сейчас конец весны, скоро на Питер спустится неимоверная жара и всё такое, но отпуск лучше планировать заранее. Поэтому, я уставился в монитор, взял ручку и блокнот, и начал исследовать различные направления от Мальдив до Мексики. Чашка кофе опустилась передо мной примерно через десять минут, я коротко кивнул и продолжил поиск уединённой пятизвёздочной гостиницы где–нибудь подальше от цивилизации.

— Игорь Викторович, клиент уже здесь, — Илона оповестила меня, засунув голову в приоткрытую дверь.

— Ещё пятнадцать минут, — я нахмурился, посмотрев на часы, — Пусть ждёт в зале для конференций.

— Хорошо.

Вздохнув, я откинулся на спинку кресла. Не люблю людей, которые приходят раньше. На мой взгляд, это ещё хуже опозданий. Потому что в случае задержки ты можешь просто подождать, подготовить речь или проштудировать материалы ещё раз. А вот когда клиент появляется на пороге заранее, напротив — начинаешь метаться, думая всё ли готово.

Собравшись с мыслями, я дёрнул галстук, застегнул пиджак и вышел из своего кабинета. Секретарша сидела за стойкой, поправляя пилочкой длинные ноготки, покрытые бежевым лаком.

— Она в конференц–зале, как вы и просили. — промурлыкала Илона, подняв на меня глаза и спрятав маникюрный инструмент, которому явно не место на работе.

— Она? — я искренне удивился, забыв погрозить ей пальцем.

— Да, это девушка.

— Интересно, — протянул я, снова поправляя галстук.

На самом деле мне не было интересно. Если клиент — женщина, значит, скорее всего, придётся искать бывшего мужа, уклоняющегося от уплаты алиментов. Скука смертная, к тому же в 90% случаев клиентки — такие редкостные суки, что я искренне сочувствую их бывшим, а иногда даже желаю помочь скрыться им получше и подальше.

Моя фирма занимается розыском. В прямом смысле. Я ищу беглых преступников, не исполняющих решение суда; бывших мужей, укрывающихся от алиментов; бывших жён, прячущих общих детей и тэдэ, и тэпэ. Я — охотник за головами. Меня до сих пор называют лучшим из лучших. После шести лет, связанных с криминалом, я решил организовать законный бизнес. К тому же, с концом 90х кое–что изменилось. Многие из тех, кого раньше именовали «крышей» решили не вставать на пути у властей, которые начали отхватывать приличные куски у братков. Кто–то организовал ЧОПы, кто–то полностью изменил профиль, кто–то успел отжать какой–то бизнес напоследок. В общем…

То ли время изменило людей,

То ли люди изменили время.

Я не хотел ни с кем ссориться и наживать врагов, поэтому пошёл законным путём. Умел я делать две вещи: искать людей и убивать их. Сами понимаете, законно убивать людей невозможно, поэтому я начал давать услуги по розыску. Старые связи вполне поспособствовали и создали хорошую рекламу, а новые обеспечили сарафанное радио. И вот теперь, я арендую офис, имею в штате семеро сотрудников, личную секретаршу, и небольшой конференц–зал, где два раза в месяц решаю насущные проблемы с коллективом.

Дойдя размеренным шагом до места встречи с клиенткой, я кивнул ребятам, столпившимся у лифта (наверное, на обед собрались) и открыл дверь.

Она стояла напротив окна, скрестив руки за спиной. Когда я вошёл, и дверь хлопнула за моей спиной, она даже не шелохнулась. Ни вздрогнула, ни дёрнулась, ни обернулась. Я на несколько секунд задержался на входе, изучая её тонкий силуэт.

— Добрый день, — произнесла она, по–прежнему глядя в окно.

Приятный голос, с лёгкой хрипотцой. Мягкий, но уверенный. Почему–то смутно знакомый. Волосы до плеч, красивого шоколадного оттенка. Серый костюм, юбка чуть выше колен, открывающая изящные длинные ноги. Туфли на высоких каблуках, красная подошва которых выдаёт их принадлежность к известному дизайнерскому дому.

— Добрый. Игорь Викторович, а вы? — я встал у стола, не решаясь опуститься на стул раньше дамы.

— Ольга, — представилась она, так и не обернувшись.

— Присядете? — я махнул рукой на стулья, но она не могла увидеть этого жеста.

Она что–то невнятно промычала, а потом пожала плечами, не расплетая рук.

— Я ищу одного человека, — начала она, — Но проблема в том, что я не знаю его имени, только прозвище.

— Это может вызвать трудности, — я нахмурился и прочистил горло, — Он связан с криминалом?

— Можно и так сказать, — она опустила голову, видимо посмотрела на свои туфли, — Мы познакомились с ним пять лет назад и с тех пор я его не видела. Хотелось бы знать, всё ли у него в порядке.

Каким–то внутренним чутьём я определил, что она ухмыльнулась. Как будто знает ответ.

— Вы сможете его описать?

— Смогу. Голубые глаза, тёмные волосы. Рост, — она подняла одну руку и махнула ей над своей головой, — Он был выше меня на голову, когда я была без каблуков.

— Может быть всё–таки присядем, и я позову человека, который составляет фоторо… — начал я, но она меня перебила:

— Его называли — Лазарь.

Я заткнулся и застыл. Кажется, я даже дышать перестал на несколько секунд.

Она медленно повернулась, и я лишился дара речи. Внезапно в прохладном помещении конференц–зала стало нестерпимо жарко. Галстук как будто начал душить меня, а на лбу выступила испарина.

Ольга сделала шаг ко мне и встала вплотную. Я уставился в светло–зелёные глаза, почти драгоценных оттенков серебра и нефрита. Под изящной тёмной бровью у неё был небольшой шрам на месте бывшего прокола.

— Вы сможете его найти? — прохрипела она.

Я лишился дара речи, наверное, впервые за все мои тридцать шесть неполных лет.

— Как ты? — выдохнул я, когда обрёл способность говорить.

Она медленно ухмыльнулась, а потом её лицо расплылось в улыбке. Глубоко вздохнув, она обошла меня и зашагала по помещению, бросая взгляд на овальный стол, стулья и магнитную доску для заметок.

— Как я — что? — протянула она, — Выжила? Мир не без добрых людей, Игорь Викторович.

То, как она произнесла моё имя, заставило что–то внутри оборваться и ухнуть вниз. Я моргнул несколько раз, пока она обходила стол и возвращалась в исходное положение — стоя передо мной.

— Что тебе надо? — процедил сквозь зубы я.

Она медленно пожала плечами:

— Возмездие.

— Серьёзно? — я не выдержал и улыбнулся, — Попытаешься убить меня?

— Почему нет? — она хлопнула глазами и надула губки, — Думаешь, у меня не получится?

Я расхохотался так громко, что, скорее всего, это слышали даже в кафе на первом этаже здания. Но мой смех резко оборвался грохотом и воем автосигнализаций с улицы.

Подскочив к окну, я не поверил своим глазам. Столбы чёрного дыма и языки пламени поднимались вверх с того места, где стояла моя машина. Раньше. Раньше там стояла моя машина, а теперь — груда металла, горящего в огне.

— Какая жалость, — проворковал голосок рядом со мной, — Неплохая была машинка. Но фейерверк получился знатный.

— Ах ты сука! — прохрипел я, схватив её за горло.

Мои пальцы вокруг изящной шеи сжались на секунду сильнее, чем можно было бы, но Ольга не подала вида, что ей больно. Напротив, она улыбнулась и облизнула губы. Я толкнул её к подоконнику, и она послушно села на него.

— Сколько страсти, — прошипела она, подтягивая свою юбку наверх, к бёдрам, — Может развлечёмся перед тем, как ты меня задушишь? Меня многому научил прежний хозяин.

Я тряхнул её со всей дури, но выражение её лица не изменилось. Ещё чуть–чуть, одно движение, и я просто сверну ей шею, а она только расхохоталась хриплым голосом. И могу поклясться, что этот смех был очень и очень зловещим.

Её руки скользнули по моим предплечьям, а потом поднялись выше, прошлись по плечам и обхватили мою шею. Я замер от покалывающих прикосновений её пальцев, зарывшихся в моих волосах. Ноги, её ноги обхватили меня и вдавили в её тело, если такое вообще возможно. И, разрази меня гром, мой член в штанах начал твердеть.

— Ты знаешь, я думала тогда, — шепнула она, приблизив своё лицо к моему, не обращая внимания на мою руку, по–прежнему сжимающую её шею, правда уже ослабевшей хваткой, — Так ли ты обращаешься с женщинами, как держишь пистолет в своих руках?

Её голос — тихий, вкрадчивый, прошёлся тёплой волной по моей щеке. Её мягкая кожа потёрлась о мою, ресницы пощекотали мои скулы, когда она повернула голову, чтобы поцеловать меня в уголок губ. Моя рука невольно переместилась с её шеи и запуталась в тёмных волосах; прохладных, шелковистых и мягких на ощупь.

Она пахнет цветами и солью, и, готов поклясться, на вкус она — как морская вода. «Я хочу её попробовать» — мелькнула шальная мысль в голове, и я делаю это, проникая языком в её рот. В моих брюках стало слишком тесно, и я приглушённо застонал в её губы, когда она придвинулась ещё ближе и потёрлась о мою ширинку. И под юбкой у неё было очень–очень горячо.

Матерь Божья! Я не возбуждался так быстро с тех пор, как был подростком.

— Машина, — проговорила она мне в рот, — Это только начало.

— Это угроза? — вырвалось у меня с улыбкой, пока я смаковал на языке вкус её сладковатой помады.

Подобная фраза звучит странно, учитывая, что она сидит на подоконнике раздвинув ноги, а я практически готов снять штаны и засадить ей по самое не хочу.

— Это — обещание, — она резко оттолкнула меня и спрыгнула на пол, одёргивая юбку.

— Буду с нетерпением ждать, Сладкая, — я улыбнулся, принимая правила игры.

Ольга фыркнула и тряхнула головой. Хлопнув меня по щеке, так, что это было больше похоже на пощёчину, чем на дружеский жест, она подняла бровь и подмигнула мне:

— Классно перепихнулись.

С этими словами она пулей вылетела из помещения, а я остался взирать на открытую дверь. Три минуты мне понадобилось на то, чтобы успокоить пульсирующий член мыслями о по–прежнему горящей внизу машине. Я вышел из конференц–зала и направился к своему кабинету.

— Илона, информация о клиентке, — сухо бросил я, подойдя к стойке в приёмной.

— Игорь Викторович, звонила охрана, — на выдохе скороговоркой произнесла она, — Ваша машина…

— Я в курсе. Илона, информация, — я закатил глаза и протянул раскрытую ладонь, — Быстро.

— Секу–ку–нду, — промямлила, заикаясь, она и выудила лист А4 из папки с предварительными данными клиентов, — Вот.

Я схватился за кусок бумаги, и с трудом удержался от того, чтобы сжать его в кулаке. Направляясь в кабинет, я бросил:

— Отмени все встречи на сегодня. Я буду занят, — проговорил я, открывая дверь.

— Но, ваша машина… — взвизгнула она в отчаянии.

— Мне повторить? Всё отменить к чёртовой матери! — рявкнул я, и она вздрогнула от неожиданности.

Хлопнув дверью, я подошёл к столу и рухнул в кожаное кресло. Откинувшись на спинку, я на секунду зажмурился и потряс головой в разные стороны, чтобы собраться с духом. Когда дух появился, я открыл глаза и уставился на первичное досье моей клиентки.

Морозова Ольга Алексеевна.

26 лет.

Место проживания: Таллинн, Эстония.

Социальный работник в центре по реабилитации жертв насилия.

Образование высшее, педагогическое.

Не замужем, детей нет.

Не привлекалась.

Фотография, судя по всему из паспорта, внизу страницы с краткими данными об объекте.

На меня смотрела вполне привлекательная шатенка со светло–зелёными глазами и симпатичной, как у Мэрилин Монро, родинкой на пухлой щёчке. Которая до сих пор не даёт мне покоя…

Глава 1

Кто пойдёт по следу одинокому?

Сильные, да смелые

Головы сложили в поле; в бою.

Мало кто остался в светлой памяти,

В трезвом уме да с твёрдой рукой в строю,

В строю.

Солнце моё — взгляни на меня,

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох — дай огня.

Вот так…

Виктор Цой и Кино «Кукушка»

Ольга, 2008 год

— Блин, блин, блин! — заорала я, стуча по рулю руками.

Случайно задев клаксон, я подпрыгнула от громкого гудка, и невольно вжала ногу в педаль газа со всей дури. Моя машина резко дёрнулась и недовольно заворчала, видимо отвечая мне теми же нелитературными эпитетами, которые сейчас гуляют в моей буйной головушке.

Нашли, чтоб меня. Нет, я, конечно, не исключала такой вариант, но за последние два месяца расслабилась. Немножко. Совсем чуть–чуть. Капелюшечку, так, что решила притормозить и поиграть в доброго самаритянина, честно желая помочь одинокому мужчине, застрявшему на загородной дороге.

Я даже завела постоянный номер телефона. Чёрт, он же может вычислить, куда я звонила…

Мой мобильник булькнул, оповещая меня о сообщении. Руки зачесались взять трубку и прочитать его, но я на нервах закинула её на заднее сиденье. Останавливаться — не вариант, особенно учитывая, что мои полчаса форы уже прошли. Наверняка вполне себе миловидный мужчина уже следует по пятам этой серой развалюхи корейского производства. А у него–то машинка помощнее и пошустрее. Догонит, никуда от него не денешься.

Знакомое чувство безысходности заполнило грудь, и я поморщилась. Знала же, что рано или поздно это произойдёт, так чего теперь страдать? В лучшем случае, мне просто пустят пулю в лоб где–нибудь в глухой местности. В худшем…

О худшем просто не хочется думать.

Машина жалобно пискнула, и на датчиках загорелся сигнал, оповещающий о том, что бензин на исходе. Зае… Шибись, мысленно поправила я себя. Ладно, отставить панику, включаем мозг и думаем. Сумка с вещами первой необходимости у меня всегда в багажнике, это хорошо. Денег в ней немного, это хуже, но не смертельно. Эстонский паспорт сделать я успела, значит, могу свободно передвигаться в пределах ЕС. Ближайшая заправка в десяти километрах, но останавливаться у неё не вариант, быстрее догонит. Если мне не изменяет память, то после сигнала о заканчивающемся бензине машина проезжает ещё километров сорок…

Если бы я была героиней мультика, то над моей головой загорелась бы лампочка, осветив салон машины дребезжащим сиянием. Идея пришла, хотя и рискованная. Подумав ещё пару секунд, я свернула на трассу, ведущую в Латвию, и прибавила газку. Машинка рыкнула, но послушалась и поехала ещё немного быстрее, а я нервно закусила губу. Хоть бы получилось…

Мой план был прост до безобразия. Уеду на сколько смогу, притаюсь где–нибудь в уединённом месте. Мой преследователь начнёт меня искать в ближайшей округе, и я уведу его машину. На ней передвигаться буду быстрее, да и вряд ли он объявит её в розыск — она итак уже угнанная, в этом я почему–то уверена. Доеду до Икла, там пересяду на автобус, и адьёс. В Латвии решу, что делать дальше.

Знаю, мой план может показаться вам немного странным, но какие у меня варианты? Подыхать не хочется, быть пойманной тоже. Заправиться быстро не успею, а ближайшая станция автоматическая — следовательно, никаких сотрудников и охраны, только видеокамеры, так это фигня. Бросит меня этот тёмный рыцарь себе на плечо, засунет в багажник джипа и увезёт в лес, а там стандартная схема — на коленки, дуло к виску и пролетающая жизнь перед глазами. Или ещё хуже, отдаст заказчику, которого я точно видеть не хотела бы.

С этими мыслями, я проехала ту самую заправку и для верности намотала ещё километров двадцать. Съехав на обочину, я остановила машину. Застегнула спортивную жилетку и натянула ворот свитера повыше, а затем забрала мобильник с заднего сиденья, вышла из салона, и направилась к багажнику за сумкой. Перекинув длинный ремешок через плечо, я поёжилась от холода и оглянула местность. Решив затаиться в кустах, я направилась туда, ступая резиновыми сапогами по размокшей от слякоти и осенних эстонских дождей земле. Посмотрев под ноги, я убедилась, что следов не оставляю. Хорошо. Ещё один бонус — на дворе ночка тёмная, значит, в скудных зарослях меня будет не видно.

Присев на корточки, и прикрывшись ветками, я решила проверить мобильник, а заодно, отключить его. Когда я сняла блокировку, волосы у меня на загривке зашевелились.

«Раз, два, три, четыре, пять — выхожу тебя искать».

Милое такое сообщеньице. Особенно, когда тебе его посылает наёмный убийца.

Поморгав глядя на экран несколько раз, я отключила телефон, открыла заднюю крышку и вытащила батарею с сим–картой. Расфасовав всё это по карманам дутой жилетки, я притаилась и замерла, потому что мой преследователь появился поразительно быстро. Если бы я была своим заказчиком, я бы выделила ему премию в дополнение к тем нулям, которые он получит.

Тёмный внедорожник притормозил за моей Kia. Водитель явно не спешил выходить, потому что в темноте салона вспыхнул огонёк зажигалки, осветив вполне симпатичное мужское лицо. По нему и не скажешь, что он — киллер. Хотя, по кому скажешь?

Огонёк погас, и теперь в темноте бумера только тускло мерцала оранжевая точка от тлеющей сигареты, становившаяся чуть ярче, когда он затягивался. Появилось навязчивое желание подойти и попросить закурить. Наверное, нервы.

Я старалась даже не дышать, но умереть от асфиксии не хотелось, поэтому воздух из моих лёгких всё–таки урывками кружил вокруг моего лица. Интересно, а что он подумал, когда меня увидел? Я постаралась сделать всё, чтобы не походить на себя прежнюю, даже пришлось распрощаться с нормальными волосами и сделать на голове птичье гнездо под названием дреды. Похоже, он был удивлён, но вида старался не подавать. «Это он тебя ещё голой не видел» — мысленно ухмыльнулась я. Представляю его рожу, если он будет разглядывать татуировку, которую я начала делать.

Мой… Не знаю, как правильно его обозвать. Преследователь? Убийца? В общем, он всё–таки вышел на дорогу, и грациозным движением подошёл к моей машине, параллельно прикручивая глушитель к дулу милого такого пистолетика. Делал он это не менее грациозным движением. Я даже позавидовала оружию, так бережно он с ним обращался. Интересно, он с женщинами так же: медленно поглаживает, покручивает и похлопывает, или любит пожёстче?

Что–то мои мысли куда–то не туда ушли. Стокгольмский синдром что ли наклёвывается?

Он остановился у водительской двери и спокойным движением открыл её, направляя дуло внутрь. Ухмыльнулся, я увидела это в свете фар от его машины. Потом поднял голову и глубоко вздохнул, закрыв глаза. Тут произошло нечто очень странное. Его ноздри затрепетали, челюсти сжались и на лбу появились глубокие морщинки, которые сделали его лицо очень суровым и страшным. Я задрожала, а под одеждой у меня появилась гусиная кожа. И вот в этот момент он распахнул глаза и посмотрел прямо на меня.

Я уверена, что он не мог меня увидеть: я же в кустах и темноте. Но он реально смотрел целенаправленно мне в глаза. Если бы я могла попятиться, я бы это обязательно сделала. Может быть, я бы даже завизжала от ужаса и побежала бы в лес. Но мне нельзя этого делать, я должна тихо обойти кусты и выйти на обочину, сесть в его машину и…

Внедорожник мигнул, сообщив, что двери закрыты. Твою мать… В свободной руке у наёмника были ключи. Он подбросил их в воздухе и засунул в карман пальто. Его лицо расплылось в довольной улыбке.

Спокойным шагом он пошёл в мою сторону. Молча. Опасно. Потряхивая пистолетом с глушителем. На запах страха, по всей видимости. Его взгляд пригвоздил меня к месту, не давая даже пошевелиться. Вполне спокойный взгляд хищника, который почуял добычу. Я поняла, что он профи высшего уровня и от него не убежишь. Я поняла, что он давно идёт по моему следу и ему просто по кайфу за мной бегать.

А ещё я поняла, простите за тавтологию, что если он и будет меня убивать, то будет делать это очень медленно, смакуя и пробуя на вкус. Пистолет — это так, просто припугнуть, чтоб не рыпалась. Не выстрелит в лоб, скорее прострелит колено, а потом будет с удовольствием наблюдать, как я корчусь от боли. Вот такие пирожки.

Он медленно шёл, сокращая расстояние между нами, а я попыталась подумать, что делать дальше. Попробовать убежать — догонит ведь. Остаться сидеть на месте? Отважно, но глупо. Стукнуть сумкой по голове? Вряд ли это возымеет нужный эффект, но чем чёрт не шутит…

— Выходи красавица, не обижу, — с какой–то приятной нежностью промурлыкал он.

Мне даже тепло стало от его тона, честное слово. Я удивлённо моргнула, и съёжилась, попытавшись стать меньше, и слиться с кустом.

— Я буду нежен, — не унимался он, приближаясь ко мне с каждым шагом, — Но за то, что пришлось пачкать туфли — ответишь, — это уже было сказано без сладкой ласки.

Я ещё раз моргнула и вздохнула. А потом махнула рукой и начала выпрямляться.

Моментально на меня направилось дуло. Мой непонятно–кто резко встал в стойку и напрягся всем телом. Я невольно ухмыльнулась и мысленно дала себе пять. Напугала киллера — будет, что людям рассказать.

От этой мысли я нервно хихикнула, прикрыв рот ладонью. А потом не сдержалась и начала давиться смехом.

— Чего ржёшь, овца, — рявкнул он, — Чуть не пристрелил ведь.

Я пожала плечами, а потом решила сумничать:

— Овцы блеют.

— В машину, — он проигнорировал мои познания в скотоводстве, и тряхнул пистолетом.

— В твою или мою? — игриво брякнула я, сама поразившись своему тону.

Он шумно выдохнул, но всё–таки опустил оружие и сделал ко мне ещё два шага. Дёрнув меня за руку, он потащил меня прямо через кусты к обочине. Уже у двери за пассажирским сиденьем, он достал из кармана двубортного чёрного пальто наручники, и кивком головы подсказал, что мне надо вытянуть руки. Я послушалась, пожав плечами, и на одно моё запястье со звонким щелчком опустился холодный металл. Стянув с меня сумку и отодвинув меня внушительной рукой в сторону, он снял сигнализацию и открыл заднюю дверь авто.

— Садись, — он кивнул на сиденье.

Я села. Дёрнув за наручники, он защёлкнул второй браслет на моей руке, пригвоздив её к ручке над дверью. Закрыл машину, и скрылся в темноте.

Ну, хоть не в багажник, уже хорошо.

2013 год

— Дэвушка, куда едим? — выдернул меня из моих воспоминаний сиплый голос какого–то лица кавказской национальности.

Такси. Я поймала такси.

— Кораблестроителей 14, — выдохнула я, а потом решила уточнить, — Васильевский остров.

Таксист кивнул и завёл свою тарантайку, дёргаясь с места. Я посмотрела в окно и мотнула головой, чтобы разогнать остатки неприятного прошлого, которое до сих пор преследовало меня, как призрак.

Если я продумала всё правильно, то сейчас он собирает обо мне информацию и решает, как поступить дальше. Значит, у меня есть время для следующего шага.

В моей сумочке завибрировал мобильник, и я полезла за ним, игнорируя дрожащие руки. Встретиться с Лазарем лицом к лицу оказалось не так просто, как я думала. Если быть предельно точной — это всколыхнуло все те эмоции, которые я гасила в себе последние пять лет. Хорошо, что я не стала брать с собой оружия. Скорее всего, не удержалась бы.

«Он в ярости» — пришла короткая эсэмэска.

Это хорошо.

Сделав глубокий успокаивающий вдох, я прислонилась виском к прохладному стеклу и начала разглядывать город, мелькающий за окном машины.

Питер остался точно таким же, каким я его запомнила. И дело не в архитектуре, улочках и Эрмитаже. Питер — это его жители. Пять тысяч оттенков серого, и только питерцы могут отличать все эти оттенки. И знают около тысячи вариантов влажности воздуха. Только петербуржец может сидеть в Екатерининском саду и размышлять о поверхностном натяжении луж. Только петербуржец может долго–долго разглядывать православный крест, а потом подойти к тебе, всунуть его в лицо и сказать: «Веришь в него?!». Это люди, в которых одновременно помещается простота и интеллигентность. Только в Питере могут сказать: «Извините меня, пожалуйста, но идите на хер».

Про поребрики, парадные и булошные можно даже не упоминать.

Такси остановилось у гостиницы. Расплатившись с водителем, я встала на тротуар и быстрым шагом вошла внутрь. Не здороваясь с персоналом, я прошмыгнула к лифту и направилась в тишину своего номера, раскрашенного в цвета российского флага.

То, что у нас называется красивым словом «свит», у россиян почему–то именуют «полу–люксом». Звучит неважно, но на деле неплохо. Скинув с себя одежду, я направилась в ванную и стала смывать с себя мужской запах и остаточные ощущения от его прикосновений. Когда вода стекала по моей коже, я заметила, что пальцы снова начали дрожать, а колено в простреленном когда–то месте заныло фантомной болью.

Закончив с омовением, я выключила воду и обмоталась красным полотенцем. Встав напротив зеркала в ванной, я убрала волосы в низкий хвост. Достав из косметички цветные контактные линзы, я поставила их в глаза. Щека по–прежнему горела от жёсткой бороды, которую теперь носит Лазарь, и я потёрла её всё ещё дрожащими пальцами. Затем, несколькими отточенными движениями я нанесла на лицо грим, который сделал мои скулы более выявленными, нос — шире, а губы — тоньше. Завершив образ светлой помадой и тушью для ресниц, я одела тёмные брюки и белый свитер из пушистой шерсти ангоры.

Взяв сумочку и поддельные рекомендации, я снова вышла из гостиницы, предварительно оставив свою ключ–карту на стойке, посетовав на дамскую рассеянность. На этот раз я села в свою машину. Вбив в навигатор адрес посёлка «Медовое», я приоткрыла окно и включила музыку погромче, чтобы приспособиться к быстрому потоку машин.

Для меня, привыкшей к размерам Талинна, почти час дороги показался целой вечностью. Я не знаю, как жители мегаполисов постоянно находятся в таком бешеном темпе, и не могу представить, чтобы я тратила на дорогу с работы домой и обратно каждый день по два часа (это без пробок). Но, так или иначе, я добралась до места, отметилась на посту охраны, и подъехала к бело–красному двухэтажному особняку. Выйдя из машины, я бросила быстрый взгляд на соседний дом, отмечая расположение видеокамер. Насчитав три штуки (у бывшего наёмника явно паранойя), я усмехнулась и двинулась к двери.

— Здравствуйте, — проворковала молодая женщина, — Виктория?

— Да, — ответила я.

Ни один мускул на моём лице не дрогнул. Я не моргнула, не потеребила серёжку в ухе, не потёрла бровь или прикрыла губы. Мои ладони не покрылись испариной, в горле не пересохло, заставляя сглотнуть, и я не начала нервно дёргать ногой. Доктор Лайтман с треском провалился бы, даже не заподозрив, что я лгу.

— Входите, — она махнула рукой, впуская меня в дом, — Меня зовут Татьяна, как вы поняли.

Я кивнула, и вошла в узкий коридор, отправив хозяйке вопросительный взгляд. Она поняла меня и сказала с лёгкой улыбкой:

— Можете не разуваться.

Татьяна повела меня вглубь дома, а я бросала короткие взгляды в окна, чтобы увидеть территорию соседнего дома. Я смогла разглядеть ещё одну камеру и датчик движения крыльце, скорее всего подключённый к внешнему освещению.

Значит ночью проникать в этот дом не вариант.

— Виктория, мне порекомендовала вас подруга, — начала Татьяна, — Она сказала, что вы — очень хороший психолог и педагог.

— Это лестно, — ответила я, переводя взгляд от окон на неё, — У меня высшее педагогическое образование и диплом детского психолога.

— То есть, два высших? — уточнила она.

— Нет. Я брала дополнительный курс в университете. В принципе, я изучала то же самое, что и студенты психологического факультета, но по более сжатой программе.

— Понятно. У вас есть опыт работы с детьми? — вкрадчиво спросила она, скрещивая ноги в коленях.

— Сейчас я работаю в реабилитационном центре для жертв насилия. Если учесть, что около семидесяти процентов таковых — дети, то да — у меня есть опыт, — спокойно отвечаю я, повторив её движения, и не обращая внимания на её бледнеющие щёки.

— Отлично, — протянула Татьяна, отведя глаза в сторону, — Вы хотите что–нибудь выпить? Чай, кофе?

— Ничего не нужно, спасибо. По телефону вы сказали, что тема щекотливая. Я могу узнать подробности? — мой голос ровный и мягкий, без хрипотцы и сиплости, которые присущи ему в обычной жизни.

Сейчас я на работе, и моя работа — не быть собой.

Хозяйка этого роскошного дома передёрнулась и напряглась. По её лицу, над которым явно поработали лучшие пластические хирурги, было видно, что она подбирает нужные слова. Светлые глаза ожесточились и губы сжались в тонкую линию. Через несколько минут оглушающей тишины, нарушаемой только нашими короткими вздохами, она наконец–то заговорила.

— Моей дочери одиннадцать лет. Недавно она заявила, что преподаватель по балету её… — она запнулась и замолчала, снова отводя от меня взгляд.

— Изнасиловал? — в итоге закончила я без прикрас.

— Д–д–да, — заикаясь, кивнула она, отчего длинные золотистые волосы на её плечах пошевелились.

— Вы водили её ко врачу? — спрашиваю я, откидываясь на спинку кресла и поглаживая мягкий бархатный подлокотник ладонью.

— Да, но он ничего не подтвердил, — она снова пожимает плечами, и я слежу за движением её локонов.

Интересный цвет. Старое золото. Выглядит дорого. Впрочем, как сама Татьяна.

— Но вы сомневаетесь? — спокойно спросила я, мысленно отмечая про себя другие детали.

Она говорит об этом не так, как должна говорить мать, чей ребёнок признался в таких вещах. Нет ни слёз, ни трясущихся рук, срывающего голоса. Если бы не лёгкое заикание, то я бы вообще решила, что ей — всё равно.

— Я знаю, что дети часто врут о таких вещах, — Татьяна снова запинается, и переводит многозначительный взгляд на меня, — Дело в том, что мы с её хореографом…

Теперь всё понятно.

— И я думаю, — продолжает она, — Что Ариадна врёт специально. Может быть, из–за ревности?

Я делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на соседний дом.

— У девочки есть отец? — я проверяю наличие внутренних решёток или других защитных механизмов на окнах.

— Да, мы в разводе.

— Она часто общается с ним? — ничего подобного нет, и я снова перевожу взгляд на свою фальшивую клиентку.

— Он живёт в Англии, — отвечает она и замолкает, — Виктория, мне просто нужно, чтобы вы поговорили с ней и смогли сказать…

— Врёт она или нет, — снова перебила я.

Мне жаль эту женщину. Она не понимает — неважно, что я смогу выяснить у её дочери. Если насилие действительно было, то её любовнику прямая дорога в тюрьму. А там он долго не протянет. Если насилия не было, то в любом случае девочка не смирится с появлением нового «папы» в семье. И будет врать дальше, выдумывая всё больше и страшнее.

Татьяна ставит на чашу весов две несоизмеримые вещи: любовь дочери и любовь мужчины. Будь я на её месте, я бы не стала вызывать психолога, а выбрала бы своего ребёнка, не раздумывая.

Если бы, конечно, он у меня был.

Бросив последний взгляд на хозяйку жилища, я поднялась с кресла.

— Когда я могу приступить к работе? — спросила я, поправляя хвост.

— Завтра после четырёх? — спрашивает Татьяна.

— Хорошо. Я позвоню, чтобы уточнить время. Провожать не надо.

Развернувшись, я пошла тем же путём, которым пришла сюда. Она не последовала за мной, и это было мне на руку. Пока я шла до машины, я ещё раз просмотрела территорию соседнего дома, который, по моим сведениям, принадлежал Лазареву Игорю Викторовичу.

В посёлке всего два типа домов. Дом Татьяны принадлежал L–типу. Если верить генеральному плану, то гараж смотрит аккурат на окна гостиной Лазаря. Там я заметила только одну камеру, к тому же висит она не очень удачно, оставляя мёртвую зону на углу дома. А на углу дома имеется небольшое окно.

Сев в машину и повернув ключ в зажигании, я невольно ухмыльнулась. Нужно будет еще раз просмотреть варианты планировок домов, чтобы не растеряться, когда я проникну внутрь.

Глава 2

Мы — рано созревшие фрукты, а значит, нас раньше съедят.

Виктор Цой.

Ольга, 2008 год

Водительская дверь открылась, и этот человек сел в машину. Посмотрев на меня в зеркало заднего вида, он ухмыльнулся и покачал головой, бросив мою сумку на пассажирское сиденье.

— Зачем браслеты? Всё равно не убегу, — я решила воспользоваться ускользающим шансом.

— Вдруг задушить попытаешься, — хмыкнул он.

— Могу ведь и ножками, они у меня длинные, — фыркнула в ответ я.

— Ты хочешь, чтобы моя голова оказалась у тебя между ног? Можно устроить, — томно протянул мужчина.

Если бы я умела краснеть, я бы покраснела. Но, увы, такой особенности за мной не наблюдалось, поэтому я просто откашлялась и вымолвила:

— Мне больно.

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами мой конвоир.

Я вздохнула и пробубнила себе под нос:

— А сказал, что будешь нежен.

Он, по всей видимости, услышал, потому что спокойно включил лампочку в салоне авто, повернулся ко мне, и приморозил к месту взглядом холодных голубых глаз. Я поморщилась и повела затёкшим плечом.

— Молчу, молчу, — промямлила я, отвернувшись к окну.

— Умничка, — сказал он, не сводя с меня глаз. Я кожей чувствовала его испытующий взгляд, — Через час сменим машину, тогда и расстегну.

— А потом что?

— А вот сейчас и узнаем, — вытащив сигарету из пачки, произнёс он.

Прикуривая, он набрал чей–то номер в своём мобильнике, и включил громкую связь. Длинные хриплые гудки меня немного нервировали, а так, в целом, ничего. И тепло в машине, и пахнет ванильной ёлочкой да вишневым табаком.

Трубку сняли, но не ответили. В тишину на том проводе вмешался мой спутник:

— Нашёл, — коротко отрезал он, затягиваясь от коричневой вонючки.

Black Captain. У него отличный вкус.

— Не трогать. Вези сюда.

— Дорога длинная, у меня нет времени. Пусть её перехватят на границе, — рыкнул курильщик и снова покосился на меня в зеркало.

— Заплачу втрое больше, если сам доставишь. Она рядом?

Я напряглась всем телом, узнав этот голос. Сколько ночей я просыпалась в холодном поту, оттого что он мне чудился, не сосчитать. Но когда я снова услышала его, пусть и по телефону, мне стало физически плохо и захотелось блевануть прямо себе на колени.

— Да. Громкая связь, — спокойно сказал киллер с водительского сиденья.

— Олюшка? — проворковала трубка, обращаясь ко мне, — Нашлась, девочка моя. Ты знаешь, что я с тобой сделаю? — его голос был полон сладкого яда.

Я смолчала. Но мои глаза предательски защипало, так, что пришлось зажмуриться.

— Ты меня слышишь? Я так по тебе соскучился. Ты даже не представляешь, какие, — он сделал выразительную паузу, — У меня на тебя планы.

Я откинулась на подголовник, ощутив тянущую боль в запястьях. Но снова смолчала.

— Что же ты такая тихая? — снова начал говорить телефон мягким хриплым голосом, — Молчишь? Ну, молчи, недолго осталось, — отрезал он и отключился.

Я открыла глаза и посмотрела в светлый замшевый потолок BMW. Двигатель машины тихонько заурчал. Мой спутник докурил, приоткрыл окно и выбросил окурок. Включив тихую музыку, он тронулся с места, не говоря ни слова.

Через час, как и говорил ранее, мой не пойми–кто свернул на тропинку, ведущую в пролесок и остановил машину. Прихватив мою сумку и загадочный ноутбук с сиденья, а также сигареты, телефон и красную папку из бардачка (скорее всего с моим досье), он грациозно выполз на улицу. Я вытянула шею, наблюдая за ним в лобовое стекло. Недалеко впереди маячил передний бампер белоснежного Опеля. «Прям прынц на белом коне» — подумалось мне.

Вздохнув, я подёргала затёкшими руками и зажмурилась от боли, которая добралась уже до самых лопаток. Помимо того, что было неудобно, было ещё и жарко; тонкая струйка пота стекла по моему позвоночнику. Снова вернувшись к подглядыванию, я увидела, что мой спутник укладывает вещи в машину. Закрыв дверь, он направился в мою сторону той же ленивой походочкой, и снова прикурил сигарету.

Нервничает что ли?

Поравнявшись с машиной, он открыл дверь и чуть наклонился, чтобы отстегнуть мои запястья. Я посмотрела на него почти с благодарностью, когда смогла нормально пошевелить руками, но моя благодарность моментально испарилась, потому что он выдохнул мне прямо в лицо густой клуб вишнёвого дыма. Я, наверное, злобно сверкнула глазами и поморщилась, отчего он тут же приподнял брови и пренебрежительно бросил:

— Пардон. Сама пойдёшь, или тебя за волосы тащить?

Я как–то нервно фыркнула, и принялась выбираться из машины.

— Как к тебе хоть обращаться, милый? — сказала я, вставая перед ним.

— Как тебе угодно, Сладкая, — затянувшись от сигареты, с прищуром ответил мужчина, — Давай, двигай.

Он кивнул на второе авто, которое, наверное, было его личным транспортом. Я пожала плечами и пошла. А что мне оставалось?

— Вперёд, назад? — уточнила я.

— Сядешь рядышком, — проворковал он, шагая позади меня, — И без глупостей.

— Да–да, я поняла. Багажник, кляп, наручники. Ты не оригинален, — вырвалось у меня.

Он фыркнул и положил руку мне на плечо, с силой его сжимая. Я тихо ойкнула и попыталась вырваться, но хватка у него была железная.

— Не беси меня, — рыкнул он у меня за спиной.

— Может всё–таки пристрелишь? — тихонько проскулила я.

Он развернул меня лицом к себе и одной рукой прижал к машине. Окурок выстрелил из его пальцев куда–то в темноту, и меня обдало вишнёво–табачным дыханием.

— Тогда мне не заплатят, Сладкая. И я не хочу ссориться с большим и злобным дядей, — он вздохнул и щёлкнул костяшкой указательного пальца меня по носу, — Твоя участь меня не прельщает. Хотя, — он окинул меня взглядом, задержав взгляд на моей голове, — Будь я на его месте, я бы долго тебя порол за это, — он ткнул пальцем в мою причёску.

— Ты знаешь, меня бы устроила такая перспектива. Но поркой дело не ограничится, — выдохнула я, вздрогнув от воспоминаний.

Он почти искренне удивился:

— Да ну? Всё так плохо?

Я пожала плечами и обхватила себя руками, которые всё ещё побаливали.

— Я бегала полтора года по всему бывшему Советскому Союзу, — сказала я каким–то слишком драматичным голосом, — Как ты сам думаешь?

Он тоже пожал плечами, спрятав руки в карманы пальто.

— Да мне, в общем–то, похер.

— Не сомневаюсь, — я отвернулась и дёрнула ручку двери, чтобы забраться в машину.

Дверь не открылась, потому что на неё легла широкая ладонь.

— Сладкая, ничего личного. Просто бизнес, — произнёс он в моё ухо.

Я скинула его руку, и забралась внутрь холодного салона. Он постоял ещё немного перед дверью, я потом обошёл автомобиль спереди и сел рядом. Я отвернулась к окну, снова обхватив себя руками, и прислонилась виском к холодному стеклу. Закрыв глаза, я выдохнула, и на окне появился белый след от моего, пока ещё, тёплого дыхания.

«Ничего личного, просто бизнес» — вертелось у меня в голове. Почему–то до дрожи захотелось заплакать; завыть; заскулить, как раненый зверь. Не для того, чтобы вызвать жалость, а просто выпустить пар.

— Я равнодушен к женским слезам, — прочитал мои мысли палач.

— Да пошёл ты, — резко ответила я, даже не посмотрев в его сторону, — Гори в аду.

— Обязательно, — задумчиво протянул он.

2013 год

Уехала от Медового я недалеко. Фактически, я проехала пункт охраны, снова отметившись о своём отчаливании восвояси, а потом моя машина начала глохнуть на трассе, окружённой с двух сторон густым лесом.

— Вот же ж, — протянула я, пытаясь завести мотор, без конца поворачивая ключ в зажигании.

Он отвечал мне только ворчанием и больше не издавал ни звука. Глубоко вздохнув, я машинально схватила сумочку, вышла из машины и сделала то, что женщина по определению делать не должна. Но я всё–таки открыла капот и уставилась невидящим взглядом на его содержимое, с трудом понимая, куда ведут все эти трубки и для чего предназначаются провода.

Я не стала поднимать голову, когда услышала шелест шин по асфальту. Просто вытащила из кармана брюк маленький портсигар, обтянутый чёрной крокодиловой кожей, и достала оттуда самокрутку. Прикурив, я вдохнула сладкий вишнёвый дым, и в этот момент рядом со мной раздался знакомый мужской голос:

— Помощь нужна?

Я медленно подняла глаза и затянулась посильнее. Игорь стоят напротив моей водительской двери, опираясь локтем о крышу машины. Уголок его губ был приподнят в полу ухмылке, а глаза откровенно смеялись.

— Да, хреновый из тебя мститель, Сладкая, — мягко сказал он, — Приехать на авто с эстонскими номерами в посёлок к моей соседке… — он цокнул языком и покачал головой, — Глупо.

Пожав плечами, он отступил от моей машины и засунул руки в карманы брюк.

— И что ты с ней сделал? — вырвалось у меня, и я кивком указала на свою голубую японскую пташку.

Вкус сигареты резко стал горьким и вязким, и я бросила её под ноги, придавив носком туфли.

— Поколдовал над аккумулятором, — Игорь снова ухмыльнулся.

— Дашь прикурить? — я пригладила свитер и потеребила ремешок часов на запястье, а потом резко замерла, опустив руки.

Нервничаете, Оленька, негоже.

— Это не поможет, — он пожал плечами, а потом склонил голову набок, — Могу тебя подвезти, я всё равно возвращаюсь в город.

Я замолчала, пристально разглядывая его лицо. Оно изменилось не сильно, просто морщинок прибавилось, и взгляд стал чуть мягче. Но я–то знаю, что под лоском дорогого костюма и наполированных туфлей скрывается человек, который не просто сломал мне жизнь.

Он её уничтожил.

— Если ты что–нибудь сделаешь со мной, об этом узнают, — предупредила я.

— Я не сомневаюсь. Пошли, — махнув рукой на чёрный внедорожник, который определённо вызвал у меня не лучшие ассоциации, он развернулся и пошёл спокойным шагом к машине.

Мне ничего не оставалось, как посеменить следом. Подходя к пассажирской двери, я невольно фыркнула:

— Наручники будут?

— Хочешь? — он приподнял бровь, от чего его лицо приобрело игривое выражение, — У меня с собой нет, но могу связать тебя галстуком.

— Рискни, — пробубнила я, усаживаясь на сиденье.

— Обязательно, — задумчиво протянул он, сев рядом и заведя машину.

Объехав мою Тойоту, он откинулся на спинку кресла и взял в руки мобильник. Набрав чей–то номер, он приложил трубку к уху и подмигнул мне со своей фирменной ухмылочкой.

— Тим, на выезде из Медового машина на обочине стоит. Забери и отправь в сервис. Там с аккумулятором беда.

Ему что–то ответили, и он коротко бросил:

— Хорошо. До связи.

Отключив телефон, он положил его на подлокотник. Я проследила за его действиями; впрочем, я вообще не отводила от него взгляда.

— Что у тебя с лицом? — неожиданно спросил он, не отрывая глаз от дороги.

— Линзы, — я невольно зажмурилась от саднящего ощущения в глазах, а потом решила вообще избавиться от контакток.

Порывшись в сумочке, я вытащила контейнер и аккуратно сняла волшебные штуки, которые придавали моим радужкам золотисто–коричневый оттенок.

— А родинка где? — продолжил Игорь, бросив на меня короткий взгляд.

Я хмыкнула, и достала влажную салфетку. Опустив козырёк над своим сидением, я открыла зеркало и быстрыми движениями смыла с себя грим.

— Доволен? — спросила я, выбрасывая грязную салфетку в окно.

— Да, так лучше, — чуть улыбнулся он, оценив моё лицо очередным коротким взглядом.

— Куда едем? — вырвалось у меня спустя несколько минут тишины.

— Обедать, — коротко ответил он.

— Серьёзно? А если яду подсыплю? — мой голос стал едким и резким.

— Оля, если бы ты хотела меня убить, ты бы уже это сделала, — вздохнул Лазарь, — Тебе что–то от меня нужно, но я пока не могу понять — что.

— Пффф, — я качнула головой и отвернулась к окну, — Нужен ты мне, как собаке пятая нога.

— И тем не менее — ты здесь.

— Я на работу устраивалась, — процедила я сквозь зубы.

— К моей соседке? — я, как и раньше, кожей ощутила его взгляд.

— Совпадение.

— Интересное совпадение, учитывая, что сегодня кто–то взорвал мою машину, — пробормотал он, перестраиваясь в потоке машин.

Я снова фыркнула и прищурилась. Колено заныло, а пальцы предательски задрожали, поэтому я спрятала ладони между между ног, не думая о том, как это выглядит со стороны.

— Высади меня в центре, — наконец–то попросила я, совладав с эмоциями.

— Оля, я сегодня остался без законного обеда потому что, как я уже говорил, кто–то, — Игорь сделал выразительную паузу и одарил меня не менее выразительным взглядом, — Взорвал мою машину. Составь мне компанию, а потом вернёшься к своей вендетте. Я даже дам пару советов.

В третий раз за последние полчаса я фыркнула и отвернулась. В полной тишине мы провели остаток дороги, которая была почти в два раза дольше, чем мой путь сюда. Благодаря проклятым питерским пробкам.

Привёз он меня не абы–куда, а в «Мансарду» — один из лучших ресторанов Санкт–Петербурга, если верить гостиничному путеводителю. Я обязательно хотела посетить это место — правда, в гордом одиночестве — чтобы полюбоваться видами города, который открывается из панорамных окон. Так или иначе, я посетила его не одна.

— Столик на Лазарева, — коротко бросил мой спутник, пропуская меня вперёд.

Нас провели к окну, открывающему вид на Исаакиевский собор. Игорь опустил формальности и манеры, просто плюхнувшись на свой стул, жестом указав мне место напротив. Я опустилась как–то машинально, словно я — не живой человек, а кукла на шарнирах.

— Добрый вечер, Игорь Викторович. Меня зовут Оксана, я обслуживаю ваш столик. С чего вы хотите начать? — промурлыкала молоденькая официантка, не сводящая горящего взгляда с Лазаря.

Девочка, знала бы ты хищника, скрывающегося под этой аппетитной личиной…

— Я буду воду. Дама? — бросив на меня короткий взгляд, он зарылся в папку, которую держал в руках с тех пор, как вышел из машины.

— То же самое, — я улыбнулась официантке и кивнула подбородком в направлении бара.

Она прищурилась и сжала челюсти, от чего её миловидное лицо исказилось до неузнаваемости. Я приподняла одну бровь в удивлённом жесте, как бы спрашивая: «Ты ещё здесь?». С недовольным лицом, но натянутой на него улыбкой, она удалилась.

Я опустила глаза на отполированную поверхность стола и принялась изучать структуру дерева. Передо мной легли фотографии с определённо знакомыми мне лицами. И ещё более знакомыми дырками у них в головах.

— Твоя работа? — вопрошает Игорь, вынуждая меня поднять на него взгляд.

Он выглядит расслабленным и, я бы даже сказала — довольным. В его глазах — восхищение, уголок губ приподнят в ухмылке, указательный палец постукивает по скуле, на которой появился небольшой шрам, который я не заметила раньше.

— Официально они покончили с собой, — повела плечом я, отодвигая фотографии.

— А неофициально? — он чуть заметно прищурился, и уголки его глаз испещрили мелкие морщинки.

— Возможно кто–то стоял рядом, когда они пускали себе пулю в голову.

Я замолчала как раз в тот момент, когда наша официантка подошла к столу и водрузила на него две бутылки Perrier. Игорь быстрым жестом дёрнул со стола снимки и убрал их обратно в папку.

— Спасибо, Оксаночка, дальше мы сами, — мягким голосом остановил её порыв налить воду Лазарь, — Позволишь? — кивнул он в мою сторону.

Открыв зелёную стеклянную бутылку, Лазарь наполнил мой бокал. Я сделала несколько мелких глотков, и отвернулась к окну, изучая очертания крыш домов; до тех пор, пока не упёрлась глазами в статуи ангелов на колоннаде собора. Начало смеркаться, и в тени приглушённых тонов они выглядели немного зловещими, по очертаниям больше напоминая огромных горгулий.

— Как тебе удалось сбежать? — спросил Игорь.

— Мир не без добрых людей, я уже говорила.

— И теперь ты мстишь?

Я неопределённо хмыкнула и пожала плечами, продолжая смотреть в окно.

— Не обижайся на меня, но, на мой чисто субъективный взгляд, ты сама виновата. Знала же, куда лезла.

Я повернула голову и посмотрела на него. Он вздрогнул, а я взяла ножку бокала и начала крутить его пальцами.

— Мне было пятнадцать, когда я попала к Ратмиру.

Лазарь едва заметно напрягся и сделал глоток воды.

— И меня, в общем–то, никто не спрашивал, хочу ли я в это лезть или нет, — продолжила я.

— Могла бы обратиться к кому–нибудь за помощью, — перебил меня Игорь, не отводя взгляда.

— Я обратилась через шесть лет к одному человеку, — мой голос приобрёл твёрдость, а пальцы сжались.

— А всё это время ты что делала? — таким же стальным голосом ответил он, — Наслаждалась своим положением?

— Я не хотела этого, — вырвалось у меня.

— Чушь. Я знаю девочек, которых продавали в рабство, и они выбирались из него.

— Я выбралась, но ты меня нашёл. И сдал, — выплюнула я, вцепившись в ножку хрустального бокала.

«Соберись, Оля» — шепнули остатки разума, но я не послушала его. Глаза стали наливаться кровью, я в голове эхом отдавались его далёкие слова, которые он прошептал мне на пустующей ночной трассе пять лет назад:

«Ничего личного, просто бизнес».

— Ты хреново пряталась, Сладкая, — с улыбкой ответил он, — И чего ты ожидала от меня? Что я помогу скрыться любимой сучке Ратмира? Я никогда не имел склонности к суициду.

— Да пошёл ты, — я выплеснула остатки своей минералки ему в рожу и подскочила с места, уронив стул.

Кровь стучала в висках, колено опять заныло и руки пробивала дрожь до локтей. Нетвёрдой походкой я направилась к выходу из этого ресторана, который определённо мне нужно было посетить в одиночестве.

Лазарь, 2013 год

По моему лицу стекали прохладные капли, а мои глаза уставились на пустующее место, где только что была Ольга.

Я не понял, что произошло; я не понял, почему она так взбесилась. Но одно я понял точно — в голове у неё бардак. Потому что месть — блюдо, которое подают холодным. У неё же, судя по всему, с этим большие проблемы.

Звякнул мой мобильник, и я не глядя снял трубку:

— Да! — рявкнул я, вытирая рубашку салфеткой, которую подхватил со стола.

— Игорь, у нас проблема.

— Какая ещё проблема, — я простонал, приложив влажную тряпку к лицу.

— Машина, которую ты велел забрать, — голос моего помощника стал слишком натянутым.

— Что с ней? — я мгновенно напрягся и выпрямился.

— Внутри труп. Два выстрела, в грудь и в голову. Сработано чётко, никаких следов, у мужика не было шансов.

— Мужика? — я судорожно сглотнул и посмотрел на официантку, которая направлялась к моему столику.

— Да.

— Ключи в зажигании?

— Да.

— Я перезвоню.

Не обращая внимания на верещания Оксаны, я встал со стула, бросил на стол несколько купюр, и пошёл за Ольгой. Она наверняка уже заскочила в кабину лифта, поэтому мне ничего не оставалось, как спуститься вниз по лестнице, благо этажей в этом здании всего шесть.

Я вышел на улицу и начал искать её глазами в толпе снующих туда–сюда людей. Увидел я её практически сразу, потому что она шла недостаточно быстро, к тому же явно прихрамывая. Нахмурившись, я двинулся в её сторону, крикнув на ходу:

— Оля!

Она коротко обернулась и зашагала чуть быстрее, но этого было мало. Я почти догнал её, когда у неё на затылке появилась подозрительная красноватая точка.

— Оля! — вырвалось у меня с рёвом, — Ложись!

Она остановилась и снова обернулась. Точка переползла на её лоб, прямо в центр, не оставляя ей никаких шансов, если за наведением прицела последует выстрел.

— На землю! — завопил я, успевая толкнуть её в грудь и падая на неё сверху.

Пуля просвистела аккурат у меня над ухом. Я успел просунуть одну руку ей под голову, чтобы смягчить удар. Второй рукой я упёрся в асфальт, отчётливо ощущая саднящее ощущение содранной кожи с ладони.

Её глаза расширились от неожиданности, а тело стало больше похоже на кусок камня. Толпа вокруг начала визжать, кто–то тоже бросился на землю; кто–то просто присел, прикрыв голову руками. Я отодвинулся в сторону, ближе к какой–то припаркованной на тротуаре машине, и дёрнул Ольгу за собой. Усадив её спиной к этой пыльной иномарке, я попытался встать на ноги, и сразу же опустился обратно, потому что рядом со мной пролетели ещё две пули.

— Твою мать, — сорвалось у меня с языка, когда я увидел, что одна из них попала в какого–то мужика.

Он рухнул рядом с нами. Даже сквозь крики и стоны людей я смог расслышать, как он хрипит, захлёбываясь собственной кровью. Выстрел пришёлся в шею. Неприятное зрелище, должен признать.

Откидывая голову назад, я стукнулся о дверь автомобиля и поморщился. Повернувшись, я увидел, что Оля смотрит на уже испустившего дух мужчину застывшим взглядом.

— Это в меня? — на выдохе произнесла она.

— Возможно, — ответил я.

Она судорожно вздохнула и подтянула колени к груди. Я решил не рисковать, поднимаясь ещё раз, и просто вытащил мобильник из кармана пиджака.

— У нас проблема, — вымолвил я в трубку, смотря, как лужа крови медленно подползает к моим ногам.

— Я тебе говорил это пять минут назад, — с издёвкой сказал Тимур.

— У нас серьёзная проблема, — повторил я с уточнением, — В нас стреляли.

— Где и кто это — вы? — на фоне у него послышалась возня, а потом хлопок закрывающейся двери.

— На углу Почтамтской.

— «Мансарда»?

— Да, — выдохнул я, посмотрев на свою ободранную ладонь.

— Кто с тобой? — спросил Тим, заводя машину.

— Девушка, — я обратился к Ольге, — Где ты остановилась?

— Прибалтийская, — машинально ответила она, продолжая смотреть на мёртвого мужика, у которого сегодня оказался не совсем удачный день.

Последний не совсем удачный день, если быть предельно точным.

— На Васильевском?

Она коротко кивнула и сглотнула. Придерживая телефон одной рукой, я начал снимать с себя пиджак, предварительно вытащив из него кошелёк с документами и деньгами.

— Номер, — спросил я, накрывая несчастного.

Ольга дёрнулась и повернула голову. Выражение её глаз начало проясняться, открывая какие–то неведомые мне ранее глубины серо–зелёной радужки.

— Четыреста четвёртый.

— Слышал? — спросил я у Тимура, который всё ещё висел на телефоне, — Едешь туда, забираешь все вещи и ко мне домой пулей.

Последнее прозвучавшее слово заставило Ольгу вздрогнуть, и я прикусил язык.

— Понял, — ответил Тим и отключился.

Медленно приподнимаясь, я убедился в том, что выстрелов больше не предвидится. Где–то вдалеке завыли сирены. Достав из кошелька визитку Тимура, я всунул её ошалевшей девахе в короткой юбке, сидящей на тротуаре и сверкающей трусами; и поднял Олю на ноги. Потянув её к машине, я открыл дверь и затолкал её внутрь. Быстро обойдя авто, я запрыгнул на сиденье, завёл мотор и сорвался с места.

Глава 3

Уже поздно, все спят, и тебе пора спать,

Завтра в восемь утра начнется игра,

Завтра солнце встанет в восемь утра.

Крепкий утренний чай, крепкий утренний лед.

Два из правил игры, а нарушишь — пропал,

Завтра утром ты будешь жалеть, что не спал.

Виктор Цой и Кино «Игра»

Ольга, 2008г

— Шевели ножками, — шепнул мне на ухо мужчина, пихая меня дулом в бочок.

Со стороны сонного администратора гостиницы «Изоборск» в одноимённом городе мы выглядели как вполне счастливая молодая пара, решившая остановиться на ночь в люксе для молодожёнов. Вот только мой новоиспечённый супруг–киллер не просто обнимал меня, запустив ладонь под мою жилетку, а воткнул мне под рёбра свой профессиональный инструмент.

— Ты можешь состроить нормальное лицо завтра утром, когда мы будем выезжать? — спокойно начал он над моей головой, ведя меня по коридору к номеру, — Потому что если у тебя будет такая же мина, как сейчас…

— Для наёмника ты слишком много болтаешь, — процедила я сквозь зубы, перебивая его, — Может, придумаем другое применение твоим оральным талантам?

Я как–то резко оказалась прижата лицом к одной из дверей. Мужское тепло окружило меня, впечатав в гладкое дерево, покрашенное белой краской. Одна его рука, та, которая держала оружие, переместилась мне на живот; а другая легла на затылок и потянула за пряди. Невольно пришлось запрокинуть голову, потому что пятерню он сжал с такой силой, что я возмущённо зашипела.

— Так, моя хорошая, — прошептал мне на ухо ледяным тоном мой спутник, — Мне сказали тебя не трогать. Это прискорбно, особенно учитывая то, что я давно не знал женских ласк; а ты очень даже ничего. Открывай, — он ненадолго замолчал, наблюдая, как я вставляю ключ от номера в замочную скважину, — Но, если будешь действовать мне на нервы, я рискну проверить твои оральные таланты, чтобы ты заткнулась.

— Я кусаюсь, — с хрипом произнесла я, зажмурившись от предчувствия, что сейчас он оторвёт мне часть волос вместе с кожей.

— Не сомневаюсь, — сказал он, повернув за волосы моё лицо к себе, нос к носу, — Ты всё поняла, или напомнить про наручники, кляп, багажник?

Я попыталась кивнуть, но у меня не получилось, потому что его рука держала меня за загривок мёртвой хваткой. Шумно выдохнув, я робко пролепетала:

— Да.

— Что да? — проговорил он в мою щёку, убрав руку с моего живота и опуская ручку двери глушителем.

— Поняла, — заскулила я, — Пусти.

Он отпустил, и я фактически ввалилась в люкс, с трудом удержав равновесие. Чтобы отдышаться, мне пришлось упереться ладонями в колени, и встать в не совсем приличную позу. Дверь за моей спиной захлопнулась, щёлкнул выключатель и просторный номер осветил тусклый свет ночника у кровати с кованым изголовьем.

Продолжая держать в одной руке оружие, он подошёл к креслу у окна и бросил на него мою сумку. Я выпрямилась и осталась стоять на месте. Во–первых, не было никаких указаний, а во–вторых… Ну указаний же не было?

— Мыться пойдёшь? — спокойно спрашивает он, снимая пальто и бросая его на кресло.

— С тобой? — я удивлённо моргнула, уставившись на его спину, обтянутую чёрной рубашкой.

Если быть предельно точной — он весь был в чёрном. Наверное, это такая униформа у наёмников, чтобы кровью одежду не пачкать.

— Естественно. В ванной есть окно, вдруг сиганёшь в него, — он развернулся ко мне лицом и почесал висок дулом глушителя.

От этого небрежного жеста я вздрогнула.

— Ты чего застыла, как статуя? — невозмутимо вопрошает он, на этот раз почёсывая пистолетом подбородок.

— Может уберёшь, — я кивнула на оружие в его руках, — Эту штуку.

Он широко улыбнулся, и готова поклясться — красивее улыбки я в своей жизни ещё не видела. Как–то странно всё это: я, он, этот номер, пистолет и вообще…

Да что там. Он горячий, как ад (банально, но иначе не описать). И по нему действительно не скажешь, что он — наёмник. Такое лицо должно быть на обложках журналов; мелькать в голливудских блокбастерах. И дело не в чертах лица, они–то как раз не идеальные. Это что–то другое.

Есть всего два типа мужской красоты: смазливая красота и красота мужественная. Что–то во взгляде, в улыбке, в мимике, в энергии. Лёгкий прищур голубых глаз. Ухмылка одним уголком губ, из–за чего на щеке появляется ямочка. Интонации голоса: от шутливости и мягкости, до холода Арктических льдов. Я не знаю, как объяснить это словами, это вообще возможно только почувствовать.

— У тебя слюнка потекла, — насмешливо сказал он.

Я дёрнулась и поняла, что я нагло разглядывала его с головы до ног. Моргнув, я тряхнула головой и радостно убедилась в том, что пистолет исчез из его руки. Мои плечи облегчённо расслабились, и я огляделась ещё раз.

— Ты так и будешь в одежде стоять или разденешься? — раздалось откуда–то сбоку.

Повернув голову, я лишилась дара речи, потому что, как бы это сказать, он раздевался, расстёгивая пуговицы рубашки.

— За–за–зачем? — заикаясь ответила я, наблюдая за движениями его пальцев.

— Я про верхнюю одежду, — закатил глаза мужчина, — Мне сказали тебя не трогать, если ты запамятовала.

Я молча сняла жилетку и сбросила сапоги. Глаза я старалась прятать, потому что он уже наполовину оголился и начал снимать брюки.

Кажется, я говорила, что он горячий, как ад? Так вот, это не точное сравнение. Ад вообще на его фоне, так, Тундра или Гренландия.

На левой груди красовался большой рисунок гор. Под ними были набиты жирные буквы «ММ». Логика подсказывала, что это римские цифры, обозначающие 2000 год. Я видела такие татуировки у людей Ратмира.

Бывший военный. Удивительно, что он так много юморит.

Помимо гор, его левое плечо обхватывала арабская вязь, а на шее сбоку был выбит чёрный равнобедренный треугольник, опущенный одним углом вниз. На другом плече был шрам от пулевого ранения.

— Я в душ, ты идёшь со мной, — коротко бросил он, спокойным шагом подходя к креслу. Достав из кармана своего пальто те самые наручники, которыми он пристёгивал меня в машине, он так же спокойно подошёл ко мне и застегнул один из браслетов на моём запястье, — Да не трясись ты так, я не буду заставлять себя мыть — он цокнул языком и усмехнулся уголком губ, — К батарее пристегну, чтобы ты не убежала. Поняла?

Я кивнула и последовала за ним, не в силах оторвать глаз от выпирающих вен на его предплечьях. И вообще от его рук. И от вырезанного неровными буквами слова на спине, между лопаток.

Лазарь.

Пока он мылся, я покорно сидела на полу с подвешенной рукой, и отчаянно искала взглядом хоть что–то отвлекающее моё внимание от изгибов тела, скрывающегося за прозрачной дверцей душевой. Как назло, в ванной ничего подобного не было, поэтому я смотрела то на его силуэт, то на кафель на полу, изучая пятна на белоснежной замазке в плиточных швах.

Выйдя из душа, он не стесняясь подошёл ко мне в чём мать родила и стянул полотенце со змеевика, к которому я была пристёгнута. Обмотавшись и прикрыв свои причиндалы, он снова усмехнулся:

— Не думал, что шлюха Ратмира умеет краснеть.

Я тоже не знала, что такое умею.

— Не думала, что наёмные убийцы страдают эксбиционизмом, — всё–таки ответила я, сглотнув.

Присев передо мной на корточки, он намотал одну дредину себе на указательный палец, и подтянул моё лицо к своему. Плечо вывернуло под неестественным углом, я поморщилась от простреливающей боли в лопатках и сцепила зубы. Он изучал меня несколько минут, периодически задерживая взгляд на моей правой щеке, а потом тихо сказал:

— Хорошенькая ты, — сделав паузу, он отпустил мои волосы, и я вернулась в более удобное положение, — Жаль, — со вздохом произнёс голубоглазый мужчина.

— Как всё–таки к тебе обращаться? — прошептала я.

— Моё имя написано у меня на спине, — усмехнулся он.

Лазарь, 2013

— Прошу, — я мягко подтолкнул её вглубь дома, и она вошла в прихожую.

Свет включился автоматически, как только мы подошли к крыльцу. Ольга обхватила себя руками, вероятно, чтобы унять дрожь в пальцах и невольно вцепилась в мягкую ткань своего свитера. Бросив взгляд на своё отражение в зеркале, стоящем в углу у входной двери, она быстро пригладила растрепавшиеся волосы рукой, и вернула её в исходное положение.

— Проходи на кухню, — сказал я, стоя позади неё, — Ты ведь знаешь где она?

Она ничего не ответила и молча пошла в заданном направлении, по пути сбрасывая туфли. Мне пришлось поднять их и отшвырнуть в прихожую, чтобы не мешались под ногами.

— Где твоя аптечка? — неожиданно спросила она.

Я искренне удивился и моргнул, глядя, как она открывает по очереди шкафчики и заглядывает внутрь.

— Твоя рука, — сочла нужным пояснить Ольга, — Нужно обработать.

Я вспомнил, что ладонь по–прежнему горит и кивнул на ванную, примыкающую к помещению:

— Над раковиной.

Она направилась туда, бросив через плечо:

— Сядь.

Я опять удивлённо моргнул. Вообще–то, мы у меня дома. С какой стати она командует?

Сесть я не успел, потому что мобильник завибрировал в кармане брюк. Вытащив его, я увидел номер Тимура и снял трубку:

— Ну что ещё?

— Ты уверен, что твоя девушка остановилась в Прибалтийской и в четыреста четвёртом номере?

— Это то, что она сама сказала, — я покосился на открытую дверь ванной, — В чём дело?

— Дело в том, что я здесь, в этом номере, и он занят другими людьми, — вздохнул Тим, — Лазарев, это всё странно.

— Согласен. Проверь у администратора номер на имя Морозовой Ольги, из Эстонии. Если ничего не будет, убирайся оттуда.

— Понял.

Сбросив вызов, я положил мобильник на столешницу и устало потёр шею ладонью, в очередной раз поморщившись от боли. В этот момент в кухню вернулась Оля, держа в руках пластиковую коробку, которую я определил под домашнюю аптечку.

Она молча кивнула на стул у кухонного острова и поставила коробку. Открыв её, она начала рыться в бинтах, вате, пластырях и вытащила бутылочку с зелёнкой.

— Только попробуй, — буркнул я, — Этим ты меня не намажешь.

— Это очень хорошо дезинфицирует и заживляет раны, — ехидно заметила она, — Дай руку.

— Возьми лучше водку из морозилки, она тоже неплохо дезинфицирует.

— Игорь, не будь, как маленький, — закатила глаза Оля, открывая противную тёмную жидкость, — Это всего лишь зелёнка и смоется она быстро.

— Я не могу на встречах светить разукрашенной ладонью, — поморщился я.

— Давай забинтуем, — пожала плечами она, схватив меня за запястье и водружая мою руку ладонью вверх на столешницу.

Я не нашёл, что ответить и решил сосредоточиться на своих ощущениях. Она были смешанными — это факт. С одной стороны, в тех местах, где она ненароком меня касалась своими прохладными пальцами, я чувствовал покалывания, как будто по коже гуляют мелкие разряды тока. С другой стороны, зелёнка нереально щипала, пока Ольга протирала ссадины смоченным в нехитром антисептике куском ваты.

— Больно? — она наклонилась над моей ладонью и подула на неё, как будто я ребёнок.

— Терпимо, — ответил я.

— Забинтуем? — приподняв левую бровь, спросила моя медсестричка.

— Валяй, — я махнул свободной рукой и ослабил галстук.

Она проследила за моими действиями и за тем, как я расстегнул верхние пуговицы рубашки.

— Перестал носить чёрное? — хмыкнула она, возвращаясь к моим боевым травмам.

— Нет надобности, — повторив её интонации, хмыкнул я в ответ.

Она замолчала, сосредоточившись на бинте и моей зелёной, как у Халка, ладони. Я отвлёкся на её родинку, которая красовалась на правой щеке; и на полную нижнюю губу; и на изгиб шеи и ключиц, выглядывающих из ворота её одежды. Несколько часов назад она появилась у меня в офисе и угрожала мне убийством; а я целовал эти губы и прикасался к тёплой, определённо очень тёплой и мягкой коже, которая пахнет розами и солью. От последних воспоминаний я ощутил дискомфорт, правда не в руке, а в брюках и постарался незаметно сглотнуть.

— Готово, — сказала она, распрямляя плечи и просовывая хвостик завязанного бинта внутрь повязки.

Хорошо хоть, не бантик.

— Есть хочешь? — я вспомнил, что пообедать мы так и не успели, — В холодильнике что–то должно быть.

— Не хочу, — покачала головой она, собирая аптечку обратно в коробку, — Игорь, в кого стреляли и зачем ты привёз меня сюда? — спросила она, скрещивая руки на груди.

— Я не знаю, в кого стреляли. В твоей машине нашли труп; а в номере, который ты мне назвала, живут другие люди, — сказал я, наблюдая за выражением её лица.

Если она и испытала удивление и вообще какую–то эмоцию, то вида не подала. Я бы даже сказал, что на её лице появилась бесстрастная маска. Глаза перестали выражать вообще что–либо, просто застыли и впились в моё лицо холодными иголками.

— Ты случаем не путаешь числа? — вырвалось у меня с усмешкой.

— Нет, — натянуто ответила она.

— Где ключи от твоей машины?

— В сумочке, навер… — она запнулась, — Чёрт. Я оставила их в зажигании.

— Скорее всего, машину хотели угнать, — вздохнул я, поставив локоть на столешницу и подпирая щёку забинтованной рукой, — А теперь подумай, кто хочет тебя убить.

— Таких в живых не осталось, — сухо бросила она, переместив ладони и теперь обхватывая себя руками.

— Кроме меня, — улыбнулся я.

— Возможно, — осторожно протянула Оля.

Потерев лицо, я зажмурился, ощутив непривычную усталость от событий сегодняшнего дня. Открыв глаза, я глубоко вздохнул и сказал:

— Ладненько. Сейчас ты поднимаешься наверх и ложишься спать. Скоро приедет Тимур, мой помощник и по совместительству — бывший мент, мы с ним обмозгуем.

— А мои вещи? — вдруг спрашивает она, выпрямившись, как струна, — Если в моём номере другие люди, где мои вещи?

Встав со стула, я развернул её спиной к себе и толкнул в холл. Оля стала упираться и причитать:

— Там мои документы, одежда, косметика… — тихо говорила она, — Там всё. Нужно найти мои вещи.

— Найдём или купим новые, Оль, — я толкнул её к лестнице, — Иди спать. Утром разберёмся.

Она послушно стала подниматься по лестнице, как загипнотизированная, с поникшими плечами и опущенной головой.

Странная она. Очень странная. Для человека, который хладнокровно расправился с четырьмя мужиками, она как–то слишком трепетно относится к шмоткам. Или я ничего не понимаю и это какой–то бабский бзик?

Задуматься над этим я не успел, потому что во дворе загорелся свет. Тимур появился на пороге моего дома, осветив прихожую тусклым светом лампочки. Я поставил датчики движения на освещении, чтобы не нащупывать выключатель, когда возвращаюсь с работы, а обычно это происходит затемно.

— Привет, — сказал он, по–хозяйски снимая куртку и разуваясь, — Ну и денёк сегодня.

— Не начинай. Пошли на кухню.

— Кофе угостишь?

— А как же, — улыбнулся я.

Кто ещё будет пить кофе в… Посмотрев на экран мобильника, я невольно присвистнул. Одиннадцатый час уже. Быстро летит день, когда ты лицом к лицу встречаешься с призраком из прошлого; потом этот призрак взрывает твою машину; а потом в вас стреляют прямо на людной улице.

— Ты чего такой смурной? — спрашивает Тим, усаживаясь у кухонного острова.

— Странный вопрос, — отчеканил я, — В меня чуть три пули не попали. Действительно, почему?

— Как будто тебе впервые, — фыркнул Тимур, — Ещё и машину взорвали.

— Это решено, — я включил кофеварку и достал кружки.

— Ты знаешь того, кто это сделал? — он уставился на мою забинтованную руку и поморщился.

— Ту, — уточнил я, — Спит наверху, — кивнув головой, я указал направление местонахождение моей мстительницы.

— Ты рехнулся? — подскочил со стула мой собеседник.

— Сядь и успокойся. Она не причинит мне вреда, просто припугнула, — в кухне запахло свежим ароматом ободряющего напитка, — Я думаю, что стреляли в неё.

— Тогда ты вдвойне псих. Что это за баба и откуда ты её знаешь? — Тимур опустился и начал разглядывать свои руки, а потом потянулся к карману джинсов.

— Пять лет назад мне заказали её, — ответил я, выключая умный агрегат, который выдал мне две аккуратных порции эспрессо, — Я доставил её заказчику и с тех пор не видел.

— И она, типа, мстит? — протянул Тим, ковыряясь в ногтях кончиком перочинного ножа, который он всегда носит с собой со времён второй чеченской кампании.

— Вроде того, — кивнул я, поставив перед ним кружку, — Если честно, будь я на её месте, я бы поступил точно так же.

Я пожал плечами, отпивая свой ночной кофе. Тимур отвлёкся от своего маникюра и поднял на меня голову.

— Кто был заказчиком? — серьёзно спросил он.

— Ратный.

— Мать твою, — нож выскользнул у него из руки, и он не успел его подхватить.

Металл звонко лязгнул о каменную плитку на полу моей кухни. После этого наступила гробовая тишина. Я снова отпил из кружки и посмотрел на Тимура.

— Это она его? — коротко спросил он, опуская подробности.

— Судя по всему, — я снова пожал плечами и облокотился спиной на холодильник.

— И зачем ты приволок её сюда? — он приподнял одну бровь, из–за чего шрам на ней исказился.

— За шкафом, — огрызнулся я, — Тим, не задавай тупых вопросов. Девчонку кто–то хочет грохнуть. Надо выяснить кто и почему.

— Если она причастна к смерти Ратного и всей его братии…

— Я тебя умоляю, — перебил я, — Я уверен, многие пожали бы ей руку за это. Ты прекрасно знаешь, какой беспредел они творили.

Тимур снова поморщился и сделал большой глоток, опустошив свою кружку наполовину. Потом он отставил посуду, и скрестил руки на груди.

— Окей. Мы найдём того, что хочет с ней расправиться. Может быть даже придётся его устранить, — сухо резюмировал он, — Что дальше? Повторишь судьбу Ратного? Дырки в голове не хватает? — усмехнулся Тимур.

— С этим я разберусь сам. Что в гостинице?

— Глухо как в танке, — вздохнул он, — Морозовой Ольги не было в Прибалтийской. Ни сегодня, ни вчера, ни две недели назад.

— Странно всё это, — протянул я, уставившись в окно на задний двор.

Пора пригласить ландшафтного дизайнера, чтобы как–то изменить вид прилегающей территории. Как–то канадский газон, круглогодично зелёный и ровный, наскучил. Ёлочки можно посадить, розарий разбить…

Почему–то захотелось, чтобы во дворе пахло розами.

— Да, странно, — выдернул меня из моих хозяйских раздумий голос старого военного товарища.

— Ладно, Тим. Утро вечера мудренее. Завтра начнём разбираться. Ты всё равно спишь по четыре часа, дай завтра клич ребятам, пусть собирают информацию. На Ольгу, на Ратного, на всех. Раскопайте всё, что возможно.

— Хорошо, — он допил свой кофе вторым глотком и поднялся со стула, — Один вопрос — тебе не кажется странным труп в её машине?

— А что в этом странного?

— Машина записана на бабу, а грохнули мужика. Убийца должен был, как минимум, знать пол цели, даже если не знал, как она выглядит, не думаешь? — спокойно сказал он, поднимая нож с пола и засовывая его обратно в карман джинсов.

— Мне в сегодняшнем дне всё кажется. Завтра, — я кивнул в сторону выхода, — Всё решим завтра.

— Спокойной ночи, — передёрнул плечами в ответ он, — Пушку на всякий случай держи под подушкой. Мало ли.

Подмигнув, он скрылся в холле, а потом послышался тихий щелчок закрываемой двери. Я допил свой кофе, убрал посуду в посудомойку, выключил свет и побрёл на второй этаж.

Решив устроиться в гостевой спальне, я втащил в неё матрас, который предполагал использовать, когда куплю вторую кровать. Почесав затылок и устало зевнув, я понял, что дополнительный комплект белья придётся брать из спальни. Взвесив на чаше весов потребность в душе и нужду во сне, я выбрал второе, и тихонько прокрался в свою комнату, заодно решив проверить, как устроилась Оля.

Она спала в одежде, свернувшись в клубочек, как маленькая девочка. Ну, или гремучая змея, готовящаяся к ядовитому укусу. Я тихо подошёл к шкафу, в который пока не успел заказать двери и потянулся к верхней полке, чтобы достать одеяло и подушку. Стянув их с тихим чертыханьем, я взял с соседней пододеяльник, наволочку и простынь, и развернулся чтобы удалиться.

Моментально я замер, как вкопанный, потому что Ольга уже не спала. Более того, она стояла возле кровати, застывшая, как истукан и смотрела на меня, не моргая.

Я попытался прочитать выражение её лица, но у меня не получилось. Только в отблеске льющегося из окна лунного света, на котором до сих пор не было штор, я видел, что её глаза сверкают серебристым цветом и внимательно следят за мной.

— Я только белье взять, — почему–то прошептал я.

Она ничего не ответила, только медленно–медленно кивнула.

— Спокойной ночи, — снова шепнул я, направившись к двери.

По затылку пробежал холодок, потому что её взгляд был прикован ко мне до тех пор, пока я не вышел из комнаты и не прикрыл за собой дверь. Если честно, она больше была похожа на лунатика в тот момент, чем на саму себя.

Вспомнив слова Тимура, я невольно фыркнул, но всё же спустился вниз, чтобы достать из сейфа пистолет. Засунув его за пояс брюк, я вернулся в гостевую комнату, расстелил себе постель, разделся догола и рухнул на матрас. Оружие я положил под подушку, как и советовал старый армейский товарищ.

Мало ли.

Глава 4

Помни, что нет тюрьмы страшнее, чем в голове.

Виктор Цой и Кино «Стань птицей»

Ольга, 2013

Я проснулась в шесть утра, если верить электронным часам, которые стояли на тумбочке возле кровати. Сев, я бросила короткий взгляд на свои руки и поморщилась от тёмных разводов, которые остались на мягкой пушистой ткани свитера от лежания на асфальте. Почему–то стало не по себе, меня передёрнуло, и я решила избавиться от грязной одежды, увидев в шкафу ровный ряд костюмов и сорочек, висящих на вешалках.

Вспомнив план дома, который я изучала перед приездом к соседке Лазаря, я накинула одну из его хлопковых рубашек, взяла свои вещи и спустилась вниз, чтобы запустить стирку. В прачечной я обнаружила не только стиральную машину, но и сушилку и несказанно порадовалась своей удаче. За стенкой слышался шум льющейся воды и достаточно громкие вопли самого хозяина дома.

Настроив чудо технического прогресса на деликатный режим, я направилась в кухню, чтобы выполнить свою основную физическую потребность и что–нибудь съесть. В холодильнике были обнаружены яйца, докторская колбаса и брынза. В шкафчиках я нашла сковородку и растительное масло. Включив плиту, которая, на моё удивление, была газовой, я поставила на неё сковороду и принялась резать колбасу с сыром. Забросив всё это в кипящее масло, я следом разбила восемь яиц, учитывая здоровый мужской организм, орущий в душе песню группы «Кино», и принялась помешивать нехитрое блюдо под его надрывные завывания.

Он не помнит слово «да» и слово «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имён.

И способен дотянуться до звёзд,

Не считая, что это сон,

И упасть, опалённым Звездой

По имени Солнце…

Сквозь шипение и скворчание, я расслышала, что в ванной всё стихло. Через несколько секунд за моей спиной раздалось приветливое:

— Я смотрю, ты освоилась у меня дома лучше меня самого.

Губы тронула ухмылка, и я обернулась через плечо. Как обернулась — так и застыла, потому что Лазарев сохранил свою идиотскую привычку щеголять после душа в костюме Адама.

— Ты серьёзно? — вырвалось у меня сквозь проступающий румянец на щеках.

Я краснею второй раз в жизни и, по какой–то глупой иронии, опять увидев его голым.

— Я у себя дома. Могу делать что хочу, — пожал плечами он, усаживаясь на стул.

Стянув с дверцы духовки кухонное полотенце, я бросила его в Лазаря.

— Прикрой свой срам, пожалуйста.

В ответ он громко заржал, но полотенце опустилось на его богатства. Слава Богу.

— Что на завтрак? — невозмутимо спросил он, когда я отвернулась.

— Яичница.

— С мышьяком? — в его голосе послышались игривые нотки.

— С колбасой и сыром, — резко ответила я.

— И даже пургена не подсыпала?

— Я не страдаю запорами, да и ты, — выключив плиту, я достала две тарелки из шкафчика над мойкой, — Судя по твоей аптечке, тоже.

Разложив еду, я со звонким стуком поставила его порцию перед ним.

— Неплохо, — констатировал Лазарь, оценивая вид моей яичницы холодными глазами.

Интересно, а он может определить наличие яда на взгляд?

— Могу, — ответил он.

— Я вслух сказала? — вырвалось у меня, когда я начала искать вилки.

— Нет, у тебя всё на лице написано, — ухмыльнулся он, — Рядом с раковиной, — подсказал хозяин жилища местонахождение столовых приборов.

— Вердикт? — я невольно улыбнулась, открывая ящик.

— Травить ты меня не будешь, — вздохнул он.

— Смотри, не подавись, — бросив на столешницу вилку, я села рядом с ним и начала есть.

Ела я недолго, потому что его рука перехватила моё запястье. Я перевела на него взгляд, и поймала озадаченное выражение. Мысли в моей голове начали метаться с бешеной скоростью, потому что только сейчас я поняла, что я ем голыми руками, по старой нехорошей привычке.

Не обращая внимание на горячую еду, жир стекающий по моим пальцам и вообще присутствие человека рядом.

Игорь медленно отвёл мою руку в сторону, и, не сводя с меня взгляда, вытер её полотенцем, которое лежало у него… Ну, вы поняли. Потом он вручил мне вилку, и, по–прежнему, разглядывая моё лицо, коротко кивнул. Я не думаю, что он поступил так же, если бы знал, что его кивок запустит цепочку машинальных действий, которая я начала выполнять дальше.

Наверное, я слишком много времени провела на привязи; а потом в обществе людей, которым постоянно отдавали такие же короткие приказы. Я видела, что бывает, если ты не слушаешься. Я, собственно, прочувствовала это на своей шкуре. Так что, я начала есть нормально, правда теперь уставилась глазами в точку перед собой, медленно жуя, и так же медленно поднимая и опуская руку.

Один раз мне стало любопытно, как это выглядит со стороны, и я сделала это перед зеркалом. Зрелище пугающее, должна признать. Как будто кукла с неживым лицом и отточенными движениями. На шарнирах.

Я чувствовала кожей, что Лазарь наблюдает за мной, и от этого стало только хуже. Я начала жевать ещё медленнее, так же медленно глотать, ожидая удара. Поняв, в чём дело, он встал и вышел из кухни. Только когда я осознала, что рядом больше никого нет, я отложила вилку, глубоко вздохнула и потёрла дрожащие пальцы. Оставшись в одиночестве, я спокойно доела руками, помыла свою тарелку и ушла в прачечную. Там я переложила постиранное бельё в сушилку, включила её и спустилась на холодный пол, забиваясь в угол. Под тихое гудение я просидела все полчаса, пока сушилась моя одежда. Лазарев не заходил ко мне, но я видела, как он прошёл мимо и открыл кому–то дверь.

Вытащив сухую и пожёванную одежду, я надела брюки и свитер. Разгладив складки руками, я вышла из прачечной и прислушалась. Из кухни доносились приглушённые мужские голоса и сильный запах кофе. Я несколько секунд помялась в дверях, а потом неуверенным шагом направилась на звуки. В кухонной арке я замерла, не рискуя двигаться дальше.

Мужчина, который пришёл к хозяину дома, вызывал ужас, в буквальном смысле. Он что–то тихо говорил Лазарю, сидящему спиной ко мне, но едва я появилась в поле его видимости, он замолчал. Игорь обернулся и что–то сказал, но я не расслышала.

В висках стучала кровь, и звучало только одно чёткое слово:

«Опасность».

Чёрные глаза прошлись по каждому сантиметру моего тела, словно сканируя. Брови, одна из которых была перечерчена глубоким шрамом, сошлись на переносице. Губы — тонкая жёсткая линия на идеально выбритом лице; черты лица такие резкие, что невольно захотелось завопить от ужаса и убежать.

Едва у меня мелькнула такая мысль, обладатель внушительной внешности (и, кстати, габаритов тоже) медленно поднялся со стула. Я посмотрела на его плечо и разглядела под рукавом футболки надпись: «Нет права на ошибку» и такую же тонкую арабскую вязь, как и у Лазаря. Мой взгляд переметнулся на другую руку, которая от плеча до запястья тоже была покрыта шрамом, словно её пытались разрезать надвое. Невольно попятившись, я судорожно сглотнула. Он застыл на месте, и ухмыльнулся, точь–в–точь как ухмыляется Лазарев.

— Оля? — послышался откуда–то издалека его обеспокоенный голос, — Отомри. Это Тимур.

Я кивнула, стараясь сделать это без резких движений. Этот, который Тимур, остался стоять на месте.

— Кофе будешь? — Игорь вырос передо мной так неожиданно, что я вздрогнула, — Он твою машину привёз.

Услышав слова «твою» и «машину», я моргнула. Потом я тряхнула головой, всё ещё косясь на Тимура, который теперь улыбался. Но его улыбка больше была похожа на оскал хищника.

«Опасность» — снова мелькнуло в голове.

— Ключи, — проскрежетала я.

— Зачем? — Лазарев подошёл ко мне вплотную и повернул моё лицо к себе за подбородок.

— Ключи. Уеду, — коротко ответила я, посмотрев в его глаза.

— Держи, — он порылся в своих брюках и вложил мне в ладонь мой брелок, — Далеко не уезжай.

Молча я попятилась дальше. Так и шла — спиной вперёд, пока их лица мелькали в арках, разделяющих кухню, холл и прихожую. Нащупав свои туфли ногой, я, не отрывая взгляда от них обоих, обулась и просунула руку за спину, чтобы открыть дверь. На крыльце я быстрым шагом рванула к своей машине, которая стояла на подъездной дорожке возле дома.

Не обращая внимания на ноющее колено и дрожащие пальцы, я завела машину и сорвалась подальше от этого места.

Лазарь

— Н–да, — протянул Тимур, когда дверь захлопнулась.

— Я и сам не понял, что это было.

— Испугалась девчонка, вот что, — вздохнул Тим, — На чём мы остановились?

— Ты что–то говорил о Соколове.

— А, — Тимур пошевелился и плюхнулся обратно на стул, — В общем, из всей великолепной четвёрки, он покончил с собой первым ровно год назад. Стопроцентное самоубийство. Пистолет держал сам, никаких других пальчиков, волокон, следов — ничего. Если его и убили, то это сделано настолько чисто, что я хотел бы взять пару уроков, — он пожал плечами и снова отхлебнул полкружки одним глотком.

— Кем он был?

— Начальником службы безопасности Ратмира. Мерзкий мужик, очень скользкий, — он сделал паузу и посмотрел в окно, — Был.

Такое уточнение заставило меня нахмуриться.

— С остальными что?

— А то же самое. Револьвер, пуля в висок. Короткая записка: «Я не могу так жить», — Тим передёрнулся.

— Почерк проверяли? — я посмотрел в свою кружку и покрутил её за ручку туда–сюда.

— Всё чисто.

— Наркотики?

— Ничего.

— Как же она это провернула, — протянул я.

— Вот и я не знаю, — Тимур вздохнул и стукнул пальцем по столешнице, — Самое удивительное, как она заставила застрелиться Ратмира? Если на остальных ещё можно было как–то надавить, как, — он вскинул руки, — Не знаю, но можно. То Ратный… — Тим запнулся и пристально посмотрел на меня, — Ты можешь себе представить, чтобы он решил покончить с собой?

— Исключено, — я отрицательно показал головой.

— Вот и я о том же.

— Ладно, с этим понятно, что ничего не понятно, — вздохнул я, отпивая остывающий кофе, — А с девчонкой? Нарыл что–нибудь?

— Нарыл. Родилась первого июня 1986 года в Питере. Выросла в детском доме. В восемнадцать пересекла границу с Украиной и пропала. Объявилась в середине 2007, снова на границе, правда с Белоруссией, оттуда отчалила в Прибалтику. Сдала экзамен на гражданство в Эстонской Республике и благополучно стала резидентом. И опять пропала в октябре 2008, но это ты итак знаешь, — он бросил мне выразительный взгляд, — Появилась в Таллинне полтора года назад с настоящим дипломом, и устроилась психологом.

— Социальным работником, — поправил я.

— Одна хрень — мозгоправ она, — Тим весь сморщился и допил свой кофе. — Короче — мутная баба. Хотя, хорошенькая.

Я на него грозно зыркнул, и он ухмыльнулся:

— Шучу, шучу.

— Что со стрелком?

— А ничего. Крыши прошустрили — пусто. Ни гильз, ни сломанных замков. Никаких следов.

— Так не бывает, — вырвалось у меня.

Я встал и, подхватив свою кружку, подошёл к окну. С двором определённо что–то надо делать. Пустота и зелёность резко стала гнетущей и напрягающей.

— Тем не менее, — донеслось до меня сзади.

— Следов, — я прервался, чтобы сделать глоток уже остывшего кофе, — Не оставляют только трупы, Тимур. Значит, будем искать.

— Следы? — с издёвкой решил уточнить он.

— Либо труп, — задумчиво ответил я.

Глава 5

Дом стоит, свет горит,

Из окна видна даль,

Так откуда взялась печаль?

И вроде жив, и здоров,

И вроде жить — не тужить.

Так откуда взялась печаль?

Виктор Цой и Кино «Печаль»

Лазарь, 2013

К полудню моя голова гудела, как Царь–колокол. Я возненавидел своего потенциального клиента, который сидел передо мной и с пеной у рта доказывал мне, что его жена ему изменяет, и я просто обязан найти её любовника.

— Мы не оказываем услуги подобного рода, — наверное, в сотый раз за последние полчаса повторил я.

— Нет, вы поймите… — не унимался лысеющий мужчина средних лет.

Я сделал глубокий успокаивающий вдох. Потом ещё один. Пристально посмотрел на него и подпёр щёку забинтованной ладонью. Он зыркнул маленькими глазками на мою руку, а потом на меня. И открыл рот, чтобы ещё что–то сказать, но я поднял другую и остановил его.

Вздохнув в третий раз, я потянулся к листам А4, которые лежат на столе и вытащил ручку из кармана. Написав внушительную сумму с пятью нулями и прибавив для смеха запятую и девяносто девять, я перевернул листок и пододвинул его несчастному.

— Что это?

— Это та сумма, за которую я готов взяться за ваше дело, — спокойно ответил я, продолжая подпирать щёку.

— Вы издеваетесь? — взвизгнул, как недорезанный поросёнок, мой недоделанный клиент.

— Это вы издеваетесь, — без всяких интонаций произнёс мой голос, — Мои люди ищут беглых зеков, подставляются под пули, а вы мне предлагаете — что? Поколесить по городу, чтобы полюбоваться на фитнес–тренера или водителя, который прёт вашу жену, пока вы на работе? — мужик возмущённо засопел, видимо собираясь снова что–то сказать, — Наймите частного детектива, — сухо ответил я, поднимаясь с кресла.

— Уже нанимал, — проскулил тот.

— И что?

— Да ничего! — вскинув руками, воскликнул напоминающий борова мужчинка.

— Раз ничего — радуйтесь, у вашей жены никого нет. У меня следующая встреча, — я скрепил руки за спиной и кивнул на дверь, — Всего доброго.

Мужик с тихим ворчаньем поднялся с кресла и побрёл в заданном направлении, даже не попрощавшись. Я устало покачал головой, и вышел из конференц–зала.

— Илона, сделай мне кофе, — попросил я свою секретаршу, подходя к кабинету.

— Конечно, Игорь Викторович, — пролепетала девушка, разглядывая меня своими глазищами, — Звонил Тимур Маратович, он будет через час, — чуть поморщившись, доложила она.

— Хорошо, пусть сразу заходит.

Войдя в кабинет, я закрыл за собой дверь и тремя широкими шагами очутился у своего кресла. Рухнув в него, я ослабил галстук, который душил меня с самого утра, как удавка, и откинул голову назад.

Посмотрев на квадратные плитки подвесного потолка, я вспомнил об одном незаконченном деле, которое нужно было сделать утром. Взяв в руки мобильник, я почесал запястье под повязкой, и набрал номер Ольги, который ещё утром мне сообщил Тимур.

— Алло, — сухо ответила она.

— Добрый день, Сладкая, — прокудахтал, как заботливая наседка, я, — Мне хотелось бы попросить тебя не трогать мою временную машину. Надеюсь, ты взрывчатку ещё не подложила?

— Я не повторяюсь, — коротко рассмеялась Оля, — Хотя она мне не нравится, эта твоя временная машина. Навевает неприятные воспоминания, знаешь ли.

— Она принадлежит Тимуру, и если с ней что–то случится, он очень расстроится. А я не хотел бы, чтобы Тимур расстраивался, — с улыбкой сказал я, представляя, как её лицо исказила гримаса ужаса, которая была у неё утром, — Думаю, ты тоже не хочешь его огорчать.

— Да, не горю желанием, — после небольшой паузы ответила она, — Кстати, почему ты сказал, что в моём номере живут другие люди?

— В смысле? — я резко выпрямился в кресле, перестав раскачивать его одной ногой.

— Администратор гостиницы благополучно мне выдала карту от четыреста четвёртого номера. Моего номера, — с издёвкой уточнила Оля.

— Где ты? — отрезал я, поднимаясь и хватая ключи от машины из верхнего ящика стола.

— Где–где, иду переодеться, — проворчала она, — Да чтоб тебя, — буркнула она куда–то.

На том конце провода я услышал короткий щелчок открываемой двери.

— Оля, убирайся оттуда, — громко сказал я, вылетая из кабинета и пробегая мимо озадаченной Илоны, держащей в руках мою чашку кофе.

— Вот ещё, — фыркнула Ольга в трубке.

— Сладкая, я не шучу. Тим никогда не ошибается. Если он сказал, что там были другие люди, значит это правда, — скороговоркой сказал я, — Будь хорошей девочкой, выйди тихонько из этого номера, закрой за собой дверь и быстренько уноси оттуда ноги.

— Ты параноик, — со вздохом произнесла она, — Где же моя сумка… — приглушённо запричитала Оля, возясь в каких–то вещах.

— Оля. Быстро. Уходи. Оттуда, — чётко по словам сказал я, заводя машину, — Я буду через сорок минут.

— Пффф, — послышалось из трубки, и она отключилась.

— Вот овца! — вырвалось у меня, и я звезданул рукой по рулю.

Выезжая с парковки на дорогу, заполненную машинами, я набрал Тимура:

— Ты далеко от Прибалтийской?

— Минутах в десяти, а что? — переорал орущую у него в машине музыку Тим.

— Оля там, в своём номере.

— Что за бред? — сказал Тим, сделав звук потише.

— Двигай туда, я не успею. Возле офиса пробка.

— И что мне с ней делать, с Олей твоей? — прорычал Тимур.

— Задержи до моего приезда или вези ко мне домой, если в гостинице небезопасно.

— Ясно, — отрезал он.

Я отшвырнул телефон на соседнее сиденье и сжал зубы, ощутив навязчивое желание закурить. Оно отозвалось зудом в пальцах, и мне пришлось вцепиться в руль сильнее, чтобы хоть как–то этот зуд унять.

Давненько я не думал о сигарете. Если мне не изменяет память (а она, в общем–то, мне никогда не изменяет) года с 2008.

Ольга, 2013

Первое, что я заметила в своём номере — это беспорядок. Точнее какой–то… Не мой беспорядок. Я никогда бы не бросила туфли у входа, я всегда снимала их по пути к месту назначения. В этой гостинице — это была кровать или душ. Сейчас мои вчерашние туфли, которые я обувала на встречу с Лазарем, валялись в углу у двери; хотя я уверена, что вчера оставила их около ванной.

Второй странностью оказалась пепельница. Она была пуста и вымыта, хотя на ручке двери висела красная табличка с надписью «Do not disturb», которую я вчера днём собственноручно повесила туда. Горничная не могла заходить сюда, увидев такую табличку, это — факт.

Вспомнив слова Лазаря, я было попятилась к двери, но потом вспомнила, зачем я сюда пришла. Я кинулась к кровати, чтобы переворошить бельё, создавая ещё больший беспорядок. Потом я залезла в шкаф, и скинула пустые вешалки на пол. В ванной я не нашла ничего, кроме своей раскрытой косметички с контактными линзами разных цветов и актёрским гримом. Я снова вернулась в комнату и огляделась, прижав вещь к груди.

Оглядывалась я до тех пор, пока правое плечо не пронзила острая боль.

Я рухнула на пол. Баночки, контейнеры и тюбики рассыпались, в воздухе начали летать частички минеральной пудры. Запахло сладковатым ароматом роз, паркетным лаком и моей кровью.

«Молчать» — отозвался разум, когда от жгучей боли захотелось вскрикнуть.

И я замолчала. Так я и молчала, лёжа на полу четыреста четвёртого номера гостиницы «Прибалтийская». До тех пор, пока перед моими глазами не показались чёрные кожаные кроссовки Nike.

— Живая? — сухо спросил сиплый голос, потрогав моё плечо.

Я медленно кивнула, проехав щекой по тёплому деревянному полу. А затем меня накрыла темнота.

Лазарь, 2008 год

Я вбросил монетку в аппарат и посмотрел, как поднимается шлагбаум. Проехав на верхний этаж парковки, я вышел из машины и поправил резиновые перчатки, которые изнутри стали покрываться жёлтыми пятнами от моих ладоней.

Знаю, знаю, есть тальк. Но проблема в том, что тальк оставляет следы. Мелкие частички, которые криминалисты распознают как Mg3Si4O10 (OH) 2. В теории, если верить чему–то вроде «Закон и порядок», «СиЭсАй» и прочим сериалам о трудовых буднях патологоанатомов, экспертов и следователей; то эти частички могут даже рассказать, кто был производителем порошка и где он был куплен. Поэтому, я не использую тальк. Я не должен оставлять следов.

На крыше было душно. В Москве стоит неимоверная жара, и, такое ощущение, что тут она усиливается. Ветер сильными порывами гоняет сухой воздух и городскую пыль; Солнце, ставшее ближе на несколько сотен метров, жарит и обжигает. Отвратительно.

Закончу дело, и пойду на покой. Давно пора. Куплю домик, заведу собаку. Открою какой–нибудь небольшой бизнес. Легальный, естественно; хватит уже убийств. Плохо это влияет на мою голову. Хотя, на чью голову такая работа влияет хорошо?

Вытащив винтовку из кейса, я посидел ещё немного, привалившись спиной к бетонному ограждению. Потом передёрнул затвор, присел в стойку, и посмотрел в оптику.

Женщина с ребёнком. Кусты, кусты, кусты.

Продавщица киоска. Скамейка, кусты, кусты.

Мужик на скамейке. Кусты, кусты, ещё одна скамейка, пустая; и кусты, кусты.

Блондинка в чёрном платье идёт по тротуару. Лестница в метро.

Цель.

И снова в обратном порядке.

Цель. Блондинка. Мужик. Продавщица. Женщина–ребёнок.

Вдох, выдох. Палец опускается на курок. Щелчок–выстрел.

Блондинка падает.

Передёргиваю затвор, щелчок–выстрел.

Мужик летит со скамейки лицом вниз.

Затвор–щелчок–выстрел.

Цель рухнула на асфальт, так и не дойдя до метро.

Затвор–щелчок–выстрел.

Продавщица.

Затвор…

Женщина или ребёнок? Женщина или ребёнок? Она бежит, держа девочку на руках. Что–то говорит. Кажется, это: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо».

Не будет. Щелчок–выстрел.

Женщина падает на девочку. Девочка кричит. Я, конечно, не слышу её криков, но она определённо кричит; если верить моей оптике. Может быть, стоит облегчить её страдания, или не стоит?

Риторический вопрос.

Убираю винтовку обратно в кейс, беру его и уезжаю с парковки, бросив ещё одну монетку. Перчатки снимаю и выбрасываю в урну возле ресторана, куда традиционно иду обедать, когда нахожусь в Москве.

В новостях уже говорят о беспорядочной стрельбе в самом центре. Беспорядочная — это хорошо. Значит, никто не поймёт, кто был целью.

Да, дерьмовая у меня работа.

Определённо пора на покой.

2013

— Я договорился с врачом, её можно перевезти, — сказал Тимур, усаживаясь на стул напротив меня, — Ты уверен, что это — хорошая идея?

Я пожал плечами и откинулся на спинку пластикового стула, стоящего в комнате ожидания хирургического отделения Покровской. Закрыв глаза, я глубоко вдохнул пропитанный стерильностью воздух и поморщился.

— Когда можно забрать?

— Хирург понаблюдает до утра, — Тим вытянул ноги и скрестил руки на груди, — Если всё в порядке, завтра заберём.

— Хорошо, — ответил я, не открывая глаз.

— Лазарев, что у тебя с этой девчонкой?

— Да ничего у меня с ней нет, успокойся, — я ухмыльнулся, — Жалко её просто, вот и всё.

— А когда сдавал пять лет назад шакалам, не жалко было? — спросил Тимур стальным голосом.

Я поднял голову. Он отвернулся, и с прищуром смотрел куда–то вглубь коридора, намеренно не глядя мне в глаза. Обычно он так делал в двух случаях: когда злился или, когда думал. Судя по жевалкам, которые ходили на плотно сжатой челюсти — вариант первый.

Так ничего и не ответив, я снова запрокинул голову и закрыл глаза, проваливаясь в дрёму.

Три дня спустя

— Оль? — я смотрел, как она ест с застывшим взглядом, не произнося ни звука, и невольно ощутил холодок на затылке, — Тебе больно?

Она ничего не ответила. Даже не повернулась в мою сторону. Просто открывала и закрывала рот, когда я подносил ложку с овсяной кашей к её лицу. Зрелище, на хрен, жуткое.

— О–О–Оля? Сладкая? Ты меня слышишь?

Опять тишина.

Я как–то передёрнулся и поднялся с кровати, держа опустевшую тарелку в руках. Потерев лоб почти отмывшейся от зелёнки ладонью, я решил, что мне срочно нужна помощь.

Неделю спустя

— Молчит? — спросил Тимур.

— Молчит, — я ответил, включая кофеварку.

— Спящая красавица прям, — он фыркнул, — Может, поцеловать надо?

— Отвали, — огрызнулся я.

— Ест хотя бы? — Тим вытащил свой ножик и снова начал ковыряться им в ногтях.

— Ест. Пьёт. Таблетки глотает, — я пожал плечами, — Я ей вчера вторичный шов накладывал, так она даже не пикнула. Просто смотрит в потолок, не моргая. Такое ощущение, что даже не дышит.

Тимур передёрнулся и отложил нож. Потом поднял глаза на меня и осторожно спросил:

— Ты не думал о том, что она может быть невменяемой? Мало ли, что с ней Ратный делал…

Он замолчал, но взгляда не отвёл. Так и смотрели мы, уставившись друг на друга, пока кофеварка не пискнула.

Молча я поднялся, и налил две порции кофе. Развернувшись к столу, я застыл, потому что в кухонной арке появилась Ольга. В длинном махровом халате, который мне пришлось приобрести после больницы, потому что её сумку с вещами мы так и не нашли. Ума не приложу, как она надела его самостоятельно с простреленным плечом, не издав ни звука. Я хочу сказать, что знаю боль от этого ранения. Рукой невозможно шевелить нормально ещё долгое–долгое время. Даже пальцы не слушаются.

Она подошла ко мне и взяла у меня одну кружку здоровой рукой. Тимур следил за каждым её медленным движением, и я увидел, что его ладонь накрыла нож. Я знаю, что это больше механическое действие–привычка, чем реальная угроза. Но обстановка в кухне резко стала жутковатой.

— Я не достану, — сиплым голосом прояснила Оля, отпивая глоток моего кофе.

Она отошла к окну и уставилась в него, не моргая.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, не в силах оторвать от неё взгляда.

Призрак, ей–Богу.

Она ничего не ответила. Так и молчала, медленно отпивая кофе, глядя застывшими глазами в окно на задний двор. Мы с Тимуром переглянулись. Тот пожал плечами и кивнул на мою кружку. Я подошёл к нему и отдал кофе, а потом вернулся в исходное положение в углу кухонного гарнитура, чтобы лучше видеть мою гостью. И вот когда я почти привык к её неподвижному лику, она тихо заговорила.

— Больше всего, он любил крики. Крики мужчин и женщин. Девочек. Детей, — она говорила монотонно, без всяких эмоций и выражения. Просто констатация факта, — Один раз ему привезли женщину с четырёхмесячным мальчиком, мне тогда было лет восемнадцать. Её муж что–то сделал и смылся, и Ратмир считал, что она знает, где её благоверный. Ты, когда–нибудь слышал, как кричат младенцы от боли? Ну, от колик, или, когда уши болят, — она сделала короткую паузу, отпивая кофе, — Я тоже слышала. Это дикий визг, пронзительный, пробирающий до костей. До костного мозга. Насквозь. Ты готов сделать всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. Личико ребёнка покраснело до пунцового цвета; по нему градом лились слёзы; он истошно орал; а Ратмир отрезал ему тупым перочинным ножом по одному пальцу на руках. Крошечному такому пальчику, как у куколки; на крошечных розовых ручках.

В кухне повисла гробовая тишина. Я перестал дышать. Тимур сглотнул, этот звук показался слишком громким в застывшем воздухе. Она же сухо продолжила:

— Женщина тоже орала. Держали её вчетвером, потому что иначе было никак. Она билась, как бешеная; орала до тех пор, пока не захлебнулась собственным криком и не обмякла в руках у охранников. Наверное, у неё просто разорвалось сердце от боли за своего ребёнка. Ведь говорят же, что мать всё чувствует, — снова короткая пауза, — Она действительно не знала, где прячется её муж. Ратмир недовольно нахмурился тогда, обхватил головку младенца руками и одним движением свернул ему шею.

Я судорожно прикрыл рот кулаком, давя в себе подступающую к горлу желчь.

— Тишина, которая наступила в тот момент, — монотонно говорила Ольга, — Настолько оглушила меня, что я завизжала. Я рвала на себе волосы, отгрызала себе ногти, орала так, что мой собственный визг стоял у меня в ушах ещё трое суток после этого. Меня разрывало на части, потому что пока младенец кричал, он был ещё живой, и я надеялась… — она коротко запнулась, моргнула и снова заговорила полушёпотом, — Просто надеялась, что Ратмир сжалится. Но когда детские вопли прекратились, я поняла, что он не пожалеет никого, не остановится ни перед чем. Что Ратмир получает какое–то животное удовольствие, слушая это. Он рассмеялся, отвесил мне пощёчину окровавленной ладонью, и я замолчала. И тогда он сказал…

Она резко вздрогнула всем телом, как будто через неё пропустили разряд тока. Потом прикрыла глаза, зажмурилась точнее, и сжала губы. Так стояла она примерно минуту, а потом допила кофе, поставила кружку в мойку и пошла из кухни.

— Ольга, — неожиданно подал голос Тимур.

Так неожиданно, что я дёрнулся к нему и уставился на его руку, сжимающую лезвие его ножа и пятна крови, расползающиеся по столешнице кухонного острова.

— Что он сказал?

Она остановилась в арке. Потом медленно повернула голову и посмотрела на него таким взглядом, что меня пробил озноб. Ухмыльнувшись, Оля произнесла:

— Смотри и учись, девочка. Он сказал — смотри и учись, — снова отвернувшись, она добавила, — Я с тех пор молчу, когда мне больно. Чтобы не доставлять удовольствия.

Глава 6

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды.

Я ходил по всем дорогам и туда, и сюда,

Обернулся — и не смог разглядеть следы.

Но если есть в кармане пачка сигарет,

Значит все не так уж плохо на сегодняшний день.

И билет на самолет с серебристым крылом,

Что, взлетая, оставляет земле лишь тень.

Виктор Цой и Кино «Пачка сигарет»

Ольга, 2008

Тишина угнетает. В прямом и переносном смысле. Особенно она угнетает, когда ты лежишь в темноте; в одной постели с очень привлекательным мужчиной; твоё запястье приковано наручниками к его запястью; а под подушкой он сжимает пистолет с глушителем.

Поморщившись, я подняла руку вместе с его, и потёрла нос. Потом чихнула и вытерла слюни. Лазарь не стал отставать, и дёрнул моё запястье, засунув свою пятерню под одеяло, и почесал себе яйца.

— Какая мерзость, — вырвалось у меня, едва мой кулачок коснулся мягких кудряшек у него в паху, — Мог хотя бы трусы надеть.

— Я не ношу трусы. Натирают.

Я закатила глаза, но в темноте он не мог этого увидеть. Ну да, я знаю; хотя не должна быть в курсе таких подробностей.

— Спи, Сладкая, — с насмешкой сказал он, — Или можешь размять пальчики, я не против.

В эту игру мы играли ещё полчаса; до тех пор, пока, в очередной раз почесавшись, я не услышала:

— Либо ты не двигаешься, либо я прицеплю тебя к изголовью. Поверь, провести всю ночь с подвешенными руками не очень приятно, — прорычал Лазарь.

Проверять, правда это или нет я не рискнула, поэтому положила свои конечности вдоль тела и попыталась уснуть. Сон, как назло не шёл, хотя, наверное, это не мудрено, учитывая щекотливые обстоятельства.

В голове гудели вопросы. Сотня вопросов. Где я облажалась? В каком именно месте я допустила прокол; чем выдала себя? Мои документы не фальшивка — они настоящие, и я действительно похожа на ту самую Морозову Ольгу Алексеевну. У нас даже имена одинаковые, только я при рождении была Светловой и Васильевной. Я нашла эту девчонку в Киеве полтора года назад, в одном из притонов. Её мозги были настолько разжижены, что она согласилась подарить мне свою личность, лишь бы я заплатила её барыге за героин. Я заплатила, заодно проверив наше сходство: никто ничего не заподозрил. Она числилась пропавшей без вести, практически никакой истории, об этом позаботились её прежние хозяева, которые и устроили её недорогой валютной проституткой, обслуживающей не особо привередливых клиентов и субботники. Её чистая биография была мне на руку, и, едва я пересекла границу, я должна была исчезнуть со всех радаров. Меня невозможно было найти. Я стала призраком. Во всяком случае, должна была стать.

Где же я всё–таки допустила ошибку? Как он меня нашёл? Ни где–нибудь, а на трассе, ведущей к крошечному городку в не менее крошечной стране, где я осела на полгода.

Вспомнив его лицо, когда он закрыл глаза, там, в темноте, и глубоко вздохнул; я передёрнулась.

Я ещё спрашиваю, как? Хищник находит свою добычу по запаху, и никак иначе.

В этих раздумьях я провела половину ночи, до тех пор, пока мои веки не начали тяжелеть, наливаясь свинцом сна, и я не отключилась. Сквозь дрёму, я почувствовала, как Лазарь накрыл меня одеялом; а потом снова опустил свободную руку под подушку, наверняка, крепко сжимая пистолет.

Ольга, 2013

Боль в плече постепенно начала притупляться. Скорее всего, это действие обезболивающих, которые даёт мне Лазарев. После моего монолога на кухне мы не разговаривали, но поднимаясь по лестнице, я слышала слова Тимура:

— Лучше пристрели её. Серьёзно, Лазарь. Так будет гуманнее.

Тогда я застыла на ступеньках и невольно улыбнулась.

Гуманность. Что о ней может знать человек, у которого руки по локоть в крови?

Лазарь оказался хорошим хозяином. Он тщательно делал мне перевязки; дважды наложил вторичные швы, чтобы рана срасталась правильно; сытно и вкусно кормил; даже мыл, предварительно обмотав моё плечо пищевой плёнкой. Он не показал никаких эмоций, когда увидел меня голой, и даже постарался не пялится на мою спину, покрытую шрамами. После душа, он вытирал меня тёплым мягким полотенцем, которое предварительно грелось на змеевике; надевал на меня какое–то нижнее бельё и закутывал в халат. Идеальный мужчина; ни дать, ни взять.

Я молчала, потому что только так получалось стерпеть ноющее плечо и головную боль, которая появилась после звука выстрела. Я знаю, что это пройдёт, когда рана заживёт окончательно. Не впервой. Хотя, нога болела сильнее — прострелили над коленом тридцатым калибром.

В общем, спустя две или три недели после ранения, я окончательно оклемалась и выползла вниз, на крыльцо, чтобы покурить. Было около одиннадцати вечера, и на улице стемнело, поэтому, едва я ступила в прихожую, а потом и вышла из дома — загорелся свет. Лазарев явился в дверях за моей спиной. Нет, у меня на затылке лишней пары глаз не имеется, но я знаю то покалывающее ощущение, которое вызывает его пристальный взгляд на моей коже. Короче, я достала самокрутку с вишневым табаком; прикурила; зажала сигарету в зубах; и опустилась на верхнюю ступеньку крыльца, для страховки держась здоровой рукой за перила. Когда я устроилась на прохладном камне, я сплюнула табак, и медленно затянулась.

Лазарев сел рядом. Я посмотрела на него и отметила, что кожа на его плечах покрылась мурашками. Замёрз, бедняжка.

— Будешь? — я указала взглядом на сигарету, изображая правила приличия.

— Нет, — отрезал он.

Я хмыкнула и снова отвернулась. Когда моя самокрутка кончилась, я прикурила вторую и задала давно мучающий меня вопрос:

— Как ты справляешься?

Лазарев издал какой–то странный звук: то ли фырканье, то ли смешок и откинулся назад, опираясь на локти. Ноги он вытянул вдоль ступенек, скрестив в лодыжках, принимая расслабленную, я бы даже сказала, умиротворённую позу. Он стал одеваться в моём присутствии, что не могло не радовать. Правда, поджарое тело и армейские татуировки всё равно отвлекали моё внимание, потому что о футболках он, по всей видимости, не слышал.

— С чем? — решил уточнить Лазарев.

— Со всем. Со своей жизнью, воспоминаниями. У тебя ладони не зудят периодически? — я невольно поморщилась, сжала и разжала пальцы на больной руке.

— Зудят. Даже болят временами, — спокойно ответил Игорь, — Особенно указательный палец. А на лице с правой стороны постоянно ощущение давления и прохлады. Фантомная винтовка, — он ухмыльнулся.

— Тебе никогда не хотелось в петлю залезть? Или пулю в лоб пустить? — я снова затянулась, выдыхая дым тонкой струйкой, — Сделать что–нибудь, чтобы этот зуд унять?

— Не–а, — Лазарев растянул это короткое слово до невозможности, — Я люблю жизнь. И ценю её.

Я не выдержала и рассмеялась. Заливисто и громко, так, что плечо предательски заныло и мне пришлось поморщиться, подавив свой смех.

— Да, от наёмного убийцы слышать такие слова всё равно, что анекдот, — сказала я, продолжая улыбаться.

— Знаешь, почему меня назвали Лазарем? — спросил он, переводя взгляд на окна соседнего дома.

— Фамилия? — я ухмыльнулась, и на этот раз выпустила сигаретный дым кольцами.

— Не–а. В Чечне я был снайпером. Ты что–нибудь слышала об этом?

Я неопределённо повела здоровым плечом. Раз уж Лазарева пробило на откровенность, стоит послушать.

— На поле боя не любят два рода войск: разведку и снайперов, — начал Игорь, — Особенно снайперов. Дело в том, что солдаты идут в относительно открытом сражении; снайпера, напротив, поступают подло. Мы используем камуфляж, укрытия, сторонние звуки, иногда прикрываемся спинами своих же. Нас не любят и за глаза называют крысами. Чаще всего понимая, что поймают; такие, как я, прятали или закапывали оптику, чтобы приняли за рядового солдата. Из плена есть шанс убежать, а так — прибьют без вариантов.

Лазарев коротко съёжился и перевёл взгляд на меня. Усмехнувшись в своей манере, он продолжил:

— Чеченцы отличаются особой жестокостью, но это, думаю, ты итак знаешь, — он одарил меня многозначительным взглядом, и я вздрогнула, — Когда я был в плену, поймали ещё одного. Он не успел избавиться от винтовки.

— Пытали? — вырвалось у меня.

— Убивали, — сухо отозвался Лазарь, — Долго и мучительно. Они переняли одну немецкую пытку со времён первой мировой — колоть тело пленного треугольным штыком. Такая рана никогда не заживает: во–первых — глубокая, а во–вторых — края не сходятся. Тот мужик просто медленно истекал кровью и его мясо гнило у меня на глазах. То, что не успели сожрать крысы.

— Ты поэтому стал наёмником? — решила узнать я.

Ну раз уж его пробило на откровенность…

— Нет. Просто не умел делать ничего другого. За время спец подготовки меня натаскали стрелять по любой мишени, практически с любого расстояния. Я стрелял в муляжи женщин и детей. Младенцев, кстати, тоже — ухмыльнулся он, — В общей сложности за два года я выстрелил около двухсот тысяч раз. Может и больше. На войне я успел выстрелить трижды. Всего трижды, Сладкая, — он вздохнул, — Меня научили незаметно убивать, но не объяснили, что делать с жаждой этого убийства. Не рассказали, как справляться с ноющим ощущением на правой стороне лица и жжением в указательном пальце. Когда я попал на войну — я был машиной для убийства; но, когда вернулся на гражданку — я стал неуправляемой машиной.

— Разве военным не помогают? Посттравматический синдром достаточно хорошо изучен в психиатрии, — хмыкнула я, и подтянула колени к груди, обхватывая их здоровой рукой.

— А толку? — Лазарев коротко рассмеялся, — Я ходил на такие сеансы. Единственное, чего смогла добиться та баба, так это развести меня на разговоры. До этого я молчал три месяца, пока валялся на койке в больнице для бывших военнопленных, — я послала ему озадаченный взгляд, и он счёл нужным пояснить, — Привычка. Иногда мне приходилось молчать неделями, особенно, если готовился к засаде.

— Может, она была плохим специалистом, — я фыркнула и потянулась к портсигару за третьей сигаретой.

— Дай мне тоже, — махнул рукой Лазарев, — В этой области не может быть хороших специалистов, Сладкая. Вот подумай сама, как ты объяснишь человеку, что делать с потребностью сделать выстрел; если ты сама никогда не стреляла? Даже оружия не держала в руках, — он понюхал мою самокрутку, и зажал её между губами.

— Да, это будет сложно, — задумалась на секунду я, поднося огонёк зажигалки к его лицу, — Хотя твои случаи разбирают в теории по кирпичикам.

— Теория — это одно, Оля. В жизни всё немного, — он глубоко затянулся и, выдыхая дым, сказал, — Иначе. Вот ты в теории как бы промывала мозги жертвам насилия?

Я смолчала, признавая его правоту. Когда я училась на курсах и слушала преподавателей, мне несколько раз хотелось прервать их, потому что они несли откровенный бред, рассуждая о поведении и насильников, и их жертв.

— Так почему Лазарь? — я решила перевести тему со своей скромной персоны.

— Нашли меня, обвязанным тринитротолуолом, он же тротил в простонародье, — Игорь снова усмехнулся, — В одном из зданий, которое захватывали наши. Тимур собственноручно снимал с меня гирлянду.

— Нет права на ошибку, — вспомнив кусочек чернил на плече у страшного мужчины, протянула я.

— Да, саперская наколка. Над этой надписью у него жуткий череп набит. До сих пор прошу переделать, он ни в какую, — он весь сморщился и передёрнулся, — У меня плечо прострелено было и на шее крест православный вырезали. Чтобы кровью истекал, — он хлопнул себя по чёрному треугольнику на шее, показывая место, — Как выжил — до сих пор загадка. Словно воскрес заново. Тимур, когда моё полное имя услышал, посмеялся: «Повезло тебе с фамилией». Поэтому и — Лазарь, — спокойно закончил свой рассказ Игорь.

Мы замолчали. В темноте посёлка звонко щебетали ночные букашки, чьё название я до сих пор не запомнила. Где–то отдалённо гудела трасса. Мне стало немного зябко, но я вида не подала.

— А ты? — вдруг вопрошает он, — Как ты справляешься?

— С чего ты взял, что я справляюсь? — ответила я вопросом на вопрос.

Лазарев пристально посмотрел на меня и нахмурился. Потом оттолкнулся и встал на ноги одним ловким движением.

— Пошли в дом, Оля. Холодно, — протянув мне крепкую ладонь, спокойно сказал он.

Я выбросила недокуренную сигарету и схватилась за его руку. Подняв меня, Игорь проводил моё бренное тело до спальни и пожелал спокойной ночи, поцеловав в макушку, как заботливый папаша.

Не знаю, сколько я лежала вот так, смотря в потолок и изучая голубоватые лучи, струящиеся из окна, но в итоге я не выдержала. Поднявшись с кровати, я тихонько прокралась комнату, где он спал, легла на матрас и вытянула руки вдоль тела, как тогда, пять лет назад. Лазарь накрыл меня одеялом, не говоря ни слова; а потом взял мою ладонь и осторожно переплёл свои пальцы с моими.

Правую руку он положил под подушку; и наверняка сжал пистолет в руке, который он держал при себе с самого первого дня, как я появилась у него в доме.

Глава 7

Я повел тебя в ресторан,

А потом на такси домой.

Ты сказала, что очень рада

И завтра встретишься со мной.

Ты обвела меня вокруг пальца,

Я знаю, что ты играла со мной.

Ты обвела меня вокруг пальца,

Я знаю, что ты играла со мной.

Виктор Цой и Кино «Ты обвела меня вокруг пальца»

Ольга, 2013

Проснулась я от грохота и мужских криков. Судя по всему, они доносились с первого этажа. В голосах я узнала Игоря и Тимура. Сморщившись, я поднялась с матраса на ноги, зашла в ванную на втором этаже, чтобы умыться и почистить зубы. Лазарев любезно расставил остатки моей косметики в шкафчике над раковиной, а также купил мне зубную щётку. Розовую.

Идиот.

Потом я спустилась вниз, и направилась в гостиную.

— Да уж, Лазарев, — вырвалось у меня, когда я увидела убранство просторной светлой комнаты, — У тебя вместо гостиной спортзал? Серьёзно?

Они с Тимуром кувыркались на матах, которыми был завален пол помещения. Когда я вошла, Игорю как раз выворачивали плечо.

Застыв в такой позе, они вдвоём вскинули головы.

— Доброе утро, Сладкая, — промурлыкал Лазарев, дёргая зажатой крепкими лапами сапёра рукой.

Тимур отпустил его, и коротко кивнул в мою сторону, сдвинув брови, отчего шрам на одной из них исказился. Мне очень захотелось спросить, не стрёмно ли ему смотреться в зеркало по утрам, но я прикусила язык.

— Доброе, мальчики, — я выдавила из себя улыбку, когда полуобнажённые телеса Лазарева двинулись ко мне.

— Как плечо?

— Нормально. Не подходи ближе, от тебя воняет, как от псины, — сморщившись, я подняла здоровую руку, не давая ему приблизиться.

— Не любишь потных мужчин? — сострил Лазарь.

— Я вообще мужчин не жалую, — сухо ответила я, — С определённого времени. Кормить будешь?

— Лазарев, ты её избаловал, — подал голос Тимур, который всё это время оставался неподвижным.

Я перевела взгляд на него и невольно вскинула бровь. Он ухмыльнулся, и поймал брошенное Игорем полотенце, водрузив его на шею.

— Завидно? — спросила я у Тимура, немного набравшись смелости.

— А как же, — тот расплылся в широкой улыбке и тут же приобрёл бесстрастное выражение лица, потому что меня передёрнуло, — Меня он только кофе поит.

— Потому что тебя не прокормить, — буркнул Лазарев откуда–то сбоку, — Пошли, — он махнул рукой и направился на кухню.

Там мне галантно подвинули стул и помогли взобраться на него. Закинув ногу на ногу, я закуталась поплотнее в полы халата, и потёрла ноющее плечо.

— Когда швы снимать? — решила узнать я период моего больничного.

— Нужно посмотреть, как заживает, — пожал плечами Лазарь, включая кофеварку, — Можно съездить в больницу сегодня, у меня всё равно нет дел.

— Не хочу в больницу, сам посмотришь, — буркнула я.

Тимур приземлился рядом со мной и сложил руки на широкой груди, пристально сверля меня глазами. Я постаралась не обращать на это внимание, но через несколько секунд не выдержала:

— Тебе мама не говорила, что пялиться не красиво?

— Что–то ты резко борзая стала, — с непроницаемым лицом ответил он, — Молчаливая мне нравилась больше.

— Так прострели второе, избавь себя от мук, — огрызнулась я.

Тимур вздохнул со свистом, и сцепил кулаки. Я ухмыльнулась и выпрямила спину. Зрительный контакт мы не прерывали, хотя, признаться, глаза у него жутковатые и взгляд отвести хотелось.

— Брейк, — Лазарев махнул рукой между нами, — Сладкая, между прочим, если бы не он, тебя вполне могли бы добить.

— Вы узнали, кто стрелял? — я переключила своё внимание на хозяина дома и начала наблюдать за его оголённой спиной, пока он готовил завтрак. Заслышав запах кипячёного молока, я заскулила, — Только не это, пожалуйста. Я не люблю овсянку.

— Чего не сказала раньше? — застыл Лазарев возле плиты.

— Я пояснила. Я терплю молча. Манку умеешь варить?

— Нет.

— А есть? — я снова невольно потёрла плечо, стараясь не обращать внимания на прикованный ко мне взгляд Тимура.

— Да.

— Нахера держать дома манную крупу, если ты не умеешь варить манную кашу? — вырвалось у меня, — Забудь. Риторический вопрос. Доставай, объясню, что к чему.

Пока я рассказывала ему тонкости приготовления незамысловатой пищи, которая спасла евреев от голода, если верить библейской легенде, Тимур выудил маленький перочинный нож из джинсов и начал ковыряться им в ногтях. Я обратила на это внимание, но комментировать не стала.

На стол опустилась тарелка с моей манкой. Лазарев скрестил руки на груди и бросил мне выжидающий взгляд.

— Варенье есть?

— Нету, — он ухмыльнулся.

— Сахар дай тогда.

Он пошевелился, шагнув к шкафчикам, а потом вернулся в исходное положение и поставил передо мной пакет.

— Надо тебе сахарницу подарить. Недавно переехал? — спросила я, насыпав столовую ложку белых кристаллов себе в тарелку.

— Да. Ты что–то подозрительно спокойная, — осторожно сказал он, не отрывая взгляда от моих движений.

— И разговорчивая, — подал голос Тимур, не отвлекаясь от своего маникюра.

— Это нормально для психопата, — сказала я, принимаясь за еду.

Они оба уставились на меня, как на неведому зверушку.

— Я потом поясню тонкости, — пообещала я, глотая горячую вязко–жидкую субстанцию, — Так что там со стрелком? И где мои вещи?

Лазарев вздохнул, Тимур пренебрежительно фыркнул. Я облизала ложку и зажала её между зубов.

— Ну? — промычала я.

— Ничего, — подал голос Тимур, — Вещей не нашли, кроме туфлей, косметички и той сумки, которая была при тебе.

— Я поняла, почему ты — бывший мент, — вырвалось у меня со вздохом, а потом я показала ему язык, когда он одарил меня грозным взглядом, — А стрелок?

— Тоже самое. Никаких следов, — отозвался Игорь, — Когда Тим нашёл тебя, номер был пуст. Ну, не считая тебя, — он покрутил рукой в воздухе, — Ты видела его?

— Нет, — я продолжила поглощать свой завтрак, — Стреляли в спину. Это что–то личное.

— Почему ты так считаешь? — хором спросили они.

— Потому что не хотели смотреть в глаза. Значит — он меня знает.

— Есть догадки?

— Возможно, — промычала я, собирая остатки каши со дна тарелки указательным пальцем.

Потом я засунула его в рот и облизала. Лазарев закашлялся.

Дурацкая привычка есть руками…

— И? — вымолвил Игорь, когда его голос приобрёл привычные интонации.

— Кто–то из тех, кого пытал Ратмир. Проблема в том, что в живых таких осталось — пальцев одной руки хватит пересчитать.

— Так это же хорошо, — хмыкнул Тимур, потягиваясь, и разнося по кухне аромат здорового мужского пота.

Я поморщилась, а потом потёрла лоб пальцем, разглаживая морщинку.

— Никто из них не знает, что я жива.

— Могли узнать, дело нехитрое, — Тимур одарил меня взглядом в духе: «Ты что, тупка?»

— Не могли.

— Почему ты уверена? — сапёр снова начал заниматься своим маникюром, бросая на меня короткие взгляды.

— Потому что твой, — я кивнула на Игоря, — Военный дружбан не говорил Ратмиру моё поддельное имя. Так ведь, Игоряша?

Лазарев от такого фальшиво–ласкового обращения вздрогнул и скрестил руки на груди.

— Не говорил.

— Вот поэтому. Светлова Ольга Васильевна умерла, а Морозова Ольга Алексеевна появилась и продолжила жить, как ни в чём не бывало, и никто ничего не заподозрил. Спасибо тебе, — я фыркнула и прищурилась на него.

— Кто тебе помог?

— Соколов, — спокойно ответила я.

В кухне повисла какая–то холодная тишина. Я ухмыльнулась, а потом и вовсе растянулась в улыбке:

— Что? Хотите знать, как он умер? Напомнила ему случай, о котором рассказывала недавно, — меня передёрнуло, но я моментально взяла себя в руки, — У него на тот момент как раз первенец родился. Совесть проснулась.

— Значит, он действительно покончил с собой? — вопрошает Тимур, и мне пришлось повернуться к нему.

— Да.

— А остальные?

— Я не буду раскрывать всех своих секретов. Тем более — тебе, — ткнув в него пальцем, я поднялась со стула, — Мне нужно уезжать домой, отпуск не резиновый. Ты кроме халата и трусов ещё что–нибудь мне покупал? — обратилась я к Лазарю.

Он удивлённо моргнул и застыл, как статуя Микеланджело.

— Ясно. Тогда одолжу у тебя рубашку. Счастливо, мальчики, — бросила я за спину, направляясь к лестнице.

— Оля, подожди, — рявкнул за мной Игорь, но я даже не думала его слушать.

Медленно поднявшись по лестнице, я зашла в спальню и прислонилась лбом к закрытой двери.

Я провела здесь слишком времени. Я слишком много раз смотрела в эти красивые голубые глаза, я слишком привыкла к тому, что он, по своей сути, не такой уж плохой человек. Просто сломанный. Войной, убийствами, хрен ещё знает чем.

Это не моё дело. Я не должна разгребать всё это дерьмо. Он — не мой пациент, в конце концов. У меня есть цель, выработанный план, и я должна ему следовать. Я должна всё держать под контролем.

С этими мыслями я нашла свои брюки, и осторожно влезла в них, стараясь не двигать правой рукой. Зарывшись в шкаф, я нашла там белоснежную рубашку, одну из множества, и начала засовывать в рукав подстреленную руку.

— Помочь? — раздался сзади голос Лазарева.

Я вздрогнула и обернулась. Слишком резко, потому что плечо сразу заныло, и я втянула воздух с тихим шипением.

— Сама справлюсь, — процедила я сквозь зубы, чтобы не выдать своей реакции на боль.

— Ты уверена, что тебе нужно уезжать? — спросил Игорь, убрав руки за спину, — Подожди хотя бы, пока швы снимем.

— Зачем ждать? Снимешь сейчас, — я вскинула подбородок и посмотрела на него снизу–вверх, потому что он подошёл слишком близко.

— Рано ещё, — Лазарев вздохнул, а потом одна его рука выползла из–за спины и коснулась ворота рубашки, поправляя его на моей шее, — Ещё пару недель заживать будет.

— И ждать я должна здесь, я правильно поняла? — вырвалось у меня со смешком.

— Так будет безопаснее, — он улыбнулся.

— Для тебя? — я отвела его руку в сторону.

Игорь усмехнулся. Бросив на меня пристальный взгляд сверху, он уставился на моё лицо.

— Для тебя, Оля. Так будет безопаснее для тебя.

— Я буду тебе мешать, — я взмахнула рукой в воздухе и пожала одним плечом, — Вдруг ты захочешь привести какую–нибудь бабу для удовлетворения своих потребностей.

— Я не привожу баб домой, — отрезал он.

Я удивлённо моргнула:

— Да ну?

— Кроме тебя, — Лазарев закатил глаза, показывая своё раздражение, — Но, если ты хочешь помочь мне с моими потребностями, я не против, — быстро добавил он.

— Сомневаюсь, что ты будешь в восторге от моих вкусов в этой области, — такой же скороговоркой ответила я.

— Я открыт для экспериментов, Сладкая, — Игорь улыбнулся, обнажая ровные зубы, — Тебя помыть сегодня? — дёрнув бровью, вопрошает он.

— Спасибо, я теперь буду справляться сама, — нахмурившись, ответила я.

— А мне не поможешь? — окинув меня похотливым взглядом, ухмыльнулся Лазарев.

— Не маленький, сам справишься, — я пробормотала это, застолбив свой взгляд на венах, которые выпирали у него под кожей, — Только оденься сразу, я не хочу созерцать твои богатства.

— Богатства? Сладкая, ты мне льстишь, — расхохотался он.

— Лазарев. Не беси меня, — проворчала я, обходя его, — Я, между прочим, не передумала тебя убивать.

— Я не сомневаюсь, — со смешком парировал Игорь, — Что ты ищешь?

— Свой мобильник.

— Он в тумбочке, — указал местонахождение моего телефона Игорь, — Зачем он тебе?

Открыв ящик, я села на кровать и включила ещё одно волшебное творение прогресса. Могли ли знать наши бабушки, что через несколько десятков лет мы забудем, что такое телеграмма? Набрав нужный мне номер, игнорируя приветственную эсэсэску от российского оператора, я подняла глаза на Лазарева:

— Своему врачу позвоню, открою больничный, — быстро объяснила я, слушая гудки в телефоне.

— Значит, останешься? — с робкой надеждой уточнил хозяин дома.

— Останусь. Ты кормишь вкусно.

— Рад стараться, — услышала я от него, когда он скрывался за дверью ванной.

Глава 8

Расскажи мне историю этого мира,

Удивись количеству прожитых лет,

Расскажи, каково быть мишенью в тире,

У меня есть вопрос, на который ты не дашь мне ответ.

Виктор Цой и Кино «Вопрос»

Лазарь, 2013

— И куда ты собралась? — вырвалось у меня, когда я застукал мою мстительницу за наведением марафета.

Её левая рука дрогнула, и кисточка впечаталась ей в глаз.

— Блин, Лазарев, — проскулила она, зажмурившись, — Довёл до слёз всё–таки, скотина.

Я хохотнул, продолжая подпирать плечом дверной косяк. Ольга открыла глаза и смахнула слезу, ставшую чёрной от туши для ресниц. Бросив в мою сторону полный ненависти взгляд, она оторвала бумажное полотенце и промокнула лицо.

— На вопрос ответишь? — с улыбкой сказал я, наблюдая, как она поправляла то, что по всей видимости было бесповоротно испорчено.

— В магазин поеду. Мне одежда нужна. И лак для ногтей, — последнее слово она растянула, складывая губки в форме буквы «О».

— Зачем женщины, когда красят ресницы, открывают рот? — я ухмыльнулся и сложил руки на груди.

— Так ровнее получается, — раскрыла мне девичий секрет моя гостья.

Такой она мне нравится больше. Острая на язычок и разговорчивая, с румяными щёчками и ненавязчивым ароматом роз на коже. Я заметил, что её косметика пахнет цветами, когда раскладывал её в ванной. Чуть сладковатый запах настолько врезался мне в голову, что я стырил у неё тюбик с помадой и теперь таскал его с собой везде, держа во внутреннем кармане пиджака.

Маниакальные повадки начали наклёвываться, ой не к добру.

— На чём собралась ехать? — спросил я, искренне умиляясь её нехитрым манипуляциям.

— На своей машине.

— Я не думаю, что это хорошая идея, — я снова ухмыльнулся, пока она застёгивала пуговицы моей рубашки, и, морщась от боли, завязывала длинные концы вокруг талии, — Я отвезу тебя.

— Ты слышал, что я сказала? — Ольга отвлеклась от своего отражения, и обернулась ко мне, уперев левую руку в бок, — Я собираюсь на шоппинг. Мужчины ненавидят шоппинг, — разжевала она так, словно я дебил.

— Ради тебя я вытерплю эту пытку, Сладкая. К тому же, — я кивнул на её плечо, — В примерочной тебе нужна будет помощь.

Она ничего не ответила, просто нахмурилась и убрала свои бабские ароматные штучки в шкафчик. Затем она расчесала волосы и сказала своему отражению:

— Стрижка тебе не помешает.

Комментировать это я не стал, а просто вышел из ванной в спальню, и начал одеваться.

Через пятнадцать минут я пристёгивал Ольгу ремнём безопасности на пассажирском сиденье, а сам восседал на своём законном водительском. Она закурила, даже не спросив разрешения; я же завёл машину и тронулся с подъездной дорожки, поглядев на гараж и подумав о том, что можно было бы начать его использовать по назначению. Для двух машин во дворе места мало.

Когда я искал себе жилище, я просмотрел сотню проектов; переговорил с десятком архитекторов и дизайнеров; пока не остановил свой выбор на доме в новом посёлке. Мне понравились виды, планировка, да и расстояние до города было не большим, по Питерским меркам. Город для проживания я тоже выбирал скрупулёзно: мне не хотелось жить в бешеном ритме, который присущ Москве; но и забираться куда–нибудь в глубинку тоже не привлекало.

Изначально я хотел приобрести квартиру, но потом подумал о том, что, возможно, когда–нибудь у меня будут жена и дети… Я не планирую, но и не исключаю такой возможности. Дом всё–таки лучше. Да и тишина по ночам способствует хорошему и полноценному сну. Я давно говорю Тимуру, чтобы он перебирался за город, может быть это наконец–то решит его проблему с бессонницей.

Ольга не изъявляла пожеланий, поэтому я привёз её в Невский. Во–первых, там большой выбор, а это значит, что не придётся полдня колесить по городу, если ей понадобится что–нибудь специфическое. На моё счастье, она достаточно быстро обошла половину отделов, до тех пор, пока не забрела куда–то, где продаются деловые наряды. Я честно помогал ей застёгивать юбки, примерять пиджаки и радовался тому, что джинсы надел посвободнее.

— Бери это, — я кивнул на красно–оранжевое платье с рукавом в три четверти, — Тебе идёт.

— Слишком яркое, — сморщила свой носик Оля, — Я не ношу такие цвета.

— Зря, — я цокнул языком и ещё раз прошёлся глазами по изгибам, которые прикрывала тонкая ткань, — Возьми. Правда хорошо.

— Думаешь? — Сладкая покрутилась возле зеркала и бросила мне недоверчивый взгляд в отражении.

— Уверен.

С глубоким вдохом она разгладила ткань на животе и ещё раз пристально посмотрела на себя. Сложив губы уточкой, она тут же широко улыбнулась:

— Ладно, уговорил. Расстёгивай.

Я дёрнул молнию, и она плавно последовала вниз за моей рукой, оголяя бархатную спину, покрытую тонкой сеткой белесых шрамов. Мне очень любопытно, откуда они взялись; но расспрашивать Ольгу я не горю желанием. Мой взгляд подсказывал мне, что это — следы от лезвия. Аккуратные, чётко выведенные, и напоминающие какой–то рисунок. Только какой? Не могу разглядеть.

Огненная ткань соскользнула с плеч, и я помог Оле снять рукава. Платье осталось висеть на бёдрах, и мои руки сами потянулись к мягким округлостям сладкой, чтобы раздеть её до конца. Присев на корточки, я стянул милую вещицу до лодыжек, и моя ненаглядная быстро переступила через ткань. Кончики пальцев пробежали по её стройным ножкам вверх, и мои глаза следили за каждым их движением. До тех пор, пока я не упёрся взглядом в два сочных полупопия цвета слоновой кости. Прикусив её за правую ягодицу, я улыбнулся, услышав недовольное шипение:

— Серьёзно, Лазарев? Ты укусил меня за задницу.

— У тебя милая филейная часть, Сладкая, — ответил я, поднимаясь.

— Боже, ты говоришь, как мясник, — она закатила глаза и потянулась к свои брюкам, — Филейная часть. Это отвратительно.

— У тебя есть особые пожелания? — хмыкнул я, водружая платье на вешалку, — Расскажи, как мне называть твою попу?

— Ты придурок, тебе говорили об этом? — она развернулась ко мне лицом, надевая штанину одной рукой.

— Может быть — попец? — продолжил развивать тему я, — У сладкой сладкий попец. Или — пирожки. Какая начинка у твоих пирожков, Сладкая?

— Заткнись, — она накрыла моё лицо ладонью и вытолкнула меня из примерочной, под мой громкий хохот.

На меня уставились продавщицы магазина, но я только махнул рукой, широко улыбаясь. Всунув голову обратно в кабинку, я выдал:

— Я не знал, что попы умеют краснеть.

— Зараза, — прорычала она, заливаясь алым румянцем с головы до ног.

Я не выдержал, и снова расхохотался, подхватывая выбранные ею наряды. Закинув вешалки на руку, я, посмеиваясь, направился на кассу. Пока я расплачивался, ловя привычно–восхищённые взгляды персонала, Сладкая нарисовалась за моей спиной с недовольным ворчанием:

— Ты совсем охренел? Я могу сама купить себе одежду.

— Я не сомневаюсь в этом, — хмыкнул я, вбивая в аппарат пин–код банковской карточки, — Но мне будет приятнее, если ты отработаешь.

В магазине повисла неловкая пауза. Продавщицы уставились на меня, потом перевели взгляд на Ольгу, и снова на меня. В такой милой тишине я взял чек и пакеты, широко улыбнулся не менее милым девушкам, которые застыли за кассой, и развернулся к своей спутнице.

Медуза Горгона нервно закурила в стороне, потому что взгляд, которым одарила меня Ольга, мог не только превратить человека в камень, но ещё и заморозить Экватор.

— Ты — труп, Лазарев, — с рокотом прошептала она.

— Обещания, обещания, — протянул я, поправляя прядку волос, которая упала на её раскрасневшееся лицо, — Пошли, Сладкая. Я уже утомился.

Я обошёл её, оставив наедине с продавщицами, которые наверняка подумали о ней не самым лучшим образом. С улыбкой, растянутой до ушей, я услышал свист, который вырвался из её лёгких, когда она вздохнула; и скрежет каблуков по каменному полу, когда она резко развернулась.

— Я задушу тебя во сне, — прошипела она, как королевская кобра, за моей спиной, — Нет, я лучше буду подсыпать тебе цианид следующие две недели, чтобы твоя рожа стала уродливой, волосы выпали, а зубы раскрошились. Я буду наблюдать, как ты медленно подыхаешь, и с радостью поглумлюсь над твоим телом, когда ты наконец–то…

— Злюка, — сорвалось у меня, и я развернулся, обхватив её за талию свободной рукой.

Оля попыталась вырваться, но я вцепился в неё мёртвой хваткой и улыбнулся ещё шире, если такое вообще было возможно. Она упёрлась левой рукой мне в грудь, не давая приблизиться, но когда это меня останавливало? Наклонившись над ней, я коснулся ртом уголка её губ, и шепнул в её мягкую, пахнущую розами, кожу:

— Ты очень красивая, когда злишься, Сладкая, — чуть отклонившись, я заглянул в её лицо, на котором ещё бушевала ярость, — Тебе нужно нижнее бельё?

— Что? — она хлопнула глазами.

— Бельё нужно? — повторил я с ухмылкой, — Помогу примерить.

Оля прищурилась, продолжая упираться ладошкой в мою грудь. Так мы простояли несколько секунд, пока её рука не переместилась на моё плечо и не погладила мою кожу под коротким рукавом рубашки. Я проследил за её движением, ощущая, как напряжение в паху достигло критической болезненной точки.

— Сама справлюсь, — пробормотала она, продолжая поглаживать мой шрам от пулевого ранения, — Попей пока кофе, я недолго.

Её глаза заволокло задумчивой дымкой, отчего они стали почти серыми. Оля убрала руку, и я отпустил её, ощущая прохладу в тех местах, где меня касалось её хрупкое тело. Молча она отвернулась, и пошла слегка хромающей походкой дальше, а потом свернула в первый отдел нижнего белья. Я же вздохнул, и направился к лифту, чтобы спуститься в кофейню на первом этаже.

Ольга, 2013

Это было плохой идеей.

Я подумала об этом в сотый раз, держа кисточку с чёрным лаком для ногтей в левой руке и прицеливаясь к своему мизинцу на правой ноге.

Это определённо было плохой идеей.

Промазав в очередной раз, я покрасила свои пальцы похожей на смолу жидкостью и вздохнула.

— Игорь! — рявкнула я, вытирая лак с кожи кусочком туалетной бумаги.

Как всегда, наполовину обнажённый Лазарев нарисовался в дверях ванной с широченной улыбкой:

— Да, Сладкая.

— Ногти умеешь красить? — спросила я, убирая кисточку в баночку.

— Не уверен, — он пожал плечами, — А что?

— Я правша, — вздохнув, я махнула на свою ногу и пошевелила пальцами.

Он проследил за моими движениями и приподнял брови.

— Давай, попробую, — Лазарев прошёл мимо меня и опустил крышку унитаза, — Садись.

Он кивнул мне на бортик ванной, а сам опустился на фаянсовый трон со своей привычной грацией. Я протянула ему лак для ногтей и села, вытянув ногу.

— Инструкции? — он пощекотал мою пятку кончиками пальцев.

— Встряхни, — я кивнула на бутылочку, поморщившись, — И крась. Только тонким слоем, иначе сохнуть вечность будет.

Хмыкнув, Игорь закрутил крышку и хорошенько потряс мой новенький бутылек, которых в моей коллекции, наверное, уже целая сотня. Открыв его заново, он поставил его на край раковины и вытащил кисточку.

— Лишнее по стенкам размажь, — уточнила я, видя, как большая жирная капля начала стекать вниз.

Он послушно выполнил моё указание, и взял мою ногу левой рукой, подгибая мне пальцы. Я поддерживала равновесие, держась о края ванной и старалась не морщиться от щекотки, которую вызывали его тёплые руки, ненароком касающиеся меня в чувствительных местах.

— Ты говорила, — нарушил тишину мой педикюрщик, когда приступил ко второй ноге, — Что у тебя какие–то особенные вкусы. Что ты имела в виду? — не поднимая глаз, спросил он.

Я нахмурилась и поёрзала на бортике, думая о том, что ответить на это. Взвесив все «за» и «против», я решила поведать правду:

— Я не могу, когда ко мне прикасаются, — тихо сказала я, пристально разглядывая его сосредоточенное над моими чернеющими ногтями лицо, — Контроль. Мне нужен контроль.

— Из–за Ратмира? — Лазарев по–прежнему не смотрел на меня, и я на секунду подумала, что он… Боится посмотреть? — Он делал тебе больно?

— Нет. Никогда, — отрезала я, из–за чего Игорь поднял голову, — Ратмир любил меня.

Рука Лазарева зависла в воздухе между моими пальцами и бутылочкой, стоящей на раковине.

— Я знаю, как это звучит, — я невольно ухмыльнулась, — Но он никогда не делал мне больно лично. Для этого у него существовали люди, — я отвернулась и уставилась на шоколадного цвета мозаику, которой была отделана одна из стен его ванной.

— Твои шрамы на спине, — Игорь снова наклонился, и начал наносить второй слой лака, — Откуда они?

— Татуировка. Когда я сбежала в 2007, я начала делать татуировку, — я поморщилась от щекотки, стараясь не двигать пальцами на ноге, чтобы не уничтожить старания Лазарева, — Ратмир приказал вырезать её. Сказал, что чернила не должны быть на женском теле.

— А шрамы, следовательно, должны, — холодно констатировал Игорь, опуская мою ступню на пол.

— У него была своя логика, — я повела здоровым плечом, и почесала другое, которое периодически зудело, — А твоя спина? Кто вырезал на ней твоё имя? — я невольно усмехнулась.

— Тимур. Мы поспорили, и я проиграл, — Игорь посмотрел на мои чёрные ногти и улыбнулся, — Принимай работу.

— Тебе надо переквалифицироваться, Лазарев, — я подняла одну ногу, оттопырив пальцы, — У тебя талант красить ногти.

Он как–то странно фыркнул и поёжился:

— Я делал это в первый, и, пожалуй, единственный раз в жизни. Почему чёрный?

Я пожала плечами:

— Нравится. А какой надо?

— Не знаю, — он поднялся на ноги и протянул мне руку, — Красный?

— Банально.

— Зато сексуально, — окинув меня взглядом с головы до ног, когда я встала, Лазарев подёргал лямку моего топа, — Милая вещица.

— Я не люблю халаты. В пижамке уютнее, — я глупо хихикнула, отводя его руку в сторону.

— В этом, — кивнув на полупрозрачные бежевые кружева, поднял брови Игорь, — Уютнее? Может, тебе проще голой ходить?

Я посмотрела на него, нахмурившись. Он решил продолжить свою мысль:

— Серьёзно, если бы не лифчик, я бы видел твои соски.

— Серьёзно, ты их итак уже видел, — фыркнула в ответ я, — В моих сосках нет ничего особенного.

— Как сказать — не отрывая взгляда от моей груди, протянул Игорь.

— Моё лицо выше, — дёрнув его за колючий подбородок, я подняла его голову.

К тому моменту, как я поняла, что происходит, стало слишком поздно. Он стоял вплотную ко мне, поглаживая моё предплечье. За обменом колкостями я не заметила, как его ладонь, которая помогла мне подняться, переместилась выше, и под ней по моей коже расползалось предательское тепло. Я не заметила, что, опустив глаза на меня, он при этом чуть склонил голову, так, что его губы почти касались моего виска. Я не заметила, что другая его рука, которая минуту назад дёргала тонкую шёлковую бретельку на моей пижаме, сейчас лежала на моём затылке, не давая отстраниться.

— У меня остался всего один вопрос, Оля, — вкрадчиво произнёс Лазарь, продолжая поглаживать мою руку, пробираясь пальцами выше, к плечу, — Ты не можешь, когда к тебе прикасаются, — он наклонился ещё ниже и его дыхание пощекотало мой нос сладковатым запахом, — Но ты позволяешь это делать мне. Почему?

— Я… Я не знаю, — запинаясь ответила я, не отрывая взгляда от голубой радужки с тёмно–серым ободком по краю, — Зачем ты это делаешь?

— Я тоже не знаю, — выдохнул он, прижимаясь к моему рту губами.

Внутри меня что–то расплавилось, превращаясь в густую, горячую, тягучую массу в центре моего живота. Это тепло предательски начало пульсировать там, где я давно ощущала себя пустой и безжизненной. Лазарев прижался ко мне, и пульсация превратилась в болезненный зуд в том месте, куда упирался сквозь ткань джинсов его отчётливо твердеющий член. Чуть ниже пупка, там, где у других женщин скрывался центр всех плотских удовольствий.

Одной рукой он по–прежнему удерживал меня за затылок, зарываясь пальцами в мои волосы и не давая сдвинуться в сторону. Другая рука начала блуждать по моей; потом опустилась мне на талию, прижав к нему ещё ближе. Я вцепилась в его кожу на плечах пальцами. Она была мягкая и нежная, как и его прикосновения.

Вы можете себе представить этот оксюморон? Прикосновения снайпера, наёмника и убийцы могут быть мягкими и нежными.

Его язык раздвинул мои губы и скользнул мне в рот медленным движением, вызывая дрожь во всех моих нервных окончаниях. Большой палец нажал какую–то точку на затылке, и я запрокинула голову, позволяя ему проникнуть ещё глубже. Я приглушённо застонала, когда он провёл кончиком языка по моему нёбу, а потом застонала громче, потому что он толкнул меня бёдрами и, теперь уже, очень–очень твёрдым членом. Его рука, покоящаяся на моей талии, двинулась дальше, под пояс шёлковых брюк; а оттуда прямиком мне в трусики, которые я купила вместе с этой дурацкой пижамой сегодня днём, пока он пил кофе где–то на первом этаже торгового центра.

Он держал меня, не применяя силу, но твёрдо. Головой я понимала, что надо вырваться, хотя это было и невозможно; но у тела были свои планы на этот счёт. Когда его пальцы прикоснулись к моей коже на ягодицах и скользнули между ними, а потом двинулись ниже, я начала издавать звуки, больше похожие на нытьё или скуление.

Лазарев по–прежнему не отрывался от моего рта, вылизывая и трахая его своим языком; прикусывая и посасывая мой язык, а его рука тем временем пробралась туда, куда ей по определению пробираться не стоило. Но он всё–таки нащупал указательным пальцем мой клитор, накрыв всю промежность ладонью, и мягко надавил на него. Я вскрикнула прямо ему в рот и вонзила ногти в его плечи.

Он сжал мои волосы и оттянул голову назад, чтобы видеть моё лицо. Я не знаю, что он прочитал в моих глазах; но на его лице появилась ставшая привычной для меня ухмылка. Его палец исчез с чувствительной точки, и я смогла вдохнуть, но потом сразу же весь воздух со скрипом вышибло из моих лёгких, потому что он медленно ввёл его в меня, проверяя — готова я или нет.

Лавина эмоций отразилась на его лице, когда он понял, что я не истекаю влагой; не пульсирую от его прикосновений; не жду, что он стащит с нас одежду и вставит в меня свой, определённо готовый для этого, член. Изумление, разочарование, обида пролетели по его лицу и приземлились в этих красивых глазах, когда он убрал руки и отпустил меня, поднимая ладони вверх. Ничего не говоря, он вышел из ванной. Внизу я услышала хлопок входной двери и рокот мотора, а после — визг шин по подъездной дорожке.

Когда все звуки стихли, я подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Румянец, который проступил на моих щеках, никуда не исчез, как и болезненная пульсация в животе. Стоя в абсолютной тишине, я опустила свои штаны с трусиками, и посмотрела на длинный шрам, который остался внизу моего живота от гистерэктомии.

Контроль. Контроль на первом месте. Когда Ратмир захотел ребёнка, я сбежала и сделала всё, чтобы не допустить такой возможности. Для этого пришлось потратить почти все сбережения, пролежать в больнице два месяца и навсегда лишиться возможности иметь детей. Но удовольствие, которое я получила, увидев его лицо во время вердикта врачей, я не забуду никогда. После моего возвращения он старался изо всех сил, пыхтел надо мной как паровоз; и после трёх лет «неудачных» попыток всё–таки решил провериться. Его эмоции грели мне душу, пока его охрана наказывала меня за то, что я с собой сделала.

Мои губы тронула улыбка, а потом она растянулась до невозможности. Я хихикнула, а затем расхохоталась в голос, до слёз, до хрипоты.

Контроль. Контроль на первом месте. Посмотрев ещё раз на своё тело, я облизала пальцы, прикоснулась к себе, и завершила то, что Лазарев не успел закончить. Странно, что наёмник не знает, что такое — терпение. В моём списке это слово стоит вторым, после контроля.

Лазарь, 2013

Я летел по трассе со скоростью сто двадцать километров в час, с громко орущей музыкой и вихрем мыслей в голове. В салоне машины слабо пахло розами, и от этого запаха мне захотелось заскулить и забиться головой о руль.

Член по–прежнему стоит. Стоит, мать его.

Мне тридцать шесть лет, я вполне привлекательный мужчина, женские трусики летят в мою сторону, стоит только мне подмигнуть. А у меня стоит на ту, которая даже не намокла, когда я к ней прикасался. Я гребаный лузер.

— Предатель, — сказал я своему детородному органу, который в очередной раз дёрнулся при воспоминании о мягком бархатном теле, которое было в моих руках полчаса назад.

Под вопли Rammstein, я доехал до Невского проспекта. Поставив авто на тротуар, я вылез из машины и пошёл к Тимуру, чтобы проветрить голову и влить в себя добрые пол–литра, без которых мне явно не обойтись.

— Какие люди, — протянул Тим, увидев меня на пороге, — Тебя из дома выгнали? — он кивнул на мой обнажённый торс и усмехнулся.

— Заткнись, — буркнул я, толкнув его плечом, — Водка есть?

— А как же. Водка есть, вискарь есть, даже коньяк есть, — Тимур широко улыбнулся, и по–хозяйски махнул рукой в гостиную, — На свежем воздухе сядем или как?

— Или как, — я поморщился, — Не охота через окно лезть.

— Какие мы нежные, — промяукал Тим, доставая хрустальный графин и стопки.

Я плюхнулся на старенький просевший диван, и вытянул ноги на антикварный дубовый столик. Боль в паху постепенно притупилась, но не прошла окончательно; и я поморщился, скрещивая ноги.

— Агеев, у тебя когда–нибудь бывало так, что баба тебя не хочет? — выпалил я, когда он протянул мне стопку, наполненную до краёв.

— А как же. Ты мою рожу видел? — Тим хмыкнул и приложился к хрусталю, выпив содержимое до дна, — Закуска?

— Тащи, — хрипло сказал я, повторив его манипуляции.

Горло обожгло, а потом по телу стало расползаться томящее тепло. Мышцы медленно начали расслабляться, и я откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза рукой.

Пока Тимур гремел стеклом в кухне за стенкой, я налил себе ещё и сморщившись выпил огненную воду.

— Почему ты не держишь водяру в морозилке? — крикнул я, — Она должна холодная быть.

— Шоб тянулась, — нараспев сказал ставшую классикой фразу Тимур, появляясь в двойных дверях гостиной.

В руках у него была тарелка с нарезанной копчёной колбасой, маслинами и маринованными огурцами.

— Вот именно, — я убрал ноги со стола и сел ровнее, — Как можно пить тёплую водку?

— Ну ты же пьёшь, — кивнув на мою стопку, пожал плечами Тимур, — Значит пить её можно. Так что там с Ольгой? Она тебя отбрила?

— Вот я не понял, — ответил я, с хрустом надкусывая огурчик, — Начиналось всё хорошо, даже слишком хорошо, — дожевав, я проглотил несчастный овощ и продолжил, — Но закончилось как–то тухло. В смысле, она явно не была настроена на продолжение.

Тим коротко хмыкнул и налил из графина. Выпив, он проглотил маслину, и с улыбкой произнёс:

— Может ты был недостаточно хорош в своём начале.

— То есть?

— Ну, некоторым дамам нравится напористость, — Тимур поморщился, — Грубость.

— Серьёзно? Ты предлагаешь мне её изнасиловать?

— Я тебе вообще ничего не предлагаю. Ну не хочет она тебя, вот трагедия, — фыркнул он, — Как будто у тебя с бабами проблемы когда–то были. Давай нажрёмся и пойдём в какой–нибудь кабак, снимем себе пару лиц прекрасного пола и делов–то. Спустишь пар, вернёшь себе уверенность в себе, — нараспев протянул Тимур сиплым голосом.

— Предложение заманчивое, — я нахмурился, и закинул в себя ещё водки.

Глубокой ночью того же дня я сидел где–то в стриптиз–клубе, и пялился на чьи–то силиконовые сиськи, которые прыгали перед моими глазами, как надутые шары. Орала громкая музыка, откуда–то раздавался свист и восторженные мужские вопли. Сфокусировав взгляд, я нашёл Тимура в компании двух белокурых медсестричек. Он улыбался, пока они по очереди что–то говорили ему на ухо.

В моих руках был стакан с чем–то бьющим в нос крепким запахом алкоголя. Я сделал глоток и убедился, что это виски. Не самый лучший, но и не второсортное пойло. Переведя взгляд вперёд, прямо на пышные формы, я провёл кончиком указательного пальца по ложбинке между грудей, и услышал приглушённый громкими басами стон. Подняв глаза, я посмотрел на среднестатистическое девичье лицо с неестественно расширенными зрачками. Скорее всего — экстази.

Тело изогнулось и подалось назад, запрокинув голову. В бликах светомузыки заблестели капельки пота, покрывающие шею и плечи. Она описывала круги своими бёдрами на моих коленях, а руками приподняла свои груди, дёрнув их за соски. Я подался вперёд и отвёл её руку, чтобы взять в рот одну крошечную бусинку. Раздался ещё один стон, на этот раз громче; а затем грозный мужской голос заорал над моим ухом:

— Девочек не трогать!

Я поднял голову и уставился на невысокого, но очень широкого секьюрити. Боковым зрением я увидел, что Тимур напрягся и отодвинул два женских тела в бело–красных костюмах в сторону. Я расплылся в широкой улыбке, и поднял руки вверх:

— Я и не трогаю, — протянул я, лизнув грудь стриптизёрши ещё раз.

Девочка куда–то испарилась, а меня подняли под руки. Я громко заржал от комичности данной ситуации, когда услышал за спиной голос Тимура:

— Парни, мы уходим. Перебрал товарищ, извините.

Рухнув на его плечо, я продолжал смеяться, разбрызгивая виски. Стакан исчез из моей руки, и в следующую секунду в мои лёгкие ворвался прохладный Питерский воздух.

— Лазарь, надо же было так нажраться, — процедил Тимур где–то надо мной, усаживая меня на бордюр.

Я привалился спиной к прохладной каменной стене и продолжал ржать, как конь. Перед глазами мелькали разноцветные блики и точки. В ушах ещё гудели отголоски музыки, а потом они стали превращаться в автоматную очередь. Резкие хлопки раздавались в моём мозгу, до тех пор, пока не стали одиночными, но такими невыносимо громкими, что мне пришлось как–то заглушить это:

Саша очень любит книги про героев и про месть,

Саша хочет быть героем, а он такой и есть.

Саша носит шляпу, в шляпе страусиное перо,

Он хватает шпагу и цепляет её прямо на бедро.

Я начал орать слова песни, не обращая внимания на ворчание Тимура. Он попытался поднять меня, но я отпихнул его рукой и снова откинулся спиной назад, слегка завалившись набок.

Саша бьётся на дуэли, охраняя свою честь.

Шпагой колет он врага и предлагает ему сесть.

Он гоняет негодяев хворостиной, как коров.

Саша раздаёт крестьянам негодяйское добро.

Одной рукой я упирался о холодный асфальт, а другой размахивал из стороны в сторону, отгоняя от себя навязчивого товарища.

— Я тебе сейчас врежу, Лазарев, — прорычал Тимур сквозь мои песнопения.

— И мой любимым момент, — хохотнул я, очертив в воздухе что–то похожее на движения дирижёра:

Дамы без ума от Саши, Саша без ума от дам.

В полночь Саша лезет к дамам, а уходит по утрам.

Дамы из высоких окон бросают лепестки.

Он — борец за справедливость, и шаги его легки.

Заржав на всю улицу, я всё–таки оказался на ногах. Тимур перекинул одну мою руку себе через плечо, а другой поддерживал меня под грудью, потому что стоял я нетвёрдо. Если быть точным — я вообще не стоял.

— Пошли уже, пьянь болотная, — Тимур волочил меня по улочкам ночного Санкт–Петербурга, под мои же собственные вопли.

Мастер слова и клинка,

Он глядит в свою ладонь

Он пришёл издалека

И прошёл через огонь.

Видимо, были мы от его дома недалеко, потому что через небольшой промежуток времени в адрес моей скромной персоны посыпались матерные выражения, пока он поднимал меня на шестой этаж. Оказавшись в темноте квартиры, я продолжал орать слова старенькой песни, лишь бы не слышать короткие, но громкие хлопки; и пронзительный женский визг в своей голове.

Когда моя морда приземлилась на холодный матрас и простыни, пахнущие чем–то похожим на розы, я проскулил, как последний придурок:

— Сла–а–адкая…

— Втюрился, что ли, — тихо сказал где–то надо мной Агеев, — Ой, не к добру.

В ответ я что–то нечленораздельно хрюкнул и провалился в темноту.

Глава 9

Все говорят, что мы в/месте…

Все говорят, но немногие знают, в каком.

Кино и Виктор Цой «Бошетунмай»

Ольга, 2013

«Моя сумка» — написала я короткую эсэмэску.

Через полминуты пришёл ответ:

«Камера хранения Московского вокзала»

Отвечать на это я не стала, просто стёрла сообщение и уставилась глазами в потолок.

Игорь не появлялся, и, если честно, я не знаю, как к этому отнестись правильно. С одной стороны, мне пофиг, но с другой — я вертелась в кровати всю ночь и постоянно прислушивалась к тишине в доме. Несколько раз мне казалось, что я слышу его машину на подъезде, и я выходила к лестнице. Но он так и не приехал. Под утро я всё–таки уснула, хотя это больше было похоже на то, что мои батарейки просто сели и мозг отключился.

Повертевшись в кровати ещё немного, я всё–таки встала и спустилась вниз, на кухню. Насыпав себе хлопьев и залив их молоком, я села за остров и начала медленно пережёвывать завтрак. Молоко на вкус — отвратительное. Я не знаю, в чём причина, но эстонское всегда чуть сладковатое и какое–то… Молочное. Даже пастеризованное оно напоминает натуральное из–под коровы. Российское больше похоже на порошок, разбавленный водой. Гадость.

Сполоснув тарелку, я приготовила кофе и морщась потянулась, чтобы взять с верхней полки кружку. Как назло, я промазала, она пролетела мимо меня и приземлилась на керамический пол, разбившись на тысячу осколков. Я обиженно поджала губы, и перепрыгнула босыми ногами через куски стекла. Вздохнув, я решила выпить кофе в городе, тем более, мне всё равно нужно забрать кое–что из моей сумки.

Поднявшись в спальню, я выглянула в окно, оценивая погоду. Решив надеть светло–бежевый костюм–двойку из буретного шёлка, я поплелась в ванную, чтобы привести лицо в порядок. Обидно, что моя любимая помада исчезла. Наверное, закатилась куда–то в гостинице, когда я упала… Подкрасившись и убрав волосы в низкий хвост, я сменила нижнее бельё, решив вместо блузки использовать тонкий белый топ на бретельках. Пиджак я надела с трудом, покусывая нижнюю губу от ноющей боли в правом плече. Застегнув пуговицы, и пригладив юбку, я схватила свой мобильник, водительские права, кошелёк, и спустилась вниз.

Выйдя из дома, я захлопнула дверь, понадеявшись на надёжность замка и пошла к машине. Хорошо, что коробка передач у неё автоматическая, с моим плечом сейчас проблематично было бы вести мою ласточку. Устроившись на водительском месте и подстроив его под себя (видимо пригнал её Тимур, уж больно далеко сиденье отодвинуто от руля), я завела авто и тронулась с места. На выезде я отметилась как гостья Лазарева Игоря Викторовича и поймала удивлённые взгляды охранников.

Неужели Лазарь не соврал, и баб он домой и правда не водит?

Включив тихую музыку, я открыла окно и вдохнула свежий воздух, отдающий запахом хвои. Ближе к городу он наполнится ароматом выхлопных газов и дорожной пыли, поэтому я наслаждаюсь — пока есть возможность. Проклиная пробки, влажность и духоту, я наконец–то добралась до вокзала и поставила машину на парковке. Конечно, я могла бы бросить её где–нибудь на тротуаре, но за полтора года европейская вежливость приросла ко мне с корнем, поэтому я предпочту заплатить.

Подходя к окошку обслуживания камер хранения, я состроила страдальческое лицо и выдавила слабую улыбку, посмотрев на крупногабаритную тётку со стандартной раскраской лица советских времён: синие тени и ярко–розовая помада.

— Здравствуйте, — пропел мой голос, — Я оставила свою сумку в камере хранения, но со мной случилась неприятность, — глубоко вздохнула я, — Перестрелка на Почтамтской.

Лицо работницы исказила нервная гримаса и она закивала головой:

— Слышала, слышала. Такой кошмар, средь бела дня…

— Дело в том, что в той суматохе я потеряла сумочку, а там был жетон от ячейки и мой паспорт, — я обиженно поджала губки, — Я заплачу за все дни наличными, — полушёпотом добавила я, придвигая в окошко купюру достоинством в пятьдесят евро.

Кассирша, или кто она там, уставилась на красную бумажку и её тонкие нарисованные брови поползли вверх. Она бросила мне недоверчивый взгляд и прищурилась.

— Нужно написать заявление с описью всего содержимого вашей клади, — суровым тоном сказала тётка.

— Хорошо, я напишу. Только можно ли, — я всунула в окошко ещё одну красную купюру, — Ускорить процесс проверки?

— Можно, — буркнула она, — Ваше имя?

— Лидия Койдула, — я хрустнула костяшками пальцев, и поймала удивлённый взгляд.

— Как писательница? — она поджала губы, зарываясь в толстую тетрадку.

— Поэтесса, — я кивнула на её записи, — Багаж я приносила за день до перестрелки, это было двадцатого мая.

— Будем искать, — промычала она, перелистывая тонкие засаленные страницы и надевая другой рукой толстые очки в пластиковой прозрачно–розовой раме.

Через полчаса я шла по зданию вокзала со своей сумкой в руках и опустевшим почти на двести евро кошельком. Обидно, конечно, но ничего не попишешь. Встречаться со связным, пока я в Питере, нельзя.

Нырнув в машину, я поставила сумку на соседнее сиденье и открыла замок. Порывшись в содержимом, я вытащила записную книжку с паспортом и спрятала их в бардачок. Подумав ещё немного, я достала из карманов сумки таблетки с рецептами и ключи от Таллиннской квартиры. Проглотив одну пилюлю, я посмотрела на часы, и решила позвонить Лазареву, чтобы узнать, когда он собирается возвращаться домой.

Вместо длинных гудков у него играла мелодия Моцарта.

— Реквием. Да ты хохмач, Игоряша, — пропела я, вместо обыденного «Алло».

— Сладкая? Неужели ты удостоила меня своим вниманием? — устало ответил он.

— Когда ты дома будешь? — мой тон был спокойным, несмотря на улыбку.

Ну нравится мне, как он меня называет. Что в этом такого?

— Соскучилась?

— У меня ключей нет. Не буду же я ждать тебя на крыльце. Я, всё–таки, не собачка, — в моём голосе появились ироничные нотки.

— Ты где?

— Вот прям подмывает ответить в рифму, — я вздохнула, — Но не буду грубить. По делам я уехала. Так — когда?

— Вечером. У меня ещё две встречи. Но, — он сделал паузу и на фоне у него что–то зашелестело, — Я могу выйти на обед и передать тебе ключи.

— Куда подъезжать?

— Ты за рулём? Оля, ты умом тронулась? — взвыл Лазарев, — Тебе нельзя водить с твоим плечом.

— У меня автомат. Место назови, я подъеду.

— Женщина, почему ты такая, — он со свистом выдохнул, — Бесишь ты меня. Давай в Мансарде, я позвоню и забронирую столик.

— Хорошо. Через час я буду там.

— Договорились.

Отключившись я невольно улыбнулась, глядя на чёрный экран моего мобильника. Выехав с вокзала, я покрутила по городу, остановившись в каком–то жилом районе и выбросив свою сумку в мусорный контейнер, а потом поехала на Почтамтскую. Мою Тойоту скушал автоматический парковщик, а сама я огляделась. Ничего не напоминало о перестрелке, кроме гвоздик и одинокой свечи на тротуаре, в том месте, где подстрелили мужчину.

Я помню, что Ратмир всегда говорил мне о сопутствующих потерях. О том, что для достижения своей цели нужно идти напролом, если надо — по головам, и относиться к жертвам на своём пути по–философски. Я понимаю, что он был прав, но сердце всё равно защемило от воспоминаний того дня.

Тот мужчина словил пулю, которая предназначалась мне. Да — он был сопутствующей потерей. И таких могло быть больше, стреляли ведь трижды. Но почему–то было жалко. Он куда–то шёл, может быть к жене и детям, может быть к любовнице, может к больной матери. Шёл себе и шёл бы дальше, если бы не я со своей вендеттой, как её любит называть Лазарев.

Вот же ж… Перепугался он тогда. Видно было по глазам. Но почему? Кто я ему и ради чего он так обо мне печётся? Нет, конечно мне это на руку — он подпустил меня близко к себе и, собственно, ради этого всё и задумывалось, но такая забота с его стороны немного… Расшатывает. Когда его нет рядом, я чувствую, что готова всадить ему пулю в лоб, и моя рука не дрогнет. Но когда он рядом…

Колено заныло, и мне пришлось перенести вес на другую ногу, чтобы не морщиться от неприятного ощущения. Я встала у входа в бизнес–центр и открыла портсигар, который я теребила всё это время в руках. Прикурив сигарету, я выдохнула дым себе под ноги и посмотрела на оставшиеся две самокрутки и одну особенную, которую храню для подходящего случая.

— Оля? — окликнули меня сзади, вынуждая обернуться.

Лазарев грациозно двигался в мою сторону, подбрасывая ключи от машины в воздух. Поймав их, он засунул брелок в карман. Я ухмыльнулась этому жесту, уж больно он был мне знаком.

— Хорошо выглядишь, — пропел Игорь, поравнявшись со мной.

— Ты тоже ничего, — ответила я, выдохнув в его сторону сладкий вишнёвый дымок, — Но чёрный тебе всё–таки идёт больше.

Он улыбнулся, и посмотрел вниз, на свою белоснежную рубашку и светло–голубой полосатый галстук. Костюм на нём был тёмно–серого цвета, и он хорошо оттенял ободок вокруг его зрачков.

— Где ночь провёл? — вырвалось у меня, пока мы обменивались взглядами.

— Ревнуешь? — он изогнул бровь и спрятал руки в карманы брюк.

— Пфф, — фыркнула я, — Нужен ты мне. Стараюсь быть вежливой.

— У Тимура был, — ответил Лазарев с серьёзным лицом, — А ты по каким делам в городе?

— По таким, которые называются «не–твоего–ума–дело».

— Язва, — буркнул он, — Пошли.

Пропустив меня вперёд, Игорь выхватил у меня из руки тлеющую сигарету и выбросил её за спину. Я поджала губы, но послушалась и направилась к лифту.

Ресторан за последние три недели не изменился. Нас так же любезно поприветствовали и пригласили к столику у окна с видом на Исаакиевский собор. Лазарев попросил воду и чашку крепкого кофе, я заказала кофе с молоком. На обед нам предложили тёплый салат с морепродуктами и несколько блюд на выбор. Я остановила свой выбор на ризотто с трюфельным тартаром, а Игорь, как мужчина, заказал мясо. Филе косули с каким–то заумным соусом.

— Когда ты снимешь швы? — не отводя взгляда от колоннады собора, спросила я, — Мне уезжать надо.

— А как же твоя месть? — ответил вопросом на вопрос Лазарев.

— Может, я передумала? — я прищурилась, и отпила свой кофе.

— Что–то сомневаюсь, — протянул он, следя за моим взглядом, — Красивый вид.

— Да, неплохой, — я отвлеклась от крыши собора и посмотрела на Игоря, — Так, когда?

— Можно на днях. Ты уверена, что не хочешь ко врачу?

— А чем ты хуже? Ты перевязки делал, швы менял. Тебе явно не впервой пулевые ранения лечить.

— И то верно, — он коротко вздохнул и приложился к своей чашке, — Ты так хочешь уехать?

— У меня есть работа, Игорь. Меня ждут дома.

— Насколько мне известно, у тебя нет мужа и выводка детишек; да и родственников тоже не имеется. Кто тебя ждёт? — фыркнул он с ухмылкой.

Я вздохнула и обвела взглядом ресторан. В обеденное время «Мансарда» битком набилась людьми. Мужчины в костюмах о чём–то беседовали с такими же мужчинами в костюмах. Женщин среди них было мало, а те, что были, больше похожи на фарфоровых кукол, которые двигались отточенными движениями и говорили не менее заученные фразы. Наше присутствие здесь как будто нарушало привычный ход вещей, хотя, в общем–то, визуально мы соответствовали интерьеру.

Идеальный мужчина в сером костюме, под стать ему женщина в шелках с идеальным макияжем и не менее идеально уложенными волосами. Почему тогда ощущается фальшь всего происходящего?

Ах, да. Он когда–то сдал меня Ратмиру, и я хочу ему отомстить.

— Лазарев, ты умеешь отвечать на поставленные вопросы? — я посмотрела на него устало, и потёрла виски.

— Сегодня посмотрю и решу, — сухо ответил он.

— Хорошо, — наш заказ приземлился на столик, — Приятного, — я кивнула на его тарелку и взяла вилку в левую руку.

Лазарь пристально посмотрел на меня, и что–то в его глазах изменилось. Я не смогла распознать эту эмоцию, но по спине пробежался холодок. Под его пристальным взглядом я принялась медленно есть, опустив глаза на деревянную поверхность стола.

Он, молча, последовал моему примеру.

Вечером я вернулась в дом Игоря, и убрала осколки на кухне. Там же он осмотрел моё плечо и вынес короткий вердикт:

— В конце недели снимем.

Он приклеил повязку обратно, и обошёл меня, бросая из–за спины:

— Но тебе нельзя вести машину. Рубцы очень тонкие, рана может разойтись.

Лазарев достал две кружки и включил кофеварку, предварительно сменив фильтр и засыпав в него свежий кофе. Затем он развернулся ко мне, и облокотился на столешницу, скрестив руки на груди.

— Есть предложения? — спокойно спросила я, распознав в его голосе недосказанность.

— Я могу тебя отвезти, — пожал плечами он.

— С чего такая щедрость? — я изогнула бровь и выпрямила спину, сцепив пальцы в замок на коленях.

— Это не щедрость, это любопытство, — Игорь ухмыльнулся. — Мне интересно, как ты будешь пересекать границу без паспорта.

— С чего ты взял, что у меня нет паспорта? — я постаралась сохранить невозмутимое лицо, но мой рот буквально зачесался от настойчивого желания улыбнуться.

— Ты сама говорила, что твои документы в сумке, а сумку мы не нашли, — Лазарев расплылся в довольном оскале.

— Мой паспорт в бардачке, — пришлось пожать плечом, сдерживая улыбку, — Мы, девочки, иногда путаемся.

Лицо Игоря застыло, и даже посветлело на один тон. По плотно сжатой челюсти заходили жевалки, а пальцы вцепились в ткань рубашки на плечах.

— Проблема с моими документами решена, — притворно вздохнула я, — А вот без машины, на которой я въехала, меня точно не выпустят. Так что, я поеду сама, на своей пташке.

— Я буду за рулём, — отчеканил он, сверля дырку глазами у меня во лбу.

— Вот ещё, — я фыркнула в ответ.

— Я сказал, что отвезу тебя, — в его голосе послышалась сталь и Арктический холод.

— Лазарев, ты меня уже достал, — я поднялась на ноги и взмахнула здоровой рукой, — Найди себе другой объект для опеки, серьёзно. Я не твоя кукла, чтобы тебя слушаться, и уж тем более…

Договорить я не успела, потому что он как–то слишком резко дёрнулся в мою сторону и накрыл мой рот ладонью, а другой рукой обхватил затылок, чтоб я не могла отодвинуться.

— Сладкая, — от мягкого, но ледяного тона, который прозвучал у меня над ухом, я вздрогнула, — Если ты забыла, в тебя стреляли. Причём, один раз удачно. Более того, в твоей машине был обнаружен труп неизвестного, я напоминаю на тот случай, если у тебя совсем отшибло память, — он замолчал, опустив лицо, чтобы посмотреть мне в глаза, — Я отвезу тебя домой, и это не обсуждается. Я сделаю это, даже если придётся тебя усыпить. Излагаю понятно, или разжевать?

Я медленно кивнула, и он убрал руки.

— Не спрашивай — зачем я это делаю, — сказал он, когда мой рот снова открылся, — Я сам постоянно задаю себе тот же вопрос.

Глава 10

Анаша, анаша до чего ж ты хороша!

Виктор Цой и Кино «Анаша»

Лазарь, 2008

Мобильник завибрировал где–то рядом. Я приоткрыл один глаз, и в темноте спальни увидел ярко–красные цифры электронного будильника. Четыре утра, кто такой ранний?

— Да, — мельком взглянув на высветившийся номер в телефоне, я не узнал его.

— Есть работа.

— Я не работаю, — хрипло отозвался я, и уже собрался положить трубку, но всего одно слово меня остановило.

— От Ратного.

— Завтра в десять утра на Даниловском, — отчеканил я.

Люблю кладбища. Не подумайте, что я некрофил или какой–нибудь чудак, который красит волосы и губы в чёрный цвет, нет. Просто на кладбищах всегда так тихо. Спокойно. Умиротворённо.

Я стою напротив могилы контр–адмирала Абассова, держа в левой руке большой зонт–трость. Сегодня дождливая погода. Не ливень, а мерзкая морось. Мелкая, противная, липкая — она покрывает одежду тонкой плёнкой и оставляет на ней запах влажности и сырости. Вполне можно было обойтись без зонта, но я не хочу сдавать в химчистку пальто, чтобы избавиться от этого аромата.

Правую руку я держу в кармане, сжимая холодную рукоять старенького ТТ в ладони. На всякий случай.

Позади раздаются шаги. Заказчик подходит ко мне вплотную, плечом к плечу, и встаёт под купол моего зонта. Боковым зрением я вижу его профиль, и узнаю его.

— Да, — говорит он, — Ты хорошо залёг на дно. Мне пришлось перетрясти всю Москву, чтобы тебя найти.

— Работа, — сипло говорит мой голос.

— Девушка, — Ратный спокойно и расслабленно разглядывает памятники и кресты, растущие, как грибы, на могильной земле.

— Данные прислать по этому адресу, — я протягиваю маленький белый листок, сложенный надвое, — Аванс на счёт внизу страницы.

Он раскрывает бумагу и ухмыляется:

— Офшор? — затем он складывает её точно так же, как я передал ему, — Как найдёшь — позвони. Я ещё не решил, что с ней делать.

Я смотрю на него, пытаясь сохранить невозмутимое лицо. Ратный отвечает мне лениво–равнодушным взглядом чёрных глаз, и кивает.

— Жду звонка, Лазарь.

Затем он разворачивается и уходит. Я стою неподвижно до тех пор, пока его шаги не растворятся в кладбищенской тишине, а потом медленно бреду между могил к другому выходу с Даниловского.

Я влип по самые уши в тот самый момент, когда снял эту проклятую трубку. С Ратным никто не связывается, потому что он непредсказуем, жесток и, самое гадкое — беспринципен. Он воевал наёмником за чеченцев в девяносто пятом — девяносто шестом. Я слышал о его «подвигах» там, на войне, но ещё больше слышал о том, что он творит здесь и сейчас. Его не просто боятся, его обходят стороной.

Я не боюсь, но я не хотел бы работать на такого, как он.

Проблема в том, что выбора у меня уже нет.

2013

— Ну, рассказывай, — раскачивая ногой кресло, сказал я.

— Нашёл троих. Двое в психушке, один в Америке. В общем, при всём желании, они не могли бы навредить твоей девчонке, — ответил Тимур, нахмурившись. Глубоко вздохнув, он продолжил, — Мужик в машине: Марченко Павел Андреевич, примерный семьянин, менеджер среднего звена в рекламном агентстве. Его машину нашли за сорок километров от места убийства, на обочине. И в ней, — он сделал выразительную паузу, — Угадай что?

— Никаких следов?

— Молодец, получай грохотульку, — вытащив из кармана джинсовой куртки барбариску, он протянул её мне, — В общем — висяк. Пистолет чистый, по базам ничего не нашли. То же самое, кстати, и с пулей, которую вытащили из Ольги. Полный ноль.

— Странно, — я вытянул ноги и сцепил пальцы в замок на животе, проигнорировав конфету в красно–белой обёртке, — Как можно достать два чистых пистолета?

— Хрен его знает, — закинув карамель в рот, сказал Тимур, — Готовились тщательно, однозначно. Почему убили Павлушу — без понятия. Я уже и так думал, и эдак… — запнувшись, Тимур с хрустом раскусил конфету, — Либо я тупой, либо… Не знаю.

— Я думаю, что этот Марченко просто попал под раздачу, — я разворачиваюсь на кресле и смотрю в окно на Невский проспект, — Кто был в номере у Ольги, когда стреляли на Почтамтской?

— Да, какая–то семейная пара, — Тимур пожал плечами, — Немцы. По–английски говорили еле–еле. Её звали Ивонна, а его Йозеф. Фамилию не запомнил; но у администратора проверил. Заселились в тот же день в два часа по полудню.

— А вот это странно, — вздохнул я, разглядывая снующих туда–сюда людей за окном, — Не находишь?

— Да нет, наверное, — ответил Тим.

— Вот только русский человек может ответить «да нет, наверное», — я резко развернулся к нему лицом, — А я нахожу странным то, что в день перестрелки в номер Ольги вселяются другие люди. Ты не проверял сотрудников гостиницы?

— А что их проверять?

— Может быть связь. Вдруг кто–то знал, что будет перестрелка, в которой Сладкая должна умереть?

— Сладкая? — Тим с насмешкой приподнял бровь.

— Неважно, — осёкся я, — Проверь администраторов, работающих в тот день. Вдруг найдёшь что–то.

— Хорошо. Но, есть одно «но». Зачем на следующий день Ольгу впустили в номер?

— Потому что я вмешался накануне, — я пожал плечами, — Решили закончить дело.

— Ещё один вопрос, — Тимур придвинулся к столу и положил на него локти, подпирая подбородок кулаками, — Если кто–то в гостинице связан с убийцей, тот должен был знать, что объект — женщина. Почему тогда застрелили мужика в её машине?

— Блин, ни хера не сходится, — проворчал я, откидывая голову назад.

— Вот и я о том же. Расскажи–ка мне хронологию событий.

— В два Ольга пришла на встречу. Практически сразу уехала.

— Машина. В то же время взорвалась твоя машина, — добавил Тимур с прищуром.

— Да. Потом я еду в Медовое, и вижу её Тойоту во дворе у соседки. На трассе я перехватываю Олю, и везу в «Мансарду».

— В это время убивают Марченко.

— Стоп, — я поднял голову, — Ольга переоделась.

— В смысле?

— На встрече она была в костюме, из Медового возвращалась в другой одежде.

— Значит, она была где–то ещё, — задумчиво протянул Тимур, — Что ты знаешь о своей соседке?

— Да обычная тётка, — я пожал плечами, — В разводе, есть дочь, лет десять, может чуть старше. Переехала в то же время, что и я.

— Ясно. Посмотрю по её душу. Может они с Морозовой–Светловой связаны.

— Ольга говорила что–то о работе. Она устраивалась на работу, — я нахмурился.

— К соседке? Нафига?

— Наверное, хотела подобраться ко мне поближе.

— У неё получилось, — Тимур поднялся, — Ребята не нашли Медведя? — решил напомнить мне о другом деле мой партнёр.

— Ищут. Хорошо прячется, гад, — я поморщился, — Стасик камеры просматривает, но, похоже, гасится Миша где–то в глухомани.

— Есть догадки?

— Прочёсывают ближайшие к аварии места, но сам понимаешь, — потерев лицо рукой, я устало зажмурился, — Как найдут, узнаешь первым.

— Ещё бы было по–другому, — фыркнул Тим, — Ладно, пойду поглумлюсь над Илонкой, и домой.

— Оставь мою секретаршу в покое, — прорычал я ему в спину.

Ответом мне был поднятый в воздух средний палец.

Решив заняться документами, я зарылся в свой рабочий стол и вытащил папку с последними заказами. Отсортировав их на «выполненные» и «в процессе», я нажал на кнопку селекторной связи.

— Да, Игорь Викторович, — промяукала Илона.

— Забери отчёты, — коротко ответил я, — И сделай кофе, я сейчас засну.

— Конечно, Игорь Викторович, — от энтузиазма, прозвучавшего в её голосе, я невольно поморщился.

Наградил же Бог такой рожей. Лучше бы вон, как Тимур был. Страшный и пугающий. Илонка его, как огня боится; даже вздрагивает, когда он появляется в её поле зрения.

Не прошло и десяти минут, как дверь в мой кабинет распахнулась, и белокурая выпускница ИМБИП вплыла внутрь, плавно покачивая бёдрами. Призывно улыбнувшись, Илона подошла к столу и поставила на него мою чашку.

Ну до чего же хороша, слов нет. Как кукла. Вся такая светлая, румяная, пахнет чем–то знакомым и сладким. Глазки голубые, как океанская вода; губы розовые и блестящие. И чего она так Тимуру не нравится?

— Спасибо, Илона, — ответил я, улыбнувшись в ответ, — Вот документы.

Протянув ей увесистую кипу бумаг, я потянулся к своему кофе и выпил щедрый глоток, чтобы взбодриться.

— Ой, — раздался тонкий голосок, — Игорь Викторович, у вас тут на полу… — Илона запнулась и наклонилась, представив моему взору упругую попку, обтянутую тонкой белоснежной тканью юбки, — Помада.

Протянув мне тюбик, она удивлённо моргнула и поджала губки.

— Интересный выбор, — тихо сказала она, и я уставился на неё в удивлении.

— В смысле?

— Помада. Натуральная, немецкий бренд, — пояснила моя секретарша, — Жутко дорогая.

— Спасибо, это очень познавательно, — взглянув на золотистый тюбик, хмуро сказал я.

Потом я отстранённо посмотрел на Илону.

— Я могу идти? — спросила она, прижав к груди папки.

— Да, иди, — я кивнул на дверь.

Едва она скрылась в приёмной, я открыл помаду и поднёс её к носу, чтобы вдохнуть аромат.

Да, точно не к добру всё это.

В посёлок я вернулся, когда стемнело. В доме царила тишина, и я решил подняться в спальню, чтобы проверить Ольгу. Там её не оказалось, и я снова спустился вниз.

Сладкую я нашёл в гостиной, распростёртую на матах и вертящую самокрутку в руке.

— Привет, — сказал я, застыв в проходе, — Чем занимаешься?

— Думаю, — тихо отозвалась она.

— О чём думаешь?

— Последняя осталась, — подняв сигарету в воздух, ответила Оля, — Будешь?

— Трубка мира? — улыбнулся я, сделав несколько шагов в сторону.

Когда я сел на пол рядом с ней, я почувствовал лёгкий, ненавязчивый аромат…

— Типа того, — зажав подозрительное табачное изделие между губами, Ольга подняла зажигалку, которая покоилась у неё на животе.

Едва она прикурила, я поморщился от резкого запаха жжёной травы.

— Серьёзно, Сладкая? Ты предлагаешь мне накуриться?

— Ага, — затянувшись покрепче, она задержала дыхание, надув щёки, и протянула свою самокрутку мне.

Недолго думая, я взял её и сделал первую затяжку. Лёгкие обожгло огнём, и я кашлянул два раза, прикрыв рот кулаком, а затем посмотрел на сладкую. Она закрыла глаза и улыбнулась.

— Слабак, — выдохнув густой клуб дыма, прохрипела она.

И как в ней столько поместилось?

Я протянул ей косяк, и снял пиджак, отбросив его куда–то в глубь моей… Гостиной? Потом расстегнул несколько пуговиц на рубашке, и манжеты. Устроившись рядом с Олей, я положил одну руку под голову и закрыл глаза.

Приятная истома разлилась по телу, ноги и руки стали ватными, а голова — лёгкой и невесомой. До моих ноздрей донёсся запах дыма, и я потянулся наощупь к волшебному косячку за новой порцией.

Вторая далась легче. Задержав дыхание, так учили опытные армейцы в больнице, я открыл глаза, выпустив дым кольцами. Ольга фыркнула и забрала у меня косяк.

— В чём различие между психопатом и нормальным? — спросил я, чувствуя, как лицо растягивается в идиотской улыбке.

— Неправильная постановка вопроса, — хрипло ответила Сладкая, окружая нас облаком дыма, — В психиатрии ставят различия между социопатами и психопатами. Нормальных психиатрия не наблюдает.

— Окей. Так в чём? — она передала мне косяк, и я приложился к нему, глядя, как тлеет белая бумага.

— Социопат не организован, имеет склонность к непоследовательным действиям. Часто живёт вне закона, не считается с правами других людей и организаций. Психопат, напротив, спокоен и уравновешен, внешне его практически невозможно принять за человека с расстройством личности.

— Ты прям как по учебнику, — хохотнул я, — Значит ты — организована, спокойна и уравновешена?

— По большей части, — с улыбкой ответила Оля, — Как и ты.

— Я, по–твоему, психопат?

— Ты убивал людей. Нормальным тебя точно не назовёшь, — фыркнула она, забирая у меня косяк.

— Сейчас я этого не делаю, — я нахмурился, смотря на свою руку, которая стала такой невесомой, словно её и не существовало.

— Ну, это довольно странно для твоего диагноза, — Оля затянулась и замолчала на секунду, держа дым в лёгких. Выдохнув, она продолжила, — Обычно психопаты не останавливаются до тех пор, пока их не поймают. А ловят их очень, очень редко.

— Почему?

— Психопат последователен. Свои преступления он совершает чётко и слаженно, действуя по отработанной схеме, тщательно заметая следы. Иногда профайлерам удаётся вывести его из равновесия с помощью какой–нибудь уловки в СМИ, но это редкость. Он не глуп, благодаря тому, что у психопата не развит определённый отдел мозга, который отвечает за эмпатию, — она затянулась ещё раз и протянула самокрутку мне, — Он может мыслить иначе. Продумывая каждый свой шаг и анализируя. Психопат не поддаётся эмоциям, он холоден, и благодаря этому его тяжело поймать.

— Интересно, — промямлил я.

Затянувшись, я обжёг пальцы. Перехватив самокрутку большим и указательным, я протянул её Ольге. Она взяла её, а потом достала откуда–то сбоку стакан с водой. Сделав последний глоток ядовитого дыма, она бросила косяк в стакан, и он потух с громким недовольным шипением.

Когда этот звук прекратился, и в помещении воцарилась тишина, нарушаемая только нашими глубокими вдохами, я завёл вторую руку под голову и закрыл глаза. Даже говорить сил не осталось. В ноздрях гулял резкий запах сгоревшей конопли, из головы разбежались все мысли, мышцы расслабились и тело обмякло.

— Удачный момент, чтобы меня грохнуть, — лениво брякнул я, — Я даже пошевелиться не могу.

— Я тоже, — шепнула Ольга, а потом она хихикнула, — Отличный момент, чтобы меня трахнуть. Мне насто–о–олько похер, — протяжно сказала она, и заливисто рассмеялась.

— Зачем я курил, — со стоном вырвалось из меня, — Я бы тебя трахнул. Но у меня не встанет.

— Побочный эффект конопли, — снова хихикнула Сладкая, — Никогда не верь бабам, Лазарев. Мы хитрые, изворотливые, лживые твари.

— Бубубу, — пробубнил я.

— Я серьёзно. Вот ты смотришь на меня, и что ты видишь? Маленькая, беззащитная, слабая. Одним словом — женщина. А на деле всё не та–а–ак.

Я невольно ухмыльнулся:

— Да ну?

— Ага, — коротко вздохнула Оля и замолчала.

Каким–то внутренним чутьём я определил значение этой паузы, и решил спросить:

— Как ты это сделала? — вышло почти серьёзно, но лицо продолжало жить своей жизнью и широко улыбаться.

— Не скажу–у–у, — противно пропищала она, — Тогда ты будешь знать все мои секреты, а я этого не хочу.

Я ухмыльнулся.

Ну и ладно.

Я сам не свой, сам не свой

Я весь как будто должен,

А вообще никто никому

Ничего не должен.

И никто ни о ком

Ничего толком не знает.

Всё вставляет–вставляет

Сладкая прыснула, и я открыл глаза, чтобы посмотреть на неё. Она растянулась в довольной улыбке, её лицо освещал тусклый лунный свет, льющийся из больших окон.

— Я слышала эту песню, — прошептала она, чем несказанно меня удивила, — У меня такая каша в голове, у меня такая каша в животе, у меня такая каша, вообще во мне такая каша…

Мы завыли с ней одновременно, а потом перешли на хохот. Сквозь смех, я продолжал напевать незамысловатые слова:

Я так устал, так устал,

Я весь перегружен,

А вообще никто никому

Ни для чего не нужен,

И никто ни о ком

Ничего толком не знает…

— Оль? — растянувшись на полу, спросил я, — А давай попробуем?

— Что попробуем? — после небольшой паузы, тихо переспросила она.

— Быть вместе, — произнёс я, понизив голос до полушёпота.

Я правда это сказал?

— Я не думаю, что у нас получится, Лазарев, — тем же полушёпотом ответила Оля.

— Почему?

— Потому.

— Почему?

— Потому, — настойчиво повторила она.

— Ну, ответь, — проскулил я.

— Потому, — ответила она.

Я перевернулся набок и уткнулся носом в ямочку на её шее. Прикоснувшись губами к сладкой коже, я снова улыбнулся и положил невесомую руку ей на живот, обхватив за талию.

— Давай просто попробуем, — сонно повторил я, — Вдруг получится, Сладкая.

Затем я провалился в запах её тела, сотканный из роз и морской воды. Впервые за долгие–долгие годы, я уснул с широкой улыбкой на лице.

Глава 11

Где же ты теперь, воля вольная?

С кем же ты сейчас

Ласковый рассвет встречаешь? Ответь.

Хорошо с тобой, да плохо без тебя,

Голову да плечи терпеливые под плеть,

Под плеть.

Солнце мое — взгляни на меня,

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох — дай огня.

Вот так…

Виктор Цой и Кино «Кукушка»

Ольга, 2013

Утро встретило меня ярким солнечным светом, и крепкой рукой бывшего наёмника, обнимающего меня за талию. Я лежала на левом боку, уткнувшись носом в колючую шею. Собственно, я и проснулась от того, что нос зачесался от щетины.

Перевернувшись на спину, я медленно убрала руку Лазарева с себя и села. Голова, как ни странно, была ясной. Встав на ноги, я поплелась на кухню, и как раз, когда я искала новый фильтр для кофеварки в наполовину пустых шкафчиках, входная дверь громко хлопнула.

Выглянув в арку, я вздрогнула. Тимур застыл на пороге и уставился на меня удивлёнными глазами. Я приложила указательный палец к губам, а затем сложила ладони и поднесла их к щеке, показывая, что его дружбан ещё спит.

Видимо, Тимур меня понял, потому что он молча разулся и прошёл на кухню.

— Доброе, — осторожно бросил он, усаживаясь за кухонный остров.

— И тебе. Где у Лазарева фильтры и кофе?

— Угловой шкафчик, — указав рукой направление, Тимур вытащил из кармана перочинный нож.

Я вскинула бровь, наблюдая за его действиями, а потом, не выдержав, спросила:

— Может, тебя на маникюр записать?

Он поднял на меня глаза и отложил свою игрушку в сторону. Потом хмыкнул и кивнул в угол кухни:

— Кофе сделай, хатын.

Я послушно побрела к нужному шкафу и вытащила оттуда коробку с фильтрами и кофе. Заправив кофеварку и включив её, я села на табурет рядом с Тимуром.

— У тебя ключи что ли есть? — я скрестила ноги, и машинально потёрла правое плечо.

— Ага, — тот, не отвлекаясь от своих ногтей, спокойно вещал мне, — Заезжал к соседке Игоря.

— Татьяне? — я невольно ухмыльнулась.

— Да.

— Что интересненького узнал? — в моём голосе послышались ехидные нотки.

— Ничего.

— Печально, — я притворно вздохнула, — А чего у меня не спросили?

— А ты соврёшь, как пить дать, — Тимур вскинул голову и пристально посмотрел на меня.

Я прищурилась, и заняла воинственную позу, сложив руки на груди. Так мы просидели с минуту, пытаясь убить друг друга взглядом, пока кофеварка не пропищала.

Налив кофе, я с грохотом поставила кружку возле него и вернулась на табурет. Свою порцию Тимур выпил всего в два глотка, молча разглядывая то меня, то серую каменную плитку на полу. Затем он медленно поднялся и взял кувшин из кофеварки, водрузив его на остров. Налив себе ещё одну «чашечку», он хмуро спросил:

— Нравлюсь что ли, чего разглядываешь?

— Кто тебя так? — кивнув сначала на его лицо, а затем на правую руку, спросила я.

— Люди, — равнодушно ответил он, — Страшный?

Я покачала головой и выдавила из себя улыбку. Он коротко усмехнулся, и снова наполовину опустошил свою кружку.

— Ты яичницу умеешь делать? — спросил он, барабаня кончиками пальцев по столешнице.

— Умею, — в подтверждение своих слов я кивнула.

— Может, покормишь?

Пожав здоровым плечом, я поднялась со стола и подошла к плите. Вспомнив, где у Лазарева находятся сковородки и масло, я водрузила всё это на конфорку и принялась готовить завтрак. Делала я это под пристальным взглядом Тимура, который опасно восседал за моей спиной. Между прочим, щёлкая складным ножом.

— Вы с Лазаревым голубки что ли? Завтракаете вместе, кофе попиваете по утрам, — ухмыльнулась я, помешивая скворчащие яйца на сковородке.

— В голову хочешь, женщина? — рыкнул Тимур.

— Я просто предположила, — подняв руки, воскликнула я, — В любом случае, я не осуждаю, если что.

— Заткнись, или я тебе врежу, — пробормотал он недовольно.

— Я тебе врежу, Агеев, — послышался сонный голос Игоря, — Где твои манеры?

— Какие манеры, когда тебя пидарасом называют, — возмутился Тимур.

— Успокойся, Тим. Оля шутит.

Фыркнув, я выключила конфорку, отставив сковородку в сторону. Потянувшись к тарелкам, я почувствовала руку на своей пояснице.

— Я сам, — Лазарев перехватил мой манёвр, и отодвинул меня в сторону.

Я состроила удивлённое лицо, и снова села на табуретку. Мой кофе всё ещё был тёплым, поэтому я, молча, допивала его маленькими глоточками, пока мужчины обменивались рабочими новостями. Игорь выглядел помятым во вчерашней рубашке и брюках, но, тем не менее, он вполне собранно проводил мозговой штурм со своим другом. Если я правильно поняла, сейчас они искали какого–то беглого преступника. То ли авария случилась, когда его перевозили, то ли он сам её учинил, но искали уже две недели и найти никак не могли.

Закончив с кофе, я побрела наверх. Мои купленные недавно вещи валялись по всей комнате, и я невольно подумала, что пора бы собираться и отчаливать восвояси. Загостилась уже. Отзвонившись по мобильнику своему врачу и начальству, я побрела в ванную, и забралась в душевую. Сквозь матовое стекло я увидела знакомый силуэт, и замерла, держа мыло в руке. Он прошёл к змеевику и что–то положил на него, коротко посмотрел на меня, а затем удалился восвояси.

С трудом домывшись, я вылезла на холодный воздух. Кожа мгновенно покрылась мурашками, и я бросила взгляд на батарею. На ней лежало банное полотенце, которое Лазарев всегда предусмотрительно клал туда, чтобы оно было тёплым. Мои губы тронула улыбка, когда я стянула его и вытерлась нагретой тканью. Пожалуй, стоит перенять у него эту привычку.

В доме было тихо, только убегающая в канализацию вода издавала булькающие звуки. Я открыла шкафчик над раковиной, и достала свою косметичку. Втирая увлажняющий крем в свою кожу, я зажмурилась от любимого запаха и приятного освежающего ощущения. Тюбик почти закончился, а это значит, что мне нужно будет навести небольшой набег на Биомаркет в Таллинне, оставив там приличную сумму. Не повезло мне — кожа у меня чувствительная и склонная к аллергии, поэтому мне подходит только натуральная косметика. Одно время мне делали крема под заказ, но это выходило ещё дороже, чем готовые немецкие аналоги.

Убрав косметичку обратно в шкафчик, я вернулась в спальню в поисках чистого белья и одежды. Решив запустить стирку, я собрала всё, что носила в этом доме последние недели и поплелась вниз. Лазарева дома не было, я не увидела внедорожник во дворе, поэтому я со спокойным сердцем включила стиральную машину, и, напевая какой–то нехитрый мотив устроилась на кухне, чтобы позавтракать.

Поглядывая на окна соседнего дома, я решила сделать доброе дело. Когда моя яичница благополучно осела в моём желудке, я вымыла руки и вышла во двор. Дойдя до особняка, стоящего по соседству, я нажала на кнопку дверного звонка и принялась ждать.

— Здравствуйте, — сказала я, едва на пороге появилась Татьяна, — Меня зовут Виктория, вы помните?

Она прищурилась, а потом её лицо приняло выражение смутного узнавания.

— Простите, что пропала, но со мной случилась неприятность. Если вы всё ещё нуждаетесь в моих услугах, я могу поговорить с Ариадной.

— Она сейчас в школе, — Татьяна коротко запнулась и оглядела мой наряд, вскинув бровь.

Чёрт, я вышла из дома прямо в пижаме и тонком трикотажном топе.

— Но вы можете подождать её, — продолжила хозяйка дома, — Хотите выпить чаю?

— Лучше кофе, — я слабо улыбнулась и вошла в дом.

Татьяна предложила мне устроиться в гостиной, пока она занималась приготовлением напитков. Я снова оглядела убранство просторной комнаты, которая являлась почти полным отражением гостиной Лазаря. Ну, с тем отличием, что здесь была антикварная резная мебель с бархатной обивкой.

— Вы остановились по соседству? — раздалось за моей спиной.

Я нервно дёрнулась, и отвернулась от окна, которое открывало мне прекрасный вид на соседнюю территорию. Забор что ли поставил бы, кусты какие посадил. Как–то пусто у него.

— Да, по забавному стечению обстоятельств, я знакома с вашим соседом, — выдавив из себя очередную улыбку, я опустилась в кресло.

Татьяна прикатила забавный сервировочный столик, на котором стояли чайник, френч–пресс с ароматным напитком, две причудливые чашки в форме птиц, и блюдо с печеньем.

— Сегодня ко мне заходили, — произнесла хозяйка напряжённым голосом, — И спрашивали о вас.

— Я в курсе.

— Я ничего не сказала, — поспешно добавила она.

— И это я тоже знаю, — я устало посмотрела на неё и потянулась к кофейнику. Наливая себе дымящийся чёрный кофе, судя по запаху — арабика, я продолжила, — Не волнуйтесь, я не связана с криминалом. Просто я появилась неожиданно, а Лазарев и Агеев не любят сюрпризы.

Татьяна судорожно закивала головой:

— Понимаю, понимаю.

— Как ваши дела с дочерью? Есть какие–то изменения? — спросила я, отпивая первый глоток.

Послышался глубокий вдох, а затем она заговорила:

— Ариадна стала замкнутой. Не хочет со мной разговаривать, обвиняет меня в том, что я не верю ей.

— Простите, но она имеет на это право. Вы действительно ей не верите, — я пожала плечами и встретила ожесточившийся взгляд холодных глаз, — Татьяна, сколько времени прошло после вашего развода с мужем?

— Полгода.

— Я бы посоветовала вам открыто не вступать в отношения с другими мужчинами, пока что. Для девочки это травма, она ждёт, что отец вернётся и ожидает от вас того же.

— Он изменил мне и уехал, — выплюнула она в ответ, — Он не вернётся.

— Я понимаю. Но с позиции ребёнка вся эта ситуация выглядит как предательство со стороны взрослых. А вы своими действиями только подливаете масла в огонь, — я сделала глоток действительно хорошего кофе, и улыбнулась ей, — Всё наладится, просто нужно немного терпения.

— Спасибо, — потупив глаза, сказала Татьяна.

На такой весёлой ноте мы провели около часа. Я рассказала ей несколько случаев из моей практики, объясняя на примерах, как лучше вести себя с бунтующим ребёнком. Когда из школы вернулась и сама виновница торжества, я уединилась с ней в её комнате и провела разъяснительную беседу, вытирая детские слёзы обиды.

Возвращаясь неспешным шагом к дому Игоря, я снова напевала какой–то глупый и давно забытый мотив.

2008

— О, Господи, ты когда–нибудь перестанешь пыхтеть, как паровоз? — проскулила я, поморщившись от едкого дыма, который заполнил салон машины.

— Ты мне ещё повякай тут, Сладкая, — рыкнул Лазарь, — Сиди, музыку слушай, пейзаж за окном разглядывай.

Сделав приёмник погромче, он снова затянулся и выдохнул приличный клуб дыма через ноздри. Я откинула голову назад, и подёргала затёкшим запястьем, прикованным наручниками к двери. Громкие басы ударили по моим мозгам, и я в десятый раз за последние два часа посетовала про себя на то, что наёмник не любит классическую музыку. Из колонок продолжал орать голос солиста Rammstein, кажется, так называется культовая немецкая рок–группа.

Через десять минут я не выдержала, и заорала благим матом, пытаясь перекричать музыку:

— Выключи эту хрень, я не могу это слушать.

Звук стал чуть тише, и я благодарственно выдохнула. Но моё дыхание мгновенно застыло, потому что правая рука Лазаря бросила недокуренную сигарету в открытую пепельницу; а затем потянулась к моей голове и сильные пальцы вцепились в мои волосы.

— Красавица, либо ты не портишь наше путешествие, пока я не передам тебя твоему хозяину, — прошипел он, дёрнув меня на себя, — Либо я врежу тебе, чтобы ты притихла. Поняла?

Я попыталась кивнуть, но его рука на моих волосах сжалась ещё сильнее, из глаз брызнули слёзы, и я тихо пискнула от боли.

— Я не слышу: поняла или нет? — в его интонациях снова засквозил лёд, он буквально потрескивал.

— Поняла, — промычала я.

— Прекрасно, — промурлыкал он, отпустив меня.

Я сразу отодвинулась от него подальше, и взглянула на свою руку, в которую от его действий впился металл наручников. На моём запястье выступил кровавый след, и я принялась растирать содранную кожу пальцем, морщась от боли.

— Куда ты меня везёшь? — спросила я, не поднимая головы.

— В Москву.

Я тихо чертыхнулась, из моих глаз снова полились слёзы, но на этот раз не от боли.

Из Москвы будет невозможно выбраться. Там Ратмира знает каждая собака, и никто не встанет у него на пути. Мне повезло, что он взял меня с собой в Киев, это была банальная удача. Но теперь он не допустит такой ошибки.

— Я хочу в туалет, — пролепетала я, надеясь использовать свой последний шанс.

Мы уже проехали Шимск, и сейчас машина двигалась вдоль озера. Слева было только чисто полюшко, но вот справа мелькали деревья. Скорее всего, там был лес, не факт, что большой, но чем чёрт не шутит?

— Останови машину! — потребовала я.

Лазарь хмыкнул, и одарил меня пренебрежительным взглядом.

— Останови, или я нассу тебе на обивку, — я прищурилась и поёрзала на сидении.

Качнув головой, он всё–таки начал притормаживать. Машина подпрыгнула на неровной обочине, и я бросила полный надежд взгляд на густые заросли.

Я должна попытаться убежать. Если я этого не сделаю, я уже никогда себя не прощу.

Лазарь вышел из машины и обошёл её спереди. Его пальто распахнулось, представив моему взору идеально сидящий чёрный костюм и такую же, почти траурную, рубашку, когда открывал дверь с моей стороны и отстёгивал наручники. Я выбралась из авто и встала перед ним, запрокинув голову.

— Что, будешь помогать?

— Естественно, — он оскалился и показал мне пистолет, покоящийся в наплечной кобуре.

Я устало закатила глаза и отпихнула его от себя, направившись к кустам. За мной по пятам следовали его шаги и тихое насвистывание.

— Далеко не уходи, Сладкая, а то попке щекотно будет и комары сожрут.

— Иди ты, — буркнула я, пристраиваясь у ветвистого кустарника.

Осмотревшись, я наметила себе маршрут между двумя соснами. Почва там была мягкая на вид, покрытая мхом и обилием кочек. Вряд ли в туфлях ему будет удобно меня догонять.

Расстегнув молнию джинсов со звонким визгом, я присела и накрылась ветками.

— Пись–пись–пись, — послышался короткий смешок, я потом я услышала щелчок предохранителя.

Бежать мне нужно будет не просто быстро, а очень–очень быстро.

Сделав вид, что я сделала свои дела, я выпрямилась и натянула свои штаны.

— Ты машину закрыл? — используя последний отвлекающий манёвр, пролепетала я.

Лазарь резко обернулся к своему Опелю, и я с шумным вдохом бросилась от него в противоположную сторону. Спотыкаясь на кочках, я бежала, до тех пор, пока сквозь шум своего дыхания не услышала громкий звук выстрела.

Судорожно обернувшись, я увидела его фигуру между деревьями, и втопила со всей мочи. Лёгкие зажгло огнём с непривычки, ноги проваливались во влажную землю, но я лучше сдохну, чем дам ему себя поймать.

Очередная пуля пролетела мимо меня и врезалась в ствол дерева, отколов от него щепки. Я взвизгнула, но продолжила бежать вперёд, прикрывая лицо рукой от веток и мошкары. Моя нога зацепилась за какой–то корень, торчащий из земли, и я ожидаемо рухнула лицом вниз.

Выплёвывая грязь и сосновые иголки, я потянулась на руках и попыталась встань, но мои лодыжки с силой дёрнулись в противоположную сторону. Я завизжала, размахивая руками и пытаясь вцепиться ногтями ему в лицо, но он только отпихнул меня от себя и придавил к земле локтем.

— Это было зря, — прорычал он в моё лицо, одарив меня табачным дыханием, — Очень зря. Ты меня разозлила.

Я уставилась в его голубые радужки, окаймлённые красивым серым ободком по краю, и мои нервы сдали. Слёзы потоком хлынули из глаз, когда я схватила его руку, держащую пистолет и направила дуло к своему лбу.

— При–стре–ли, — сбивчивым дыханием прошептала я, — По–жа–луй–ста.

В его глазах что–то мелькнуло, рука в моей руке напряглась, и он сжал рукоять так, что костяшки пальцев побелели.

— Убей, но не отдавай им, — скулила я, захлёбываясь в собственных рыданиях, — Ну же!

Я отвесила ему пощёчину другой рукой, но он даже не шелохнулся. Посмотрев на меня тоскливым взглядом, он перевёл глаза на пистолет, который я продолжала прижимать к своей голове.

— Не могу, — тихо сказал Лазарь, — Прости.

Он скинул мою руку, которой я вцепилась в него, раздирая кожу до крови, и занёс её над моим лицом.

А затем меня накрыла темнота.

Глава 12

Разреши мне проводить тебя домой.

Разреши мне посидеть с тобой на кухне.

Разреши мне заглянуть тебе в глаза.

Возьми меня с собой в этот рай.

Виктор Цой и Кино «Разреши мне»

Ольга, 2013

Последний рулетик из одежды занял место в чёрной спортивной сумке, и я устало вздохнула.

Без моей одежды, разбросанной по всей комнате, спальня казалась какой–то безликой. Пригладив волосы, я проверила зарядку телефона и засунула его в карман брюк.

— Готова? — послышалось за спиной.

Я обернулась и одарила Лазарева благодарственный взглядом. Он устало улыбнулся в ответ и подошёл к кровати, подхватывая сумку с моими вещами.

— Ничего не забыла?

Я отрицательно помотала головой:

— Вещей немного. Я должна тебе, кстати.

— Не должна, ты доставила мне несказанное удовольствие в тот день, — Игорь ухмыльнулся, а потом громко рассмеялся, — Видела бы ты своё лицо. Я подумал, что ты меня задушишь во сне.

— И именно поэтому ты спишь с пистолетом под подушкой, — хлопнув его по плечу, парировала я.

— И поэтому тоже, — он вздохнул, и подмигнул мне, — Я буду скучать без тебя, Сладкая.

— А я без тебя нет, — фыркнула я, направившись к выходу.

— То есть, мне можно убрать пушку обратно в сейф? — продолжил он за моей спиной.

— Возможно.

— И мстить не будешь? — недоверчиво спросил он.

— Может быть.

— Ты такая загадочная, — протянул Игорь, спускаясь за мной по лестнице.

В моей машине привычно пахло ванильной ёлочкой и жидкостью для омывания стёкол. Я устроилась на мягком сиденье, Игорь пристегнул меня, и я передала ему ключи. Пока он выезжал на центральную трассу, я порылась в бардачке и достала флешку с музыкальным сопровождением. Вставив её в USB–разъём, я пощёлкала между треками и увеличила громкость.

Когда из динамиков полились звуки органа, играющие Токатту, я откинула спину на сиденье и зажмурилась от удовольствия. Классическая музыка всегда действовала на меня благотворно, расслабляя и даря какой–то светлый покой. Как будто душа засыпает, переставая метаться туда–сюда и мирно дремлет, свернувшись калачиком внутри.

Звуки стихли на самой высокой ноте, и салон машины наполнили ритмичные покачивания виолончели. Она заплакала под виртуозными руками музыканта, заставляя сердце сжаться. Вспомнив, что я не купила курительную смесь, я повернулась к Лазареву и сказала, чуть повысив голос:

— Нужно заехать по дороге в какой–нибудь магазин. Хочу табак купить.

— Бросай курить, — с улыбкой бросил он, не поворачиваясь, — Ты же будущая мать.

Я презрительно фыркнула и отвернулась к окну, почёсывая плечо сквозь ткань футболки. Его замечание неприятно кольнуло грудь, но я быстро задвинула это чувство как можно дальше и продолжила наслаждаться видами мелькающего Санкт–Петербурга за окном.

Мы выехали на дорогу, ведущую к острову Котлин. Вокруг расстелилась водная гладь Финского залива, впереди маячил огромный порт Кронштадта. Прислонившись виском к прохладному окну, я закрыла глаза и задремала под музыку Вивальди.

Не знаю, сколько я спала, но в какой–то момент мне стало неудобно, и я проснулась, потягивая затёкшей шеей. В салоне машины слышалось только размеренное дыхание Лазарева и тихий гул мотора.

— Зачем ты выключил музыку? — сипло спросила я, вытягивая ноги.

— Я не люблю классику, — поморщился Игорь, подпирая щёку рукой, которую он держал на дверце машины, — Есть что–нибудь повеселее?

— Да, должно быть, — сонно пробормотала я, потянувшись к проигрывателю.

Благодаря моей страсти всё рассортировывать, я знаю, что первые сорок пять треков те, что люблю слушать я, а остальные — для тех случайных попутчиков, которые иногда бывают со мной в дороге. Последний раз такое было около полугода назад: мы ездили коллективом в кемпинги Южной Эстонии.

— Можно задать вопрос? — снова подал голос Лазарев, когда я включила какую–то ненавязчивую попсу.

— Можно, — я чуть улыбнулась тому, что он спрашивает разрешение и сняла свои туфли, чтобы подтянуть колени к груди.

— Почему Прибалтика? Ты могла скрыться тогда в любом другом месте, но ты выбрала именно Эстонию, — он бросил на меня короткий серьёзный взгляд, — Почему?

— Мне нужен был быстрый доступ в Европу, оттуда меня было бы тяжелее достать, — честно ответила я, бросив голову на подголовник, — Литовский и латышский языки оказались слишком сложными для меня, поэтому я выбрала Эстонию.

— Ты получила гражданство, — задумчиво протянул Игорь.

— Ну, при моём стремлении скрыться, получить начальную языковую категорию и выучить конституцию, было делом нехитрым, — я поджала губы, — Сам понимаешь.

— Понимаю, — эхом повторил он, — Но как ты попала к Ратмиру? Тебе было пятнадцать лет, неужели тебя никто не искал? — в его голосе послышалось раздражение и злоба, и я невольно улыбнулась.

— Мои родители были запойными пьяницами и продали меня за ящик водки, — спокойно ответила я, отвернувшись к окну, — Мы жили в Черемичкино, это крошечное село в Кемеровской области. Настолько крошечное, что никто не хватился пропавшего ребёнка, потому что… — я сделала паузу, и грустно посмотрела на Игоря, — Кто–то заплатил милиции и администрации, — снова отвернувшись, я тихо прошептала, — Их дом сгорел через несколько дней после того, как меня увезли. Напились, и уснули с непотушенной сигаретой.

— Мне очень жаль, Сладкая, — тихо произнёс Лазарев.

Я замолчала, борясь с ворочающимся клубком змей внутри себя. Когда голос пришёл в норму, я спокойно продолжила:

— Когда меня привели к Ратмиру, он сказал, что я слишком хороша для работы шлюхой, — голос осип, но я всё равно говорила, — И решил оставить меня себе. Его люди привозили девочек с таких вот неприметных мест, где никто не будет искать, — я повторила его фразу и горько усмехнулась, — Мне повезло. Меня хотя бы не насиловали первые семь лет.

Я услышала, как кожа, которой был обтянут мой руль скрипнула под пальцами Игоря; а затем он судорожно втянул воздух.

— Тебя держали против воли.

— У Ратмира был хороший дар убеждения, правда? — я посмотрела на него, и растянулась в улыбке.

Лазарев злобно посмотрел на меня, сжав челюсти, и вдавил педаль газа в пол. Машина резко дёрнулась и начала набирать скорость.

— Ты мог просто пристрелить меня, и бросить в том лесу, — мой голос дрогнул, и мне пришлось спрятать руки между бёдер, потому что пальцы начали дрожать.

— Ратный нашёл бы меня, — прорычал Игорь.

— Ты бывший снайпер. Ты придумал бы способ скрыться, — я пожала плечами, и поморщилась от резкой боли в правом, — Для тебя это проще простого: возьми пистолет и выстрели.

Игорь медленно моргнул, чуть расслабившись. Из меня вырвался короткий смешок, и я отвернулась от него. Через несколько минут машина сбавила скорость, и он спокойно сказал:

— Я не мог этого сделать.

— Почему?

— Я не знаю, просто не мог. Ты помнишь, что я сказал тебе, когда мы приехали в Москву?

— Помню, — сухо отозвалась я, крепко зажмурившись.

Остаток пути мы провели молча, слушая тихий рокот мотора.

Глава 13

Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне,

Нарисуй мне портреты погибших на этом пути.

Покажи мне того, кто выжил один из полка,

Но кто–то должен стать дверью,

А кто–то замком, а кто–то ключом от замка.

Виктор Цой и Кино «Война»

Ольга, 2013

— Отдохнёшь с дороги? — спросила я, поворачивая ключ в замке входной двери, — Ты устал, наверное.

— Я осмотрюсь, — Игорь отодвинул меня в сторону сильной рукой и первым вошёл в мою квартиру.

Я проследовала за ним, и скинула обувь на пороге. Включив свет, я пошла на кухню, чтобы поставить чайник. Едва электронный прибор начал издавать шипящие звуки, в помещении нарисовался Лазарев.

— Ну что ты за человек, — вздохнул он, — А если бы тебя кто–нибудь поджидал?

— Зачем? — я удивлённо моргнула, уронив чайные пакетики на пол.

Присев на корточки, я схватилась за несчастный Greenfield, но на мою руку легла тёплая ладонь присевшего передо мной Лазаря:

— Оль, в тебя стреляли. Мы не выяснили кто. Тебя вполне могу попытаться убрать ещё раз.

— С чего такая забота, Лазарев? — я смотрела на него как заворожённая, отмечая тот факт, что сегодня утром он побрился и сейчас, даже несмотря на пятичасовую дорогу, от него приятно пахло каким–то ненавязчивым мужским лосьоном.

Его лицо было совсем другим без короткой бороды, которую он носил последнее время. Она была густой, чёрной и курчавой, прибавляя ему несколько лет и какой–то брутальности. Гладкое лицо, конечно же, по–прежнему осталось мужественным, но стало мягче. Правда, отголосок жестокости в холодных глазах всё равно заставлял замирать, если Лазарь двигался слишком резко. Как, например, сейчас, когда он обошёл крошечную кухню в три шага, и выглянул в окно, раздвинув жалюзи.

Поднявшись, я взяла две белые кружки из сушилки возле раковины, и бросила в них чай, предварительно вытащив их из золотистой обёртки. Поворачиваться к Игорю я не хотела, поэтому просто застыла на месте.

— У тебя мило, — сухо произнёс Лазарев, шваркнув ножками стула по полу.

Скрип половиц дал мне знать, что он уселся за стол, а стук пальцев по деревянной поверхности только подтвердил мою догадку.

— Я снимаю эту квартиру, — тихо отозвалась я, изучая незамысловатые разводы на ламинированной под светлый мрамор столешнице, — Хочу отложить немного денег, чтобы купить что–то своё.

— Ты могла забрать деньги у Ратного и его людей, — продолжая барабанить по столу, сказал Лазарь, — Они им точно больше не пригодятся.

В его голосе был короткий смешок, и меня передёрнуло. Чайник вскипел, выключившись со звонким щелчком.

— Я не хочу иметь ничего общего с их деньгами, — мой голос проскрежетал под аккомпанемент льющегося кипятка из носика, — Тебе разбавить холодной водой?

— Нет, я люблю горячий.

Взяв его кружку, я повернулась и поставила её на стол, слегка расплескав обжигающую жидкость. Свой чай я разбавила водой из–под крана, и села напротив Игоря. Он поморщился, глядя на мои телодвижения.

— Здесь хорошая вода, — пояснила я с улыбкой.

— Поверю тебе на слово, — сделав глоток, ответил он.

И как не обжёгся?

— Можешь поспать, если хочешь, — из вежливости предложила я.

Он отрицательно покачал головой, продолжая сверлить меня глазами. Я допила свой чай под его пристальным взглядом, а потом решила пройтись по квартире и навести порядок.

За время моего отсутствия на полках и всех плоских поверхностях собрался приличный слой пыли, поэтому я взяла щётку–статик и быстро прошлась ей везде, куда могла достать. Открыв окно в спальне, я вдохнула свежий воздух и улыбнулась. Странно, живу здесь всего полтора года, а чувствую себя дома.

Услышав тихий шорох за спиной, я обернулась и обнаружила Игоря в дверях.

— Порядок наводишь? — он улыбнулся, подпирая косяк, и убрал руки в карманы брюк.

— Вроде того, — я тоже невольно улыбнулась, водрузив пушистую разноцветную штуковину в корзинку на подоконнике, где я держала принадлежности для уборки.

— У тебя редко бывают гости, — констатировал он, кивнув на широкую кованую кровать в центре комнаты.

— Я не люблю гостей, — честно ответила я, поправив держатели для бумаги и подставку для письменных принадлежностей на столе.

— Ауч, это было больно, — шутливо поморщился он, — Ты мне здесь предлагала поспать?

— Да, — тихо ответила я, прикидывая, получится ли у меня сменить постельное бельё с подстреленной рукой.

— А я–то думал, это будет просевший диван, — Игорь широко улыбнулся и подмигнул мне.

В воздухе витала какая–то осязаемая неловкость. Я переступила с ноги на ногу, и прошла мимо него в прихожую за сумкой. Вернувшись обратно, я открыла шкаф с раздвижными дверьми, и достала из корзины с пустыми вешалками несколько штук.

— Здесь была только кухонная мебель, когда я арендовала её, — залепетала я, словно оправдываясь, — Хотелось спать с комфортом.

Пока я развешивала вещи, купленные в Питере, я ощущала настойчивый взгляд у себя на затылке, и мне постоянно хотелось потрогать зудящее место. Чтобы как–то избавиться от напряжения, я спросила:

— Ты поедешь поездом или на автобусе? Можно забронировать билет по интернету.

— Прогоняешь? — раздалось прямо за моей спиной.

Так неожиданно, что я взвизгнула и от страха нырнула в шкаф, аккурат между вещами. Мои руки зацепились за одежду, и она полетела вниз, образуя разноцветную кучу под моими ногами.

— Чёрт, я не хотел тебя пугать, — Игорь дёрнулся в мою сторону и дотронулся до моего плеча, но механизм был запущен.

Я сжала в руках тёмно–синюю блузку до хруста в костяшках пальцев.

— Мои вещи, — прошептала я, разглядывая бесформенные тряпки, которые стали были бесповоротно испорчены, упав на пыльный пол.

— Я помогу, — он наклонился, и поднял что–то, а потом повесил обратно на плечики.

Меня тряхнуло, и я дёрнула это обратно вниз.

— Они испачканы. Здесь пыльно, — прорычала я, смерив его гневным взглядом.

Лазарев, похоже, такой реакции от меня не ожидал и отступил на шаг.

— Оль, у тебя стерильная чистота, — осторожно протянул он, всматриваясь в моё лицо, — Ничего они не испачканы.

— Ты не понимаешь, — я закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Потерев виски, я вышла из шкафа и пошла на кухню, чтобы взять мусорный мешок.

— Всё придётся выбросить, — заныла я, собирая одежду в чёрный пластиковый пакет, — Даже страшно представить, какие это деньги.

— Сладкая, — я снова почувствовала руку на своём плече, и стряхнула её с себя.

— Всё выбросить, — повторила я, и для убедительности кивнула.

— Оль, ты, на хрен, меня пугаешь.

— Выбросить, к чёртовой матери! — заорала я, забираясь в шкаф на четвереньках, чтобы посмотреть, не пропустила ли я ничего, — Почему ты портишь всё, к чему прикасаешься, ну почему, — прошептала я, глотая слёзы и ругая себя.

Мои нервы были оголены до предела. Я знала, что вот–вот должен наступить тот самый момент: удар, рывок за волосы или пинок под зад. И от того, что он не наступал становилось только хуже.

— Я всё уберу, я должна всё убрать, — бормотала я, стирая ладонями пыль с пола в шкафу, — Сейчас всё будет чисто, Ратмир.

— Оля! — крикнул какой–то смутно знакомый голос, и я вскинула голову.

Высокий мужчина присел передо мной на корточки, и хмурился, смотря на моё лицо. Я забилась в угол, не понимая, кто он такой и почему он находится в моей комнате.

— Оля, — чуть мягче сказал он, — Всё хорошо.

— Всё хорошо, — повторила я, обхватив колени руками.

— Вылезай оттуда. Я тебя не обижу.

— Я должна убраться, чтобы он не видел, — я покосилась куда–то в сторону. Понизив голос, я прошипела, — Он убьёт меня за бардак.

— Сладкая, он мёртв. Ратмира больше нет, — тихо сказал мужчина, посмотрев на меня своими голубыми глазами.

Они такие красивые… Как небо, проткнутое вершинами гор. Чистые, ясные, с какими–то светлыми крапинками и аккуратным серым ободком по краю. Когда–то я видела такие глаза, но я не могу вспомнить, где и когда…

— Оль, вылезай, — настойчиво повторил он, протягивая мне руку.

Я снова вжалась в угол и покачала головой:

— Нельзя прикасаться. Я — грязная, ты испачкаешься.

— Да твою ж мать, — он уронил голову на грудь, а потом резко двинулся в мою сторону.

Последнее, что я помню — это мой собственный крик, приглушённый тёплой ладонью, которая накрыла моё лицо.

Лазарь, 2013

Сладкая перестала вопить и обмякла. Я убрал руку с её лица, и откинул мокрые пряди с раскрасневшихся щёк. Подхватив её на руки, я в два шага уложил её на кровать и выпрямился.

«Мда» — подумал я, потирая лицо.

В общем–то, этим «Мда», пожалуй, всё сказано.

Задвинув двери шкафа, я снова бросил взгляд на Олю. Она была без сознания, и просто лежала поперёк кровати, раскинув руки. На её лице застыла гримаса ужаса, отчего её практически невозможно было узнать, но всё же — это была она.

И что теперь с ней делать? Нельзя оставлять её одну в таком состоянии. Она же не в себе. Я видел, как она напряжена с тех пор, как мы переступили порог квартиры, но то, что произошло минуту назад вышло за рамки моего понимания. Подумав ещё секунду, я быстро прошёл в ванную, и открыл шкафчик над раковиной. Ничего, кроме той самой ароматной немецкой косметики, расчёски без единого волоска, пилочек для ногтей и целой сотни лаков чёрного, как гуталин, цвета. Я моргнул на крошечные баночки, и закрыл зеркальную дверцу, бросив удивлённый взгляд на своё отражение.

В ванной был ещё один шкаф, от пола до потолка. Нижняя дверца оказалась корзиной для белья — совершенно пустой. В двух шкафчиках над ней лежал фен для волос и какие–то хитрые бабские приспособления. За верхней дверцей были полотенца.

Значит, аптечка на кухне. Я пошёл в заданном направлении и порадовался, что шкафов здесь немного. Бегло осмотрев каждый, я нашёл заветную пластиковую коробку, и начал просматривать её содержимое; держа в одной руке мобильник, чтобы записать незнакомые названия.

Всё, как назло, было мне знакомо: ибупрофен, парацетамол, активированный уголь, эспумизан, но я нашёл несколько пачек таблеток и с кое–чем новеньким.

Экстрадиол.

Вбив название в блокнот, я сохранил заметку; и убрал мобильник в карман. Сложив всё так же, как и было, я убрал аптечку и вернулся в комнату.

Оля по–прежнему была на кровати, правда теперь она свернулась в клубок. Её босые ступни свисали с края, и я отогнул часть одеяла, накрыв её. Она резко вдохнула, и сжалась ещё сильнее, а у меня от этого болезненно защемило сердце, чего по определению не должно было происходить со мной.

Ольга, 2013

Я проснулась в полной темноте и абсолютной тишине, лёжа посередине кровати. Глаза почему–то пощипывало, и я потёрла их рукой, поморщившись от неприятного ощущения.

И когда я успела уснуть?

Свесив ноги, я дотронулась кончиками пальцев до холодного пола и потянулась. Моё движение отдалось ноющей болью в правом плече. Встав с кровати, я наклонилась к датчику подогрева пола, и настроила его на восемнадцать градусов.

На кухне что–то стукнуло, и я пошла туда.

Лазарев сидел на стуле, привалившись к стене и скрестив в лодыжках вытянутые ноги. Его глаза были закрыты, но едва пол подо мной скрипнул, он выпрямился и посмотрел на меня.

— Проснулась, соня? — его взгляд потеплел, и вызвал у меня лёгкую улыбку.

— Да. Как я уснула?

— Просто легла и уснула, — чуть помявшись, ответил он.

Прошлёпав к холодильнику, я открыла его и сокрушённо вздохнула:

— Есть охота, — обернувшись, я спросила у Игоря, — Ты любишь суши?

Он брезгливо поморщился и покачал головой, откидываясь обратно на стену.

— А пиццу будешь?

— Буду.

— Какую?

— На твоё усмотрение.

— Хорошо.

Вытащив телефон из кармана, я проигнорировала пропущенный сигнал о приёме таблетки; и набрала круглосуточный номер доставки пиццы.

— Pizzakoju, tere, — поприветствовала меня бодрым голоском оператор.

— Здравствуйте, можно сделать заказ, — протянув свободную руку, я открыла жалюзи и выглянула в окно на тёмную улицу, — Таммсааре теэ 63.

— Какую пиццу вы желаете?

— Пеетри, — прикрыв динамик рукой, я снова обратилась к Лазареву, — Тонкая, толстая?

— Толстая, — ответил он, разлепив один глаз.

— На толстом тесте, большую.

— Peopizza? — уточнила девушка.

— Да, она.

— Какие–то напитки?

Подумав пару секунд и припоминая свои скромные запасы алкоголя, я сказала:

— Колу зеро. Именно зеро, не лайт. Два литра.

— Ваш заказ принят, курьер будет в течении часа. Сумма полностью: двадцать два евро и тридцать сентов.

— Хорошо, спасибо.

Сбросив вызов, я налила себе стакан воды, и уселась напротив Игоря.

— Почему зеро, а не лайт? — вопрошает он.

— Лайт слишком приторная. Зеро с кислинкой.

— А если тебе нальют в забегаловке лайт вместо зеро? — он ухмыльнулся.

— Я смогу отличить.

Он открыл глаза и поднял голову. Удивлённо заломив бровь, он переспросил:

— Да ну?

— Да, — без раздумий ответила я.

Лазарев положил руку на стол и пригладил его поверхность ладонью. Затем он медленно поднялся, обошёл его и встал передо мной. Взяв мой локоть, он мягко поднял меня на ноги, а другой рукой обхватил затылок, зарывшись пальцами в моих волосах.

Его лицо наклонилось, и он провёл носом по моей правой щеке, а потом поцеловал её. Я попыталась отпрянуть, но хватка на моей голове усилилась, не давая двинуться с места. Его мягкие губы нашли мои и прикоснулись к ним лёгким, мимолётным движением.

— Что ты делаешь? — прошептала я, цепляясь за его предплечье, чтобы не потерять равновесие.

— А на что это похоже? — он ухмыльнулся в своей манере и снова меня поцеловал, на тот раз смелее, воруя у меня короткий приглушённый стон.

Его руки переместились мне за спину и погладили мой позвоночник, пробравшись под ткань футболки. Он как будто считал каждую косточку своими пальцами, медленно перебирая их, словно я — флейта, а он — духовик. Возможно, он смог бы сыграть какую–то мелодию, но, увы, я не могла позволить ему это сделать.

Он почувствовал, что я напряглась и отстранился, прерывая контакт чуть солоноватых губ.

— В чём дело? — хрипло спросил он у моего лица.

Сглотнув, я ответила:

— Я не могу.

— Ты не можешь, когда к тебе прикасаются, — сухо сказал он, убрав руки.

Я кивнула и отошла от него в сторону.

— Сделай так, как ты можешь, — Игорь не дал мне уйти, обхватив моё запястье.

— Ты не поймёшь, — вырвалось у меня.

— Я не пойму, пока не попробую, — настойчиво твердил он, удерживая мою руку, — Попытка — не пытка, Оля.

Я застыла, пытаясь переварить его слова, придать им какой–то смысл и значение.

— Покажи мне, как ты можешь, — тихо сказал он, убирая волосы с моего плеча.

— Если я тебе покажу, то ты уйдёшь, — прошептала я.

— Я не уйду.

Не думая, я потянула его за собой в спальню. У шкафа, я остановилась и раздвинула двери. Пробежав глазами по вешалкам, я остановила свой выбор на классической серой юбке–карандаш и светло–голубой шёлковой блузке. Моё нижнее бельё хранилось в ящиках под одеждой, и я вытащила один из своих любимых комплектов, который надеялась надеть по особому случаю.

Что ж, похоже, этот особый случай наступил.

— Жди меня здесь, — сказала я Лазарю, направившись в ванную, — И сними футболку.

Прикрыв за собой дверь, я посмотрела на своё отражение и сделала несколько глубоких вдохов. Открыв кран, я пустила холодную воду и сполоснула руки по локоть, шею и лицо. Когда моя дорожная одежда легла в корзину, я надела на себя новое бельё, оторвав этикетки, юбку и блузку. Пригладив волосы, я взглянула на себя ещё один раз, и вышла из ванной.

В спальне горел яркий свет. Игорь стоял напротив окна, наполовину обнажённый. Знакомые кривые буквы на его спине вызвали у меня улыбку, а изображение гор на груди, когда он повернулся, заставило сердце забиться чуть чаще, пропуская удары.

Он действительно очень красив. В каждом изгибе читалась сила, ровная светлая кожа, упругие голубые вены, проступающие под ней. Лицо точёное, с изогнутыми чёрными бровями, с прекрасными ясными глазами, которые — огромная редкость для мужчин, прошедших сквозь ад. В них горел белый свет, такой похожий на ту жизнь, о которой я всегда мечтала. И я поймала себя на мысли, что в другой реальности, если бы она была возможна, я могла бы смотреть на него часами, не в силах оторвать взгляда.

Подойдя к прикроватной тумбочке, я открыла нижний ящик и взяла наручники. Ключ от них я положила под подушку, а сами браслеты показала Лазареву.

— Других у меня нет, — запнувшись сказала я.

Он только кивнул и спросил:

— Что я должен делать?

— Ложись на кровать с краю и вытяни руки над головой.

Он сделал, как я сказала, уверенно пройдя небольшую комнату, чтобы встать рядом со мной, и на секунду коснувшись моего плеча своей рукой. Я потянулась к нему, когда он лёг, и просунула один наручник через металлический прут на изголовье, а затем обхватила им его запястье. Он вздрогнул, когда холодная сталь коснулась кожи, и мне пришлось извиниться:

— Прости. Но так надо.

— Всё в порядке, — мягко ответил он, вынуждая меня посмотреть на него.

Я снова чуть не утонула в его глазах, но лёгкое покалывающее предвкушение на коже заставило меня вернуться ко второму браслету. Когда очередной щелчок раздался под моими руками, я выпрямилась и отошла от кровати на несколько шагов.

Зачем я это делаю? Я сама не знаю. Мы не должны заниматься сексом, потому что это разрушит ту, возможно, единственную ниточку, которая нас соединяет. Я понимаю, что после он уйдёт, и никогда не вернётся. Я понимаю, что я должна его отпустить, или закончить начатое.

Но я не могу этого сделать. Отпустить, почему–то, проще.

Глава 14

Ты мог быть героем, но не было повода быть.

Ты мог бы предать, но некого было предать.

Подросток, прочитавший вагон романтических книг,

Ты мог умереть, если б знал, за что умирать.

Виктор Цой и Кино «Ты мог бы»

Лазарь, 2013

— Ты готов?

Холодный металл наручников впился в мои запястья, и я коротко кивнул.

— Хорошо, — выдохнула Оля, расстёгивая пуговицы своей рубашки.

Я лежал на кровати, прикованный к изголовью. Моя скомканная футболка валялась на полу, брошенная там же, где я снял её. Ольга медленно ходила по комнате, приглушая свет, оставив только ночник с моей стороны кровати. Но за её спокойными движениями скрывалось другое. Не знаю, как, но я смог это распознать. Как будто под кожей она билась в истерике, перебегая от одной стены к другой, из одного угла в другой, не находя себе места.

Сладкая сняла с себя рубашку и расстегнула молнию на юбке. Ткань соскользнула с её бёдер, представив моему взору молочную кожу и чёрные кружева. Я судорожно сглотнул, и нервно дёрнул руками, отчего наручники зазвенели по кованному изголовью.

Оставшись в нижнем белье, Оля осторожно подошла к кровати, и окинула меня взглядом. Остановившись на моей левой руке, она тихо спросила:

— Что она означает?

Я проследил за её взглядом и поймал уголком глаза свою наколку, набитую после больнички с Тимуром на пару.

— Только время даст понять: кто друг, а кто враг, — сипло ответил я.

Оля коротко ухмыльнулась и продолжила безмолвное инспектирование моего тела. Не знаю, сколько у неё ушло на это времени — для меня оно тянулось вечность, но, закончив, она облизнула губы и потянулась к ремню на моих брюках.

Пряжка ударила меня по животу; в следующую секунду я услышал визг ширинки. Оля потянула за пояс, и медленно стащила с меня штаны, не издавая ни звука. Когда я остался голым на кровати, с немеющими руками и поднимающимся членом, она расстегнула свой лифчик и сняла его, отбросив в сторону. Следом за ним полетели трусики, растворившись в полумраке спальни.

Каждое ее движение было отточено, словно отрепетировано. Сев на меня сверху, она согнула одну ногу, а другую отставила в сторону, так что та почти касалась пола. Как будто я мог вырваться, и ей пришлось бы бежать. Оля положила ладони мне на грудь, и медленно провела ими вниз, почти касаясь паха. Потом она проделала те же манипуляции, задев мои соски ногтями. Я со скрипом втянул воздух, и она замерла, испуганно посмотрев на меня.

— Я в порядке, — прохрипел я, сжав ладони в кулаки, — Продолжай.

Её взгляд смягчился, и она улыбнулась. Мимолётно, едва уловимо, но я заметил. Словно моё разрешение имело какой–либо грёбаный смысл. Я же, мать вашу, в наручниках.

Оля наклонилась, и замерла надо мной, а затем поцеловала меня в грудь. Я остро ощутил прикосновение её мягких губ на своей коже, так же остро я ощущал прикосновения её пальцев, кончиков её волос. Как будто крошечные иголки вонзались мне под кожу, но эти иголки были такими правильными, что хотелось кричать: ещё и ещё.

Ладони зажгло огнём от желания прикоснуться к ней, и я инстинктивно дёрнул руками. Металл снова звякнул, сталь впилась в мои запястья, но я не почувствовал боли — только зуд. Она продолжила целовать меня то в шею, то в грудь, заставляя напрягаться всем телом и сжимать зубы, чтобы не закричать.

Я не сразу понял, когда она мягко села на мой член. Точнее, я понял это сразу, но полное осознание произошедшего дошло до меня немного позже. Выпрямив спину, Оля зажмурилась и закусила губу, напряглась всем телом. На её лице отчётливо читалась боль, она сделала это, не увлажнив ни себя, ни меня. Я буквально ворвался в неё со скрипом, до упора, а затем она замерла.

Я старался не двигаться, чтобы не причинить ей больше боли, когда почувствовал короткое, едва уловимое движение её бёдер. По всей длине моего члена начало расползаться приятное, томящее, влажное тепло, из груди вырвался короткий стон, когда она задвигалась — сначала медленно, потом чуть быстрее, ища правильный ритм.

Руки продолжали гореть, всё — чего я хотел, это сорвать эти проклятые наручники и схватить её. Обнять, приласкать, погладить её светлую бархатистую кожу, поцеловать её губы, налитую грудь, всю её, начиная с кончиков пальцев, до макушки. Но я не мог этого сделать.

Она двигалась на мне, как дикая кошка, готовая поймать свою добычу. Уверенно и грациозно, упираясь ладонями в мой живот, отчего её груди соблазнительно приподнялись. Сглотнув слюну, я отбросил все ненужные мысли из головы, и просто смотрел на неё, влажную, покрытую капельками пота, с растрёпанными волосами и приоткрытыми губами, из которых вырывались судорожные вздохи. Наверное, это было плохой идеей, потому что через несколько секунд я почувствовал, что лёгкие сдавило в тиски, а по спине ползёт жар, тут же накрываемый ледяной волной.

— Оля, я сейчас… — процедил я сквозь зубы, — Подожди, Сладкая, — выдохнул я, перед тем, как кончить.

Такого мощного оргазма в моей жизни, пожалуй, не было. Разноцветные звёзды заплясали перед моими глазами, я сдавленно вскрикнул, натянув руки до упора, сквозь спазмы ощущая резкую боль в запястьях. Жар и холод смешались воедино, то заставляя мышцы расслабляться, то наоборот пробивая до дрожи.

Когда я обмяк, закрыв глаза и переводя дыхание, Ольга осторожно отстегнула наручники, и опустила мои руки. Я обхватил её спину, и прижал к себе, уткнувшись носом в шелковистые волосы, пахнущие розами.

Я не знаю, сколько мы лежали вот так, но, наверное, долго. Я слышал звонок в коридоре, наверное, разносчик принёс пиццу, но мы оба даже не пошевелились. Моё дыхание выровнялось, и я медленно начал погружаться в сон. До тех пор, пока не услышал её тихий голос:

— Самое сложное было не жить так, как я жила, нет. Самое сложное было, когда ты вернул меня обратно. За полтора года, что я была в бегах, я постепенно начала чувствовать. Жить. Радоваться каждому новому дню. Доверять людям, — она коротко вздохнула на мне, зарывшись лицом в мою шею, — Раны постепенно начали заживать, рубцеваться, на месте сожжённой заживо кожи появилась новая. И она была слишком тонкой и нежной, мягкой, когда ты бросил меня в это пекло снова.

Мои руки на ней напряглись, а челюсти со скрипом сжались. Я не хотел слушать, но я должен был это сделать. Я должен был знать, почему она думала, что она — грязная. Почему она так боится прикосновений к своему безупречному, идеальному, чистому телу.

— Когда ты вернул меня Ратмиру, я поняла одну простую вещь — второго шанса не будет. Нет больше выхода, петля на моей шее затянулась настолько, что выбраться из неё невозможно. Дело в том, что я, узнав другую реальность — пусть и полную оглядок назад, в постоянном страхе, что меня найдут — я не могла жить в прежней… — снова тяжелая пауза и глубокий вдох, — Ты знал, что Ратмир был очень строг со своими мальчиками? — я поплотнее окутал её своими руками, наивно пытаясь защитить от демонов прошлого, — Я про охрану. Он говорил: «Пёс должен быть голодным». На тот момент в его окружении было трое, Железнова уже грохнули в какой–то перестрелке.

Очередная короткая пауза, теплая слеза, которая капнула мне на грудь и побежала тонкой дорожкой вниз.

— Так вот, по правилам Ратмира, его мальчики имели два законных праздничных дня в году, когда им приводили шлюх. Представляешь, в каком они были состоянии после трёх мужиков, хладнокровных, жестоких, которым не давали спустить пар? Иногда кто–то не сдерживался и либо душил в порыве страсти, либо просто избивал до смерти. Когда ты меня вернул, Ратмир решил устроить внеплановый праздник своим псам. Сам он не прикасался ко мне до тех пор, пока мои волосы не отросли заново, и я не стала похожа на себя прежнюю.

Её голос перебился на шёпот, и она всхлипнула:

— Я молчала. До крови прокусила губу, но молчала. Сжимала кулаки так сильно, что разжать смогла только через несколько дней. И обещала себе, что я найду тебя и уничтожу. Это была единственная мысль, которая помогала мне выжить. Я постоянно думала о тебе, думала о том, как буду убивать тебя, мечтала о том, как я искупаюсь в твоей крови. Я ненавидела тебя всем сердцем, за то, что не пустил пулю в лоб, а отдал меня этим шакалам. Я до сих пор ненавижу тебя за то, как ты ухмыльнулся, взял конверт с деньгами и спокойно ушёл, даже не обернувшись.

— Я ненавижу тебя, Лазарь, — сказала она, и я почувствовал всю её ненависть собственной кожей, когда она задрожала, — И я тебя убью.

2008

Фонари, освещающие дорогу, горели холодным голубоватым светом. Москва встретила привычным бурным потоком машин; и небольшими ночными пробками в центре.

Ратный сказал привезти её на водопроводный канал Учинского водохранилища, неподалёку от Пушкино. Я не хотел думать о том, что, возможно, её тело просто бросят в воду, и не хотел думать о том, что это произойдёт на моих глазах.

Я снова покосился на неё, и увидел синяк, расцветающий на её лице под мелькающими лучами дорожного освещения. Мой удар пришёлся на левую сторону, и на правой щёчке по–прежнему была та родинка, которая не даёт мне покоя.

Дорога заняла двенадцать часов без остановки. Я смертельно устал. Всё, чего я должен хотеть — это закончить дело и уйти. Всё, что я должен — это не думать о ней. Она — всего лишь объект; заказ, который я сейчас выполню.

— Пристрели, — ворвался в мои мысли её умоляющий голос.

Только Бог знает, как сильно я сжимал пистолет в руке, чтобы сделать тот проклятый выстрел. Но я не смог. Впервые в жизни я не смог выстрелить. Потому что я не выдержал бы, если бы увидел, как её красивые серо–зелёные глаза заволокла пелена смерти и покинула жизнь.

Она всего лишь объект; заказ. Она — никто для меня, и я не должен думать обо всём этом дерьме.

Машину затрясло на неровной дороге. Она не сказала ни слова с того момента, как очнулась. А мне хотелось бы в последний раз услышать её тихий голос. Но вместо него, я слушал Цоя и его нетленную «Саша»:

Мастер слова и клинка

Он глядит в свою ладонь.

Он пришёл издалека

И прошёл через огонь.

Я видел, что по её лицу текли слёзы, когда я подъехал к скоплению внедорожников Чероки у голубого обшарпанного здания. Заглушив двигатель, я, не включая свет в салоне, достал сигарету из пачки и закурил. Пока она тлела от каждой моей глубокой затяжки, я попытался просчитать, смог бы я сбежать отсюда вместе с ней.

Никаких шансов. Четыре человека справа и слева, у каждого АК–47 на плече. У меня всего один пистолет и два магазина. Шестнадцать пуль, минус две, которые я уже пустил в лесу, когда она пыталась бежать. Они не спасут, нас просто убьют, а я не хочу умирать.

Затянувшись в последний раз, я открыл дверь и выбросил окурок в темноту. Достав оружие из кобуры, я сжал его в ладони и вышел из машины. Четыре двери одного из Чероки распахнулись моментально: оттуда выплыли крепкие фигуры. Одну из них я узнал, потому что видел раньше. Я взял своё пальто с заднего сиденья, и надел его, косясь на небольшую армию, которая пристально наблюдала за моими движениями.

Молча я обошёл машину, игнорируя напрягшиеся тела. Открыл пассажирскую дверь и достал ключ от наручников из кармана пальто. Наклонившись к ней, я отстегнул сначала один браслет, а затем второй.

— Я хотел бы тебя не знать, — проговорил мой рот до того, как я сумел его заткнуть, — Но я тебя знаю.

Она посмотрела на меня, и тяжёлая слеза скатилась по её щеке, остановившись прямо на этой красивой родинке. Понимание промелькнуло в её глазах, и она обречённо кивнула.

— Пошли, — я обхватил её локоть рукой, и вытащил из машины.

Ратный выступил вперёд, и она задрожала под одеждой. Я сделал ещё несколько шагов и отошёл назад, встав за её спиной.

— Ольга, — произнёс Ратный.

Она вздрогнула и прижалась к моей груди лопатками, как будто я мог её защитить. Но, мир — дерьмо, а я не рыцарь в железных доспехах. Всё, что я мог сделать — это подтолкнуть её вперёд.

— Иди.

Она сделала шаг, а за ним следующий. Когда она встала перед ним, он отвесил ей звонкую пощёчину; которая эхом разлетелась в ночной тишине. Я не могу зажмуриться или отвернуться, я должен видеть всё, чтобы наконец–то покончить с этим.

— Влад, — скомандовал Ратный одному из своих охранников, — Прострели ей правую ногу, чтобы больше не бегала.

Короткий щелчок, звук выстрела прорезал холодный воздух. На моём лице не дрогнула ни одна мышца, потому что в этот момент Ратмир смотрел прямо мне в глаза, я не мог облажаться.

Громкий визг раскатился по моим венам, и мне пришлось сглотнуть. Надеюсь, ворот рубашки скрыл это от посторонних глаз.

— Молодец, Лазарь. Мы не могли найти её полтора года, а ты справился всего за два месяца. Как ты это сделал? — обратился ко мне холодный голос.

Я моргнул и увидел его улыбающееся лицо.

— Я не выдаю своих секретов. Мы закончили?

— Да, — он махнул рукой человеку, стоящему за своей спиной, и тот протянул ему коричневый конверт, — Остальная часть с трёхкратным увеличением, как и договорились.

Он подошёл ко мне и вложил это в руки. Оно сразу отдалось тяжестью в плечах и груди, потому что это те деньги, которые я получил за неё.

— Я еду первым, — я кивнул в сторону дороги.

Ратмир коротко кивнул, развернулся и зашагал к Чероки, насвистывая какую–то мелодию. Он прошёл мимо девушки, и коротко бросил своим людям:

— Уберите в машину.

Её взяли под руки и поволокли к внедорожнику, а она только билась в рыданиях.

Моё сердце обливалось кровью, но я должен закончить. Взглянув в последний раз в её красивые глаза, я выдавил из себя усмешку, и развернулся, идя к своей машине. Вытащив пачку сигарет из кармана, я посмотрел на нее и вышвырнул в какую–то лужу на моём пути. Затем я закрыл глаза, изо всех сил пытаясь не обернуться, пока она кричала надрывным голосом, пронизывающим меня до костей.

Салон машины всё ещё был тёплым, и я быстро тронулся с места, желая только одного — как можно быстрее убраться отсюда. Я ехал по Е115, до тех пор, пока не добрался до Химок. Остановившись в какой–то вшивой ночлежке, я рухнул на кровать и закрыл глаза. Потом я потянулся к телефону, который впивался в моё бедро сквозь ткань брюк, и расстегнул пуговицы рубашки. Набрав единственный записанный номер в телефонной книге, я долго слушал длинные гудки, до тех пор, пока трубку не сняли.

— Ну здравствуй, брат, — проговорил хриплый голос.

— Здравствуй. Где ты?

— Я в Питере, — он коротко рассмеялся, — Рад тебя слышать, Игорь.

— Я закончил, — подтвердил я его догадку, пытаясь прогнать от себя её лицо, которое отпечаталось на моих веках.

Глава 15

Уходи, но оставь мне свой номер.

Я, может быть, позвоню.

А, вообще, я не знаю, зачем

Мне нужны эти цифры.

И я уже даже не помню,

Как там тебя зовут.

И теперь для меня

Номера телефонов, как шифры.

Виктор Цой и Кино «Уходи»

Лазарь, 2013

Яркий солнечный свет проникал сквозь веки, и я усиленно зажмурился; а потом и вовсе зарылся лицом в подушку. Ощупав половину кровати по соседству, холодную и пустую между прочим, я поднял голову и встретился с парой миндалевидных ярко–голубых глаз.

— Твою ж мать, — сказал я неопознанному существу, сидящему на подушке, — Вот тебя матушка–природа не пожалела.

Перекатившись на спину, я сел на кровати. О мой бок тут же потёрлось это жутковатое создание, а затем оно издало какой–то низкий утробный звук, похожий на мурлыканье. Причём звук становился всё громче и громче, как будто завели двигатель у какой–то очень хорошей машины, и он постепенно раскочегарил и заработал в полную мощь. Я даже ощутил лёгкую вибрацию, завитавшую в воздухе. Вот чудеса.

В ванной гудела стиральная машина, за стенкой стучала посуда, слышалось какое–то тихое шипение и шорохи. Запахи, которые донеслись до моего носа, заставили желудок скрутиться в тугой узел, а после и вовсе тот подал свой громкий предательский голос из живота.

Настойчивое мурлыканье снова привлекло моё внимание, и я почесал голубоглазое чудо–юдо за ухом, от чего оно начало ластиться к моей руке и встряхивать головой.

— Или тебя хозяйка бритвой? — вслух сказал я.

На меня с укором посмотрела пара глаз с узким вертикальным зрачком. Я слегка опешил, потому что взгляд был таким глубоким и умным, как будто говорящим: «Хозяйку не тронь, она хор–р–рошая».

Недолго думая, я спрыгнул с постели и пошёл на запахи, из–за которых мой желудок фактически прилип к позвоночнику.

— Доброе утро, Сладкая, — вырвалось у меня при виде хозяйки квартиры, стоящей у плиты.

— Лазарев! — взвизгнула та, бросая в меня полотенце, — Когда ты научишься одеваться?!

Я заливисто заржал, запрокинув голову, и отфутболил несчастную тряпку Оле. Её щёки окрасились в пунцовый цвет, она отвернулась и принялась что–то усиленно изучать в кастрюльке на плите.

— Ты потешная, — со смешком сказал я, подходя к ней ближе, — Уж сколько раз видела меня голым, а всё равно краснеешь, как девственница.

— Нормальные люди не ходят голыми, — пробормотала она, помешивая странную красную субстанцию на плите.

— Я не нормальный, ты сама мне диагноз поставила, — я подошёл к ней вплотную, игнорируя её мгновенно напрягшееся тело, и откинул тёмные волосы на одну сторону, — Чем кормить будешь? — шепнул я, прикоснувшись губами к нежной шее.

Оля вздрогнула, но не отстранилась. Волосы у неё на загривке встали дыбом, и это снова вызвало улыбку и какое–то ощущение ликования внутри. Я положил подбородок ей на плечо, и опёрся руками о столешницу по обе стороны от её бёдер, проверяя свою теорию.

Оттолкнёт — отойду, а пока позволяет прикасаться — буду пользоваться моментом.

— Ну? — лениво протянул я, потираясь носом о её пылающую щёку.

— Ты ко мне причинным местом прижимаешься, — промямлила она, даже не шелохнувшись.

— Этим? — я медленно толкнул её бёдрами, отчего Сладкая вздрогнула.

— Игорь, — выдохнула она, — Не надо.

— Ладно–ладно, — со скрипом в сердце я отстранился и вернулся в спальню, чтобы надеть брюки.

Голубоглазое существо нежилось в смятой постели, довольно щурясь и мурлыча. Мои брюки висели на спинке компьютерного кресла, а рубашка покоилась на плечиках в раскрытом шкафу.

— Оль? — крикнул я, просовывая ноги в штанины, — А что это за чудовище?

— Кошка? — донеслось из кухни, — Это Пушистик, можно просто — Пуша.

Я не сдержался и фыркнул. Поглядев на «пушистика», я снова крикнул:

— А почему твой Пушистик лысый?

— Не лысый, а лысая. Она девочка. Сфинксов что ли не видел?

— Вживую — нет, — сказал я, вернувшись на кухню. Кошка следовала за мной по пятам и тёрлась об ноги, — Мне кажется, она что–то задумала, — пробубнил я, глядя на ритмично раскачивающийся, похожий на крысиный, хвост.

— У этой породы собачьи повадки, — ласково ответила Оля, глядя на свою питомицу благоговейным взглядом.

— В смысле? — стул подо мной скрипнул, когда я на него приземлился.

Кошка бойко запрыгнула ко мне на колени, отчего я отстранился назад. Помяв мои бёдра лапами, она начала тереться сморщенной мордой о мои джинсы, довольно фырча.

— Встречают хозяина, когда домой возвращается, — начала пояснять Сладкая, — И хвостом от радости виляют. Я поэтому и завела — шерсть не люблю, дома редко бываю, чтобы собаку выгуливать. А тут два в одном.

Я хмыкнул и прикоснулся к гладкой коже обладательницы голубых глаз. Ощущение странное, непривычное, но приятое. На ощупь она как будто резиновая, и очень горячая.

— Странно. Вроде и кошка, а вроде и нет, — протянул я, разглядывая создание на своих коленях, — Горячая.

— Температура тела тридцать девять градусов, — хмыкнула Оля, — Телогрейка.

— А почему я её вчера не видел?

— Я её у соседки оставила. Утром забрала, — Сладкая поставила на стол две чашки и кофейник, — Молоко, сливки?

Отрицательно качнув головой, я оглядел убранство кухни в дневном свете. Просто, чисто, аккуратно. Светлая мебель в один ряд; крашеная в светло–жёлтый цвет фактурная штукатурка на стенах; дощатый пол, при более детальном разглядывании оказавшийся обычным ламинатом. На окнах жалюзи, на подоконнике горшки с чем–то зелёным и ароматным.

Одно «Но»: слишком чисто. Стерильно. Ольга вымыла плиту, как только выключила её; протёрла раковину и столешницу, и только после этого поставила две тарелки на стол и села напротив меня.

— Ты говорила — холодильник пустой?

— Я сбегала в магазин, — потупив взгляд, сказала она, — Запеканка.

— И кисель, — я улыбнулся, глядя на плавающий в дымящейся красной жиже, аккуратно отрезанный кусок, — Как в детстве.

— Я могу приготовить что–то другое, если ты не хочешь, — скороговоркой выпалила она, поднимаясь с места.

— Сядь, — от того, как резко я это сказал, мне самому стало как–то недобро на душе, — Не мельтеши, — чуть мягче добавил я, — Мне всё нравится.

Уголки её губ дрогнули, а потом приподнялись в короткой улыбке. Непривычно видеть её такой. Обычно холодная, безразличная; сейчас она как будто ищет одобрения. Хочет понравиться, как любая другая женщина, хочет показаться хорошей хозяйкой.

И у неё получилось. Запеканка была покупная, но вкусная. Творог без крупинок — ровная сладковатая масса — таял во рту и вызывал желание зажмуриться от удовольствия. Кисель (смешное слово) — был кисловатым: то ли клюква, то ли брусника. Горячим и нужной консистенции — достаточно густой, но не тягучий. Я невольно вспомнил больничную столовую и липкий, стоящий комом в горле клейстер из сухофруктов, который есть и ложкой было тяжело, а нам разливали его в жестяные кружки. Такое простое блюдо, но столько вкуса. Сладкое и кислое, горячее и холодное перемешивалось… Короче — вкусно. Очень.

— Я купила тебе билет на поезд, — тихо сказала Ольга, вертя в ладонях чашку с кофе.

Моя рука застыла в воздухе, а потом я опустил её. Керамика стукнула по столу, из неё выплеснулась горячая ароматная жидкость, слегка обжигая кожу. Я пристально посмотрел на сладкую, но она не поднимала на меня глаз.

— Во сколько? — сухо спросил я, продолжая впитывать её невидимые эмоции глазами.

— В три часа дня.

— Завтра?

— Сегодня.

Слова от чего–то прозвучали как приговор. На душе стало тоскливо, и я отвернулся от неё.

Прогоняет всё–таки.

— Хорошо, — ответил я, отпивая из чашки и обжигаясь горячим утренним напитком.

Часы на встроенной духовке показывали полпервого пополудни. Осталось каких–то два с половиной часа с ней рядом. А потом я уеду. И что будет дальше?

Ждать ли мне обещанной мести? Держать пистолет под подушкой или можно расслабиться? Интуиция подсказывала, что нельзя, а я доверял своей интуиции.

— Я оставлю тебя в покое, — тихо проговорила Ольга, вынуждая меня повернуться к ней, — Я не виню тебя. Я была простым заказом, и ты не мог пойти против Ратмира. Я понимаю.

Коротко усмехнувшись, я кивнул и выпил щедрый глоток кофе.

Была ли она простым заказом тогда? Я точно знаю, что — нет.

Не винит ли она меня? Оставит ли в покое? Почему–то тоже твёрдая уверенность — нет.

Ольга, 2013

Перрон, несмотря на снующих туда–сюда людей, выглядел пустым и безжизненным. Игорь молча стоял рядом, бросая на меня короткие взгляды. Я разглядывала заходящих в вагоны людей, и боролась со странным гнетущим ощущением чего–то плохого. Неправильного.

— Ваш билет, — послышалось, словно из–под воды.

Лазарев протянул билет с паспортом проводнице, и снова одарил меня задумчивым взглядом. Чёрная спортивная сумка болталась у него на плече, но я знала, что вещей в ней было немного. Футболка да джинсы, которые я постирала с утра и которые ещё были влажными, когда я складывала их в дорогу.

— Я тебе положила перекусить и термос с кофе, — сказала я, когда билет вернулся в его руку, — Одежда не до конца высохла, так что… — фразу я не закончила, не найдя нужных слов.

Игорь кивнул, и повернул голову, глядя на вагон и провожающих.

— Ну, — выдавила из себя я, — Удачи тебе.

— Я вернусь, — тихо сказал он, посмотрев мне в глаза.

— Не нужно, — я качнула головой, — Иди, скоро тронется.

Он прижал меня к себе быстро, порывисто и сильно. Поцеловал длинным поцелуем, а потом несколькими короткими — просто прикосновение влажных солоноватых губ к губам. Так целуют тогда, когда не хотят отрываться; когда не хотят уезжать; когда хотят остаться. И это было неправильно, но отстраниться я не смогла.

— Я вернусь, — прошептал он, сквозь скрежет металлических колёс по рельсам.

Я кивнула, и отступила на шаг. Игорь развернулся, и запрыгнул в трогающийся поезд. Как все провожающие, я начала искать его глазами в окнах. Когда он появился в одном из них, я закусила губу и махнула рукой.

Его лицо послало мне фирменную усмешку, а затем губы в последний раз прошептали:

— Я вернусь.

Глядя вслед удаляющимся вагонам; а после стоя на пустом перроне, я смахнула фальшивую слезу, сбежавшую по щеке, и улыбнулась.

«Конечно, вернёшься, Лазарь. И если меня не будет здесь, перероешь землю голыми руками, но найдёшь. А потом снова предашь.»

Не прощу. Никогда не прощу. Уничтожу, сломаю, разрушу. Выжгу каждую клеточку, выбью навсегда этот свет из красивых жестоких глаз, сотру с лица усмешку. Уничтожу. Раздавлю. Убью.

Тебя, а потом себя.

Ненавижу. Всем фибрами души, всем телом. Как же я тебя ненавижу…

2011

Сквозь шум в висках, я смогла расслышать приглушённые голоса курящих возле машины.

— Что Ратный сказал? — произнёс Мельников.

— Избавиться, — голос Соколова полоснул ножом по сердцу, заставив его забиться гулко и часто, — Берите лопату, выройте яму глубиной в метр–полтора. Я пока развлекусь с ней напоследок, а потом закопаю.

— А нам не оставишь? — это произнёс Влад, и меня передёрнуло.

— Вы уже развлеклись по дороге. Давайте мухой, меня жена дома ждёт.

— Ишь какой, жена дома ждёт. А сам–то…

Мужчины громко загоготали, и я поёжилась от боли в ногах и руках. Между бёдер уже не болело, а может я просто абстрагировалась от этой боли. Кто их там разберёт, игры разума.

Приказ был коротким и чётким: «Избавиться». Сказал он при мне, пока я сплёвывала кровь изо рта и довольно улыбалась, глядя на его осунувшееся лицо.

— Ты зачем это сделала? — взревел Ратмир, едва мы переступили порог дома после клиники.

Я промолчала и улыбнулась. Пусть бесится. Пора и мне получить свою крупицу удовольствия.

— Олюшка, — его голос звенел у меня в голове, обманчиво сладкий и нежный, — Ответь. Объясни. Ты заболела? Что произошло?

— Ничего.

Его глаза, чёрные, как ночь, вдруг превратились в лёд.

— Я сделала это сама, по доброй воле, — добавила я, чувствуя, как лицо расползается в счастливой улыбке.

— Зачем? — привычно–ледяной голос поворачивал невидимый клинок в моей груди, вызывая ужас.

А потом ужас отступил и его заполнило тепло. Удовольствие. Сладость.

Он тряс меня за плечи так сильно, что внутренности ходили по организму ходуном.

Вот он тот самый момент. Месть. Сладко–горькая, настоящая. Вот он — Ратмир, Ратный, и повержен. Я это сделала. Я сделала его.

— Чтобы у меня не было детей.

— Оля, почему? Разве я недостаточно люблю тебя? Разве я не давал тебе всё? Дом, тепло, деньги? Почему ты не хочешь моих детей? — орал он, продолжая меня трясти, как тряпичную куклу.

И я рассмеялась. Впервые за последние три года, полных отчаяния, боли, унижений — я рассмеялась. Хрипло и заливисто, звонко. С душой.

А потом я замолчала и посмотрела на него. Пристально, злобно, со всей ненавистью, которая накопилась за эти годы; так, что он вздрогнул.

— Да я лучше буду бесплодной, чем буду носить твоего выродка, — выплюнула я, глядя в его чёрные глаза.

Удар по лицу был хлёстким, сильным, отмашистым. Я не удержалась на ногах и снова засмеялась, упав на колени. Сплюнув кровь прямо на его начищенные до блеска ботинки, я подняла голову и сказала:

— Я лучше сдохну, чем на свет появится твой ублюдок.

Колено впечаталось мне в нос, но боли не было. Её уже давно не было. Иногда что–то ныло, иногда тянуло, особенно в те моменты, когда Ратмир пытался быть со мной нежным. Но боль, в том понимании, в котором её представляет обычный человек, давно ушла.

— Тварь, — зашипел Ратмир, схватив меня за волосы, — Тва–а–арь, — простонал он, с силой отшвырнув меня на пол.

Я продолжала хрипло смеяться, хохотать. Над ним. Над его пошатнувшейся властью. Над тем, что какая–то девчонка его сделала. Обставила. Шах и мат.

— Избавиться, — произнёс его ровный голос надо мной.

— Может в бордель? — вяло сказал Соколов, — Ещё поработает на славу.

— Избавиться! — взревел Ратмир, — Закопать живьём!!!

Дверь машины открылась, Соколов сел рядом. Когда мужские силуэты скрылись в густой хвойной чаще, он повернулся ко мне.

— Я сделал, как ты просила.

Коротко кивнув, я вытерла кровь с лица и посмотрела на разорванную блузку и юбку.

— Сумку брошу в яму, — тихо шепнул он, — Там документы и все данные: адрес, имя–фамилия. Мобильник, одежда и вещи первой необходимости, аптечка. Немного денег. В километрах двадцати есть деревушка, оттуда курсируют маршрутки в область.

— Куда ехать? — с трудом пошевелила я разбитой челюстью.

— В Питер.

— Хорошо, — откинув голову назад, я устало прикрыла глаза.

Только бы продержаться. Только бы продержаться…

— На лицо кину ветку, чтобы не задохнулась. Засыпать буду неплотно, — продолжал шептать Миша, — Надеюсь, ты справишься.

Лес был холодным и морозным. На дворе середина осени, а я в разодранной одежде и без пальто. Ступая нетвёрдыми ногами по рыхлой, присыпанной хвоей почве, я подошла к краю моей могилы и посмотрела на Соколова. Он невидимо кивнул мне, подхватив одну из лопат с земли, и быстро толкнул ногой чёрную спортивную сумку, пока остальные курили возле машины. Я скатилась вниз и легла в яму. В лицо швырнули ветку с колючими хвойными иголками, но пряным и сладковатым ароматом. Потом по нему ударила земля.

— Жаль, красивая девка, — произнёс голос Влада.

— Была, — засмеялся Мельников, и первый подхватил его смех, — Оставил бы мордашку напоследок, полюбоваться, Мишань.

Я отгородилась от их хохота, и оставила в голове только размеренные звуки лопаты, врывающейся в земляной ком; затем удар по ногам, животу, телу, волосам. Когда лицо накрыла темнота, я задержала дыхание и стала дышать прерывистее. Звуки отдалились, приглушились толщей надо мной, а затем стихли.

— Поехали, — глухо послышалось сверху.

— А вдруг вылезет?

— Не вылезет, я ей снотворного дал.

— Умно.

Голоса исчезли, и я осталась лежать в тишине. Земля мерзко щекотала голую кожу, ссадины и раны начало пощипывать, но я терпела. Ещё чуть–чуть, и вот она — моя долгожданная свобода.

Ещё чуть–чуть…

Глаза были закрыты, чтобы не уколоться иголками, тело болело. По нему сползали комки земли, вызывая ощущение, будто я в яме с жуками. Мерзко, но ещё немного…

Время растянулось, замедлилось. Я медленно пошевелила рукой, и стиснув зубы начала прорываться ей сквозь толщу почвы надо мной. Рука плохо слушалась, поэтому я добавила к ней вторую — и рыла. Разрывала, скрипя зубами. Колени были придавлены, но я шевелилась и крутилась, чтобы вырваться.

Земля засыпалась в рот, липла к щекам, попадала в глаза даже через сквозь сомкнутые веки; забивалась под ногти. Но я рыла. Рыла изо всех сил, терпя адскую боль в сломанных рёбрах.

Когда мои пальцы нащупали воздух, и я смогла высунуть лицо на поверхность, я тихо заплакала, уткнувшись носом в мою могилу, пропитанную сыростью и запахом леса. Потом я собралась и подтянулась сквозь боль в руках и начала рыть дальше, чтобы найти сумку. Стоя по колено в земле, я вытащила её и положила на покрытую хвоей и мхом землю. Выдернула ноги из ледяного захвата и открыла, изучая содержимое.

Носки, кроссовки, спортивные штаны, свитер и ветровка. Сто пятьдесят грамм водки в пластиковой бутылке, двухлитровая бутылка воды, батон хлеба с нарезанной колбасой. В аптечке пластыри, тугой эластичный бинт для рёбер, перекись водорода и мазь «Спасатель», таблетки Ибупрофена. Пачка купюр, перетянутых резинкой. Её я сняла, закрутила волосы в тугой узел и перевязала их.

Хорошо. Выдохнув, я сняла с себя порванную одежду и бросила её в яму, присыпав сверху землёй. Отойдя от сумки, я принялась поливать себя водой, смывая грязь и кровь. Было холодно, я дрожала и продрогла до нитки, но помыться хотелось отчаянно. Когда в бутылке осталась ровно половина, я вернулась к сумке и вытащила одежду с водкой. Растирая грудь, руки и живот, я замотала эластичным бинтом свои многострадальные рёбра, надела свитер и ветровку. Затем я натёрла ноги, влезла в свободные тёплые штаны с начёсом. С трудом стоя на одной ноге и опираясь для равновесия о дерево, я растёрла сначала одну ступню, затем надела носок и кроссовок. То же самое я проделала со второй ногой. Хлебнув остатки горячительной, я почувствовала, что согрелась и выдохнула в светающее небо.

Свобода. Вкусное, опьяняющее слово, такое далёкое и недостижимое все эти годы.

Свобода. Моя мечта, моё спасение и моя надежда.

Свобода. Теперь она — моя.

Глава 16

День как день,

Только ты почему–то грустишь.

И вокруг все поют,

Только ты один молчишь.

Потерял аппетит

И не хочешь сходить в кино.

Ты идешь в магазин,

Чтобы купить вино.

Солнце светит, и растет трава,

Но тебе она не нужна,

Все не так, и все не то,

Когда твоя девушка больна,

Когда больна…

Виктор Цой и Кино «Когда твоя девушка больна»

Лазарь, 2013

Эстрадиол — основной и наиболее активный для человека женский половой гормон, эстроген. Вырабатывается фолликулярным аппаратом яичников у женщин. Небольшие количества эстрадиола вырабатываются также корой надпочечников у обоих полов и яичками у мужчин. По химическому строению является стероидным гормоном.

У мужчин основным источником эстрадиола является не синтез в яичках, а конверсия (ароматизация) андрогенов (таких, как тестостерон и андростендион) в эстрогены в периферических тканях, происходящая при участии фермента P450–ароматазы.

О биологических свойствах эстрадиола подробнее см.: эстрогены.

Википедия не помогла. Я закрыл окно, пробежав глазами по строчкам, и вернулся к поисковику.

«Препарат Экстрадиол»: набрал я в строку поиска и нажал на Enter.

Эстроген. Фолликулярный гормон, необходимый для развития женского организма и половой системы. Экзогенный эстрадиол оказывает такое же физиологическое действие, как и естественные гормоны: стимулирует развитие матки, маточных труб, развитие вторичных половых признаков при их недоразвитии, вызывает пролиферативные изменения в эндометрии, повышает возбудимость матки, в больших дозах подавляет лактацию. Эстрадиол регулирует азотистый обмен, снижает уровень липидов и холестерина в крови, оказывает слабое анаболическое действие. Способствует поддержанию баланса между остеобластами и остеокластами, снижает резорбцию костной ткани и способствует её образованию.

Ни хрена не понимаю.

Показания к применению:

Эстрогенная недостаточность в климактерическом периоде и при хирургической менопаузе по поводу незлокачественных новообразований, после лучевой кастрации; первичная и вторичная аменорея, гипоменорея, олигоменорея, дисменорея, вторичная эстрогенная недостаточность. Гирсутизм при синдроме поликистозных яичников, вагинит (у девочек и в старческом возрасте), гипогенитализм, бесплодие, слабость родовой деятельности, переношенная беременность, для угнетения лактации, вирильный гипертрихоз у женщин. Постменопаузный остеопороз. Рак молочной и грудной железы, рак предстательной железы, урогенитальные расстройства (диспареуния, атрофический вульвовагинит, уретрит, тригонит), алопеция при гиперандрогенемии. В качестве ЛС, стимулирующего гемопоэз у мужчин при остром радиационном поражении.

Климактический период? Хирургическая менопауза? Лучевая кастрация? Бесплодие? Рак молочной железы?

Бред какой–то.

Побочные действия:

У женщин: болезненность, чувствительность и увеличение размеров молочных желёз, аменорея, кровотечения «прорыва», меноррагия, межменструальные «мажущие» влагалищные выделения, опухоль молочных желёз, повышение либидо. У мужчин болезненность и чувствительность грудных желёз, гинекомастия, снижение либидо. Периферические отёки, обструкция желчного пузыря, гепатит, панкреатит. Кишечная или желчная колика, метеоризм, анорексия, тошнота, диарея, головокружение, головная боль (в т. ч. мигрень), непереносимость контактных линз, рвота (главным образом центрального генеза, в основном при применении больших доз). При лечении рака молочной и предстательной железы (дополнительно): тромбоэмболия, тромбоз. При использовании ТТС: раздражение и гиперемия кожи.

Прочитав ещё с десяток подобных описаний, я набрал по внутреннему телефону кабинет Стаса.

— Да, Игорь Викторович.

— Стасик, будь другом. Найди мне врача, который может рассказать об одном препарате.

— Записываю.

— Называется Экстрадиол.

— А что гугл?

— Гугл заумными фразами бросается.

— Хорошо, сделаю.

Через пятнадцать минут я набирал телефон главврача какой–то крупной женской клиники в Москве.

— Иван Александрович? Здравствуйте.

— И вам не хворать, — ответил серьёзный голос на том конце провода, — С кем имею честь?

— Игорь Викторович Лазарев. Мне нужна ваша консультация.

— Да слушаю, но у меня есть только пять минут.

— Больше и не нужно. Расскажите мне о препарате Экстрадиол. Что это такое и для чего принимают?

— А вам зачем? — с насмешкой произнёс голос в трубке.

— Вы тянете ваши свободные пять минут, — съюморил я, а потом серьёзно сказал, — Мне кажется, моей жене назначили неправильное лечение, вот и хочу знать мнение со стороны.

— Дело в том, что у данного вещества широкий спектр действия. Обычно его назначают как поддержку перед ЭКО, вы знаете, что это?

— Да, догадываюсь. Но это не наш случай.

— Рак груди.

— Тоже не то, — «Наверное»: про себя подумал я, — Что ещё?

— Понимаете, Игорь Викторович, — сухо начал профессор или кто он там, — Тяжело давать консультацию по телефону. Я могу в общих чертах описать действие препарата, но, не зная диагноза вашей жены…

— Если я правильно понял, что это вещество замещающее эстроген или как–то так.

— Всё верно. Обычно такие сильные гормоны выписывают, если у пациента не работают железы их вырабатывающие. У женщин такие проблемы бывают при дисфункции яичников, воспалениях… — Иван Саныч начал перечислять мне то же самое, что я только что прочитал в интернете.

Я крепко зажмурился, слушая его в пол–уха и начал думать. Никаких толковых мыслей в голове не было, но кое–что вспомнилось.

— Иван Александрович. А если у женщины есть шрам внизу живота, о чём это может говорить?

— Кесарево сечение — первое, что приходит на ум. Но у вашей жены, я подозреваю, детей нет? — снова насмешливо спросил врач.

— Вроде нет, — промямлил я, раскачивая кресло, — А что ещё может быть?

— Любая операция по женской части, вплоть до удаления придатков и матки. Кстати, в последнем случае, если производится ампутация матки с яичниками, то выписывают именно экстрадиол для поддержания гормонального фона, — спокойно сказал голос.

Мне как–то резко стало нехорошо, и я ослабил галстук.

— А какие побочные эффекты в последнем случае?

— При гистерэктомии? О, там целый букет осложнений и побочных эффектов. Слишком радикальный метод, но иногда врачи к нему прибегают. Редко, но всё же.

— Так какие?

— Ну, при отсутствии матки и яичников, самый главный — бесплодие, сами понимаете. А за ним нарушение гормонального фона, вследствие этого депрессия, апатия, нервозность. Психическое состояние женщины очень зависит от гормонов, а эстроген — основной женский гормон. Конечно, синтетический аналог его заменяет, но… — он ненадолго замолчал, шурша бумагами, — Помимо психологических, можно отметить и физические: снижение либидо, нарушение секреции влагалища, болезненные ощущения во время половой близости…

Дальше я его уже не слушал, а просто смотрел в одну точку на столе и вспоминал события прошедших выходных.

Ольга не наслаждалась сексом, это было очевидно. Может быть ей было приятно в какой–то момент, но она не получала должного удовольствия, как обычно это бывает с женщинами. Я внезапно почувствовал себя уродом, как будто не я был прикован наручниками к кровати, а она. Но, с другой стороны, она же сама дала согласие. Зачем, если близость для неё что–то не приятное и уж тем более, болезненное?

Чёрт, я же замечал, что с ней что–то не так. Резкие перепады от раздражительности, до хладнокровного спокойствия, то шутливый тон, то какая–то всепоглощающая грусть в голосе.

Кто с ней это сделал? Молодая, красивая, умная женщина, без возможности родить и когда–либо ощутить радость материнства.

Ответ на этот вопрос подкрадывался откуда–то из дальних закоулков мозга. Я сжал телефон в трубке, и коротко отрезал продолжающему вещать Ивану Александровичу:

— Я вас понял. Спасибо за информацию.

Отключив телефон, я швырнул его на стол, и потёр лицо горящими ладонями.

Твою–то мать. Никогда в жизни я не ощущал такого настойчивого желания кого–либо убить. И не просто пристрелить, а задушить голыми руками. Проблема в том, что возможная жертва уже мертва.

Что же я наделал тогда, пять лет назад? Куда отдал сладкую и что с ней сделали? И главное — зачем? Для чего? Наказать? Проучить? Зачем так жестоко?!

Из груди вырвался тихий рык, и я уронил руки, а вместе с ними и голову на стол. Интерком противно пропищал, я не глядя нажал на кнопку селекторной связи.

— Игорь Викторович, — заверещала Илона, — Тимур Маратович здесь. Пропустить?

— Да, — устало ответил я, откидываясь на спинку стула.

За дверью послышалась возня, а потом громкий голос Тимура рявкнул на мою секретаршу:

— Ты совсем охренела, коза?! Мне ещё разрешение спрашивает.

— Тимур, заткнись! — крикнул я, подскочив с места и подходя к двери. Открыв её, я увидел трясущуюся Илону и Тима, пускающего искры ярости, — Илона, сделай нам кофе.

— Хо–хо–хорошо, — промямлила, заикаясь, она, — Я же не специально, вы не предупредили о визите, и я по правилам…

— Правила для клиентов, дура, — снова взвыл Агеев, — А я блять, партнёр и эту фирму открывал вместе с ним. Блондинка тупорылая, где ты её нашёл только, — продолжал бушевать Тимур.

Втолкнув его в свой кабинет, я хлопнул дверью перед его носом и повернулся к Илоне.

— Не обращай внимания.

— Игорь Викторович, да я же не хотела… — всхлипнула она, опустив голову, но держа спину ровно, как по струнке.

— Илона, не реви. Всё в порядке. Кофе.

Она снова всхлипнула и подняла на меня полные слёз глаза.

— Ты всё сделала правильно, а он просто дебил, — я подмигнул, и она натянуто улыбнулась.

— Я всё слышу! — послышалось из–за двери.

Коротко усмехнувшись, я кивнул моей секретарше и тихо шепнул:

— Слабительного в его чашку можешь подсыпать, разрешаю. Только мне знак подай.

Илона медленно, очень медленно растянулась в зловещей улыбке, и я прикрыл рот кулаком, чтобы сдержать смех. За дверью моего кабинета что–то упало, послышалось смачное матерное ругательство.

— Кофе, — снова приказал я, входя в кабинет.

Тимур сидел на стуле, закинув ноги на стол. Ничего не разнёс, только несколько стопок бумаг валялись на полу.

— Так, голубь мой сизокрылый, — начал я, занимая своё законное место, — Перед Илонкой придётся извиниться.

— С какой–такой радости? — прорычал Тимур, злобно сверкая глазами.

— Во–первых, она — женщина. А ты её козой, дурой, блондинкой тупорылой, — я покачал головой и бросил ему укоризненный взгляд, — Нельзя так. Что она тебе сделала?

— Бесит она меня. Не нравится. Что–то в ней не то, — Тимур прищурился, — Не доверяю.

— Тебе и не надо, она мой работник. Я доверяю, этого достаточно. Хорошая девчонка, а ты её чмыришь. С красным дипломом, между прочим, институт закончила.

— Да мне похер. Не нравится и всё. Не буду извиняться.

— Агеев, тебе скоро сорокет стукнет, а ты как маленький, — я вздохнул и взъерошил волосы на макушке, — Извинись. И ноги со стола убрал.

Он послушно скинул свои нижние конечности на пол, и тяжело вздохнул. Зажмурившись, он сцепил в замке руки на животе.

— Как съездил? — кивнул он в мою сторону.

— Хорошо.

— Как Ольга?

Чуть помедлив, я ответил:

— Хорошо.

— Что, не срослось? — Тимур расплылся в ухмылке, — Не твоя она женщина, Лазарев. Помяни моё слово.

— Не твоё это дело, Агеев, — огрызнулся я, — Сами разберёмся.

— Разбирайтесь, только без крови и мяса. Я за вами подчищать не стану.

— Нарыл что–нибудь на Светловых?

— Ничего нового. Умерли в пожаре в 2001. Дочь пропала без вести за несколько дней до этого. В 2007 всплыла в Киевском морге. Передоз, — сухо выдал он информацию.

— Скорее всего, они обменялись документами, — пробормотал я, припоминая рассказ Ольги, когда мы ехали в машине, — Вряд ли кто–то делал анализ ДНК. А почему настоящую Морозову никто не искал?

— Детдомовская, — пожал плечами Тимур, — Восемнадцать стукнуло уже, кто таких будет искать? Её ловили пару раз за проституцию, но данные оперативно подчистили. Стас, конечно, всё раскопал, но там большие люди замешаны, не подкопаешься.

— Ратный тоже замешан?

Тимур кивнул.

— Значит, так они и познакомились, Ольги наши. Вот бывают совпадения, — протянул я, глядя на дверь, за которой послышался стук каблучков.

— Да, бывают, — Тимур поморщился, едва дверь распахнулась.

Илона подошла к столу с небольшим подносом, и поставила на стол две чашки. Мою она незаметно толкнула вперёд и ехидно мне улыбнулась.

— Ваш кофе, — пропела она, стараясь не смотреть в сторону Агеева.

— Спасибо, Илоночка, — я посмотрел на Тимура и вскинул брови.

Тот пожевал губы и прищурился, бросая на меня грозный взгляд.

— Я могу идти? — ворвался в наш безмолвный диалог тонкий голосок.

Нащупав пяткой ногу Тимура под столом, я надавил на неё каблуком на туфле. Тот даже не поморщился, но вздрогнул и послал мне свой фирменный убийственный взгляд. Я надавил сильнее, и он побагровел, но всё–таки открыл рот:

— Извини.

Довольно улыбнувшись, я посмотрел на Илону. Та опешила, и виновато покосилась на его чашку с кофе. Я фыркнул и улыбнулся ещё шире, а потом кивнул:

— Можешь идти.

Она поплелась из кабинета с выражением растерянности на лице. На несколько секунд застыв в дверях, она бросила на меня взгляд полный ужаса и открыла рот, чтобы что–то сказать, но я коротко отрезал:

— Иди, Илона.

Тимур уже опустошил свою чашку первым глотком, и я отчаянно сдерживал смех, сцепив зубы. Мы поговорили с ним о делах насущных буквально пятнадцать минут, пока не раздались громкие, неприятные бурлящие звуки.

— Что за? — Тим схватился за живот и нахмурился.

Я готов был разразиться диким хохотом, но прикусил щёку изнутри, чтобы сдержаться. Агеев посидел ещё пару секунд, а потом подскочил с места, опрокинув стул, и пулей вылетел из кабинета. Глядя в открытую дверь, и его спину, исчезающую за поворотом коридора, я не выдержал и громко заржал. Из приёмной донеслось хихиканье и фырканье, а потом и Илона засмеялась звонким заливистым смехом.

— Что ты ему подсыпала? — вытирая слёзы сказал я, выйдя в приёмную.

— Магнезию, — вертясь на кресле, ответила Илона.

— Сколько?

— Два пакетика, — она сверкнула белозубой улыбкой и снова захихикала.

— Срать он будет долго, — констатировал я, глядя в ту сторону, куда исчез Тимур.

Илона фыркнула и тихо засмеялась, прикрыв лицо руками. Потом она затихла, подняла на меня голову и посмотрела виноватыми глазами:

— Если бы я знала, что он извинится, я бы этого не сделала.

— Да ну тебя, Илона, — я закатил глаза, — Ему полезно. Я не скажу.

— Надеюсь, — серьёзно сказала она, — Он же мне шею свернёт, если узнает, Игорь Викторович.

— Не узнает, не переживай, — я подмигнул ей, и она улыбнулась, — Есть встречи на сегодня?

— Нет. Завтра у вас два клиента до обеда и летучка, а потом до выходных ничего нет.

— Хорошо. Я поеду домой.

— До свидания, Игорь Викторович.

— До свидания.

С широкой улыбкой на лице, я вернулся в кабинет и вытащил ключи от машины Агеева из верхнего ящика. Посмотрев на брелок несколько секунд, я подумал и решил, что пора обзавестись новой пташкой, раз уж прошлая канула в небытие. Точнее, она взлетела на воздух, но, не суть.

В общем, я спустился вниз и вышел на парковку за зданием. Сев в машину, я завёл её и развязал галстук. Расстегнув верхние пуговицы рубашки, я включил кондиционер и поехал в автосалон, отгоняя от себя назойливые мысли о Морозовой.

Может, стоит позвонить? Скорее всего, сейчас она на работе, за месяц наверняка много дел накопилось. Надо было вчера скинуть эсэмэску, что я добрался домой. И поблагодарить за бутерброды и кофе, которые в дороге, пусть и короткой, но оказались не лишними.

Устало вздохнув, я улыбнулся мысли о том, что впервые в жизни как мальчишка думаю о том, позвонить кому–то или нет.

Другие раздумья, в особенности мой разговор с врачом, я засунул куда поглубже и постарался не вытаскивать это на поверхность. Ничего, кроме холода и настойчивого желания взять в руки винтовку они не вызывали.

Глава 17

Где–то есть люди, для которых есть день и есть ночь.

Где–то есть люди, у которых есть сын и есть дочь.

Где–то есть люди, для которых теорема верна.

Но кто–то станет стеной, а кто–то плечом,

Под которым дрогнет стена.

Виктор Цой и Кино «Война»

Ольга, 2013

— Что было потом? — ровным голосом сказала я, глядя в широко распахнутые светло–серые детские глаза.

— Ну, он… — она замялась, ища подходящее слово, — Начал тыкать мне… И было больно.

Шариковая ручка в моей руке треснула, но девочка упорно смотрела на меня, не моргая. Сделав глубокий и размеренный вздох, я прикрыла глаза на секунду и выдавила из себя улыбку.

— Всё в порядке, Алина. Ты можешь идти к маме, — стукнув пальцем по поверхности стола, я отвела взгляд в сторону.

Она быстро моргнула и спрыгнула со стула. Дверь в помещение для допроса распахнулась, внутрь вошла следователь и рыдающая мама девочки. Подхватив её на руки, она удалилась из комнаты.

— Вы же понимаете, что эти показания для суда ничего не значат, — сухо сказала я, бросив на статную женщину в форме тоскливый взгляд.

— Понимаю, — она вздохнула и села на то место, где только что сидела кудрявая белокурая Алина.

Восемь лет. Твою мать, ей всего восемь лет…

— Оль, неужели ничего нельзя сделать? Мы должны его посадить, — её голос задрожал, и я увидела, с какой силой она сжала пальцы в кулаки.

Я поставила локти на стол и уронила лицо в ладони.

Думай, Морозова, думай.

— Я не знаю ни одного законного метода, чтобы что–то сделать, Ляль. Я не знаю.

Выругавшись, она повторила мои действия, и уткнулась лицом в свои руки. Так сидели мы несколько минут, молча ища варианты и продумывая все ходы.

Это третий случай за месяц, когда ребёнка возле школы подбирала машина. Я не хочу вдаваться в подробности, ведь насилие над детьми всегда оставляет в сердце невидимый леденящий душу след. И грёбаный закон не помогает, а только оправдывает таких уродов.

«Мы ничего не можем сделать»: повторила я про себя.

Свидетелей нет, показания девочки не засчитают. Обвинение рассыплется в пух и прах. Он не меняет машину, не меняет номера на ней, действуя нагло и открыто. Мы знаем, кто он, мы знаем, где он живёт, но мы не можем сделать ничего. Дети ограждают себя от плохих воспоминаний, ставят прочный заслон в голове от боли, унижения и страха. Вытащить их очень сложно, а заставить высказать — вообще опасно для детской психики.

— Оль, — донёсся до меня тихий голос моей не подруги, нет, но хорошей знакомой, — А незаконные? — прошептала она.

Я отрицательно покачала головой и показала глазами на выход. Она, молча, кивнула и мы одновременно встали со стульев и пошли в коридор.

— Я могу кое–что сделать, и это будет выглядеть правдоподобно.

— Как?

— Так, как надо. Он признается, — я покосилась на людей, прошедших мимо нас и замолчала.

— А глаза? Так же в одну точку смотреть будет? — прошептала Ляля.

— Нет. Всё будет правдоподобно, — практически прошипела я, повторяясь, — Но никто не должен об этом знать, иначе дело развалится.

Она коротко кивнула.

— Никто — это значит никто. Даже мама девочки.

— Я поняла. Что нужно делать?

— Мне пришлёшь его досье с фотографией с нового электронного ящика, и сразу же его удалишь. Лучше сделай это из какого–нибудь общественного места, где открытый ВайФай, — я быстро шептала, а Ляля только кивала головой, впитывая, как губка, — Я поговорю с ним, и он придёт с повинной.

— А опознание? — она коротко запнулась, оглядывая пустой коридор, — Если его не опознают дети, то адвокат может этим воспользоваться.

— Я дам заключение о психическом состоянии жертв.

— Хорошо, — она снова кивнула и нахмурилась, — А это поможет?

— Должно.

Мобильник, поставленный на беззвучный режим, завибрировал в кармане пиджака, и я потянулась к трубке. Увидев номер Лазарева, я сбросила вызов и посмотрела на свою собеседницу.

— Мне пора.

— До связи.

Кивнув, я пошла по узкому коридору в направлении выхода. Стены нещадно давили на меня, а, может быть, это гнетущее ощущение было от того, что за работу мне пришлось сегодня выполнять. Безумно захотелось покурить, а потом выпустить пар в тире. Или, на крайний случай, в спортзале.

Выйдя на прохладный воздух, я глубоко вздохнула и зажмурилась. Плечо ещё немного побаливало, особенно когда я вела машину, но терпимо. Пройдя по парковке, забитой бело–синими полицейскими машинами с мигалками, я нажала кнопку на брелоке и влезла в салон своей Тойоты. Сигареты лежали в бардачке, и были первым, за что я схватилась. Прикурив, я посмотрела на телефон, сняла блокировку и уставилась на цифры, светящиеся на сенсорном экране. Подумав пару минут, я убрала мобильный в сумочку, завела машину и тронулась с места.

Четыре дня спустя

Пот стекал тонкой струйкой со лба, прямо на кончик носа. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, и добавила наклона на беговой дорожке, поддав вдобавок скорости.

Лёгкие жгло огнём, правое плечо ныло и покалывало, но я продолжала бежать, смотря безразличным взглядом на мелькающие кадры какого–то музыкального клипа в телевизоре передо мной. В наушниках надрывалась Ванесса Мэй с её Штормом, но я всё равно слышала гудение дорожки и скрип кроссовок на прорезиненной поверхности.

Мимо прошёл тренер, послав мне сдержанный кивок головой. Рядом бежал мужик, который активно пялился на мою подпрыгивающую грудь. Всё как обычно, ничего нового, но не покидало ощущение какого–то неприятного события.

Пульсометр на моей руке просигналил лёгкой вибрацией о том, что моя пробежка продолжается уже пятьдесят минут, и я решила заканчивать тренировку. Снижая скорость, я дошла до спокойного шага и отключила музыку, прочитав ещё одно сообщение от Лазарева:

«Возьми трубку, Сладкая»

Уже четвёртое за день, и пятнадцатое за последние четыре дня. Я упорно игнорирую его звонки и эсэмэски, хотя, признаюсь честно, услышать его голос хочется. Но разговоры по телефону не входят в мой план.

Дорожка остановилась, и я спрыгнула на ватных ногах на пол. Спустившись по лестнице на первый этаж зала, я направилась к женской раздевалке, когда меня окликнули сзади:

— Оля!

Голос принадлежал Артёму, одному из завсегдатаев. Мы перебрасывались с ним парой фраз, а иногда он страховал меня, когда я бралась за штангу.

— Привет, — с глубокой отдышкой произнесла я, вытирая лицо полотенцем.

— Привет. Решила завязать с железом? — улыбнулся Артём, окинув меня беглым взглядом.

— Плечо травмировала, — я коротко поморщилась, и забросила влажную тряпку на шею, схватившись за её концы руками, — Пока придётся ограничиться кардио.

— Понятно. Уже закончила?

Я кивнула и устало улыбнулась.

— Кофе не хочешь выпить?

— Можно, — пожав плечами, ответила я, — У меня минут сорок уйдёт привести себя в порядок.

— Отлично, я успею выполнить сегодняшний план, — улыбка Артёма стала шире, — Давай в Reval café встретимся, на втором этаже?

— Окей. Что сегодня прорабатываешь–то?

— Плечи, — Артём постучал по внушительным рукам, и потянулся до лёгкого хруста костей, — Давай, внизу через сорок минут, — он кивнул на выход из тренажерки и подмигнул мне.

Качнувшись с пятки на носок, я развернулась и побрела в раздевалку. Наспех помывшись, я высушила голову, укладывая освежённую стрижку круглой щёткой, и нанесла лёгкий макияж. Переодеться после работы я не успела, но в моей спортивной сумке всегда лежала чистая одежда, помимо формы, так что я облачилась в свободные клетчатые брюки с отворотом, и натянула не себя свежий белый топ. Оглядев своё отражение критическим взглядом, я ухмыльнулась. Времени осталось предостаточно, поэтому я спустилась на третий этаж парковки торгового центра и забросила сумку в машину.

Кафе на втором этаже в Виру было небольшим, но уютным. От толпы гуляющих туристов и местных покупателей столики отделяли невысокие перегородки, а по другую сторону — стеклянные перила, открывающие вид на первый этаж торгового центра. Я устроилась поближе к кассе, и в очередной раз проверила телефон. Новых звонков не было, и это немного огорчило.

— Ну привет ещё раз, — донёсся до меня знакомый голос, — Нам два чёрных, — Артём махнул официантке и плюхнулся на сиденье напротив.

— Привет, — пролепетала я, пряча мобильник в сумочку.

— Как дела? Давно тебя не было.

— Я уезжала.

— А что с плечом? — Артём кивнул на мою руку, и я невольно проследила за его взглядом, — Я сзади повязку видел, — пояснил он, нахмурившись.

— Пулевое ранение, — честно ответила я, спокойно встречая его нахмуренный взгляд.

— Да ну? — его брови удивлённо приподнялись, но он не продолжил тему в присутствии официантки, которая поставила на наш столик две чашки.

Кивнув, я обхватила чашку пальцами и сделала первый глоток.

— И как ты попала под пулю?

— В Питере перестрелка была. Средь бела дня псих какой–то стрелял, — я спрятала взгляд в своей чашке, — Ничего смертельного, как видишь. Жить буду.

— Ничего себе. В наших краях такое редкость, — протянул он, оглядывая витрины магазинов.

Осторожно пожав плечами, я вяло улыбнулась:

— Зато будет что вспомнить.

Артём понимающе кивнул и отпил свой кофе со звонким звуком. Я принялась изучать его исподлобья, бросая на него короткие взгляды.

Симпатичный. Загорелый, благодаря частому времяпровождению на пляже, тело наработанное и сильное, мощное. Голова, бритая наголо, но его это не портит, напротив — придаёт какой–то брутальный вид. Черты лица мягкие, и взгляд тоже тёплый, светлый, приятный. Нет в нём ни похоти, ничего отталкивающего. Приятный парень, приятный собеседник. Да и кофе после тренировки не впервые вместе пьём. От чего тогда ощущается какая–то неловкость?

Дальше разговор вошёл в своё привычное русло: обсуждение программ, спортпита, диеты и всякой маловажной ерунды вроде последних вышедших фильмов и новинок музыки. Артём мне нравился, он был лёгким на диалог и с ним можно было говорить обо всём и ни о чём одновременно. Он никогда не спрашивал меня о личном, не задавал вопросов о моём прошлом, и мне это нравилось.

Кофе закончился, и он как обычно расплатился за нас обоих, протестуя на мои порывы заплатить за себя. Положив ладонь мне между лопаток, он проводил меня до парковки и робко убрал руку.

— Ты можешь подождать минут пятнадцать–двадцать? — неожиданно спросил он, когда я собралась садиться в машину.

— Могу, а что?

— Просто подожди, я быстро.

Он скрылся в двойных стеклянных дверях с загадочной улыбкой, а я пожала плечами. Решив скоротать время за сигаретой, я пошла к открытому балкону на парковке и встала возле урны. Дым приятно согрел лёгкие, вскружил голову и расслабил напряжённое усиленной тренировкой тело. Через пятнадцать минут я возвращалась неспешным шагом к своей машине, где меня уже ждал Артём.

— Держи, — он протянул мне пышный и ароматный букет.

Я не удержалась и удивлённо приподняла брови, принимая у него белоснежные пионы.

— Спасибо. Мои любимые цветы, — промямлила я, зарываясь лицом в мягкие лепестки со сладковатым запахом.

— Я знаю, — улыбнулся Артём.

— Откуда? — я подняла голову, не сдержав улыбки.

— Видел, как ты посмотрела на них, когда мы шли мимо, — пожав плечами, он подмигнул мне.

— Спасибо, — шагнув к нему, я приподнялась на цыпочках, чтобы поцеловать его в щёку.

Он, то ли специально, то ли случайно повернул голову, и я коротко мазнула своими губами по его губам. Замерев перед ним, я моргнула и начала отстраняться, но Артём мягко схватил мой подбородок пальцами и поцеловал меня.

Это было приятно, но неожиданно. Не так волнующе, как поцелуи Лазарева, но всё же тёплая волна прокатилась по моему телу. Он обхватил мою талию рукой, а я невольно обняла его за плечи, держа в одной руке подаренный мне букет. Поцелуй стал настойчивее и увереннее, как будто за несколько секунд он сумел меня распробовать и вошёл во вкус. Проведя кончиком языка по моей верхней губе, слизывая мою помаду, Артём отстранился и тихо шепнул:

— Сладкая.

Что–то в моём мозгу щёлкнуло, и я мягко отстранилась от него. Поправив задравшуюся майку, я выдавила из себя улыбку и ещё раз понюхала пионы.

— Перебор? — с улыбкой спросил Артём, убрав руки в карманы джинсов.

— Немного, — честно ответила я, — За цветы спасибо.

— Да не за что, — он пожал плечами и кивнул, — До встречи.

— Пока, — выдохнула я, и побрела к водительской двери, спрятав лицо в цветах.

Артём махнул мне рукой, когда я тронулась с места, и исчез в зеркале заднего вида, когда я свернула за угол.

Телефон в сумке снова завибрировал, и моё поднявшееся настроение мгновенно растворилось в аромате цветов, которые наполнили салон машины.

Что же с тобой делать, Лазарь? Ведь не оставишь в покое, и из головы тебя не выкинуть. Как будто отравил, запустив по всему телу свой яд, и уже не избавишься.

Что же делать…

Глава 18

Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть…

Виктор Цой.

Ольга, 2013

— Алло, — голос на том конце провода был тихим, чуть приглушённым.

— Привет. Это я.

— Привет, Оль. Как ты?

— Нормально, — мой взгляд снова наткнулся на букет пионов, которые я поставила в широкую прозрачную стеклянную вазу на подоконник, — Как объект?

— На удивление спокоен, — в трубке послышался короткий смешок.

— Я скоро приеду. Пора заканчивать.

— Ты уверена?

— Уверена. Револьвер у тебя?

— Да.

— Оставь в камере хранения, как и в прошлый раз. В Питере буду через три дня.

— Оля, не делай этого.

— Так надо.

— Надо кому? — голос моего собеседника дрогнул, — Ты отомстила всем, они мертвы. Не стоит игра свеч.

— Стоит. Для меня стоит.

— А если не получится? Если ты не справишься?

— Справлюсь. Лазарев поддаётся, я проверила.

— Но он… Оль, он не такой плохой мужик, — голос перешёл на шёпот.

— Он — убийца, — отрезала я.

— Ты тоже.

Я судорожно вздохнула и прикрыла глаза. Тряхнув головой, я сказала:

— Буду через три дня.

Сбросив вызов, я открыла заднюю крышку мобильника и вытащила батарею с сим–картой. Сломав вторую и выбросив её в мусорку, я положила аппарат на стол и уставилась на него невидящим взором.

Пора заканчивать. Время пришло.

Лазарева мне не жаль, как и троих: Ратмира, Мельникова и Влада. Их жалеть бессмысленно и глупо.

Только новость о смерти Соколова пошатнула выработанное годами хладнокровное спокойствие. Если бы я знала, что одна брошенная мной фраза заставит его пустить себе пулю в лоб, я бы никогда не пришла к нему.

— Ольга, — лицо Михаила удивлённо вытянулось, когда я появилась на пороге его квартиры, а потом сразу же расплылось в улыбке, — Не ожидал тебя увидеть.

— А я пришла, — я натянуто улыбнулась в ответ, — Впустишь?

Соколов шагнул от двери в сторону, пропустив меня в прихожую, и помог снять куртку.

— Люсь, у нас гости, — крикнул Миша.

Из кухни тут же донёсся тихий писк ребёнка. Я уставилась на Соколова, а он пожал плечами:

— Остепенился. Пошли.

Махнув рукой вглубь квартиры, он пошёл бодрой походкой туда, откуда доносился приглушённый женский голос и детский плачь. Я шла за ним по пятам, борясь со смешанным ощущением горечи и удивления.

Надо же. Соколов и дети. Кто бы мог подумать.

В кухне меня встретила его жена, с пухлым и розовощёким мальчишкой на руках. Он лежал у неё на груди в какой–то хитрой штуке, похожей на платок, перекинутый через шею.

— Привет. Людмила, — женщина повернулась ко мне, и младенец в её «мама–сумке» коротко всхлипнул, — И зачем было так орать? — бросила она укоризненный взгляд на мужа.

— Прости, — Миша подошёл к ней поцеловал её в висок, а потом посмотрел на своего сына восторженным взглядом, — Это Ольга, моя давняя знакомая. Садись, — обратился он ко мне.

Я машинально приземлила попу на один из стульев за кухонным столом, не в силах оторвать взгляда от идиллии, которая открывалась моему взору.

Семья. Муж и жена; отец и мать; их ребёнок. Перед глазами мелькнуло обрывочное воспоминание: подвал дома Ратмира, кричащая женщина, которую Соколов на пару с Мельниковым и ещё двумя держат за руки.

— Вы будете чай? — донёсся до меня женский голос.

Коротко моргнув, я кивнула. Ребёнок заголосил громче прежнего, и Людмила виновато покосилась в мою сторону:

— Миш, поухаживай за дамой, я пока Даньку уложу.

— Конечно, — одарив жену ещё одним поцелуем, Соколов включил электрический чайник.

Мне пришлось тряхнуть головой, чтобы остановить пронзительные крики в моей голове, перед тем, как спросить:

— Сколько ему?

— Четыре месяца, — гордо проскандировал Миша, ставя на стол пухлый фарфоровый, расписанный под гжель, чайник и две такие же бело–синие чашки, — Первенец и пацан, это в сорок–то лет.

Я что–то хмыкнула, повертев хрупкий фарфор в руках. Когда на её дно плеснулся дымящийся напиток с запахом бергамота, я подняла глаза на Соколова.

— Помнишь его?

Михаил застыл, и его лицо приобрело жёсткое выражение. Заварник в его руке задрожал, а крышечка от вибрации начала постукивать. Поставив посуду на стол, он судорожно вздохнул и сел рядом со мной.

— Помню, — хрипло сказал он.

— У кого–то он тоже был первенцем, — не думая сказала я, опустив глаза на стол.

В тот же день в новостях я узнала, что Соколов Михаил Аристархович совершил самоубийство, пока его жена с ребёнком были на вечерней прогулке. В записке было коротко написано: «Я не могу так больше жить».

Я присутствовала на похоронах, ощущая свою вину за то, что эти похороны вообще состоялись. Меня никто не тянул за язык, но одной брошенной фразы хватило. Там же я увидела Влада Захарова и Алексея Мельникова. Они меня не узнали, потому что я нанесла грим на лицо и поставила цветные контактные линзы, предчувствовав подобную встречу. Вид холёных, успешных бизнесменов в дорогих костюмах, с фальшивым выражением скорби в глазах, с безразличием на лицах, когда они выражали соболезнования Людмиле, настолько отпечатался в моей голове, что именно в тот момент я решила — не Миша должен лежать в гробу, а они. И Ратмир должен быть с ними рядом.

Тот, кстати, не присутствовал на церемонии, ограничившись огромным букетом жёлтых хризантем. «Дела» — коротко пояснил Влад, передавая цветы в трясущиеся руки убитой горем женщины, вдовы, матери–одиночки.

Сволочи. И я тоже, вместе с ними.

Тряхнув головой, я отвлеклась от этих воспоминаний, встала со стула и побрела в свою комнату. Посмотрев на раскрытый чемодан, лежащий на полу возле гардероба, я окинула свою висящую одежду хмурым взглядом.

Для своей смерти, пожалуй, стоит выбрать что–нибудь особенное.

Глава 19

Мы встретились чисто случайно,

Я даже не помню, где.

Вероятность второй нашей встречи

Равна нулю.

А теперь ты не хочешь уйти,

Говоришь, что не можешь уйти,

Уходи — я тебя не люблю!

Виктор Цой и Кино «Уходи»

Ольга, 2013

Питер встретил меня сыростью и дождями, что, пожалуй, было удивительным для начала июля. Пасмурное небо над головой хмурилось, серые тучи быстро бежали куда–то по своим делам, пока я шла от парковки к главному входу в здание.

«Sagittarius» — именно так называется розыскное агентство Лазарева — находилось на пятом этаже старинного каменного здания. Впрочем, холл был отремонтирован, и в его углу даже имелось два лифта. Наверное, владелец постарался во время реставрации, чтобы получать за аренду больше денег. Так или иначе, я не пошла по широкой лестнице с резными дубовыми перилами, а поднялась наверх именно на одном из стальных гигантов.

На этаже офиса гулял небольшой сквозняк и тихо гудела вентиляция. Мои каблуки звонко стукнули по полу, едва я вышла из кабины. Сделав глубокий вдох, я свернула направо и пошла по узкому коридору вдоль кабинетов в приёмную директора фирмы.

— Здравствуйте, — пропищала невысокая блондинка, окинув меня фальшиво–равнодушным взглядом, — Чем могу помочь?

— Ольга Морозова, — я нервно поправила металлический ремешок золотых часов на запястье и отвела от неё глаза, уставившись на какую–то абстрактную картину за её спиной, — Лазарев может меня принять?

— Секундочку, — протянула она, хватаясь за трубку внутреннего телефона, — Игорь Викторович, здесь Морозова Ольга, она просит её при… — девушка коротко запнулась, — Да, поняла. Проходите, — обратилась она ко мне, отключив связь.

Я кивнула и улыбнулась. Девушка улыбнулась в ответ, поразительно похожей на мою, улыбкой.

Шагнув к двери, я не стала стучать, а просто дёрнула ручку и вошла внутрь. Мои каблуки словно вколачивали гвозди, пока я проходила кабинет и усаживалась в кресло напротив Игоря. Тот сверлил меня глазами, ухмылялся и потирал подбородок большим пальцем.

— Сладкая, какими судьбами?

— Да вот, была неподалёку, — я пожала плечами и убрала часть волос за ухо, — Ты так упорно мне названиваешь, что решила зайти и послушать тебя лично.

— Я польщён, — Лазарев продолжал подпирать подбородок рукой, но усмешка соскользнула с его лица, в миг придав ему строгое выражение, — Кофе будешь?

— Буду.

Он потянулся к телефону и нажал несколько кнопок. Через секунду в помещение проник голосок его секретарши:

— Да, Игорь Викторович.

— Илоночка, сделай нам кофе, — от его обращения к работнице я удивлённо заломила бровь, — Чёрный и со сливками.

— Хорошо, Игорь Викторович.

Связь оборвалась, и Лазарев откинулся на спинку своего кресла, переплетая пальцы рук в замок на животе.

— Отлично выглядишь, — неожиданно сказал он, не сводя с меня взгляда, — Подстриглась?

— Немного. Ты тоже хорош, для бывшего наёмника, — съязвила я с ехидной улыбочкой.

Игорь удивлённо приподнял брови и широко улыбнулся:

— А как должен выглядеть бывший наёмник?

— Мне было бы легче, если бы ты спился и отрастил брюхо, — почти серьёзно ответила я, закинув ногу на ногу.

Боковой разрез на моей юбке раскрылся, обнажая бедро, и Лазарев, естественно, уставился глазами именно туда. Я хмыкнула и поправила юбку, радуясь, что нежный лавандовый цвет ткани делал своё дело и выигрышно оттенял мою светлую кожу. Игорь ослабил галстук и перевёл взгляд на моё лицо.

— Так какими судьбами? — серьёзно вопрошает он.

— Я не могу зайти в гости к старому другу?

— Ну, не такой уж я и старый, — отшутился он.

— У тебя можно остановиться? — когда я произнесла эти слова, дверь открылась, и в кабинет вплыла «Илоночка».

Она поставила две чашки на стол и бросила на меня озадаченный взгляд. Игорь не ответил на мой вопрос, обратившись вместо этого к своей работнице:

— На сегодня есть встречи?

— Бухгалтер должен приехать в четыре, — ответила та, вытянувшись как по струнке.

— Отправь его к Агееву, я сейчас уеду.

— Хорошо, Игорь Викторович. Это всё?

— Да, всё. Иди, — Лазарев кивнул на дверь, и девушка послушно побрела в заданном направлении. Он перевёл свои голубые глаза на меня и кивнул на мою чашку, — Кофе.

Обхватив тёплую посуду пальцами, я отпила глоток и с трудом сдержала стон удовольствия:

— Вкусно. Ты её из бара перехватил? — с улыбкой спросила я.

— Нет, из института. Но кофе варит отменный, — подняв свою чашку, он подмигнул мне, — По делам в Питере?

— Вроде того, — я снова сделала глоток, и мобильник в кармане моего пиджака завибрировал.

Увидев номер Артёма, я невольно ухмыльнулась.

— Да, — ответила я, сняв трубку.

— Привет. Ты не хочешь сходить сегодня куда–нибудь? В кино, или поужинать? — почти уверенно начал он, но в его голосе слышались напряжённые нотки.

Я улыбнулась ещё шире:

— С удовольствием, Артём, — взгляд Лазарева приморозил меня к креслу, и я с огромным трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться, — Но я не могу. Я не в Таллинне.

— Вот как, — пробормотал голос в телефоне, — А где ты?

— В Санкт–Петербурге.

— Опять?

— Да, есть неоконченные дела. Но, когда вернусь, мы обязательно сходим в кино. И поужинаем, — добавила я, отпивая кофе и глядя в холодные глаза Игоря, — В августе выходит один фильм, который я хочу посмотреть.

— Комедия? — с настороженностью спросил Артём.

— Нет.

— Драма? — ещё более натянуто проговорил его голос.

— Нет, — я невольно рассмеялась, — Фантастика. «Элизиум», — название фильма вызвало у Лазарева короткую усмешку, — Но если хочешь, сходим на комедию или драму.

— Фантастика мне больше нравится. А когда ты вернёшься?

— Недели через две, может — три, — «А может, никогда»: но я не озвучила эту мысль вслух.

— Смотри, не попадай там под пули, — засмеялся Артём.

— Не попаду.

— Давай.

— Пока.

Отключив телефон, я убрала его в карман пиджака и уставилась на Лазарева с широченной улыбкой.

Один, два, три…

— Кто звонил?

Какой нетерпеливый.

— Друг.

— У тебя есть друзья? — прищурился он.

— Ну, я же зашла к не–старому другу в гости, — я развела руками, — Значит, есть.

Он замолчал, продолжая сверлить меня глазами. Я допила свой кофе и приподняла брови в немом вопросе. Лазарев на него не ответил, только быстро опустошил свою чашку и коротко бросил:

— Поехали.

Ловко поднявшись на ноги, он обошёл стол и протянул мне ладонь, чтобы помочь встать. Я вложила пальцы в его руку, и он тут же с силой их сжал, дёрнув меня вверх. Возмущённо вздохнув, я поправила юбку и презрительно фыркнула.

Ревнивый какой, только посмотрите.

В приёмной я бросила беглый взгляд на Илону, и сразу же отвела глаза. Пока мы шагали по коридору, один из кабинетов распахнулся и оттуда вышел высокий худощавый парень со светлыми, почти белыми, как у волка, глазами.

— Игорь Викторович, нашёл! — задыхаясь, проговорил он, — Нашёл Михайлова!

— Отлично, Стас. Передай информацию ребятам и Тимуру, я ухожу, — бросил Лазарев, не останавливаясь ни на шаг и подталкивая меня вперёд.

— Но, Игорь Викторович…

— Тимур всё сделает, — крикнул в ответ Лазарь в закрывающиеся двери лифта.

Когда кабина тронулась вниз, я посмотрела на Игоря с интересом. Его глаза метали молнии, и молнии эти были направлены в меня.

— Ты чего так взбесился? — сказала я, не успев подумать.

— В кино, значит, собралась? — процедил сквозь зубы Лазарев, развязывая галстук, — А на мои звонки какого хрена не отвечала?

— Я вот что–то не понимаю, ты сейчас из себя Отелло строишь по какой причине? — я вскинула бровь и скрестила руки на груди, — Ты мне кто: брат, сват? Может обманутый любовник?

— Почему не отвечала? — он сделал шаг ко мне, и я невольно попятилась назад, упираясь спиной в холодную стену лифта.

— Не хотела! — взвизгнула я, выпрямив одну руку, чтобы остановить его приближение.

Это было бесполезно, потому что останавливать Лазарева — всё равно, что останавливать снежную лавину. Или цунами. Или извержение вулкана. Или несущийся на тебя грузовик, до отказа нагруженный брёвнами. В общем, остановить Лазарева — невозможно, пора признать это как аксиому.

Когда его руки легли по обе стороны моих плеч, заключив меня в ловушку, он наклонил лицо и заглянул мне в глаза.

— Почему не отвечала? Только честно, — снова повторил он, усмехнувшись на последнем слове.

— Не могла, — тихо сказала я, опустив глаза в пол.

— Почему не могла?

Вот попугай, заладил: «Почему, почему?»

— Не знаю. Не могла и всё. Узнал, что хотел?

Вскинув голову, я прошелестела носом по его колючему подбородку и поморщилась от щекотки. Игорь наклонился ещё чуть ниже, и коротко поцеловал меня в губы, а потом тихо сказал прямо мне в рот:

— Узнал.

Сменив гнев на милость, он широко улыбнулся и выпрямился. Очень вовремя лифт остановился, створки раскрылись, прогнав по замкнутому пространству свежий воздух. Я вздохнула полной грудью и качнула головой, а потом уставилась на Лазарева:

— Что?

— Соскучился, Сладкая, — с насмешкой бросил он, пропуская меня вперёд, — Соскучился.

Глава 20

Я устал от чужих городов,

Я устал колоть этот лёд.

Я хотел бы уснуть,

Но нет времени спать.

И опять за окнами ночь,

И опять где–то ждут меня,

И опять я готов идти.

Опять…

Виктор Цой и Кино «Сосны на морском берегу»

Лазарь, 2013

Когда в моём доме впервые появилась женщина, то есть — Ольга, я не чувствовал неловкости. Не чувствовал, что привычный уклад жизни рушится, почва уходит из–под ног, что меня захомутали и теперь я обязан жениться и всё такое. Мне даже было любопытно, к чему это приведёт, и я с интересом наблюдал за дальнейшим развитием событий. Ну, или наших отношений, давайте будем честными.

Сейчас я испытал дикий восторг, когда она по–хозяйски распахнула дверь дома (моего дома), шагнула внутрь, и направилась к кухне, сбрасывая на ходу свои туфли. Я, почти привычным жестом, поднял их и отшвырнул в прихожую.

То ли недолгая разлука так на меня повлияла, то ли магнитные бури, но я не мог оторвать от неё взгляда, как только она переступила порог моего кабинета. Собранная, сдержанная, с лёгкой улыбкой на аппетитных губах и кокетливым глубоким разрезом на юбке, отчего при ходьбе её бедро обнажалось. Я триста раз проклял всё на свете, что ехал в машине перед ней, а не рядом с ней. Хотя, с другой стороны — хорошо, что я не видел этой светлой кожи на её ножке, мог бы не сдержаться. Я, конечно, не насильник, но от флюидов, которые испускает эта женщина, башню срывает капитально.

Она включила кофеварку, заправив её не менее хозяйственным жестом, и улыбка на моём лице достигла критических размеров. Пока она носилась по кухне, изучала содержимое холодильника и вытаскивала из него какие–то продукты, я просто наблюдал. Наблюдал за тем, как плотно обтягивает ткань юбки её задницу; наблюдал за тем, как вырез белоснежной шёлковой блузки чуть расходится, когда она двигается, и, конечно, наблюдал за этим разрезом на бедре, будь он неладен.

— Проголодалась? — произнёс я, подпирая щёку рукой.

— Есть немного, — промычала Оля, намазывая сливочное масло на хлеб.

Следом за маслом последовал толстый, нет — толстенный, слой печёночного паштета. О вежливости Сладкая, по всей видимости, забыла, потому что есть начала жадно, перепачкав пальцы в вязкой субстанции коричневого цвета.

— Охренеть, как вкусно, — промычала она с набитым ртом, — Я обожаю российский паштет.

От грубого словца, которое вылетело из её уст, я слегка опешил, а потом засмеялся. Она дожевала свой бутерброд, проглотив последний кусок как питон, и принялась ковыряться в коробке пальцем, соблазнительно его облизывая.

Я мысленно простонал, а потом не выдержал:

— Сладкая, не делай так, пожалуйста, — проскулил я, закрывая глаза рукой.

Она тихо ойкнула и затихла. Я посмотрел на неё сквозь пальцы и снова засмеялся, увидев выражение её лица — выражение нашкодившего ребёнка, которого застукали за чем–то нехорошим.

— Откуда у тебя привычка есть руками? — спросил я серьёзно, когда она принялась отмывать свои пальцы от паштета и масла.

Оля ненадолго застыла, а потом повернула голову и тихо сказала:

— Родители. Меня редко кормили дома, — выключив кран и вытерев руки полотенцем, она подошла к кофеварке и налила кофе в приготовленные для этого заранее кружки, — Когда доставалась какая–то еда, я была так голодна, что ела руками.

Я принялся изучать её лицо, когда она села на высокий табурет рядом со мной. Её глаза заволокло грустной дымкой, и она одарила меня вымученной улыбкой.

— Ратмир этого терпеть не мог, — тихо сказала она, потупив взгляд, — Постоянно переучивал, но привычка — вторая натура, кажется, так говорят.

Кивнув, я потянулся к своей кружке и отпил щедрый глоток. Положив локти на стол, я постучал кончиками пальцев по столешнице.

— Какие у тебя дела в Питере?

Сладкая судорожно вздохнула, и отвернулась к окну, обхватив свою кружку тонкими пальчиками.

— Людмила Соколова, — коротко сказала она, и я нахмурился, — Жена Михаила. Я общаюсь с ней.

— Чувствуешь вину?

— Немного.

— Почему немного?

Оля пожала плечами, а потом снова заговорила:

— Соколов был не плохим человеком, если конечно об окружении Ратмира можно такое сказать, — коротко усмехнувшись, она медленно отпила свой кофе, — Он помог мне, хотя мог этого не делать. Я могу курить в доме? — спросила она, переводя тему.

— Можешь, — я допил свой кофе и встал, чтобы убрать посуду, — Я заберу твою сумку из машины и отнесу её наверх. Как твоё плечо?

— Нормально. Я уберу здесь, — Оля медленно моргнула, проследив за моими телодвижениями.

— Договорились.

Взяв ключи от её машины с кухонного островка, я вышел из кухни, а затем и из дома. На улице было прохладно, и тёмные тучи подсказали мне, что лето в Питере закончилось. Пока я шёл к машине и обратно, начало мелко накрапывать.

Из кухни доносился приглушённый голос Ольги. Вспомнив разговор с загадочным «другом» Артёмом, я навострил уши и прислушался, застыв перед лестницей.

— Я не уверена, что успею. Послушай, я всё сделала, — она замолчала, — Ляль, не кипятись, он признается. Какой психолог? — пауза, — А, ты об этом. У него есть видео, — опять молчание и судорожный вздох, а потом тихие шаги по полу, — Да, этот подонок снимал детей на видео. Да, я уверена. Найдите их, — шаги продолжались: туда–сюда, туда–сюда, — Так сделай что–нибудь и раздобудь ордер на обыск! — Сладкая перешла на крик, а потом снова притихла, — Ляль, послушай меня — я могу не вернуться, — вот тут мой рот удивлённо приоткрылся.

Что значит: «Я могу не вернуться»?

Разговор тем временем продолжался:

— Найдите видео. Покажите их любому детскому психологу, и он подтвердит, что детей принуждали, — снова вздох, — Да. Действуй. Пока.

В кухне что–то с грохотом разбилось, а потом послышалось смачное ругательство. Я моргнул и медленно поставил сумку на первую ступеньку лестницы, а затем сделал несколько шагов и появился в арке.

Оля стояла, опираясь руками о столешницу, и раскачивалась вверх–вниз на носках. От этих движений её голова тихо билась об угол верхнего шкафчика кухонного гарнитура.

— Сладкая? — осторожно произнёс я, не решаясь подойти ближе, — Всё в порядке?

Она медленно выпрямилась и повернулась. Кивнув, она обхватила себя руками и откинула голову назад, снова ударившись о шкаф.

— Работа. Тяжёлый случай.

— Ты ведь работаешь с детьми, да? — я всё–таки шагнул на кухню и обошёл остров, чтобы встать перед ней.

Прикрыв глаза, она снова кивнула.

— Насилие?

Снова кивок.

— Ясно, — отрезал я, погладив её родинку большим пальцем, — Хочешь чего–нибудь выпить?

— Нет, — не открывая глаз, ответила она, — Поцелуй меня.

От этой просьбы я слегка опешил. Не то, что я был против, но она сама впервые попросила меня о чём–то подобном.

Стараясь двигаться как можно медленнее, чтобы не спугнуть её, я приблизился вплотную и наклонился над ней. Глаза Ольга так и не открыла, даже чуть нахмурилась, когда моё лицо застыло в сантиметре от неё.

— Ты побыстрее можешь? — тихо шепнула она.

Мои губы сами собой скривились в усмешке, и я провёл ими по её щеке и своей любимой родинке. Оля судорожно вздохнула и убрала руки с груди, положив их на мои плечи.

— Лазарев, не тормози, — фыркнула она, повернув голову.

Мой рот накрыл её, и я осторожно, по глоточку, начал пить её вкус. Сладкие розы и соль, странное сочетание, дурманящее, кружащее голову и сводящее с ума. Одной рукой я обхватил её талию, а другой провёл по лицу и шее, ощущая, как под моими пальцами расцветают крупные мурашки и тонкие светлые волоски встают дыбом.

Она осторожно прижалась ко мне и чуть запрокинула голову, впуская мой язык в свой рот. От этого в моём мозгу что–то выключилось, и я рывком оторвал её от пола и усадил на столешницу. Острые коленки прижались к моему возбуждённому члену, и я просунул бедро между ними, раздвигая её ноги.

Сладкая что–то промычала в мой рот, и я приоткрыл глаза. Она хмурилась, но не отрывала своих губ от моих, как будто не хотела отпускать. Я провёл ладонью по её обнажённому бедру, которое так выигрышно выглядывало из–под выреза юбки. Моя рука, покоящаяся на её талии начала вытаскивать блузку, а потом самым наглым образом прошмыгнула под тонкую ткань. Пальцы нащупали тёплую кожу, стали пробираться выше, пока я не почувствовал тонкие выступающие линии.

— Стоп, — Ольга резко отстранилась и оттолкнула мои плечи, — Хватит.

Её голос дрожал, но был холодным. Я отступил на шаг, сжав руки в кулаки и послушно кивнул:

— Как скажешь. Можно вопрос?

Спрыгнув на пол, Сладкая поправила свою юбку и одёрнула смятую блузку.

— Валяй, — наигранно небрежно бросила она.

— Что это был за рисунок?

Она резко вдохнула воздух и со свистом его выдохнула. Покачав головой, Оля прошла мимо меня и уже у самого выхода из кухни тихо бросила:

— Крылья. Я хотела, чтобы у меня были крылья.

Глава 21

Сегодня кому–то говорят: «До свиданья!»

Завтра скажут: «Прощай навсегда!»

Заалеет сердечная рана.

Завтра кто–то, вернувшись домой,

Застанет в руинах свои города,

Кто–то сорвётся с высокого крана.

Виктор Цой и Кино «Следи за собой»

Ольга, 2013

— Привет, Люсь, — я вошла в крошечную прихожую однокомнатной квартиры на Хасанской улице и осторожно сняла туфли, стараясь лишний раз не шуметь, — Спит?

Люда кивнула и протянула руки для объятий. Похлопав её по спине, я мягко отстранилась.

— Пошли на кухню, я суп варю, — шепнула она.

Я всунула свои ноги в мягкие тапочки, и крадучись пошла за ней следом, окидывая крохотную однушку хмурым взглядом. Мебель была убогая, местами потёртая, полы противно скрипели и обои пожелтели от старости. В кухне царил привычный порядок и стоял аромат куриного бульона, который тонкой струйкой уходил в приоткрытое окно. Радует, что хозяин этой квартиры хотя бы поставил пластиковые стеклопакеты.

— Ты надолго в Питере? — тихо сказала хозяйка скромного жилища, помешивая на плите то, что так приятно пахло.

— Не очень, — я уселась на шаткий стул и убрала волосы за уши, — Как ваши дела?

— Да ничего, потихоньку. Вчера снова обзванивала детские сады, чтобы куда–нибудь пристроить Даньку. Мест нет, — она глубоко вздыхает, — Дай Бог, если к двум годам возьмут, а так не раньше трёх попадёт в городской.

— Совсем туго с деньгами? — осторожно спрашиваю я, изучая её затылок исподлобья.

— Терпимо. Репетиторством подрабатываю, но с Данькой тяжело — отвлекает.

— Ты на дому?

— Да, — Людмила отхлебнула супа из ложки и поморщилась, — Соли мало.

— Что кашеваришь–то?

— Суп с клёцками. Данькин любимый. И дёшево, — всё это она проговорила, отойдя от плиты и высыпая муку в небольшую пластмассовую чашку.

Туда же разбилось одно яйцо и залилось полстакана воды. Люся принялась размешивать тесто, повернувшись ко мне.

— А ты как? — спросила она, с улыбкой.

— Нормально.

— Ты в гостинице остановилась? — она пристально меня разглядывала, не переставая активно работать рукой.

— Нет, — я запнулась, ища подходящее слово, — У друга.

— Друга? — Люська вскинула бровь и улыбнулась, — И как зовут твоего друга?

Я замолчала, уставившись глазами на кончики своих ногтей, с которых начал отколупываться чёрный лак. Затем я подняла глаза, и ответила:

— Игорь.

— Хорошее имя, — Люся кивнула и отставила чашку. Взяв ту же столовую ложку, которой она размешивала суп, она запустила её в тесто, а потом начала лить его тонкой струйкой в кастрюлю, — Сильное.

— Что оно означает? — вкрадчиво спросила я, зная её страсть к толкованию имён.

— Игорь? Имя старорусское, образовано от двух слов: «Иго» и «Рь».

— «Иго» звучит знакомо, — промычала я, нахмурившись, — А «Рь» — это что?

Люська коротко хмыкнула:

— «Рь» — это решение. Сила воли, сила духа. В данном сочетании оно усиливает значение первого слова, — Люда вздохнула и полуобернулась ко мне с лёгкой улыбкой, — Я думаю, что твой друг из той породы людей, которые никогда не останавливаются, пока не получают желаемое.

— Да, звучит знакомо, — промычала я, — А какое точное значение у слова «Иго»?

— Угнетающая, порабощающая сила — дословно. Рабство, бремя, — я удивлённо округлила глаза, но Люся не увидела этого и снова попробовала суп, — Но в значении имени это немного искажается.

— Каким образом?

— Ну, вряд ли в наше время можно быть рабовладельцем, — она хмыкнула, а я судорожно сглотнула, — Но, у него, например, может быть страсть всё контролировать и подчинять себе. Продумывать каждый шаг и следовать чёткому плану. Такой человек — хороший руководитель и люди готовы идти за ним, — выключив плиту, она обратилась ко мне, — Будешь?

Я кивнула, и продолжила допрос:

— Люсь, а что ты знаешь об имени Ратмир? — осторожно спросила я, не в силах совладать с любопытством.

— Редкое, но красивое. Хорошее очень. «Рать» и «Мир».

В горле встала желчь, и я попыталась её протолкнуть обратно вниз, но не вышло.

Воин мира? Это должно быть шутка.

Уставившись в одну точку на полу, я не сразу поняла, что Людмила села за стол и поставила передо мной тарелку с супом. До меня приглушённо донёсся её голос, но я не расслышала, что она сказала.

— Что? — переспросила я.

— Как вы познакомились?

— С кем? — я удивлённо моргнула.

— С Игорем, — Люся нахмурилась, — С кем же ещё.

Я невольно ухмыльнулась.

— Столкнулись на дороге.

— Это романтично, — Люся облизала ложку и грустно улыбнулась, — Мы с Мишей в ресторане.

— Это тоже звучит романтично.

— Ничего подобного, — Люда широко улыбнулась, но в уголках её глаз стояли крошечные капли, — Я работала официанткой и опрокинула на него поднос с едой. Меня сразу же уволили, и я рыдала на ступеньках чёрного входа, когда он шёл к своей машине на парковке. Обозвал меня криворукой дылдой, — она нахмурилась, — А я назвала его престарелым мудаком и пнула его Мерседес.

— Это на самом деле романтично, — я не сдержала улыбку и накрыла её руку своей ладонью, — А потом?

— А потом он извинился и протянул мне носовой платок. На самом деле, он нужен был ему — потому что на подносе у меня была паста болоньезе, и его рубашка вся была в оранжево–красных разводах, — Люда коротко хихикнула, — Он отвёз меня домой, а на следующее утро мне позвонил директор ресторана и позвал обратно на работу.

— Да, Мишка был такой… — я коротко зажмурилась, чтобы подавить в себе желание заплакать, — Он мог быть таким.

— Угу, — промычала она, опустив глаза.

Люда сделала вид, что ест суп, но я заметила, как несколько слезинок упали в её тарелку. Так и не найдя никаких ободряющих слов, я тоже принялась за еду.

Мы поговорили ещё с полчаса, а потом проснулся Данила. Я сослалась на ещё одно дело, попрощалась с ними, крепко обняв на прощание, и вышла из квартиры, предварительно забрав у Людмилы ключ–карту от ячейки хранения, которую ей передал мой связной.

На улице опять лило, как из ведра, поэтому я быстро прошмыгнула в свою машину, уже в салоне сбивая капли с бежевой кожаной куртки. Мой телефон завибрировал в кармане, и я не глядя сняла трубку:

— Алло.

— Оль, привет. У меня к тебе просьба, — спокойно начал Лазарев.

— Какая? — с любопытством спросила я.

— Мы с ребятами после работы хотим закрытое дело обмыть. Ты сможешь меня забрать?

— Смогу. Во сколько и откуда?

— На Садовой есть баревич один, недалеко от офиса. Я скину тебе точный адрес.

Я что–то промычала, повернув ключ в зажигании.

— Хорошо. Во сколько? — повторилась я, выезжая со двора.

— Часов в девять–десять.

— Заберу, — отчеканила я, собираясь положить трубку, но его голос меня остановил.

— Ты чем занимаешься?

— По делам мотаюсь. А что?

— Да так, переживаю, не заскучала ли.

Из меня вырвался смешок:

— Нет, не заскучала. В девять–десять заберу тебя. Пока.

Не давая ему возможности задать ещё один вопрос, я отключила телефон и бросила его на соседнее сиденье.

Времени у меня было предостаточно, но зная Питерские заторы на дорогах, я не стала терять его даром. Съездив на вокзал, я забрала небольшую барсетку из автоматической камеры хранения. Спрятала её под заднее сиденье, предварительно проверив старинный Наган 1895 года выпуска. К нему в комплекте шли две пули, и я невольно покрутила их в руках на удачу.

Решив скоротать оставшиеся часы в каком–нибудь уютном месте, я достала из бардачка гостиничный путеводитель, который остался там с прошлой поездки, и принялась изучать описания ресторанов. Недолго думая, я выехала на Невский проспект и поехала на Васильевский остров, любуясь видами города сквозь лобовое окно. Добравшись до угла Университетской набережной и Первой линии, я припарковала машину, и пошла по направлению к теплоходам.

Устроившись на нижней палубе за столиком у окна, я заказала себе классический чёрный чай и выбрала самое дорогое блюдо из меню — филе говядины с овощами и соусом из портвейна. Захотелось побаловать себя, находясь в Питере последние дни. За окном по поверхности воды били огромные капли, оставляя круглые разводы на Неве.

Когда я впервые приехала в Санкт–Петербург была такая же погода. У меня с собой была только одежда, которую мне собрал Миша, чёрная спортивная сумка, а в руке я сжимала тонкий клочок бумаги с написанным на него адресом. Чернила стали немного размытыми от сырости и того, что я часто теребила листок в руках, но тогда он казался мне какой–то связью с внешним миром — чем–то важным, и я не решилась его выкинуть, хотя могла бы — адрес я вызубрила наизусть.

Помню, как промокла насквозь тонкая ветровка, а я шла по проспекту Большевиков, не обращая внимания на чвакающие кроссовки и холод, который окутал, как одеяло. С волос стекали тонкие струйки, зуб на зуб не попадал — челюсти просто отбивали барабанную дробь. Когда я дошла до шестого дома на улице Коллонтай, из меня можно было отжать воду и напоить ею пол Африки.

Кажется, это было ещё вчера, но с тех пор столько времени прошло…

Моргнув, я уставилась в тарелку, которая самым волшебным образом появилась на столике передо мной. Отпив остывший чай, я взяла вилку в руки и принялась есть, медленно пережёвывая еду.

В ресторане я пробыла почти до восьми вечера, до тех пор, пока на мой мобильник не пришла эсэмэска от Игоря с адресом. Оплатив заказ, я быстрым шагом направилась к своей машине, игнорируя проливной дождь и промокающую одежду.

Когда я добралась по указанному адресу, было почти десять вечера. Я специально колесила по городу, не задумываясь куда еду и зачем. Иногда я так делала: включала музыку на полную громкость, облокачивалась локтем о дверь машины и ехала, куда глаза глядят, просто развеяться. Припарковав машину на тротуаре, я поморщилась и набрала Лазарева.

— Я на месте, — без приветствий сказала я в трубку, поглядывая в стороны.

— Зайдёшь? — радостно проверещал он, перекрикивая людской гомон.

— А ты долго?

— Не знаю, — невнятно промычал он, — Заходи, с ребятами познакомлю.

Закатив глаза, я сбросила вызов и глубоко вздохнула.

Не нравится мне сама идея познакомиться с ребятами.

Выйдя из машины, я щёлкнула брелоком сигнализации и направилась ко входу в бар.

Их компанию я распознала сразу. Во–первых, по знакомой кудрявой чёрной макушке. Во–вторых, за сдвинутыми столиками прямо напротив входа сидел Тимур, а уж его рожу я точно никогда не забуду в жизни.

Подобравшись поближе к шумной толпе, я кивнула Агееву и встала за спиной Игоря. Тот обернулся, и его лицо осветила задорная улыбка.

— Сладкая, — прогоготал он, поднимаясь, — Привет.

За приветствием последовал смачный поцелуй в губы. Я даже зажмуриться не успела, да что там — не моргнула, как этот странный человек пропел всем собравшимся, которые теперь не отрывали глаз от моей скромной персоны:

— Знакомьтесь, это моя Оля.

Тимур фыркнул, и спрятал широкую улыбку, опустив голову. У меня от удивления открылся рот, и челюсть отвисла почти до груди.

— Здрасьте, — первым меня поприветствовал Стас, высокий и худой, как палка, парниша, которого я видела вчера в офисе.

Я кивнула и воззрилась на Лазарева с молчаливым вопросом.

Только сейчас я заметила, что он слегка пошатывается. Если раскачивания в стороны примерно в полметра можно охарактеризовать, как «слегка».

«Надрался, значит» — подумала я, мысленно покачав головой.

— Поехали, — сухо сказала я, мягко потянув его за руку.

— Знакомься, это моя команда, — продолжал радостно ворковать он, — Это Стас — наш компьютерный гений, ты с ним уже встречалась, а это…

Он говорил и говорил, а я только хмурилась и кивала чужим лицам. Даже улыбнуться не удосужилась, как и запомнить имена. К чёрту, мне это не нужно.

— Игорь, я устала. Поехали, — прошипела я.

— Да ладно тебе, Оль, — это сказал Тимур, вынуждая меня уставиться на него в упор, — Посиди с нами, кофейку выпей, — его тон был обманчиво–ласковым, и мои брови удивлённо поползли вверх.

Проигнорировав подозрительно приветливого Агеева, я снова повернула голову к Лазареву:

— Жду в машине, — пробормотала я.

Развернувшись, я быстрым шагом пошла прочь из этого заведения, вполне приличного, между прочим, — кожаные диванчики, кирпичная кладка на стенах, квадратные деревянные столики и приятная тихая музыка, которую практически не было слышно из–за шума людей, скопившихся здесь поздним вечером.

Сев в машину, я завела двигатель и включила музыку, перебрав из списка около десятка песен. Когда из динамиков полилась ритмичная мелодия от Агаты Кристи, пассажирская дверь распахнулась и на сиденье прыгнул Лазарев.

Молча я увеличила громкость, дождалась, когда он пристегнётся, и сорвалась с места.

Напудрив ноздри кокаином,

Я выхожу на променад.

И звёзды светят мне красиво,

И симпатичен ад.

Дорогу освещали тусклые фонари, пока я выезжала на КАД. Сумерки медленно спускались на культурную столицу, а вместе с ними город накрывала вечерняя прохлада — влажная после дождя, зябкая и пахнущая мокрым асфальтом и бетонной пылью.

Игорь подпевал голосу Самойлова, не попадая в такт и смешно покачивая головой. Его пальцы барабанили по двери, губы кривились в ухмылке, когда он тихо повторял слова песни:

Убей меня, убей себя —

Ты не изменишь ничего.

У этой сказки нет конца —

Ты не изменишь ничего.

Накрась ресницы губной помадой,

А губы лаком для волос.

Ты будешь мёртвая принцесса,

А я твой верный пёс

От того, с каким сарказмом он произнёс: «Убей меня, убей себя — ты не изменишь ничего», я нервно дёрнулась и выжала педаль газа в пол. Машина начала резко набирать скорость, мои руки впились в руль каменной хваткой. Размытые силуэты замелькали за окнами, город остался где–то позади. Впереди только трасса. Я могла бы резко выкрутить, и врезаться в столб, на такой скорости почти не оставалось шансов выжить — машина просто обняла бы бетонную конструкцию, сложившись, как гармошка. Мы умерли бы мгновенно, почти безболезненно.

Давай вечером умрём весело

Поиграем в декаданс

Я ощутила каждую миллисекунду, когда мои руки начали поворачивать рулевое колесо. Как в замедленной съёмке, я почувствовала, что машина начала съезжать с дороги. Но, потом, мои руки резко остановились и автомобиль выровнялся. Из груди вырвался судорожный вздох, и я быстро моргнула, в ту же секунду почувствовав на себе пристальный взгляд с соседнего кресла.

Нет, так не должно быть. Я теряю контроль. Я должна действовать плану, который разрабатывала так тщательно, продумывая каждую деталь, каждое слово.

Большой палец лёг на кнопку громкости, и я увеличила её настолько, что стало больно. Через тело проходил каждый удар барабанов, и голос — ленивый, томный.

Давай вечером с тобой встретимся…

Давай вечером с тобой встретимся…

Не прячь музыку — она опиум

Для никого, только для нас

Давай вечером умрём весело…

Игра продолжается. И я диктую правила.

Глава 22

Следи за собой, будь осторожен!

Виктор Цой и Кино «Следи за собой»

Лазарь, 2013

Запахом роз, казалось, пропиталась моя постель.

Да, моя постель. Гостья любезно позволила мне спать вместе с ней, правда до обжиманий дело так и не дошло. Вздрагивала, каждый раз, если я ненароком её касался. Поэтому, едва мои глаза открылись, я просто наблюдал.

Её майка задралась, обнажая живот. Удивительно видеть у женщины шесть кубиков пресса, и чёткие очертания мышц на бёдрах. Как она поддерживает себя в такой форме? В прошлый раз она была чуть более округлой, наверное, из–за постельного режима. А вот после возвращения фигурка изменилась — стала рельефней и спортивнее. Железо, что ли, тягает? Так с её плечом это сейчас невозможно.

Сладкая пошевелилась, прерывисто вздохнула, и перекатилась на живот — почти вплотную ко мне. От долгого лежания на боку и согнутой руки, подпирающей голову, тело затекло, но я был не в силах сдвинуться с места. Мой взгляд упёрся в её спину, точнее на тонкие линии, которые переплетались в какой–то узор.

«Крылья» — сказала она на днях. Это должны были быть крылья. Сейчас, когда я наконец–то узнал эту небольшую тайну, я смог разглядеть контуры чего–то, похожего. Скорее всего тогда, шесть лет назад, она только начала её делать и рисунок был незавершённым. Но поражало другое — с какой точностью узоры были выведены, высечены, срезаны с её кожи. Это было похоже на шрамирование, как будто, так и задумано.

Вздохнув, я лёг на спину и размял затёкшую ладонь, уставившись глазами в потолок. Сегодня я дал ребятам выходной, да и сам хотел отдохнуть и провести этот день с Ольгой.

Я чувствовал, что она не доверяет мне, хотя, скорее всего, она вообще никому не может доверять. Да, она как–то открывалась, выдавала по крупицам информацию, но толком не говорила ничего. Я знал, что у неё была непростая судьба, я знал, что она винит меня в том, что с ней произошло, знал, что у неё много тайн и секретов. Я знаю, что она хочет меня убить, определённо. И вот, что странно: раньше я просто устранил бы угрозу и бровью не повёл, а теперь? Теперь мне хочется исправить ошибки прошлого. Показать ей, что мне можно верить. Что я не обижу.

Старею, кажется.

Что особенного в этой девчонке? Почему так запала в душу? Ведь пять лет вспоминал серо–зелёные глаза и эту родинку. Просыпался в холодном поту от её последнего крика. Гадал, можно ли было что–то изменить?

Она снова пошевелилась, вырывая меня из раздумий, и уткнулась носом в мою руку. Я хотел отодвинуться, но Оля положила свою ладонь на мой живот и осторожно провела пальцами вверх, к груди. От её прикосновения по телу прошлась волна жара, и утренняя мужская физиологическая особенность дала о себе знать, оттопырив одеяло.

Я судорожно сглотнул и накрыл её руку, останавливая мучительное движение. Сладкая засопела и открыла глаза — я почувствовал её ресницы кожей.

— Доброе утро, — прохрипел я.

Она резко выдохнула и подняла голову. Светлые глаза уставились на моё лицо, брови сошлись на переносице, на лбу пролегла тонкая хмурая морщинка.

— Ожидала увидеть кого–то другого? — я усмехнулся, глядя, как она сощурила глаза.

— Ты почему не на работе? — буркнула она, отодвигаясь и убирая свою руку с моей груди.

— У меня выходной, — я закинул руки за голову и прикрыл веки.

— В среду? — в интонациях её голоса послышались удивлённые нотки.

— Ну, я сам себе начальник, так что выходные у меня тогда, когда я захочу.

— Удобно, — промычала она.

Послышалось шуршание одеяла, скрип пружин матраса, а потом тихие шлепки босых ступнёй по полу. Я открыл глаза и посмотрел в её сторону, мой взгляд медленно прошёлся от макушки до пяток, и обратно, задержавшись на аппетитной попе, обтянутой короткими до неприличия шортиками. Судя по всему, Оля направлялась в ванную.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спросил я.

— Никаких, а что?

— Тогда собирайся, съездим в одно место, — я спрыгнул с кровати, и поморщился от её злобного взгляда в мою сторону, — Да–да, я сейчас оденусь, — закатив глаза, я прошёл мимо неё к шкафу.

Она фыркнула, и скрылась за дверью ванной, а через несколько секунд оттуда донеслось журчание воды. Я натянул первые попавшиеся под руку джинсы и футболку, и пошёл умываться на первый этаж.

Через полчаса, после плотного (и молчаливого) завтрака и чашки крепкого кофе, я вышел во двор, поморщившись от прохладного воздуха. Сев в машину и заведя мотор, я краем глаза проследил за Ольгой, которая направлялась в мою сторону лёгкой походкой с выражением задумчивости на лице.

— Неплохо, — прокомментировала она, окинув взглядом салон и пристёгивая ремень безопасности, — Новая?

— Угу, — буркнул я.

— Почему Гелик?

— Захотелось. Не нравится?

— Почему, нравится. Просто выбор странный, — она откинулась на широком сиденье и ехидно улыбнулась, — Куда мы едем?

— Увидишь. Почему странный выбор? — я вырулил на дорогу и направился к посту охраны на выезде из посёлка.

— Военная машина, — Оля пожала плечами, — Ты обычно костюмы носишь, тебе больше подошёл бы представительский класс.

— Она такая же военная, как я — балерина, — я усмехнулся, — И костюмы я не люблю, они — просто необходимость.

— А зря. Тебе идут, — промычала она.

— Да ну? — я невольно улыбнулся, — Ты делаешь мне комплимент?

— Вроде того.

— Приятно.

— Подожди, — Сладкая нахмурилась, — Ты же вчера просил тебя забрать. Откуда машина у дома?

— Пригнал после работы, а в город с Тимуром приехал. А что? — я бросил короткий взгляд на её напряжённое лицо.

— Странно, я вчера вечером её не видела, — она пристально посмотрела на меня.

— В гараж поставил, — быстро ответил я, сделав вид, что погружён в дорогу.

Она хмыкнула и тоже отвернулась. Чиркнула зажигалка, до моих ноздрей донёсся сладковатый запах вишнёвого табака, когда–то так мной любимого. Приоткрытое окно пригнало в машину громкий шум и холодный воздух, кожа на руках покрылась мурашками. Я включил радио и сделал звук погромче, откинувшись на удобном сидении.

Сладкая не могла видеть машину возле дома, потому что вчера её там не было. Я договорился с Тимуром, что он привезёт Гелик рано утром, и спрячется в гараже, а после того, как мы уедем, посмотрит вещи Ольги и её автомобиль. Я не знаю, что я хотел обнаружить там, но интуиция подсказывала, что определённо что–то будет. А своей интуиции я привык доверять.

Весь путь до центра мы молчали. Ольга периодически закуривала, стряхивая пепел в приоткрытое окно. Я вёл машину, и бросал искоса на неё короткие взгляды. Решив как–то разбавить тишину, я спросил:

— Так кто такой Артём?

Спросил, и тут же пожалел об этом. Почему–то, тема мифических мужчин в жизни сладкой мгновенно выводила меня из себя. Сцепив зубы, я напрягся.

— Я же говорила — просто друг, — она усмехнулась, я не видел, но слышал по голосу.

— Откуда ты его знаешь.

— В один спортзал ходим.

— И с чего это он тебя решил в кино позвать?

— Наверное, хочет перевести отношения в другое русло, — снова лёгкое движение, заметное боковым зрением — пожала плечами.

— А ты? — осторожно произнёс я, сжав обтянутый кожей руль до скрипа.

— Что я?

— Ты хочешь переводить отношения?

— Зачем? — теперь она развернулась ко мне в пол–оборота, и внимательным, сканирующим взглядом изучала мой профиль.

— Ну, не знаю, — я сделал вид, что рассматриваю городские улицы и проспекты в лобовом стекле.

— Ты ревнуешь? — с насмешкой спросила она.

Я замолчал, и, встав на светофоре, повернул голову к ней.

— Ревную. Нельзя?

— Можно, — широко улыбнувшись, Оля покачала головой и отвернулась, — Но не стоит.

— Почему?

— Потому что наши с тобой отношения ни к чему хорошему не приведут, — спокойно ответила она.

— Посмотрим

Когда я приехал в Питер, первым, что я нашёл — был тир. Толковый, с большим выбором стрелкового оружия и сотрудниками, которые не донимали вопросами, если ты просишь пострелять из винтовки. Такой я нашёл, и сейчас припарковал машину возле длинного трёхэтажного здания на улице Александра Блока.

Ничего не говоря, я заглушил мотор и кивнул Ольге. Мы одновременно вышли из машины, и я быстрым шагом направился к углу здания, где был вход в стрелковый центр.

Оля молчала, только коротко фыркнула, когда увидела вывеску над дверью. Я пропустил её вперёд, и повёл к кассе.

— Здравствуйте, Игорь Викторович, — широко улыбнулась Анечка, несменный администратор и просто хорошая девушка лет двадцати пяти от роду.

— Привет.

— Вам как обычно?

— Мне да, а вот дама, — я кивнул на сладкую, — Выберет сама.

— В первый раз стреляете? — Анна переключилась на мою спутницу, бросив на неё заинтересованный взгляд.

Та отрицательно качнула головой, и уверенным голосом произнесла:

— Глок 17 Джи4 или Зиг–Зауэр есть?

— Есть, П226, — администратор даже бровью не повела, но её лицо вмиг переменилось с насмешливого на серьёзное.

— Подойдёт, — Ольга облокотилась локтем на стойку, и согнув пальцы, посмотрела на свою руку со скучающим видом.

Я понял, что растянулся в довольной улыбке, наблюдая за этой сценой.

— Сколько патронов?

Сладкая посмотрела на меня, изогнув бровь:

— Ты сколько берёшь?

— Три магазина.

— Мне столько же.

— Хорошо, проходите, я всё принесу, — Аня поднялась с места, и вышла из–за стойки, направившись на склад.

Я кивнул Ольге и повёл её по узкому коридору, продолжая широко улыбаться.

— Хорошие познания, — брякнул я, заходя в зал для стрельбы, — Удивила.

Она не ответила, окинув взглядом помещение. Я махнул рукой на ещё одну дверь, и скрылся в проёме. Заняв привычное третье направление — посередине, я вытащил мобильник из кармана джинсов и положил его на стойку.

— Из чего ты стреляешь, если выбрал пятьдесят метров? — раздалось сзади.

— А как ты думаешь? — усмехнулся я.

Она недолго помолчала, облокотившись на стенку, а потом тихо сказала:

— Винтовка, ну конечно.

Отвечать я не стал, просто приготовился ждать Аню с оружием наперевес. Она явилась быстро, вручив мне привычную красавицу Драгунова с деревянным прикладом и оптикой, которая, в общем–то, в помещении не требовалась.

— Это вам, — положив Зиг–Зауэр на стойку перед Ольгой, Аня окинула нас любопытным взглядом и удалилась.

Сладкая не стала терять время даром, и ловкими, вполне умелыми, движениями зарядила свой пистолет. Я сделал то же самое со своим оружием, защёлкнув магазин.

— Не боишься? — вдруг вопрошает она, примеряя пистолет в левой руке.

— Чего?

— Что я воспользуюсь шансом и пристрелю тебя прямо здесь, — она усмехнулась, и сняла предохранитель.

— Валяй, — ответил я, наклоняясь.

Моё лицо прижалось к холодному металлу, на коже появилось привычное ощущение давления и прохлады. Я медленным жестом погладил дуло, а потом моя рука переместилась на курок.

Выстрел прогремел в ушах, оставив после себя приглушённый звон и лёгкую вибрацию в желудке. Я посмотрел на экран видеонаблюдения за мишенями, и усмехнулся выпрямляясь.

В яблочко.

В отражении монитора я увидел женский силуэт, и повернулся. Сладкая прищурилась, обвела беглым взглядом помещение, задержавшись на секунду на камерах, а затем её глаза вернулись к моему лицу.

— Да, если ты сейчас поднимешь руку, здесь будет толпа народа, — бросил я с улыбкой, — Помощь нужна? — кивнув на Зиг–Зауэр в её руке, я оперся плечом о стенку, отделяющую направления стрельбы.

— Без тебя справлюсь, — процедила она и встала в стойку.

Проследив за её движениями, я отметил кое–что странное. Когда раздались выстрелы, один за одним, без остановки, я даже не вздрогнул. Вытянув шею, я взглянул на её монитор и тихо присвистнул.

— Метко стреляешь.

Она не ответила.

Десять патронов в центр мишени — чётко в одно место. Сказать, что это банальная удача невозможно, уж я–то знаю.

Я снова посмотрел на неё, холодно и внимательно. Она вздрогнула, поймав мой взгляд и спросила:

— Что?

— Ничего, — я пожал плечами и вернулся к своей винтовке.

Ничего, за исключением того, что стреляла она левой рукой.

— Ну? — сказал я вечером, сидя на кухне у Тимура,

— Баранки гну, — пробормотал он, — Ничего не нашёл, ключей от машины в доме вообще не было.

— Блин, — выругался я, — А в вещах есть что–нибудь?

Он отпил большой глоток и поморщился.

— Нет. Косметика, одежда, бельё красивое… — лениво протянул он, смотря мне в глаза с насмешкой.

Кажется, я неодобрительно зарычал, сжав в ладони кружку.

— Тише ты, собственник, шучу, — усмехнулся он, усаживаясь напротив, — Она не догадалась?

— Нет, вроде бы.

Я уставился на свою руку, держащую керамическую чашку. Потом нахмурился, и заговорил.

— Зато я кое–что понял, кажется.

— Это звучит интересно, — Тимур воодушевился.

— Я думаю, что в неё стреляли по её просьбе или заказу.

Ответом на это была тишина, повисшая в воздухе.

— Сегодня мы были в тире, и она отлично владеет левой рукой. Хотя говорила мне, что правша.

— Я не очень понимаю смысл этого.

— Смотри, — я отхлебнул кофе и поднял голову, — Она появляется у меня с угрозами. Я, естественно, начинаю её преследовать. В этот момент на неё покушаются в первый раз.

Агеев недоверчиво заломил бровь и прищурился. Я продолжил:

— Но ей для чего–то нужно было попасть в мой дом. И задержаться там надолго. Тогда её подстрелили, на этот раз удачно.

Лицо Тимура разгладилось, словно на него снизошло озарение.

— И ранили в правое плечо, чтобы она могла…

— Стрелять, — я кивнул и отвернулся, — Ты ведь появился в гостинице не сразу?

— Нет, она точно какое–то время лежала там.

— Тогда сходится. Если бы её хотели убить, то времени для этого было предостаточно, — резюмировал я.

— Ты мог бы послать её куда подальше, — сказал Агеев после небольшой паузы.

— Не мог, и она знала это, — я потёр лицо ладонью и нахмурился, — Она знала, что я не мог.

— А мужик в машине?

— Сопутствующая потеря, — пожав плечами, предположил я.

— Жестокий план, тебе не кажется? — Тим фыркнул, опустошив свою чашку.

— Она не различает границ жестокости. В том мире, в котором она жила… — я со свистом выдохнул, — Ты же понимаешь, что добро и зло, белое и чёрное размывается. А ей было всего пятнадцать. К тому же, кто такие мы, чтобы судить о жестокости?

Мы замолчали. За окном барабанил дождь, отбивая какую–то непонятную мелодию по алюминиевому подоконнику.

— Что будешь делать? — наконец–то спросил Тимур.

— Не знаю, — я вздохнул, — Не знаю, старик, не знаю. Скажи Стасу, чтобы следил за её мобильником.

— Хорошо.

— Ладно. Я поеду, — допив остатки своего кофе, я поднялся со стула и пошёл в прихожую.

Тимур следовал по пятам, чтобы проводить. У порога, я застыл, как вкопанный, и, обернувшись, тихо попросил:

— Тимур, что бы ни случилось. Как бы она себя не повела — не трогать. Если с её головы хоть волос упадёт — ты мне не брат больше, не товарищ.

В его глазах заплескалась ярость, тёмная, чёрная. Ничего не ответив, он кивнул.

Я вышел из его квартиры с гнусным ощущением, что только что потерял друга.

Глава 23

Группа крови — на рукаве,

Мой порядковый номер — на рукаве.

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи!

Виктор Цой и Кино «Группа крови»

Лазарь, 2013

В посёлок я добрался затемно. Свет на крыльце привычно вспыхнул тусклой лампочкой, когда я поднялся по маленьким ступенькам. В доме было тихо, и я постарался не шуметь, решив, что Ольга уже спит.

Зайдя на кухню, я достал из морозилки бутылку «Мирной» и первый глоток сделал прямо из горла. Почему–то не отпускало какое–то тягостное ощущение, предчувствие чего–то нехорошего.

«Я могу не вернуться» — всплыли в голове брошенные тихим полушёпотом слова Ольги.

Что это значило? Почему она так сказала? Она думает, что я всё–таки её прикопаю по–тихому где–нибудь под кустом? Или, может, сама хочет наложить на себя руки?

Бред. На суицидницу она не похожа. Хотя… Что я могу об этом знать? Я не психолог, как она, не могу забраться к ней в голову.

От этой мысли стало ещё паршивее, и я снова отхлебнул. Из горла.

— Мне нальёшь? — послышалось сзади.

Так неожиданно, что я вздрогнул и резко обернулся, с бутылкой в руке. Ольга стояла в кухонной арке, обхватив хрупкие плечи руками, и переминаясь с ноги на ногу. Её бровь изогнулась в привычном саркастическом жесте.

— Ты в порядке? — спросила она.

Молча, я кивнул и поставил бутылку на остров. Дно стукнуло по каменной столешнице, звук слишком громкий для тишины и темноты вечера. Сделав два шага к шкафчикам, я достал две стопки и водрузил их рядом с бутылкой. Налив до краёв, я поднял свою и отсалютовал ею Ольге, пролив немного ледяной жидкости на руку.

Она медленно двинулась в мою сторону, и обхватила узорчатый тонкий хрусталь, пальцами с аккуратным маникюром. Опять чёрного цвета, что за страсть? Я опрокинул в себя порцию, шумно выдохнув после того, как проглотил. Оля сделала то же самое, чуть поморщившись.

— Что празднуешь? — она покрутила стопку в руках, и отставила её. Затем взялась за бутылку, налила себе, до самых краёв, — Или, наоборот, поминаешь? — ехидно бросила, кивнув на мою руку.

Я протянул её, хрупкая посуда наполнилась, и я сразу же залпом выпил. Выдохнув, я облокотился на столешницу и потёр лицо, а после запустил пятерню в волосы.

— Думаю, — всё–таки ответил я, глядя в окно.

— О чём думаешь? — в её голосе послышались нотки любопытства, а потом снова заплескался алкоголь, разливаемый по стопарям.

— Не о чем, а о ком.

— О ком? — хрипло спросила она, сразу после того, как выпила третью.

— О тебе, Сладкая, о тебе думаю, — вздохнул я, перехватив у неё бутылку.

Вернув её в морозилку, я развернулся на сто восемьдесят градусов и оказался лицом к лицу с моей гостьей. Пришлось опустить голову, потому что мой взгляд упирался в её макушку.

— И что надумал? — всё так же хрипло, даже скрежещуще, произнесла она.

Я ухмыльнулся, и обхватил ладонями её лицо. Мои большие пальцы погладили нежную кожу, я наклонился и глубоко вдохнул пьянящий запах роз и чего–то морского.

До сих пор удивляет это сочетание. Раньше от женщин пахло просто женским телом, или химическим ароматом каких–нибудь дорогих духов — зачастую одних и тех же — модных, раскрученных. От неё всегда пахло иначе. По–особенному. Так необычно, странно и врезающе в память. Может быть, поэтому не отпускает?

Она не вздрогнула, когда я коснулся её, и это позволило мне прислониться лбом к её лбу. Наши носы соприкоснулись, в ноздри ещё сильнее ударил её аромат, чуть смешанный с алкоголем, но не отталкивающе. Мне захотелось впитывать его в себя, выпить его до конца.

— Я сейчас тебя поцелую, — шепнул я, мои губы находились всего в сантиметре от её, — Если ты не хочешь, оттолкни.

— Хочу, — тихо ответила она.

Я прижался к её рту, поражаясь тому, каким солёно–сладким стал вкус обыкновенной среднестатистической водки на её губах. Как будто содержание алкоголя вместо привычных сорока поднялось до всех ста. Вкусно, горько, сладко. Её ладони прошлись по моим плечам, пальцы зарылись в волосах на затылке, даря незабываемые ощущения, от которых по спине пробегал холодок. Я отпустил её лицо, и сжал талию руками, провёл по копчику с небольшими выступающими ямочками, по изгибу ягодиц, обтянутых тонкой трикотажной тканью.

С Ольгой я привык ловить такие моменты, поэтому я не стал даром терять времени, и толкнул её к кухонному островку. Приподняв за попу, я усадил её на столешницу и прижался всем телом, быстро и порывисто, пока позволяют. Она приглушённо простонала в мой рот, от чего мне практически снесло крышу, и я чуть не начал рвать на ней одежду, как неандерталец.

— Что… Ты… Делаешь? — смог произнести я, когда почувствовал, что моя футболка поползла вверх по спине.

— Сними, — просипела она, с силой потянув ткань вверх.

Я послушно вскинул руки, крепко зажмурившись, опасаясь ощутить дикое разочарование, если это всего лишь галлюцинация, или сон. Но нет, одежда покинула моё тело, а когда я поднял веки, Ольга по–прежнему сидела передо мной, на светлом мраморе, широко раздвинув ноги.

Я снова обхватил её руками, сжал, проверяя — реальность ли это. Мои губы накрыли её, язык вторгся в рот, как будто это были последние минуты моей жизни на Земле. Тёплые ладони гуляли по моей спине, тонкие пальчики перебирали шрамы между лопаток. Выпитый алкоголь резко ударил в голову, так, что я едва устоял на ногах, а, может, то был её вкус? Ощущения её прикосновений?

— Наверх, — порывисто сказала Оля, и я замер, — Отнеси наверх.

Да я, мать твою, тебя отнесу куда угодно, только попроси.

И снова не теряя ни секунды, я подхватил её на руки. Стройные ноги обхватили меня за пояс, ладони переплелись на затылке, пока я перепрыгивал по лестнице через ступеньку.

Как я вошёл в спальню я смутно помню. Кажется, просто вышиб ногой дверь. Она покрывала короткими влажными поцелуями моё лицо, шею, плечи; я зарывался носом в её шелковистые волосы. Поставив Олю на пол, я отстранился и уставился на неё с немым вопросом: «Что дальше?».

Быстро поморгав, она облизнула припухшие раскрасневшиеся губы, и схватилась за край своего топа. Я уже был в курсе, что под ним ничего нет — видел очертания сосков под тканью, когда она стояла в кухне. Но всё равно, со свистом выдохнул, когда полные, тяжёлые груди с тёмными ареолами показались из–под ткани. На секунду даже захотелось зажмуриться, как ослепило яркой вспышкой.

Ей–Богу, как мальчишка, и это в тридцать–то шесть лет.

— Стой, — сказал я, когда она потянулась снимать шорты, — Можно я сам?

Застыв на секунду, Ольга положительно кивнула. Я присел перед ней на корточки, положил ладони на бёдра, и медленным движением начал стягивать остатки её одежды.

Переступив с ноги на ногу, она выбралась из того, что будоражило моё воображение все эти ночи (и дни, чего уж там) и осталась полностью обнажённой. Я погладил лодыжки, провёл руками вверх по ногам и остановился, сжав её бёдра ладонями. Уставившись глазами на гладкий, совершенно гладкий, без единого волоска, лобок.

Мои пальцы подрагивали, когда я дотронулся до нежной, горячей плоти. Сладкая напряглась, но не отступила. Я погладил шелковистую кожу. Сердце билось где–то на уровне горла, отбивая сумасшедший, бешеный ритм, я протолкнул пальцы глубже, внутрь, ощущая дикое ликование от того, что под моей рукой расползалась тёплая влага.

Никогда в жизни я так не хотел доставить женщине удовольствия.

— Встань, — послышался прохладный голос.

Странное ощущение — я поднялся на ноги, даже не осознавая это. Ольга прижалась губами к моему подбородку и мягко подтолкнула меня в грудь, в сторону кровати.

— Ложись, — снова как будто чужой голос, словно издалека и одновременно отовсюду, — Руки за голову.

Я выполнил команды, не в силах оторвать от неё глаз. Возвышаясь надо мной в приглушённом свете, Ольга расстегнула мои джинсы и потянула штанины вниз, оставляя меня голым. Оголённым.

Тёплое касание кожи, пальцы пробегаются вверх по моим ногам. Глаза исследуют, изучают, как будто впитывают каждую деталь моего тела.

— Держи руки за головой и не трогай меня, — тихо говорит она, усаживаясь верхом и медленно, мучительно медленно вбирая меня в себя.

Я закрыл глаза, протяжно застонал, она ответила таким же долгим стоном. Глубже, ещё глубже, а потом короткое движение вверх. И снова вниз, снова вверх.

Ладони зажгло огнём, захотелось сжать её, подмять под себя, распластать на кровати и держать всю жизнь, не отпуская из рук. Я сцепил пальцы на затылке до хруста, прикусил губу и сжал веки, чтобы не смотреть на неё. Не сдержался бы. Она двигалась медленно, словно смакуя ощущения, но постепенно её ритм стал сбиваться, дыхание стало прерывистым, громким и сиплым.

Ногти вонзились в мою грудь, короткий всхлип и хриплое:

— Я… Я не могу.

Чтобы понять, что она делает, мне понадобилась доля секунды. Вздрагивая от приближающегося оргазма, она начала слезать с меня. Мои руки резко дёрнулись вверх, я сжал её талию и насадил на свой член так сильно, что стало больно. Оля вскрикнула и начала упираться ладонями в мои плечи, но я потерял рассудок. Сев, я прижал её к себе и начал двигаться сам, порывисто и, наверное, слишком сильно, обхватив её затылок ладонью и не давая отстраниться.

— Нет, нет, нет, — шептала она в мои губы, но я не слышал.

Границы размылись: да, нет — какая разница? Вот он тот момент, когда мужчина превращается в насильника, желая обладать, подчинять себе.

Я чувствовал, что делаю, но не осознавал. Она царапалась и кусалась, била меня руками по лицу, пока я не скрутил её и не перевернул спиной на кровать, навалившись, как мешок картошки сверху. Отголоски разума возопили: «Остановись!», но я его уже не слышал. Её пронзительный визг в момент оргазма смыл все остатки человечности, а я начал вколачиваться в её тело с неистовой силой, до тех пор, пока мои кости не начали плавиться, обдаваемые жаром, и я не рухнул на неё сверху.

Уткнувшись носом в её шею, я разжал руки, которые сжимали её запястья над головой, медленно и глубоко выдохнул. Подо мной лежала не моя Сладкая, нет — кусок камня. И я боялся.

Впервые в жизни боялся поднять голову и заглянуть ей в глаза.

Что я наделал?

— Слезь с меня, — прозвучало тихо, почти мёртво.

— Оля, я… Прости, — я всё–таки решился посмотреть на неё.

По бледному, почти белому лицо градом катились слёзы.

— Прости, — я прикоснулся губами к её щеке, осушая солёную воду, — Прости, прости, прости, — затараторил я.

— Слезь с меня!!! — заорала она, отбрыкиваясь.

Я не знаю, у неё было столько сил, или я в этот момент стал тряпкой, но она толкнула меня так резко, что я свалился на пол. Стоя на коленях, я не дал ей отойти, просто схватил за ноги и уткнулся носом в живот, умоляя, как побитая собака:

— Оля, прости! Я не хотел, прости. Я больше пальцем тебя не трону.

— Отпусти меня, — снова крик, такой же пронзительный, как и тогда, пять лет назад.

Колено впечаталось в мой подбородок, я ощутил привкус крови на губах. Быстрое движение, она убежала в ванную, громкий хлопок двери — кажется, даже штукатурка со стен посыпалась. А потом они, стены, сотряслись от завывания.

Если бы я мог вырвать себе сердце голыми руками и преподнести ей на тарелочке с голубой каёмочкой, я бы это сделал. Но я просто тарабанил руками в дверь, что–то кричал, умолял открыть и поговорить.

Она просто выла. Надрывно, с яростью и болью. Выла так, что мне захотелось закрыть уши руками или вообще оглохнуть, только не слышать этих звуков.

По моему лицу текли молчаливые слёзы, жгучие и горькие. Я прислонился лбом к дереву, и начал царапать его, пытаясь прорыть дыру, чтобы войти в ванную, обнять её, успокоить, сделать хоть что–нибудь. Под ногти врезались щепки, но я не чувствовал боли.

Вой прекратился, и дом погрузился в тишину. Я медленно сполз на пол, оставляя кровавые следы пальцев на двери. Когда она открылась, я не смел поднять голову.

Пусть убивает. Пусть делает всё, что хочет. Я это заслужил.

— Прости, — прошептал я обречённо, перед тем, как на мою голову болезненно приземлилось что–то тяжёлое.

А затем меня накрыла темнота.

Ольга

Лазарев рухнул на пол, как куль с мукой — глухо и в то же время громко. Я отбросила смеситель, благополучно открученный под собственные завывания, и предусмотрительно обмотанный полотенцем, на пол. Тихо чертыхнувшись, я перепрыгнула Игоря, и покачала головой.

Вещи я уже подготовила, поэтому быстро надев нижнее бельё и то самое алое платье, которое так ему понравилось в магазине, я убрала волосы в хвост и ухмыльнулась.

Думали, не замечу. Думали, не пойму, что в моих вещах кто–то копался. Думали, что я дура.

А вот хрен вам.

Конечно, я обратила внимание на то, что моя одежда сложена немного иначе. Я даже ощутила запах парфюма Агеева — кто же ещё помогал своему дружку — едва переступила порог дома после тира и обеда в городе. Галантный, обходительный Лазарев пытался просто притупить моё внимание. А я начала верить. Немного, всего крупицу — но начала.

Наивная.

Мой план почти дал трещину. Слава Богу, что ключи от машины были в куртке. Они могли бы узнать личность моего помощника, нашли бы пистолет, записи в блокноте…

Повезло. На этот раз повезло, но ждать больше нельзя.

Собравшись, я быстро спустилась вниз, окинув своё отражение беглым взглядом. Вытащив ключи из куртки, я хлопнула входной дверью и побежала босиком к своей машине. Быстро сорвавшись с места, я проехала пост охраны, снеся шлагбаум, для большей убедительности в своём безумии, и поехала прочь из города.

Лазарев меня найдёт, не сомневаюсь. Найдёт — и это будет последнее, что он сделает в своей жизни.

Конечно, я хотела всё немного иначе. Не так импульсивно и не так быстро, но они не оставили мне выбора. Они начали подбираться близко, слишком близко, а это не только моё дело. Я не хочу подставлять близкого человека, поэтому не могу позволить им копать дальше.

А говнюк хорошо держал себя в руках. Я надеялась, что он сорвётся ещё на кухне, но он держался. Сильный, ублюдок. Боялся причинить вред. Какой заботливый.

Тварь. Ненавижу… Сломал мне жизнь, а теперь нежничает. Глаза бы мои не видели, век бы не знать урода.

Дорога предстоит длинная, но я справлюсь. Перед смертью не надышишься, даже когда в открытое нараспашку окно врывается ледяной воздух, пропахший хвоей и листвой.

Съехав на Е105, я подержала мобильник включённым ещё с полчаса, а затем вырубила его, и выбросила в окно.

Он поймёт. Конечно, поймёт, куда я еду. Никто, кроме него не поймёт, потому что только он знает об этом месте. Все остальные уже мертвы.

Лазарь

Пульсирующая боль в висках привела меня в чувства. Веки, будто склеенные, тяжело поддавались, но всё–таки я смог их поднять и оглядеть освещённую утренними лучами спальню.

Медленно перевернувшись, я опёрся о пол руками и встал на ноги. Голова кружилась, как после хорошего похмелья, перед глазами плясали «кровавые мальчики». В доме — тишина.

Заглянув в ванную, я зажмурился от головной боли и облизнул пересохшие губы. На полу валялось полотенце, с торчащим из него куском смесителя. Вот чем она меня огрела.

Туго соображая, я поднял джинсы с пола и сел на кровать, потирая лоб ладонью. Осторожно просунув ноги в штанины, я снова поднялся на ноги, застегнулся и нащупал мобильник в заднем кармане.

— Стас, — хрипло начал я, — Номер Морозовой, вычисли, — отрывисто сказал я, с трудом ворочая языком.

— Секунду, Игорь Викторович, — послышался стук по клавиатуре.

— Быстрее, — прорычал я.

— Не могу проследить. Телефон исчез с карты где–то в Ульяновске.

— Твою мать… — голос хрипел.

— Судя по всему, она выехала из города по сто пятому.

— Я понял, спасибо.

«Я могу не вернуться…»

Пошатываясь, я встал на ноги и побрёл к лестнице. Глядя вниз по ступенькам, я ощутил головокружение и тошноту, быстро сглотнул, и, держась за перила, спустился вниз. Убийственно медленно.

Ключи от машины лежали в прихожей, я со второй попытки схватил их, и вышел из дома, даже не закрыв дверь. Забравшись в Гелик, я завёл мотор и поехал, жмурясь от боли, к выезду из посёлка. Охранник выскочил из сторожки, размахивая руками, и я был вынужден затормозить.

— Игорь Викторович! Ваша… — запыхавшись, начал он, — Снесла шлагбаум ночью!

— Я заплачу, — процедил я, сквозь зубы, — Отойди.

— Она как безумная была, даже не затормозила, — продолжал верещать он, — Наоборот, газу прибавила. У нас записи есть, если что…

— Отойди, — завопил я, — Убью нахер, если не отойдёшь!

Рот парнишки раскрылся в ужасе, и он отпрыгнул от моей машины метров на пятьдесят за раз. Я дал по газам, и взвыл в голос, выезжая на трассу.

До Москвы почти десять часов, без остановок.

Впервые в жизни я начал молиться Богу.

Только бы успеть…

Глава 24

И никто не хотел быть виноватым без вина,

И никто не хотел руками жар загребать,

А без музыки на миру смерть не красна,

А без музыки не хочется пропадать.

Но если есть в кармане пачка сигарет,

Значит всё не так уж плохо на сегодняшний день.

И билет на самолёт с серебристым крылом,

Что, взлетая, оставляет земле лишь тень.

Виктор Цой и Кино «Пачка сигарет»

Ольга

Я сидела, как сомнамбула, глядя в одну точку перед собой и спала с открытыми глазами. По моим подсчётам, Лазарев проснулся через несколько часов после того, как я его огрела по голове, а значит, сейчас он должен быть на подъезде. Мозг закипал, от предвкушения и переутомления, но я упорно ждала, не давая себе даже секунды расслабиться.

Сигареты закончились, последние три часа именно они помогали держаться и не заснуть. Во рту стоял горький привкус табака. Желудок скрутило тугим узлом.

Вот и всё. Время пришло.

Постоянно казалось, что слышу шелест шин по асфальту, но это были простые галлюцинации. Игры разума. Такое бывает, если долго не спишь — не смертельно. Сторож, которого пришлось вырубить снотворным, лежал на топчане пузом к верху и сильно сопел. Наверное, переборщила с дозой…

«А если он не приедет?» — мелькнула пугающая мысль. «Что тогда?»

Нет, Лазарь приедет. Обязательно приедет. Не зря же я проверяла, давила на нужные кнопки, втиралась в доверие. Главное, чтоб приехал один. Тогда всё закончится.

Лазарь

Вода тихо плескалась, заставляя моргать медленнее. Машина Ольги стояла на углу, и ноги понесли меня туда. Кажется, инстинкт самосохранения отключился напрочь, потому что я распахнул дверь, даже не думая о том, что может меня поджидать.

В нос ударил сильный запах табака, перемешанный с её привычным ароматом и ветхостью старой сторожки. На старом, просевшем диване валялся мужик — видимо сторож. Опытный взгляд подсказал, что он дышит, значит живой.

— Оля, — выдохнул я, посмотрев на её спину.

При звуке моего голоса, плечи распрямились, вытянулась осанка, тёмные волосы качнулись от мимолётного движения.

— Оля, — дрогнувшим голосом повторил я, застыв в проёме, не решаясь подойти ближе.

Она сидела, не шелохнувшись. Натянутая, как струна, но живая.

Слава Богу, живая.

— Садись, — прозвучал в голове её голос, эхом отразившийся от стенок черепной коробки.

Странное, непонятное ощущение, ноги сами двинулись в её сторону. Подойдя чуть ближе, я увидел по другую сторону деревянного лакированного стола ещё один стул.

— Сядь, Лазарев, — снова прозвучал её голос отовсюду.

Я опустился на стул, уставился на револьвер и рублёвую монету, лежащие возле её руки. Пальцами она перебирала две пули.

— Ты не притронешься к оружию, пока я не скажу, — прошептала она — едва уловимое движение губ, но голос звучал громко, звонко и чётко.

Что за херня? Я попытался поднять руку, но она лежала мёртвым грузом на бедре. Со второй была та же история — как будто мои конечности существовали отдельно от головы.

— Я хочу рассказать тебе одну историю, Лазарь, — заговорила Ольга, на этот раз нормально — то есть звуки соответствовали движению губ.

— Что ты со мной сделала? — задал вопрос, даже не сомневаясь, что подозрительное состояние моего тела напрямую связано со сладкой.

— Ты что–нибудь слышал об НЛП? — она усмехнулась, злобно, язвительно, — Интересно, как можно влиять на восприятие реальности у человека путём простых, по сути, действий. Их называют ключами доступа. Самое любопытное, что у каждого индивида своя калибровка — совокупность ключей. У тебя, например, склонность к восприятию внемодальных речевых предикатов, — она фыркнула, — И типу дыхания, как это ни странно.

— Что это значит, что я — внушаем? — я прищурился, продолжая делать жалкие попытки пошевелить хоть чем–нибудь, хоть пальцем.

— Каждый внушаем. Просто нужно уметь распознавать ключи, — Ольга пожала плечами и почти ласково улыбнулась, — Я думала, с тобой будет сложнее всего, но ошибалась.

— Для чего ты это делаешь?

— Возмездие, помнишь? Теперь ты знаешь мой небольшой секрет, — она подмигнула мне, так непринуждённо и игриво, что в горле резко пересохло, — Итак — история. Хочу рассказать тебе историю. Как ты уже знаешь, Ратмир был сложным человеком. Со своими странностями и пристрастиями.

Я сглотнул, смотря в её холодные, опустевшие глаза. Как будто из неё высосали жизнь, и внутри не осталось ничего — только лёд и вакуум.

— Любимой его забавой была игра в русскую рулетку. Он часто развлекался так с новенькими охранниками, с должниками. Но ещё чаще — он играл со мной. Я ненавидела эту игру, старый потёртый револьвер, который он использовал для неё. Ненавидела щелчки затвора. И постоянно ждала выстрела. Я даже не знаю, чего я хотела больше — чтобы пуля попала в мою голову или в его.

Она замолчала и отвернулась. Дневной свет, бьющий из окна, ярко осветил её лицо и зеленоватый оттенок радужки.

— Он подбрасывал монетку в воздух, определяя — кто будет первым. Орёл всегда принадлежал Ратмиру, а решка — мне. Почему–то чаще всего и первый выстрел выпадал на меня, на решку. Я никогда его не боялась, напротив — он давался мне легко. А вот последующие — тяжелее. Обычно на втором–третьем я сдавалась, признавала своё поражение. Мне безумно хотелось жить, пусть вот так — пленницей, но жить хотелось, — она бросила на меня многозначительный взгляд, — Как ты сказал? Я люблю жизнь и ценю её.

Судорожно вздохнув, Ольга откинулась на спинку стула и аккуратно поставила на стол пули.

— В последний раз мы играли четыре часа и дошли до пятого щелчка. Я молчала, неотрывно смотря в чёрные глаза Ратмира и молилась, чтобы пистолет выстрелил. Когда и в пятый раз он тихо щёлкнул, единственная за всё то время слеза стекла по моей щеке и упала мне на руку, которая всё это время лежала на бедре, как у тебя сейчас, — кивнув на меня, она продолжила, — Я протянула ему револьвер, оставался последний, шестой выстрел. Мир тогда словно замер, остановился, будто Земля сошла со своей орбиты. Я смотрела и не верила своим глазам — всё. Вот она — свобода. Сейчас он выстрелит и всё это закончится. Знаешь, какими были его последние слова? — она изогнула бровь и снова ухмыльнулась.

— Ты была хорошей ученицей, — приглушённо сказал я.

— Верно, — Ольга кивнула, — У тебя отличная память, Лазарь. Ратмир всегда играл честно и давал людям выбор, а я была хорошей ученицей. Поэтому, — она взяла в руки револьвер, открыла барабан и опустила туда один патрон, — Ты можешь сдаться. Или играем.

— Что будет, если я сдамся? — недоверчиво прищурился я.

— Тогда я быстро и безболезненно пристрелю тебя, а потом пущу пулю себе в голову. Или играем, и один из нас выйдет отсюда живым.

— Зачем тебе убивать и меня, и себя? — голос дрогнул, я начал жевать нижнюю губу — дурацкая привычка, когда нервничаю.

— Не хочу гнить в тюрьме, — она пожала плечами и крутанула барабан, — Я половину жизни провела в клетке, — добавила Оля, поморщившись, — Итак: твой выбор?

— Играем, — приглушённо сказал я.

— Орёл или решка?

— Орёл.

Задумчиво хмыкнув, Ольга подняла монету со стола и подбросила её в воздух. Описав окружность в воздухе, та упала ребром на поверхность стола и начала вращаться вокруг своей оси, до тех пор, пока не упала.

Орлом вверх.

— Сегодня, похоже, не твой день, — усмехнулась Оля, толкая ко мне оружие, — Возьми пистолет.

Моя рука послушно поднялась и потянулась к револьверу. Ладонь накрыла холодный металл, пальцы обогнули рукоять.

— В меня ты не выстрелишь. Играем честно, — предостерегла Оля, — Давай, — кивнув, она вытянула спину и напряглась всем телом.

— А он? — моя голова качнулась в сторону мужика, храпящего на топчане.

— Он очень крепко спит, поверь мне. Давай, — нетерпеливо повторила она.

Я машинально поднял руку, в которой огромной тяжестью ощущался этот пистолет с всего одной пулей в барабане. Дуло охолодило висок, когда я вжал его в кожу. Палец резко опустился на спусковой крючок.

Раздался щелчок.

Только теперь я выдохнул и вернул револьвер на стол. Оля не стала терять времени, просто схватилась за рукоять, резко возвела руку.

Ещё один щелчок.

Снова толкнув револьвер ко мне, она положила локти на стол и потёрла дрожащими пальцами свои губы. Я, как робот, взял оружие и поднёс его к голове.

— Кто–нибудь отказывался играть? — спросил я, отвлекаясь от угнетающих мыслей и развеивая тишину в помещении.

— Никто, Игорь, никто, — Оля мягко улыбнулась, — Все хотят выжить.

Щелчок.

— А записка? Я не написал записку.

— Ты написал её. Просто не помнишь, — она едва заметно пожала плечами, — Тимур, конечно, не поверит в твоё самоубийство, но я хорошо умею скрываться. Сам знаешь.

Она тянет руку, дуло упирается ей в голову, чуть растрепав тёмные волосы у лица.

В комнатке громко тикают часы — странно, но именно сейчас, в особо напряжённый момент, я услышал эти звуки. Сопение сторожа раздражало, солнечные лучи, бьющие из окна, стали нещадно жарить половину моего лица. Дыхание Ольги спокойное, медленное и ровное, когда она опускает палец.

— Кто тебе помогал? — шепчу я, чтобы хоть как–то отвлечься в ожидании выстрела.

Оля молчит, держа пистолет и крепко сжимая его в руке. Кусает губы, а потом отвечает:

— Илона. Мы с ней сёстры.

Кирпичная кладка в моём подсознании дала трещину — как я этого не заметил раньше?

Щелчок. Я вздрогнул и судорожно сглотнул — моя очередь.

Револьвер с глухим звуком опустился на стол. Глаза сладкой расширились, когда она дрожащей рукой положила его и толкнула ко мне.

Кровь забурлила в жилах, пульс загрохотал в висках. Я ровной рукой поднял ствол и направил дуло к виску.

— Я люблю тебя, — говорю я на прощание, не отрывая взгляда от её глаз, почти драгоценных оттенков серебра и нефрита, — Всегда любил.

— Ложь, — прошипела она, — Такие, как ты, не умеют любить.

— Я тоже так думал, — тихо ответил я, закрывая глаза.

Задерживаю дыхание, чувствую, как по лбу стекает тонкая струйка пота. Нажимаю…

Щелчок.

Все звуки разом прекратились. Мёртвая тишина — ни тиканья часов, ни сопенья сторожа, ни вдохов и выдохов. Мои глаза распахнулись, в них заплескался ужас, от осознания, что остался только один выстрел и в барабане всего одна пуля.

— Всё–таки, сегодня твой день, — прошептала Оля, — Больше ты не выстрелишь, — снова голос прозвучал отовсюду, властно, так, что не повиноваться невозможно.

Медленно кладу револьвер на стол, задерживая свою руку, пытаясь хоть как–то сопротивляться.

— Отпусти, — шепчет она, накрывая своей ладонью мою, — Отпусти. Всё хорошо. Так и должно быть, — мягко улыбнувшись, она отдирает мои скрючившиеся пальцы со ствола и берёт его в руку, — Я в порядке.

— Оля, нет, — шепчут мои губы, — Не делай этого.

— Я в порядке, — улыбается, но крупная слеза стекает по её щеке, — Я в порядке, Лазарь.

Длинное тонкое дуло направлено в её голову. Палец медленно, мучительно медленно вжимается в изогнутый крючок. Сейчас он прозвучит, выстрел — ценой которому — её жизнь.

И моя, кажется, тоже.

— Нет, — беззвучно шепчу я, из глаз льются слёзы, грудь сдавливает, я пытаюсь дотянуться рукой до неё, но тело — предатель — застыло на месте и не двигается.

Внезапно она опускает револьвер, и я выдыхаю. Встав со стула, и наклонившись над столом, Ольга нежно прикасается к моим губам пальцами свободной руки, а потом так же мягко и нежно целует меня. На моих губах вкус соли — её и мои слёзы.

— Я хотела бы тебя не знать, — говорит она, выпрямляясь и поднимая руку к голове, — Но я знаю.

Раздался выстрел.

А после него наступила тишина, и женское тело глухо упало на пол.

Ощущение скованности резко отпустило. Я медленно поднялся, давясь слезами, и опёрся для равновесия о стол.

Только сейчас я заметил, что она надела то платье, которое я уговорил её купить. Ярко–красное, огненное, оттеняющее её светлую кожу. В голове пронеслись, как кадры тупого романтического фильма, воспоминания о ней. Её редкая, и от того ценная улыбка и хриплый смех. Её глаза, сверкающие серебром в моменты злости.

На столе осталась одна пуля. Я подхватил ее, сжав в ладони и обошёл деревянный стол. Опустившись на колени перед ней, я откинул слипшиеся от крови волосы с лица и судорожно вздохнул, увидев безжизненный взгляд — глаза стали практически серыми. Вытащил револьвер из ее руки, открыл барабан и вставил последнюю пулю. Лёг рядом, вытянув ноги — грудь затопила адская боль. Поднял руку, прислонил дуло к виску и зажмурился.

Как же страшно…

«Просто возьми и выстрели» — прозвучал ее голос в голове.

Последним что я услышал в своей жизни был оглушающий звук. Последним, что я почувствовал — резкий удар в голову. Последним, что увидел — ее глаза.

Драгоценных оттенков серебра и нефрита.

Глава 25

Жизнь — только слово.

Есть лишь любовь и есть смерть.

Виктор Цой

Наши дни

Крик, вырвавшийся из глотки, эхом разнёсся по спальне. Я подскочил на кровати и попытался отдышаться, но тщетно.

— Игорь? — хриплый женский голос раздался сбоку, — Опять?

Её рука мягко погладила меня по плечу, а потом она придвинулась ко мне и обняла сзади. Я вцепился в её пальцы и повернул голову, чтобы вдохнуть её запах.

— Да, — просипел я, — Опять кошмар.

— Что тебе снилось? — шёпотом спросила она, — Расскажи.

Застонав, я рухнул на кровать, увлекая её на себя. Она зарылась лицом в мою шею, поцеловала её и поморщилась от щекотки — почувствовал кожей.

— Всё тот же сон, — просипел я, — Всё тот же сон…

Она едва заметно напряглась, но быстро расслабилась и прижалась ко мне ещё сильнее. Я обхватил её руками — тёплая, мягкая. Моя.

— Это просто кошмар, — пробормотала она, — Хочешь, ущипну?

Я качнул головой, но она всё равно ущипнула меня своими острыми ноготками. Поморщившись, я резко перевернулся и подмял её под себя, утыкаясь носом в её волосы.

Как же быстро отросли. До сих пор вспоминаю её с этими дурацкими белыми дредами и пирсингом на лице — жуть. Под бровью, конечно, остался тонкий шрам на месте бывшего прокола, и на спине эта жуткая огромная татуировка, но Оля всё равно стала немного походить на человека.

— Игорь? — её голос произнёс моё имя ласково, с лёгкой хрипотцой и у меня внутри всё зашевелилось, — Сейчас четыре утра, и ты собираешься?..

Подняв голову, я вытянул её руки наверх и чуть отклонился, чтобы полюбоваться зрелищем. Волосы в беспорядке после сна, глаза блестят, губы розовые и приоткрытые, такие чувственные и, блять, вкусные — я знаю. Тонкий сиреневый шёлк не скрывает все выпуклости и очертания женственной фигуры. Она поёрзала подо мной, и замерла, когда я просунул бедро между её ног и мягко надавил на одно чувствительное местечко.

— Ох… — выдохнула она, — Что ты делаешь?

— Проверяю, сплю ли ещё или нет, — я провёл губами по её шее и улыбнулся, когда она вытянула её, подставляя для поцелуев, — Вдруг ты — нереальна.

— Я очень даже реальна, — пробормотала она, перед тем как я накрыл губами её губы, — Чувствуешь?

Сладкая обхватила меня ногами, подмигнула и прикусила мою нижнюю губу. Я тихо рыкнул, отпустил её руки и приподнялся на одной руке, чтобы другой стянуть бретельки её шёлковой ночнушки с плеч.

— Ты была такая холодная, — прошептал я, наклонившись к её соску, — Такая отстранённая. Ты не позволяла к себе прикасаться.

С её губ сорвался тихий стон, а потом она прошептала:

— Тогда это определённо была не я, потому что я с ума схожу, когда ты ко мне прикасаешься.

Ещё один стон — протяжный, когда я пососал сначала одну грудь, затем вторую. Я опустился ниже, и потянул шёлковую ночнушку вверх, обнажая живот. Увидев гладкую кожу без единого изъяна, я радостно выдохнул, прогоняя от себя горькое послевкусие — всего лишь сон. Я покусывал её кожу, пока она вздрагивала и подбирался ниже, к своему самому любимому месту на её теле.

И самому сладкому, разумеется.

— Иго–о–рь, — она вскрикнула, когда я провёл языком по её плоти и осторожно раскрыл её.

Вся кровь в моём организме хлынула к паху, вызывая болезненную пульсацию. Но, чёрт возьми, в конце концов, мне просто это нравится. Она мне нравится. Я без ума от неё.

Её пальцы запутались в моих волосах на макушке, и она подтолкнула мою голову к себе, направляя. Я не стал терять времени даром, раздвинул её ножки чуть шире и принялся за своё излюбленное занятие — а именно поглощать её, покусывать, посасывать и доводить до исступления. Почувствовав её вкус на языке, я застонал, и она сжала мою голову бёдрами, приподняла их и всхлипнула — она всегда издаёт такие звуки перед тем, как…

Дрожь волной прошла по её коже, и я потерял рассудок. От жуткого кошмара не осталось и следа — только я, она, наша спальня и эти звуки. Крупные мурашки, пробегающие по её коже, её длинная светлая шея, когда она запрокинула голову. Рывком поднявшись, я обхватил её бедро рукой, прижимая её к себе и вошёл в неё до упора.

Оля громко вскрикнула, я поглотил этот звук, завладев её губами. Она подалась навстречу и улыбнулась, когда я застонал от умопомрачительного ощущения — быть в ней. Быть с ней. Быть её.

Её руки крепко держали меня за плечи, прижимали к её груди. С каждым моим движением её соски тёрлись о мою кожу, и она коротко всхлипывала. Глаза лихорадочно блестели, нижняя губа припухла от того, что она покусывала её. Я опустил голову и провёл носом по её шее, снова вдохнул запах — и растворился. Я растворился в ней.

Когда она успела? Как у неё получилось одним взглядом проникнуть так глубоко? Неужели всё было предрешено ещё тогда, когда я нашёл её на пустующей трассе? Неужели судьба и правда существует?

Все эти вопросы куда–то разлетелись, когда Сладкая громко вскрикнула подо мной и потянулась навстречу моим губам. Я запутался пальцами в её волосах, крепко зажурился и… И…

Наверное, на её тонкой коже опять останутся синяки — я слишком сильно сжал её бедро пальцами. На шее расцветал красноватый засос — даже не заметил, как я его оставил.

— Ну что? — прохрипела она, — Убедился?

Я невольно улыбнулся и качнул головой. Перекатился набок, обнял её и прижал к себе — мало ли.

— Убедился.

Ольга, 2008

— Выходи красавица, не обижу, — с какой–то приятной нежностью промурлыкал он.

Мне даже тепло стало от его тона, честное слово. Я удивлённо моргнула, и съёжилась, попытавшись стать меньше и слиться с кустом.

— Я буду нежен, — не унимался он, приближаясь ко мне с каждым шагом, — Но за то, что пришлось пачкать туфли — ответишь, — это уже было сказано без сладкой ласки.

Я ещё раз моргнула и вздохнула. А потом махнула рукой и начала выпрямляться.

Моментально на меня направилось дуло. Мой непонятно–кто резко встал в стойку и напрягся всем телом. Я невольно ухмыльнулась и мысленно дала себе пять. Напугала киллера — будет, что людям рассказать.

От этой мысли я нервно хихикнула, прикрыв рот ладонью. А потом не сдержалась и начала давиться смехом.

— Чего ржёшь, овца, — рявкнул он, — Чуть не пристрелил ведь.

Я пожала плечами, а потом решила сумничать:

— Овцы блеют.

— В машину, — он проигнорировал мои познания в скотоводстве, и тряхнул пистолетом.

— В твою или мою? — игриво брякнула я, сама поразившись своему тону.

Он шумно выдохнул, но всё–таки опустил оружие и сделал ко мне ещё два шага. Дёрнув меня за руку, он потащил меня прямо через кусты к обочине. Уже у двери за пассажирским сиденьем, он достал из кармана двубортного чёрного пальто наручники, и кивком головы подсказал, что мне надо вытянуть руки. Я послушалась, пожав плечами, и на одно моё запястье со звонким щелчком опустился холодный металл. Стянув с меня сумку и отодвинув меня внушительной рукой в сторону, он снял сигнализацию и открыл заднюю дверь авто.

— Садись, — он кивнул на сиденье.

Я села. Дёрнув за наручники, он защёлкнул второй браслет на моей руке, пригвоздив её к ручке над дверью. Закрыл машину, и обошёл её, чтобы сесть спереди.

Посмотрев на меня в зеркало заднего вида, он ухмыльнулся и покачал головой, бросив мою сумку на пассажирское сиденье.

— Зачем браслеты? Всё равно не убегу, — я решила воспользоваться ускользающим шансом.

— Вдруг задушить попытаешься, — хмыкнул он.

— Могу ведь и ножками, они у меня длинные, — фыркнула в ответ я.

— Ты хочешь, чтобы моя голова оказалась у тебя между ног? Можно устроить, — томно протянул мужчина.

Я поёжилась. Потом тихо протянула, тщетно пытаясь надавить на жалость:

— Мне больно.

— Ничем не могу помочь, — пожал плечами мой конвоир.

Я вздохнула и пробубнила себе под нос:

— А сказал, что будешь нежен.

Он, по всей видимости, услышал, потому что спокойно включил лампочку в салоне авто, повернулся ко мне, и приморозил к месту взглядом холодных голубых глаз. Я поморщилась и повела затёкшим плечом.

— Молчу, молчу, — промямлила я, отвернувшись к окну.

— Умничка, — сказал он, не сводя с меня глаз. Я кожей чувствовала его испытующий взгляд, — Через час сменим машину, тогда и расстегну.

— А потом что?

— А вот сейчас и узнаем, — вытащив сигарету из пачки, произнёс он.

Прикуривая, он набрал чей–то номер в своём мобильнике, и включил громкую связь. Длинные хриплые гудки меня немного нервировали. Хотя, кого я обманываю, они вызывали леденящий ужас. Я ведь догадывалась, кому он звонит.

Трубку сняли, но не ответили. Я сглотнула, медленно — стараясь не издавать ни звука. Мой спутник посмотрел на меня в зеркало заднего вида и прищурился, затягиваясь от сигареты. Я тоже посмотрела в его глаза, прямо перед тем, как из динамиков донёсся мужской голос:

— Алло? Я слушаю.

Я напряглась всем телом, узнав его. Сколько ночей я просыпалась в холодном поту, оттого что он мне чудился, не сосчитать. Но когда я снова услышала его, пусть и по телефону, мне стало физически плохо и кровь отхлынула от моего лица.

Мужчина по–прежнему смотрел на меня и не произносил ни слова.

— Я слушаю, — злобно прошипел в динамиках голос, — Говорите.

Крошечная слезинка стекла по моей щеке, и я пошевелила губами, не отрывая взгляда от светло–голубых глаз:

— Пожалуйста, не надо.

Резкое движение и салон машины погружается в тишину. Я и не думала, что мобильная связь так потрескивает — когда он сбросил вызов, воздух, словно застыл.

Я не знала, сколько мы сидели вот так. Он по–прежнему сверлил моё лицо взглядом, даже не моргая. Оказалось, что я задержала дыхание и выдохнула только тогда, когда почувствовала, что в глазах темнеет.

— Наличные есть? — хрипло спросил он.

Быстро кивнув, я разрыдалась, уткнувшись носом в сгиб своего локтя.

Он отпустит меня?

— Много?

Отрицательно покачав головой, я тихо крякнула и снова спрятала лицо в руках.

— Бензин?

— Кончился, — проскрежетала я.

Нелитературное ругательство долетело до меня с переднего сидения, я выпрямилась и удивлённо моргнула. Потом быстро затараторила:

— Здесь недалеко Икла — пограничный город с Латвией. Можешь высадить меня там или неподалёку, я сяду на автобус. Мне хватит денег и вещи в сумке есть.

— Хорошо, — пробормотал он, заводя машину.

Я откинулась назад и закрыла глаза, не веря своим ощущениям. Неужели он меня и правда отпустит?

Улыбнулась, как дура. Просто расплылась в улыбке и растеклась по сидению.

— Как твои руки? — водитель снова покосился на меня в зеркало заднего вида.

— Терпимо.

— Придётся ещё немного потерпеть, Сладкая, — он усмехнулся и отвёл глаза, следя за дорогой.

Тяжесть в груди как–то быстро прошла, рассеялась, словно и не было. Я изучала его затылок, скулы и челюсть — всё, что было видно с моего места. Разминала затёкшие запястья и морщилась от лёгкой боли, но вида старалась не подавать, если пересекалась с его взглядом в зеркале.

На подъезде к Пярну он остановился на заправке и всунул мне ключ в пальцы. Я с огромным трудом расстегнула браслеты и вдохнула спокойно, пока он заправлял машину и косился на меня в окно, качая головой. Я сидела тихо, как мышка, когда он тронулся в путь дальше и не верила своим глазам, увидев пограничный пункт — не обманул.

Остановив машину на обочине, он взял мою сумку с переднего сиденья, вышел и быстрыми шагами оказался напротив моей двери. Распахнул её, я буквально выпрыгнула из салона.

— Иди, — отрывисто скомандовал он, протягивая мне ремешок, — И уезжай куда–нибудь далеко. Очень далеко.

Я кивнула, и быстро перекинула ремешок через голову. Оглянулась на мелькающие за спиной огни, и снова повернулась к нему.

— Спасибо, — приподнялась на цыпочках и поцеловала в щёку.

Он замер, даже не моргал, просто вытаращился на меня во все глаза и сглотнул — медленно.

— Иди, — сказал тихо и подтолкнул в сторону, — У меня нет времени на нежности. Иди.

Я улыбнулась и отвернулась, быстро зашагав по дороге. Услышала за спиной его голос:

— Я найду тебя.

Остановилась и начала поворачиваться, но дверь машины хлопнула, заревел двигатель и огни задних фар быстро начали удаляться от меня.

Лазарь, 2008

Я вбросил монетку в аппарат и посмотрел, как поднимается шлагбаум. Проехав на верхний этаж парковки, я вышел из машины и поправил резиновые перчатки, которые изнутри стали покрываться жёлтыми пятнами от моих ладоней.

На крыше было душно. В Москве стоит неимоверная жара, и, такое ощущение, что тут она усиливается. Ветер сильными порывами гоняет сухой воздух и городскую пыль; Солнце, ставшее ближе на несколько сотен метров, жарит и обжигает. Отвратительно.

Вытащив винтовку из кейса, я посидел ещё немного, привалившись спиной к бетонному ограждению. Потом передёрнул затвор, присел в стойку, и посмотрел в оптику.

Женщина с ребёнком. Кусты, кусты, кусты.

Продавщица киоска. Скамейка, кусты, кусты.

Мужик на скамейке. Кусты, кусты, ещё одна скамейка, пустая; и кусты, кусты.

Блондинка в чёрном платье идёт по тротуару. Лестница в метро.

Цель. Сидит в машине, разговаривая по телефону. Тонированное окно приоткрыто, и я усмехаюсь — какая ирония.

Снова в обратном порядке.

Цель. Блондинка. Мужик. Продавщица. Женщина–ребёнок.

Вдох, выдох. Палец опускается на курок. Щелчок–выстрел.

Блондинка падает.

Передёргиваю затвор, щелчок–выстрел.

Мужик летит со скамейки лицом вниз.

Они были любовниками, хотя у него есть жена и четверо детей. Не люблю лжецов и изменников.

Затвор–щелчок–выстрел.

Цель.

Убираю винтовку обратно в кейс, беру его и уезжаю с парковки, бросив ещё одну монетку. Перчатки снимаю и выбрасываю в урну возле ресторана, куда традиционно иду обедать, когда нахожусь в Москве.

В новостях уже говорят о беспорядочной стрельбе в самом центре. Беспорядочная — это хорошо. Значит, никто не поймёт, кто был целью.

Потому что моей целью был мой последний клиент.

Да, дерьмовая у меня работа. Поправка: была. Была дерьмовая работа.

А теперь я ухожу на покой.

Глава 26

Мастер слова и клинка,

Он глядит в свою ладонь.

Он пришёл издалека

И прошёл через огонь.

Виктор Цой и Кино «Саша»

— Мальдивы.

— Испания.

— Мальдивы.

— Испания!

Она всегда спорит со мной до посинения. Я устало потёр лицо и покачал головой — ну неужели так трудно согласиться?

— Сладкая, хорошая моя, давай не будем ругаться из–за отпуска.

— Давай не будем, и ты признаёшь мою правоту — в Испании лучше.

— Чем же?

— Мы там снова встретились, — она пожимает плечами и откидывает волосы с плеча, — Романтика.

Это правда. Я нашёл её в небольшом городке близ Сарагозы. Как сейчас помню — душный, шумный рыбный рынок, громкие крики и её сбивчивая речь на испанском, резко прервавшаяся, когда она увидела меня в толпе.

Выследить её снова оказалось не простой задачей. Всё, что удалось узнать Стасу — она прилетела из Риги в Испанию на следующий день после того, как я оставил её у границы. Дальше все следы терялись, и на поиски Ольги ушло долгих полгода. Бесконечно долгих полгода.

Я засыпал, видя её лицо перед глазами и просыпался от теплоты на щеке — в том месте, куда она поцеловала меня на прощание. Я запомнил, какие мягкие у неё были губы и ещё запомнил её запах — розы. Она пахла розами. Наверное, поэтому, я сразу мысленно прозвал её Сладкой и постоянно возвращался к воспоминаниям той ночи. Светлые глаза, смотрящие с недоверием, а затем с испугом. Розовый румянец на щеках, когда она поцеловала меня. Спутанные волосы, весь этот дурацкий металл на лице — ёжился, но других воспоминаний не было. Фотография, которую я сохранил, не передавала всей её красоты, мягкости кожи и глубины во взгляде, поэтому я перестал её разглядывать. Но носил сложенной в кармане всё это время, все эти полгода.

И вот — я стою на мостовой и вижу в толпе сначала её спину. Чёрные крылья выглядывают из выреза короткой маечки без бретелек. Затем, я вижу её профиль и как она что–то быстро говорит продавцу, чуть хмурясь. Он кивает и показывает рукой куда–то в сторону. Улыбнувшись, она разворачивается, и улыбка медленно сползает с её лица — заметила меня. Тогда я не мог сдержать своей усмешки — её глаза стали испуганными и удивлёнными, а рот приоткрылся в форме буквы «О». В руке был пакет, который просто выскользнул из её ладони и по мостовой расплескалась вода и креветки.

Я шагнул к ней навстречу — изменилась. Причёску привела в Божеский вид, сняла пирсинг с лица. Волосы снова стали тёмными, такими, какие я видел тогда на фотографии. Я уверенно шёл к ней, а она стояла, не двигаясь и даже не моргая.

Какие же у неё красивые глаза…

— Ты? — прошептала она, когда я подошёл вплотную и маленькие членистоногие хрустнули под моими туфлями.

— Я же сказал, что найду тебя.

— Я всегда хотел побывать на Мальдивах, — пожав плечами, я откинулся на стул и сделал ещё один глоток вина, — Или в Мексике.

— В Мексике опасно, — Оля сморщила носик и надула губы, — Игорь, ну пожалуйста. Я хочу в Испанию.

Закатив глаза, я махнул рукой, чтобы подозвать официанта. Когда тот появился рядом с нашим столиком, я оплатил счёт и допил своё вино. Оля отвернулась к окну и задумчиво посмотрела на Исаакиевский собор в вечернем свете.

— Поехали домой? — нарочито небрежно бросаю я, чтобы отвлечь её от своих мыслей.

Она вздрагивает и поворачивает голову. Смотрит на меня, туман в её глазах проясняется и уголки губ приподнимаются в полуулыбке.

— Поехали, — тихо отвечает она.

Я поднимаюсь первым, и подаю ей руку. Бегло оглядываю зал, и снова отмечаю, как на неё смотрят другие мужчины. До сих пор не могу к этому привыкнуть, и, наверное, буду спокоен только если она будет носить паранджу, но мы же в Питере в конце концов.

— О, — вдруг говорит она, — Я забыла сказать, что к нам приедет Илона.

Я тихо хмыкнул и широко улыбнулся.

— А я забыл предупредить, что к нам приедет Тимур.

— Похоже, вечер будет интересным, — пробормотала Сладкая, — Главное, посадить их подальше от друг друга, а то ещё подерутся.

Громко заржав, я тут же прикрыл рот рукой.

— Как ты думаешь, почему они так друг друга ненавидят? — Ольга улыбнулась, заходя в лифт и встала напротив зеркала, потирая свою бровь.

— Не знаю, но наблюдать за ними забавно, — фыркнул я, приобняв её за талию и притянув к себе.

Поцеловав в макушку, я пригладил чуть растрепавшиеся волосы и улыбнулся, поймав её взгляд. Она прижалась ко мне, и прижималась до тех пор, пока мы спускались на лифте и шли к машине. Прыгнув на водительское сиденье, Ольга пристегнулась и завела машину. Я устроился рядом и натянул на глаза солнечные очки, откинувшись на спинку.

Ольга, наши дни

— Илон, что у вас с Тимуром? — спросила я осторожно, делая вид, что полностью поглощена помидором, лежащим на разделочной доске передо мной.

— С Агеевым? У меня? — она удивилась, но я заметила, что её щёки немного побледнели, — С этим козлом у меня ничего нет и быть не может.

Фыркнув, сестра отвернулась и бросила в салатницу мелко порубленную зелень.

— Он неплохой мужик с виду, — я пожала плечами и улыбнулась, пока она не видит.

— Он говнюк и придурок, — прошипела она, — Постоянно придирается. И вообще… — Илона замолчала и глубоко вздохнула, вынуждая меня повернуться к ней.

— Что вообще? — я усмехнулась, изо всех сил сдерживая улыбку.

— Ничего, — она прищурилась и покосилась в сторону веранды, на которой восседали мой Игорь и Тимур.

Встретив взгляд тёмных глаз Агеева, она фыркнула и принялась нарезать овощи с особой яростью, звонко стуча по разделочной доске ножом. Тимур посмотрел на меня, удивлённо вскинув брови — в ответ я могла только пожать плечами.

— А мне он нравится, — небрежно бросила я, готовясь к очередному взрыву.

— Чем же? — удивлённо крякнула Илона.

— Ну, он сильный, волевой, преданный. Это большая редкость в наше время. И поёт неплохо.

— Ты мне больше не сестра, — прошептала она, уставив в меня кончик ножа, — Как он может тебе нравится? Он же страшный.

— Внешность — не главное. Главное, что у человека в душе. Игорь тоже страшный.

— Твой Лазарев красавчик, каких поискать.

— Нет, у него взгляд жуткий временами, — я рассмеялась и посмотрела на веранду.

Игорь взял в руки гитару, через секунду до меня донеслись первые аккорды, и я растянулась в улыбке — люблю такие вечера.

— Спойте «Кукушку» — крикнула я.

Тимур махнул рукой и улыбнулся. Гитара заиграла звонче, Игорь обернулся через плечо и подмигнул мне, крикнув в ответ:

— Как пожелаете, дамы.

Песен ещё ненаписанных, сколько?

Скажи, кукушка, пропой.

В городе мне жить или на выселках,

Камнем лежать или гореть звездой?

Звездой…

Невольно подпеваю, покачивая бёдрами в такт. Илона рядом со мной хмурится и качает головой, заканчивая с нарезкой салата и скидывая овощи в чашку.

Их голоса на улице сливаются, и они начинают петь громче. Тимур — звонко и мелодично, Игорь — чуть сипло. Я достаю противень из духовки и перекладываю мясо на большое блюдо — сегодня у нас свинина по–пекински. Для Тимура отдельно приготовила баранину — она дожидается своего часа в сковородке на плите, накрытая крышкой. Он не ест свинину — ислам обязывает.

— Ставь посуду на стол, — командую я сестре.

Та послушно подхватывает тарелки и идёт на веранду. Я несу туда салат и блюдо с мясом — Игорь сразу же перестаёт играть и перехватывает у меня тяжёлую тарелку, водружая её на стол. Подмигивает мне и возвращается к гитаре, подхватывая припев на пару с Агеевым:

Солнце моё — взгляни на меня,

Моя ладонь превратилась в кулак,

И если есть порох — дай огня.

Вот так…

Я провожу ладонью по его плечу и наклоняюсь, чтобы поцеловать в щёку. Пока Илона несёт столовые приборы я не могу удержаться, и тихо мурлычу ему на ухо:

Хорошо с тобой, да плохо без тебя…

Игорь громко смеётся, подмигивает мне и отставляет гитару в сторону. Я сажусь рядом, позволяя ему притянуть меня к себе и ловлю задумчивый взгляд Тимура, устремлённый на Илону. Он замечает, что я на него смотрю, и делает вид, что разглядывает что–то вдалеке.

Быстро переглянувшись с Игорем, мы одновременно дёргаем бровями в понимающем жесте, и он щекочет мой нос с широкой улыбкой на лице.

— Спорим, мы ещё погуляем на их свадьбе? — тихо шепчет он мне на ухо.

— Главное, не состариться к этому моменту, — так же тихо отвечаю я.

Эпилог

Все дороги приводят меня к тебе,

Дороги знают всё лучше, чем я.

И я не стану искать других дорог…

Виктор Цой

Тёплые ладони легли на мои плечи, и я не сдержала улыбку, когда он прижался ко мне в темноте. Убрав мои волосы в сторону, Игорь проводит носом по моей шее, а потом целует ямочку под челюстью, посылая электрические заряды по моей коже.

— Почему не спишь? — тихо говорит он, опуская руки на мои бёдра.

— Воды захотелось попить.

— Ммм.

— А ты? Опять кошмары?

— Угу. Проснулся, а тебя рядом нет.

— Ну, я здесь, — развернувшись, я обхватила его шею руками, привстала на цыпочки и поцеловала в губы, — Что тебе снилось?

— Одно и тоже, — вздыхает он, зажмурившись, — Ненавижу этот сон.

— Ты никогда не рассказываешь о нём. Почему он так тебя пугает? — шепчу я, прижимаясь к нему всем телом, желая прогнать грусть в его глазах и напряжённость в теле.

Игорь мягко улыбается, гладит меня по щеке и устраивает мою голову у себя на груди, сжимая в крепких объятиях. Я слышу, как бешено колотится его сердце в груди, и провожу ладонью прямо над ним — успокаивая.

— Просто этот сон… — говорит он, — Такой реальный. Наш дом, но тебя в нём нет. Гостиная совершенно пустая, как будто тебя и не было никогда. А когда ты появляешься, ты такая чужая… Ты ненавидишь меня.

— Я люблю тебя, и ты это знаешь.

— Знаю, но… Ты стоишь на этой же кухне, но не позволяешь к себе прикоснуться, — тихо шепчет он, — У меня ладони жжёт, а ты не подпускаешь к себе. Боишься.

— По–моему, ты слишком много думаешь, — улыбаюсь я, подняв голову.

— Думаю? — он приподнимает брови в удивлённом жесте и отклоняется назад.

— Да. Основной механизм снов — это то, что рисует наше подсознание. Например, ты случайно вспоминаешь кого–то — и он начинает тебе снится. Причём, чем больше ты о нём думаешь, тем ярче твои сны. Так и ты — гадаешь, что было бы «Если», и воображение рисует тебе возможные варианты.

— Почему эти варианты такие мрачные, в таком случае? — ухмыляется он.

— Страх, — я вздыхаю и улыбаюсь ему, — Это просто игры разума, Игорь. Просто сны. Не думай об этом, и они пройдут. Я же здесь и сейчас, какая разница, что было бы «Если»?

Он что–то мычит, хмурится, и быстро приподнимает меня над полом, усаживая на кухонный островок. Целует в губы, потом в щёку и в шею, глубоко вдыхая мой запах — привычный ритуал.

— Чувствуешь? — я провожу ладонью по его спине, — Я реальна. А это всего лишь кошмары.

— Может, я просто схожу с ума?

— Нет, на психа ты не похож, — звонко рассмеявшись, я отклонилась назад, — Поверь, я бы заметила.

— Да, ты же мозгоправ, — бормочет он, задирая мою ночнушку.

— Психолог, — раздражённо мычу я.

— А, одна херня.

Его руки блуждают по моему телу, он прижимает меня к себе, целует плечи, ключицы, перебирает позвонки пальцами. Я теряюсь в ощущениях от его прикосновений, но…

— Стой, подожди, — шепчу я, чуть отталкивая его, — Мне надо кое–что тебе сказать.

— Что? — оживившись, он смотрит на меня сверху–вниз в полумраке, в глазах появляется любопытство и мелькают светлые огоньки.

— Я была у врача на днях.

— И?

— Ну… — тщательно подбирая слова, я чуть пожевала свои губы, поймав его жаркий взгляд, — У нас будет ребёнок.

— Что? — Игорь застыл, даже моргать перестал.

Опустил глаза вниз, на мой живот, потом снова поднял их к лицу и нахмурился.

— Ребёнок. У нас будет ребёнок, — тихо повторила я.

— Ты не шутишь?

— Такими вещами не шутят, Лазарев, — прошипела я, отталкивая его, — Если ты не рад, так и скажи.

Спрыгнув со стола, я допила свою воду и с громким стуком поставила стакан в мойку. Развернулась, чтобы пойти в спальню, но он преградил мне путь и перехватил мою руку.

— Стой, Сладкая. Я рад.

— По тебе не скажешь.

— Я просто в шоке, — он пожал плечами и вяло улыбнулся, — Мы не говорили о детях и…

— И что?

— Я думал, ты не хочешь.

— Хочу, — шёпотом призналась я.

— Я тоже хочу, — таким же шёпотом ответил он, — Очень, очень хочу.

— Мальчика? — улыбнулась я.

— Девочку, — он улыбнулся в ответ и провёл большим пальцем по моей щеке, — С такой же родинкой.

Снова переплетаясь руками, мы прижимаемся друг к другу. Я кладу голову на его плечо, вдыхаю его запах и чуть морщусь, когда его щетина щекочет мой лоб.

Я люблю его, и не потому что он спас меня — он всегда поступает правильно, теперь я это знаю. Вы решите, что он — убийца и не заслуживает счастья, но я знала людей более жестоких и беспощадных.

Всё познаётся в сравнении.

Чёрное и белое перемешивается, становится серым.

Добро и зло — кто определяет их границы?

Мы просто такие, какие мы есть. Плохие или хорошие, правильные или не очень. Мы сами устанавливаем правила для игры.

И мы сами играем свою жизнь.

Я хочу проиграть её с ним.

Каким бы он ни был.

Потому что для меня он — герой.

Постскриптум

— Агеев, так как ты всё–таки её нашёл? — спросил я у друга, раскачивая ногой своё кресло — дурацкая привычка.

Тот поморщился, отхлебнул своего кофе из чашки и покачал головой:

— Лучше не спрашивай. Если бы я знал, во что ты меня втягиваешь, я бы послал тебя куда подальше.

— Я просто попросил тебя найти сестру Ольги, — я пожал плечами.

Агеев задумчиво хмыкнул, посмотрев за окно задумчивым взглядом. Почесал шрам на руке, поморщился, а затем тихо спросил:

— Игорь, а как ты понял, что она… — запнувшись, он нахмурился, — Ну, та самая?

Я пожал плечами и честно ответил:

— Не знаю. Просто увидел её и что–то в голове щёлкнуло.

— И такого никогда не было с тобой раньше? Ты же встречался с кем–то, влюблялся. Почему именно она?

— Нет, Тимур, такого никогда не было, — я невольно улыбнулся и отхлебнул самый вкусный кофе на свете, который готовит моя секретарша и свояченица, — Да, встречался, даже влюблялся — было дело. Но Оля… Я не знаю, как это объяснить. Просто я увидел её и понял, что не должен отпускать.

— И она никогда тебя не раздражала?

— Ну, когда спорит со мной, раздражает. Но не сильно, — я отсалютовал ему чашкой, и сделал ещё один глоток, — А почему ты спрашиваешь?

Тимур посмотрел на свои руки, сложенные в замок на животе, пошевелил пальцами и невнятно промямлил:

— А, неважно.

Я пристально посмотрел на него и не сдержал улыбки — ведёт себя, как мальчишка, а скоро сорокет стукнет.

Хотя…

Это уже совсем другая история.

От автора

Верьте в чудеса. И в рыцарей в сверкающих доспехах — они существуют. Пусть только на страницах любовных романов, но — они есть, да-да-да. Сильные, смелые, красивые и мужественные; они готовы пожертвовать всем ради хрупких принцесс и оберегают их всем сердцем от боли и страха.

Хочу поблагодарить Таню за поддержку и интерес к этой истории. Юлю за вычитку и корректуру текста — без тебя я бы никогда этого не завершила.

И, конечно, благодарю Вас — мои читатели. Ради Вас я продолжаю марать ворд-файлы злостно и с особым цинизмом.

Ждите новых историй.

Ваша Ди.

Content

Диана Килина
ИГ/РА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Постскриптум

От автора