Уильям Форстен

«Бригада»

Посвящается профессору Дэйву Флори, который когда-то перевел несколько абзацев из книги «Сигнал сбора» на испанский и тем самым побудил меня записаться на его занятия. Я никогда не верил, что осилю курсы иностранного языка и сбудется моя мечта – я получу докторскую степень. Дэйв, благодаря тебе это случилось, так что книгу я посвящаю тебе.

Глава 1

Было ужасно холодно. Генерал-лейтенант Патрик О'Дональд, командующий Восточной армией, стоял посреди бушующей вьюги. Мир вокруг него растворился, и на мгновение Пэт словно провалился в леденящую пустоту, белое покрывало, которое не оставит ни капли тепла в его душе.

— Генерал, посмотрите туда.

Слова прозвучали тихо и глухо и тут же унеслись в заснеженную темноту.

Резкий порыв ветра с северо-запада развеял снежную пелену, приподнявшуюся, словно занавес, над горизонтом.

Пэт посмотрел в свой полевой бинокль туда, куда указывал адъютант. Ничего. Он опустил бинокль и взглянул на адъютанта.

— Поверьте мне, сэр, они там. Я почти чувствую их запах.

Пэт кивнул. Адъютант был молод и зорок, и Пэт решил положиться на него.

— Мы ждем ваших указаний, сэр.

Пэт ничего не сказал и снова посмотрел в бинокль. На мгновение на вершине холма он совершенно ясно увидел гигантские сосны с темнеющими на фоне вьюги стволами. Было там что-то еще или нет – трудно сказать. На фоне деревьев виднелись грязно-белые пятна – дым от костров, а может, и от броневиков тоже.

И вдруг Пэт разглядел чью-то тень среди сосен. Кто-то топтался на месте, размахивая руками. Ему тоже было холодно. Он был высокого роста – восемь или даже девять футов. Бантаг! Он поднес к лицу полевой бинокль и посмотрел в сторону Пэта. Пэт не двигался. Бантаг опустил бинокль и что-то сказал стоящему у него за спиной. Тот, другой, находился на заднем склоне холма, поэтому Пэт его не видел. Их караульные наверняка были сильно утомлены долгой бессонной ночью, мечтали об отдыхе, костре и теплой еде.

Пэт не хотел думать о том, что они едят. Вчера 6-й Русский полк конной пехоты попал в засаду. Бантаги, эти сволочи, устроили настоящую бойню. Вот уж, наверное, у них был пир.

Снова подул сильный ветер, и видимость ухудшилась. Сняв с себя белое покрывало, которое он накинул в качестве камуфляжа, Пэт скатился с горы и, по колено в снегу, стал пробираться к роще, где его ждали офицеры.

Деревья в роще были редкими, и Пэт видел сквозь них всадников, линейный флажок, развевающийся при каждом порыве ветра, и золотое полковое знамя, которое, казалось, вот-вот запутается в ветках сосны, согнувшейся под тяжестью снеговой шапки. Запорошенные всадники в своих черных фетровых шляпах, в тяжелых темно-синих шинелях с белыми погонами выглядели призрачно и нереально.

Пэт почувствовал запах конского пота, потертых седлом лошадиных спин, сырой кожи и шерсти и едва уловимый аромат алкоголя – некоторые уже успели заглянуть в войсковую лавку. «Хорошо, что бантаг, стоя на соседнем склоне, не сможет уловить этих запахов, — подумал он. — Если бы они что-то заподозрили, уже послали бы сюда патруль. И все-таки они чертовски непредусмотрительны. Обычно эти гады осторожнее, особенно когда совершают набеги на наши оборонительные рубежи. Что-то они совсем обнаглели. Истребили целый полк, сожрали его, как будто никого не было рядом. Мы им скоро покажем. Если это всего лишь диверсионный отряд, мы им выпустим кишки еще до завтрака. Но если их больше – умен или, того хуже, целое соединение, оснащенное броневиками, — мы не удержим линию у Капуа. Они за десять миль от нашего левого фланга. И что потом? Отступать обратно к Риму? Мы должны были сохранять свои позиции до весны».

Пэт решил пока не думать об этом и не показывать ребятам, что он встревожен. Просто сделать то, что задумано, — отомстить за потерянный полк, а уже потом беспокоиться обо всем остальном.

Завидев Пэта, бригадный генерал, молодой русский офицер, сын старого боярина и прекрасный наездник, выпрямился и приветствовал его. Он жаждал мщения. Вчера он потерял полк, почти треть всей его бригады, и теперь хотел оправдаться перед своими товарищами и перед семьей, поскольку погибшим полком командовал его брат.

Пэт подозвал генерала, двух полковых командиров, оставшихся в его части, и их штабных офицеров.

— Они там, наверху. Возможно, у них броневики. Не знаю точно, сколько их, — может, только полк, патрулирующий наш фланг, а может, и половина их чертовой армии. Мы нападем неожиданно и всех перебьем. Если кто-то из наших еще остался в живых, мы вызволим их и уберемся к чертям собачьим. И не загоняйте лошадей – возможно, нам предстоит спасаться от погони.

Молодые солдаты кивали, возбужденно глядя на Пэта.

— Но вы не можете идти в атаку, сэр, — возразил генерал.

Пэт усмехнулся:

— Я всю жизнь мечтал принять участие в какой-нибудь безумной кавалерийской атаке, сынок.

— В соответствии с приказом полковника Кина, сэр, вы должны оставаться в тылу. В противном случае мы обязаны докладывать обо всех нарушениях лично ему.

Пэт приблизился к генералу и вперил в него ледяной взгляд:

— Ты это сделаешь?

— Да, сэр.

Пэт засмеялся и кивнул:

— Хорошо, я присоединюсь к артиллерии. Тебя это устроит?

— Не совсем, сэр, хотя ладно.

Над лесом появился проблеск света. Пэт тихо выругался: непогода была им сейчас на руку. Но бледно-голубая полоска света лишь на мгновение рассекла небо и исчезла за тучами. Оглянувшись на юго-запад, Пэт успел увидеть соседнюю вершину, которую тут же скрыла метель.

— Трогайтесь, как поднимется ветер, — Пэт был взволнован, его лихорадило от предвкушения битвы. — Не забудьте о месте встречи, на случай, если вас отрежут. Всё, вперед!

Офицеры отдали честь, развернули лошадей и поскакали, разбрасывая снег. Генерал наклонился и протянул руку:

— Спасибо вам, сэр, за то, что вы дали мне этот шанс.

— Смотри, чтоб они не застали тебя врасплох, как твоего брата.

Тон Пэта был резким, и молодой офицер вздрогнул от неожиданности.

«Зато теперь он будет начеку», — подумал Пэт и сказал, уже мягче:

— Да хранит тебя бог, сынок.

Генерал дернул поводья и ускакал.

Пэт направился обратно мимо готовящихся к наступлению солдат. Он видел, как они проверяют и вешают на плечи карабины, туже затягивают ремешки на шапках, и усталость, вызванная бессонной ночью, постепенно проходила. Многие сняли перчатки, чтобы крепче сжимать поводья и оружие.

Снова поднялся ветер, и склон, по которому поднималась кавалерия, исчез из виду. Вдалеке послышался сигнал горна – началось наступление. Остававшиеся рядом с Пэтом всадники пришпорили лошадей и скрылись за пеленой снега, из-за которой доносились радостные крики и конское ржание.

— Удачи вам, ребята! — заревел Пэт.

Войска двинулись вперед и через несколько секунд скрылись. Пэт пришпорил лошадь и поскакал назад, огибая всадников. До него донеслись звон цепей и характерный грохот зарядного ящика. Припустив вперед, Пэт увидел контуры артиллеристов. Три всадника управляли лошадьми, тянувшими пушку, двое изо всех сил старались удержаться на зарядном ящике, остальные ехали верхом рядом с орудием. Пэт чуть не захлебнулся от восторга. Издалека пушка напоминала дорогие его сердцу бронзовые «наполеоны» 44-й Нью-Йоркской батареи. Ему показалось, что вернулись старые добрые времена. Когда он подъехал поближе, иллюзия растаяла, перед ним была современная десятифунтовка. Это были другая пушка, другая война и другой мир.

Пэт присоединился к артиллерии, когда они поднимались в гору. Достигнув вершины, они увидели ряды продвигающихся вперед всадников, был слышен их странный пронзительный крик, принятый только у кавалеристов. Горн снова протрубил сигнал к атаке, послышались щелчки карабинов и низкий, пробирающий до костей гул нарги, боевой трубы бантагов, возвещающий тревогу.

Пэт крикнул: «Вперед!», его бросило в жар. Не обращая внимания на возгласы протеста, он пришпорил лошадь, и та рванула, ловко перескакивая через сугробы, словно лань. Вдалеке, на вершине горы, он увидел полковое знамя и знаменосца, которого бантаг пытался выбить из седла. Тут подоспел другой всадник и оттеснил бантага. Затем поднялся ветер, и все исчезло за пеленой снега.

Преодолев узкое ущелье, Пэт стал подниматься в гору по направлению к бантагским позициям. Он увидел, как один из вражеских всадников упал с лошади, схватившись за лицо и воя, как раненое животное, а сквозь его пальцы сочилась кровь. Не обращая на него внимания, Пэт поехал дальше. На вытоптанном, залитом кровью снегу возле тлеющего костра распластались три бантагских трупа. У них были черная форма, шапки и мундиры из грубого меха, патронташи, зачехленные штыки, вещмешки и кожаные фляги на поясе. Порыв ветра снова приоткрыл занавес над горизонтом. Впереди раздавались ружейные выстрелы, душераздирающие вопли, победные возгласы и крики ужаса.

4-й Римский полк конной пехоты спускался в долину, рассекая темные полчища бантагов, которые выползали из-под заснеженных укрытий и бежали к своим лошадям. Когда в карабинах заканчивались патроны, солдаты вешали их на плечи, доставали револьверы 45-го калибра и открывали огонь по ближней цели.

Прямо перед собой Пэт видел, как 4-й Римский вклинился в расположение бантагов, многие из которых уже оседлали лошадей. Он с силой натянул поводья. Сотни бантагов вскакивали и разбегались в разные стороны. На соседнем холме среди деревьев мелькали тени, раздался ружейный выстрел, и на бантагов посыпался с ветвей снег.

Это был не диверсионный отряд, а по меньше мере два или три полка.

«Пока они отступают, — думал Пэт, — преимущество на нашей стороне, но если они перейдут в наступление, то разорвут нас на части».

Оглянувшись, Пэт увидел двух бойцов легкой артиллерии, взбирающихся в гору. Он приподнялся в стременах и жестом подозвал их к себе.

Первая пушка достигла вершины холма, и артиллеристы, соскочившие с зарядного ящика, кинулись отцеплять его от повозки. Пэт слез с лошади и вместе с ними стал разворачивать пушку. Все остальные поспешили им на помощь.

— Наведите ее на соседний холм! — закричал Пэт.

Не дожидаясь, когда командир орудия начнет давать распоряжения, Пэт сел на корточки возле пушки и стал изучать цель, оценивая расстояние, затем направил дуло прямо через долину. Он услышал, как у него за спиной сержант открыл казенник. Заряжающие поднесли снаряд с прикрепленным к нему зарядным картузом. Вставив заряд, заряжающий поднял руки, показывая тем самым, что он закончил. Сержант захлопнул казенник и зафиксировал его.

Посмотрев последний раз в прицел, Пэт кивнул, дал сигнал, что пушка заряжена правильно, и отошел в сторону.

Сержант вставил запал в запальный канал, размотал вытяжной шнур и с улыбкой протянул его Пэту.

— Всем отойти! — заревел Пэт.

Артиллеристы отошли от орудия. Резким движением Пэт дернул шнур. Пушка подпрыгнула, разбрасывая вокруг грязно-желтую снежную массу, и из дула вырвался трехметровый язык пламени. На соседнем холме вспыхнули деревья, хотя самого взрыва из-за ветра и шума битвы было не слышно. Вернув шнур сержанту, Пэт увидел, что приближается следующая пушка.

— Всыпьте им по первое число!

— Там, внизу, есть танки? — громко спросил сержант, стараясь перекричать возбужденные возгласы кавалеристов, уже добравшихся до вершины холма.

— Надо спуститься и узнать.

Пэт запрыгнул в седло и, приказав своему штабу следовать за ним, стал спускаться. По пути он обогнал нескольких раненых, которые возвращались в тыл, двое из них скакали на одной лошади.

— Нелегко заставить их бежать, сэр! — крикнул один из них, как пьяный. У него была рассечена бровь, и рана сильно кровоточила.

Пэт кивнул и пришпорил лошадь. Новый порыв ветра взметнул снег и заслонил от Пэта поле битвы. Когда все стихло, он оглянулся вокруг и понял, что здесь был бантагский лагерь. При виде его Пэт на секунду закрыл глаза в надежде, что кошмар рассеется, но этого не случилось.

Пэт неторопливо слез с лошади и подошел к бригадному генералу, который стоял на коленях и плакал. Один из адъютантов генерала снял со штыка изуродованную голову его брата и стоял в растерянности, не зная, как поступить с останками. Пэт велел ему положить их в снег, так чтобы генерал не видел.

Разорванные на части человеческие тела валялись на снегу, словно поломанные куклы: головы, недоеденные обугленные конечности. Животы были вспороты, а вывалившиеся кишки напоминали ползущих по кровавому снегу змей. Повсюду ходили кричащие, рыдающие люди, некоторые склонились над трупом и оплакивали брата, отца, сына или друга.

Пэт встал на колени возле генерала и шепотом произнес:

— Андрей, ты должен идти сражаться.

Молодой офицер поднял на него глаза, полные горя, обиды и непонимания, и Пэт понял, что он уже не здесь, он перенесся в страну ужаса.

Пэт встал и обратился к одному из офицеров:

— Я возьму командование на себя, отведите его в штаб.

Адъютант двинулся было в сторону спрятанных им останков, увидев, что Андрей ползет к ним. Пэт с силой схватил его за плечо и тихо сказал:

— Оставь его, у нас нет времени.

Он не стал говорить, что хоронить уже все равно нечего.

Услышав Пэта, Андрей издал истошный вопль и беспомощно потянулся вперед. Кто-то из адъютантов генерала подошел и попытался оттащить его. Пэт пошел прочь от этого места, источающего смрадный запах смерти, обугленных тел и вывороченных кишок, и тут он почувствовал, как подступила тошнота, его вырвало. Сплюнув, он достал флягу с разбавленной водкой, прополоскал рот и сделал большой глоток. Перед ним возвышалась груда голов, черепа были вскрыты, а мозги съедены.

— Боже мой, это сущий ад! — в ужасе прошептал Пэт.

Справа от Пэта развернулась кровавая сцена. Он повернулся и увидел, как кавалеристы выманили из-под разрушенного укрытия раненого бантага. Тот хотел скрыться, но у него были сломаны ноги, и он, воя, полз по снегу. Кавалеристы окружили жертву и, насмехаясь, принялись избивать ее карабинами. Пэт равнодушно наблюдал, как один из них наконец сломал бантагу позвоночник и они оставили его, корчащегося от боли.

Пэт подумал: «Неужели мы становимся похожими на них? И если мы когда-нибудь выиграем эту войну, останется ли в нас хоть что-то человеческое, или мы обречены?»

Появилось еще несколько кавалеристов на лошадях, за ними, пошатываясь, шли раздетые догола люди. Всадники спешились и кинулись к седлам доставать одеяла, некоторые отдали свои шинели. У двоих пленных не было рук, и Пэт с ужасом осознал, что их пытались разделать живьем.

Один из пленных увидел Пэта и направился к нему, с трудом превозмогая слабость. Он, дрожа от холода и придерживая замерзшими пальцами наброшенное на плечи одеяло, попытался отдать честь, но Пэт остановил его.

— Капитан Петр Петров, Русский полк, сэр.

— Что произошло, капитан?

— Мы уже собирались остановиться на ночлег, когда они напали на нас, сэр, подступили с обоих флангов, как только стало темнеть. Ребята, почти все, погибли в сражении. Некоторых из нас схватили, связали и заставили смотреть, как…

Голос капитана дрогнул, и он зарыдал.

— Под утро они начали резать тех, кто остался в живых. Сержанту Кирову, — он показал на человека без руки, — отрезали руку и принялись жарить ее на костре у него на глазах.

Пэт кивнул и, вынув фляжку, протянул ее капитану:

— Все будет в порядке, капитан. Возвращайтесь в тыл, там вам окажут помощь.

— Сэр, у них впереди броневики.

Пэт уже собирался идти, но, услышав слова капитана, вздрогнул и оглянулся:

— Что?

— Да, сэр, я сам их видел.

— Сколько?

— Трудно сказать. Они за тем холмом. Шел сильный снег, но я видел, как они ехали сюда ночью, как раз перед тем, как поднялась метель. Были видны искры и слышен их зловещий гул. Бантаги спрятали их у подножия холма. Думаю, они дожидаются вас, сэр.

Ничего не ответив, Пэт вскочил на лошадь. Первые ряды атакующих уже практически добрались до вершины холма, на который указал капитан. Приближался рассвет, вьюга почти стихла, и вскоре верхушки деревьев осветили красные лучи восходящего солнца. В одно из деревьев попал снаряд, и оно разлетелось в щепки.

— Курьеры! — крикнул Пэт, и его сразу же окружили офицеры его штаба.

— Один из вас пусть отправится к командиру Четвертого полка, другой – Пятого. Скажите, что за холмом, возможно, броневики. Если это правда, надо прекращать бой и убираться отсюда. Я поеду вперед.

Повторив приказ, двое офицеров пришпорили лошадей и ускакали. Огибая остатки вражеского лагеря, Пэт увидел палатку бантагского командующего, перед которой возвышался штандарт с конским хвостом. Это было знамя умена. Пэт велел одному из адъютантов забрать его в качестве трофея.

«Боже мой, — подумал Пэт, — мы столкнулись с целым уменом, а не с диверсионным отрядом. — Ему стало не по себе. — Мы убили сотни бантагов во время первой атаки, но если там умен, они могут в любую минуту перейти в наступление».

Пэт подозвал еще двоих адъютантов:

— Передайте приказ об отступлении.

На лицах офицеров было разочарование. Они еще не успели до конца утолить жажду мщения. На склоне холма Пэт видел бантагов, пытавшихся бежать. Они с трудом пробирались по глубокому снегу, у многих из оружия были только шашки или пики. Кавалеристы окружили их и погнали вниз. Нечасто случалось, чтобы люди заставали вражескую конницу врасплох, да еще и пешими.

Затем Пэт услышал громкий пронзительный свист, который сразу же подхватили остальные. Первые ряды атакующих достигли вершины холма. И тут же некоторые попадали с лошадей, другие, схватив поводья, рванули назад. Послышались беспорядочные выстрелы.

Пэт поскакал вперед, туда, где виднелся линейный флажок кавалерии. Рядом с флажком он заметил капитана.

— Что случилось? — закричал Пэт издалека.

— Их там тьма, верхом, с броневиками. Они подступают с флангов.

Не успел капитан договорить, как из-за холма появился броневик и, разбрасывая пенящийся под ним снег, с грохотом взобрался на вершину.

— Трубить сигнал к отступлению! — скомандовал Пэт.

Стегнув лошадь поводьями, Пэт развернулся и направился к подножию холма. Сигнал к отступлению эхом пронесся по рядам, кавалерия развернулась и двинулась назад. На холме один за другим, издавая отвратительные крики, стали появляться бантаги верхом на лошадях. Над равниной пронесся новый порыв ветра, и видимость опять ухудшилась. Один из офицеров Пэта выронил поводья, вскинул руки, и из груди у него хлынула кровь. Пэт взглянул на своего адъютанта и, поняв, что тот уже мертв, поехал дальше.

Тяжело дыша и взбивая копытами снег, лошадь Пэта поднималась в гору. Перед его глазами промелькнула груда черепов, он хотел было остановиться, но она уже осталась позади. Добравшись до расположения артиллерии, он резко осадил лошадь и спешился.

— Достаньте бронезаряды!

— Что? Я не вижу никаких броневиков! — крикнул командир отделения.

— Они приближаются, поверь мне. Доставайте бронезаряды.

Сигнальщики продолжали трубить отступление. Поток кавалеристов спускался по склону, то скрываясь за пеленой снега, то появляясь вновь. Лошадей с ранеными всадниками и тех, чьи всадники остались на поле боя, вели под уздцы. У одной лошади была сломана правая передняя нога, она спотыкалась, падала, снова поднималась и бежала вперед за остальными, как будто боялась бантагов так же, как и люди.

Метель снова стихла, и посреди долины можно было разглядеть шеренги всадников. Они были выше ростом, в черной форме и остроконечных шлемах из кожи и меха; виднелись знамена с лошадиными хвостами и человеческими черепами. Это была орда бантагов.

Пэт оглянулся: позади него стояли два орудия.

— Заряжайте левую пушку картечью, попытайтесь во что бы то ни стало остановить их. А правую – бронезарядом.

Через секунду левая пушка выстрелила, вокруг бантагских всадников поднялись фонтаны снежных брызг, и они попадали друг на друга. Некоторые замедлили ход и стали палить из винтовок, пули засвистели прямо у Пэта над головой.

Кто-то крикнул:

— Вон он!

Пэт увидел, как темная громадина с поднимающимся из трубы дымом спускается по склону, за ней группами шли бантаги. Вдалеке виднелись контуры еще четырех броневиков.

Пэт прикинул, что до них около трехсот ярдов, довольно близко.

— Огонь.

Снаряд разорвался в нескольких десятках ярдов от броневика.

— Черт, могло бы быть и лучше! — разозлился Пэт.

В ответ почти залпом раздались выстрелы из всех пяти машин. Картечь полетела между деревьями, обдирая кору, ломая ветки и сбивая снег. Один из артиллеристов вскрикнул и упал, держась за живот. По гребню холма приближался всадник. Он остановился перед Пэтом:

— Полковник Сергеев просил передать, что бантагские броневики на холме, сэр, в трехстах ярдах справа от вас. Он направляет свой полк к месту встречи.

Пэт кивнул, наблюдая, как сержант заряжает пушку. В это время раздался выстрел из орудия, заряженного картечью. Сержант поднял руки и отошел в сторону.

Пушка дрогнула, и передний щит броневика загорелся. Послышались радостные крики, а следом за ними ругательства: снаряд рикошетом отскочил от брони, оставив на ней лишь глубокую царапину.

— Снаряд должен был пройти насквозь! — с негодованием прокричал сержант.

Пэт понял, что броня на бантагских броневиках стала прочнее, их покрыли более толстым слоем. Полковник Кин предупреждал, что, по данным разведки, бантаги собираются усовершенствовать свои машины. Черт бы их побрал!

Как только стрелки начали снова заряжать пушки, снизу донесся дикий пронзительный вопль. На северном фланге вверх по склону поднимались темные полчища бантагов. Одно орудие развернули и снова зарядили картечью, раздался выстрел. Несколько бантагских воинов упали замертво, но атака продолжалась.

Пэт бросил взгляд на пушки, на снежные сугробы и принял решение:

— Вставьте запалы в зарядные ящики и бросьте пушки здесь.

Артиллеристы удивленно посмотрели на Пэта.

— У нас мало времени, надо убираться отсюда. Шевелитесь!

Все немедленно бросились к зарядным ящикам, отцепили их от упряжки и вскочили на лошадей. Один из артиллеристов никак не мог справиться с длинным запалом замедленного действия: вставил один конец в мешок с порохом, а другой протянул к зарядному ящику. Пэт оглянулся на сержанта, который опять прицеливался.

— Сержант!

— Последний выстрел, сэр.

Он взял шнур, как следует натянул его, отошел назад и резко дернул. Раздался выстрел, и через секунду сержант лежал на спине с отверстием в груди размером с кулак.

Артиллеристы рванули с места. Пэт, то и дело оглядываясь, поскакал следом. Первые ряды бантагов, атакующих слева, уже достигли вершины холма и направлялись вниз, в долину.

Пэт пришпорил лошадь. Через мгновение взорвались оба зарядных ящика, и несколько сотен фунтов взрывчатки с оглушающим грохотом взлетели на воздух. Спускаясь с холма, Пэт поравнялся с ускакавшими вперед артиллеристами и стал их подгонять. Слева он увидел штук шесть, если не больше, броневиков, пытавшихся перекрыть им путь. Еще пара минут, и они будут окружены.

Разогнавшись, Пэт миновал растянутую шеренгу кавалеристов, которые остановились, сделали несколько выстрелов и двинулись дальше. Он почти успокоился, когда увидел, что после охватившей всех паники все снова встало на свои места. Пэт думал: «Мы весим меньше, чем бантаги, значит, их кавалерия будет передвигаться медленнее, и, если мы не станем паниковать, нам удастся спастись. Они следуют за броневиками. По крайней мере, машины едут медленно. Если бы мы по этому снегу шли пешком, нас бы всех давно перебили».

Вдруг его осенило: «Это ловушка. Эти подонки подослали к нам горстку козлов отпущения, зная, что мы будем мстить, и окружили нас. Они хотели, чтобы мы увидели, что они натворили. Они потеряли несколько сотен воинов, но зато мы уже почти у них в руках. Наших ведь тоже погибло не меньше сотни, а может, две, плюс Шестой Русский полк».

Пэт вспомнил горы черепов, которые тянулись на пятьсот миль от реки Шенандоа до самых подступов к Риму. Это было ужасно. Непрекращающийся кошмар, который преследовал их всю зиму. Скоро уже некуда будет отступать. Впереди была битва за самый большой город Республики, за Рим.

Глава 2

В холодном утреннем воздухе раздавались барабанная дробь и отвратительный вой нарги. Праздник Луны подходил к концу, и первые алые лучи рассвета терялись на фоне крови сотен тысяч людей, пролитой этой ночью.

Гаарк Спаситель хладнокровно наблюдал за тем, как его личный скот (полковник, взятый в плен месяц назад в битве у реки Эбро) в агонии испускает последний вздох. Над умирающим, внимательно прислушиваясь к каждому его стону, склонился шаман, готовый предсказывать будущее.

Гаарку передали ритуальную золотую ложку, и, выйдя вперед, он под одобрительные возгласы запустил ее в открытый череп жертвы. Полковник вскрикнул и слегка согнул ноги.

— Это хорошо, мой кар-карт, — объявил шаман. — Это значит, что они согнутся перед вашим могуществом.

Гаарк ничего не ответил. Одиноко гудела нарга, горн кар-карта; полог расшитого золотом шатра был поднят, чтобы туда могли заглянуть первые лучи солнца. Через отверстие в шатер проникал холодный воздух, перемешивался со зловонием, скопившимся за ночь празднества, и легкой дымкой поднимался вверх.

Гаарк вышел наружу, глубоко вдыхая свежий воздух без запаха грязи, крови и вареной плоти. Перед ним на склонах холмов, спускающихся к берегу Великого моря, совсем рядом с тем местом, где он четыре года назад высадился со своей армией, расположился огромный лагерь. Он видел, как двадцать тысяч воинов встречают рассвет, а вместе с ним и первый день нового года, года Золотой лошади.

Звуки нарги заглушало зловещее, леденящее душу завывание шамана, которое вызывало у кар-карта непонятный суеверный страх. Это напоминало ему какую-то легенду из истории древних цивилизаций, хотя было абсолютно реальным. И он, бывший рядовой на войне, проигранной в другом мире, теперь стал кар-картом, правителем орды бантагов. Гаарк Спаситель, ниспосланный свыше для того, чтобы возродить вымирающее племя.

Он услышал стон и, оглянувшись, увидел, как шаман, словно кукловод, толкает перед собой полковника, глаза которого были пустыми и безжизненными, рот открыт, по подбородку текла слюна, голые ноги покраснели и опухли оттого, что их то и дело опускали в кипящий котел.

На какое-то мгновение Гаарку стало почти что жаль это несчастное животное. Что-то подсказывало ему, что перед ним такая же живая душа, как и он сам, что на его планете никогда бы не допустили подобной жестокости даже по отношению к безмолвной твари, не говоря уж об офицере армии, которая держит в страхе всю его орду.

Шаман откупорил флягу и, не прекращая своего унылого воя, посмотрел на горизонт. Небо окрасилось в огненный цвет, яркие лучи отражались от снега и морской воды, покрывая все вокруг ледяными искрами.

Над горизонтом поднималось солнце. Раздавалась какофония из диких криков воинов, заунывных причитаний шамана, десятков тысяч ружейных выстрелов, тихих стонов человека, которому суждено было сегодня умереть последним, и воплей тех, на чью долю выпало несчастье еще какое-то время оставаться в живых.

— Кин.

Гаарк вздрогнул и посмотрел туда, откуда доносился этот чуть слышный звук. Шаман вылил уже почти всю флягу в открытый череп и поджег его. Над черепом полковника поднимались синие языки пламени, заживо поджаривая его мозг. Зрелище было ужасным: человек, горящий заживо, практически мертвец, повторял одно и то же слово:

— Кин.

Воцарилась тишина. Гаарк уставился на шамана, который, казалось, был напуган, как самый невежественный из кочевников. Шаман попытался опрокинуть офицера, но тот лишь пошатнулся и медленно опустился на колени, в воздухе распространился запах паленой плоти.

— Это хорошо, — предсказал шаман, — это значит, что Кин будет стоять перед вами на коленях еще до наступления весны.

Какое-то время все молчали, затем послышались одобрительные возгласы, с помощью которых охваченные внезапным ужасом участники торжества, казалось, хотели подбодрить самих себя, заставить себя поверить в предсказания шамана.

Как только полковник замолчал, жизнь покинула его, тело обмякло, как будто в нем сгорел какой-то духовный стержень.

Гаарк бросил взгляд на лежащего у него под ногами офицера янки, из черепа которого тонкой струйкой вытекало горящее масло. Окружающие стояли в оцепенении до тех пор, пока шаман с животным криком не вытащил кинжал и не отрезал от тела полковника огромный кусок. После чего все остальные жадно набросились на труп, желая отведать ритуальное угощение. Гаарк отвернулся, чтобы никто не заметил, что его тошнит. Он спустился с площадки, на которой был разбит его шатер, и быстро пошел прочь от этой омерзительной оргии.

С сердитым выражением на лице к нему подошел Джурак, один из тех, кто был в его взводе и так же, как и он, перенесся сюда через Врата света.

— Чертовы животные!

— Кого ты имеешь в виду, скот или наших воинов?

— И тех и других.

— Подожди еще лет двадцать. Смотри, чего мы достигли за какие-нибудь пять лет. Мы изменили этот мир не меньше, чем янки.

Гаарк сделал глубокий вдох, тошнота постепенно отступала, и он пришел в себя.

— Но мы продолжаем подражать им. Кроме того, на нас работают рабы, чины. Хотя их становится все меньше и меньше. Ты злоупотребляешь ими, Гаарк.

Гаарк кивнул. К сожалению, это была чистая правда. В этом году они потеряли более миллиона чинов, погибших во время строительства железной дороги, при отливке пушек, транспортировке провизии для армии или просто служивших ходячим запасом еды.

— Зимняя кампания вымотала нас, Гаарк. Это тебе не современная армия, ты не можешь рассчитывать, что они протянут до весны.

— Но они же выдерживали, когда нас здесь еще не было. Ты же помнишь истории о войнах тугар с мерками, ведь самая главная их битва произошла как раз посреди зимы.

— Кочевники. Они почти не нуждались в снабжении. Лошади были их пищей, а стрелы они подбирали на поле боя и использовали в следующей битве. Я просматривал исторические записи, и даже они, должен тебе сказать, сделаны чинами и написаны русскими буквами. В прошлом месяце в битве у реки Эбро мы потратили двадцать тысяч артиллерийских снарядов и почти два миллиона патронов. За один день мы израсходовали запасы, производимые за месяц.

— Но мы перешли реку, разве не так?

— Так, но я даже боюсь представить, чего нам будет стоить захват Капуа. А еще нужно взять Рим. Гаарк, мы уже потратили в два раза больше запасов, чем планировали. Мы исчерпали почти весь наш резерв. Его хватит еще недели на две, а потом мы будем вынуждены сидеть без единого патрона и ждать груз из Сианя. Ни патроны, ни оружие не свалятся с неба. Они изготавливаются за двести миль от Сианя. Сначала их нужно по железной дороге отвезти в порт, затем погрузить на корабли и переправить сюда, а отсюда снова по железной дороге на фронт.

Джурак вздохнул и покачал головой.

— Наша армия выдохлась. Они держатся из последних сил. Все привязано к этой чертовой железной дороге. А между прочим, после трех ходок на фронт и обратно локомотив можно отправлять на металлолом.

— Для этого нам и нужны чины.

Гаарк кивнул в сторону огороженной территории, где десятки тысяч рабов длинными шеренгами спускались к докам, чтобы в течение всего дня разбивать лед, расчищая путь по каналу в открытое море.

Джурак сморщился от отвращения, когда ветер донес до них из лагерной зоны запах скота. Гаарк подсчитал, исходя из жестких реалий этого мира, что если давать рабу ежедневно фунт ржаного хлеба и немного свежих листьев или корешков, то он, работая с утра до ночи, протянет несколько месяцев, после чего его можно отправлять в убойную яму. Были, конечно, исключения, когда им за три месяца до Праздника Луны начинали давать два, а то и три фунта хлеба и горстку риса каждый день. Эти подсчеты помогали Гаарку не только выжимать из рабов все силы до последней капли, но и обеспечивать орду ритуальным угощением.

— Мы не должны ослаблять напор, — заявил Гаарк. — Ты думаешь, они не испытывают то же самое? Они вот-вот сломаются, я же вижу. Их армия не рассчитана на такую затяжную войну. С мерками им хватило одной напряженной трехдневной битвы. Они выдержали осаду тугар, но тугар было гораздо меньше. Теперешняя ситуация им не по зубам.

С запада подул сырой холодный ветер.

— На линии фронта идет снег, — заметил Джурак, — через несколько часов дойдет сюда. Что слышно насчет наступления на фланге?

— По-моему, продвигается успешно. Но больше всего меня сейчас заботит, чтобы эти твари поскорее шевелились. Там стоят три судна, закованных льдом, а мне сейчас так необходимы патроны. Они очень долго сюда доставляются, Джурак. Ведь мы вернулись с фронта, чтобы решить этот вопрос. Мост через Эбро по-прежнему остается камнем преткновения. Если мы собираемся идти на Рим, его нужно достроить. Что же касается рельсов, половину уже надо сменить.

— У рабов тоже есть предел, Гаарк.

— Значит, когда он наступает, бросай их в кипящий котел. Даже если каждая доставленная на фронт пуля будет стоить нам жизни скота, мы выигрываем. Еще один человек перестанет задаваться вопросом, когда кончится война, и еще один покойник будет в стане противника.

— Но тебе же нужны двигатели, локомотивы. Те несколько штук, которые у нас есть, уже износились.

Гаарк кивнул, но ничего не ответил. Чины великолепные, искусные мастера, но даже они не могли построить машины достаточно быстро. На данный момент ему требовалось пятьдесят локомотивов, а было только двадцать, причем пять из них почти совсем развалились. Несколько недель не хватит для того, чтобы заменить их.

— Скорей бы все это кончилось, — вздохнул Джурак, — мне до смерти надоела эта бесконечная бойня.

Гаарк пристально посмотрел на своего товарища. Что-то в нем надломилось, поэтому Гаарк и снял его с командования после того, как осенью армии Кина удалось ускользнуть. Если бы только Джурак наступал быстрее, если бы хоть один умен продвинулся еще на десять миль, армия Кина была бы окружена. То, что Кин просто перехитрил его самого и отвлекал внимание своим наступлением до тех пор, пока на другом фронте не была прорвана оборона, Гаарк забыл.

Если бы на месте Джурака был кто-нибудь другой, Гаарк давно уже приказал бы его убить. Но Джурак был хорошо образован, ему легко давались расчеты, логистика.

— Скот говорит, что это самая холодная зима на его памяти. А наши воины, Гаарк, привыкли к более теплому климату, не забывай об этом. От холода и воспаления легких погибает больше, чем на поле боя.

— То же самое можно сказать и о скоте, — огрызнулся Гаарк. — И прекрати ныть, черт бы тебя побрал.

— Я всего лишь выполняю свою работу. Я обязан говорить тебе правду обо всем, что происходит. Все остальные считают тебя богом и просто боятся это делать.

— Война продолжается. Я сегодня же возвращаюсь на фронт. Я хочу, чтобы неразбериха с боеприпасами разрешилась, и совершенно не важно, скольким это будет стоить жизни. Разберись с этим делом как можно скорее. Ты понадобишься мне на передовой. Я буду в Риме меньше чем через месяц. Мы должны взять его до наступления весенней оттепели, когда железная дорога утонет в грязи. Нужно отрезать им путь к топливным хранилищам южнее Рима, тогда их дирижабли не смогут взлететь. Во всем этом есть и политическая сторона. Если мы войдем в Рим, я предложу им помилование при условии, что они выйдут из состава Республики. Таким образом, Суздаль окажется изолированным, и это еще не все сюрпризы, которые я собираюсь им преподнести.

Гаарк кивнул в сторону ожидающей его делегации. Джурак замялся и потупился.

— Как скажешь, Гаарк.

Гаарка подмывало приказать Джураку, чтобы тот обращался к нему «мой карт» или «мой Спаситель», но они были одни, и он решил смириться с нарушением этикета.

Снова подул ветер, и Гаарк плотнее запахнул плащ, едва сдерживая дрожь.

— Пойду встречу наших союзников.

И Гаарк направился туда, где его ждали двое. Когда он подошел, человек склонил перед ним голову, в то время как другой, мерк, смотрел на него в упор, словно желая показать, что они ровня.

Гаарк внимательно разглядел обоих. Человек был невысокого роста, коренастый, широкоплечий, с недоверчивым взглядом. Мерк был худым и долговязым, глаза казались воспаленными, как будто его мучил жар. Одна рука у него отсутствовала, и ее заменял серебряный крюк. Было в нем что-то настораживающее. Он явно находился на грани безумия. Но это еще не все. В его глазах читалось то, что ожидает Гаарка в случае, если Кин не будет уничтожен.

Не обращая внимания на человека, Гаарк поздоровался с мерком:

— Рад тебя видеть, Тамука из орды мерков.

— Кар-карт орды мерков, — исправил его Тамука почти шепотом.

Гаарк хотел было съязвить. Ведь мерки раскололись, разделившись на три группы; две из них отправились обратно на запад и скитались сейчас за тысячи лиг отсюда. Только три умена остались верны Тамуке Узурпатору, который привел их в Испанию на верную гибель. Они превратились в презренную кучку мародеров, блуждающих по окраинам территории, которая раньше была их империей и империей тугар.

— Да, конечно, кар-карт Тамука, — наконец вымолвил Гаарк, решив, что нет смысла его оскорблять. — Тебе надо было принять участие в нашем Празднике Луны прошлой ночью.

— Я устал с дороги; кроме того, я предпочитаю обедать в одиночестве.

Гаарк ничего не ответил. Он знал, что даже привыкшие к жестокости бантаги ужасались тому, как Тамука поступает со своими пленниками в ночь празднества. Он постарался скорей отогнать от себя эти мысли, так как сцена смерти полковника до сих пор стояла у него перед глазами.

Гаарк жестом пригласил Тамуку пойти с ним, оставив его спутника дожидаться их возвращения.

— Как я понимаю, ты достаточно хорошо информирован о нашей кампании.

— Да, это очень интересно, — холодно ответил Тамука, — и, как я понимаю, Кин держится молодцом.

Он произнес «Кин» сквозь зубы, как проклятие.

«Опять Кин», — подумал Гаарк.

— Да.

— Я слышал, как ловко он выбрался из вашей ловушки. И объясни мне, как получилось, что подарок, который я тебе отправил, сержант Шудер, сбежал?

— Случайно.

— Лучше бы я оставил его для собственного развлечения. Ты же знаешь, как я это люблю.

— Да, знаю. Даже слишком хорошо.

— Что ты имеешь в виду?

— Как ты, прежде чем атаковать их, позволил им наблюдать с дирижабля за похоронами кар-карта Джубади. Это не столько напугало их, сколько придало решимости. Это могло бы иметь значение под Испанией, где они воевали отчаянно.

Гаарк посмотрел Тамуке прямо в глаза.

— Как ты помнишь, не я был кар-картом после Джубади.

— Да, потребовалась еще одна смерть, чтобы ты взял власть в свои руки.

Тамука улыбнулся:

— А твой приход к власти… Может, об этом поговорим, о Спаситель?

Гаарк какое-то время молчал, потом тоже улыбнулся.

— Я проехал две тысячи лиг. Зачем ты вызвал меня? — прервал молчание Тамука.

— Чтобы скоординировать наши действия.

— Скоординировать наши действия? — расхохотался Тамука. — Наши действия. У меня три умена, а когда-то было сорок. А у тебя? Сколько у тебя? Шестьдесят, хотя, я думаю, что ты потерял пять, а то и десять с тех пор как началась твоя кампания.

— Вы будете наступать с запада. Их основные силы сосредоточены на мне. Три твоих умена отвлекут десять, а может, и двадцать тысяч. Противник наверняка будет оборонять тот фланг. У них же объединенная Республика, и русские будут против того, чтоб их солдаты защищали Рим, в то время как твои воины атакуют их западную границу.

Гаарк чувствовал, что политические нюансы сражения остаются за пределами понимания Тамуки, взгляд которого был совершенно равнодушным.

— Ты сможешь распоряжаться Суздалем по своему усмотрению. Это должно тебе понравиться после того унижения, которому они тебя подвергли, — заметил Гаарк.

— Унижение? — заревел Тамука. — Да что ты знаешь об унижении? Я это сделаю, а с тобой или без тебя – не важно, вождь бантагов.

— Почему же ты не сделал этого до сих пор?

Глаза Тамуки вспыхнули от обиды.

— Ты плохо рассчитал силы. Они сумели удержать свои рубежи. Но, поверь мне, к концу зимы их границы будут сметены. Я даю тебе возможность отомстить, Тамука. Это твой шанс.

— А Кин?

— Если мы поймаем его, он твой, — солгал Гаарк. Если им когда-нибудь и удастся взять Кина живым, то привилегия убить его будет принадлежать только ему, как гласит пророчество. — А этот человек, ожидающий тебя, Гамилькар из Карфагена, надежный союзник? Ему можно доверять?

Тамука глухо рассмеялся:

— Он у меня на крючке уже несколько лет, — кар-карт мерков похлопал здоровой рукой по металлу. Гаарк взглянул на крюк и заметил на нем пятна крови.

— Теперь, когда мы втянули этих янки в войну на три фронта, Республика будет в наших руках. Ты на западе, на юге океан, а я на востоке.

— Не боишься, что Шудер, расположившийся в Тире, наступит тебе на горло?

— Гамилькар возьмет их в окружение. Было бы безумием с их стороны оставить там такое количество воинов, в то время как основная битва должна развернуться под Римом.

— Но, если им удастся прорвать блокаду, они перехватят направляющиеся к тебе боеприпасы.

Гаарк рассмеялся:

— Как? За триста миль, зимой, с их снаряжением? Если они выберутся из этого города, мы разорвем их.

Тамука молча улыбнулся.

Сильный порыв ветра принес с запада первые снежинки. Гаарк запахнул плащ.

— К весне все будет кончено. Шудер умрет от голода в окруженном Тире. Рим будет наш, а ты вернешься на берега Нейпера в Суздаль. Республика будет разгромлена, и мы вместе изменим этот мир.

При виде Форума полковник Эндрю Лоуренс Кин испытал чувство благоговения, на какой-то момент он забыл, что является главнокомандующим, и завороженно смотрел на это чудо глазами историка.

Перед ним раскинулась громадная площадь. За широкой открытой площадью стоял дворец Марка Красса, фасад которого с безупречной симметрией обрамляли мраморные колонны. Здание сильно пострадало за тот недолгий период времени, когда город был оккупирован карфагенянами. Почти все колонны были изуродованы при артобстреле. Но издалека ущерб казался несерьезным. Справа возвышался позолоченный купол Сената, над которым развевался флаг Республики. Купол был завален мешками с песком – отчасти для того, чтобы укрепить ценное строение, отчасти для защиты наблюдательного пункта – ведь купол был самой высокой точкой в городе.

По двум сторонам площади выстроились храмы римских богов. То, что Рим является языческим городом, могло вызывать неприязнь у православных русских. Но, к счастью, местные русские были выходцами из далекого прошлого, когда православие еще не отошло от славянских языческих традиций. Долгие беседы с митрополитом Касмаром по поводу создания объединенной Республики позволили предупредить потенциальный кризис, так как он заявлял, что римские боги – это те же святые, только с другими именами. Что до римлян, то они проявили в отношении религии свойственный их предкам жизнерадостный прагматизм: причислили Кесуса и Перма к своему пантеону, и небольшая русская церковь заняла свое место на Форуме.

В центре площади находился рынок, где купцы торговали продуктами, разными безделушками, жертвенными голубями, амулетами, амфорами с вином и ювелирными изделиями. Там были даже несколько торговцев мехами с Руси и одинокий монах, продававший священные реликвии. Проходя мимо, Эндрю заметил, что это были маленькие иконки с портретами Святого Мэлади, бывшего артиллериста из 44-й Нью-Йоркской батареи, ставшего покровителем всех машинистов и любимцем экипажей бронемашин. К своему удивлению, он также увидел иконку с изображением Чака Фергюсона и задержался, чтобы на нее посмотреть.

Торговцы и покупатели ежились от холода, немногие из них заметили пробирающихся через толпу в сопровождении охраны Эндрю, президента Калина и доктора Вайса. Все были озабочены заготовкой запасов. Слух о поражении под Капуа уже достиг жителей города, и начиналась паника. Несмотря на призывы всем оставаться в городе, на север отправились первые потоки беженцев в надежде укрыться в лесах за Испанией. Прилавки были завалены едой, но лишь немногие покупали ее, так как за последнюю неделю цены на такие продукты, как ржаной хлеб, солонина и сухофрукты, выросли более чем вдвое.

«Пожалеют, что не купили», — подумал Эндрю, когда позднее объявили, что с завтрашнего дня для жителей города вводится официальный паек. Продукты вот уже в течение месяца привозились с суздальских резервных складов, но пайка, состоящего из фунта ржаного хлеба, десяти унций солонины и десяти унций сухофруктов в день, едва хватит для того, чтобы не умереть с голоду. Еще одной проблемой было топливо. Если в городе развернется сражение, за две-три недели иссякнет весь запас угля и древесины.

Он снова подумал о Чаке. Одним из достижений в развитии угольной промышленности был завод по переработке угля в кокс, который находился в одном из новых районов Суздаля. Чак провел трубопровод от завода к фабрикам и некоторым жилым домам, чтобы освещать их энергией газа, побочного продукта производства. Он хотел обеспечить подобной системой энергоснабжения все города Республики по окончании войны. А в Риме уже началось строительство газового завода. Но эти планы, как и все планы, направленные на мирное развитие общества, оказались делом далекого будущего. «Как же мы скучаем по тебе, Чак, как нам тебя не хватает», — с грустью подумал Эндрю. Гибель изобретателя разрушила веру в то, что, несмотря на все достижения бантагов, люди способны на большее. «Теперь мы на одном уровне, и уверенность в техническом превосходстве потеряна навсегда».

Подняв воротник шинели, Эндрю шел по площади, пытаясь хоть несколько минут не обращать внимания на тревогу, сжимающую его сердце, и не думать о предстоящей встрече.

Он никогда не был в Риме на Земле, но всегда мечтал прогуляться по Форуму, постоять на вершине Капитолийского холма, пройти под аркой Траяна – увидеть своими глазами двухтысячелетнюю историю. Но он был здесь, все еще живой, а не полузабытая реликвия. Недавно возведенная арка Испании возвышалась прямо перед Эндрю. Он замедлил шаг, разглядывая фрески, изображавшие колонны пехотинцев, марширующих, сражающихся и умирающих. В основании арки были нагромождены горы мертвых мерков, а верх был представлен в виде ракетного залпа, гранитный дым от которого служил пьедесталом для фигур Эндрю, О'Дональда, Готорна и Марка. Эндрю улыбнулся подобному проявлению всеобщей любви. Конечно же, народ должен знать современных героев. Эндрю стало любопытно, будет ли это произведение искусства представлять какой-либо исторический интерес через две тысячи лет. В голове его промелькнула мрачная мысль: «А что если от арки останутся одни руины, напоминающие о гибели Республики, разгромленной бантагами?»

Эндрю посмотрел на шагающего рядом президента Республики Калина. Лицо президента было хмурым и недовольным, некогда иссиня-черная борода поседела, из-под шляпы выбивались редеющие седые волосы. Лицо его с годами осунулось и покрылось паутинкой морщин. Было время, когда его манера подражать Линкольну вызывала смех, теперь она ассоциировалась с трагической реальностью.

«Жив ли сейчас президент Линкольн?» – подумал Эндрю. Эта мысль часто посещала его. Прошло уже десять лет с тех пор, как он оказался здесь. В тот день, когда 35-й Мэнский полк исчез с лица Земли, война в США подходила к концу, и Линкольну вот-вот должно было исполниться пятьдесят шесть. Он представлял себе, как Линкольн вышел на пенсию, вернулся в родной Спрингфилд и, возможно, опять занялся юриспруденцией. Хотя что-то подсказывало Эндрю, что это не так, а недавно у него было предчувствие, что его кумир мертв. «Дома уже должен идти 1876 год, сотая годовщина основания Республики, — думал Эндрю. — Нашей в десять раз меньше. Сколько она еще просуществует?»

Сильный порыв холодного ветра принес снег, который прилипал к очкам Эндрю, заслоняя от него окружающий мир.

— Дай их мне.

Рядом с Эндрю стоял доктор Вайс с вытянутой вперед рукой.

Эндрю и Калин дружно засмеялись, снимая очки. Человек с одной рукой со временем привыкал делать многие вещи, но протереть очки было задачей не из легких. Эндрю лишился левой руки под Геттисбергом, а Калин правой в первой битве за Суздаль. Они часто шутили, что могут покупать одну пару перчаток на двоих, и прошлой зимой так и делали. Эндрю заметил, что Калин до сих пор носит перчатку, а свою он потерял на фронте неделю назад.

Повернувшись спиной к ветру, они отдали свои очки доктору, который достал носовой платок, тщательно протер их и вернул назад. Приближаясь к ступенькам дворца Марка, они прошли мимо торжественного караула, состоящего из новобранцев 1-го Римского полка. Караульные встали по стойке «смирно», прижав к себе винтовки. На ступеньках их дожидался Марк, который был одет в костюм, представлявший собой смесь современной и древнеримской одежды. На нем были консульский шлем с гребнем и золотой нагрудник в сочетании с голубыми штанами пехотинца, перетянутыми черным кожаным ремнем с орлом на пряжке, символизирующим Республику.

Пока Калин медленно поднимался по лестнице, Марк сначала отдал ему честь, а затем протянул руку. Народ на площади замер, наблюдая за их ритуалом. Очевидно, Марк решил демонстративно приветствовать Калина на ступеньках дворца, чтобы все это видели. Эндрю облегченно вздохнул, после того как за ними закрылась тяжелая бронзовая дверь и они оказались в теплом вестибюле, где сквозь стеклянную крышу было видно небо. В одну из стен вестибюля была встроена небольшая печка, по всему помещению распространялось благодатное тепло.

Все члены штаба уже собрались и толпились вокруг стола. Среди них были Пэт О'Дональд, командующий Восточной армией, в высоких кавалерийских сапогах, заляпанных свежей грязью, и Винсент Готорн, бледный и измученный недавно перенесенной болезнью, которая едва не свела его в могилу. Присутствовали также все фронтовые генералы, кроме возглавляющего 1-й корпус Шнайда, назначенного командовать фронтом на время отсутствия остальных. Не было и Ганса Шудера, который вместе с тремя корпусами пехотинцев держал оборону в Тире, прибрежном городе в трехстах милях восточнее Рима.

Кроме штабных офицеров в вестибюле находились представители инженерных и железнодорожных войск и служб материально-технического обеспечения. Здесь были полковник Тимокин, командир бронетанкового полка, адмирал Буллфинч, молодой изобретатель Федор Василович, пытавшийся заменить незаменимого Фергюсона, пилот военно-воздушных сил Джек Петраччи, митрополит Касмар и, наконец, жена Эндрю Кэтлин, заведовавшая медицинской службой.

Пока Эндрю разглядывал присутствующих, Калин, как опытный политик, старался каждому уделить внимание: пожимал руки и спрашивал, как поживают жены и дети, чтобы создать непринужденную атмосферу. Эндрю сел на стул во главе стола, что было сигналом к началу собрания.

— Начнем с тебя, Пэт.

Пэт встал, одернул мундир и подошел к развернутой на столе карте.

— Нас обходят с фланга. Вот и все.

Пэт замолчал, как будто его доклад был окончен, но Эндрю сделал ему знак продолжать.

— Мы снова возвращаемся к тому же вопросу. Наша мобильность зависит от железной дороги. Наша уязвимость заключается в том, что мы привязаны к этим двум металлическим полоскам. Стоит нам далеко от них отойти, и через неделю у нас кончатся продукты и боеприпасы. Несмотря на то что бантаги разработали современное оружие, при передвижении они до сих пор полагаются на лошадей. Однако, в отличие от своих предшественников, которые посылали в бой только кавалерию, бантаги овладели искусством пехотного боя, и у них есть эти чертовы броневики.

Пэт склонился над картой и провел линию от Рима на восток до Джанкшн-Сити, который был разгромлен осенью, в начале кампании.

— После падения Джанкшн-Сити мы рассчитывали отступать по железной дороге, взрывая мосты длиной более ста ярдов каждый, и таким образом приостановить преследование, — он грустно покачал головой. — Но такого преследования мы не ожидали. Как вы знаете, дважды им удалось отрезать значительную часть нашей армии, и мы были вынуждены отказаться от первоначальных планов. Кроме того, на их территории десятки тысяч чинов занимаются реконструкцией путей. Теперь мы знаем, где располагается производство рельсов, о котором говорил Ганс. Они не прокладывали путь к ниппонцам, а складировали рельсы, чтобы быстро восстановить дорогу между Джанкшн-Сити и Римом, когда это понадобится. Мне кажется, что бантагские железнодорожные пути простираются не дальше чем на пятьдесят миль от линии фронта и ремонтируются со скоростью около трех миль в день.

— И зимой? — спросил Эмил. — Нам всегда приходилось ждать весны, потому что, если под рельсы не насыпать гравий, весенняя оттепель размоет почву.

— Но мы все же прокладывали дорогу и делали насыпь. Большую часть мы потом разобрали, а шпалы сожгли. Но насыпь и дорожное полотно не так легко разрушить. Теперь они идут в лес и заготавливают новые шпалы. Слава богу, они кладут рельсы прямо на замороженную землю, а мы, когда строили этот участок, тоже очень торопились. Скорее всего, с приходом весны все размоет.

— Значит, надо продержаться до весны, тогда дорога, обеспечивающая бантагский фронт, превратится в кашу, — вставил новый командир 9-го корпуса Стэн Бамберг.

— Будем надеяться. Прошлая весна, как вы помните, была нелегкой. Мы потеряли мост через Эбро и в течение трех недель висели на волоске. Не думаю, что их инженеры обладают всеми знаниями, необходимыми для строительства надежных мостов, так что, если весна будет дождливой, поднимутся все основные реки – и бантаги не сдвинутся с места.

— Это случится только через три месяца. А я больше обеспокоен настоящим. Как им удалось прорвать оборону? — спросил Калин. — Когда я был здесь месяц назад, вы с Эндрю говорили, что мы будем удерживать линию у Капуа до следующей весны.

В голосе Калина звучало обвинение, что было несвойственно президенту, который слыл человеком остроумным и мягким, даже по отношению к самым ярым своим критикам. Было видно, как он расстроен и обеспокоен. Должно быть, перед тем, как приехать сюда, Калин провел серьезное совещание с Комитетом по ведению войны в Конгрессе.

— Существуют две причины, — сказал Эндрю, поднимаясь и жестом прося Пэта уступить ему место. — Во-первых, никто из нас даже подумать не мог, что они так быстро восстановят дорогу. Должно быть, каждый ярд пути вымощен костями мертвых рабов. Сначала мне казалось, что они будут стараться удержать свои позиции в Джанкшн-Сити, возможно, попытаются оттеснить нас на пятьдесят, в крайнем случае, на сто миль назад, к Эбро, и, дождавшись весны, нанесут главный удар. Я никак не ожидал, что они достигнут Капуа прежде, чем мы укрепим линию. Ни одна современная армия не может провести крупную операцию дальше чем за сто миль от базы своего материально-технического обеспечения. Когда мы закрепились на Капуа, перед нами была большая река, где мы расположились узким фронтом, почти как под Испанией. Я надеялся, что подготовка к переходу через Эбро займет у них не одну неделю, — Эндрю грустно покачал головой. — Но мы же все видели доклады разведчиков, находившихся возле Форт-Хэнкока, в который ежедневно приходили суда, груженные рельсами и заготовками для возведения мостов. Мне кажется, что на строительстве железной дороги занято гораздо больше ста тысяч рабов. Возможно, их количество достигает двухсот тысяч.

— Бедняги! — вздохнул Пэт.

Эндрю кивнул и какое-то время хранил молчание. Он думал о том, что произойдет, если они проиграют. Старое правило «Никогда не доводи врага до отчаяния» стало для Республики ключом к выживанию. Единственной альтернативой победе над ордой была смерть в убойной яме.

— Кроме того, реки замерзли. Зима скорее играет на руку им, чем нам. Там, где бантаги еще не построили мост, они нагрузят рабов и отправят их по льду до ближайшего поезда. Мы также знаем, что они уже перебазировали на север по крайней мере сорок броневиков. Под покровом вьюги они пересекли лес и заняли позицию на фланге. Их броневики не выдерживают больше сорока-пятидесяти миль пути, поэтому они провели железнодорожную линию прямо к Капуа, как только оттеснили нас от Эбро. То, что мы видели, было не более чем обманом, попыткой заставить нас думать, будто они всего лишь преследуют нас. Тогда как, вероятней всего, двадцать, а то и более уменов, оснащенных современным оружием, находятся в дне пути от Капуа. Более тридцати артиллерийских батарей и сотни минометов готовы в любой момент вступить в бой. Мистер президент, мы не в силах удерживать до весны теперешние позиции, как планировали ранее. Даже если мы сохраним фронт у Капуа, их конные умены прорвутся за наши оборонительные кордоны, возможно, достигнут пригородов Рима и перекроют железную дорогу. Мы не можем в одно и то же время защищать Капуа и охранять семьдесят миль железнодорожных путей. Нас будут атаковать, по крайней мере, умен всадников с винтовками и бронетанковый отряд.

— Значит, один корпус надо перебросить туда, — возбужденно предложил Марк. — Мы должны удержать Капуа. Нельзя допустить, чтобы Рим стал полем битвы. Строительство укреплений вокруг города далеко не завершено.

— Если бы я был уверен, сэр, что мы сможем удержаться на фланге, я бы так и поступил. Но, чтобы сохранить позиции у Капуа, нам необходимо как минимум четыре корпуса, особенно с учетом того, что река замерзла. Бантаги могут атаковать нас вдоль тридцатимильной линии фронта между лесом и холмами на юге. Для этого они уже обходят нас с фланга и на юге. В случае, если им удастся перейти реку в лесу, через несколько дней у нашего фланга будет не один умен, а пять или шесть. Мы увязнем в борьбе, фронт начнет расширяться на запад, бантаги возьмут нас в окружение и перекроют железную дорогу. Мы должны сейчас.

— То есть ты не можешь сказать, сколько сил Гаарк бросил на фланги? — спросил Марк.

— Это вопрос тактики, сэр, а Гаарк очень талантливый тактик.

— Не пора ли нам воспользоваться разведывательными дирижаблями? Их машины постоянно следят за нами. А где же наши?

Некоторые командиры подразделений закивали, а Эндрю посмотрел на Джека Петраччи, который проделал путь от Суздаля до Рима только для того, чтобы услышать этот один-единственный вопрос.

— Я бы очень хотел летать, — сказал Джек. — Мне до чертиков надоело сидеть в Суздале и проводить испытания новых дирижаблей.

— Так испытай один из них там, где надо, над линией фронта, — заявил Марк. — Всего один полет – и мы узнаем, обходят нас с флангов или нет.

— Во-первых, чтобы подготовить машину к полету, мне понадобится не менее двух дней. И потом, как только я взлечу, Гаарк поймет, что мы разработали новую конструкцию дирижабля, гораздо лучшую, чем у них, и фактор неожиданности пропадет. Пока не умер Чак Фергюсон, мы то и дело говорили, что прежде чем запускать новые дирижабли в небо на встречу с машинами Гаарка, необходимо сначала изготовить несколько десятков, чтобы, встретившись с ними, бантагские летчики больше никогда не вернулись на землю. То же и с недавно запущенными в производство броневиками. Сначала их нужно изготовить в большом количестве, затем нанести смертельный удар. Если я сейчас вылечу на новой машине, нам нечем будет удивить их после.

— Но речь идет о том, что война может быть проиграна, а Рим разрушен.

Эндрю поднял руку.

— Наша конечная цель, Марк, выиграть не только эту кампанию, но и всю войну. Я хочу, чтобы не менее пятидесяти дирижаблей одновременно вылетели навстречу Гаарку. Вылет одной-двух машин нас не спасет, а им даст информацию для размышления. Поэтому как мне ни жаль, но воздушный флот пока останется на земле. Кроме того, нам не нужно разведывать то, что мы и так уже знаем. Бантаги обходят Капуа с фланга, и мы теряем позиции. Нам необходимо немедленно эвакуироваться.

Марк огляделся в поисках поддержки, но заявление Эндрю было настолько убедительным, что все согласно закивали.

— Даже сейчас они продолжают выходить из леса на западном берегу реки и замыкать окружение. Мы послали вслед за ними конную дивизию, а наши броневики заняли оборону вдоль железной дороги, но сегодня же все наши силы должны переместиться из Капуа в Рим.

Эндрю не сказал, что уже отдал приказ о перемещении всех резервных подразделений и боеприпасов.

— Но мы говорим о втором по величине римском городе, — возмутился Марк, — и это вопрос чести. Почему бы нам, в свою очередь, не обойти их с фланга и не вернуть себе Капуа?

— Хотя бантаги так же, как и мы, используют для передвижения железную дорогу, у них гораздо больше лошадей, так что одному нашему конному отряду они могут противопоставить десять, то и двадцать своих. Что же касается чести, сэр, о в этом случае нас всех ждет смерть. Все население Капуа эвакуировано, город уже мертв.

— Какая же вторая причина, Эндрю, ты сказал, что их две? — вступил в разговор Калин.

— Эта проклятая зима. Как вы говорите, самая холодная на вашей памяти. Все реки замерзли, даже Великое и Внутреннее моря сковало льдом у северных берегов. Хотя бантаги – южное племя, они, как видно, более устойчивы к холоду, чем мы. За последние тридцать дней от холода и легочных инфекций погибло больше людей, чем во время сражений.

— А где они берут корм для животных?

— Лошади сами находят траву под снегом. И не забывайте, что бантаги не так от них зависят, как мерки или тугары. Когда силы животного истощаются, его забивают и съедают. А вооруженный воин может сражаться и пешим.

— И куда мы будем отступать? — спросил Марк.

— Сюда, — почти шепотом ответил Эндрю.

Воцарилась тишина. Все присутствующие поглядывали на Марка, потрясенного словами Эндрю.

— Перед отъездом я убедил Конгресс, что мы удержим Капуа, — сказал Калин.

— Ничего не выйдет, — Эндрю отрицательно покачал головой.

— Хотя бы попытайся, черт возьми! — закричал Калин.

Вздрогнув от неожиданности, Эндрю с недоумением посмотрел на своего главнокомандующего. На протяжении трех войн Калин только однажды не согласился с его решением. После поражения на линии Потомака у президента не выдержали нервы, и он позволил себе слегка упрекнуть Эндрю.

— Я знаю, что для вас, военных, это не имеет значения, но в этом вопросе есть и политическая сторона.

— Ты тоже когда-то воевал, — огрызнулся Пэт, и Эндрю подумал, что еще одно слово, и придется заставить Пэта замолчать.

— Продолжайте, пожалуйста, мистер президент, — тон Эндрю был подчеркнуто официальным.

Калин поднялся и, не отрывая взгляда от Эндрю, продолжал:

— Ты же знаешь, что эта война не пользуется такой популярностью у народа, как предыдущая.

— Потому что в прошлый раз эти подонки взяли за горло каждого мирного жителя и мы были их единственной надеждой на избавление, — вставил Пэт.

— Генерал О'Дональд, вам не давали слова, — не выдержал Эндрю.

Пэт покраснел и, кивнув, занял свое место.

— Они и сейчас взяли нас за горло, Пэт. Мы это знаем, но не все думают так же. Война – по крайней мере, для русских – велась за сотни миль от их жилья. Пока здесь не появились вы, янки, большинство крестьян никогда не уезжали дальше чем за десять миль от дома. Для большинства из них война шла как будто в другом мире. Но с начала этой кампании мы уже потеряли шестьдесят тысяч ранеными и семнадцать тысяч убитыми. Такое же число людей мы потеряли под Испанией, и это притом, что данная кампания только началась. Русские выдохлись.

— Я знаю, мистер президент, но что вы можете предложить взамен?

Калин замялся, и Эндрю понял, что он чего-то недоговаривает.

— Посмотрите на карту. Допустим, вы оставите оборонительную линию в Капуа, над которой тысячи людей трудились месяцами. И что потом? Если наша армия отступит к Риму, бантагам откроется путь к Испании. Оттуда они в любой момент могут пойти на Суздаль.

— Я подумал об этом. Надеюсь, что именно так они и сделают.

— Что?! — Калин был потрясен.

— Мы займем позицию у бантагского фланга и перережем им путь. Как вы помните, весь путь от Испании до Кева – это открытая степь и больше ничего.

— Но ты же говоришь, что, если понадобится, они будут есть лошадей.

— А на чем им потом воевать? Они могут послать легкую конницу и лучников, но с ними справятся даже ополченцы, стерегущие кордон вдоль Белых холмов. Бантаги окажутся за шестьсот миль от своей железнодорожной жилы, а в этом случае их ждет поражение. Принцип ведения войны кардинально изменился за последние десять лет. Орды вынуждены равняться на нас в создании более совершенного оружия. Но новое оружие обладает не только достоинствами. Оно предполагает наличие материально-технической базы. Орды больше не могут воевать, переезжая с места на место, они, так же как и мы, привязаны к центру снабжения.

— Не собираешься ли ты оставить и Рим, Калин? — поинтересовался Марк.

Эндрю посмотрел на двух политиков, сидящих друг против друга за столом. Несмотря на то что один из них был президентом Республики, а другой вице-президентом, они рассуждали как лидеры двух дружественных, но независимых государств. Мурашки побежали по спине Эндрю: «Неужели это начало крушения мечты?»

— Я тоже против того, чтобы выводить наши войска из Капуа, — заявил Марк. — Почти половина римского населения живет между городом и восточной границей. К счастью, большая часть людей уже эвакуирована, но я не могу допустить на своей земле мародерства.

— Но нам пришлось отступить в последней войне, — заметил Калин, — вся наша территория была оккупирована.

— Тогда у нас не было выбора, а сейчас, я все-таки настаиваю, есть.

— Вы чего-то недоговариваете, — сказал Эндрю. — Чем закончилась встреча с дипломатическими представителями Гаарка?

Калин и Марк замялись, хотя Эндрю не сказал ничего особенного. Этот вопрос являлся главной причиной встречи, и Эндрю хотел обсудить его в присутствии обоих политиков.

— Они что-то предложили и теперь вы обдумываете предложение?

— Нет, по крайней мере, мы знаем, что сдаваться бантагам – безумие, — поспешно бросил Калин.

— Но какое-то обсуждение все-таки было?

Калин явно испытывал неловкость.

— С некоторыми сенаторами да.

— С кем? — заревел Пэт. — Со старыми боярами и патрициями?

— Все не так просто, — ответил Калин.

— Продолжайте, сэр.

— Гаарк согласен остановить наступление, если мы прекратим строительство железной дороги на восток. Это было единственным условием. Уступить ему восточные территории, остальное наше.

— Это же блеф! — возмутился Пэт. — Он подгонит столько броневиков, пушек и оружия, что мы не сможем противостоять ему.

— Кое-кто все-таки прислушивается к этому предложению.

— А вы сами, сэр? — спросил Эндрю Калина.

Калин молчал, а Эндрю почувствовал подступающую тошноту. «Что же делать, если Калин действительно согласится на прекращение огня?» Эндрю участвовал в создании конституции – можно сказать, большая ее часть была его детищем. И все же если правительство Республики сочтет необходимым прекратить войну, это будет равнозначно самоубийству. «Что же, свергать правительство, которое я сам формировал?» Вопрос был настолько пугающим, что Эндрю отогнал его.

— Лично я против, — наконец объявил Калин, и в комнате послышались облегченные вздохи военных.

— Однако я чувствую, что и это еще не все, — продолжал Эндрю. — Гаарк не так наивен, чтобы идти на такой очевидный для всех здравомыслящих людей обман. Послы попытались договориться с вами по отдельности, не так ли?

— Что ты имеешь в виду? — стал защищаться Марк.

— Что вам сказали послы, мистер президент? Что, если Рим захочет продолжать борьбу, вы должны вывести все русские полки? Так? А тебе, Марк? Что предложили тебе, если ты выйдешь из боя, а русские нет? Ты откроешь бантагам проход, они минуют Рим и отправятся прямо на Суздаль?

В комнате воцарилась зловещая тишина, оба политика молчали.

— Ну?

Калин опустил глаза и кивнул. Марк попытался было подняться со своего места и выразить протест, но решительный взгляд Эндрю его остановил.

— Ущерб уже нанесен, — ледяным голосом заявил Эндрю. — Уже тот факт, что вы дали повод для подобных предложений, означает, что слухи расползутся мгновенно. Сенатор обсудил это со своим другом, их услышали помощники, и через пару дней новость дойдет до каждого. Черт вас возьми, неужели вы не понимаете этого?

Терпение Эндрю иссякло, и он стукнул кулаком по столу. Все присутствующие были поражены столь нехарактерным для него приступом гнева.

Эндрю поднялся, все взоры были прикованы к нему.

— Я прошу, — начал Эндрю, но по ледяному тону его голоса все поняли, что он имел в виду «я требую», — чтобы вы оба доложили о результатах этих секретных переговоров находящемуся здесь мистеру Гейтсу, — он кивнул в сторону издателя газеты. — Я хочу, чтобы все переговоры, проводимые во время войны, становились достоянием общественности.

— Но это государственные вопросы, — возразил Марк.

— Это вопросы, касающиеся Республики, руководство которой является избранными представителями народа.

— Но раскрытие всех деталей может кому-нибудь навредить, — заметил Марк.

— Мне плевать, кому это навредит. Я хочу, чтобы в печати появилось подробное описание переговоров и недвусмысленное заявление, что вы посылаете представителей Гаарка ко всем чертям и немедленно депортируете их.

— Я думал, что военные должны подчиняться гражданскому правительству, а получается, что ты приказываешь нам, — сказал Калин.

Эндрю кивнул, полностью отдавая себе отчет в том, что превышает свои полномочия. Возможно, он вел себя по отношению к этим людям слишком жестко, но у него не было выбора. Гаарк не перестанет делать заманчивые обещания до тех пор, пока не будет готов нанести смертельный удар.

— Помните доклад сержанта Шудера накануне Конгресса? — Эндрю попытался сменить тактику. — Гаарк не из этого мира. Он мыслит более изощренно. В отличие от вождей других орд, он рассматривает дипломатию лишь как дополнительный метод ведения войны. Он пытается разделить нас, так как по отдельности нас гораздо легче победить.

— Возможно, нас уже победили, — бросил Марк. — С тех пор как вы здесь появились, погибла почти половина населения Суздаля. Рим однажды уже едва не оккупировали, теперь ты предлагаешь отдать врагу половину моей территории и превратить город в поле битвы. Как долго еще люди будут терпеть этот кошмар? Если бы вас не было, орда сейчас находилась бы в двенадцати годах пути от нас.

— Но вы были бы рабами, — зло ответил Пэт. — Любой нормальный человек скорее согласится умереть свободным, чем жить в рабских оковах, — Пэт встал из-за стола и продолжал: – Черт вас всех побери. На протяжении трех войн я вел ваших юношей в бой и видел, что они сражались как мужчины. Их глаза горели отвагой. Я помню, еще на Земле один чернокожий парень, бывший раб, сказал, что, если раба одеть в военную форму, дать ему в руки мушкет и патронташ с сорока патронами, ни одна сила в мире не сможет отнять у него гражданские права и свободу.

Эндрю удивился, что Пэт вспомнил знаменитое изречение Фредерика Дугласа.

— Армия с нами, — не успокаивался Пэт. — Солдаты готовы умереть на поле боя и прекрасно понимают, за что сражаются, в отличие от многих толстых сенаторов и конгрессменов, отсиживающихся в тылу. Мне нужно было привезти сюда этого парня, командира кавалерийской бригады, и показать вам, что с ним стало. Он обнаружил голову своего брата на вертеле, а внутренности в кипящем бантагском котле. Скажите ему, что нужно прекратить борьбу, и он вырвет вам сердце. И я готов поклясться, что любой человек, побывавший на поле боя и видевший, как бантаги расправляются с нашими ранеными и пленными, скорее согласится гореть в аду, чем пойдет на подобную сделку.

— Эндрю, ты сказал, что мы должны опубликовать отказ от предложений Гаарка, — сказал Калин. — Что будет, если мы не опубликуем?

Эндрю сделал глубокий вдох.

— Тогда я снимаю с себя все полномочия.

Присутствующие были поражены. Эндрю посмотрел на Кэтлин, не зная, как она отнесется к его заявлению, но она уверенно кивнула.

— Нет! — закричал Калин. — Ты не можешь так поступить!

— Я доброволец, всегда им был и навсегда останусь. Я могу отказаться от своих полномочий, когда захочу, и именно так и сделаю, если правительство полностью не поддержит предложенную армией стратегию.

— Я тоже ухожу, — сказал Пэт, и все сидящие за столом офицеры, и русские и римские, единогласно повторили его заявление.

У Эндрю перехватило дыхание, он не находил слов.

— Друзья мои…

Эндрю с удивлением увидел, как со своего места поднимается митрополит Касмар. Все русские с благоговением опустили глаза, и даже римляне смотрели на него уважительно.

— Сражайтесь насмерть. Орда есть воплощение дьявола, и мы должны от них защищаться. Нет смысла сейчас обсуждать, как и почему мы объединились против бантагов. Надеюсь, вы не забыли, как наших сыновей и дочерей уводили в рабских цепях или, что еще ужаснее, для совершения своего кровожадного ритуала. Более того, я хочу заявить от имени Церкви: эта война – благое дело. Мы должны не только спастись сами, но и спасти тех, кто сейчас страдает под гнетом рабства.

Калин, хранивший почтительное молчание, кивнул:

— Я не могу идти против своей Церкви и против тебя, Эндрю Кин, ведь ты подружился со мной, еще когда я был простым крестьянином при дворе боярина Ивора. Я отдам материалы переговоров Гейтсу.

Он взглянул на Марка, который тоже согласно кивнул.

Эндрю облегченно вздохнул. Кризиса, по крайней мере на время, удалось избежать.

— Я думаю, нам необходим перерыв, — сказал Эндрю. — Давайте соберемся через полчаса.

Не сказав больше ни слова, он покинул комнату и вышел на ступеньки дворца.

— Эндрю?

Увидев Кэтлин, он улыбнулся. Она подошла ближе и обняла его одной рукой за талию.

— Я не ожидала, что все так обернется.

— Слухи стали расползаться еще пару недель назад, и я решил расставить все точки над «1» прежде, чем начнется следующий бой.

— Ты считаешь, все уладилось?

Эндрю кивнул и сделал глубокий вдох, морозная свежесть воздуха напомнила ему о родном доме в Мэне.

— Зажги мне сигару, — попросил он жену.

Кэтлин достала из его нагрудного кармана сигару, повернулась спиной к ветру, зажгла спичку, и сигара задымилась. Эндрю улыбнулся. В этом действии было что-то необъяснимо трогательное, что всегда его привлекало. Он заглянул в ее зеленые глаза, и ему как никогда захотелось, чтобы они оказались наедине, прогулялись по заснеженным улицам и вернулись в теплую уютную комнату с камином, в котором приветливо потрескивали бы дрова.

— Ты поставил меня в неловкое положение, Эндрю Кин.

Эндрю собрался с духом и обернулся навстречу приближавшемуся к ним Калину.

— Сэр?

— Совершенно не обязательно было разоблачать меня перед Марком.

— Вас это рассердило?

— Да, черт побери.

— Во-первых, мистер президент, почему вы не посвятили меня в ход переговоров?

— Ты уязвлен, что я посягаю на твою власть? Мы, русские, развиваемся и не можем всегда подчиняться янки.

— Дело не в этом, мистер президент. Я подумал, что вы могли бы поделиться со мной по-дружески, а не как президент с командующим армией.

Калин немного смягчился:

— Прости меня, Эндрю, но давление со стороны конгрессменов, желающих прекращения войны, растет. Эта информация еще не дошла до масс, но ждать осталось недолго. Возможно даже, имеет место коррупция.

— У вас есть доказательства? Если Гейтс опубликует эти сведения, ветераны разорвут в клочья конгрессменов, взявших проклятые бантагские деньги.

— Доказательств нет, но подобные слухи доходят до меня постоянно. Такое у нас правительство.

— Но если эти слухи проникнут в армию перед началом кампании, они могут деморализовать солдат. Русские и римляне всегда сражались бок о бок. Политика смешанного командования и объединения отрядов разных национальностей в один корпус благоприятствовала сплочению наших государств – по крайней мере, мне хочется в это верить.

— Некоторым подобная политика также не по душе.

— Я знаю. Но если мы хотим победить, мы должны держаться вместе. Мы должны быть объединенной Республикой, а не союзом самостоятельных государств.

— Но почему ты не поговорил со мной наедине? Зачем ты затеял этот разговор при Марке?

— Потому что мы живем в Республике. Если бы я стал говорить только с тобой, это было бы несправедливо по отношению к римлянам. Поэтому мне пришлось ставить в неловкое положение вас обоих.

— У тебя это неплохо получилось, — вздохнул Калин.

— А теперь, сэр, я думаю, вам с Марком надо встретиться наедине, все обсудить, выпить по стаканчику и пожать друг другу руки. Потому что если мы не будем воевать вместе, мы обречены.

— А какие у тебя планы?

— Как я уже сказал, я хотел бы заручиться вашей с Марком поддержкой. Необходимо эвакуировать Капуа и переместиться в Рим. Гаарку придется нас окружать, он не сможет пройти сквозь наши войска. Мы будем находиться в городе и, если понадобится, защищать каждый дом.

Каменные стены спасут нас от зимних холодов и помогут продержаться до весны, а там подоспеет наше новое оружие. Будем надеяться, что оно появится на свет раньше бантагского.

— Без Фергюсона мечты о новом оружии кажутся несбыточными.

— У Чака были неплохие ученики, Калин. Не забывай, они же русские. Чак прибыл сюда, не имея специальной подготовки, и тем не менее творил чудеса. Я думаю, что у молодого Федора, да и у вдовы Фергюсона, есть кое-какие задумки. Вот-вот сойдут с конвейера новые броневики и дирижабли.

— Тогда нужно вводить их в бой сейчас.

— Нет, мы дождемся весны.

— А что ты думаешь насчет римской территории вдоль восточного побережья Внутреннего моря? Или он сразу пошлет несколько уменов на запад, к Кеву?

— Я отправлю Десятый корпус на юг защищать римскую территорию вдоль моря. Вместе с большей частью нашей конницы они смогут оказать сопротивление. В первую очередь Гаарк сконцентрирует свои силы на Риме, надеясь, что после победы он пошлет несколько уменов на восток, где уже окончательно с нами разделается. Что касается Суздаля, Пятый корпус сильно потрепали. Они отправятся в Испанию и в случае отступления будут оборонять железную дорогу. Все остальные силы расположатся в Риме. Боеприпасы и продовольствие будут доставляться по морю.

— А Ганс? Что будет с тремя его корпусами? Если их перебросить сюда, Эндрю, возможно, нам удастся удержать линию от Рима до Испании.

Эндрю улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Поверьте мне, мистер президент, Ганс должен оставаться на месте. Он удерживает там по крайней мере десять уменов. Для нас это очень выгодно. Возможно, в настоящий момент позиции, занимаемые Гансом, не играют большой роли, но через год это может стать верным путем к победе.

— Боже, Эндрю, я думал, война кончится через пару месяцев, а ты говоришь, еще год.

Эндрю молча посмотрел на Калина. «Если мы продержимся еще год, — думал он, — это будет неплохое начало».

Глава 3

— Как ты это терпишь? — крикнул адмирал Буллфинч, прячась за мешками с песком, когда на краю траншеи разорвался минометный снаряд.

Усмехнувшись, Ганс Шудер стряхнул куски мерзлой земли с бушлата Буллфинча.

— Прошу прощения, адмирал, за то, что мои офицеры притащили вас сюда, но я подумал, что это поможет поднять боевой дух.

Буллфинч оскорбленно уставился на Ганса.

— Моих солдат, адмирал, не ваших, — захохотал Шудер. Порывшись в кармане, он достал плитку жевательного табака и протянул адмиралу, который отрицательно покачал головой.

— Меня от него тошнит, — пробормотал Буллфинч, — дурацкая привычка.

— Тошнит от табака?! А когда ты торчишь на своем чертовом корабле, который качается из стороны в сторону, тебя не тошнит? У нас тебе будет хорошо, сынок.

— А при чем тут боевой дух солдат? Что ты имеешь в виду? — спросил Буллфинч, наклоняясь, так как у них над головами просвистел еще один снаряд.

— Понимаешь, мои люди постоянно говорят, как замечательно живется на флоте, как у вас тепло на борту, как хорошо вас кормят.

Буллфинч гневно привстал, но Шудер тут же схватил его за плечо и прижал к стенке траншеи:

— Не высовывайся.

Как только он это произнес, над траншеей просвистела пуля.

— За этой частью окопа следит Черный Стрелок, — объявил Ганс.

— Черный Стрелок?

— Бантагский снайпер. Мы думаем, у него винтовка Витворт, которая могла ему достаться при взятии Джанкшн-Сити. И он неплохо с нею справляется, на прошлой неделе уложил пятерых.

Ганс кивнул в сторону углубления в стене траншеи. На стрелковой ступени, укрытый простыней, стоял солдат.

— Видишь его, Даниил?

Несколько человек, стоящих за спиной Даниила, зашикали на Ганса.

— Пусть адмирал снова высунет голову. Кажется, он заприметил его.

Скрестив руки на груди и пережевывая табак, Ганс наблюдал, как Даниил перешептывается с наводчиком, примостившимся рядом с ним у бруствера.

Даниил немного подвинулся, и Ганс услышал щелчок взведенного курка винтовки. Еще одно движение пальцем, и раздастся выстрел. Все затаили дыхание. Оружие выстрелило с таким грохотом, что Буллфинч подпрыгнул от неожиданности. Даниил и наводчик несколько секунд оставались неподвижными. Затем наводчик радостно вскрикнул, а Даниил, чертыхаясь, соскользнул на дно окопа, увлекая за собой напарника. Через пару секунд в бруствер, где они только что стояли, попала пуля.

— Ты убил его! — закричал наводчик.

— Я же говорил тебе, что это наводчик, я убил наводчика.

Напарник Даниила с ухмылкой посмотрел на Ганса.

— Пуля угодила в голову. Жаль, что вы не видели, как ее разнесло на куски.

— Но это всего лишь наводчик, — пробурчал Даниил.

— Держу пари, что старина Черный Стрелок отправился домой менять штаны, — с улыбкой объявил Ганс и похлопал Даниила по спине.

— Надо было еще подождать. Мы всю неделю выслеживали эту сволочь. Надо было подождать. Теперь придется искать другую точку и опять целый день морозить задницу, прежде чем я его замечу.

— Будь осторожен, — ответил Ганс, отдавая Даниилу табак, который все еще был у него в руке, и отошел в сторону.

Ганс взглянул на Буллфинча, стоявшего чуть ли не на четвереньках, и засмеялся. Молодому адмиралу не помешает почувствовать, каково на фронте. Хотя Ганс никогда не сомневался в его мужестве. Привести броненосец почти к самому Сианю – поступок, граничащий с безумием, и уже только за это Ганс был обязан Буллфинчу жизнью. Три месяца, проведенные в окопах вокруг Тира, давали о себе знать. Они испытывали постоянную нехватку во всем. Запасы продуктов – сухарей, тушенки, сушеной капусты и бобов – подходили к концу. Если эта операция затянется, ему понадобится все, что сможет доставить Буллфинч.

Дойдя до бомбоубежища, Ганс отдернул рваное покрывало, служившее дверью, и жестом пригласил адмирала внутрь. После сухого холодного воздуха в окопе здесь, благодаря дымящейся печурке, было тепло и сыро. Из углубления в стене Ганс достал глиняный кувшин, откупорил его и передал Буллфинчу, который, сделав большой глоток водки, вздохнул и уселся на табуретку.

— В городе полно замечательных зданий, — сказал Буллфинч, — почему ты решил разместить свой штаб здесь?

— Потому что ребята проводят здесь две недели из трех и им легче, когда они видят, как я ползаю вместе с ними.

— А тебе не кажется, что ты уже не в том возрасте?

Ганс усмехнулся и провел рукой по заросшей щетиной щеке. Как ни странно, этот жест вызвал у него воспоминания о прошлом, об осаде Питерсберга много лет назад. Ганс попытался сесть напротив адмирала, но его прихватил приступ ревматизма. Буллфинч был прав: это место давало о себе знать.

Ганс взял кувшин и отхлебнул из него, наслаждаясь разливающимся в груди теплом.

— Я понимаю тебя, Ганс, здесь ужасно. Я не променял бы свой броненосец даже на весь чай в Китае.

— Весь чай в Китае, — тихонько засмеялся Ганс. — Давно я такого не слышал. Не думал, что заберусь когда-нибудь так далеко.

— Я должен был туда отправиться сразу после призыва, — с улыбкой сказал Буллфинч, — я находился на пароходе, приписанном к Тихоокеанскому флоту. Нам было приказано плыть в Китай, а затем в Японию. Но я подхватил тиф и был вынужден остаться на берегу. Пароход уплыл без меня, а я оказался сначала на «Оганките», а потом здесь.

— Повезло как утопленнику.

Буллфинч покачал головой:

— Мне еще нет двадцати девяти, а я уже адмирал. Дома этого никогда не могло бы произойти. Я рад, что так все вышло.

— Даже сейчас?

Буллфинч улыбнулся:

— Даже сейчас.

— Никогда не знаешь, чего ожидать. Я солдат и никогда не задумывался, что со мной будет. Когда в сорок восьмом в Пруссии начались эти чертовы политические волнения, меня вторично призвали в армию. Но я не мог сражаться за правительство, которому не доверял, поэтому я поехал в Америку. И что я сделал? Пошел в армию, — он засмеялся. — Прошло уже тридцать лет, а служба все не заканчивается. Никогда не думал, что буду воевать так долго. Никогда.

Ганс замолчал и уставился на пламя одинокой свечи, которое едва не загасил прорвавшийся в бункер холодный порыв ветра.

Тяжело вздохнув, он взял кувшин, сделал еще один глоток и передал водку Буллфинчу.

— Что нового на севере?

— Мы выводим войска из Капуа.

— Что?

Буллфинч вкратце рассказал о ходе военного совета и решении отступать к Риму. Ганс недовольно покачал головой.

— А что насчет нас? Не собираются забрать отсюда моих ребят?

— Сначала хотели. Но Эндрю настоял на том, чтобы вы пока оставались здесь.

Ганс улыбнулся. Он знал, что Эндрю не был полностью согласен с необходимостью сохранять позиции в трехстах милях от эпицентра событий. И Ганс мог его понять. Целых три корпуса обороняют какой-то незначительный порт где-то на границе между Римом и Карфагеном. Хотя даже его захват фактически послужил причиной войны между этими двумя государствами.

Но Ганс сознавал тот факт, что три его корпуса удерживали здесь по крайней мере восемь, а может быть, и десять уменов. Бесспорно, их силы пригодились бы на основном фронте, но все было не так просто. Расстояние от Тира до Сианя по суше на семьсот миль меньше, чем от Рима до Джанкшн-Сити и затем к югу до Тира. Поэтому Тир был для Гаарка постоянной угрозой, бельмом на глазу. Причем угрозой настолько очевидной, что он не пожалел направить сюда столько сил. Вывод войск из этого порта давал бы Гаарку возможность проложить железнодорожную линию от Великого моря до Тира, построить здесь военно-морскую базу и угрожать Риму и Суздалю с юга. Ганс полагал, что Тир может полностью переломить ход войны, если, разумеется, Эндрю будет по-прежнему удерживать позиции на севере. Поражение же его лишало оборону Тира всякого смысла.

— Мне нужна помощь, — заявил Ганс, — если мы хотим выиграть войну, вы должны мне помочь.

Буллфинч молчал.

— В чем дело? — спросил Ганс.

— Понимаешь, когда мы отступим к Риму, бантаги перекроют железную дорогу, ведущую в город. Это значит, что мы будем вынуждены обеспечивать находящуюся в Риме армию и полмиллиона местных жителей.

— И?..

— Я не уверен, что флот сможет поддерживать не только Рим, но еще и вас. Тогда нам придется заниматься исключительно перевозками, а мы должны еще присматривать за Карфагеном.

— Так возьмите их в окружение.

— Что мы и делаем. Хотя это еще одна операция, требующая транспортного обеспечения. Ганс, нам никогда не хватает средств для расширения, поскольку все деньги, выделяемые для военно-морской отрасли, идут на создание Второго флота на Великом море.

— Ты хочешь, чтобы я ушел отсюда?

Ганс попытался совладать с нарастающим гневом. Три месяца он торчит в этом проклятом городе, где люди гибнут от болезней и непрерывных стычек с врагом.

— Так ты хочешь, чтобы я ушел отсюда?

Буллфинч кивнул.

— Эндрю сказал, чтобы мы с тобой сами решали этот вопрос. Я считаю, Ганс, что нет необходимости сохранять этот фронт. Я не смогу оказывать тебе помощь зимой. Не забывай, что за тобой океан, который у северного берега уже сковало льдом. Еще пара недель таких холодов, и бог знает, что я буду делать. В первую очередь я должен снабжать Рим, потому что, потеряв Рим, мы проиграем войну. Ты говоришь, что Тир – отправная точка на пути к победе. Но этого надо ждать еще год или два, а меня беспокоит, что ты будешь есть в ближайшие две недели.

Ганс мрачно покачал головой:

— Да пошло все к черту, мы остаемся. Ты понял меня, Буллфинч? Мы остаемся.

Буллфинч молчал.

— Мы остаемся, — повторил Ганс. — Если мы уйдем из Тира, его займут бантаги, и нам уже никогда не удастся вернуть его.

— Эндрю говорил мне, что ты настроен именно так. Ладно. Но, если дела в Риме пойдут плохо, окончательное решение буду принимать я. Если я не смогу тебе помогать, я умываю руки.

Ганс кивнул.

— Если я приму это решение, Ганс, ты не передумаешь?

Ганс покачал головой:

— Если дело дойдет до того, о чем ты говоришь, Буллфинч, вряд ли здесь останется кто-нибудь, чтобы уносить отсюда ноги. Я уверен, что это ключевой пункт. Гаарк еще не знает об этом, но я-то знаю. И вы с Эндрю скоро тоже это поймете.

— Эндрю, тебе нужно немного поспать.

Эндрю поднял взгляд на вошедшую в комнату Кэтлин.

— Мне – поспать?

Он грустно усмехнулся и жестом пригласил ее сесть на стул возле его стола.

Кэтлин, тяжело вздохнув, села, и Эндрю взял ее руку в свою.

Сняв белый чепчик, она встряхнула головой, и рыжие кудри рассыпались по плечам. Эндрю улыбнулся и, коснувшись ее лба, убрал выбившийся локон.

Вздохнув, Кэтлин закрыла глаза и прижалась к его руке.

— Я так по тебе соскучилась. Сколько времени мы уже не спали вместе?

Эндрю тихо засмеялся. Он рос в пуританской среде, учился и работал в Боуден-колледже, где были очень строгие нравы, поэтому Кэтлин иногда приятно удивляла его своей прямотой в тех вопросах, о которых он стеснялся говорить.

— Несколько недель?

— Три недели и четыре дня, Эндрю Лоуренс Кин, и я должна тебе сказать, мой дорогой, что это начинает меня беспокоить.

Эндрю опять засмеялся, не зная, как реагировать на это. Документы, кипами лежавшие на его столе, все были срочные и требовали немедленного рассмотрения. И, несмотря на то что было уже за полночь, он решил работать до рассвета, а затем отправиться на фронт проконтролировать эвакуацию из Капуа.

— Как дела в госпитале? — спросил он, желая отвлечь Кэтлин и в то же время понимая, что ей необходимо поговорить.

— Как всегда, ужасно. В основном обморожения и туберкулез, — она снова тряхнула головой и добавила: – Я так соскучилась по детям.

Они находились в Суздале под присмотром жены Готорна, чему Эндрю был очень рад. Мэдисон была уже достаточно взрослой и помнила отступление из Суздаля и царившую тогда всеобщую панику. Это воспоминание до сих пор преследовало ее в ночных кошмарах. В Риме им сейчас нельзя было находиться.

Страшно подумать, но Эндрю совершенно забыл, каково это – держать детей на руках, купать их, поправлять одеяло, когда укладываешь спать. «Моя главная цель, — думал Эндрю, — уберечь семью от страшной смерти в убойной яме. Но если мы все-таки выживем, какие у моих детей останутся воспоминания обо мне? Возможно, наступит день, когда их будут узнавать на улице, потому что они дети Эндрю Лоуренса Кина, но будут ли они помнить его так, как хотелось бы?»

— Я так беспокоюсь за Винсента, — произнесла Кэтлин, как будто за долгие годы службы у Эндрю он тоже стал их ребенком.

— Почему? Ведь его рана зажила.

— Не совсем. У него хронический абсцесс, и это очень больно, хотя он и не показывает виду. Дело в том, что он стал другим, Эндрю. У него такой взгляд, как будто он уже одной ногой в могиле или, что еще хуже, в мире, где властвуют законы орды.

— Я не могу отпустить его. Мы потеряли слишком много людей. Винсент нужен мне для управления штабом и контроля над исследованиями и производством.

— Не доверяй ему больше полевое командование, Эндрю.

— Почему?

— Даже не знаю. Эта война творит с нами что-то ужасное. Я слышала, как ребята в госпитале рассказывали, что они делали с пленными бантагами.

Эндрю кивнул. Его этот вопрос тоже очень сильно беспокоил. Хотя в подобной войне живых пленных оставаться не могло, он бы предпочел, чтобы его солдаты сражались благородно. Если им попадались раненые бантаги, они должны были казнить их на месте. Какие-либо другие действия противоречили приказу, но заставить подчиненных следовать этому приказу было не так просто.

— Я займусь этим. Что же касается Винсента, он не выйдет на поле боя, особенно в такую погоду.

— А что будет с тобой?

Эндрю кивнул в сторону документов.

— Десятки тысяч беженцев, особенно дети и кормящие матери, нуждаются в срочной эвакуации и размещении в Суздале. Транспортировка боеприпасов и продуктов питания в Рим теперь будет осуществляться не по суше, а по морю. Возникли проблемы с производством дирижаблей, Калин воюет с Конгрессом, Марк до сих пор не может оправиться после вывода войск из Капуа, надо найти способ помочь Гансу. Все, как всегда.

Она улыбнулась и погладила его по щеке. Это придало ему уверенности. Несколько лет назад у него появились седые волосы, которых с годами становилось все больше и больше. Глядя на себя в зеркало во время бритья, он замечал, что в уголках глаз образовались морщинки, а щеки впали. «Когда тебе переваливает за сорок, — думал Эндрю, — старость начинает приближаться гораздо быстрее». Странно сказать, но он до сих пор чувствовал себя на тридцать с небольшим, как тогда, когда он впервые оказался на поле боя, хотя отражение в зеркале говорило ему об ином. «Сколько еще войн я смогу вынести? Надеюсь, эта последняя. По крайней мере, на наше поколение уже хватит. А если она все-таки закончится нашей победой, что же будет тогда?»

Самой заветной его мечтой на Земле было вернуться в Боуден-колледж, но со временем это желание ослабло. В глубине души он понимал: что бы ни случилось с ним в будущем, самые главные события в его жизни разворачивались на поле битвы, а все, что произойдет за его пределами, не принесет ему такого же удовлетворения.

«Я и предположить никогда не мог, что война продлится еще десять лет, — думал Эндрю, — особенно такая война». Он посмотрел на жену и задумался, как сложилась бы его жизнь с ней в мирное время. Господи, как это было бы хорошо! По крайней мере, не было бы этого ужаса и дети росли бы, ничего не боясь.

«Ну так и чем бы я занимался? Преподавал бы, скорее всего. Этот безнадежный оптимист Гейтс спит и видит, что я напишу полную историю Мэнского полка».

35-й Мэнский… Даже он уже казался призраком из прошлого. От первоначального состава 1862 года в полку осталось от силы шесть человек. Все остальные занимались подготовкой офицерского состава. А сам полк вытащили из суздальских бараков и отправили на фронт. Как бы он хотел к ним присоединиться. 35-й Мэнский был последней ниточкой, связывающей его с домом.

Он вспомнил Мэн. Теплый летний воздух с легким ароматом сосен и морской воды, полночный крик гагар над озером и канадских уток, летящих на юг с первыми лучами осеннего солнца.

«Завтра снова на фронт. Сколько раз я играл со смертью и побеждал ее. Сколько раз еще ждет меня впереди?» Недавно Эндрю понял, что устал от этой игры, чувства стали притупляться, появилось ощущение, что игра будет продолжаться до тех пор, пока внезапно не наступит тьма. И он молил бога именно о такой смерти. Это было куда лучше, чем умереть под бантагским ножом или в инвалидном кресле у окна в ожидании, что хоть кто-нибудь о тебе вспомнит.

Мэн… Если бы только можно было вернуться на эту прекрасную землю, которая когда-то была для него всем.

— Эндрю?

Кэтлин удивленно смотрела на него.

— Ты за пять минут не проронил ни слова. С тобой все в порядке?

Он улыбнулся:

— Просто немного устал.

Кэтлин наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Я надеюсь, не очень, дорогой.

Она взяла Эндрю за руку и подняла его из-за стола. Он снова бросил взгляд на ожидающие его документы. Пэт вернулся на фронт, ему тоже надо завтра ехать туда с проверкой, до этого необходимо все это просмотреть.

— Завтра, Эндрю, завтра, — прошептала Кэтлин в надежде, что хотя бы на несколько минут ей удастся отвлечь его от кошмарных мыслей и мрачных воспоминаний.

Глава 4

— Прекрасный день для сражения! — радостно объявил Пэт, вставая по стойке «смирно» и отдавая честь, сошедшему с бронированного поезда Эндрю. Пэт вернулся на фронт сразу же после собрания и выглядел утомленным. Скорее всего, он не спал всю ночь, руководя эвакуацией.

Даже сквозь шум паровоза до Эндрю доносились артиллерийские залпы. Вдалеке он увидел полуразрушенную виллу, вокруг которой разместилась одна из батарей, стрелявшая по невидимой цели.

— Проверка нашего фланга – сюда направляются по меньшей мере двадцать броневиков.

Пэт вытащил изо рта сигару и показал на рощу слева от виллы, в которой было спрятано полдюжины броневиков, ожидающих врага. Дальше к западу заняла позицию цепь кавалеристов.

— Двинулись на нас эшелонами еще на рассвете.

— Какова ширина фронта?

— Приблизительно пять миль. Но, похоже, главный удар будет нанесен сюда. Хотят отрезать железнодорожную станцию до того, как последняя батарея покинет город.

Эндрю ничего не сказал. Пэт был большим мастером по выводу войск. Последними он собирался выводить броневики, хотя подобная тактика не очень нравилась Эндрю. Если враг подойдет слишком быстро, эти драгоценные машины, возможно, придется бросить, так как их погрузка занимает очень много времени.

Перед глазами Эндрю развернулась мрачная картина. Над охваченным огнем Капуа поднимались черные, зловещие столбы дыма. Темная завеса заслонила утреннее небо, и горящий город освещался скорее языками пламени, чем холодным зимним солнцем.

Вдоль запасных путей, построенных наспех для обеспечения будущей линии фронта, стояли поезда. Солдаты, отошедшие от передовой под покровом ночи, садились в вагоны. Держа в руках жестяные кружки и фляжки, они медленно подходили к пунктам раздачи продовольствия, где кипятились сотни галлонов чая. После чая они получали паек, состоящий из сухарей, тушенки и сушеных бобов, и, не торопясь, шли к вагонам, не обращая внимания на грохочущие вдалеке выстрелы.

От платформы отошел еще один поезд, увозя на запад три полка. Еще пять составов стояли друг за другом, ожидая погрузки последней пехотной дивизии, защищавшей горящий город. Вывод войск проходил без задержек. Два корпуса отправили маршем два дня назад. Еще два корпуса вывезли вчера, и теперь они уже находились в пятнадцати милях отсюда. Два оставшихся корпуса были эвакуированы сегодня ночью. Имея многолетний опыт, железнодорожники отлично справлялись со своей задачей. Эндрю подумал, что их коллеги из Соединенных Штатов вряд ли так же удачно провели бы операцию по спасению армии, полностью зависящей от железной дороги.

Взять хотя бы его собственный поезд, который являлся шедевром конструкторского искусства. Во-первых, вагоны были покрыты толстым слоем брони. Впереди состава располагались два пулемета, а сзади шесть пушек, заряжающихся с казенника, и еще два пулемета. Кроме того, в одном из вагонов имелись запасные рельсы и инструменты на случай, если придется ликвидировать разрыв железнодорожной линии.

Эндрю подошел к группе пехотинцев, устало бредущих мимо него.

— Из какого вы полка, ребята?

— Из Шестнадцатого Суздальского, сэр, — ответил молодой человек с отсутствующим взглядом.

«Третья дивизия, шестой корпус, — быстро прикинул Эндрю, — три недели на линии фронта».

— У тебя будет пара дней отдыха в Риме, сынок, теплая еда, постель, крыша над головой.

Молодой человек кивнул, и Эндрю на мгновение показалось, что парень сейчас расплачется.

— Тяжело было?

— Мы потеряли почти половину полка, — проговорил сержант. — Вы сказали, пара дней, сэр? Я слышал, что нас отправят в Испанию или в Кев и мы пробудем там до весны.

Эндрю покачал головой:

— Сожалею, сержант. Мы строим оборонительные укрепления вокруг Рима, и все останутся здесь.

— Пусть Рим сам себя защищает, — услышал Эндрю у себя за спиной.

Эндрю обернулся и увидел капитана, смотревшего на него дерзким взглядом. Его голова была обмотана задубевшей на морозе повязкой.

— Они наши товарищи, капитан. Часть нашей Республики. Мы не можем сдать город без борьбы.

— А как же, черт возьми, мы бросили всех русских в войне с мерками? Ребята считают, что нужно поступить так же, только пусть теперь Рим расплачивается. Говорят, что, если бантаги захватят Рим, они не пойдут дальше.

— Бантаги хотят, чтобы мы так думали.

— Мои ребята, сэр, три месяца находились между небом и землей. Каждый день мы отступали. Мы думали, что остановили их у Шенандоа, потом то же самое было в Порт-Линкольне и на Роки-Хилл, после чего мы отступили сюда, в Капуа. Теперь Рим. Мы окружены, сэр, у нас за спиной море. Они пойдут дальше, к нашему дому, а где в это время будем мы?

— В Риме, сынок. Они идут на Суздаль, а мы отрежем их сзади.

— Пусть Рим сам себя защищает.

Эндрю напрягся, а капитан, почувствовав, что зашел слишком далеко, опустил голову в ожидании вспышки гнева.

Эндрю уставился на капитана, не зная, как реагировать. Давно такого не было, чтобы кто-то из армейских подвергал критике его стратегию. Он краем глаза посмотрел на Пэта, стоявшего неподалеку со скрещенными на груди руками и саркастически усмехавшегося.

Эндрю глубоко вздохнул, выпустив облако пара.

— Видимо, большинство из вас думает так же?

Несколько человек смущенно опустили глаза, кто-то наклонил голову, но многие кивнули.

— Ребята, у меня сейчас нет времени все вам объяснять. Кому-то из вас, возможно, не нравятся римляне. Я слышал, как их называли язычниками или обвиняли в том, что они воевали не так, как вы. Но поверьте мне, на поле боя я полагаюсь на римские полки так же, как и на русские. Вы же были со мной в одной западне, когда мы сражались на Роки-Хилл. Помните, как два римских корпуса прорвали блокаду и освободили нас?

Некоторые закивали в знак согласия.

— Тогда не обсуждали, кто русский, а кто римлянин. Мы не можем эвакуировать весь Рим, как эвакуировали Суздаль во время войны с мерками. Тогда была ранняя весна, а сейчас середина зимы. Кроме того, оставаясь в Риме, мы обеспечиваем себе укрытие. Каждый дом станет крепостью, и, если мы продержимся до весны, железная дорога, которую построили бантаги, утонет в грязи, и они будут отрезаны.

Я прошу вас довериться мне. Сегодня вечером я возвращаюсь в Рим. Если хотите, можете прийти ко мне завтра и все обсудить, меня это устраивает. Возьмите людей из других полков, но только из рядового и сержантского состава, если вы не возражаете, капитан. Приходите, и мы поговорим.

Тон Эндрю говорил о том, что беседа окончена. Солдаты растерянно закивали, некоторые отдали честь. Капитан сначала хотел сказать что-то еще, но затем опустил голову.

Эндрю повернулся и увидел усмехающегося Пэта.

— Чего ты, черт возьми, веселишься?

— Можешь себе представить, чтобы Малыш Мак или старая черепаха Мид позволили нам так с ними разговаривать?

— Я почти каждую ночь сплю в теплой постели, а они нет. Кроме того, у нас Республика, где генерал иногда обязан выслушать рядового.

— Перенести отступление нелегко. Тут он прав. Мы бежим уже три месяца, и это превращается в привычку. Очень трудно теперь заставить их остановиться и занять боевую позицию.

Эндрю кивнул рассеянно, потому что его очки запотели и покрылись льдом. Пэт снял с него очки, протер их и вернул Эндрю.

— Тактика Фабия, Пэт.

— Кто это?

— Римский полководец, воевавший с Ганнибалом. Он отступал, затем ждал, затем снова отступал. Мы дождемся, когда Гаарк выбьется из сил, и отрежем ему башку.

— Как, Эндрю? Мы тоже выбились из сил. Не знаю, что делал Фабий, но отступление очень плохо отражается на армии, на душевном состоянии солдат.

Эндрю кивнул. А что можно было сказать о его собственном душевном состоянии? Напряжение, в котором он ежедневно пребывал, превышало человеческие возможности. Он постоянно ждал, когда Гаарк остановится и даст его солдатам возможность отдохнуть. Но день за днем Гаарк продвигался вперед. Как бы Эндрю хотел забыть об этом невыносимом напряжении на один день, на неделю, на месяц.

Неожиданно он поймал себя на том, что уже долгое время стоит, молча уставившись на горизонт. Он вздрогнул и посмотрел на Пэта.

— Были сегодня потери?

— Небольшие. Около сотни. Захватили несколько пикетов противника, вышедших на разведку около трех часов утра. Эти гады уже не боятся темноты, как раньше, но мы их встретили неплохо: мины, спрятанные в снегу бочки бензина с запалами. Ты бы слышал, как они выли.

— Их фронт виден?

— Они сейчас переходят реку.

— А броневики?

— Их полно вдоль фланга. Основное сражение развернется здесь, — Пэт кивнул в сторону виллы, где артиллерийская батарея усиливала огонь.

Эндрю сделал глубокий вдох. Он был на фронте и должен был все увидеть лично. На мгновение его охватил страх, но он справился с ним.

— Я хочу посмотреть.

Пэт кивнул и дал знак своим ординарцам привести двух лошадей. Садясь верхом, Эндрю сморщился от прикосновения к холодному седлу. Со слезящимися от холода глазами он последовал за Пэтом. Остановившись у подножия холма, на котором стояла вилла, Пэт спешился.

— Дальше ехать нельзя. Они высматривают всадников и стреляют по ним из миномета.

Он показал Эндрю разорванный осколком рукав шинели, на котором остались замерзшие кровоподтеки.

Эндрю попытался отругать его за безалаберность, но Пэт рассмеялся.

— У меня были ранения и похуже. Это всего лишь царапина.

— Только Эмилу этого не говори. Он как ненормальный вопит о чистоте. Говорит, что растет число инфекций.

— Здесь у всех, включая меня, есть вши, Эндрю. Как, по-твоему, я буду мыться на таком холоде?

В его голосе слышалось раздражение, но он заставил себя улыбнуться.

— Пожалуйста, Эндрю, пригни голову. Я же сказал, они могут нас заметить. Это не старые добрые времена, когда можно было спокойно разъезжать.

Пригнувшись, Эндрю соскочил в узкую траншею, зигзагами поднимающуюся по склону к разрушенной вилле. Следуя за Пэтом, он перелез через обломки и жестом велел расположившейся среди развалин группе наблюдения не прерывать своего занятия. Он оглядел руины и снова почувствовал, будто вернулся в прошлое, только на этот раз представшая перед ним картина больше напоминала ему современное состояние памятников античной культуры.

Крыша виллы рухнула, и на фоне безоблачного неба торчали черные обугленные балки. На стенах комнаты были видны закопченные фрески, передающие сцены из античной мифологии и, как решил Эндрю, из современной религии.

Пэт увидел, что он разглядывает фрески с изображением сатиров, преследующих нимф, и усмехнулся.

— Загляни в соседнюю комнату, — предложил он, указывая на проем в стене.

Эндрю шагнул в сторону проема, заглянул в него и через мгновение отпрянул, чувствуя, что краснеет.

— Лучше, чем те французские карты, которые у нас были в Армии Союза, — съехидничал Пэт. — Я даже не догадывался, что люди могут вытворять то, что здесь нарисовано. Но чем ребята действительно расстроены, так это гибелью портрета женщины невиданной красоты, никогда не видел ничего подобного. Час назад его уничтожило осколком, — он грустно показал на противоположную стену, от которой осталась лишь груда кирпича и штукатурки.

Эндрю кивнул, и Пэт повел его к остаткам северной стены, где находилась огневая позиция десятифунтовки. В целях защиты от бантагских минометов орудие с обеих сторон было закрыто бревнами.

Эндрю пригнулся, когда мимо пролетел снаряд и разорвался у них за спиной.

— Целятся в нас, — сказал Пэт, передавая Эндрю бинокль.

Эндрю посмотрел в бинокль через дыру в стене и увидел все как на ладони. Склон холма, на котором они расположились, был засажен виноградом. Обвивающая подпорки лоза уже покрылась первым снегом. Прямо напротив виллы Эндрю разглядел полосу, оставленную республиканским броневиком и рассекающую мирный пейзаж. Эндрю представил себе, как до появления Республики эту землю обрабатывали рабы. За порчу хотя бы одной лозы их ожидало страшнейшее наказание. Теперь же солдаты уничтожали виноградник ради собственного спасения.

Виноградник занимал все поле и простирался почти на две мили до низкой гряды холмов. Вдалеке Эндрю увидел еще одну разрушенную виллу, которую окружали небольшие строения. Некоторые из них были охвачены огнем, а над виллой поднимались темные столбы дыма. На следующей гряде, на несколько миль дальше, горела деревня, но на фоне огромного пожара, поглотившего Капуа, этот был едва заметен.

Справа раскинулась долина, по которой рваными рядами шли бантагские стрелки. Приблизительно на четверть мили их опережала конная пехота. Время от времени воины спешивались, делали несколько выстрелов и запрыгивали обратно.

— С этой стороны натиск не очень сильный, — заметил Эндрю.

— К северу от города местность очень болотистая, и идти там нелегко. И хотя болото замерзло, эти дылды проваливаются сквозь корку льда. Основная масса наверняка пойдет через город, но, если учесть, какой там пожар, они будут на месте только после захода солнца. Единственное, что меня сейчас беспокоит, это отряды, обходящие нас с фланга, и сопровождающие их бронемашины.

Пэт показал на север, где на вершине холма двигались чуть заметные фигурки.

— А кавалерия?

— Вся наша конная пехота вместе с артиллерией прикрывает железную дорогу. Бронеполк Тимокина занял гряду холмов впереди нас, преграждая путь бантагским броневикам. Они пытались прорвать железнодорожную линию, но наши ребята спохватились раньше, чем те успели что-то сделать.

Увидев груды вражеских тел в десяти милях от них, Эндрю кивнул. «Черт побери, — подумал он, — из-за того, что за нами два каких-то проклятых умена, мы вынуждены терять позицию». Растянуть войска на семьдесят пять миль вдоль всей железной дороги было невозможно. Его внимание привлек ряд республиканских броневиков, пятившихся задом. На центральной машине красовалось желтое треугольное знамя 1-го Бронетанкового полка. Рядом с первым броневиком взметнулся фонтан грязи и снега. Через несколько секунд Эндрю услышал оглушительный взрыв.

— По крайней мере, им тепло, — с ухмылкой произнес Пэт.

Проклиная невыносимую жару, подполковник Тимокин выпрямился, приоткрыл люк своей бронемашины под названием «Святой Мэлади» и глубоко вдохнул холодный воздух, ворвавшийся в башню.

С нижнего отсека, где было так жарко, что все члены экипажа разделись чуть ли не догола, послышалась ругань и требования закрыть люк.

Не обращая внимания на их возмущенные крики, подполковник высунулся наружу и быстро оглядел местность. Совсем рядом разорвался минометный снаряд, и на броневик с металлическим звоном посыпались осколки. Слева и справа в ожидании выстроились бронемашины первой роты, спрятанные за холмом. На соседнем холме горели два броневика: один бантагский, а другой его. Он тихонько помолился за экипаж. Это была их первая операция. Жаль такую хорошую машину.

По-прежнему опираясь локтями на края люка, Тимокин поднес к глазам бинокль и стал разглядывать противоположную гряду холмов.

На одном из холмов он заметил бантагские конные отряды. Их местонахождение обнаружилось благодаря вылетающему из-под конских копыт снегу. «Стоит только этим мерзавцам начать атаку, — подумал Тимокин, — и наши снаряды разорвут их на куски».

В холодном утреннем небе были видны клубы дыма, поднимающиеся над броневиками. Тимокин насчитал тридцать машин, почти целую бригаду. Он улыбнулся в предвкушении битвы. Посмотрев по сторонам, он увидел командиров экипажей, высунувшихся из люков в ожидании команды. Он поднял руку и показал на дым, затем сжал кулаки и развел руки в стороны, после чего резко опустил. Это означало, что они должны ждать приближения врага.

На вершине холма показалась первая вражеская машина, за которой следовали еще две дюжины, окруженные пехотинцами.

Тимокин нырнул внутрь, закрыв за собой люк.

— Заряжайте картечью, пятисекундный запал! Цельтесь в минометные батареи!

Григорий ухмыльнулся. Он понимал, что сражение будет нелегким.

Еще одна мина разорвалась прямо перед виллой, и Эндрю пригнулся от пролетевших мимо осколков.

— У них там, наверное, броневиков тридцать, — сказал Пэт. — Больше, чем я ожидал. Они пытаются прорвать нашу оборону.

Эндрю оглянулся и посмотрел на длинные шеренги пехотинцев, ожидающих посадки на поезд. «Если броневики прорвутся, начнется хаос, — думал Эндрю. — Они взорвут локомотивы и сомнут почти две дивизии». Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Это была непривычная война, в которой он должен был оставаться в стороне от сражения. Если бы их атаковала пехота или кавалерия, а не машины, он вскочил бы на коня и повел свои войска в бой, но вместо этого сидел в укрытии и смотрел, не в состоянии что-либо сделать.

Пэт достал из кармана две сигары и раскурил одну для себя, а другую для Эндрю, который с удовольствием ее взял и продолжил наблюдение.

Бантагские бронемашины, окутанные клубами черного дыма, спускались по склону, разрезая толщу снега, словно идущие по морю корабли. Позади них расположились полдюжины минометных батарей и начали обстрел. Разлетающиеся в разные стороны осколки градом обрушились на республиканские броневики. Вражеские машины остановились, но недостаточно близко, чтобы до них долетел снаряд, и открыли огонь шрапнелью.

Насчитывавшая несколько сотен бойцов бантагская пехота пошла в наступление прямо на тимокинский полк. Посмотрев через прицел, Григорий Тимокин опустил дуло пулемета и одиночным выстрелом дал команду стрелять.

Бой был таким затяжным, что половина патронов уже закончилась, и в целях экономии он стрелял только туда, где было большое скопление бантагов. Один-два падали замертво, остальные же разбегались в разные стороны.

Вражеские броневики продолжали стоять на месте. Один из снарядов ударился о броню «Святого Мэлади» с такой силой, что Григория бросило прямо на горячее дуло. Чертыхаясь, он отдернул руки.

— У вас там все в порядке? — крикнул Тимокин своему экипажу. Посмотрев вниз, он увидел у сержанта Василия Василовича рваную рану чуть пониже локтя.

— Со мной все в порядке, сэр. Этот чертов затвор отскочил, — сказал Василий. — Давайте покажем этим гадам, где раки зимуют.

Согнутой рукой Григорий повернул башню влево и посмотрел по сторонам. Одна из его машин отходила с линии огня, дуло установленного на ней орудия неестественно согнулось. «Повезло же им, — подумал Тимокин, — одним метким выстрелом вывели орудие из боя».

Григорий посмотрел вперед. На дальнем хребте он увидел огромные облака вздымаемых вверх снежных хлопьев. Это было еще несколько отрядов бантагских всадников, наступавших с фланга. Они хотели прорвать оборону тимокинского полка и заблокировать железную дорогу.

Открыв переговорную трубу, которая соединяла его с водителем, Тимокин крикнул:

— Полный вперед, Юрий! Мы наступаем.

— Есть полный вперед, сэр!

Когда Юрий открыл паровые клапаны, Григорий пристегнулся. Ему было слышно, как в снегу забуксовали железные колеса броневика, и через несколько секунд «Святой Мэлади» рванул вперед. Юрий дал сигнал к наступлению.

— Им было приказано держать оборону, пока не тронется последний поезд, а затем вернуться, — сказал Эндрю.

— Их обходят с фланга, Эндрю, — ответил Пэт, показывая налево. Очки Эндрю снова запотели, и ему было очень плохо видно. — Тимокин знает, что делает. Их машины медленнее наших. Он разгромит их и прорвет позиции кавалерии на соседнем холме.

— Лучше бы он остался на месте.

— Теперь уже поздно, Эндрю.

Полагаясь на то, что сказал ему Василий, Григорий встал, доверяя место у прицела своему наводчику. Бантагские машины действительно перешли на тяжелые снаряды. Еще один угодил в «Святого Мэлади», и перед смотровым окном запрыгали искры.

Вдруг один из бантагских броневиков встал на дыбы, из него повалил дым и стали вырываться языки пламени, а затем раздался оглушительный взрыв.

Василий выстрелил, и «Святой Мэлади» резко отбросило назад. Расстояние между республиканскими и бантагскими броневиками было уже меньше двухсот ярдов.

Когда Тимокин заметил, что вражеские машины стоят на месте, на его лице появилась ухмылка. Послышались взрывы, и два бантагских броневика охватил огонь.

Из-за машин стали появляться сотни пеших воинов, накрытых белыми покрывалами, из-за чего их было очень трудно разглядеть на снегу. Падая на землю, они пропадали из виду, затем снова поднимались и, пробежав небольшое расстояние, опять исчезали на снежном фоне.

Экономя патроны, Григорий выпустил несколько коротких очередей в пехотинцев, затем навел дуло на броневики, и только он собрался открыть огонь, как раздался взрыв.

Открыв крышку люка, он высунулся наружу и увидел, что одна из его машин, третья справа, полыхает огнем. Зато на стороне бантагов горело уже с полдюжины. Неожиданно машины противника дали задний ход и начали отступать.

Нырнув назад в башню, Тимокин отдал приказ идти полным ходом вперед. В это время бантагские пехотинцы, находящиеся как раз между двумя сражающимися сторонами, стали падать ничком, зарываясь в снег. «Ну, если они хотят, чтоб мы их переехали, пожалуйста», — решил Григорий. Опустив дуло, он стал наугад стрелять в снег, на котором время от времени появлялись красные пятна.

Загорелся еще один бантагский броневик.

— Прекрасный выстрел, Василий! — крикнул Тимокин.

Повернув башню в обратную сторону, он увидел, что его машины продвигаются вперед. Две из них, шедшие по левому краю, уже взбирались на холм, чтобы атаковать колонну, обходящую их с фланга.

Едва начав поворачивать башню вправо, он заметил, что на холме, занятом бантагами, взвилась сигнальная ракета. Очевидно, это был приказ к отступлению пехоты.

Сотни бантагов поднялись на ноги, но вместо того, чтобы отступать, ринулись в атаку, увязая в снегу.

«Ну, раз они решили умереть, ради бога», — подумал Григорий и скосил длинной очередью не одну дюжину бантагских воинов. К «Святому Мэлади» присоединились еще три машины, оснащенные пулеметами, и над полем пронесся треск нескольких очередей. Затем из снега вынырнули оставшиеся в живых бантаги, которые стали собираться в группы по трое. В руках у них были длинные трубы, выкрашенные в белый цвет.

— Что за черт? — прошептал Григорий и стал разворачивать пушку, чтобы уничтожить одну из групп.

Но не успел он развернуться, как группа остановилась, двое положили трубу на плечи и направили ее прямо на его броневик, а третий, видимо, поднес огонь к задней части трубы и отскочил в сторону.

Через мгновение что-то вспыхнуло, и Тимокин увидел летящую прямо на них ракету, которая едва не задела башню.

Вздрогнув, Григорий замер на несколько секунд, не зная, что произойдет дальше. Третий воин вытащил у себя из-за спины снаряд в форме гриба и сунул его в трубу, так что шляпка гриба-ракеты осталась снаружи ствола. Григорий прицелился и изрешетил всех троих.

Пытаясь подавить в себе растущее чувство тревоги, он развернул орудие и увидел, что десятки таких же групп, вооруженных ракетницами, врассыпную бегут в направлении его машин и занимают огневые позиции на флангах.

В отчаянии он открыл огонь и, не переставая стрелять, крикнул Василию, чтобы тот заряжал пушку картечью и целился в ракетные расчеты.

Вылетела еще одна ракета. Григорий увидел, как взорвался один из его броневиков, затем еще один.

— Юрий, полный назад! Давай сигнал к отступлению.

Раздался оглушительный свист, «Святой Мэлади» остановился и медленно поехал назад. Батарея, занимавшая холм позади него, стреляла картечью по бантагским пехотинцам.

— Они слева! — крикнул Василий.

Григорий развернул башню и менее чем в двадцати ярдах от машины увидел группу ракетчиков, приготовившуюся к запуску. С такого небольшого расстояния пулеметная очередь разорвала бантагов на куски. Немного поодаль еще одна группа, встав на колени в снег, целилась в «Святую Катрину», находившуюся слева от «Святого Мэлади». Григорий прицелился и следующим звуком, который он услышал, был зловещий щелчок, означающий, что магазин пуст.

Еще одна бантагская тройка, словно понимая, что произошло, вылезла из укрытия и кинулась в наступление, обходя «Святого Мэлади» слева.

— Поворачивай направо! — заревел Григорий, — Черт побери, стреляй, Василий, уничтожь их!

«Святой Мэлади» начал медленно разворачиваться. Бантаги продолжали бежать, обходя «Святую Катрину» сбоку. Им была нужна главная машина. Они могли бы развернуться и выстрелить по «Святой Катрине» еще раньше, но они охотились на «Святого Мэлади». Ракетчик лег на снег и целился прямо в него. В ярости Григорий потянулся к кобуре, пытаясь вытащить револьвер. У него появилось ощущение, что вселенная летит к черту. Он увидел, как заряжающий сунул запал в трубу, пригнулся и дернул вытяжной шнур. Почти в ту же секунду под ними раздался взрыв, наполнивший башню дымом. Как будто из небытия, раздался истошный вопль Юрия. В панике Григорий подполз к люку, открыл его и стал выбираться наружу, так как ящики с боеприпасами могли взорваться в любую секунду. В этот момент раздался грохот, и в бантагов полетела картечь. Трое ракетчиков, уничтоживших его броневик, упали замертво. Выбравшись из башни, Григорий скатился на верхнюю часть машины, а затем повалился в снег. Задыхаясь, он в ужасе поднялся и побежал, шатаясь и падая. Оглянувшись, он увидел, что открылся боковой люк и из него с криком, обхватив лицо руками, вывалился Василий.

Несколько ужасных мгновений Григорий боролся с желанием бежать дальше, но вернулся к машине, из которой клубами валил дым. Он схватил Василия за руку и поднял со снега.

— Что с остальными?

— Погибли. Все погибли.

Григорий в бешенстве оглянулся по сторонам. Полдюжины его броневиков пылали в огне, остальные медленно поднимались по склону, преследуемые ракетчиками. На другой стороне долины бантагские броневики перестали отступать и снова двинулись вперед.

С трудом пробираясь по снегу, Григорий увидел одного из бантагов, уничтоживших его машину. Он сидел на снегу в луже крови, уставившись на Григория, а затем вдруг опустил голову, будто в ожидании смерти.

Приближалось все больше и больше бантагских пехотинцев. Оглянувшись, Григорий разглядел широкую стену вражеских всадников на гребне холмов. Эти сволочи не собирались обходить их с флангов, они шли напрямик.

«Вам повезло, гады, — подумал Тимокин с горечью, — вам сегодня крупно повезло». Не обращая внимания на бантагского воина, он стал взбираться на холм, таща на себе Василия. «Святая Катрина» на мгновение замедлила ход и выпустила по врагу длинную очередь. Затем машина остановилась, и открылся боковой люк.

— Не останавливайтесь! — крикнул Григорий, но водитель уже вылез наружу и спешил на помощь к своему командиру. Вместе они понесли Василия к машине, в то время как стрелок держал ракетные группы под прицелом. Прозвучала пулеметная очередь, перемежающаяся громкими криками.

«Какой маленький радиус действия у этих ракет, — подумал Григорий, — та, что попала в „Святого Мэлади“, была запущена с очень близкого расстояния. Как же они работают? Наверное, часть ракеты, имеющая форму гриба, взрывается целиком, а стальной обод вокруг нее служит для концентрации заряда. Черт бы их побрал».

Облокотившись о ящик с патронами, Григорий молча смотрел, как водитель разворачивает броневик и направляет его вверх по склону. Неожиданно в машине раздался оглушительный скрежет. Перепуганный Григорий увидел на внутренней стенке броневика вмятину, от которой в разные стороны полетела краска и осколки металла. Он пригнулся и закрыл голову руками.

— Мерзавцы наступают! — раздался крик стрелка. — Боже мой, да их тысячи!

Пушки стреляли залпом. Пэт ходил от одного орудия к другому, проверяя, достаточно ли низко они целятся, и подбадривал артиллеристов. Эндрю смотрел назад, на поезда, увозившие последние отряды бойцов, тревожно оглядывавшихся в сторону холма. На станции остался последний состав, который должны были загрузить броневиками и артиллерийскими орудиями. Но, судя по тому, что происходило внизу, их транспортировка была маловероятна.

Справа Эндрю увидел первый из отступавших броневиков, с дырой в боковой части корпуса. Шесть резервных машин, прикрывавших отступление, поднимались на холм, сдерживая пулеметными очередями наступление торжествующих бантагов. Каким-то чудом ни котел, ни боеприпасы на поврежденной машине не взорвались, и кто-то ею все еще управлял.

— Ракеты не должны были так повредить броню, — сказал Пэт.

Эндрю кивнул.

— Видимо, Гаарк снова знает что-то такое, чего не знаем мы. Черт бы его побрал.

— Нам надо поскорее отсюда убираться.

— Переносные ракетницы. Как мы об этом не подумали, — бормотал Эндрю. — После смерти Чака Фергюсона мы, похоже, уступили бантагам первенство в этих вещах.

— Заклепывайте пушки! — крикнул Пэт. — Уходим!

Эндрю последовал за Пэтом к заднему порталу виллы, где их ждали встревоженные штабные офицеры. Мимо пролетали снаряды и, приземляясь, поднимали фонтаны снега. Посмотрев на запад, Эндрю увидел, что одно крыло бантагского наступления уже преодолело вершину холма. Пулеметы, находящиеся в последнем вагоне бронированного поезда, стреляли длинными очередями, сдерживая атаку.

Лошадь Эндрю вздрогнула от грохота разорвавшегося неподалеку снаряда. Но он ехал дальше, ничего не замечая. Затем он услышал свист еще одного снаряда, который пролетел очень близко, так близко, что он не успел ничего понять и даже испугаться… Следующее, что он увидел, было синее безоблачное небо.

Совершенно неожиданно наступила полная тишина. Эндрю видел, как свалился с седла знаменосец, за ним рухнул и его боевой конь, затем до него донеслось отдаленное ржание умирающего животного. Эндрю попытался сесть. Он знал, что ранен. Но больше всего его занимал вопрос куда. Пэт, стоявший рядом с ним, что-то кричал и махал рукой.

«Надо дышать», — подумал Эндрю, как будто его тело было управляемой машиной, которой можно было приказать дышать. Он втянул воздух, и его пронзила острая боль, огнем горевшая у него в груди. Он закашлялся, и боль усилилась. Это было гораздо серьезнее, чем рука, он даже не представлял себе, что боль может быть такой сильной. Свернувшись калачиком и перевернувшись на бок, он снова закашлял. Было такое ощущение, что воздух не попадал в легкие и он задохнется. Он почувствовал, как его обхватила чья-то крепкая рука, и услышал испуганный крик:

— Не умирай, Эндрю! Только не умирай!

Это был Пэт.

Начался новый приступ кашля, Эндрю почувствовал во рту что-то соленое. Он сплюнул, и снег сразу же стал красным.

Пэт продолжал кричать что-то насчет Эмила, затем один из адъютантов пришпорил коня и галопом поскакал вниз по склону.

Эндрю почувствовал, как его поднимают. Это были напуганные до смерти ординарцы.

«Дышать, я должен дышать, — думал Эндрю, — я утону в собственной крови». Он резко вдохнул и выругался от боли.

Сидящий на лошади Пэт наклонился, чтобы подхватить его.

— Нет, — застонал Эндрю, — я не могу, не могу.

— Черт возьми, Эндрю, надо.

Ординарцы бережно, словно маленького ребенка, подняли Эндрю и передали Пэту, который крепко обхватил его.

Просвистел еще один снаряд. От ужаса Эндрю спрятал лицо на груди у Пэта. Снаряд разорвался так близко, что их забросало снегом.

Пэт поскакал вперед. Рядом ехал ординарец, державший лошадь Пэта за поводья. Каждый шаг отдавался в груди Эндрю резкой, обжигающей болью, как будто в него вонзали нож. При каждой попытке вдохнуть у него начинался приступ кашля и его чуть ли не рвало кровью, накопившейся в легких.

Он снова открыл глаза. Все плыло, как в тумане, и он почувствовал себя еще более беспомощным.

— Очки, я потерял очки.

— Все хорошо, Эндрю, ты справишься, все будет хорошо.

Пэт повторял эти слова снова и снова, словно успокаивал ребенка. Лошадь резко остановилась, затем Эндрю обдало горячим паром поезда, и только сейчас он понял, как ему холодно, его начал бить озноб. К нему потянулось множество рук, появились носилки.

Эндрю посмотрел вверх. Перед ним мелькали испуганные лица, кто-то выругался. И когда он наконец увидел Эмила Вайса, который стоял над ним, как ангел-хранитель, то готов был расплакаться.

Это напомнило ему Геттисберг. Тот же отеческий взгляд, какой он видел, когда его несли в полевой госпиталь за Семинарским холмом.

Эмил исчез из виду, и Эндрю позвал его. Затем он почувствовал руку на своей руке.

— Я здесь, сынок, здесь.

Его занесли в вагон. Там было темно и жутко, сквозь бронированные стены доносился гром пулеметных очередей. Носилки поставили на пол, и Эмил присел рядом на корточки. Вошел Пэт и встал за спиной у Эмила, наблюдая, как доктор расстегивает шинель Эндрю.

— Мне нужно снять мундир, Эндрю, это будет больно.

Эндрю кивнул, Эмил обхватил его и приподнял. Начался новый приступ кашля, рот наполнился кровавой пеной.

Эмил снял с него шинель, затем мундир и рубашку, которые санитар разрезал большими ножницами, и положил Эндрю обратно на носилки. Эндрю почувствовал, что поезд тронулся, и испуганно посмотрел на Пэта:

— Все спаслись?

Пэт кивнул.

— А броневики?

— Экипажи спаслись.

Эндрю закрыл глаза. Они потеряли все свои бронемашины. Накатил новый приступ боли, и как он ни старался, не мог думать ни о чем другом.

— Эндрю, не закрывай глаза, не спи! — настойчиво произнес Эмил почти с отчаянием.

Открыв глаза, Эндрю прямо перед собой увидел лицо склонившегося над ним Эмила.

— Эндрю, у тебя внутреннее кровотечение, так как в правом легком застрял осколок. Нужно его вынуть.

— Пэт, Рим, — прошептал Эндрю.

Пэт наклонился.

— Любой ценой удержите Рим. Я останусь здесь. Не отправляйте меня в Суздаль.

— Эндрю, пора, — прервал его Эмил.

— Я останусь в Риме. Здесь мое место, — он схватил Эмила за плечо. — Эмил?

— Да, сынок?

— Только не оставляй меня калекой.

Доктор кивнул. Затем появился ватный тампон.

— Дыши глубже, Эндрю.

Эндрю почувствовал едкий запах эфира.

Глава 5

Генерал Патрик О'Дональд, согнувшись от усталости, вошел в помещение штаба и остановился. Ему казалось, что после всего происшедшего просто войти и сесть за письменный стол – это кощунство. Он замялся и посмотрел на Калина, который уже давно сидел в кабинете и ждал его.

— Как он?

— Потерял много крови. Эмилу удалось остановить кровотечение, но ранения в грудь всегда очень коварны. Бывает такая серьезная рана, что человек, кажется, не выживет, а он выживает, но в большинстве случаев в легкие попадает инфекция и… — голос Пэта задрожал.

— Господи, помоги! — прошептал Калин. — Не думал, что его ранят. Сначала погиб Фергюсон, Готорн еле-еле ходит, теперь Эндрю.

— Вокруг него всегда была какая-то аура неуязвимости, — вздохнул Пэт. — Есть такие люди, с которыми, кажется, ни за что не может случиться ничего подобного. И так было с Эндрю. Теперь его аура уничтожена, и это трагедия для нашей армии.

Ему было страшно об этом говорить, но он видел глаза людей, узнавших о том, что Эндрю ранен и, возможно, смертельно. Было такое ощущение, что эта новость пришла раньше поезда. На станции толпилась тьма, поистине тьма народа. Многие не скрывали слез. В этот момент Пэту представилось, что сама ткань армии начала расползаться.

Он обреченно кивнул, когда Калин жестом пригласил его сесть на место Эндрю. Как только Пэт оказался за его рабочим столом, он почувствовал, как весь груз ответственности, лежавший на Эндрю, обрушился на его плечи.

— Теперь все изменится, — сказал Калин после долгой паузы.

— Почему? — удивился Пэт.

— Оборона Рима была идеей Эндрю. Без его командирских способностей мы не сможем удержать город. Извини, Пэт, я не хотел тебя обидеть.

Пэт кивнул:

— Я не Эндрю, я сражаюсь, где мне скажут.

— Поэтому, я считаю, нам пора отступать.

— Сэр?

— Ты меня слышал, Пэт. Эндрю ранен. Одному богу известно, когда он вернется в строй. Хорошо, если через месяц. А если, не дай бог, никогда? — ужаснувшись собственным словам, президент опустил голову.

— Если Эндрю умрет, мы будем продолжать сражаться. Это то, чего он хотел, сэр. А за секунду до того, как Эмил усыпил его эфиром, он просил меня любой ценой удержать Рим. Это были его последние слова.

— Ты знаешь, я был против перевода войск в Рим, — ответил Калин так, будто не слышал, что сказал Пэт.

— Это решение было принято еще неделю назад.

— Да, но Эндрю больше не командует.

Пэт вздохнул и закрыл глаза. Единственное, что ему сейчас было нужно, это хороший глоток водки. Он знал, где у Эндрю стояла бутылка, но решил, что сейчас не время. После этого разговора, или после следующей битвы, или после войны, или, лучше всего, когда Эндрю вернется сюда, за свой рабочий стол.

— Нет, сэр, но командую я.

— Правда? А я думал, что раз ты командуешь Первой армией, Ганс – Второй, Винсент – резервами и Западным фронтом, это место должен занять Ганс, но его сейчас нет.

— Ганс в двухстах пятидесяти милях отсюда, Винсент еле ходит. Эндрю сказал в присутствии Эмила, что командование переходит ко мне. И чего бы мне это ни стоило, я выполню его приказ, даже если он был последним.

— Пэт, послушай меня, пожалуйста. Рим – это западня. Они могут расколоть нашу армию на две части, захватить железную дорогу и направиться в Суздаль. А все, что у нас там есть, — это ополченцы и остатки Пятого корпуса. Целых семь корпусов закупорены здесь, как в бутылке. Давай выпустим их, пока у нас есть такая возможность.

— Как? Через три дня бантаги будут к северу от наших позиций и перережут нам путь по железной дороге. Речь идет о перевозке почти ста тысяч человек.

— Тогда морем.

— А как быть с местными жителями? Мы полагали, что бантаги не станут перебрасывать крупные силы на восточное побережье. Там почти миллион жителей и всего один корпус для их обороны. Сюда прибудет не менее полумиллиона, а остальные будут спасаться бегством на запад. Отступая, сэр, мы развязываем Гаарку руки. Ему ничего не будет стоить разделить свои войска на несколько частей и, направив их в разные стороны, уничтожить всех местных жителей, а затем, к весне, добраться и до нас.

— Мне кажется, они в любом случае будут уничтожены.

— Разреши мне задать тебе прямой вопрос, Калин. Ты говоришь о том, чтобы оставить не только город, но и все Римское государство. Я прав?

— Пэт, они все равно обречены.

— Нет, если мы останемся, черт тебя дери. Армия Гаарка растягивается. Ему придется подойти к нам вплотную, так как он знает, что, если мы прорвемся и блокируем его железную дорогу хотя бы на время, ему конец. Боже мой, сэр, вы же говорите о жителях Республики, которых наша армия поклялась защищать.

— Защищая их, мы все можем погибнуть.

Пэт наклонился вперед.

— Это Сенат так считает? Те несколько бояр, которых надо было давно уже пристрелить? Они хотят отдать Рим в обмен на сепаратный мир с Гаарком.

Калин смущенно опустил глаза.

— Он сделал тебе новое предложение, да?

Калин кивнул.

— Давай выкладывай. Что он сказал?

— Армия отступает на Русь. Любой римлянин может пойти с нами, если захочет. Мы прерываем железнодорожное сообщение между Римом и Суздалем, и он признает права Республики.

— И ты поверил в эту чушь собачью? — заревел Пэт.

— В худшем случае мы выиграем время, а в лучшем он уйдет на восток. Мы победили две орды. А другие орды пусть живут, как раньше, все время кочуя на восток. Мы же наконец обретем мир.

— Начнем с того, что через двадцать лет они снова будут здесь.

— Целых двадцать лет, Пэт. За это время мы окрепнем, соберемся с силами. Они не посмеют нас тронуть, — его голос смягчился, — и убийства прекратятся.

— То есть взвалим этот груз на будущее поколение.

— Наше поколение больше не может воевать, Пэт. На Руси не осталось ни одной семьи, которая не потеряла бы отца, мужа или сына. Мы лишились в два, три раза больше людей, чем в том случае, если бы просто подчинились тугарам.

— И стали бы рабами – даже хуже, скотом. Как ты можешь говорить это, когда Эндрю, человек, который освободил тебя из рабства, возможно, умирает? И это твоя благодарность?

— Сейчас наша главная задача – выжить, Пэт. С тех пор как началась эта война, мы терпим одни поражения. Мы отступили уже более чем на пятьсот миль. Три корпуса полностью уничтожены. Когда же, черт возьми, это кончится? Тогда, когда Суздаль будет охвачен пламенем?

— Даже если он будет гореть, мы все равно продолжим сражаться. По крайней мере, тридцать пятый Мэнский полк и сорок четвертая Нью-Йоркская батарея – точно. Мы ведем уже вторую войну ради того, чтобы покончить с рабством, и да будем мы прокляты, если поползем перед ними на коленях и протянем руки, чтобы на них надели кандалы. Ваш народ давно к этому привык, но с нами этот номер не пройдет, черт вас всех возьми.

Слова Пэта были настолько обидными, что Калин поежился. Пэт понял, что зашел слишком далеко, и хотел извиниться, но не смог справиться с гневом и молча, с вызовом, смотрел на президента.

— Как президент я могу дать приказ к отступлению.

Пэт посмотрел на свой мундир, заляпанный кровью. Это была кровь Эндрю. Что бы Эндрю сделал на его месте? Человек, который написал конституцию и создал Республику на чужой планете, что бы он сейчас сказал?

— Эндрю всегда говорил, что военные должны безоговорочно подчиняться гражданской власти, — сказал Калин, будто читая его мысли.

— А как же Рим, а вице-президент Марк?

— Они найдут убежище на Руси. Гаарк сказал, что все желающие могут покинуть Рим.

Пэт засмеялся и отрицательно покачал головой.

— Когда по пути наши войска растянутся, Гаарк нападет на нас и на полтора миллиона местных жителей, которых мы будем сопровождать. Поверь мне.

— Вы с Эндрю говорили, что его армия тоже растянута, и он так же, как и мы, привязан к железной дороге. И так же, как и мы, не хочет больше воевать.

— Почему же он здесь? Раз он не хочет воевать, может убираться когда захочет. Так ему и скажи.

— Ты не ответил на мой вопрос, Пэт.

Пэт кивнул, не отрывая взгляда от Калина.

— Я не Эндрю, сэр.

— Что это значит?

— То и значит.

— То есть ты будешь возражать.

На лице Пэта мелькнула озорная ухмылка.

— Сэр, по-моему, Эндрю называл это как-то красиво – конституционным кризисом, что ли.

— Ты этого не сделаешь.

Пэт встал и вышел из-за стола.

— Давай ненадолго вернемся в прошлое, Калин. Помнишь, как мы первый раз пошли в кабак и какую устроили драку? Мы выпили вместе не одну рюмку и, даст бог, выпьем еще. Но сейчас, дружище, наши пути разошлись. Рим не поддержит тебя, произойдет раскол Республики. Я бы не хотел вести себя как какой-нибудь боярин, но, видимо, придется. Я прикажу армии остаться, и, клянусь богом, многие подчинятся. Я скажу им, что это воля Эндрю, и они послушаются. Поэтому я умоляю тебя, Калин, не заставляй меня идти на это. Если Эндрю не умрет от раны, его убьет наша с тобой ссора. Я помню, он мне как-то говорил, что, если армия не подчиняется своему главнокомандующему (в данном случае тебе), это создает прецедент. Даже если мы выиграем войну и освободим всю планету, как всегда мечтал Эндрю, это отныне будет нам мешать. Знаешь, что самое главное для Эндрю? Не армия и даже не победа, а Республика.

Пэт вздохнул, вернулся за стол, открыл ящик и достал бутылку с двумя стаканами. Налил водки и предложил Калину.

Президент медленно поднялся, и у Пэта мурашки забегали по спине. У Калина был такой же взгляд, как у Линкольна, те же цилиндр и борода. В этот момент он был вылитый Линкольн.

Президент надел цилиндр и отрицательно покачал головой.

— Я не буду с тобой пить, — тихо проговорил Калин и направился к двери.

— Мистер президент.

Калин остановился и оглянулся.

— Пожалуйста, не делай этого. Если никакие другие причины не могут тебя убедить, то я прошу тебя ради Эндрю.

— Какой смысл в моем президентстве? Вы, янки, дали мне эту должность, так же как вы дали нам и все остальное – Республику и эту проклятую войну.

— Мы дали свободу самим себе. Черт возьми, Калин, ты не помнишь, что из шести сотен парней, попавших сюда, в живых осталось меньше двухсот, что уже более ста тысяч солдат, воевавших вместе с ними, похоронено? Мы сражались все вместе, и никто никому ничего не давал. Свобода – это не подарок, это право, которое нужно заслужить кровью.

— И сколько еще крови мы должны пролить?

— Возможно, кровь каждого из нас – твою, мою, всех. Но будь я проклят, если перед кем-нибудь согнусь. Я – Патрик О'Дональд и никому не позволю передо мной заноситься. Будь то боярин, или ирландский лорд, или тем более какие-то бантаги.

— Дай бог, чтобы ты оказался прав.

— Так мы остаемся?

Калин замялся:

— Пока да.

Поправив цилиндр, президент вышел из кабинета.

Облегченно вздохнув, Пэт откинулся на спинку кресла и, не думая об обещании, которое он дал сам себе, выпил оба стакана.

— Пэт О'Дональд, я смотрю, ты и вправду не притрагиваешься к бутылке, как обещал.

Пэт поднял голову и увидел в дверях Эмила.

Пэт грустно покачал головой и, налив еще два стакана, жестом предложил доктору присоединиться.

Вздохнув, Эмил сел и с притворной неохотой взял стакан.

— Как он, Эмил?

— Пока не знаю. Я резал его прямо на полу поезда, в далеко не стерильных условиях. Кажется, мне удалось остановить кровотечение. Но боюсь, что придется делать еще одну операцию. Сломаны два ребра, и в легких могли застрять обломки костей. Но повторная операция убьет его: он потерял слишком много крови.

Эмил вздохнул.

— Ему нужна кровь, черт побери. Я думал о том, чтобы взять чью-нибудь кровь и перелить ему.

— Разве ты раньше этого не делал?

Эмил кивнул:

— Пять раз. Но только в крайних случаях. Если бы я этого не сделал, они бы умерли. Три раза были удачными, но в двух других что-то не получилось. Словно кровь была не та. И они оба умерли, хотя я не знаю почему. Я не хочу рисковать.

— А если ты этого не сделаешь?

— Скорее всего, он умрет.

— Тогда делай! — заревел Пэт.

Эмил опустил голову.

— Одно дело, если он умрет сам, а другое, если я убью его своим дурацким экспериментом.

— А что Кэтлин?

— Она сейчас с ним. Я освободил ее от других обязанностей, все равно от нее сейчас нет никакого толку.

Пэт кивнул.

— Что у вас здесь произошло с Калином? Я стоял за дверью и слышал жуткий крик.

— Просто он решил выбросить белый флаг.

Эмил вздохнул.

— Неужели до сих пор есть надежда на победу? Такое ощущение, что уже несколько месяцев нас преследуют одни поражения.

— Это еще не поражение, — сказал Пэт, и ему показалось странным, что он это говорит. С тех пор как их обошли с фланга под Капуа, в его сердце поселилось неприятное предчувствие поражения. Оказывается, все, что нужно было сделать, — это произнести эти слова вслух. Если бы даже он прошептал их кому-нибудь на ухо, они бы разлетелись, обрели собственную жизнь и, возможно, разрушили бы нависший над ними злой рок.

— Мы будем удерживать Рим и победим. Так хотел Эндрю.

— Хорошо бы.

— Эмил? — в дверях стояла перепуганная Кэтлин. — У него опять открылось кровотечение.

Эмил вскочил и пронесся мимо Кэтлин, Пэт последовал за ним. Подойдя к Кэтлин, он обнял ее за плечи, словно хотел помочь ей пройти через старый Форум, переоборудованный в штаб накануне сражения, а затем вниз по лестнице в комнату, где лежал Эндрю. Когда Пэт вошел в помещение, у него на лбу выступил пот. Здесь установили печку, и труба от нее уходила в потолок.

Пэт не видел друга с тех пор, как Эмил начал делать ему операцию в поезде, поэтому восковое лицо Эндрю его напугало.

Он напоминал куклу с запрокинутой головой. Его губы медленно шевелились, а изо рта текла тонкая струйка крови. Пэт посмотрел на пол и увидел резиновую трубку, соединенную с бутылкой, в которую капала кровь.

Эмил и Кэтлин встали на колени у его кровати, а Пэт подошел поближе.

— Позовите О'Дональда, — прошептал Эндрю, — они уже на стене.

Пэт понял, что в бреду Эндрю привиделось одно из прошлых сражений.

Эмил посмотрел на бутылку, на струйку крови в углу рта Эндрю, приставил ухо к его груди, послушал и резко выпрямился.

— Нужно оперировать.

— Но он умрет, — сквозь слезы прошептала Кэтлин.

— Он умрет, если я этого не сделаю.

Эмил подошел к столу возле кровати, открыл сумку с инструментами и сделал знак санитару начинать подготовку к операции.

Кэтлин стояла вся в слезах.

— Пусть он упокоится с миром.

— Он не умрет! — закричал Эмил. — Я не дам ему умереть!

Кэтлин умоляюще смотрела на Пэта.

Пэт нервно сглотнул.

— Возьми мою кровь.

— Это слишком рискованно, — возразила Кэтлин.

Эмил испытующе посмотрел на О'Дональда.

— Я возьму кровь у кого-нибудь другого. Это отнимает много сил.

— Тогда возьми мою, — сказала Кэтлин, — я его жена.

— Я не знаю, почему одна кровь подходит, а другая нет. Возможно, пол тоже играет роль, так что ты, Кэтлин, не подходишь.

— Черт тебя дери, Эмил, возьми мою, — настаивал Пэт. — Я не могу просто так здесь стоять, будучи не в состоянии что-либо сделать.

Эмил подошел к Кэтлин и положил руки ей на плечи.

— Ты его жена, тебе решать. Но помни, что решаешь судьбу не только Эндрю, но и армии, и всей Республики. И если ты не согласишься, Эндрю точно умрет, а так у него по крайней мере появится шанс.

Она посмотрела на Эндрю и через несколько секунд кивнула.

Эмил велел санитарам принести носилки. Эндрю бережно переложили с кровати на носилки и отнесли на операционный стол, который представлял собой всего-навсего поставленные друг против друга козлы с кушеткой наверху. Принесли еще козлы и кушетку, из них соорудили второй операционный стол, и Эмил велел Пэту снять мундир и закатать рукав.

Неожиданно для себя Пэт занервничал. Несмотря на жару в комнате, он дрожал, ложась на носилки рядом с Эндрю. Взглянув на Эндрю, он увидел безобразную рану у него на боку, чуть ниже подмышки.

Эмил осторожно снял повязку, и Пэту показалось, что через рану можно заглянуть Эндрю в самое нутро, поэтому он поскорее лег, чтобы ничего не видеть. Доктор вытащил из раны трубку, из нее полилась какая-то жидкость. У Пэта было очень странное ощущение, он видел множество ранений, но сейчас рядом с ним был его друг, боевой товарищ и командир.

Глаза Эндрю открылись, и Пэт понял, что он смотрит на него.

— Ты тоже ранен? — с тревогой прошептал Эндрю.

— Нет, Эндрю, просто Эмил хочет перелить тебе немного моей драгоценной крови, — Пэт усмехнулся. — Станешь настоящим ирландцем.

Эндрю попытался улыбнуться:

— Надеюсь, я хоть опьянею.

После этих слов Эндрю снова закрыл глаза и провалился в сон.

Кэтлин держала что-то, похожее на большой флакон с духами, и, обойдя вокруг Эндрю, начала разбрызгивать в воздухе раствор карболовой кислоты. Несколько капель попало на Пэта, у него защипало глаза.

Эмил открыл какой-то пузырек, и по комнате распространился сладкий запах эфира.

— Не очень много, — прошептала Кэтлин.

— Я знаю, я не могу.

На лицо Эндрю надели маску, и Эмил капнул на нее немного эфира, после чего лицо Эндрю стало таким спокойным, как будто он уже умер.

Затем Эмил повернулся к Пэту, держа в руках иглу, соединяющуюся с резиновой грушей при помощи трубки. Из этой груши выходила еще одна трубка, на конце которой также была игла. Эмил наскоро объяснил, что он собирается делать, и Пэт кивнул, едва справляясь с волнением.

После этого к Пэту подошла Кэтлин, протерла ему руку водкой и крепко перетянула выше локтя. Пэт почувствовал укол и закрыл глаза, но через мгновение снова открыл их и оглянулся.

Эмил, стоя на коленях, разрезал рану. Потом он стал куда-то удаляться, и вскоре все исчезло.

Проезжая мимо сгоревшего республиканского броневика, Гаарк остановился и спешился. Морозной ночью корпус машины искрился, отражая свет горящего в небе Большого Колеса.

Он с любопытством посмотрел наверх. На которой из этих звезд был его дом? И в этой ли она Галактике? «Нет, мой дом здесь, — думал он, — это моя империя». Он подошел к броневику и стал рассматривать пробитую в нем дыру. Возле машины валялось обгоревшее обмундирование. Внутри него воины нашли вполне подходящий ужин.

«Уже приготовленный», — с усмешкой подумал Гаарк.

Чуть в стороне несколько воинов дожидались его, стоя на коленях в снегу. Через некоторое время он решил снизойти до них и властным жестом приказал им подняться.

— Кто это видел? — спросил Гаарк.

Вперед вышел командир экипажа одного из броневиков и поклонился:

— Я, мой кар-карт.

— Расскажи.

— Мы преследовали эту машину. Водитель моего броневика, — он кивнул в сторону воина с перевязанной рукой, — заметил однорукого человека. Я приказал развернуть машину и стрелять по нему. Раздался взрыв, и я увидел, как он упал с лошади.

— Среди скота полно одноруких. С чего ты взял, что это был он?

— Возле него было золотисто-голубое знамя. И еще с ним был этот рыжий дьявол. Когда однорукий упал, началась паника, все столпились вокруг него. Затем рыжий дьявол посадил его на своего коня, и они поскакали к вагону.

— И ты не попытался их остановить? — спросил Гаарк.

Воин наклонил голову:

— Мы подъехали к самым рельсам, мой повелитель, но на поезде столько брони и оружия. Там нас и подбили.

Его голос дрогнул, и он замолчал, ожидая наказания. Один из бантагов вышел вперед с республиканским знаменем, золотисто-голубым. В этот момент Гаарк понял, что это было знамя Кина, он видел его во время битвы у Роки-Хилл.

Гаарк взял знамя и заметил на нем пятна человеческой крови.

— Именно так я все и видел во сне, — произнес Гаарк, — вы воплотили в жизнь мое предвидение.

Все благоговейно закивали. Шаман, стоявший в хвосте группы, громко закричал, что Гаарк истинный Спаситель.

Гаарк усмехнулся.

— Чары рассеялись, — торжественно произнес Гаарк. — Пусть все об этом знают. Неуязвимый однорукий янки наконец попался. Теперь весь скот у нас в руках.

Со знаменем в руках он повернулся и пошел в сторону рельсов. Город справа от него продолжал гореть, освещая все вокруг. Мимо него вдоль путей шагали тысячи воинов, и он, стоя в тени, наблюдал за ними. Ночь была очень холодной, но чины безостановочно работали, прокладывая рельсы к горящему городу. По мере того как они умирали один за другим от холода и усталости, их тела превращались в пищу для армии.

Прошла длинная вереница лошадей, груженных провизией и боеприпасами. Все они направлялись на запад.

— Как в древности, — произнес кто-то за спиной у Гаарка на его родном языке.

Он оглянулся и увидел Джурака, приближающегося к нему в сопровождении штаба. На нем был теплый плащ. Джурак подъехал и соскочил с коня.

— Когда я такое вижу, то начинаю думать, что мы вернулись во времена легенд.

— Мы сами создаем легенды, — ответил Гаарк. — Все это, — он показал на идущие в темноте колонны, — легенда, воплощенная в жизнь.

— Нужно объявить привал. У них был тяжелый день. Из-за этого проклятого мороза мы теряем сотни воинов.

— Ты слышал о Кине?

Джурак показал на флаг в руке Гаарка.

— Так это правда?

— Видимо, да.

— Он мертв или ранен?

— Скоро узнаем. В любом случае это сокрушительный удар для их армии.

— Что говорит посол?

— Они не пропустили его к себе, но передали письменное послание. Если умрет Кин, исчезнет то, что связывало их армию воедино. Произойдет раскол, и каждая из сторон будет сама за себя. Он был единственным связующим звеном, не русским и не римлянином. Поэтому мы должны усилить атаку. Я хочу, чтобы не только патрулирующие отряды, а вся наша армия была через три дня у ворот Рима.

— Не стоит торопиться, Гаарк. У нас есть время. Наша железная дорога в тридцати милях отсюда. Чтобы проложить сюда рельсы, потребуется не менее десяти дней, — он показал в сторону Капуа. — Насколько я понимаю, они не успели разобрать свои пути к западу от города. Поэтому, как только мы дойдем до Капуа и отремонтируем мост, у нас будет открытый путь на Рим. Мы переправим боеприпасы, дадим воинам отдохнуть, а затем двинемся вперед. Войска устали.

— Мы будем наступать. В настоящий момент они ослаблены. Если мы начнем наступление сейчас, мы победим.

— Я вижу, ты уже знаешь.

Оливия Варинна Фергюсон подставила Винсенту стул, на который он сел со вздохом облегчения.

— В рану попадает холод, и из-за этого иногда очень трудно ходить.

— Тебе нельзя выходить в такую погоду, — отчитала его Оливия, наливая чай.

Винсент поблагодарил ее за чай и обхватил кружку руками, пытаясь согреться. Он увидел у Оливии на рабочем столе последний номер «Гейтс иллюстрейтед», на первой странице которой крупными буквами было написано: «КИН РАНЕН».

Накануне вечером между Винсентом и Гейтсом произошел серьезный спор. Издатель считал, что народ Суздаля имеет право знать правду, на что Винсент пригрозил ему закрыть газету, если в печати появится хоть одно слово о Кине. К сожалению, пришла телеграмма от президента с указанием опубликовать всю правду, и спор был окончен.

— Ничего нового не слышно, — вздохнул Винсент.

Оливия опустила голову; было похоже, что она молится. Винсент оглядел мастерскую. Еще не наступил рассвет, а служащие уже начали собираться, усаживаясь за свои столы. Почти у каждого был экземпляр газеты, и они о чем-то перешептывались между собой. Несколько человек смотрели на Винсента так, словно им хотелось подойти и обо всем его расспросить, но они не решались.

После смерти Чака Оливия взяла на себя контроль за исследованиями и артиллерийско-техническим снабжением. Сначала Винсент думал, что это всего лишь сентиментальная уступка со стороны Эндрю, но, как видно, Чак все как следует продумал заранее. Он уже давно научил ее читать. А в последний год жизни он по нескольку часов ежедневно растолковывал ей все тонкости своей работы. Несмотря на то что Чака не было в живых, на столе лежали его тетради с подробными чертежами и сложными схемами. Винсенту показалось, что его друг просто ненадолго вышел из-за стола и пошел прогуляться. Все выглядело так, словно он вот-вот вернется с горящей в глазах новой идеей.

— Похоже, мы все постепенно уходим, — вздохнул Винсент. — Майна, Мэлади, столько ребят из нашего полка, твой Чак. Я почти калека, а теперь Эндрю… — его голос задрожал.

Оливия взяла его руку и крепко сжала.

— Чак здесь, Винсент.

Винсент посмотрел ей в глаза. Странно, что, несмотря на безобразный шрам, который оставил на ее лице взрыв порохового склада много лет назад, она продолжала излучать красоту, перед которой Чак преклонялся до конца своих дней.

— Ему так с тобой повезло, — произнес Винсент и залился краской от смущения. Он вспомнил тот вечер, когда они первый раз встретились. Она тогда была служанкой в доме у Марка и пыталась соблазнить Винсента, пока он принимал ванну.

Винсент потупил взгляд. Он никогда не говорил об этом Чаку и всем сердцем надеялся, что она тоже не сказала.

— Как твоя жена? — спросила Оливия, и по ее тону Винсент понял, что она тоже вспомнила о том вечере.

— Отлично.

— Надо бы навестить ее и детей. Кстати, а детям Эндрю сказали?

— Да, вчера. Это было очень тяжело.

— Бедняжки. Я страшно жалею, что мы с Чаком так и не завели детей.

После смерти Чака Оливия держалась очень мужественно, но Винсент понимал, что ей это дается нелегко, что она все время находится на грани срыва.

Он похлопал ее по руке и встал.

— Я получила информацию о бантагских ракетах.

— Мы потеряли из-за них семь броневиков.

— А остальные, как я понимаю, были брошены во время отступления?

Винсент кивнул. Эта информация пока держалась в тайне. Русские относились к броневикам как к символу победы над ордой, и новость о потере машин могла оказаться настолько шокирующей, что даже Гейтс согласился не опубликовывать ее.

— У нас нет времени менять оборудование и реконструировать броневики, утолщая броню. Завод выпускает по одной машине последней модели ежедневно. Если мы начнем сейчас все переделывать, то потеряем несколько недель, а может, и больше.

Конструкция нового броневика была рискованной. Это была одна из последних разработок, которой Чак уделял много времени. Мощность двигателя была почти вдвое больше, чем у старых машин. Он работал на смеси керосина с остатками нефти, из которой его получали, а не с углем. К счастью, в течение нескольких последних месяцев тысячи галлонов топлива как для броневиков, так и для дирижаблей были перевезены с нефтяных скважин, располагавшихся в двухстах милях к юго-востоку от города. Теперь, когда бантаги пытались отрезать Рим с юга, надо было рассчитывать только на этот запас.

— Один из здешних служащих говорит, что догадывается, почему их ракеты пробивают нашу броню, — сказала Оливия. — Мне бы хотелось заполучить один неразорвавшийся экземпляр для подробного изучения.

— И что он думает?

— Что боеголовка ракеты – это, возможно, полый конус из очень крепкой стали. Должно быть, они изобрели новый вид взрывчатки, которая гораздо мощнее черного пороха. Полый конус набивают этим веществом, и при взрыве напор огня разрезает корпус броневика.

— Мы можем сделать что-нибудь подобное?

— Я выделила для этой работы двенадцать человек, но все равно сообщи на фронт, что нам нужен образец ракеты. В настоящий момент мы пытаемся создать ракеты для индивидуального использования. Это хорошая идея, даже если мы не сможем применить их против броневиков.

— А что насчет производства пулеметов?

— Проблема не в самих пулеметах, их мы можем изготовить, а в боеприпасах. У нас почти не осталось меди. То, что мы потеряли броневики, конечно, плохо, но еще хуже, что там остались тысячи гильз от пуль и снарядов.

Она подвела Винсента к своему столу, и под ярким светом лампы он увидел набросок, который изображал человека, держащего трубу. Еще один рисунок с трубой и лежащим возле нее человеком стоял на штативе.

— Я нашла в книгах Чака несколько старых рисунков. Сразу после битвы под Испанией у него возникла идея переделать существующие ракеты и выпустить их в виде небольших снарядов, вроде артиллерийских. Эти ракеты должны были заряжаться картечью. На очень точное попадание в цель он не рассчитывал, но, если использовать их на небольшом расстоянии, как это делают бантаги, они вполне подойдут. Мы просто возьмем ствол ракетной установки – такой, какие мы выпускаем, приварим к нему ручку, чтобы эту ракетницу легче было поднять на треножник и точнее навести на цель, хотя ее можно будет удержать и на плече. Несколько штук мы сможем отправить на фронт уже через пару недель.

— Придется изменить тактику, — заметил Винсент. — Мы не можем больше отправлять машины в бой без прикрытия. Я должен был предвидеть, что Гаарк что-нибудь придумает. При наступлении наряду с ракетчиками им понадобятся стрелки, а может быть, и пулеметы для поддержки. И минометы – кстати, как насчет них?

Она показала на только что вошедшего служащего, который отдал Винсенту честь.

— Василий Петров, сэр. Он служил у вас в Пятом Суздальском.

Винсент заметил, что у Петрова деревянный протез.

— А! Потерял ногу еще в первую войну, в сражении у переправы.

— Давненько.

— Да. Поэтому меня отправили сюда. Поначалу мне здесь не нравилось, но ведь работа важная, не так ли, сэр?

— Петров – наш лучший специалист по штамповочному оборудованию! — гордо заявила Оливия.

— Мы разобрали бантагский миномет, захваченный у Роки-Хилл, и использовали его как образец. Первое подразделение уже получило новые орудия. Мы изменили калибр таким образом, чтобы они стреляли обычными трехдюймовыми снарядами. Конструкция совсем простая, а дальность получается пятьсот ярдов.

«Поэтому они и попали в Эндрю», — подумал Винсент. Все менялось слишком быстро, и он понял, что тоскует по тому недавнему еще времени, когда стрелки стояли плечом к плечу: артиллерия, кавалерия – на флангах, а пехота – в центре. Теперь были бронемашины, ракетные и минометные батареи, дирижабли. Все эти виды оружия нуждались в материально-техническом обеспечении и постоянно выпускались на заводах здесь, в Суздале, а также в новых промышленных центрах в Муроме и Кеве и даже в сердце Рима.

— Насколько реально, используя мощность двигателя нового броневика, создать трейлер с легкой броней, который передвигался бы по снегу, как сани? — спросил Винсент. — На нем можно было бы перевозить минометчиков или пехоту и даже запасное топливо.

— Перевозка топлива может быть опасной, — заметил Петров. — Это одна из причин, по которой мне не нравится конструкция нового двигателя. В старых машинах угольные бункера служили дополнительной защитой, как на кораблях. Теперь, если в машину попадет снаряд, внутри разольется двести галлонов керосина. И никто из членов экипажа не сможет выбраться наружу. Поэтому перевозить в таком вагоне топливо значило бы нарываться на неприятности.

— Как всегда, главной задачей было увеличить мощность двигателя. В этом все дело, — задумчиво произнес Винсент. — Я хочу, чтобы вы сконструировали прицепной трейлер со съемными колесами, который в случае надобности мог бы превращаться в сани.

— Хорошо, — неохотно согласился Петров.

— Что ты задумал? — спросила Оливия.

— Пока толком не знаю. Проблема в том, что броневики очень легко ломаются. Из-за поломок мы теряем больше машин, чем в бою. Они могут пройти лишь небольшое расстояние, поэтому их приходится привозить чуть ли не на поле боя. С новыми двигателями их возможности возрастут.

— Какое расстояние они, по-твоему, должны проходить, Винсент? Последняя модель рассчитана на пятьдесят миль пробега.

— Нужно больше, гораздо больше.

— Сколько?

Винсент ничего не ответил, и она улыбнулась:

— Ты лишнего никогда не скажешь.

— Привычка.

— Хорошая привычка, — заметил Винсент и залился краской, решив, что она намекает на памятный эпизод из их прошлого.

— Такая рань, а вы уже на ногах, — к радости Винсента, в кабинет вошел Джек Петраччи и сразу направился к печке, снимая на ходу рукавицы и потирая руки. С ним был второй пилот Федор, брат-близнец ассистента Оливии Теодора. Теодор вышел из примыкающей к кабинету мастерской, похлопал брата по спине, и они начали оживленно беседовать о дирижаблях, размахивая руками.

— Вы готовы осмотреть новые машины? — спросил Федор.

— Конечно, зачем бы иначе я сюда пришел?

— Тогда пошли.

Надев плащ и взяв свою трость, Винсент последовал за Джеком к выходу. Оливия накинула теплое шерстяное пончо и вышла вслед за ними. Клубы дыма, поднимающиеся над заводским районом, делали Суздаль с его древней архитектурой похожим на сказочный город, раскинувшийся на холмах у реки Вины.

Так называемый Новый город по величине был таким же, как и старая столица Руси. Самым большим из заводов был сталелитейный. К нему были проложены рельсы, по которым доставлялись железная руда, уголь и известняк. С другой стороны завода стояли вагоны, груженные железом и сталью. Рельсы, штыки, орудийные стволы, колеса для железнодорожных вагонов, артиллерийские снаряды и обшивку для броненосцев и броневиков делали прямо на заводе. Из литейного цеха непрерывно выезжали вагоны с железом и драгоценной сталью, которые отправлялись на заводы по производству железнодорожных вагонов, броневиков и прочего оружия, и даже на завод, изготавливавший сельскохозяйственные машины, поскольку без механизации сельского хозяйства одеть и прокормить такую армию было бы невозможно.

Среди безлюдного заброшенного поля к северу от города расположился завод по производству пороха, к которому по одной-единственной железнодорожной колее подвозили бочки с серой, добытой из горячих источников севернее переправы, селитру, недавно обнаруженную в пещерах под Кевом, и уголь, имевшийся в избытке на западном берегу Нейпера. На Руси были и другие заводы, где отливали стальные пули и проволоку для телеграфа, изготавливали жесть и медно-цинковые сплавы. Ниже по реке, недалеко от старого Форт-Линкольна, были построены бойни, где из мяса коров и свиней делали консервы. Необходимую для этого соль привозили за двести миль, так как залежи этого драгоценного минерала находились возле старой Тугарской дороги. Выделанные шкуры шли на пошив обуви, патронташей, седел, поводьев и ремней.

Возле древнего города Вазима была ткацкая фабрика, обеспечивающая армию тысячами ярдов плотной шерстяной ткани для шинелей, брюк и мундиров, а также прочным холщовым материалом для палаток и тонкой тканью для парашютов, покрытой клеевым слоем.

Каждый раз, когда Винсент все это видел, его охватывало ощущение нереальности. Еще десять лет назад здесь было пастбище для боярских лошадей. Кроме плотины, построенной для того, чтобы обеспечить заводы энергией, за последние годы здесь появилось множество промышленных зданий, а также домиков, где жили рабочие.

Винсент вспомнил ту страшную ночь, когда он взорвал плотину. Тогда он пришел в ужас от содеянного. Но сейчас, после всего, что случилось впоследствии, это воспоминание не вызывало у него никаких чувств.

Большая часть всех их достижений была плодом таланта Фергюсона, хотя каждый из них так или иначе вносил свою лепту. Джек, например, предложил сделать воздушный шар, который он видел в цирке, когда был маленьким. Гейтс сконструировал первый печатный пресс, когда только начинал работать в газете в Огасте. Несколько железнодорожных рабочих научили русских прокладывать пути, а два полковых инженера помогли сконструировать и построить первый паровоз. Кузнецы из Нью-Йоркской батареи О'Дональда создали первый литейный завод. Все, кто служил в Мэнском полку и Нью-Йоркской батарее, приложили все свои знания и умения, чтобы провести телеграф, изготовить станки и оружие и научить русских и римлян пользоваться всем этим. Благодаря совместным усилиям Республика смогла бросить достойный вызов ордам.

Никто из них даже и мечтать не мог о том, что им так много удастся сделать. Например, дирижабли или броневики, которых даже на Земле еще не было.

Винсент вспомнил, как Фергюсон незадолго до смерти говорил ему, чем собирается заняться после войны. Чак показал ему чертежи с изображением множества шестеренок и колесиков, и Винсент решил, что это часы очень сложной конструкции, и заинтересовался, так как в детстве очень любил возиться с часами. Но оказалось, что это была счетная машина. Использовать машину для выполнения того, что любой ребенок может сделать при помощи карандаша и бумаги, было, по меньшей мере, странно и непрактично, но Фергюсон поклялся, что когда-нибудь эта машина сможет производить вычисления колоссальной сложности. Теперь эти чертежи стали фамильной реликвией. «Если бы он был жив, — подумал Винсент, — возможно, такая машина уже существовала бы».

Но это была пока лишь мечта, от которой остались только разрозненные заметки и рисунки. Такая же мечта, как машины, вырабатывающие электричество, как странного вида пушки с паровым поршнем, сдерживающим отдачу во время выстрела, или дирижабли с мощным и безопасным двигателем, не требующим для работы баллонов с водородом.

В литейном цехе прозвучал свисток, который подхватили другие заводы. Это был сигнал окончания ночной смены. Из лачуг стали появляться тысячи рабочих, текущих гигантским потоком, чтобы заниматься следующие двенадцать часов тяжелейшим трудом.

Винсент вспомнил, как Эмил говорил ему, что загрязненный воздух и дым способствуют развитию астмы и туберкулеза, которые в последнее время убивают не меньше людей, чем бантагские стрелы, хотя и не так быстро. Еще он высказал опасение насчет женщин, работающих с ртутью, так как воздух, пропитанный парами этого металла, вызывал необъяснимое истощение организма. Винсент мог понять растерянность и отрешенность этих людей. Еще десять лет назад они были невежественными крестьянами, которых угнетали бояре и тугары. Сейчас их освободили, но им приходилось выполнять адскую работу в нечеловеческих условиях, и конца этому было не видно.

На фронте они лицом к лицу сталкивались с врагом и со смертью, которые вселяли в них ужас, но вместе с тем они (хотя Винсент никогда бы в этом не признался) испытывали радость, идя в атаку и убивая врагов. Но кто-то должен был поддерживать армию, и именно этим занимались эти пятьдесят тысяч человек. Когда их сыновьям исполнялось семнадцать, они уезжали за сотни миль от дома, чтобы сражаться на поле боя.

Холодный порыв ветра с северо-запада принес первые снежинки. Кольца дыма стелились над равниной и высокими берегами реки, так что издалека завод был совсем не виден.

— Надо торопиться, — сказал Джек, — пока не поднялся ветер.

Пройдя по заснеженной улице мимо обшитых вагонкой домов, где жили служащие Фергюсоновской лаборатории, они оказались на поле у отвесного берега озера, на южной стороне которого стоял ряд ангаров по сорок футов в высоту и по сто в длину. Подойдя к первому ангару, Винсент открыл дверь и заглянул внутрь. Его обдало горячим воздухом. На том месте, где еще неделю назад были только каркас и колеса, теперь стоял закрытый на три четверти парусиной дирижабль. Помещение отапливалось тремя огромными печами, нагревающими воду в расположенных вдоль стен грубах. Клей, используемый для скрепления парусины, легко воспламенялся, поэтому топки пеней находились снаружи здания. Возле них все время сновали два мальчика. Они подбегали к печи, открывали топку, подбрасывали в нее дрова, закрывали и бежали к следующей.

От жары клей испарялся и источал едкий запах, от которого у Винсента заслезились глаза.

— Он будет готов на следующей неделе.

Винсент кивнул и пошел вслед за остальными к третьему ангару. Когда они подошли, бригада техобслуживания, примерно полсотни человек, начала выводить дирижабль, натягивая изо всех сил веревки, чтобы он не раскачивался на ветру. Как только из ангара появился хвост, несколько членов бригады отпустили веревки, и машина развернулась носом по ветру.

— Теперь самое интересное. Смотри, как быстро мы подготовим его к полету, — сказал Джек, когда несколько человек из технической бригады подбежали к дирижаблю и стали взбираться на него по веревочным лестницам, свисавшим по бокам. Через пару минут двухуровневые крылья были подняты и закреплены. Оттяжки, идущие от крыльев к корпусу дирижабля, натянули и закрепили.

— Двигатели расположены между крыльями, — продолжал Джек. — После того как крылья подняты, можно заправляться, и через десять минут машина будет готова.

— Было бы лучше хранить ее в собранном виде, — заметил Винсент.

Джек кивнул:

— Мы думали об этом. Но тогда здание должно быть сто футов в ширину и сорок в высоту, без внутренних опорных балок. Если бы мы использовали немного железа, это было бы возможно, но металл жалко тратить. Со сложенными крыльями машина как раз помещается на площади в двадцать на двадцать три фута. В любом случае, развивая тридцать миль в час, дирижабль может поднять экипаж из четырех человек, топливо на двести миль пути и тысячу фунтов боеприпасов.

Винсент кивнул. Это был не самый большой дирижабль, задуманный Чаком. Следующим шагом была гигантская двухсотфутовая машина с пятью тысячами фунтов бомб на борту.

— А маленький?

— «Шмель»? — улыбнулся Джек, наблюдая, как бригада техобслуживания выводит из соседнего ангара небольшой дирижабль. Винсент подошел к машине, которой занимались всего шесть человек.

Корпус «Шмеля» был менее двенадцати футов в ширину и тридцати в длину. Оба крыла добавляли еще около тридцати футов к общей ширине машины. Она была непривычно сконструирована: двигатель находился в кормовой части, причем так высоко, что его винты могли беспрепятственно вращаться.

Кабина пилота представляла собой застекленную корзину, расположенную в передней части.

— Федор, займись «Орлом», я сегодня полечу на «Шмеле».

Федор начал было бурчать, что сейчас его очередь, но Винсент так на него посмотрел, что он тут же пошел выполнять приказ.

Механики уже прогревали моторы, и через несколько минут винты обоих дирижаблей закрутились. Джек нацепил парашют и стал похож на горбатого клоуна, после чего ему помогли взобраться по узкой лесенке. Когда Джек плюхнулся в кресло, дирижабль немного осел.

Винсент отошел в сторону, и Джек подал механикам знак отпускать веревки. Перед ним Федор заводил «Орла». Винты всех четырех двигателей вращались с огромной скоростью. Дирижабль с грохотом покатился по тщательно расчищенному за ночь полю, медленно набрал скорость и оторвался от земли. Сначала Федор летел низко, увеличивая скорость, затем поднялся высоко над озером.

Джеку для взлета потребовалось расстояние в три раза короче. Нос дирижабля резко задрался вверх, и он взмыл в небо. «Орел», поднявшись на высоту в сто футов, развернулся над замерзшим прудом и полетел назад. Винсент внимательно наблюдал за его маневрами.

— Похоже, он развивает более пятидесяти миль в час! — радостно воскликнул Винсент.

— Чак говорил – шестьдесят, — с гордостью сказала Оливия.

Как только дирижабль достиг края поля, белые баллоны отцепились от него и два из них упали на щебень в центре поля. Почти в тот же момент Винсент увидел, что «Шмель» подлетел к хвосту «Орла» и сделал круг. «Орел» продолжал лететь поперек поля, а затем стал подниматься. Однако Джек развернулся носом вниз, прямо в центр поля. Под носовой частью машины появился дым, и на секунду Винсент решил, что дирижабль каким-то образом загорелся. Затем он увидел в центре поля фонтан снега, после чего раздалась пулеметная очередь.

— Он питается паром от двигателя, — гордо заявила Оливия. — Даже если у тебя почти кончилось топливо, можно стрелять в течение пяти секунд.

Улыбнувшись, Винсент помахал тростью Джеку, который выровнял дирижабль и летел совсем низко над полем.

— Сколько дирижаблей мы можем сделать в следующем месяце?

— Пять «Орлов» и двадцать «Шмелей».

— Черт возьми! А нужно пятьдесят, еще лучше сотню.

— Мы не можем работать быстрее, Винсент. У нас кончился шелк. Наши ткацкие станки изготавливают очередную порцию ткани, как только дирижабль готов, но нам все равно нужны еще станки и квалифицированные сборщики, а на это потребуется время. В ближайшие полтора месяца, возможно, будут запущены еще два станка, это увеличит производство почти в два раза. Но больше всего времени отнимает подготовка специалистов. Для этого мы используем один из нелетающих дирижаблей в качестве тренировочной модели, но круглосуточно он работать не может. Кроме того, необходимо многое другое: механики, цистерны для изготовления водородной смеси, тонны цинка и серной кислоты, временные ангары, которые можно было бы собирать в случае надобности. Нужно подготовить более пяти тысяч человек. И хотя я знаю, что Джек убил бы меня, если б слышал, но его надо снять с полетов.

— Почему? Он же наш лучший пилот.

— Именно поэтому. Ты знаешь, какова продолжительность жизни у летчиков? Джек должен стать генералом воздушного флота. Нам понадобится такая должность, чтобы осуществить намеченную программу, в результате которой у нас будет не просто несколько новых машин, а новый род войск.

Ковыряя палкой снег, Винсент думал о том, что машины нужны не через три-шесть месяцев, а сейчас. Сотня дирижаблей и сотня броневиков – и не было бы блокады Рима. Но, черт возьми, опять, как всегда, дело во времени, и теперь оно, видимо, было на стороне Гаарка.

— Генерал!

Винсент поднял голову. К нему неслышно подошел адъютант. Хотя его внимание было сосредоточено на своем начальнике, Винсент заметил, что он бросает любопытные взгляды в сторону дирижабля, производство которого было пока секретом.

— Да?

— Телеграмма из главного штаба, сэр.

Винсента охватил неожиданный страх. Пока он распечатывал телеграмму, к нему подошла Оливия.

— Телеграфные линии к северу от Рима перерезаны. Им нужны машины для воздушной разведки.

— А Эндрю?

— Пока неизвестно.

Винсент еще раз посмотрел, как Джек кружит над полем. Началась осада Рима. И он решил, что не может оставаться здесь и бездействовать.

Глава 6

— Рим, мой кар-карт.

Наклонившись вперед и опершись руками на луку седла, Гаарк одобрительно кивнул. Почти четыре месяца он ждал этого, терпел проливной осенний дождь и лютый мороз и вот наконец достиг цели.

Спешившись, он достал из чехла подзорную трубу. К Гаарку подошел один из его телохранителей, чтобы он мог положить трубу ему на плечо. До города было еще полдюжины лиг, но благодаря холодному зимнему воздуху он казался гораздо ближе и был виден как на ладони.

Гаарк ожидал увидеть Рим горящим. Чертов скот поджигал каждое здание, каждый сарай – все, что могло послужить укрытием его воинам. Ведь они привыкли к более теплому климату и плохо переносили холод. Начиная войну на севере, Гаарк имел в своем распоряжении сорок один умен, почти столько же было и у мерков, когда они воевали со скотом. Но, в отличие от мерков, более половины его воинов были вооружены современными винтовками, у него было свыше двухсот артиллерийских орудий и еще больше минометов плюс пятьдесят броневиков.

Проблема состояла в том, что почти половина его воинов была рассредоточена вдоль железной дороги протяженностью в пятьсот миль. Они занимались транспортировкой продуктов и боеприпасов, а также перевозкой рабов. Кроме того, они пасли и доставляли в войска лошадей и четвероногий скот. Кроме двуногого скота, который постоянно погибал, в убойную яму ежедневно отправлялось свыше тысячи голов четвероногих животных, так как двуногие были настолько изнурены работой, что не могли обеспечить полноценного питания.

Гаарк надеялся, что скот примет его предложение, оставит Рим и отправится на свою драгоценную Русь. Это решило бы проблему с транспортировкой, поскольку Карфаген тогда мог бы доставлять им продукты по морю и они бы не были так привязаны к этой несчастной железной дороге.

— Не видно поездов в сторону Руси?

Глава разведки покачал головой:

— Нет, мой кар-карт. Но перед тем как взорвать железную дорогу и перерезать телеграфные провода, мы заметили, что в город прибыли два поезда с ящиками. А в обратную сторону отправили три поезда с ранеными, детьми и стариками.

— Они собираются держать оборону, — предположил Джурак. — Ну и черт с ними. Окружим город, и пусть они там подохнут с голоду. Оставшаяся часть армии может убираться на Русь.

— Там было еще вот это, мой кар-карт, — офицер разведки подошел к Гаарку и передал ему лист бумаги. — Вы приказали принести эти листы вам. Их нашли сегодня в руках мертвого солдата.

Гаарк развернул заляпанный кровью лист. Это была газета. Он немного разбирался в их письменности, так как многие пленники, работавшие у него на заводах, были русскими. И бантаги заимствовали их письмо, так как необычное пиктографическое письмо чинов не могло использоваться для технических описаний. «Странно. Как много мы от них переняли», — с тревогой подумал Гаарк.

Он просмотрел газету, прочитал заголовок, написанный вверху жирным шрифтом, и с довольным видом взглянул на своих штабных офицеров. Игра продолжалась.

— Да, я тоже это видел, — заявил он, — духи моих предков поведали мне об этом во сне. И эта газета все подтверждает.

— Что подтверждает? — спросил Джурак.

— Что Кин мертв.

Все радостно закричали, а Гаарк торжественно закивал, как будто он был причиной этой смерти.

— Тогда надо идти на Русь, — сказал Джурак. — Если Кин мертв, их армия деморализована и они не смогут напасть на нас сзади.

Предложение было заманчивым. Оглянувшись на город, Гаарк взвесил все за и против и отрицательно покачал головой.

— Нет, неужели ты не понимаешь? — огрызнулся Гаарк. — Смерть Кина – только первый удар. Армия – это то, что препятствует нашей победе. Если мы раздавим их здесь и захватим город, Русь будет вынуждена сдаться. Если бы Кин был жив, они бы оборонялись до последнего, но сейчас мы легко с ними справимся.

Гаарк снова посмотрел в подзорную трубу. Между ним и городом, построенным среди холмов по обеим берегам реки, раскинулась степь. Холмы, соединявшиеся друг с другом городской стеной, давали прекрасный обзор артиллеристам. Рим оказался гораздо больше, чем он ожидал, почти таким же большим, какими были постоянно разрастающиеся обветшалые города чинов до того, как там поселилась его орда. Кое-где город выходил за пределы стены приблизительно на пол-лиги. Снаружи Рим окружали землянки, между которыми были прорыты траншеи. Хотя на таком расстоянии было не очень хорошо видно, Гаарк понял, что эта внешняя линия обороны не даст им приблизиться к городу настолько, чтобы Римский порт оказался в пределах досягаемости его минометов. А порт был ему просто необходим. Его надо было заполучить во что бы то ни стало, поскольку только через него бантаги могли пополнять свои запасы.

— Эта позиция очень неудобная, — заметил Джурак. — Они разрушили все здания вокруг города и оставили только голую местность. Кроме нескольких холмов для артиллерии, здесь больше ничего нет.

Гаарк молча кивнул.

— Может, имеет смысл пройти мимо и двинуться прямо на Суздаль? Я думаю, недели за три мы преодолеем степь и доберемся до Руси.

Гаарк отрицательно покачал головой:

— Такую же ошибку допустили мерки. Тамука и его воины оказались посреди открытой степи, и единственным их запасом пищи были лошади. Если мы пройдем мимо, получим нож в спину. Они только этого и ждут.

— Тогда давай повернем на юг и нападем на них с восточного побережья.

— Я пошлю туда несколько уменов, но всю артиллерию и всех стрелков нужно оставить здесь. И, кроме того, если воины будут находиться в нескольких днях пути отсюда, где они возьмут боеприпасы?

Несколько секунд Гаарк стоял молча и думал, правильно ли он поступает, заставляя бантагов воевать по новым законам, современным оружием. Раньше все, что им нужно было сделать перед сражением, — это собрать стрелы с поля боя и наточить меч. Теперь он был в ловушке у этой чертовой железной дороги и не мог думать ни о чем другом. Его успокаивало лишь то, что у янки была такая же проблема.

Он ясно представлял себе весь план Кина. Он хотел вынудить его, Гаарка, отойти как можно дальше от железной дороги, а самому пополнять запасы через порт. «Но Кин мертв, их изобретатель Фергюсон мертв, Ганс Шудер сидит в осаде. Победа будет за нами», — думал Гаарк.

— Готовь армию к наступлению. Я хочу, чтобы уже к завтрашнему дню все орудия заняли боевую позицию. Сначала мы прорвем внешнюю оборону города, а потом уже найдем себе укрытие внутри. Если мы одержим победу здесь, оставшаяся часть Республики сама упадет нам в руки, как переспевший плод с дерева.

Облокотившись на один из мешков с песком, которыми был обложен купол Сената, Пэт навел бинокль на группу бантагских всадников, пересекавших линию Апеннинских холмов, раскинувшихся к северо-западу от города. Хотя они находились в двенадцати милях от него, Пэту было все очень хорошо видно. Более сотни конных воинов образовали полукруг, впереди которого они несли боевой штандарт и, что было непростительной наглостью, золотисто-голубое знамя Эндрю в качестве трофея.

Это был Гаарк. Пэт так рассвирепел, что, если бы они были чуть ближе, пусть даже за восемь тысяч ярдов, он приказал бы стрелять по ним из пятифунтовки, которая стояла на десятом бастионе, в северном крыле их обороны.

Пэт отошел от треножника и позвал Марка, чтобы тот тоже посмотрел.

— Думаешь, это он? — спросил Марк.

— Уверен.

— А где его армия?

Пэт посмотрел на карту, которую ему недавно принесла разведывательная группа, пробравшаяся ночью обратно в город.

— Два умена направляются к восточному побережью. Два умена – в сторону Испании. Примерно двадцать уменов выставлено вдоль железной дороги, и сейчас они находятся за двадцать пять миль отсюда. Все имеют современное оружие. Первые подразделения будут здесь еще до захода солнца. Они уже присматривают места для боевых позиций.

Пэт показал на небольшие группы всадников, снующих вокруг города. Там, где они натыкались на бойцов конной пехоты, вспыхивали огоньки выстрелов. Среди все еще дымящихся разрушенных вилл и маленьких деревень, расположенных на холмах к востоку от города, время от времени разгорались стычки.

Даже невооруженным глазом Пэт видел на гребне холмов колонну конных бантагов, направляющихся к одному из трех акведуков. К ночи они перекроют акведуки. Каждую емкость в городе было приказано заполнить водой для тушения пожаров. Если бы это не было сделано, им пришлось бы брать воду из Тибра, куда шли все сточные трубы. Эмил настаивал на том, чтобы ценный запас угля использовался для кипячения питьевой воды, но Пэт решил, что уголь нужно экономить на случай, если начнется настоящая осада.

Пэт поднес к глазам бинокль и посмотрел на окопы, окружавшие город. К счастью, Эндрю приказал их вырыть еще осенью. Правда, работы были проведены кое-как, поскольку никто не ожидал, что уже к середине зимы враг доберется до городских ворот. Поэтому последнюю неделю несколько десятков тысяч человек, занимались тем, что сгребали снег в кучи, утрамбовывали его и заливали водой, чтобы хоть немного усилить оборонительные сооружения. Покрытые льдом земляные укрепления выглядели как в сказке, как будто это была ледяная крепость, в которой дети собирались обстреливать друг друга снежками, а не пулями и артиллерийскими снарядами.

Семь корпусов было размещено вокруг города. 1-й, 3-й, 9-й и 11-й, а также подразделения, которыми Пэт руководил в битве у Шенандоа, заняли окопы по периметру. От их первоначального состава осталось чуть больше половины. И оказалось, что сорок тысяч человек должны были обороняться на двадцатимильной линии.

Основная задача возлагалась на 4-й, 6-й и 12-й резервные корпуса, тщательно укрытые во внутренней части города. Сорок тысяч как следует отдувших и готовых к бою солдат. 10-й корпус выведен за пределы города для обороны восточного побережья и южной части Рима. Вместе с инженерными и вспомогательными войсками численность его армии доходила почти до ста тысяч человек. Кроме того, Пэт запросто мог мобилизовать гражданское население, дав ему старое оружие ополченцев, заряжающиеся с дула «спрингфилды» и кремневые ружья, сохранившиеся со старых времен.

Бантаги превышали по численности армию республики в три раза, что было не так уж плохо по сравнению с осадой Суздаля во время Тугарской войны и даже с битвой под Испанией, где на каждого бойца приходилось по пять мерков. Однако различие состояло в том, что в данном случае соперник был так же хорошо вооружен, а военачальник использовал современную тактику ведения войны.

— Гаарк попытается сразу же войти в Рим, — заявил Пэт, — он не станет ходить вокруг да около и оттягивать наступление. Он хочет найти укрытие в городе и сломить нашу волю. Так что до штурма осталось максимум два дня.

— Ты собираешься придерживаться своего плана? — спросил Марк.

— Это наш единственный шанс.

— Ты же знаешь, в каком сейчас состоянии бойцы.

— Наслышан, — ответил Пэт, — поэтому я надеюсь, что Гаарк бросит в атаку все свои силы сразу, и нам ничего не останется, как прижаться спиной к стене, оставив все страхи позади, и очертя голову ринуться в бой. Сражаться отчаянно – это мы умеем.

— А что Калин? — спросил Марк.

— Ты о чем? — Пэт сделал вид, что ничего не понимает.

— Я знаю, что ему предложили, — ледяным тоном заявил вице-президент.

— И что же это?

— Русские выходят из боя, а Гаарк дает им спокойно уйти и захватывает Рим.

— А что предложили тебе? — резко бросил Пэт.

Марк растерянно молчал.

— Гаарк достаточно умен и наверняка попытался натравить вас друг на друга. Так что он тебе предложил?

— Если мы сдадим Рим, он не станет по обычаю забирать десятую часть населения для Праздника Луны.

Пэт выругался и со всей силы стукнул кулаком по каменной стене смотровой башни.

— Кто-нибудь в армии об этом знает?

Марк отрицательно покачал головой.

— И ты ему поверил?

— Я верю в это, — сказал Марк и показал на рыщущих возле римских позиций бантагов. — Через два дня они нападут на мой город. В прошлый раз, когда нас захватили карфагеняне, это были цветочки. На этот раз Риму, городу, где жили мои предки в течение двух тысяч лет, грозит полное уничтожение от рук рассвирепевших варваров.

В его словах были горечь и боль.

— Даже если мы выиграем, что здесь останется, кроме обгоревших руин?

— Свобода. Город можно построить заново, а свободу мы потеряем навсегда.

Марк кивнул, но его черты были по-прежнему искажены болью.

— Неужели ты не понимаешь, что, если мы выиграем это сражение, мы выиграем войну?

— Да? Но даже если мы разобьем эту армию, Гаарк вернется назад, к своим заводам в пятистах, а, может, и в полутора тысячах миль отсюда. Мы что, пойдем за ним?

— Конечно.

— Тогда война будет продолжаться вечно.

— Чтобы сохранить свободу, нужно всегда быть начеку, как однажды сказал Эндрю.

— Эндрю, — вздохнул Марк. — Если бы он сейчас командовал, все было бы иначе.

Пэт проигнорировал выпад в свой адрес, потому что сам думал точно так же.

— Извини, но тебе придется меня потерпеть.

Марк улыбнулся и почти отеческим жестом похлопал Пэта по плечу.

— Ты молодец. Никогда не забуду, как ты воевал в Испании. Эндрю всегда говорил, что тебе нет равных в оборонительной тактике.

Пэт облокотился на парапет и похлопал в ладоши, чтобы согреть замерзшие без перчаток руки. Он посмотрел на небо, которое с утра было чистым, а сейчас затянулось дымкой. Глядя на солнце, можно было подумать, что смотришь через матовое стекло.

— Сегодня пойдет снег, а я надеялся, день будет ясным.

— Паршивая погода.

— А каково там этим гадам? Нам хотя бы не нужно тратить много топлива, чтобы согреться, и у нас, по крайней мере, есть крыша над головой.

— Пока они ее не сожгли.

— Да, битва будет жаркой, — сказал Пэт и, посмотрев на Марка, тут же пожалел о сказанном, потому что эта жаркая битва не оставит от его любимого города камня на камне.

— Меня хочет видеть Эмил, — добавил Пэт, — встретимся позже.

Оставив Марка у парапета, Пэт спустился по узкой винтовой лестнице и оказался в зале Сената, который в настоящее время служил штабом. Штабные офицеры стояли над картой посредине зала. Находившиеся на куполе наблюдатели уже сообщили, что видели Гаарка. В северо-восточном углу карты был помещен золотистый деревянный брусок. Голубые бруски показывали расположение бригад. Скоро они будут окружены красными брусками.

Телеграфисты, состоящие при штабе каждой дивизии и каждого корпуса, сидели и бездействовали, понимая, что скоро здесь начнется настоящий хаос.

За то время, что Пэт пересек комнату и подошел к охраняемой двумя сержантами двери, никто не проронил ни слова. Он был единственным человеком в городе, имеющим право беспрепятственно проходить мимо этих двух вооруженных карабинами ребят.

За дверью он снова спустился по лестнице и прошел по узкому коридору, где стояли еще два часовых. Когда он приблизился к палате, ему навстречу вышел Эмил с красными от усталости глазами.

Эмил показал на таз у двери. Пэт послушно вымыл лицо и руки в растворе карболовой кислоты, после чего он надел халат и марлевую маску, чувствуя себя при этом по-дурацки.

Эмил открыл дверь и впустил его.

— Он здесь? — прошептал Эндрю.

Пэт взял стул, сел рядом с Кэтлин и посмотрел на больного.

— Как ты, Эндрю? — шепотом спросил он.

— Лучше. Рад тебя видеть, Пэт.

— Я тоже рад тебя видеть, — вздохнул Пэт и повернулся к Кэтлин, чтобы задать вопрос, но, увидев капельки пота на лице Эндрю, понял, что температура еще не спала. Он по-прежнему был очень бледен, и глаза были похожи на два черных угля.

— Благодаря твоей крови я таки опьянел, — вздохнул Эндрю и скривился. — Черт, сейчас чихну.

Кэтлин заволновалась:

— Не надо. Терпи. Не думай об этом.

— Не могу терпеть.

Надавив пальцем у Эндрю под носом, она наклонилась и стала что-то шептать ему на ухо, как маленькому ребенку. Он кивнул, и через некоторое время гримаса исчезла с его лица.

— Морфий, — жалобно прошептал Эндрю. — Больно.

Эмил вопросительно посмотрел на Кэтлин, которая, немного подумав, кивнула. Эндрю внимательно наблюдал, как Эмил достает иглу, наполняет шприц необходимым количеством жидкости и колет его в руку. Затем он облегченно вздохнул и откинул голову назад.

Пэт заметил, что простыня, на которой лежал Эндрю, сбилась оттого, что тот постоянно ерзал от боли. Послеоперационный шрам, прошитый крупными стежками, покраснел и распух. От раны шла трубка к стоящей на полу бутылке. Пэт мельком увидел жидкость, выделяющуюся из легких Эндрю, и тут же отвернулся, так как зрелище было не из приятных.

— Гадость, правда? — произнес Эндрю. — Я чуть сознание не потерял, когда увидел, как Эмил выливает это из бутылки.

— Как ты думаешь, они уже нашли преждевременное сообщение о моей смерти? — спросил Эндрю.

— Гаарк как раз проезжал там, где мы оставили газеты. Наверняка он их подобрал. Ты это здорово придумал.

Эндрю улыбнулся:

— Я пытаюсь поставить себя на их место. Если Гаарк до этого и собирался идти дальше, минуя Рим, то теперь наверняка отказался от своего намерения. Он думает, что уже почти разделался с нами.

Пэт не стал говорить, что, возможно, Гаарк не так уж далек от истины. Меньше всего он хотел, чтобы ему предоставили единоличное командование, когда начнется битва. Он прекрасно понимал, что не мог равняться в этом с Эндрю. Сидеть в четырех стенах было для него невыносимо. «Мне бы хватило одной батареи, чтобы показать им что к чему», — думал Пэт.

— Это еще не все, — продолжил Эндрю после паузы. — Гаарк обязательно заявит, что видел мою смерть.

— Как это?

— Помнишь Тамуку? Помнишь, я говорил, что он может читать мои мысли. Чего не могу сказать о Гаарке. Он больше похож на нас, чем на тех, кто ему поклоняется, но вынужден притворяться, что тоже обладает даром. Теперь он станет хвастать, и армия ему поверит.

Эндрю было тяжело говорить, он запыхался.

— Все, хватит, — прервал его Эмил. — Иди, Пэт.

Пэт осторожно взял Эндрю за руку. Вздрогнув от неожиданности, он посмотрел на Пэта и улыбнулся.

— Мы теперь с тобой вроде кровных братьев.

— Мы всегда ими были, Эндрю.

Пэт сжал его руку и хотел подняться, но Эндрю удержал его.

— Если я не выкарабкаюсь, — прошептал Эндрю, — не позволяй Марку и Калину развалить Республику. Никакого сепаратного мира. Сражайтесь до конца.

— Что я и собираюсь делать. Мы им еще зададим жару.

Эндрю отпустил руку Пэта, и у него на лице опять появилось это испуганное выражение, которое Пэту совсем не нравилось. Несмотря на морфий, во взгляде Эндрю была боль. Бормоча что-то невнятное и качая головой, он, казалось, начал засыпать. Кэтлин протирала ему лицо влажной салфеткой.

Прокашлявшись, Пэт кивнул и направился к двери. За ним последовал Эмил. Выйдя в коридор, Пэт с облегчением снял с себя халат и маску и посмотрел на Эмила.

— Что скажешь?

— Ничего определенного пока сказать нельзя, — ответил врач. — Легкие по-прежнему выделяют жидкость. Я сделал все, что мог, чтобы в рану не попадал воздух.

Пэт подумал, что неплохо было бы сейчас выпить. Эмил угадал это по его взгляду, открыл шкафчик и достал оттуда бутылку.

— Медицинский спирт. Но только один глоток: твой организм ослаблен после переливания.

С довольным видом Пэт отхлебнул из бутылки и неохотно вернул ее Эмилу.

— Но с ним все будет в порядке?

— Ты имеешь в виду, будет ли он жить? Сейчас вероятность велика, хотя еще вчера прогнозы были гораздо хуже. Мне было до смерти страшно переливать ему твою кровь, но, по всей видимости, она соответствует крови Эндрю. Если эта проклятая война когда-нибудь кончится, я сразу выйду на пенсию. Ведь я собирался это сделать еще после войны с мерками. Хочу заняться изучением сопоставимости крови. Переливание может спасти жизнь тысячам людей, надо только выяснить, почему одна кровь подходит, а другая нет.

Ты хочешь знать, будет ли он жить? Да, если легкие перестанут выделять жидкость, если в них не попадет инфекция и не разовьется туберкулез. Как в армии, так и среди мирного населения в последнее время было зарегистрировано несколько случаев тифа, в том числе брюшного. Здесь чертовски холодно, а топлива не хватает, и люди не могут соблюдать правила гигиены. Если Эндрю заразится, он умрет. Я знаю, тебе было необходимо с ним встретиться, но даже это может быть опасно. Я и Кэтлин – единственные, кто допускается в его палату.

Пэт кивнул. Всем частям был отдан приказ тщательно вымыться и прокипятить форму. К счастью, Рим славился огромными общественными банями. Правда, тем, кому пришлось их убирать после того, как там помылось несколько десятков тысяч человек, пришлось несладко. Весь город пропах кипяченым бельем.

— Если бы мы за всеми так ухаживали! — сказал Эмил. — Два врача на одного больного, в то время как у нас более тысячи раненых и почти в десять раз больше больных респираторными заболеваниями.

— Эндрю стоит корпуса, даже всей армии.

— Скажи это матерям, чьи семнадцатилетние сыновья умирают в больницах.

— Он меня пугает, — наконец решился сказать Пэт.

— Что ты имеешь в виду?

— Даже не знаю. Я уже видел это раньше. Допустим, замечательный офицер или отличный сержант сражается как зверь и никакая пуля его не берет. Но стоит ему получить ранение, потерять руку или ногу, он совершенно меняется. Меня всегда занимала мысль, где у нас душа. Наверное, в сердце. Но бывает так, что, лишаясь какой-нибудь части тела, вместе с ней человек теряет и часть души, которая уже никогда не возвращается. Так случилось с Уинфилдом Хэнкоком. Он чуть не погиб под Геттисбергом. Люди говорили, что, вернувшись через год, он был уже совсем другим. Я слышал, что Болди Дик Ивел и Джон Худ дрались как черти, командуя дивизиями. Бог свидетель, что после того, как их ранило -- Ивела под Манассасом, а Худа под Геттисбергом – они очень изменились.

Его голос дрогнул, и он жадно посмотрел на бутылку. Эмил быстро поставил ее обратно в шкафчик.

— Время покажет, — сказал Эмил. — После сражения под Геттисбергом я отрезал Эндрю руку. Он как был отличным бойцом, так им и остался.

— Ему тогда было лишь тридцать с небольшим. Это случилось десять лет назад. А теперь что-то появилось у него в глазах, — вздохнул Пэт. — Он боится. И если этот страх останется в нем, когда он выздоровеет, да поможет нам бог.

Эндрю улыбнулся оттого, что легкий весенний ветерок пронесся над озером и закачались толстые зеленые колосья озимой пшеницы. Было так тепло, что Эндрю расстегнул китель и лег на траву, пожевывая стебель.

«Странно, — подумал Эндрю, — я расстегнул китель левой рукой». Он посмотрел – рука была на месте. На мгновение Эндрю испугался, что это может оказаться всего лишь сном. Но рука не исчезала. «Конечно, это моя рука». Он сел и стал всматриваться в озеро. Кто-то сидел в лодке и ловил рыбу, весело смеясь. «Боже, как давно я не рыбачил!» Эндрю встал, спустился с холма и подошел к воде. От нее приятно пахло свежестью, а в зеркальной поверхности отражались облака, исчезая по мере того, как заходило солнце.

— Эндрю!

Она шла через пшеничное поле, и высокие толстые колосья расступались перед ней, как по волшебству. На ней было простое длинное белое платье. Следом за ней с радостным лаем бежала собака.

Все как-то странно перемешалось. Была ли это Кэтлин? Или Мэри, девушка из его далекого прошлого? Собаку он тоже не мог разглядеть. Он плакал.

Она медленно подошла к нему и протянула руку. Ее лицо, невинное, как у ребенка, приблизилось к его лицу в ожидании поцелуя.

Они молча шли, держась за руки. Впереди бежала собака, то исчезая, то появляясь снова. Она прыгала, лаяла и виляла хвостом. Слезы безостановочно текли из глаз Эндрю. Он снова был молод, и это навсегда останется в его сердце. Его тело было целым и здоровым. Левая рука крепко сжимала ее руку.

— Я люблю тебя и всегда буду любить, — прошептала она.

Он не мог сказать ни слова от переполнявших его чувств. В лесу он увидел кое-кого еще. Они стояли, улыбаясь и маня его к себе. Все такие юные: его брат Джонни и Майна и другие. Их было так много, что он даже не помнил их имен.

Ему стало страшно. «Это что, граница их владений? Я умираю?»

Странно, но эта мысль успокоила его. «Я снова стану молодым и здоровым», — думал Эндрю.

Она остановилась, ее рука выскользнула из руки Эндрю. Он оглянулся, и ему показалось, будто все, что было с ним раньше, вернулось к нему: Мэн, весенняя рыбалка на озере, длинные летние вечера и крик гагар. «Как мне этого не хватало».

— Останься со мной, — шептала она.

Он сел, прислонившись спиной к сосне, и стал прислушиваться к шороху веток.

— Я так устал. Я хочу домой.

— Останься здесь.

Как тихо и спокойно было кругом. В озере отражался золотисто-красный закат. Кричали гагары, в воде плескались утки, громко крякая и хлопая крыльями.

«Сколько в моей жизни было таких драгоценных моментов, — думал Эндрю, — но я не ценил их, полагая, что так будет вечно, и тратил попусту, как ребенок, который играет целыми днями, даже не думая о будущем».

Он не смотрел на нее, боясь, что, если он оглянется, она исчезнет.

«Мэн… Как бы я хотел остаться здесь навсегда. Никакой войны. Она была когда-то, но от нее сохранились только героические воспоминания». Мэн… Его любимый Мэн начал растворяться и исчезать вопреки желанию. Но Эндрю все еще чувствовал, что они смотрят на него и зовут к себе.

— Я дома, — прошептал Эндрю. Он хотел, чтобы она легла рядом с ним в высокой траве и они вместе прислушивались бы к звукам ночи и смотрели на светлячков, танцующих среди деревьев. А затем взойдет луна, и наступят тишина и покой.

«Гагара кричит. Странно. Далеко, чуть слышно, громче, еще громче. Яркая вспышка. О боже, как больно, какая невыносимая боль! Я тону, тону в собственной крови».

Эндрю закричал и резко поднялся. Чьи-то руки обхватили его и стали успокаивать.

Здание задрожало. В него попал новый осколок. Эндрю напрягся в ожидании взрыва.

— Бантаги? — прошептал он.

— Они начали обстрел, — ответила Кэтлин, пытаясь уложить его обратно в постель.

Моргая, Эндрю огляделся. Стояла кромешная тьма.

— Включи, пожалуйста, свет. Я хочу света. Очень темно.

Она встала и заходила по комнате. Зажглась спичка. Она поднесла ее к свече, вернулась к кровати и, намочив в тазу салфетку, протерла ему лоб.

— Ты спал.

— Я знаю.

— Засни опять.

— Как долго продолжается обстрел?

— Около часа.

— Я видел Джонни.

Она вспомнила, как Эндрю мучил один и тот же кошмарный сон, когда они впервые встретились на «Оганките». Ему снился его младший брат, который погиб под Геттисбергом. Эндрю проснулся в своей каюте от собственного крика, а она вошла и заговорила с ним.

— Он звал меня к себе.

Она покачала головой. Ее голос дрожал.

— Не слушай его, Эндрю. Останься со мной.

— Ты говорила именно это. Останься со мной. Останься дома. А где дом?

— Здесь, Эндрю.

Он ничего не ответил, лег на спину и закрыл глаза. Кэтлин продолжала нашептывать ему на ухо что-то нежное, ласковое, теплое. И ему захотелось, чтобы это мгновение длилось вечно.

Глава 7

Бомбардировка продолжалась уже в течение двух суток. Разглядеть цель и вести ответный огонь было невозможно, так как вместе со снарядами летел снег, создавая густую завесу и накрывая солдат в окопах мягким белым покрывалом, приглушавшим все звуки, кроме непрекращающегося грохота орудий. В городе повсеместно возникали пожары, и пожарные, несмотря на холод, делали все возможное, чтобы справиться с огнем. Группы солдат, согнувшись под тяжестью шинелей, оружия и ранцев, брели среди ночи бесшумно, как призраки.

Полевые батареи, которые раньше занимали открытую позицию, теперь, соорудив баррикады из булыжника, расположились на узких улочках. Артиллеристы прятались в ближайших зданиях и, чтобы не замерзнуть, разводили огонь, сжигая драгоценные запасы дров и угля.

В гавань время от времени приходили корабли из Суздаля с запасами оружия и продовольствия. Чтобы обеспечить минимальные потребности армии и местного населения, ежедневно требовалось пять тонн продуктов, которые разгружались рабочими и под охраной переправлялись на склад.

Незадолго до рассвета Пэт направился в штаб и, подойдя к карте, обратился к дежурному офицеру:

— Что-нибудь изменилось за ночь?

Офицер подошел к северо-восточной части карты.

— Караульные доложили, что слышали шум перевозимого оружия, сэр. С двух часов начались вспышки, перестрелки, стычки с патрулями. Снег идет не прекращаясь. Зона видимости на данный момент менее двадцати ярдов.

Пэт кивнул.

— Все в состоянии готовности?

— Как вы приказывали, сэр.

Пэт закурил сигару и сел у стола. Он нутром чувствовал, что они приближаются.

— Все готово, мой кар-карт.

Осклабившись, Гаарк кивнул Джураку, непосредственно командовавшему наступлением, и, пришпорив коня, поскакал вдоль плотных колонн атакующих отрядов. Он поднял голову и увидел, что снег, который шаманы называли благословением предков, все еще идет. Гаарк подумал, что это было не просто благословение, а двойное благословение. Во-первых, снегопад дал ему возможность совершенно незаметно вывести из-за Апеннин десять уменов и разместить их в полумиле от города. Во-вторых, вместе с выпадением снега температура воздуха значительно поднялась. И по сравнению с недавними лютыми морозами было практически тепло.

С севера доносился грохот орудий. Это был диверсионный отряд в миле отсюда. В предрассветной дымке Гаарк скорее чувствовал, чем видел, как широко раскинулись его войска. Каждый умен, состоящий из десяти тысяч воинов, подразделялся на десять полковых отрядов по тысяче. Они шли плотным строем по двадцать бойцов в шеренге и пятьдесят в колонне. Флажки, установленные в снегу сразу после захода солнца, указывали путь к городу.

Проезжая мимо своих солдат, Гаарк видел, что они готовы к бою. За долгие месяцы холодов армия поредела. Зато выжили самые стойкие и сильные ее представители, жаждущие человеческой крови. Эту жажду пришлось утолять пятью тысячами чинов. Одного раба делили на двадцать воинов. Поскольку разводить огонь было запрещено, их ели сырыми. Весь снег был залит кровью и усыпан тщательно обглоданными костями. Главный надсмотрщик возражал против бойни, говоря, что таким образом бантаги лишатся пяти тысяч обученных рабов, в то время как после захвата города в их распоряжении будет гораздо большее поголовье. Но Гаарк настоял на своем, зная, что запах крови лишь разжигает аппетит.

Гаарк не ошибся. Его воины решили, что развлечение лучше, чем еда, и все ночи напролет придумывали разнообразные изощренные пытки, применяя их затем на своих рабах. Но после того как прошел слух о скором наступлении, бантаги забили оставшийся скот, перерезая глотки, отрывая руки и ноги, пожирая мозг, сердце, печень и легкие.

Гаарк посмотрел на восток, где занималось утро. На расстоянии вытянутой руки можно было увидеть падающие снежинки.

Он повернулся к Джураку:

— Запомни, самое главное – преодолеть стену. После этого начнется суматоха. Полковые командиры получили указание сразу идти в гавань. Это все. Начинай.

Джурак отдал честь и, пришпорив лошадь, рванул вперед. Всадники с линейными флажками приподнялись в седле и размахивали штандартами, которые в темноте казались черными и почти совсем не были видны издалека. В строю сохранялась строгая дисциплина. Не было слышно ни радостных возгласов, ни песен. Пока они не будут за городской стеной, радоваться нечему. Гаарк поскакал прямо в середину расступающихся перед ним воинов и привстал в стременах во весь рост с поднятым вверх кулаком, что символизировало скорую победу.

Полковник Уильям Шиппи шел по парапетной стенке, высоко подняв ворот шинели, чтобы снег не летел за шиворот. Казалось, что эта ночь никогда не кончится, но сейчас, глядя на старшего сержанта, старого русского бойца, он уже мог разглядеть его угловатые черты и заиндевевшую бороду. Приближался рассвет.

— По-прежнему думаете, что они наступают, сержант?

— Я их носом чую, — ответил сержант, принюхиваясь.

Шиппи засмеялся.

— Серьезно, сэр. У них запах, как у мокрых медведей. Правда. Ветер дует на восток и несет сюда этот запах. Они там, сэр. Их тысячи.

Шиппи задумался. Как-то странно все складывалось. Он участвовал в борьбе с тугарами. Почти всю кампанию против мерков провалялся с брюшным тифом. Теперешняя война все время велась где-то вдалеке от него. Сначала он находился на Западном фронте, охраняя границу от мерков, затем был переведен в резервный полк в Рим и, наконец, стал командиром этого полка.

Теперь ему предоставился шанс проявить себя и получить чин бригадного генерала. Готорн, черт возьми, был всего на полгода старше, а уже командовал целой армией. Ему просто повезло, не более того.

Сержант с тревогой посмотрел поверх ледяной стены.

— Что там, сержант?

— Они идут! Идут!

Не дожидаясь приказа полковника, сержант вскочил и с криками побежал вдоль парапетной стены, срывая покрывала с выдолбленных во льду блиндажей.

Шиппи посмотрел вдаль, не понимая, что нашло на сержанта, — там ничего не было. Но через мгновение он их увидел. На фоне серого пейзажа появилось еще что-то более темное, движущаяся черная стена.

Солдаты, стоящие на сторожевых постах, уже вскинули ружья. Шиппи хотел им крикнуть, чтобы они не стреляли, так как впереди могли оставаться полковые патрули, но ружейные выстрелы прогремели, и стало ясно, что, если там кто-то и был, он наверняка погиб.

Наступление началось. Бойцы Республики беспрерывно стреляли по надвигающейся черной стене бантагов, которые то и дело подпрыгивали, натыкаясь на спрятанные под снегом колья и путаясь в натянутых телеграфных проводах.

С поднятыми ружьями бантаги двинулись на заграждения. Одни, сраженные выстрелами, падали с парапетной стенки, другие пытались залезть на нее. С трудом пробираясь по снегу, который доходил им до пояса, бантаги любой ценой стремились прорваться сквозь ледяные баррикады.

Слева послышался сигнал горна, который тут же подхватили другие. Справа прогремела пушка, так что Шиппи вздрогнул от неожиданности. Огромный язык пламени взметнулся в темноту, и он увидел несколько упавших замертво бантагов.

Глянув вниз, полковник заметил, что прямо на него ползет бантаг, вырубая прикладом выемки для ног. Он достал револьвер, наклонился и трижды выстрелил вниз. Бантаг бесшумно рухнул на снег, но по проторенному пути сразу же появился следующий. Когда выемки кончились, он достал ружье и начал выбивать новые.

С левой стороны несколько бантагов подтащили лестницу и прилаживали ее к парапетной стенке.

Шиппи отошел назад. «Я полковник, черт подери, — подумал он, — и не мое дело стрелять по этим подонкам». Он побежал к артиллеристам, вылезающим из своего бункера. Один из бойцов расчета еще только натягивал шинель. Шиппи хотел отчитать их, так как им давно уже следовало быть возле орудия, но вместо этого пошел дальше, к своему блиндажу.

Отдернув занавеску, он вошел внутрь, щурясь от света керосиновой лампы, подвешенной к потолку.

— Штаб знает? — крикнул Шиппи связисту.

— Я им уже сообщил, — с явным испугом ответил тот. Телеграфный аппарат стал издавать какие-то звуки.

— Что, черт возьми, они говорят?

— Атака идет вдоль всей линии, сэр. Их миллионы.

— Сэр!

Шиппи увидел командира роты «В» Александровича, который, едва держась на ногах, спускался в блиндаж.

— Может, вызвать резервные роты, сэр? Рота «С» не справляется.

— Где?

Шиппи вышел наружу и повернул направо. В темноте полковник увидел одинокого бантага, стоящего на парапете. В него немедленно полетело с полдюжины пуль, после чего он рухнул вниз, успев на лету застрелить одного из капралов.

Шиппи прошел немного вперед и замер. Тучи бантагов взбирались на стену, а некоторые уже преодолели ее.

— Черт возьми, вызывайте подкрепление! — заревел Шиппи, но Александрович уже ушел. За спиной у полковника раздался ружейный залп. Оглянувшись, он увидел стрелков, выстроившихся вдоль стены и не замечавших, что в двадцати ярдах справа от них оборона уже прорвана. Линия стрелков отодвигалась назад, в то время как все больше бантагов устремлялось в прорыв.

Схватив рядового, Шиппи подтолкнул его туда, где шла рукопашная схватка. Рядовой на секунду замешкался, затем выстрелил и с выставленным перед собой штыком пошел вперед. Шиппи схватил еще несколько рядовых, толкая их вслед за ним.

Прозвучал залп бантагских ружей, о ледяную стену застучали пули. Отколовшиеся кусочки льда летели прямо полковнику в лицо.

Он услышал выстрелы внизу и, посмотрев туда, увидел, как роты «А» и «В» бегут прямо в гущу бантагов. Внизу тоже началась рукопашная.

За спиной полковника прогремел взрыв, и он упал ничком. Пробегавший мимо солдат споткнулся о него, наступил ему на ногу и даже не остановился.

— Черт вас всех побери, — пробормотал Шиппи.

В двенадцати футах от него мелькнула очередная одна вспышка, подкосившая еще несколько человек.

Поднявшись на ноги, Шиппи окинул взглядом стену. За заграждением уже носились несколько десятков бантагов, у некоторых были факелы. Они поджигали какие-то круглые предметы и бросали их через стену.

Один из них упал прямо под ноги Шиппи, который в замешательстве уставился на него, не зная, что делать. Наконец, он сообразил, что это ручная граната. Только Шиппи схватил гранату, чтобы бросить ее в бантагов, как сильным толчком его отбросило назад. Кто-то закричал.

Шиппи не сразу понял, что это был его собственный крик.

Встав на колени, он попытался удержать равновесие, но снова рухнул. Что-то было не так. Он с ужасом посмотрел на свою руку и увидел, что ниже локтя она вся разорвана в клочья. Ручьем текла кровь.

В стену одна за одной посыпались гранаты. Люди кричали и ругались, некоторые укрывались в блиндажах. Наконец усевшись, Шиппи прислонился к парапетной стенке и крепко прижал раненую руку к груди.

«Повезло так повезло, — думал Шиппи. — Так и истеку тут кровью, если не дождусь помощи».

Шиппи рассеянно оглядывался по сторонам, высматривая, кого бы позвать на помощь, но все вокруг него были мертвы. Было очень темно. Подняв голову, он увидел огромную фигуру, перепрыгивающую через стену с диким боевым кличем, — это был бантаг.

Выхватив револьвер, Шиппи направил его на бантагского воина и спустил курок. Бантаг с криком упал на спину. К нему подбежал еще один и склонился над умирающим. Шиппи прицелился, выстрелил. Мимо. Бантаг повернулся. Шиппи взвел курок и опять выстрелил. На этот раз он попал в руку, и бантаг отшатнулся.

Шиппи снова взвел курок и снова спустил его, но ударник провалился в пустое гнездо барабана. Бантаг, который до этого пятился назад в ожидании смертельного выстрела, остановился и уставился на Шиппи. Несколько секунд он стоял с опущенным ружьем и смотрел на полковника, тщетно пытавшегося выстрелить из своего револьвера.

На уродливой физиономии бантага появилась ухмылка. Вытаскивая кинжал, он пробормотал что-то непонятное, но омерзительное. Бантаг подошел к полковнику и наклонился. В этот момент Шиппи пожалел, что не оставил последний патрон для себя. Но, к счастью, он потерял уже столько крови, что провалился в беспамятство.

Пэт склонился над картой, наблюдая, как штабные офицеры передвигают разноцветные кубики.

— Черт возьми, так и нет новостей от Девятого корпуса? — спросил Пэт, повернувшись к связисту.

— Линия не отвечает, сэр.

— Ладно, тогда соедини меня с дивизионным штабом Девятого корпуса. Желательно с бригадным генералом.

— Ни одна линия не работает, сэр. Должно быть, они перерезаны.

Пэт обратился к следующему связисту:

— Первая дивизия Четвертого корпуса должна сейчас идти к центру.

— Они доложили, что выполняют приказ.

В комнату вошел посыльный, от него шел пахло порохом. Таявший в тепле снег стекал с прорезиненной накидки на пол. Штабной офицер открыл донесение и передал его Пэту. Это был рапорт командующего 1-м корпусом Шнайда о том, что он собирается немного отодвинуть назад левый фланг, поскольку бантаги прорвали оборону между 1-м и 11-м корпусами. 9-й корпус, который располагался справа от него, очевидно, отступил.

Пэт посмотрел на карту. Судя по кубикам, только одна дивизия 9-го корпуса не смогла удержать врага, все остальные пока стояли на своих позициях.

«Черт побери!» – выругался про себя Пэт. Если все было так, как докладывал Рик, то 1-й корпус оборонялся как раз в середине восточного крыла, но большая часть стены, ведущей к реке, кроме бастиона у самого берега, уже была потеряна, а значит, Шнайда тоже обходили с левого фланга. Ему придется отступить, и, таким образом, вся восточная часть внешней стены будет захвачена бантагами.

— Ведите парня ко мне! — рявкнул Пэт. Посыльный подошел к Пэту и отдал честь. Было заметно, что он волнуется.

— Ты знаешь, что сказано в этом письме, сынок?

— Да, сэр.

— И ты это видел?

— Генерал сказал, что нас вот-вот отрежут, сэр, и я должен как можно быстрее бежать сюда.

— Что ты видел по дороге, сынок?

— Все в огне, сэр. Римские здания построены из камня, поэтому они горят не так, как наши, но все-таки горят.

— А бантагов видел?

Посыльный испуганно кивнул.

— Где?

— На полпути к внутренней стене лежали три трупа. Их накрыла наша батарея.

— Какая?

Молодой человек пожал плечами и покачал головой.

— Одна из наших, я имею в виду русских.

Пэт сомневался, что посыльный видел бантагов в самом Риме. Насколько было известно, ни один бантагский отряд пока не прорывался к внутренней стене.

— Покажи, где ты их видел? — Пэт кивнул на карту.

— Не знаю, сэр.

Пэт подошел к противоположной стене и снял с вешалки шинель.

— Но кто же будет командовать здесь, сэр? — спросил один из офицеров.

— Здесь можешь командовать и ты, сынок. А я пойду посмотрю, что же, черт возьми, там происходит.

Надев шляпу и достав из кармана сигару, Пэт направился к двери. Закурив, он спустился по лестнице и вышел на площадь.

По-прежнему шел сильный снег, и здания на другом конце Форума казались призрачными тенями. На площади было полно народу, кругом царила паника, поэтому Пэт даже порадовался вьюге, которая укроет его от снующих повсюду людей и их навязчивых вопросов.

Стоял непрекращающийся грохот, и Пэт мог на слух определить, где ведутся военные действия – вдоль всего Тибра вплоть до того места, где река, расширяясь, переходила в бухту.

Штабные офицеры и ординарцы спустились вслед за Пэтом и вскочили на лошадей. Резко дернув поводья, Пэт развернул коня, так что он едва не упал. Пэт пустил лошадь галопом, но у здания Сената был вынужден остановиться. По улице, ведущей к мосту через Тибр, шли толпы беженцев, напуганных шумом битвы. Чтобы направить людской поток в обратную сторону, поперек дороги стояли повозки с артиллерийским снаряжением. Не имея возможности объехать людей, Пэт плелся сзади, негодуя на то, что приходится терять драгоценное время.

Пэт старался не смотреть на беженцев. Где бы он ни сталкивался с ними раньше, в Виргинии ли, во время вывода войск с Руси, картина всегда была одна и та же. Старики сгибались под тяжестью своих скудных пожитков, женщины прижимали к груди кричащих от ужаса детей. Подъехав к мосту, Пэт посмотрел на реку. У причала пришвартовался пароход, с которого сгружали ящики с патронами, мешки зерна, а также бочки с сухарями и солониной.

В реку упал бантагский снаряд. Рабочие спрятались на несколько секунд, но вскоре возобновили работу. Вдалеке над водой мелькнула вспышка. Ничего не было видно, но, вероятно, это был броненосец, сопровождавший транспортное судно. С середины моста донесся истеричный вопль. Какая-то женщина не удержалась на ногах и, перелетев через перила, упала в холодную воду. Темные льдины моментально сомкнулись над ее головой. Адъютант, ехавший впереди Пэта, вскочил на седло, перепрыгнул через перила и нырнул в реку.

Через несколько мгновений он появился на поверхности, немного проплыл и снова ушел под воду. Все, даже возницы, замерли и, затаив дыхание, наблюдали за происходящим. Никто уже не обращал внимания на грохот сражения. Адъютант снова вынырнул, держа женщину, и поплыл к берегу. За двести ярдов до берега он исчез под водой, по мосту пронесся стон. Затем молодой офицер опять появился на поверхности и попытался уцепиться за льдину, но, видимо, у него не хватило сил. Рабочие бросили ему с пристани трос, но он не смог до него дотянуться. Наконец еще двое, держась за веревку, вошли в воду и вытащили несчастных на берег.

Объединенные общей радостью, все стоявшие на мосту закричали и захлопали в ладоши. Люди вокруг стали благодарить Пэта. В этот момент они снова были все вместе, все заодно. Пэт был так растроган, что у него на глаза навернулись слезы. Он повернулся к одному из офицеров.

— Мне нужно имя этого парня. Попросите его, пожалуйста, прийти сегодня в штаб.

Улыбнувшись, офицер развернулся и, пробираясь сквозь толпу, поехал назад, на западный берег.

Перебравшись через мост, Пэт оторвался от беженцев и поскакал мимо складских помещений, выстроенных вдоль восточного берега реки и канала. Одно из зданий горело. Пожарные черпали воду из проруби в канале, пытаясь сделать все возможное, чтобы огонь не распространился на соседние строения. Пэт с ужасом представил себе, сколько бочек солонины находится внутри, и крикнул пожарным, чтобы те в первую очередь спасали продуктовые склады.

Доехав до ближайшего поворота, Пэт поскакал налево, в сторону фронта. Рим не переставал его удивлять. В отличие от изогнутых улочек Суздаля, похожих на кроличьи норы, беспорядочных нагромождений Западного Манхэттена, этот город был построен с исключительной точностью. Каждый квартал представлял собой квадрат со сторонами по сто шагов, каждая пятая улица была в два раза шире предыдущих, и все они были вымощены булыжником. Над витринами магазинов возвышалось несколько жилых этажей. Несмотря на недостаточную инсоляцию, Рим был гораздо лучше многих других городов. Эмил не мог нарадоваться санитарному состоянию водопроводных и канализационных труб.

Правда, когда Пэт въезжал во внутренние ворота старого города, санитария волновала его меньше всего. Через ворота огромным потоком тянулись беженцы, поэтому Пэту пришлось несколько минут подождать, пока люди пройдут. В толпе Пэт разглядел один из полков 1-й дивизии 4-го корпуса. Он стал проталкиваться вперед и увидел полкового командира, который, к его радости, оказался бывшим артиллеристом 44-й Нью-Йоркской батареи.

— О'Лири, черт тебя побери! — закричал Пэт.

Улыбнувшись, О'Лири попросил у Пэта сигару. Пэт протянул ему одну, которую тот даже не стал раскуривать, а просто откусил кончик и стал его жевать, убрав остальное в нагрудный карман.

— Когда ты получил команду перейти на другую позицию? — спросил Пэт.

— Как минимум полчаса назад. Но здесь такая паника, что мы никак не можем протиснуться сквозь толпу.

Кивнув в ответ, Пэт вдруг увидел, как несколько пехотинцев, пользуясь всеобщей суматохой, направляются совершенно в другую сторону.

Заметив генерала, они пригнулись и просочились в дальний конец улицы. Ловить дезертиров не входило в его обязанности – этим занималась военная полиция, но зрелище было тревожное и говорило о том, что паника уже достигла армии. Мало-помалу военные пробрались сквозь толпу, и О'Лири приказал им построиться и шагать с удвоенной скоростью. Колонна двинулась по улице. Пэт скакал рядом с О'Лири.

Они миновали еще одно горящее здание, затем увидели целый ряд домов, охваченных пожаром. У одного из них на коленях стояла рыдающая женщина. Вдалеке показался зеленый флаг, обозначающий зону больницы, устроенной на вилле одного из богатых патрициев.

Проезжая по больничной территории, Пэт видел на головных уборах красные православные кресты, белые кресты, а у некоторых даже красные круги, что говорило об их принадлежности к 1-й и 2-й дивизиям 9-го корпуса или 1-й дивизии 1-го корпуса. «Что они делают в этом секторе, — думал Пэт, — в полумиле от своих предполагаемых позиций? Наверное, там все смешалось».

Впереди мелькнула яркая вспышка света, а через пару секунд раздался грохот. Затем сверху посыпался град осколков. Один снаряд угодил в крышу больницы, а другой разорвался прямо на улице, ранив нескольких беженцев.

Пэт пришпорил лошадь. Его штаб поскакал за ним. На пересечении с очередной широкой магистралью Пэт свернул и прямо посередине улицы увидел две пушки, нацеленные на юг. Обе пушки выстрелили залпом. Артиллеристы открывали казенники, загоняли в ствол поршень банника и, прочистив его, заряжали орудие картечью и порохом и снова стреляли. Пэт подъехал к командиру, который стоял между орудиями и вглядывался в улицу. Но, кроме снега, ничего не было видно.

— Куда, черт побери, вы стреляете! — заревел Пэт.

— Они там! — крикнул в ответ командир.

— Немедленно прекратить огонь, мать вашу! Там идут войска и полно беженцев! — он показал туда, где за снежной завесой мелькала колонна О'Лири.

— Но там бантаги, сэр.

— Пока еще нет. Прекратите огонь.

Артиллеристы замерли, глядя то на Пэта, то на своего командира, показывающего на дорогу.

Мимо Пэта просвистела пуля. Затем прозвучал залп, и офицер рухнул в снег. По улице пронеслось пронзительное улюлюканье, и на фоне снежной пелены выросла темная стена бантагов с ружьями наготове. Пэт развернул коня и, вытащив револьвер, выстрелил в бантага, прицелившегося в него из ружья. Кто-то обхватил Пэта сзади и попытался стащить с лошади. О'Дональд сунул револьвер под мышку и выстрелил назад, хватка ослабла. Его лошадь заржала и стала падать. Пэт вытащил ноги из стремян и, стараясь не попасть под раненое животное, соскочил на землю. Упав, лошадь копытами раскроила череп бантага, перелезавшего через нее, чтобы добраться до Пэта.

Пэт увидел еще двух бежавших на него бантагов и разрядил в них револьвер. Оба упали замертво на снег. Раздались характерные выстрелы спрингфилдовских ружей – полк О'Лири обстреливал вражескую колонну с фланга. Пэт бросил револьвер и поднял тяжелую бантагскую винтовку. Взяв ружье как копье, он отразил удар еще одного бантага, который хотел проткнуть Пэта штыком. В течение нескольких секунд соперники пытались поразить друг друга, делая выпады и уворачиваясь от ударов. Желая попасть Пэту в голову, бантаг сделал типичную для воинов орды ошибку. Будучи на пару футов выше Пэта, он промахнулся. Пэт нагнулся и воткнул штык прямо в пах противнику.

В это время мимо него пробежали пехотинцы, преследуя убегающих бантагов, которым посчастливилось остаться в живых. Среди этой давки Пэт увидел О'Лири верхом на лошади.

— Не позволяй солдатам самовольничать, О'Лири, прикажи им вернуться!

О'Лири крикнул им вслед, но несколько десятков человек уже скрылись за пеленой снега.

Батарея сильно пострадала. Половина людей получили ранения или погибли во время этой короткой схватки. Пэт виновато посмотрел по сторонам. Командир был прав. Из-за вмешательства О'Дональда он прекратил огонь, тем самым дав возможность бантагам атаковать их.

— Построй полк здесь, О'Лири, и дай мне свою лошадь.

— Сейчас, Пэт, разбежался.

— Не Пэт, а генерал О'Дональд. Я сказал, отдай мне эту чертову лошадь.

О'Лири, обиженно кивнув, слез с лошади и отдал поводья. Оглянувшись вокруг, Пэт недосчитался половины своего штаба. Кто-то был убит, кто-то ранен, а кто-то просто исчез в суматохе. Только Пэт вскочил на лошадь, как О'Лири снова схватил поводья.

— Капитан Иванов, возьмите роту «В» и проводите генерала.

Вперед вышел совсем юный офицер с пушком на щеках и тоненьким голоском приказал роте следовать за ним.

Пэт кивнул в знак благодарности. И был вдвойне рад, когда О'Лири расстегнул кобуру и отдал ему свой револьвер.

— Постарайся, чтобы тебя не убили, Пэт. Сколько осталось нас, ирландцев, на этой забытой богом планете? А кто же ее спасет, если не мы? Если бы, садясь тогда на пароход в Дублине, я знал, что окажусь здесь, ни за что бы не уехал из Ирландии. Несмотря на голод.

Пэт засмеялся, достал из кармана пару сигар и отдал их О'Лири.

— Увидимся в аду, Шон.

— Увидимся в аду, Пэт.

Повернув лошадь, напуганную недавней схваткой и сменой седока, Пэт поехал дальше на восток. Он согласился с молодым капитаном, который настаивал на том, чтобы его люди ехали впереди и проверяли каждый перекресток. Было бы глупо попасть в засаду к своим и погибнуть от рук товарищей. Так как шел сильный снег, а конный отряд в эти дни был редкостью в Риме, такое вполне могло случиться. Проехав полквартала, Пэт оглянулся, но сцена сражения уже исчезла за снежной завесой. Пересекая улицу, он услышал выстрелы с обеих сторон. «Черт возьми, они уже почти в городе, — думал Пэт, — меньше чем в шестистах ярдах от внутренней стены. Стоит им найти достаточно высокую точку, и берег реки окажется в зоне минометного обстрела». Впереди было черным-черно, поднимались клубы маслянистого дыма. Улица была устлана горящими обломками и кусками человеческих тел. Вдруг Пэт заметил впереди какое-то движение. Приостановившись на миг, он пришпорил лошадь. Та наступила на кучу тлеющих углей и чуть не выбросила Пэта из седла.

Половина улицы была загорожена. Из обломков развороченного взрывом храма выбивались языки пламени. Мраморные колонны упали на стену здания, стоявшего напротив. Пэт увидел человека, помогавшего своему сильно обгоревшему товарищу подняться, и крикнул:

— Что здесь произошло?

— Тут был склад боеприпасов резервной артиллерии Третьего батальона, — ответил капрал, пытаясь перекричать шум пожара. — Двенадцать зарядных ящиков снаружи и целая куча боеприпасов внутри храма. В них попал минометный снаряд. Господи боже, что здесь было!

Пока капрал объяснял, что случилось, на улице показалось человек десять, большинство из них были ранены. Они испуганно кричали, что за ними гонятся. Затем из снежной пелены вынырнули два бантага и остановились. Быстро развернувшись, они бросились бежать, но их тут же настигли ружейные пули, посланные бойцами сопровождающей Пэта роты.

Пэт продолжил путь, зигзагами объезжая пожары, испуганных горожан и пробегающих мимо солдат. На одном из перекрестков Пэт и его спутники увидели кучку склонившихся над чем-то бантагов, стоявших к ним спиной. После того как они перестреляли их всех, Пэт увидел, что бантаги пожирали захваченных в плен раненых, засунув за пояс отрубленные конечности. Один из пострадавших от бантагского зверства, оставшийся в живых, но с отрубленной рукой, покачиваясь и рыдая, подошел к своим товарищам. Двое солдат кинулись ему на помощь. Они взяли ремень и перевязали культю. Затем посмотрели на Пэта, который кивком распорядился отвести раненого назад.

По дороге, возвращаясь с линии фронта, шла колонна из нескольких сотен человек. На фоне всеобщей неразберихи они выглядели по крайней мере дисциплинированными. Белые круги на шляпах говорили, что это 2-я дивизия 1-го корпуса.

— Почему вы возвращаетесь? — крикнул Пэт, подъехав к командиру, пожилому русскому майору, идущему во главе колонны.

— Что, черт возьми, происходит, сэр? — крикнул в ответ майор. — Мы стояли в резерве, как вдруг они появились слева от нас и сзади.

— И вам приказали отступать?

— Кто, сэр? Полковник и подполковник убиты. Мы не дождались ни единого слова ни от бригадного генерала, ни от командира дивизии, ни от кого-нибудь еще. И я решил, что пора отступать к внутренней стене.

— Где штаб Шнайда?

Майор замешкался и растерянно оглянулся.

— Я думаю, за нами, ближе к месту схватки.

— Тогда, майор, разворачивайте, к дьяволу, ваших людей. Мне нужно немедленно туда попасть.

В глазах майора читалось явное нежелание возвращаться в пекло.

— Майор, выделите две роты для охраны этого перекрестка. И мы будем делать то же самое у каждого пересечения улиц. Пусть строят баррикады, посадят снайперов на самые высокие здания, начинают окапываться и прекращают эту бестолковую беготню.

Поколебавшись, майор отдал честь.

Пэт вспомнил, как Эндрю ему однажды сказал, что нет ничего страшнее, чем, находясь в тылу, вдруг оказаться в самой гуще сражения. Даже если на передовой все идет замечательно, в четверти мили от нее это будет выглядеть как поражение. Стоило Пэту только задуматься на эту тему, как мимо пробежала группа солдат. Они делали вид, что сопровождают мирных жителей, но было видно, что они просто убегают.

Пэт понял, что ситуация выходит из-под контроля. Сначала их солдаты воевали с всадниками на поле или стреляли по ним из окопов. Когда враг перешел на современное оружие, армия Республики научилась справляться и с этим, придерживаясь тактики открытой борьбы. Он наконец понял, какую роковую ошибку они допустили. Их армия привыкла воевать как единое целое, крупными подразделениями. Все полки были связаны друг с другом, а командир полка видел линию своих бойцов от одного конца до другого. Теперь же все было иначе. Они думали, что дадут бантагам отпор у внешней стены и врагу в худшем случае удастся прорвать их оборону в отдельных местах. Но в переплетении улиц, среди горящих зданий, неуправляемых потоков беженцев и непроглядной вьюги полковые командиры не могли найти бригадных генералов и получить указания к действию. Командиры рот даже не надеялись лично встретиться с полковниками. Не говоря уж об отдельных солдатах, которые в считанные секунды могли потеряться среди такого беспорядка. И в этой суматохе бантаги, словно зловещие призраки, появлялись на фоне снежной стены, убивали всех, кто попадется им на глаза, и так же неожиданно исчезали.

Пэту пришло в голову, что подобная ситуация так же необычна для бантагов, как и для них. Но это нисколько его не успокоило, так как сражение уже полностью вышло из-под его контроля. Пэт снова почувствовал, как ему не хватает Эндрю. Ему захотелось выпить. Он подумал, как было бы хорошо сейчас слезть с коня, встать во главе какой-нибудь батареи и ринуться в бой. Чтобы исход битвы зависел не от него, а от кого-нибудь другого.

Сделав глубокий вдох, он попытался отбросить эти мысли и отъехал к краю дороги, по которой с грохотом везли две пушки. К зарядным ящикам прильнули раненые. Пэт приказал артиллеристам остановиться на следующем перекрестке и нацелить одно орудие на север, а другое на юг. Командир батареи отдал Пэту честь и исчез за пеленой снега. Пэт сомневался, что его приказ будет выполнен.

— Вперед! — крикнул Пэт и пришпорил лошадь. На двух ближайших перекрестках, к его удивлению, было тихо. Зато на следующем развернулась серьезная схватка. Бантаги заняли здание в середине квартала и, высунувшись из окон, стреляли по всему, что движется. Пэт выделил еще две роты для штурма здания.

Понимая, что представляет собой удобную мишень, Пэт слез с лошади и пошел пешком. Остальные последовали его примеру. Наконец он понял, где находится. Почти половину квартала занимали огромные бани. Здесь разместился штаб Шнайда. Перед зданием стояли пушки, расчеты были готовы открыть огонь, пехотинцы, занявшие верхние этажи, высовывались из окон. С крыши доносились выстрелы – солдаты стреляли наугад, по невидимой цели.

Пэт пригнулся и побежал к двери. Войдя, он перешагнул через распластанных в коридоре раненых и оказался в просторном помещении бань. Там работали полковые хирурги, груды конечностей были выставлены на всеобщее обозрение. Пэт попросил самого стойкого из своих адъютантов найти медсестру, чтобы она распорядилась убрать конечности с глаз долой.

Пэт увидел, что в комнате, которая когда-то была парилкой, собрались офицеры. Он прошел, не обратив внимания на адресованные ему приветствия. Шнайд оторвался от карты и прервал поток ругательств, которые изливал на одного из своих офицеров.

— О'Дональд, какого черта ты тут делаешь? Черт побери, я думал, ты в штабе. Уже отправил к тебе шестерых посыльных.

— А я здесь, — ответил Пэт. «Оставайся спокойным, — говорил он себе, — у них вот-вот начнется паника. Эндрю был бы холоден как лед, что бы ни случилось. Он никогда не повысил бы голос, не произнес бы ни одного ругательства».

Пэт сделал глубокий вдох и, подойдя к Рику, положил руку ему на плечо. По его взгляду было ясно, что им необходимо поговорить наедине, и остальные офицеры вышли.

В течение нескольких минут Пэт молча рассматривал карту, изображавшую шнайдовский участок фронта. Можно было подумать, что какой-нибудь ребенок играл на ней в кубики, а потом все разбросал. Красные и белые кубики были перемешаны. Рик командовал тридцатью полками, но на карте не было ни одной точки, где бы эти полки располагались в линию. Все они были хаотично раскиданы. Красные кубики, обозначающие бантагские подразделения, расползлись во всех направлениях, один из них уже находился за внутренней стеной. Пэта охватил страх: «Боже мой! Если они преодолели внутреннюю стену, нам конец».

Он попытался себя успокоить: «Как Шнайд, черт бы его побрал, может без телеграфной связи знать, что происходит за целую милю отсюда?» Только он об этом подумал, как вбежал перепуганный лейтенант и закричал, что его полк полностью уничтожен. Один из офицеров схватил парня и вывел из комнаты.

С глубоким вздохом Шнайд посмотрел на Пэта.

— Ситуация выходит из-под контроля, — наконец произнес он.

— Я знаю, поэтому и приехал сюда. Хотел все увидеть своими глазами.

— От телеграфа нет никакой пользы. Мы прокладывали эти чертовы провода через канализационные трубы, думали, их там не достанут снаряды. Но там укрываются люди. Они бегут по трубам, натыкаются на провода и рвут их. Мы должны были это предвидеть.

— Я знаю.

— А Девятый корпус, Пэт? Он просто развалился на части.

— То же самое и они могут сказать о вас, — ответил Пэт.

Рик начал было возмущаться, но потом виновато опустил голову:

— Извини.

Пэт не отвечал. Он хотел, чтобы Рик как следует прочувствовал, что со всеми ними происходит, и задумался над тем, как это остановить.

Рик сжал кулак и ударил по столу, так что все кубики разлетелись в разные стороны.

— Я не понимаю, что, черт возьми, творится, — медленно произнес Шнайд, будто выдавливая из себя каждое слово. — Пэт, такое ощущение, что они вырастают из земли. Десятками тысяч. А ты слышал о гранатах?

Пэт покачал головой.

— У них тысячи гранат. Они закидывают ими наши укрепления или перебрасывают через стену, а потом взбираются наверх. Некоторые расчеты успели произвести лишь пару выстрелов, прежде чем их смели. Видимость менее тридцати ярдов. Они везде, Пэт, на каждом шагу.

Голос Рика задрожал. Пэт ничего не ответил, а просто посмотрел на него, и Шнайд успокоился.

— Попытался восстановить линию обороны в двух кварталах отсюда с помощью Девятого корпуса. Использовал весь свой резерв. Выставил патрули на перекрестках, но эти сволочи пробираются через дома и выходят на середину улицы. У ребят начинается паника, они стреляют куда попало и подбивают друг друга. Прошел слух, что бантаги уже за внутренней стеной, и наши ряды стали таять.

— Рик, ты знаешь, что именно обороняешь?

Шнайд нервно рассмеялся.

— Эти бани. Следующий квартал в сторону стены и пять, может быть шесть, кварталов к северу. Один-два квартала к югу и штуки три к западу. Около получаса назад мне доложили, что мы удерживаем также квартала два вдоль самой стены и бастион с четырьмя пушками.

— Есть связь с Одиннадцатым или Девятым корпусами?

— Только с теми отрядами, которые присоединились к моим, когда бантаги прорвали нашу оборону на флангах.

Раздался пушечный выстрел, и Пэт выглянул на улицу. Стреляла пушка, нацеленная на восток, артиллеристы быстро перезарядили орудие. Несколько человек скосил ответный огонь, но пушка снова выстрелила. Пэт посмотрел на Рика.

— Так что нам делать, Пэт?

Он был так увлечен поднятием боевого духа лучшего во всей армии командира корпуса, что вопрос застал его врасплох. Пэт понял, что так же, как и любой его солдат, он не знает ответа. Вероятно, 9-й корпус сейчас сражается с врагом, но точно Пэт сказать не мог. А может быть, бантаги уже были в старом городе, хотя и в этом он сомневался. Однако, проходя через внутреннюю стену, он видел, что 4-й корпус был в относительном порядке.

Совершенно неожиданно Пэт вспомнил Чанселлорсвилль и прорыв правого фланга войсками Твердокаменного Джексона. В ту сумасшедшую ночь была такая неразбериха, что, как позже выяснилось, старика Джексона застрелили его же люди.

Один из корпусов Армии Потомака был раздавлен противником, но гораздо хуже было то, что был раздавлен и Джо Хукер, командовавший этой армией. Наутро после фланговой атаки он посмотрел на карту и, увидев справа корпуса Твердокаменного Джексона, решил, что слева делается то же самое, и приказал отступать. Ему просто не пришло в голову посмотреть на карту с другой стороны. Армия противника уступала им в численности, и только спустя какое-то время южане узнали, что на левом фланге у Хукера было менее десяти тысяч человек, а сам он был плотно зажат между их левым и правым крыльями. Хотя командиры всех корпусов умоляли его пойти в атаку и уничтожить Джексона, пока его армия разъединена, Хукер запаниковал, и Армия Союза отступила. Именно этого и ожидал Ли.

«Их, несомненно, больше, — думал Пэт, — ну и что с того? Их запасы разбросаны на пятисотмильном пространстве замороженной степи, а наши совсем рядом, пусть даже бомбардировки и пожары последних двух дней и уничтожили несколько вагонов со снарядами и порохом. Мы привыкли жить в городах, а они нет – это тоже нам на руку. Мы знаем Рим как свои пять пальцев; к тому же, в отличие от них, у нас есть карта города. У нас началась эта проклятая неразбериха, но у них, возможно, сейчас происходит то же самое. Хотя наша армия не приспособлена к таким сражениям, они приспособлены еще хуже. Гаарк так же, как и мы, не может понять, что он уже захватил, а что еще предстоит взять. Они не станут убегать, потому что не хотят становиться посмешищем, но им сейчас очень нелегко».

Продолжая разглядывать карту, Пэт очень тихо, почти шепотом обратился к Шнайду:

— Посмотри на карту.

Рик неохотно взглянул на беспорядочно разбросанные по столу кубики.

— Что ты видишь?

— Хаос. И поражение. Да, Пэт, поражение.

— А теперь подойди сюда, — он показал на противоположную часть стола. Рик, не понимая, к чему эти дурацкие игры, послушно подошел.

— Ну, а сейчас что ты видишь?

— То же самое, черт побери. Что с тобой?

Пэт улыбнулся и, достав две последние сигары, кинул одну Рику.

— Думай, старина, думай. Это не игра.

Спустя несколько минут Рик кивнул:

— У них такая же путаница, как и у нас. Но наша армия продолжает раскалываться на части.

— А Гаарк об этом знает? Они блуждают по городу, как слепые. Это не открытая местность, где бантаги могли бы вскочить на лошадей, на которых они будто родились. Нам ни в коем случае нельзя сталкиваться с ними в поле, так как это то место, где они привыкли воевать, а мы нет. Это сражение ведется по нашим правилам. А мы об этом забыли. Черт возьми, нам надо было идти сюда на следующий же день после того, как мы оставили Роки-Хилл. Пусть почувствуют, каково сражаться на городских улицах, к тому же современным оружием.

Пэт, расхаживая по комнате туда-сюда, раскурил свою сигару, затем подошел к Рику.

— Пусть заходят в город, пусть Гаарк тащит сюда всю свою проклятую армию. К черту линии обороны. Оставим только те, которые удалось удержать у внешней стены. Четвертый и Двенадцатый корпуса перегородят им путь к реке. А остальные – Девятый, Двенадцатый, оставшаяся часть Третьего – окопаются прямо здесь.

— Я все равно считаю, что мы должны отступить, пока у нас есть такая возможность.

— Куда? К реке? Ты останешься здесь. Это твой штаб, вот и защищай его.

— Пэт, мать твою, как я со всем этим справлюсь? У меня даже нет связи ни с одним из командиров моих дивизий – только с двумя бригадными генералами.

— У тебя в штабе окопалась целая куча офицеров. Пусть выматываются отсюда. Пронумеруй все кварталы, дай им по карте и скажи, чтоб выяснили, кто где находится. Я также хочу, чтобы до всех дошел мой приказ: никто не должен двигаться с места. Пусть занимают здания по всему кварталу, устраивают что-то вроде крепости и защищаются.

— Прекрасно. А продукты? А боеприпасы? Как насчет них?

Пэт почувствовал, что его план проваливается, даже не начав реализовываться. Если бантагам удастся окружить квартал, то через пару часов у людей кончатся боеприпасы, а сражаться врукопашную с восьмифутовыми громилами весом в триста фунтов – спасибо скажешь. «Хотя, с другой стороны, — подумал Пэт, — высота потолков в большинстве домов не больше шести футов, и бантагам придется перемещаться на четвереньках. Это все равно как если бы мы сражались в городе, построенном гномами. Но что же делать с боеприпасами?»

— Канализационные трубы! — вдруг осенило Рика. — Под широкими улицами они такие большие, что человек может там ходить почти в полный рост. Мы прокладывали в них телеграфные провода.

— И они идут к реке, — добавил Пэт и понял, что связисты спускались туда через подвалы домов, стоящих на берегу. Он подумал, что вдоль труб он расставит пару полков, которые смогут передавать по нескольку сот ящиков в час.

— Под этими банями огромная труба, — сказал Рик. — Через нее раньше сливали воду из бассейна, тысячи галлонов ежедневно, — он показал на проход, ведущий к бассейну, уже полупустому.

— Тогда тебе сам бог велел командовать отсюда. Надо всем сообщить, чтобы оставались на своих местах, не задумываясь. Просто окапывались и начинали уничтожать этих сволочей. Я возвращаюсь в штаб и выделю пару полков, которые спустятся под землю и обеспечат доставку боеприпасов. Отправь своих людей в город с картами. Пусть отметят места, которые вы удерживаете. Затем передашь карту мне. Чтобы я не гадал, а знал наверняка, какие точки вы обороняете.

— Зачем?

— Затем, что когда мне точно будет известно, где находятся наши люди, я прикажу артиллерии на внутренней стене обстреливать все оставшиеся объекты.

Пэт начал застегивать шинель, собираясь идти разыскивать 9-й корпус, и вдруг остановился. «Что бы сейчас сделал Эндрю? — подумал он. — Я командующий, — была его следующая мысль, — Эндрю не посылал меня сюда выяснять, в чем дело, я пришел сам. В штабе сейчас, вероятно, полный хаос. Я должен вернуться туда, всех успокоить и прекратить панику, пока она нас не погубила. Здесь я сделал все, что мог».

Пэт подозвал свой штаб и, когда офицеры собрались, поделился с ними своими соображениями и отправил посыльных передать его приказ штабам всех подразделений.

— Я хочу, чтобы все ясно поняли: ни шагу назад. Независимо от того, отрезали вас, вот-вот отрежут или у вас все в порядке, вы должны окапываться там, где находитесь в данный момент. Вы меня поняли?

Офицеры закивали, и, к радости Пэта, ужас, стоявший в их глазах, пропал.

— Бантаги здесь. Но это не значит, что они добрались до нас. Это мы наконец добрались до них. Надо этим пользоваться. Я хочу, чтобы вы взяли карту города и отметили местоположение своих частей. Решите между собой, кто куда пойдет. Когда справитесь с заданием, возвращайтесь в штаб. Тех, кто освободится до захода солнца, будут ждать бутылка водки и теплая постель.

— А девчонки? — с надеждой спросил молодой офицер с веснушчатым лицом. Остальные заулыбались.

«Хорошо, что они снова шутят», — подумал Пэт.

— Вперед, ребята, и поскорее возвращайтесь назад.

Повернувшись к Рику, он хотел было сказать пару слов на прощание, что-нибудь обнадеживающее, но его друг уже вернулся к карте и начал убирать кубики.

Пэт направился к двери. Снова прозвучали артиллерийские залпы. В комнате, смежной с вестибюлем, Пэт увидел ребят из полка О'Лири, которые сопровождали его сюда. Пэт удивился такой преданности, но затем понял, что с их стороны было бы глупо покидать штаб корпуса, находящийся под защитой артиллерии.

— Вперед, ребята! — крикнул Пэт. — Нужно сражаться.

Ближе к вечеру буря стихла, что очень обрадовало Гаарка Спасителя. Это подтверждало, что боги ветров на его стороне. Когда он хотел, чтобы не было видно ни зги, бушевала вьюга. Теперь ему нужна была хорошая погода, и небо стало проясняться. Время от времени порывы южного ветра еще поднимали легкую пелену снега, но они были такими редкими, что Гаарк видел весь город как на ладони.

Огромные участки были охвачены пожаром, над Римом висели темные клубы дыма. В разных концах города ежеминутно появлялись вспышки разрывающихся снарядов.

Гаарк посмотрел на карту и обратился к Джураку:

— Как насчет внутренней стены?

— Мы преодолели ее в одном месте, но они были наготове, и мы не смогли удержать позиций. Хотя мне доложили, что два полка до сих пор там сражаются.

— А остальные?

Джурак стал показывать на карте расположение бантагских войск:

— Внешняя стена почти полностью наша, от бастиона на южном берегу реки до бастиона, защищающего ее на севере. Кроме одного маленького кусочка, который обороняют солдаты с кругами на шапках.

Трудно сказать, что мы взяли здесь, — он обвел рукой северо-восточный квадрат. — Некоторые главные улицы точно у нас, с остальными неясно. В этой части города они удерживают очень большую территорию – возможно, десять кварталов подряд, относительно других районов не могу сказать ничего определенного.

Гаарк кивнул.

— Отлично. Надо за ночь собрать свежие силы, укрепить позиции, которые мы уже заняли, и захватить, что осталось.

— Ты планировал нападение с другой стороны города. Что скажешь на этот счет?

Гаарк помотал головой:

— Они к этому готовы. Кроме того, сегодня ночью мы уже не сможем спрятаться под покровом непогоды. Нам еще нужно соорудить мост вверх по реке для перевозки боеприпасов и продовольствия. Надо, чтобы основная битва проходила здесь. Ох и полетят их головы!

— И наши полетят, Гаарк, — ответил Джурак. — Сегодня мы потеряли свыше тридцати тысяч.

— Они наверняка потеряли не меньше.

— Этого я не знаю. Мы взяли стену с меньшими потерями, чем я ожидал. Я видел, как они паниковали. Но теперь они успели окопаться, и сражение будет стоить нам немалых жертв.

— Ты воспользовался холмистым рельефом города?

— Частично.

— Замечательно. Я хочу, чтобы за ночь на холмах было установлено как можно больше минометов. И начинайте обстреливать берег реки. Нужно, чтобы артиллерия уничтожила бастион, прикрывающий реку. Мы отрежем им доступ к кораблям, а следовательно, возможность пополнять запасы продовольствия и боеприпасов.

Джурак кивнул.

— В городе нас ждет пища, — заметил Гаарк. — Чем не повод для того, чтобы выманить их из окопов?

Джурак сморщился от отвращения.

— По-прежнему думаешь, что это варварство?

— Хуже, чем варварство, — ответил Джурак. — Они наши враги, а не животные.

— Скажи об этом моим воинам, считающим людей бездушным скотом. Даже хуже, скотом, который одержим демонами и который необходимо истребить. Сначала надо причинить демону адскую боль, а затем проглотить его сердце, тогда демон будет умерщвлен. Именно за это они воюют.

— Разве не за твою империю? — тихо спросил Джурак.

Гаарк ничего не ответил. Его товарищ опять позволил себе непростительную вольность. Из всех попавших сюда через Врата света бантаги именно его выбрали своим Спасителем, потому что он раньше всех понял, куда они попали, и первый оценил ситуацию. Это была судьба, воля богов. И если Джурак хочет остаться в живых после окончания войны, он должен признать это.

— Что бы они ни сделали, мы их раздавим. Город будет нашим через десять дней, как раз к ближайшему Празднику Луны. Какой это будет пир! — со зловещей ухмылкой произнес Гаарк.

Глава 8

— Ты видел последние донесения? — спросил Буллфинч у Винсента, едва войдя в его кабинет. Доковыляв до рабочего стола Готорна, адмирал обессиленно рухнул на стоявший рядом стул.

Винсент устало кивнул. Поднявшись, он дотянулся до керосиновой лампы и потушил ее. Раздвинув занавески, Винсент протер заиндевевшее окно и выглянул наружу. Над старинным городом Суздалем занималась заря. Митрополит Касмар проводил утреннюю службу, и, бросив взгляд вниз, Винсент увидел на площади группу верующих, по большей части старых женщин, которые двигались в сторону собора, вжав головы в плечи и сражаясь с пронизывающим до костей ветром.

Глядя на них, он вспомнил, как в первый раз увидел это место. В тот день Винсент был в эскорте полковника Кина, прибывшего в город для встречи с боярином Ивором. Все тогда казалось таким волшебным и сказочным: и похожие на луковицы купола церквей, и бревенчатые стены домов, и чужеземные женщины боярского двора в своих длинных, ниспадающих свободными складками платьях, украшенных золотой вышивкой. Но никто из жителей города и словом не обмолвился при гостях о существовании орды.

— Им удалось отрезать Рим, — произнес Винсент, — У нас есть какая-нибудь возможность прорвать эту блокаду?

— После того как посреди канала затонуло то судно, вряд ли, — вздохнул Буллфинч. — Чтобы произвести высадку, нам придется подойти вплотную к восточному берегу, прямо под их проклятые пушки. Два дня назад они оборудовали в скалах огневую позицию для пятидесятифунтовки – одного из наших «пэрротов», захваченных в Порт-Линкольне. Это орудие потопит любой наш старый транспорт. Даже броненосцам придется несладко.

— Тогда восстанови снабжение Рима при помощи мониторов.

— Что я и собираюсь сделать. Но ты пойми, Винсент, мониторы предназначены для сражений, а не для перевозки боеприпасов. У меня осталось шесть броненосцев. Положим, каждое судно сможет принять по сто тонн груза. Трое суток на дорогу туда, день на разгрузку, и еще трое суток на обратный путь. Значит, в день мы сможем доставлять сто тонн боеприпасов, меньше половины того, что требуется, а поскольку мониторам придется идти на полной скорости, двигатели будут все время работать на износ. Через месяц весь наш флот отправится в доки на ремонт.

— А мы не можем оставить там всего один броненосец и загружать его в заливе с обычных транспортных судов?

— Собственно, я думал об этом, но на мониторах есть всего два небольших грузовых люка, и в открытом море переносить ящики с припасами придется вручную, так что на это уйдет столько же времени, как если бы мы загружали броненосец здесь.

— Ты хотел, чтобы тебе дали дивизию морских пехотинцев, — сорванным до хрипоты голосом просипел Винсент. — У тебя уже есть бригада обученных бойцов. Сажай их на корабли, произведи высадку и захвати эту пушку.

Буллфинч покачал головой:

— Это орудие обороняет не меньше умена окопавшихся бантагов. Я пробовал подбить ее, но для того, чтобы вывести из строя пятидесятифунтовку, нужно попасть прямо в открытый орудийный порт. Никаких шансов.

Винсент вздохнул и, вновь сев на стул, пробежал глазами присланный Пэтом рапорт.

Его люди держались уже восемь дней с момента прорыва, но их потери росли, а боеприпасы таяли вдвое быстрее, чем они рассчитывали. После того как огнем были уничтожены несколько складов, римлянам пришлось вдвое уменьшить продовольственные пайки. Пэт все еще сохранял бодрость духа и уверял Винсента в том, что победа останется за ними, но до весенней распутицы, которая подорвала бы бантагскую систему снабжения, оставалось еще по меньшей мере два месяца. Столько времени Пэту было никак не продержаться.

— И не забывай, что мне надо снабжать еще и Ганса.

Винсент только вздохнул. Не далее как прошлым вечером он в который уже раз говорил об этом с президентом. До Калина никак не доходило, что, оставаясь там, где он был, Ганс отвлекал на себя как минимум десять уменов Гаарка и что попытка в середине зимы перебросить его армию на север для освобождения Рима будет не просто бесполезной, а равноценной самоубийству. И даже если бы Буллфинчу удалось доставить людей Ганса в город, Винсенту пришлось бы думать о том, как накормить и вооружить еще пятьдесят тысяч солдат.

— Что нового происходит под Кевом? — поинтересовался Буллфинч.

— Почти ничего, если не считать нескольких набегов. Вдоль Белых холмов окопался Пятый корпус. Там не хватает людей, но мы послали им на подмогу стариков, инвалидов и парней из местной обороны. Еще я отправил туда два броневика новейшей модели и два дирижабля. С воздуха можно следить за всеми перемещениями этих ублюдков. На том фронте нам ничего не грозит.

Решение послать под Кев дирижабли и новые броневики было очень рискованным, и Винсент долго колебался, прежде чем пойти на этот шаг. Он надеялся только на то, что среди бантагских налетчиков, скорее всего, нет опытных наблюдателей, которые смогли бы детально описать Гаарку последние образцы людской техники. Если бы не категоричное требование Калина и нескольких сенаторов, Винсент, возможно, и приберег бы эти машины для крайнего случая.

— Кстати, о дирижаблях, — заметил Буллфинч. — Из донесения Пэта ты просто не поймешь, насколько все серьезно. Я видел их, когда был в Риме. Эти подонки совсем обнаглели. Они бомбят гавань, дворец и старый Форум. Теперь в бомбардировке задействованы четыре дирижабля. Это просто кошмар, они используют зажигательные снаряды с запальными фитилями, весь город охвачен пожарами. Пэт вопит, что ему позарез требуется помощь авиации.

Винсент покачал головой:

— Я отправил дирижабли к Кеву, потому что там в них была отчаянная необходимость. Они стали глазами нашей армии. Мы всё знаем о расположении бантагских войск вокруг Рима, и посылать туда наши воздушные силы было бы совершенно бесполезно. Кроме того, как бы они совершили посадку в этом бедламе?

— А что насчет этих новых броневиков? — не сдавался Буллфинч. — У тебя ведь не меньше двадцати пяти машин.

— А зачем они там? Для уличных боев? Ты же сам мне говорил, что у Пэта по всему Риму разбросано множество ракетниц. Те броневики, которые Гаарк послал на штурм города, были уничтожены в течение часа.

— Но, черт возьми, Винсент, если положение вещей не изменится в самом ближайшем будущем, мы потеряем Рим, и, когда орда весной перевалит через Белые холмы, тебя не спасут даже сто этих чертовых машин.

Винсент не стал ему говорить, что в случае падения Рима не будет даже сражения у Белых холмов. Обстановка в Сенате ухудшалась с каждым днем. Словесные перепалки между сторонниками перемирия и группой «ястребов», настаивавшей на войне до победного конца и почти полностью состоящей из ветеранов былых сражений, приводили к взаимным оскорблениям и даже вызовам на дуэль; дошло до того, что в порядке вещей стало размахивать револьверами прямо во время заседания. Винсент знал: если Рим будет взят или Пэту придется из него эвакуироваться, Сенат поверит сладким обещаниям Гаарка и выкинет белый флаг.

И что потом? «Мы не сдадимся, — подумал он. — Ни те, кто пришел сюда вместе с Эндрю, ни многие из солдат. Мы уйдем на запад. Нет, там затаился Тамука с остатками меркской орды. Нам придется уйти в северные леса и прятаться там вместе с изгнанниками, бродягами и прочими отверженными. Нас будут травить, как зверей». Винсент никак не мог смириться с этими мыслями. Нет, они одержат победу, хоть какую-то победу до наступления весны, иначе все будет потеряно.

— Эндрю… Как он?

Буллфинч перегнулся через стол.

— Все так же, — прошептал он, словно боясь быть подслушанным. — Когда я уезжал, у него спала горячка. Но его состояние остается критическим. Не знаю, как это сказать, но он…

— Он не вечен, — произнес Винсент.

Ему было страшно даже говорить о таких вещах. Он по себе знал, каким уязвимым и хрупким является человеческое тело. Винсента охватывал ужас при одной мысли о том, что он снова может быть ранен и на него обрушится такая боль, представить которую может только тот, кто испытал ее на собственной шкуре и выжил. Готорн только сейчас понял, как сильно он себя все это время обманывал. С того самого боя он не слышал ни единого выстрела. Его отправили на поправку в Суздаль, где Винсент занялся координацией оборонительных мер, управлял артиллерийско-техническим и вещевым снабжением и заведовал индустриальным комплексом, обеспечивающим армию. Люди смотрели на него как на героя, но в глубине души он понимал, что это сплошной обман.

Буллфинч больше ничего не сказал. Они все словно потеряли своего рулевого. Ушел тот человек, который некогда был молодым полковником Армии Союза, а затем посвятил свою жизнь тому, чтобы помочь угнетенному народу обрести свободу и создать из бывших рабов непобедимую армию Республики. Винсент почувствовал себя ребенком, который неожиданно для себя стал главой семьи, лишившейся отца.

— Нам необходимо что-то предпринять, Винсент. Мы не можем просто сидеть сложа руки и пустить все на самотек.

— Я знаю.

— И что ты предлагаешь?

Винсент наконец решился.

— Мы попробуем претворить в жизнь наш давнишний план.

— Ганса удар хватит. Калин никогда тебе этого не разрешит, а Эндрю даже не слышал об этой идее.

Винсент улыбнулся:

— Калин не сможет помешать тому, о чем он не знает. Что касается Ганса, то, являясь начальником штаба армии, я превосхожу его по должности, и поэтому он обязан будет подчиниться моему приказу. А Эндрю… Что ж, нам остается молиться, чтобы он не приказал нас расстрелять, если этот план провалится.

— Если этот план провалится, нам и так крышка, — мрачно процедил Буллфинч.

— Ну и вонища! — пробурчал себе под нос Пэт, спускаясь в сырой подвал вслед за пехотинцами, которые должны были сменить солдат 1-го корпуса. Дальняя от него стенка подвала обрушилась, открыв взгляду темную шахту подземной городской канализации. Исходивший оттуда запах трудно было с чем-то спутать, и ирландец быстро зажег сигару, чтобы притупить обоняние.

Поджидавший Пэта офицер из штаба 1-го корпуса отдал ему честь и доложил, что будет его проводником. Пэт кивнул и жестом предложил офицеру идти первым. Спустившись вниз по скользкому бревну, он по щиколотки увяз в вонючем месиве и осторожно двинулся вперед. На такую глубину свет проникал только сквозь проделанные в городских мостовых канализационные люки, время от времени попадавшиеся у них на пути. До Пэта доносились приглушенные звуки боя: уханье артиллерийских орудий, редкие взрывы разорвавшихся бомб, топот бегущих солдат.

Дойдя до пересечения с другим коридором, уходящим к югу, проводник на мгновение остановился. Здесь слышалось эхо винтовочных выстрелов.

— В четвертом секторе бантаги вскрыли мостовую и зарылись. Чувствуете запах горящей нефти, которой они нас поливали? Нам пришлось нелегко.

Им навстречу из канализационной трубы вылезли два заляпанных дерьмом человека, волочивших за собой труп своего товарища. Оставив мертвеца лежать в главном туннеле, они пустыми глазами посмотрели на Пэта, развернулись и поползли обратно.

Пэт обошел тело убитого солдата и тут же вжался в стенку, пропуская группу санитаров с носилками. Эмила трясло при одной мысли о том, чтобы выносить сквозь канализацию людей с открытыми ранениями, но у попавших в окружение солдат 1-го и 9-го корпусов не было другого выхода.

Следуя за проводником, Пэт вновь двинулся вперед, но вскоре ему опять пришлось остановиться из-за того, что им преградил дорогу какой-то сержант. Его вскинутая вверх рука была сигналом немедленно замереть на месте.

Сержант не сводил глаз с решетки в потолке.

— Слышите, как они поджигают фитиль гранаты? — прошептал он. — Если я скажу: «Бегите!», драпайте со всех ног и через четыре-пять секунд падайте на землю.

Пэт кивнул, и сержант махнул им рукой, разрешая пройти. На стенах виднелись отметины от предыдущих взрывов.

Едва только Пэт миновал отверстие решетки, как сержант крикнул: «Бегите!»

Оглянувшись через плечо, ирландец увидел, как сержант поднял брошенную сверху гранату, выдернул из нее фитиль и метнул обратно на улицу, послав вдогонку несколько отборных ругательств. Бантаги, в свою очередь, ответили ревом и воплями, несомненно, аналогичного содержания. Как ни странно, все это очень напоминало какую-то забаву, и Пэту показалось, что обе стороны наслаждались этой игрой в равной степени.

Впереди что-то вспыхнуло, полыхнуло огнем, и по туннелю прокатилась ударная волна.

— Бензин, — сообщил ему проводник. — Они льют его сквозь вентиляционные отверстия. Иногда обливают кого-то из наших. Пригнитесь – внизу воздух чище.

Бросив взгляд на навозную жижу у себя под ногами, Пэт решил, что есть вещи и похуже бензиновых паров. Вскоре они достигли места пересечения с еще одной канализационной шахтой, почти такой же просторной, как и та, в которой они находились. Пэт увидел группу солдат, наставивших винтовки на проделанное взрывом отверстие в стене, сквозь которое в туннель проникал дневной свет.

Казалось, это было настоящее царство хаоса: мимо ковыляли раненые и проносились солдаты с ящиками патронов, требуя уступить им дорогу, слышались винтовочные выстрелы и вопли бантагов, от которых закладывало уши, раздавались новые взрывы подожженного бензина, сопровождавшиеся животными криками боли агонизирующих людей, и все это происходило в жуткой грязи и вони. У Пэта появилось неприятное чувство, будто стенки туннеля могут в любую секунду сомкнуться вокруг него.

Наконец его проводник облегченно перевел Дух.

— Мы добрались до наших позиций – по крайней мере, еще час назад мы удерживали эту секцию. Вы еще не нюхали каменноугольного газа.

— Каменноугольного газа?

— Прошлой ночью в соседнем туннеле, ведущем к позициям Девятого корпуса, запахло газом. Эти ублюдки подожгли гору угля, соорудили какую-то трубу и начали мехами закачивать в канализацию газ. Ребята из Седьмого Суздальского напали на храм, где они установили это хитрое устройство, и все там разнесли.

«Гениально, — подумал Пэт. — Бантаги наверняка повторят этот фокус где-нибудь в другом месте; они будут выкуривать нас, как крыс».

Заметив у себя над головой отверстие, сквозь которое пробивался свет, Пэт с благодарностью ухватился за чью-то дружескую руку и мгновение спустя оказался в пустом просторном бассейне, еще недавно наполненном холодной водой. Бросив последний взгляд на канализационную шахту, в тусклом мерцании факела он увидел груду камней, заваливших туннель. С другой стороны завала, всего в десятке футов отсюда, были уже бантаги. Только вчера они подорвали стенку шахты, подложив под нее несколько сотен фунтов пороха. При взрыве погибло около двадцати человек.

Оказавшись наверху, Пэт был вынужден сощуриться, вновь привыкая к яркому свету. Крыши у бань не осталось, и все помещение было завалено грудами битого кафеля и обгоревшими досками. У одной из стен стоял десяток санитаров с носилками, ждавших приказа спуститься в туннель за ранеными, а рядом перепачканные дерьмом солдаты пытались открыть ящики с патронами и галетами.

Выбравшись по лесенке из бассейна, Пэт обвел взглядом развалины бань. Десять дней бесконечных боев превратили его штаб в дымящиеся руины. Однако, как ни странно, после этого людям стало даже легче оборонять это здание.

Из обрушившихся потолочных балок и нескольких тонн кирпичей были воздвигнуты прочные бомбоубежища. Вдоль остатков стен окопалась пехота, солдаты глубоко зарылись в груды каменных обломков, засев в десятках небольших одиночных окопов. Пригнувшись, Пэт следовал за проводником и, нырнув под плиту, некогда бывшую бронзовой дверью главного входа, оказался в глубоком бункере, где теперь находился штаб Шнайда.

Телеграфист, рядом с которым высилась стопка срочных донесений, деловито отстукивал ключом какое-то сообщение. В бункере стоял божественный запах свежезаваренного чая, и Пэт, скинув варежки, с благодарностью принял предложенную ему чашку и стиснул ее ладонями, грея замерзшие руки.

Возле одной из стен были поставлены на попа две скамьи, к которым прикрепили грубо нарисованную карту Рима.

— Мы потеряли двадцать второй квартал, — сообщил Пэту Шнайд, показывая на карту. — Пару часов назад бантаги захватили виллу в центре этого квартала.

— А что с храмом Венеры? — спросил Пэт.

— Ты ведь отправил туда полк из Двенадцатого Римского корпуса, так эти парни сражаются как дьяволы. Они говорят, что ни за что не дадут бантагам осквернить это место.

— Язычники! — с улыбкой проворчал Пэт. Блестящая идея посылать на защиту религиозных святынь римские полки принадлежала Рику, и пока это прекрасно срабатывало.

— Хочешь оглядеться? — спросил Шнайд.

— Для того я сюда и приперся, — отозвался Пэт.

Усмехнувшись, Рик жестом предложил ирландцу следовать за собой. Как только они выбрались из бомбоубежища наружу, их тут же окружил отряд пехотинцев в давно не стиранных мундирах. Многие из солдат, спасаясь от холода, накинули на себя заляпанные грязью одеяла.

— Сержант Жадович будет нас сопровождать, — сообщил Пэту Шнайд. О'Дональд обернулся, ожидая увидеть обычного русского сержанта – седобородого сорокалетнего мужика, обладающего несладким характером, но по-отечески заботящегося о своих солдатах. Вместо этого его удивленному взору предстал мальчик девятнадцати, в лучшем случае двадцати, лет. Однако холодные, беспощадные глаза мгновенно выдавали в нем прирожденного солдата. Пэт почувствовал странную ауру, окружавшую молодого сержанта. Что бы ни случилось, этот юноша выйдет невредимым из любой передряги, и потому другие солдаты будут тянуться к нему и беспрекословно выполнять его приказы.

— Так, господа начальники, зарубите себе на носу одну вещь. Как только мы выйдем за стену, главным буду я. Я скажу: «Стой!», и вы стоите. Говорю: «Ложись!», вы лежите. Следите за мной. Не вздумайте и пикнуть, а если я начну драпать со всех ног, вам лучше не отставать. Понятно?

Пэт осклабился:

— Договорились, солдат.

— Я вам вот что скажу, начальники. Это задание мне не по душе. Очень не хочется, чтобы во время моего дежурства ухлопали генерала, а то и двух. Вы точно хотите увидеть все своими глазами?

Пэт кивнул.

Юноша отвернулся и сплюнул на землю.

— Его превосходительство господин полковник все еще в госпитале. Может, подумаете еще раз, стоит ли вам это делать?

— Сержант, я был бы дерьмовым генералом, если бы боялся увидеть то, с чем имеют дело мои солдаты.

— Отлично, сэр, но если вас убьют, то виноваты будете вы сами, а не я и не мои люди.

Пэт с трудом сдержал улыбку. Сержант Жадович был чертовски хорошим воином. Он не просто прикрывал свою задницу, но позаботился еще и о том, чтобы уберечь от неприятностей свое подразделение. Этот поступок принесет ему уважение всей его роты, и солдаты еще долго будут вспоминать у костра о том, как сержант поставил на место генерала.

Пэт поймал взгляд Жадовича, давая ему понять, что прекрасно понимает суть игры, которую тот затеял. На лице сержанта промелькнуло облегчение, но он все еще не сводил глаз с О'Дональда. Наконец Жадович пожал плечами и направился к южной стене бани, взмахом руки приказав своим людям следовать за ним.

Добравшись до стены, юноша тихо сказал что-то солдату, залегшему между двумя разрушенными мраморными колоннами. Солдат кивнул, шепотом ответил Жадовичу и показал налево.

Сержант залез на груду обломков, на мгновение приподнял голову, соскользнул вниз и жестом приказал своему отряду поторопиться. Когда мимо него прополз Пэт, Жадович процедил сквозь зубы: «Ждите меня за разбитой зеленой дверью».

Взобравшись на развалины стены, Пэт бросил взгляд налево, где раньше находились их внешние укрепления. Их не было видно из-за снегопада. Спустившись ползком с другой стороны, Пэт наткнулся на гниющий труп бантага. Перепрыгнув через мертвого врага, он наступил на обломок черепицы и чуть не вывихнул себе лодыжку из-за того, что его нога заскользила по покрытой льдом мостовой. Низко пригнувшись, Пэт добежал до зеленой двери и нырнул внутрь здания. Помещение, в котором раньше, по-видимому, находилась посудная лавка, выглядело так, будто сюда нанес визит слон. В середине комнаты расположилась группа солдат, кипятивших на костре чай. Они почти не обратили внимания на пробегавших мимо них Пэта и Рика. В одной из стенных ниш вповалку под одеялами спали еще несколько бойцов. Добежав до задней стены лавки, Пэт протиснулся сквозь проделанную в ней дыру, пересек находившийся за домом сад и оказался в другой горшечной лавке.

Так они преодолели еще два квартала, петляя по заваленным обломками домов улицам и проскальзывая сквозь руины заброшенных зданий. Один раз, когда рядом разорвались два пущенных из мортир снаряда, им пришлось спешно нырять под каменный верстак. Шум боя не смолкал, и чем ближе они подбирались к передовой, тем более оглушительным он становился. Оказавшись во дворе виллы в третьем квартале, Пэт на мгновение задержался и обменялся парой слов с пятью-шестью ранеными, которых санитары относили обратно в штаб корпуса, а оттуда в главную канализационную шахту. Солдаты получили свои раны в ближнем бою; все они были крайне измотаны, глаза их ввалились от усталости.

Неподалеку несколько солдат мастерили из фляжек самодельные гранаты, запихивая в них смесь из пороха, гвоздей и каменных осколков, вставляя запал и заливая горлышки расплавленным воском. Когда Жадович позаимствовал пару таких гранат, солдаты недовольно заворчали, но тут же притихли, увидев перед собою двух генералов.

Жадович осторожно скользнул к полуразрушенной стене бывшей мастерской колесника, переговорил с командовавшим этим подразделением лейтенантом и вернулся к Пэту и Рику.

— Здесь конец пути, — прошипел он. — За следующим поворотом начинается ад.

Жадович мог этого и не говорить. Несмотря на продолжавшийся снегопад, Пэт и сам видел, что улица впереди была окутана густыми клубами сизого дыма. В воздухе свистели пули, где-то рядом раздавались взрывы мортирных снарядов.

Пэт скосил глаза на Рика, присевшего на корточки возле него.

— Напоминает мне Спотсильванию.

— Скорее, Колд-Харбор, только здесь еще хуже, — отозвался Шнайд.

— Слушай, нет никакого смысла вдвоем лезть под пули. Давай облегчим работу нашему другу сержанту. Ты все это уже видел, а я еще нет.

— Без вопросов, генерал. Я-то еще дома наслужился в пехоте, в то время как ты прохлаждался в артиллерии. Погуляй, разомни косточки, я тебя здесь подожду.

Пэт ухмыльнулся и перевел взгляд на Жадовича, который сокрушенно покачал головой:

— Вы играете со смертью, генерал.

Отлепившись от стены, Жадович со своими людьми пробрался в боковую комнату. Пэт последовал за ним и увидел, что здесь находилась уборная, в которой были сорваны все сиденья. Узкий лаз вел вниз, в канализацию. В комнате они встретили лейтенанта с тремя его подчиненными. Завидев отряд Жадовича, они всучили им коробку галет, ящик с тысячью патронами и несколько фляжек со свежей водой.

Взвалив на плечи этот дополнительный груз -- Пэту доверили нести связку из шести фляжек – они спустились на дно уборной. Раньше тут была проходившая под всем кварталом труба, по которой в канализацию сливались нечистоты. Но труба была слишком узкой, чтобы по ней мог проползти взрослый мужчина. За последнюю неделю солдаты расширили этот проход и докопались до канализации, после чего прорыли лаз к соседнему кварталу. Пэт на четвереньках прополз по туннелю вслед за своими проводниками и вылез наружу в еще одной уборной, находившейся в здании на другой стороне улицы. Бдительный часовой чуть не проткнул возглавлявшего отряд Жадовича насаженным на винтовку штыком. Однако тут же навстречу гостям протянулись дружеские руки, мигом подхватившие ящик с боеприпасами и галеты. Когда из дыры в грязном полу показался Пэт, солдаты вытянулись было в струнку, но генерал скомандовал им «вольно».

Он огляделся вокруг. Узкое длинное помещение с обрушившимся в результате обстрела цилиндрическим сводом раньше явно служило винным складом. Однако сейчас о вине здесь напоминали только разбросанные повсюду осколки сотен амфор. Чтобы защитить себя от падающих сверху бомб и снарядов, солдаты поверх стеллажей для амфор положили обломки потолочных балок, на которые навалили битую черепицу, кирпичи, выбитые двери и прочий хлам.

Похожая на пещеру комната, где они оказались, являлась штабом полка и полевым лазаретом. Пэт сразу заметил капитана, который раздавал приказы входящим и выходящим из штаба людям, и, безошибочно определив в нем командира полка, стремительно направился в его сторону.

Сидевший на корточках офицер взглянул на ирландца ввалившимися от усталости глазами и, не делая попытки подняться, вяло вскинул руку к виску.

— Капитан Петров из Восьмого Муромского, сэр. Командую этим полком.

— Отдыхайте, капитан.

О'Дональд отвязал одну из доверенных ему фляжек с водой и протянул ее офицеру. Тот кивком поблагодарил Пэта, но сразу же передал фляжку своему старшему сержанту и двум находившимся поблизости лейтенантам, заслужив этим поступком молчаливое одобрение ирландца. Только после того как напились все его подчиненные, капитан позволил себе сделать небольшой глоток.

— Доложите, что тут у вас происходит, капитан. В каком состоянии находится ваш полк?

— Мы здесь сидим с момента прорыва, сэр. Вы не можете дать нам передышку? Мои парни без отдыха сражаются уже десять дней.

— Что с полком?

— Утром того дня, когда бантаги прорвали нашу оборону, у нас было триста двадцать восемь человек, а сейчас остался девяносто один.

Пэт молча кивнул и, вытащив из кармана несколько сигар, раздал их капитану и членам его временного штаба.

— Мы удерживаем половину этого квартала, — просипел капитан, и в ту же секунду в крышу над их головами ударил выпущенный из вражеской мортиры снаряд. — Они хотят захватить восточную стену. Оттуда мы можем наблюдать за укреплениями, находящимся за ними полем и соседним кварталом. Там и происходили основные бои. Этим утром бантаги ударили с запада, рассеяли остатки Второго Кевского и ворвались на улицу. Притащили на укрепления свои чертовы орудия и ракетницы и теперь вовсю жарят по нашим позициям, а мы не можем снять их артиллеристов – отсюда их не разглядеть.

— Каков боевой дух у ваших людей?

— Никакого, — тихо отозвался офицер.

— А если я скажу, что вы должны остаться здесь?

Капитан обменялся мрачным взглядом со своими подчиненными.

— Черт возьми, так я и думал.

— Когда я вернусь назад, я посмотрю, что можно для вас сделать, — пообещал Пэт.

— А чем занимаются эти придурки из Двенадцатого корпуса, сэр? — поинтересовался один из сержантов. — Не видел я, чтобы они воевали, кроме пары каких-то паршивых полков.

Пэт покачал головой. Как он мог объяснить этим людям, что ему необходимо иметь под рукой свежий резерв, который можно будет ввести в бой, если бантаги предпримут полномасштабное наступление на каком-нибудь другом участке фронта или когда понадобится передышка всему Первому корпусу? Если Пэт сейчас бросит их в эту мясорубку, у него не останется ни одного козыря в запасе.

— Я не могу вам ничего пообещать, сержант. Не только вам приходится нелегко, то же самое творится во всем городе. Я сделаю все, что могу, для того, чтобы ваша ноша не оказалась непосильной. Я хочу спросить вас об одном: вы еще можете убивать бантагов?

— Убивать их, сэр? Черт подери, я готов делать это хоть круглые сутки. Мне просто хотелось, чтобы в этой забаве приняли участие и мои друзья из Двенадцатого, я только это и имел в виду.

Пэт дружески похлопал сержанта по плечу.

— Вы можете показать мне передний край обороны? — спросил он у капитана.

Офицер вздохнул и перевел взгляд на Жадовича, который после небольшой паузы утвердительно кивнул.

— Он хочет это увидеть – так пусть смотрит.

Капитан вылез из бомбоубежища и знаком приказал Жадовичу и Пэту следовать за ним.

— Остальным оставаться здесь, — распорядился он. — Нам незачем привлекать к себе внимание.

Солдаты с благодарностью восприняли эту краткую передышку, тут же растянувшись на полу, чтобы хоть немного поспать.

Нырнув в прорубленную в полу узкую траншею, по обе стороны от которой высились груды обломков, они проползли сквозь дыру в стене здания. Задрав голову, Пэт увидел обугленные развалины какого-то храма, сложенного из известняка. От римского святилища осталась только внешняя оболочка: все, что было внутри храма, сгорело дотла и обрушилось. Возле одной из стенок траншеи валялась обгорелая тряпичная кукла, очевидно положенная сюда каким-то сентиментальным солдатом.

В эту секунду в воздухе просвистел выпущенный с западной стороны снаряд, который врезался в стену дома над ними, обрушив на головы смельчаков каменный дождь.

Пэт пополз дальше. Траншея вела в храм, и, протиснувшись между грудами камней, О'Дональд оказался в центре святилища. Вокруг никого не было видно. Возле выбитых окон у всех четырех стен здания высились возведенные из обломков баррикады.

Жадович показал вверх, и Пэт разглядел замотанного в белое одеяло солдата, спрятавшегося на выступающем из стены карнизе. Из-под одеяла торчал кончик ствола, нацеленного на щель в стене. Раздался выстрел, солдат мгновенно дернулся назад, и секунду спустя ответная пуля угодила в насыпанный перед окном бруствер.

— Хороший снайпер, — гордо сообщил Пэту капитан. — На его счету уже минимум восемь бантагов.

В восточную часть здания одновременно ударили шесть вражеских снарядов, обрушив внутрь часть стены, и у Пэта заложило уши. По южной стене святилища зацокали бантагские пули, но защитники храма немедленно ответили огнем на огонь, отстреливаясь сквозь бойницы. С той стороны улицы полетели едкие насмешки. Люди не отреагировали на оскорбления; один из солдат соскользнул с насыпи к спрятанному под разбитой статуей ящику с боеприпасами и полез обратно наверх, передавая товарищам патроны.

— Граната!

Пэт едва успел заметить вражескую гранату, которая с шипением перелетела через стену и приземлилась в самом центре храма. Прозвучал взрыв, но образовавшаяся воронка оказалась на удивление небольшой.

— Это опасно, только если граната попадает прямо в твой окоп, — пояснил Жадович.

Сделав Пэту знак следовать за собой, капитан подполз к восточной стене.

— Если увидите на укреплениях вспышку, сразу прячьтесь за бруствер, — предупредил он ирландца.

Пэт кивнул. Капитан постучал по плечу залегшего на насыпи пехотинца, и тот отполз вниз и в сторону, уступив свою позицию О'Дональду, который подавил в себе чувство страха и осторожно выглянул из-за бруствера.

Соседний квартал весь лежал в руинах, там не осталось ни одной стены, поднимавшейся над землей выше чем на два фута. Ему показалось, что он заметил какое-то движение, и в то же мгновение лежавший неподалеку от него солдат спустил курок. Пуля раскрошила кирпич в каких-то дюймах от успевшего припасть к земле бантага.

Следуя своему инстинкту, Пэт опустил голову и слился с насыпью. Секунду спустя над ним просвистела бантагская пуля. Вновь выглянув из-за бруствера, он, к своему удивлению, разглядел таки очертания укреплений менее чем в семидесяти футах от себя. Вьюга на мгновение утихла, видимость улучшилась, и люди вступили в ожесточенную перестрелку с бантагами. На укреплениях показались несколько вспышек, Пэт вновь припал к насыпи, и в ту же секунду храм сотрясло от попавшего в него бантагского снаряда. В образовавшуюся брешь влетела шальная пуля, ударившая в дальнюю стену святилища.

Прозвучал сигнал нарги, с укреплений полетели ракеты; некоторые из них угодили в здание, другие прошли выше. Пэт вновь бросил взгляд в сторону противника. Бантаги вскочили с земли и, пробираясь сквозь груды обломков, устремились на штурм храма.

Люди не нуждались в каких-либо приказах. Все находившиеся внутри здания солдаты встретили неприятеля шквальным огнем. Вместо того чтобы уступить свое место лежавшему рядом бойцу, Пэт выхватил у него винтовку, прицелился и спустил курок. С удовлетворением он увидел, как бантаг схватился за простреленную ногу и рухнул на землю.

И все же они продолжали наступать, выкрикивая свой боевой клич. Когда первая волна атакующих докатилась до мостовой всего в десяти футах от храма, бантаги припали к земле в поисках хоть какого-то укрытия от пуль людей, но не перестали стрелять. Рявкнули еще несколько пушек, и вдруг словно из-под земли возник еще один отряд бантагов. Половину вражеских солдат скосило встречным огнем защитников храма, но остальные добежали до стены здания, оказавшись прямо под Пэтом. Ирландец с трудом подавил в себе желание высунуться из окна и разрядить в них свой револьвер, понимая, что прикрывавшие штурмовиков снайперы бантагов мгновенно изрешетят его пулями. В храм влетела еще одна граната, которая ударилась о стенку окопа и скатилась вниз по насыпи.

Жадович отпихнул Пэта в сторону и выхватил сигару прямо изо рта генерала. Достав одну из своих самодельных гранат, сержант поджег фитиль и стал невозмутимо дожидаться того момента, когда огонек доберется до самого горлышка фляги. Пэт смотрел на него, выпучив глаза, поражаясь хладнокровию юноши. Наконец Жадович вытянул руку с гранатой из окна и преспокойно разжал пальцы. Секунду спустя прогремел взрыв, и воздух огласился воплями изувеченных бантагов.

По храму прокатилась ударная волна, у Пэта заложило уши. Бросив взгляд через плечо, он увидел, что взрывом раскидало в стороны груды булыжников, наваленных перед дверью в северной стене святилища. Заряд был такой мощи, что зашаталось все здание.

— Подкоп! — потрясенно выдохнул капитан. — Эти ублюдки захватили часть канализационной шахты!

На людей обрушился град камней, поднятых взрывом в воздух, и в ту же секунду из клубов дыма на противоположной стороне улицы вынырнули фигуры бантагов, бросившихся к храму. Вновь прозвучал сигнал нарги, и притаившиеся среди обломков прямо перед Пэтом вражеские штурмовики вскочили с земли и тоже устремились в атаку.

— Вы хотели посмотреть на бой? — прорычал Жадович. — Ваше желание исполнено, сэр!

Сержант поджег вторую гранату, раскрутил ее над головой ремнем, словно пращой, и швырнул точно в храмовые двери. Прогремел взрыв.

Через несколько секунд в помещении святилища творилось сущее безумие, в котором людские крики смешались с воинственным ревом бантагов. У входа в храм возникли трое солдат орды, вооруженных ракетницей. Выпущенный ими снаряд угодил в самую гущу сражавшихся.

Выхватив револьвер, Пэт тщательно прицелился и метким выстрелом повалил на землю одного из членов вражеского расчета, спешно перезаряжавшего ракетницу. Ракета вспыхнула и с шипением унеслась вертикально в небо.

В этом бою за разрушенный храм не было ни шеренг, ни боевого порядка; смешавшись в одну кучу, люди и бантаги обрушили друг на другу свою ненависть, используя в качестве оружия винтовки, штыки, ножи, булыжники и просто кулаки. На Пэта, Жадовича, капитана и находившегося рядом с ними пехотинца набросились шестеро бантагов. Солдат вскочил на ноги и уложил первого из противников, но тут же повалился на насыпь, сраженный выстрелом в упор, который снес ему полчерепа. Жадович крикнул Пэту, чтобы тот следил за бойницей, и, выхватив из-за пояса револьвер, вступил в яростный бой. Низко пригнувшись, он ворвался в гущу врагов и, уворачиваясь от ударов, припадая к земле и тут же вскакивая, всаживал пулю за пулей в ненавистных врагов. К нему присоединился и капитан, который быстро опустошил барабан своего револьвера, подхватил с пола брошенную бантагскую винтовку и размахивал ей, как дубиной.

Сгорая от желания вступить в рукопашную, Пэт начал было разворачиваться, но тут краем глаза увидел огромную черную фигуру, влезавшую в окно рядом с ним. Волосатая лапа ухватилась за край подоконника, и в это мгновение Пэт опустил на нее рукоятку своего револьвера. Солдат орды с воплем свалился вниз, и ирландец разразился смехом. В оконном проеме возник еще один бантаг. Пэт ткнул дуло револьвера прямо ему в лицо и спустил курок. Бантаги на время оставили Пэта в покое, но один из них влез в окно справа, убив выстрелом в спину оборонявшего бойницу пехотинца, который как раз в этот момент вынужден был развернуться, чтобы отразить нападение противника с тыла. О'Дональд уложил штурмовика на месте. Решив, что враги не рискнут атаковать его окно, Пэт перелез через груду булыжников и нос к носу столкнулся с очередным бантагом, забиравшимся в правую бойницу. Сберегая последние два патрона, Пэт метнул в неприятеля подвернувшийся под руку кирпич, и тот рухнул вниз. Секунду спустя в бойницу влетела граната. Вспомнив действия сержанта в канализационном туннеле, Пэт схватил разбрасывающую искры гранату и выбросил ее наружу, где та и разорвалась.

— Генерал, сзади!

Крутанувшись на месте, Пэт выпустил две последние пули в несущегося к нему со штыком наперевес бантага.

В бой вступили новые солдаты, вынырнувшие из того самого лаза, через который Пэт попал внутрь святилища. Это были люди сержанта Жадовича. Произведя в упор залп из своих винтовок, они с дикой яростью схватились с бантагами врукопашную.

Жадно хватая ртом воздух, Пэт выдернул штифт, соединявший патронник со стволом, вынул из барабана пустую камору и бросил ее на землю. Вытащив из кармана заряженную камору, он попытался вставить ее в барабан. Пока Пэт возился с револьвером, из гущи сражавшихся вырвались еще двое врагов, устремившихся прямо к нему. Остальные бантаги показывали в его сторону и тоже пытались пробиться к оставшемуся в одиночестве генералу.

Пэт вогнал барабан на место, взвел курок и в несколько секунд расстрелял все патроны. Один из подстреленных им бантагов упал на ирландца и сбил его с ног. Выбираясь из-под мертвеца, Пэт заметил еще двоих противников. Вдруг они оба споткнулись и тоже повалились на него.

Его обдало запахом теплой крови и исходившим из бантагских внутренностей зловонием. При одной мысли о том, что могли съесть на завтрак эти ублюдки, у Пэта ком встал в горле. Выругавшись, он начал судорожно дергаться, пытаясь выбраться из-под груды трупов.

Шум схватки не стихал. Храм сотряс взрыв еще одного снаряда, и кто-то крикнул, что в воздухе появился вражеский дирижабль. Придавленный многопудовой тяжестью бантагских мертвецов, Пэт отчаянно искал путь на свободу.

Он почувствовал, как чья-то рука схватила его за плечо, и на мгновение его охватил ужас – вдруг это бантаг?

— Он еще жив.

Это был голос капитана.

Одного из упавших на Пэта бантагов сдвинули в сторону, и секунду спустя брыкающегося и матерящегося ирландца извлекли из-под завала.

Бой продолжался. Вновь начался снегопад, все помещение окуталось клубами желто-серого дыма, и проступавшие сквозь него фигуры людей казались призрачными тенями.

— Где они? — проревел Пэт.

— Мы отбросили их назад, — бесстрастно отозвался Жадович.

Сохранявший полное спокойствие сержант тыльной стороной руки вытирал кровь, сочившуюся из пореза на правой щеке. На его окровавленном лице не было живого места от синяков. Расшатав сломанный зуб, юноша выплюнул его на землю.

Пэт ошеломленно обвел взглядом помещение храма. Из подземного лаза выбирались все новые и новые солдаты, некоторые из них, не теряя времени даром, перерезали ножами глотки раненых бантагов. Это был настоящий кошмар, стены храма содрогались от взрывов вражеских снарядов.

— Господи Иисусе, это же сущее безумие! — пробормотал Пэт.

Впервые он увидел, как на губах Жадовича промелькнула улыбка.

— Вы хотите посмотреть что-нибудь еще, генерал?

Пэт замотал головой. Капитан уже занимался своими делами, приказывая подчиненным навалить у входа новую баррикаду из известняка. Оглядевшись, Пэт увидел, что не меньше десятка человек были мертвы и еще столько же ранены. Такое соотношение убитых и раненых свидетельствовало о беспримерной жестокости рукопашного боя.

Добравшись до спуска в туннель, Пэт указал рукой на солдата, получившего удар штыком в плечо. Жадович остановился, подхватил раненого и помог Пэту спустить его в узкую траншею и отвести во внутренний двор соседнего здания. В штабе никого не было, кроме нескольких тяжелораненых. Пэт оставил там своего подопечного, потому что парень заявил, что хочет быть рядом с друзьями. Из подземного туннеля вынырнули несколько солдат, тащивших канистры с керосином. Вслед за ними подошло подкрепление в виде отряда из пятнадцати бойцов. Сразу после того, как из канализационного отверстия вылез последний солдат, прозвучал очередной взрыв, и в воздухе вновь запахло дымом.

Жадович остановился.

— Обратно возвращайтесь без меня, сэр. В храме остались мои ребята – я не могу их бросить.

— Спасибо, сержант. Думаю, я справлюсь.

Пэт протянул Жадовичу руку.

— Это не может продолжаться вечно, — произнес юноша. — Мы становимся такими же, как они. Некоторые из моих ребят говорят, что мы должны съедать их трупы, чтобы поквитаться за своих.

Пэт от ужаса не нашелся, что ответить.

— Дело еще до этого не дошло, сэр, но вы видите, какое у людей настроение. Я понимаю, что вы хотите иметь резерв, но мой вам совет – введите в бой Двенадцатый корпус. Парни ворчат, что вся тяжесть войны ложится на плечи русских. Девятый корпус был набран в Риме – и бантаги легко его смяли, а положение пришлось спасать старине Первому.

Пэт кивнул.

Жадович пожал ему руку и, низко пригнувшись, пополз обратно.

Встав на четвереньки, Пэт соскользнул в лаз, ведущий в канализацию, и тут же начал задыхаться. В туннеле непереносимо воняло горящим керосином. Добравшись до главной канализационной шахты, он наткнулся на обгорелое тело русского пехотинца, его мундир все еще дымился. Рядом в грязи лежал еще один солдат, который, услышав шаги Пэта, оторвал голову от земли.

— Ложись!

Пэт распластался рядом с ним. Впереди во тьме что-то вспыхнуло, над ними просвистела пуля, и солдат в ответ выстрелил из своей винтовки. Пламя, недавно бушевавшее в туннеле, и сейчас еще не совсем потухло, кое-где до сих пор мерцали небольшие огоньки. Дышать было нечем.

— Черт возьми, уходите отсюда, сэр!

Удивляясь той огромной благодарности, которую он испытывал к рядовому, посмевшему отдавать ему приказы, Пэт ринулся в направлении соседнего квартала. Поджидавший его Шнайд помог Пэту вылезти из дыры в полу. Внизу послышался треск винтовочных выстрелов. Бантаги только что прорвали линию обороны.

Рик оглянулся на своих людей и кивнул. Солдаты сорвали крышки с пятигаллоновых канистр с керосином и вылили их содержимое в канализацию. Пэт слышал доносившиеся снизу гортанные крики. Один из солдат зажег фитиль самодельной фанаты и бросил ее в туннель. Прогремел взрыв, из дыры в полу взметнулись языки пламени. Изувеченные бантаги взвыли от непереносимой боли, а люди, взревев от радости, посылали в эти врата ада град проклятий.

Пэт обессиленно рухнул на пол рядом с Риком.

— Ну что, посмотрел все своими глазами? — спросил у него Шнайд, протягивая ирландцу полупустую фляжку.

Благодарно кивнув, Пэт сделал большой глоток и поперхнулся – внутри была водка.

— Господи Иисусе, Шнайд, такое не смог бы придумать даже Данте!

— Когда этот дирижабль начал сбрасывать бомбы на храм, я уж было подумал, что тебе пришел конец. Было бы очень некстати, если бы тебя там укокошили. Ничего не имею против Марка, но я не знаю, на сколько еще его хватит, — вдруг он решит выкинуть белый флаг. Ты там страшно рисковал.

— Я должен был увидеть, с чем сталкиваются мои парни. Не могу управлять армией, сидя в кресле. Нужно было, чтобы они видели, что я рядом с ними.

— Ладно, только сделай мне одолжение, мотай отсюда как можно быстрее.

Пэт вновь потянулся за фляжкой и сделал еще один глоток.

— У ребят, того и гляди, поедет крыша, — произнес Шнайд. — Они целыми сутками ползают в этом дерьме и сражаются под землей. А за углом, в пяти футах, — бантаги. Корпус выдохся.

Посмотрев в глаза Рику, Пэт наконец принял решение, хотя и боялся, что потом будет жалеть об этом шаге.

— Я знаю. Я вывожу вас из боя. Перегруппировку начинаем сегодня ночью. Ваши позиции займет Двенадцатый корпус.

— Двенадцатый? Дьявол, у них же почти нет опыта таких действий. Они могут потерять весь этот участок.

— Это их дома – пусть они за них повоюют.

К ним подполз какой-то лейтенант:

— Здесь находится генерал О'Дональд?

— Я здесь, сынок.

— Сэр, вас просят вернуться обратно в штаб. С вами хочет поговорить Марк.

— Что-то случилось с полковником Кином? — севшим голосом спросил Пэт.

— Я не знаю, сэр.

Пэт перевел взгляд на Шнайда:

— Пошли, Рик.

— Винсент Готорн, какого дьявола ты здесь делаешь?

Ганс Шудер вылез из-за заваленного картами стола и вышел навстречу неожиданному гостю.

Винсент пожал протянутую Гансом руку, и тут, к немалому его удивлению, Шудер дружески похлопал его по плечу. Старый сержант очень редко позволял себе подобное проявление чувств.

После этого на Винсента обрушился град вопросов. Ганса интересовало все: Эндрю, жена и ребенок, семья самого Винсента, положение дел в Риме и политическая обстановка в Суздале.

Наконец Шудер угомонился и предложил гостю чашку горячего чая, слегка разбавленного водкой. Винсент благодарно улыбнулся.

— Ненавижу эти чертовы корабли, — пожаловался он Гансу. — Всю дорогу сюда не мог даже смотреть на пищу.

— Выпей чайку, это тебе поможет.

— У нас в трюме полмиллиона патронов, две тысячи десятифунтовых снарядов, тысяча двадцатифунтовых, пятьсот ракет и двести тысяч продуктовых пайков.

— Забираю всё.

Винсент откинулся на спинку стула и уставился на карту боевых действий.

— Вам тут жарко приходится?

— Стыдно признаться, но, пока ты продолжаешь подвозить мне все необходимое, я не испытываю никаких трудностей. У бантагов больше проблем со снабжением, им приходится тащить сюда все аж от Великого моря, а это почти двести миль. Так что они в основном закидывают нас стрелами – у них здесь всего пять батарей. По моим прикидкам, нам противостоят от девяти до одиннадцати уменов.

Винсент расплылся в улыбке.

— У твоих парней есть заряжающиеся с казенника винтовки и артиллерия. Если бантаги пойдут на штурм, ты порвешь их в клочья.

— Эти ублюдки кое-чему научились, они просто окопались вокруг города. Проблема в том, что, если я решу пойти на прорыв и углублюсь на сто миль в степь, все преимущества будут на стороне бантагов – у них есть лошади, и они легко зажмут нас в кольцо. А вот если бы ты дал мне пятьдесят новеньких броневиков, тех самых, которые, как ты утверждаешь, способны без поломок преодолеть двести миль, вот тогда я бы за пару недель добрался до Великого моря.

Винсент мотнул головой.

— Боже милостивый, только не говори мне, что собираешься послать их в Рим! На улицах города их быстро подорвут. Я слышал про эти ракетницы, о которых писал Пэт в своем донесении.

И вновь Винсент вместо ответа покачал головой.

— Хорошо, юный мистер Готорн, так какую же дьявольскую хитрость вы задумали? Вряд ли вы притащились сюда только для того, чтобы убить время и на халяву выпить водки.

Винсент вытащил из своего вещевого мешка карту, развернул ее и начал говорить.

Глава 9

Валясь с ног от усталости, Пэт наконец доковылял до здания штаба и с облегчением скинул свою шинель, перепачканную бантагской кровью и канализационными нечистотами.

К нему подбежал один из офицеров:

— Сэр, в порт только что вошел монитор с важными донесениями.

— И где они?

— Сэр, здесь была доктор Кин, и она сказала, что отнесет депеши полковнику. Главнокомандующий распорядился, чтобы мы немедленно вас нашли.

Пэт беззвучно вознес хвалу Всевышнему. Кэтлин наконец сочла возможным ненадолго оставить Эндрю одного. Это была радостная новость. Он все еще не выбрался из пропасти. Эмил говорил, что прежде, чем рана в легком зарубцуется и исцелится, должно пройти время. В любой момент могло вновь начаться кровотечение.

Спустившись по длинной лестнице, он оказался у палаты раненого Кина. В этот момент дверь комнаты Эндрю распахнулась, и на пороге возникла Кэтлин. Бросив на ирландца один краткий взгляд, она вскинула вверх руку, преградив Пэту путь в палату.

— Пэт О'Дональд, ты похож на свинью! Чертов грязнуля, у нас же в подвале есть ванная. Живо дуй туда и хорошенько вымойся. Я пошлю тебе чистую одежду. Возвращайся сюда, когда помоешься и переоденешься.

Час спустя Пэт, который чувствовал себя изрядно посвежевшим, хотя ни за что бы в этом не признался, наконец вошел в палату Эндрю. Кин полусидел на своей койке. Завидев Пэта, он выдавил из себя слабую улыбку.

— Расскажи мне, что ты видел.

Пэт коротко сообщил ему о стычке в храме, о суматошных боевых действиях в канализационных туннелях и о своем решении снять с передовой 1-й корпус и отправить на его место 12-й.

— Это же наш последний свежий резерв, — прошептал Эндрю.

— Я знаю. Но ребята из Первого выдохлись. Кроме того, здесь есть еще два момента. Во-первых, парни считают, что с ними поступают несправедливо и что римские части не вносят свою долю в общее дело. В конце концов, бантаги смяли оборону именно Девятого корпуса.

— Девятый тут ни при чем. В этом месте Гаарк нанес свой главный удар.

— Попробуй объясни это людям, которые вот уже почти две недели бодаются с этим волосатыми ублюдками.

Эндрю медленно кивнул, соглашаясь со словами Пэта.

— Во-вторых, я боюсь за наших парней, Эндрю. Они стали жестче. Я не имею в виду, что они превратились в закаленных ветеранов – это случилось уже давно, в боях на Шенандоа и у Роки-Хилл. Тут что-то другое. Они слишком долго находились на расстоянии вытянутой руки от вражеских позиций, и, похоже, их затронула скверна, исходящая от бантагов. Может, это необходимо нам для победы, но если так, мы утратили нечто очень важное.

— Чтобы победить своего врага, уподобься ему, — вздохнул Эндрю. — Годы войны изменили нас. Мы пережили это под Испанией, но там бой продолжался только три дня.

Он замолчал и отвел взгляд в сторону.

— Ради чего мы сражаемся, Пэт?

— Что?

— Я не имею в виду русских или римлян, с ними все понятно. Я говорю о нас.

— Потому что мы здесь, Эндрю, потому что мы здесь.

— Но зачем? В последнее время я часто об этом думаю. Почему мы? Если бы не это чертово судно «Оганкит», мы бы сейчас были дома, ты – в Нью-Йорке, а я – в Мэне. Война давно закончилась, мы жили бы мирной жизнью.

— Что толку в этих разговорах, Эндрю? Дьявол, да чтобы я вернулся в трущобы Нью-Йорка, после того как был генералом, и после всего, что произошло? А ты, который командовал войском большим, чем вся Потомакская армия, ты вновь стал бы профессором истории?

Пэт усмехнулся и скосил глаза на Кэтлин, которая все это время сидела молча и не сводила глаз с мужа. Эндрю ни словом не обмолвился о том, что если бы американский комитет по здравоохранению не направил ее сиделкой в Форт-Фишер и если бы она не опоздала на свой корабль и в последнюю минуту не села бы на «Оганкит», они никогда не встретились бы.

— Сколько наших ребят осталось в живых, Пэт? Из моих солдат, твоих артиллеристов и моряков с «Оганкита» погибли уже четыре с лишним сотни человек. Я видел списки убитых – на прошлой неделе мы лишились еще пятерых. С тех пор как мы попали в это проклятое место, двадцать человек сошли с ума, и их пришлось запереть в психушку, а еще шестеро просто заблудились в лесу или пропали в степи. Когда я смотрю на небо, то каждый раз думаю, где же там тот мир, который когда-то был нашим. Мы – Затерянный Полк, которому никогда не суждено вернуться обратно, — он на мгновение замолчал. — И тринадцать самоубийств. И это только те случаи, когда люди стрелялись или вешались, не в силах справиться с горем, страхом или одиночеством. А сколько еще парней поступили, как Джон Майна -- бросились на врагов с винтовкой наперевес и навсегда исчезли.

— Эндрю, какого черта ты все это говоришь? — не выдержал Пэт.

Кин выдавил из себя слабую улыбку.

— Я выдохся, — прошептал он. — Я слагаю с себя все полномочия.

Пэт начал было протестовать, но Эндрю поднял вверх руку, и ирландец смолк.

— Ганс слишком стар, и меня беспокоит его сердце. Кроме того, после стольких лет плена он уже не тот, что прежде. Ты будешь главнокомандующим, Ганс – твоим заместителем, а молодой Готорн станет начальником штаба.

— Эндрю, дорогуша, ты просто устал. Наберешься силенок и снова окажешься в седле. Это твоя армия, и никто, кроме тебя, не может быть ее командиром.

— А ты представь себе, что этот осколок снаряда проник бы в меня еще на дюйм глубже. Кто бы тогда взял на себя командование?

Пэт промолчал.

— В жизни наступает такой момент, Пэт, когда ты понимаешь, что твое время прошло. Со мной такое уже было после Испании. Но тогда у меня было два года отдыха, и я мог не думать обо всем этом. На этот раз я знаю точно: я выдохся.

— Ты никогда не мог оставаться в стороне от боя.

— Сейчас я смогу, — прошептал Эндрю.

Он обессиленно посмотрел на Кэтлин, но та покачала головой.

— Скажи это мне в лицо, Эндрю, — резким голосом произнесла она. — Скажи это.

Эндрю опустил голову, и Пэт с изумлением увидел, что на глазах его друга проступили слезы.

— Я не мог оставаться в стороне, — произнес он. — Ты прав. Господи, я вспоминаю Геттисберг, Уайлдернесс, даже Колд-Харбор. Когда я чуял запах черного пороха, слышал рявканье пушек и крики «ура», я сливался с этим в единое целое. Я никогда так не наслаждался жизнью, как в эти мгновения. Упоение боем. Дома, в Мэне, когда я преподавал историю, я читал о таком. Наполеон, бешеный Энтони Уэйн у Стоуни-Пойнта, Александр Македонский, герои Гомера… Я мечтал об этом, как мальчишка, и изведал это ощущение, как мужчина. Прости меня, Господи, но я это любил, — лицо Эндрю было мокрым от слез, но он продолжал: – Даже здесь, когда все только начиналось. Я всегда помнил, что мятежники – это те же люди, что и я. Более того, это христиане и американцы, мои соотечественники. Но, ненавидя тугар или мерков, я не испытывал чувства вины или стыда, я не боялся того, что Господь может заглянуть мне в душу, хотя мы и были в миллионах, а то и в миллиардах миль от родного дома.

Пэт внимательно слушал исповедь Эндрю. Он и сам знал это пьянящее чувство, охватывающее солдата в момент боя.

— И все же каждый раз я терял частицу себя, — прошептал Эндрю, глядя на свою забинтованную грудь, и Пэту показалось, что если бы у Кина сейчас сняли бинты, его взгляду предстало бы трепещущее сердце Эндрю – таким слабым стал его друг после ранения. Наконец, я начал испытывать страх, — произнес Эндрю. — Слишком часто я оказывался на краю пропасти. Много раз все висело на волоске, и тем не менее мы побеждали, несмотря на все мои ошибки. Мы уступили врагам линию потомакских укреплений, мы потеряли Суздаль. Если бы не Фергтосон со своими ракетами, мы проиграли бы битву при Испании. Но в Порт-Линкольне произошло то, что и должно было случиться. Гаарк превзошел меня в военном искусстве.

— О чем ты говоришь? — возмутился Пэт.

— Так и есть, старик, так и есть. Я должен был предвидеть уязвимость Форт-Хэнкока. Если бы я держал там дивизию, а не один несчастный полк, состоявший из стариков и инвалидов, мы бы не дали бантагам произвести высадку и удержали бы линию укреплений. Ты все еще был бы на Шенандоа, а не сражался в Риме. Мы выбрались из капкана исключительно благодаря невероятному везению.

— Мы выбрались, потому что ты создал лучшую армию в этом чертовом мире.

Эндрю покачал головой.

— Я наблюдал за тобой на холме Роки-Хилл. В тебе все еще кипела эта страсть. Я боялся, что мы пропали, но ты продолжал сражаться. Ганс вышел из окружения, потому что он идеал солдата. Винсент пожертвовал собой ради нашего спасения, а Фергюсон вогнал себя в могилу, создавая эти бронебойные снаряды. Все это из-за того, что я совершил ошибку.

Пэт ничего не ответил, с состраданием глядя на терзания старого друга.

— Эти мысли мучили меня, не давая мне покоя, все то время, что мы отступали к Капуа. Гаарк перехитрил меня. Это могло повториться снова. Но кроме этого, Пэт, я просто боялся. Я слишком часто смотрел в лицо смерти, и внутренний голос подсказывал мне, что моя удача подошла к концу. Я предчувствовал эту боль, этот пожирающий плоть адский огонь, эту потерю разума и угасание души.

Эндрю отвернулся и закрыл глаза, словно заново переживая эти невыносимые муки.

Пэт погладил его по руке. У него тоже были подобные воспоминания – в тот день, когда они отбили Суздаль у карфагенян, ирландец был серьезно ранен в живот. Но все же он не переживал это так тяжело, как сейчас Эндрю. Пэт со страхом вспомнил, как солдаты 2-го корпуса Армии Потомака шепотом говорили друг другу о том, как сильно сдал Хэнкок после ранения в пах под Геттисбергом. Но то, что сломается Эндрю -- нет, это было невозможно себе представить.

— Каждый раз, когда я слышу, как взрывается снаряд, меня бросает в дрожь, — продолжил Эндрю. — И это здесь, в подвале, где мне ничто не грозит. Пэт, я выдохся. Мой костер потух. Все, чего я теперь хочу, — это забиться в какую-нибудь нору и спрятаться.

— Но что будет с армией, с Республикой?

— Республика выстоит и без меня. Когда-нибудь это все равно должно было случиться.

— Мы на краю пропасти! — воскликнул Пэт. — Калин и даже Марк обдумывают возможность сепаратного мира с этим дьяволом Гаарком.

Эндрю устало покачал головой:

— Я утомился, Пэт. Я хочу спать.

— Эндрю?

Однако раненый уже потерял всякий интерес к предмету беседы. Глаза Эндрю помутнели, и он вяло отвернулся от Пэта.

— Кэтлин, мне больно, — простонал он. — Еще немного морфия. Мне необходим морфий.

— Я тебе уже сделала укол два часа назад, — резко ответила Кэтлин.

— Я хочу заснуть, но у меня не получается, — продолжал канючить Эндрю.

Кэтлин окинула его испытующим взглядом. Раненый не сводил с нее глаз, и наконец женщина уступила его мольбе. Опустив голову, она открыла свою медицинскую сумку и вытащила из нее шприц.

— Видит бог, я люблю тебя, Эндрю, — произнес Пэт, погладив руку раненого друга. — Ты вернешься. А я сохраню для тебя теплым твое кресло.

— Теперь это твое кресло, Пэт. Своим последним приказом я с сегодняшнего дня назначаю тебя главнокомандующим армией Республики.

— Мы еще поговорим об этом, Эндрю, — с дрожью в голосе выдавил из себя Пэт. — Поспи хоть немного.

— Ты теперь главный, Пэт, — повторил Кин. — Пусть у тебя получится лучше, чем у меня.

Он отвернулся, и в это время Кэтлин сделала ему укол. Эндрю испустил вздох облегчения и закрыл глаза.

Потрясенный увиденным, Пэт попятился от кровати раненого. Поймав взгляд Кэтлин, ирландец кивнул ей в сторону двери. Женщина спрятала шприц обратно в сумку и провела рукой по лицу мужа, убрав с него прядь слипшихся волос. Эндрю негромко простонал и затих.

Выйдя из комнаты, они прошли по длинному коридору, завернули в небольшую комнатку и закрыли за собой дверь. Не в силах больше сдерживать слезы, Кэтлин горько разрыдалась, приникнув к широкой груди Пэта.

— Ну-ну, ласточка, не плачь, не надо, — успокаивал ее О'Дональд, дружески поглаживая Кэтлин по спине.

У самого Пэта тоже ком стоял в горле, но титаническим усилием воли ему удалось сохранить глаза сухими. Наконец поток слез Кэтлин иссяк. Минутная слабость, когда она позволила себе дать выход своему горю, прошла, и Кэтлин взяла себя в руки.

— В нем что-то умерло. Эмил говорит, что это нормально, — это происходит с каждым человеком, который так же долго, как Эндрю, находился в условиях такого колоссального стресса. Но, Пэт, — в ее глазах вновь заблестели слезы, — в нем умерло и чувство ко мне. Что-то пропало. Он теперь мечтает и говорит только о том, чтобы где-нибудь спрятаться.

— Все дело в этом проклятом морфии, — заявил Пэт. — Тебе необходимо с этим покончить.

— Он не может теперь без него заснуть. Эмил сказал, что Эндрю должен спать, чтобы поправиться. А как он смотрит на меня! Словно животное, угодившее в капкан. Я просто не могу ему отказать. По крайней мере, во время сна он не испытывает страданий.

— Жизнь – это страдание, Кэтлин, — жестко ответил Пэт. — Я знал немало отличных парней, которые, возвращаясь в армию из госпиталя, прочно сидели на игле и прятали в вещмешках шприцы. Ты должна немедленно отучить Эндрю от морфия. Эта штука отравляет его разум.

— Пусть он еще немного поправится, Пэт, еще совсем немного, и тогда я перестану колоть ему морфий.

— Эндрю больше не чувствует себя мужчиной, — заметил Пэт. — Он так ослабел, что не может даже сам поднести ко рту ложку, и ты заботишься о нем, как о младенце.

Кэтлин опустила голову.

— Но он жив, — тихо отозвалась она. — Неделю назад я потеряла всякую надежду. Эмил говорит с ним по нескольку часов в день. Эндрю боится, ему снятся кошмары, в которых мертвецы призывают его к себе. Он чувствует себя виноватым.

— За что? — воскликнул Пэт. — Он спас всех нас.

— Ну и что? Это неважно. Все дело в цене, которую ему пришлось заплатить.

Пэт молча вздохнул. Это он мог понять. Во втором сражении при Манассасе он получил приказ вывести свою батарею из боя, но слишком долго медлил, и в итоге южане атаковали его позиции. На выручку Пэту пришел полк пехотинцев, но в той схватке ирландец лишился двух орудий и половины своих людей. Много долгих ночей провел он без сна, оплакивая гибель своих парней, и воспоминания об этом до сих пор преследовали его. Он рос с этими ребятами на одних улицах, дрался вместе с ними против других ирландских и немецких мальчишек, и вот они все погибли.

Пэт очень долго приходил в себя после этого случая и даже теперь еще не до конца восстановил душевное равновесие. Но то, что случилось с Эндрю, та огненная вспышка, которая в одно мгновение чуть не лишила жизни его тело и, кажется, убила его душу -- нет. Это было невыносимо.

— Может, ему еще станет лучше, — робко предположил Пэт. — Эмил сказал, что, раз Эндрю пошел на поправку, к нему теперь быстро вернутся силы.

Кэтлин покачала головой:

— Я так не думаю. Он говорит, что как только поднимется с постели, мы вернемся в наш дом в Суздале, чтобы он мог восстановить здоровье, — она запнулась и едва слышно закончила усталым голосом: – И спрятаться.

— Не презирай его за это, Кэтлин.

— Не буду, — прошептала она. — Понимаешь, я всегда буду любить его, но теперь у меня такое чувство, будто Эндрю, которого я знала, умер и от него осталась только бледная тень. Видит бог, я любила его не потому, что он был полковником, вождем или героем. Я любила в нем его самого – человека с нежной душой и сердцем льва, мягкого снаружи, но внутренне сильного. Теперь это лишь пустая оболочка, словно он уже почти обратился в пыль.

— По-моему, только ты можешь помочь ему вернуться, — прошептал Пэт.

— Не мучай меня! — гневно вскинулась Кэтлин. — Эмил, будь он проклят, сказал мне то же самое. Отстаньте от меня!

— Мне очень жаль, Кэтлин, но это правда.

Она опустила голову и отвернулась от него.

Сунув руку в передник, Кэтлин достала пачку депеш.

— Эмил сообщил, что прибыл монитор с грузом, так что я поднялась в твой кабинет, взяла эти донесения и помахала ими перед носом у Эндрю, надеясь, что это его заинтересует. Он не обратил на них никакого внимания и сказал мне, чтобы я отнесла депеши тебе. Пэт, не сердись, но я прочитала некоторые из них и потому сразу же послала за тобой.

О'Дональд не стал ей говорить о том, что прибытие курьера было для него облегчением, поводом вернуться в штаб. Вдруг он подумал, что и сам уже находится на грани срыва. Ему никогда не нравились замкнутые пространства, лишенные света. Хорошо было сражаться ясным весенним днем среди невысоких холмов, когда ты четко видишь перед собой свою цель, твои пушки сияют начищенной медью, а легкий ветерок колышет батарейные знамена. Да, эта картина радовала глаз, вести войну полагалось именно так, а не ползать по грязным канализационным трубам, похожим на забитые нечистотами кишки какого-то невиданного огромного зверя. Пламя, темнота, вонь… Пэт поспешил отогнать от себя прочь мрачные мысли.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошел доктор Вайс.

— Значит, ты с ним говорил? — спросил он у Пэта, бросив взгляд на утиравшую слезы Кэтлин.

Ирландец утвердительно кивнул.

— Пусть пройдет какое-то время, — произнес Эмил. — Он еще может прийти в норму.

— Ты действительно в это веришь?

Поймав на себе пристальный взгляд Кэтлин, Эмил промолчал.

— Я лечу тела, а не души, — наконец ответил он, пожав плечами. — Медики знают, что процесс выздоровления зависит от умонастроения больного. Нам также известно, что рана, нанесенная телу, может оставить свой след и в душе человека.

Я помню случаи, когда солдаты бывали ранены куда серьезнее Эндрю, а через месяц вновь рвались в бой; я видел ветеранов, имевших за спиной немало сражений, которых было не оторвать от больничной койки после обычной царапины: они плакали, как дети, или угрожали покончить с собой, если их опять отправят на фронт. Странно, но они и впрямь готовы были убить себя, хотя на войне у них, по крайней мере, оставались шансы выжить.

— Значит, ты ничего не можешь сказать?

— Именно так, Пэт. Эндрю был человеком старой закалки. Настоящий янки из Мэна. Мужчина того же склада, что и Эймс, Чемберлен или старый Говард – хотя не всем он был по душе, но в храбрости ему не откажешь. Может, что-нибудь произойдет, и в Эндрю вновь разгорится угасшее пламя. Однако… — Эмил поник головой и помолчал. — Кэтлин, через несколько минут ты мне понадобишься, а сейчас нужно сменить повязку. Займись этим, хорошо?

Выдавив из себя улыбку, Кэтлин поцеловала Пэта в щеку и вышла из комнаты.

— Она тоже на грани срыва, — вздохнул Эмил.

— Как и все мы.

— Что ты видел в городе сегодня утром?

— Кровавый кошмар. В жизни не испытывал ничего подобного. Эмил, это совсем другой тип войны, не тот, к которому мы привыкли. Эти новые гранаты, огонь в канализационных шахтах, рукопашная среди развалин. Что-то меняется.

— Нас меняют машины, Пэт. Так было и раньше, но сейчас этот процесс идет все быстрей и быстрей.

— Клянусь богом, хотел бы я, чтобы все стало как прежде. Мир тогда был чище, чем сейчас.

— Да неужто? — саркастически усмехнулся Эмил. — Раны были точно такими же, разве что ожогов было меньше. Ад был тогда, ад и сейчас.

Пэт обессиленно рухнул на стул, открыл пакет с депешами и начал их просматривать.

Вдруг он замер и поднес листки к лампе, не веря своим глазам.

— Что случилось? — полюбопытствовал Эмил.

— Черт его дери, и о чем он только думает, этот пацан?

— Ты о ком, о Готорне?

Бормоча себе под нос ругательства в адрес «этого пацана», Пэт протянул депешу Эмилу, который поправил на носу очки и медленно прочитал сообщение Винсента.

— Он съехал с катушек, — в холодной ярости произнес О'Дональд. — Мы даже не обсуждали этот план. Кроме того, это вооружение надо было держать в резерве или направить сюда, в Рим.

— Да, тебе тут приходится нелегко, — согласился Эмил. — Мы расходуем наши запасы быстрее, чем они успевают пополняться. Гражданским лицам паек урезан уже наполовину. Если не произойдет чуда и весна не наступит на месяц раньше срока, наши склады опустеют быстрее, чем у Гаарка нарушится система снабжения.

— Он никогда не разговаривал об этом ни со мной, ни с Эндрю, ни с кем-нибудь еще. Кроме того, Ганс, несомненно, пошлет его ко всем чертям. Этот парень спятил, и у него нет полномочий, чтобы решать такие вопросы.

Эмил хмыкнул.

— Если я все правильно понимаю, ты командуешь Первой армией, Ганс – Второй, Эндрю осуществляет общее руководство, а Винсент является начальником штаба.

— Эндрю только что подал в отставку, — отрезал Пэт. — Он сказал, что назначает главнокомандующим меня.

— И ты с этим согласился?

Пэт устало покачал головой:

— Нет, я считаю, что он должен еще раз все это обдумать. Не вздумай кому-нибудь об этом рассказывать, Эмил.

— Тогда перед нами встает дилемма, — улыбнулся доктор. — Если главнокомандующий отсутствует или временно недееспособен, армией руководит начальник штаба, выполняя данные ему приказы. В этом случае Винсент действует в рамках своих полномочий. Если же ты теперь возьмешь верховное командование на себя, то сможешь отменить эту операцию, однако должен заметить, что тогда тебе придется вступить в открытый конфликт с юным мистером Готорном.

— Я помню времена, когда этот чертов квакер был перепуганным рядовым, — проворчал Пэт.

— Сейчас ты имеешь дело с другим Винсентом.

— Но Эндрю собирался использовать это новое вооружение в качестве стратегического резерва, да и вообще вся эта затея является чистой воды самоубийством. Ганс никогда не пойдет на такое.

— Судя по этому сообщению, Винсент сейчас находится рядом с Гансом, и, пока мы тут сидим и курим, они претворяют этот план в жизнь. Так что же ты хочешь сделать? Пойти к Эндрю и рассказать ему об этом? Черт возьми, да он повернется на другой бок, ляжет лицом к стенке и скажет тебе, чтобы ты сам все решил.

— Чтоб им всем пусто было! — дал волю своему гневу Пэт. — Если когда-нибудь доберусь до Винсента, я с него шкуру живьем спущу. Разжалую его в рядовые. У них ведь нет ни единого шанса. Помнится, мы с Эндрю как-то обсуждали такую возможность, причем говорили именно об этом маршруте, но, по нашим прикидкам, броневики не смогли бы выдержать дороги, а пехоту в открытой степи бантаги разорвали бы в клочья.

— Взгляни на это по-другому, — усмехнулся Эмил. — К тому времени, как ты доберешься до Винсента, мы либо победим, и тогда не о чем будет спорить, либо все вместе попадем в бантагский котел или, того лучше, в ад.

— Если так, то я наймусь демоном и буду вечно преследовать этого свихнувшегося сукина сына, — мрачно буркнул Пэт.

Прильнув к узкой амбразуре одного из захваченных у людей земляных укреплений, Гаарк поднес к глазам трофейный бинокль и стал пристально разглядывать развалины Рима. Джурак был прав: это действительно напоминало войны Самозванца-Лженаследника, происходившие в их мире, особенно бои при Пакане и осаду Калинарака. Бой кипел вдоль всего восточного берега Тибра вплоть до старых стен, которые пока еще держались. В этом котле между древними укреплениями и тем местом, где он разместил свой командный пункт, сражались свыше десяти его уменов и от четырех до семи уменов противника.

Его солдаты не давали людям ни секунды передохнуть, но их силы тоже были на исходе. Всего несколько лет назад бантаги знали только один способ ведения войны: сшибиться с врагами в открытой степи, где боевые знамена развеваются на свежем ветру, в руке надежный меч, копье или лук и каждый твой подвиг увидят все твои товарищи. Теперь все было почти так, как в его родном мире: им приходилось отвоевывать у людей улицу за улицей, захватывать какой-нибудь квартал только для того, чтобы через два часа вновь его потерять из-за того, что спрятавшиеся среди обломков враги вдруг ударили им в спину, а потом самим заходить в тыл окопавшемуся противнику.

Его воины больше не понимали этого. Их привела сюда жажда убийства, и в первые два дня все шло прекрасно, им удалось уничтожить и сожрать десятки тысяч людей, но теперь им противостояли беспощадные воины, которые не оставляли врагу своих мертвецов, отволакивая их тела в тыл или сжигая на месте.

Гаарк понимал, что теперь вопрос заключался в том, у кого раньше кончатся силы – у них или у людей? Кто сломается первым, не выдержав этих чудовищных физических и психических нагрузок? Он мог отступить. Враг был прикован к этому городу. Может, отвести войска на тридцать миль в тыл, дать им дней десять передышки и разбить на два экспедиционных корпуса? Один корпус послать на юг, где находились оставшиеся незанятыми обширные римские земли, а второй – на запад? Два умена, которые он перед этим отправил туда через открытую степь, теперь без всякого толку торчали рядом с русской границей, но еще десять уменов прорвут оборону противника и опустошат земли. Этот удар сокрушит волю защитников города, и ему удастся вбить клин между русскими и римлянами.

Но что будет со снабжением? «Если я сейчас пошлю десять уменов на запад, — думал Гаарк, — они расстреляют все свои патроны и снаряды всего за одно крупное сражение, а возможности пополнить боезапас не будет никакой. Если я разобью свою армию надвое, эти окопавшиеся в городе мерзавцы смогут нанести контрудар, отбросить меня от Рима и отрезать от основных сил те посланные на Русь десять уменов».

А что касается запасов, то практически все склады, столь предусмотрительно заполненные Гаарком, уже опустели. Если бы не поезда с востока, продолжавшие прибывать каждый день, битва за Рим была бы уже проиграна. Даже сейчас Гаарк старался очень экономно расходовать боеприпасы, призывая своих солдат не ослаблять давления на врагов, но при этом каждый день откладывать по нескольку патронов для решающего штурма.

И еще десять уменов торчали под Тиром, сдерживая тридцатитысячную армию Ганса. Может, перебросить их сюда? К тому времени, когда эти войска доберутся до Рима, все уже будет закончено.

Гаарк выругался, сообразив, что завяз в этом городе так же, как и его противники. Никто из них этого не хотел, никто не мог выйти из боя, но кому-то предстояло уступить.

Ганс спустился по трапу на пристань и с наслаждением вдохнул воздух полной грудью, благодаря небо за то, что путешествие в душном и вонючем трюме монитора осталось позади. Свежее морозное утро обещало впереди еще один холодный день. Оглянувшись, он увидел, как к берегу, разламывая ледяные торосы, подходит колесный пароход.

Моряки уложили прочные сходни, раздался рев парового гудка, и из трюма выполз первый броневик. Вгрызаясь шипастыми колесами в палубные доски, железная махина въехала на сходню и скатилась на пристань.

Небольшой порт Падуя, располагавшийся у подножия гор в глубине узкого залива Внутреннего моря, являлся, по сути, обычной деревней, однако именно здесь была построена конечная станция незавершенной узкоколейки, которая вела к мраморным и гранитным карьерам, находившимся среди холмов в сотне миль отсюда. Эти карьеры служили главным источником камня для гигантских римских построек, а мрамор и гранит добывались здесь уже тысячу лет назад. Каменную породу волоком доставляли в Падую, грузили здесь на корабли и морем отправляли в Рим. Несмотря на протесты военного лобби, Марк пропихнул в Сенате проект о строительстве этой узкоколейки, призванной ускорить перевозку камня с гор, оправдывая это стратегической необходимостью, однако из-за возобновления военных действий железнодорожная линия была завершена только наполовину. Ганс подумал, что если бы эти рельсы были использованы для того, чтобы протянуть главную ветку дальше на восток, все могло бы сложиться совсем по-другому. Впрочем, кто знает, возможно, теперь от этой узкоколейки зависело их спасение.

Рядом с первым судном пришвартовался еще один пароход, и тут же началась разгрузка. Пристань, предназначенная выдерживать вес многотонных каменных плит, чуть заметно проседала под колесами броневиков, медленно выкатывавшихся на берег.

Дойдя до конца пристани, Ганс стал наблюдать за погрузкой бронированных машин на поезд. Позади локомотива были прицеплены четыре небольшие грузовые платформы. Потребуется восемь перегонов для того, чтобы доставить все тридцать броневиков к конечному пункту железнодорожной колеи, находившемуся в пятидесяти милях от Падуи, а оттуда машинам придется двигаться уже своим ходом. Сэкономленные пятьдесят миль пробега броневиков могут оказаться решающими, но тем не менее на подготовку к атаке уйдет несколько дней, и теперь каждая минута была на счету.

На соседней пристани происходила высадка двух полков пехотинцев. На глазах у Ганса солдаты взвалили на плечи тяжелые вещмешки, в которых хранились десятидневный паек и сто винтовочных патронов, построились в колонны и двинулись вперед по дороге, ведущей в лесистую долину.

Ганс последовал за ними. Поднимаясь вверх по склону, он услышал, как вокруг него застучали топоры и затрещали поваленные деревья. Повсюду раздавались возгласы рубящих лес солдат. Ганс сошел с тропы, уступая дорогу упряжке тяжеловозов, тащивших уже готовое бревно для временного форта. Строившаяся на холмах крепость должна была защищать расположенный внизу порт и песчаную косу, превращенную во взлетно-посадочную полосу для дирижаблей.

— Ганс!

Оглянувшись, он увидел подъезжающего к нему верхом Винсента.

— Мы прошли уже пять миль по этой тропе. Похоже, римский офицер был прав – это действительно отличная дорога. Если его карта точна, там должно быть много мостов. Я уже послал вперед отряд кавалерии. После того как мы перевезем броневики, я доберусь до Эбро за четыре дня, максимум за шесть.

— Ты? — вкрадчиво спросил Ганс. На лице старого сержанта не дрогнул ни единый мускул, но офицеры его штаба, возглавляемые преданным Кетсваной, тут же встали у него за спиной.

Винсент помолчал.

— Слушай, Ганс, мы ведь это даже не обсуждали.

— Знаешь, Винсент Готорн, мне кажется, что теперь самое время это обсудить.

Винсент вскинулся и смерил своего друга негодующим взглядом.

— Ганс Шудер, я начальник штаба армии Республики, и этот план принадлежит мне. Я занимаю более высокую должность, и именно я возглавлю эту атаку.

Добродушно усмехнувшись, Ганс взял поводья коня Винсента и сошел на обочину дороги, пропуская броневик Тимокина. Из башни выглядывал сам юный полковник, на лице которого, как всегда, сияла широкая улыбка.

— Шикарная машина! — восторженно воскликнул он, отдавая честь обоим командирам.

Винсент с Гансом отсалютовали ему в ответ и вновь уставились друг на друга.

— Сынок, мой опыт в этих делах превосходит твой на двадцать лет, — мягко произнес Ганс, понизив голос, чтобы его никто не слышал. — Я командовал солдатами, когда тебя еще на свете не было.

— Это не имеет значения! — возразил Винсент, решительно отметая этот аргумент.

— Хорошо, — продолжил Шудер, очевидно подготовившийся к этому спору. — Ты ведь знаешь политическую обстановку на Руси. Возможно, ты единственный человек, к которому прислушается теперь твой тесть. Ты нужен в Суздале, чтобы держать руку на пульсе. А если бантаги отправят на запад еще пять уменов? Если тебя там не будет, Калин может выкинуть белый флаг.

— Мой штаб справится с этой проблемой.

— Ладно, Готорн, тогда я тебе прямо скажу. Я старею, да и Пэт уже не молод. Раз Эндрю ранен, мы можем заместить его на какое-то время, но следующим на очереди будешь ты. Эндрю выбрал тебя для этого уже давно, думаю, еще во время Тугарской войны. Ты – это он, сынок. Я ясно вижу в тебе это. Ты станешь следующим Эндрю Кином этого мира.

— Спасибо, — прошептал Винсент, однако выражение его лица ничуть не смягчилось.

— Но тебе нужно научиться быть немногим мягче, чем сейчас. К сожалению, ты напоминаешь мне еще и генерала Шеридана, даже своими усами и этой дурацкой бородкой. Шеридан был хорошим офицером, но в конце концов превратился в безжалостного убийцу. Я знаю, как много зла они тебе причинили. Эти раны и боль… Черт возьми, я ведь несколько лет был рабом этих ублюдков. Но дело-то вот в чем – если тебя убьют, кто возглавит армию?

— Меня не убьют.

— Тебе там придется несладко, парень. Ты ведь только что встал на ноги. Каждый шаг отдается болью во всем теле, и даже на лошади ты сидишь с трудом. Тебе нужно время, чтобы поправиться, сынок. А если на полпути выяснится, что ты не в силах идти дальше? Что тогда?

— Я справлюсь, — твердо ответил Винсент.

— Ну вот что… — протянул Ганс, бросив многозначительный взгляд на Кетсвану, начальника своего штаба. — Для этого дела ты перебросил сюда одну из моих тирских дивизий. Это нам ничем не грозит, бантаги все равно ни о чем не узнают. Но это моя дивизия, Винсент. Они сражались под моим началом уже три месяца и вместе со мной прошли весь путь – от линии наших укреплений до Тира. Эти парни пойдут за меня хоть в пекло, но, если ты начнешь спорить о том, кто из нас здесь самый главный, я прикажу им оставаться на месте.

— Ганс, это бунт!

— Называй это как хочешь, — усмехнулся старый сержант. — В Тире ничего не случится, и какое-то время они без меня обойдутся. А вот ты нужен в Суздале. И еще одно. Буллфинч получил приказ забрать отсюда тебя, а не меня, так что вопрос решен. На моей стороне адмирал и солдаты.

Брызжа слюной, Винсент начал было громко протестовать, но Ганс ответил на это отеческой улыбкой.

— Мистер Готорн, хотите, дам вам совет как генерал генералу?

— Какой еще, к дьяволу, совет?

— Вступайте в бой, только если вы можете его выиграть. Если нет, отступайте быстро, но с достоинством.

Плечи Винсента опустились.

— Тебе нечего стыдиться, парень. Предлагаю в официальном рапорте президенту написать, что после долгого обсуждения мы признали необходимым твое личное присутствие в Суздале для обеспечения безопасности Руси и управления военными заводами. А поскольку наши войска в Тире отвлекают на себя крупные силы противника, но пока что не имеют возможности вести наступательных действий, мы сочли возможным отправить в эту вылазку одну тирскую дивизию со мной во главе.

— Звучит так, будто ты все это уже написал, — хмыкнул Винсент.

— Так и есть, — усмехнулся Ганс, протягивая ему готовый рапорт.

Лицо Винсента покрыла свинцовая бледность, и Ганс едва успел подхватить его, помогая сползти с коня.

— Должен признаться, — прошептал Готорн, — я не уверен, что выдержал бы этот поход, но у меня не было другого выхода.

— Ты бы просто вогнал себя в могилу, сынок. Я в этом не сомневаюсь, и солдаты тоже сразу бы это поняли. Отправляйся домой, полечись. Нам еще предстоит немало сражений этой весной.

Винсент неохотно кивнул. Сняв с плеча планшет, он открыл его и вытащил детальную карту местности.

— Этот залив находится в ста пятидесяти милях к юго-востоку от Рима, — начал объяснять он, водя пальцем по карте. — Вот здесь проходит древняя дорога к старым римским каменоломням. Она ведет отсюда на северо-восток, а ее длина составляет восемьдесят с небольшим миль. Я скажу моему проводнику Тигранию, чтобы он сделал тебе подробный доклад. Он здесь вырос и работал возницей на этой дороге.

— А ты уверен, что по ней пройдут броневики? Узкоколейка ведь не доходит до самих каменоломен.

— От конечной станции до месторождения остается пройти всего тридцать пять миль. Римляне возили по этой дороге повозки, груженные десяти- и двадцатитонными глыбами мрамора и известняка, так что я не думаю, что у тебя возникнут трудности с броневиками. Тиграний клянется, что большинство переправ возведено из камня, а ты ведь сам знаешь, какие у римлян отличные дороги и прочные мосты. Каменоломни находятся у самых вершин Зеленых гор.

— И ты считаешь, что бантаги их еще не захватили?

— Возможно, там есть их патрули, но мне представляется это маловероятным. Во время нашего отступления к горам оттянулись несколько римских подразделений, которые нападают на обозы бантагов и удерживают горные перевалы, давая возможность беженцам укрыться в безопасных долинах. В последнем сообщении, пришедшем оттуда, говорилось, что бантаги заняли перевал в десяти милях от каменоломен, в том месте, где протекает река Эбро. Очень может быть, что они даже не знают о существовании этих месторождений. Бантаги боятся отходить слишком далеко от железной дороги.

Винсент прочертил пальцем линию на карте.

— Это будет самый трудный участок пути. Вы оставите каменоломни за спиной и отправитесь вниз по дороге, которая ведет дальше на северо-восток. Здесь она спускается с гор в долину Эбро. Дорога проходит в паре миль от реки, а затем поворачивает к северу. Скорее всего, именно тут вы впервые столкнетесь с бантагами. После того как вы встретитесь с их дозорными патрулями, бантаги поднимут тревогу. От этого места до железнодорожного моста через Эбро лежат двадцать пять миль голой степи. Там есть хорошие дороги, построенные римлянами, поэтому вы сможете двигаться быстро.

Ганс кивнул, не отрывая взгляда от карты.

— Тебе нужно будет добраться до главного моста через реку. Его длина равняется почти двумстам ярдам. Наверняка там находится много рабов. Я подозреваю, что здесь же располагается крупное депо со множеством стрелок и объездных путей. Мы возвели там довольно большой городок, когда прокладывали свою железную дорогу. А в округе было немало деревень – в этих местах много возделываемых полей.

— А разве мы не взорвали во время отступления вот этот мост? — спросил Ганс, ткнув пальцем в карту. Переправа, о которой он говорил, находилась ровно посредине между последним горным перевалом и линией железной дороги, проложенной на восток в открытой степи. В этом месте река Эбро вплотную подходила к подножию Зеленых гор.

Винсент покачал головой:

— В этом не было никакого смысла. Здесь нет железнодорожных путей, а помешать бантагам форсировать реку мы все равно не могли – слишком много бродов. По моим данным, мост остался цел.

— Если я смогу здесь переправиться через Эбро, разделить свое войско на два отряда, обойти бантагов спереди и сзади и зажать их в клещи…

— Ты не сможешь координировать свои действия, — перебил его Винсент. — И у бантагской кавалерии будет перед тобой преимущество в маневренности.

— Суть твоей идеи заключается в том, что Гаарк не ждет от нас рейда по своим тылам в ста пятидесяти милях от передовой. Так давай сделаем наш удар более сильным и нападем на бантагов и с запада, и с востока. Может, нам удастся пустить под откос пару их поездов, а я подозреваю, что у бантагов не должно быть здесь много составов.

Склонившись над картой, Ганс начертил на ней пальцем две стрелки, уходящие в стороны от реки.

— Мы разделимся на два отряда, дойдем до железной дороги и двинемся навстречу друг другу. Встретимся у переправы через Эбро.

— Ты теперь тут главный, — раздраженно повел плечами Винсент. — Тебе и решать.

— Ты только не сердись на меня, парень. Если этот план сработает, то исключительно благодаря тебе. Никому из нас такое и в голову не пришло. Сынок, это и называется грамотной работой штаба. Эндрю всегда знал в этом толк. Хороший главнокомандующий первым делом собирает толковых ребят, учит их, а потом, когда они набираются опыта, доверяет им разработку всех планов.

Выслушав эту лекцию, Винсент не сдержал улыбки.

— Надеюсь, ты меня еще поучишь, когда все это кончится, Ганс, — промолвил он.

— Конечно, сынок.

— Я выбрал для атаки это место, потому что оно находится довольно далеко от Рима. Когда Гаарку сообщат о нашем рейде, он направит к Эбро войска, но они прибудут туда не раньше, чем через сутки. Было бы лучше нанести удар прямо по Джанкшн-Сити, но это триста миль пути, и даже наши новые броневики усовершенствованной модели не выдержат такой нагрузки. Кроме того, здесь пролегает хорошая дорога. Так что тебе придется преодолеть всего сто пятьдесят с небольшим миль. В операции также примут участие два «Шмеля» и один «Орел». Я знаю, что мы преждевременно вводим в бой нашу новую технику, но тебе понадобится поддержка с воздуха. Бантаги, несомненно, установили воздушное патрулирование. Если тебя засекут прежде, чем ты доберешься до каменоломен, немедленно возвращайся назад. Это понятно?

— Чего это ты раскомандовался, Винсент? Кажется, мы уже договорились, кто тут главный. Я сам знаю, что мне делать, сынок.

— Старший сержант Шудер, как начальник штаба приказы отдаю здесь я, пусть я и не отправляюсь в этот поход, — отрезал Винсент. — Если Гаарк заранее узнает об этой атаке, он оттянет назад пять уменов, а то и больше, и тебе ни за что не удастся прорваться к железной дороге.

— А как я буду выбираться оттуда?

— У тебя есть два пути. Как только ты поймешь, что враги сидят у тебя на хвосте, отходи обратно в горы, если сможешь. Через семь дней Буллфинч высадит здесь бригаду своих морпехов. Я дам им два броневика и уйму боеприпасов, так что они пойдут вслед за вами и прикроют ваше отступление. Есть и другой вариант: ты можешь укрыться в лесах на севере. Там должны скрываться несколько наших партизанских отрядов – соединись с ними и жди весны.

— Это значит, что мне придется бросить тридцать броневиков. Черта с два!

— Ганс, скорее всего, только десять из них вообще доберутся до железной дороги. У нас нет ни единого шанса протащить их обратно через горы.

— Ты хочешь пустить псу под хвост плоды нашей двухмесячной работы? Весной нам позарез будут необходимы эти машины.

— Если мы не перережем Гаарку пути снабжения и не отгоним бантагов от Рима, весной нам уже ничего не понадобится. Мы не можем отправить броневики из Кева прямиком в Испанию. Посылать их в Рим просто бессмысленно. На городских улицах бантаги быстро их подорвут, не говоря уж о том, что Гаарк наверняка держит в резерве свои машины как раз на такой случай. От Тира до Великого моря двести миль пути, и, поскольку у нас не хватает войска, чтобы отогнать осадившие город умены, броневики там ничем не помогут. Единственное место, куда мы можем их направить и где они принесут хоть какую-то пользу, находится здесь, поэтому мы все это и затеяли.

Ганс помолчал и наконец склонил голову, соглашаясь со словами Винсента.

— Я всегда считал, что эти чертовы железяки прямо созданы для неожиданных ударов в тыл противника, — признался он. — Ну, и еще для того, чтобы сминать вражескую пехоту. Ладно, посмотрим, каковы они в действии, — если, конечно, эти машины выдержат переход через горы по обледенелым дорогам.

— Вот почему я даю тебе неделю. В твоем подчинении пять тысяч пехотинцев, триста кавалеристов и дирижабли. Удачи тебе, Ганс.

Старый сержант улыбнулся.

Глава 10

— Боже милостивый, Шнайд, что с тобой стряслось?

Возникший на пороге штаба Рик Шнайд самостоятельно идти уже не мог. Доковыляв с помощью здоровяка-сержанта до ближайшего стула, Рик тяжело опустился на сиденье. На его изможденном лице проступила матовая бледность; было видно, что каждый вздох доставляет ему невыносимые страдания.

— Похоже, я сломал пару ребер, — выдавил из себя Шнайд, и Пэт тут же приказал одному из своих ординарцев привести доктора Вайса.

— Нас засыпало в туннеле, — шепотом сообщил Пэту сержант. — Половина штаба осталась с другой стороны завала.

Пэт кивнул. Подойдя к своему столу, он вытащил из ящика бутылку водки и протянул ее сержанту, который поблагодарил ирландца и сделал большой глоток. Затем бутылка перешла к шести оставшимся в живых штабным офицерам Рика, ввалившимся в кабинет Пэта вслед за своим командиром.

Задуманная О Дональдом перегруппировка сил не удалась, и Пэт, следивший за ходом операции с наблюдательной вышки, до сих пор не отошел от этого удара. Сначала все шло строго по плану: выжившие в боях солдаты 1-го корпуса отходили к западу, возвращаясь в старый город по канализационной шахте, пролегавшей под одной из главных городских улиц, а бойцы 12-го корпуса двигались им навстречу по соседнему туннелю, чтобы занять их место.

Однако, судя по всему, бантаги сообразили, что задумали их противники. Перед рассветом они предприняли новую атаку. Захватив улицу, под которой перемещались солдаты 12-го корпуса, они залили в вентиляционные люки несколько сотен галлонов керосина и подпалили его при помощи мощных пороховых зарядов. Пэт попытался было передать приказ остаткам 1-го корпуса удерживать свои позиции, но среди людей началась паника, солдаты стали выбираться из подземных туннелей и поверхность, а там их поджидали крупные формирования бантагской пехоты, продолжавшие наступать, не обращая внимания на потери. Двадцать городских кварталов, которые ценой колоссальных усилий удавалось удерживать в течение трех недель, были потеряны за два часа. Остатки 9-го корпуса и половина 4-го были теперь полностью отрезаны от своих, а 12-й в беспорядке отступил обратно к внутренним укреплениям.

В кабинет Пэта вошел Эмил, который бросил на Рика один короткий взгляд и тут же приказал двум своим ассистентам помочь раненому встать на ноги и снять мундир. Заляпанная грязью шинель мигом полетела на пол, но, когда санитары попытались стащить с генерала застегнутую на двенадцать пуговиц форменную куртку, Рик не смог удержаться от стона. Один из медиков вытащил пару тяжелых ножниц и начал разрезать мундир со спины.

— Вот черт! — выругался Рик. — Я ведь выложил за эту куртку половину месячного жалованья.

Распоров мундир сзади и расстегнув пуговицы спереди, ассистенты Эмила стащили со Шнайда обе половинки куртки, а вслед за тем избавили его и от рубашки. Оставшись полуголым, Рик задрожал от холода.

Пэт увидел, что вся правая часть груди Шнайда представляет собой один огромный черный синяк. Когда Эмил осторожно дотронулся до поврежденного места, Рик скривился от боли.

— У тебя сломано четыре ребра, Рик, а то и пять, — констатировал Эмил. — Кажется, внутренние органы не пострадали, но для вас, молодой человек, эта война уже закончена.

— Дьявол! — пробормотал себе под нос Шнайд.

— Отведите его в госпиталь, перебинтуйте и вколите небольшую дозу морфия, чтобы унять боль, — распорядился доктор Вайс.

— Оставьте морфий тем, кто в нем нуждается, — мужественно ответил Рик, заслужив одобрительный взгляд Пэта.

Изрыгая яростные проклятия, молодой командир корпуса с помощью санитаров покинул кабинет О'Дональда.

— Я думал, нам не удастся его оттуда вытащить, — вполголоса произнес старший сержант, сопровождавший Рика. — Этот туннель обрушился прямо нам на голову.

Пэт горестно вздохнул и перевел взгляд на карту боевых действий. Было совершенно невозможно сказать, какие участки города еще оставались под их контролем. Бантаги наконец догадались, что люди используют канализационные шахты для переброски подкреплений и боеприпасов в осажденные районы Рима. Похоже, теперь им предстояло сражаться не только на поверхности, но и в туннелях, защищая каждый дюйм подземных коммуникаций. Однако больше всего Пэта тревожило донесение о том, что бантаги захватили всю канализационную шахту, проложенную под старой дорогой на Капуа. Штурмовики Гаарка выкорчевывали защитников города при помощи огня и каменноугольного газа, укрываясь от пуль за бронированными щитами. Они даже произвели несколько выстрелов из ракетниц.

Прошло всего три недели, и придуманная Пэтом схема перестала работать. Гаарк опять сумел приспособиться к новой тактике людей и начал их переигрывать. Если бы Фергюсон был жив, он бы наверняка что-нибудь придумал.

«Но Фергюсон мертв, — мрачно подумал Пэт. — Эндрю выбыл из строя, Готорн стал инвалидом, теперь вот и Шнайда положили в госпиталь, а от Якобсона, что командует Четвертым корпусом, уже три дня ни слуху ни духу. Три четверти полковых и бригадных командиров убиты, три из семи корпусов, защищающих город, практически полностью уничтожены. Наши силы на исходе». Пэт вновь бросил взгляд на план города.

В этот момент один из его офицеров, изучивший только что полученное по телеграфу сообщение, подошел к висящей на стене карте. Флажок, указывавший, как далеко продвинулись бантаги под Капуанской дорогой, приблизился к внутреннему городу еще на два квартала. После рассвета были передвинуты еще шесть флажков, обозначавших удерживаемые людьми позиции во внешнем городе. В некоторых местах проклятые ублюдки были уже всего в двух кварталах от внутренних укреплений.

«Если они прорвутся и захватят гавань, нам крышка», — решил Пэт.

Вздохнув, он опять сел за стол. Бантаги возобновили артиллерийскую канонаду, и пол под его ногами задрожал. Пэт поднял глаза на своего офицера, передвигавшего по карте флажки.

— Передайте мое распоряжение Горацию – это ведь он все еще командует саперными частями Одиннадцатого корпуса?

— Да, сэр.

— Скажите ему, чтобы затопил туннель под Капуанской дорогой, как мы планировали: закачал в шахту воду из Ливонских бань, вылил туда весь бензин, который у нас остался, и поджег его.

— Но, сэр, ведь этот туннель пересекается с канализационной шахтой, пролегающей под Энейской дорогой. Этим путем мы посылаем подкрепления Девятому корпусу.

Пэт закусил губу.

— Мы можем проникнуть в Капуанский туннель сверху и ударить бантагов с тыла?

Офицер бросил взгляд на карту и покачал головой:

— Сэр, мы ведь обсуждали этот вариант два часа назад. В этом месте бантаги сосредоточили по меньшей мере пол-умена своих солдат.

— Да, я помню, — устало отозвался О'Дональд. Люди и бантаги вцепились друг в друга мертвой хваткой, и даже он не сразу мог сообразить, где его солдаты, а где противник.

«Может, оставить парней из Девятого там, где они сейчас находятся? — подумал Пэт. — Нет, они валятся с ног от усталости. Но как же вывести их из окружения? Я уже пробовал поменять местами Первый и Двенадцатый, и эта операция закончилась полным провалом. Позиции бантагов были слишком близко, и мои солдаты оказались не готовы к маневрированию в таких условиях. Гаарк наверняка ждет, когда я начну отводить своих выдохшихся бойцов с передовой, чтобы в этот момент и нанести удар. Нет, это будет бойня. Правда, бойня будет в любом случае, но так мы по крайней мере прихватим с собой в могилу некоторое количество этих ублюдков. Может быть, сегодня ночью, когда все немного успокоится, мы попробуем вывести ребят из боя, полк за полком».

— План меняется, — наконец произнес он вслух. — Приказываю всем частям удерживать свои позиции до последнего патрона. Пусть саперный полк вновь спустится в канализацию. Я хочу, чтобы везде, где можно, перед внутренней стеной возвели баррикады.

— А как быть с подмогой? — спросил один из офицеров.

— Мы будем сменять полки, а не корпуса. Находящееся на передовой подразделение сможет оставить свои позиции только после того, как ему на смену прибудет свежий полк из резерва. И я категорически запрещаю полевым командирам использовать в своих целях проходящие мимо них резервные части. Единственным оправданием такого поступка может служить прорыв бантагами линии их обороны.

Пэт понимал, что этот приказ еще больше усилит нагрузку, выпавшую на плечи его измученных боями солдат. Трудность заключалась в том, что дивизионные и даже корпусные командиры нередко забирали себе чужие подкрепления, проходящие через их участок фронта. Хотя Пэт строжайше запретил им подобные действия, ничего не помогало: какой офицер откажется от возможности укрепить свое подразделение свежими силами, и плевать на то, что они должны находиться совсем в другом месте.

Пэт вновь взглянул на карту Рима. Он чувствовал, что люди начинают поддаваться давлению бантагов. Гаарк обладал нестандартным мышлением, и О'Дональд знал, что его соперник ничуть не уступает ему в знании военного дела, а то и превосходит его. Вождь бантагов, очевидно, сразу догадался о выбранной Пэтом после вражеского прорыва тактике: вымотать войска противника в упорных уличных боях за каждый квадратный дюйм города. Гаарк принял вызов и, похоже, был близок к успеху.

— А я повторяю – нам крышка! — срывающимся голосом пролаял Джурак.

Они с Гаарком находились в бункере, вырытом у внешних римских укреплений.

— Твое счастье, что мы тут вдвоем, — прошипел кар-карт. — Ты заходишь слишком далеко.

— Я говорю тебе о том, что видел своими глазами.

— А я говорю тебе, что ты заходишь слишком далеко. Я тебе не какой-то там офицеришка из нашего старого мира. Здесь я Спаситель, и каждого, кто осмелится заговорить со мной таким тоном, как ты, ждет смерть.

— Так ты хочешь меня убить?

— Мне уже приходила в голову эта мысль.

Джурак сорвал с себя покрытую грязью портупею, вытащил из кобуры револьвер и швырнул его на стол.

— Давай, стреляй! — яростно выкрикнул он. — Только прежде, чем спустить курок, вспомни, что я единственный из твоих командиров, кто хоть что-то понимает в тактике современной войны. Для всех остальных это просто забой обезумевшего скота.

— Я знаю это, Джурак, и я не забыл, чем еще я тебе обязан.

Они никогда вслух не вспоминали о той войне, в которой участвовали еще на своей родной планете. Тогда Джурак взял новобранца Гаарка под свое крыло, научил его безжалостным законам боя и неоднократно спасал ему жизнь. Эти воспоминания не относились к числу самых приятных для Гаарка. Кар-карт могучей орды не любил ощущать себя чьим-либо должником.

— Ты помнишь осаду Увадорума? — вдруг спросил его Джурак.

Гаарк кивнул. Это была первая военная кампания, в которой он принял участие. Во время войны с Самозванцем Увадорум был разрушен атомными бомбардировками, и в некоторых районах города земля еще не успела остыть. Их отряд бросили в самое пекло. Боевые действия происходили в основном под землей, и в течение сорока трех дней Гаарку пришлось ползать по канализации, сражаясь с засевшими в подвалах сторонниками Самозванца, которые оказывали яростное сопротивление правительственным войскам, зная, что попасть в плен означало погибнуть. Если не считать высокого уровня радиации и отравляющих газов, используемых обеими сторонами, то это действительно очень напоминало битву за Рим.

— Ты хочешь сказать, что наши дела так же плохи, как и в Увадоруме?

— В чем-то даже хуже, — ответил Джурак. — Мы никогда не имели дела с такой всепоглощающей ненавистью. Меня давно беспокоил один вопрос: как с этим справятся наши всадники? Выдержат ли они такое напряжение? Теперь у меня есть ответ: бантаги на грани паники. Если чаша весов хоть чуть-чуть качнется не в нашу сторону, орда ударится в бегство.

— Пока бантаги верят в меня, они не сломаются, — от голоса Гаарка веяло льдом. Он знал, что это не пустая похвальба. Шаманы толковали охватившее скот безумие совершенно однозначно – в него вселились демоны. Ибо в течение многих столетий бесконечной скачки вокруг мира скот всегда подчинялся орде. А затем появились янки, тугары и мерки потерпели от них сокрушительное поражение, и вот, во исполнение пророчества, на эту землю пришел он. Пророчество гласило, что настанет время, когда Валденией овладеют демоны, и тогда предки пошлют в этот мир великого вождя, который объединит все орды в одну.

В последние месяцы Гаарк нередко думал о том, что все случившееся с ним действительно могло быть волей предков, а не просто цепью случайностей, благодаря которым он смог утолить свою жажду власти и удовольствий. Теперь он ясно понимал, что если ему не удастся выиграть эту войну и Республика янки устоит, то в конце концов орда будет уничтожена.

— В этом чертовом городе мы потеряли уже десять уменов, — продолжал Джурак. — Наши солдаты валятся с ног от усталости. Когда я смотрю им в глаза, то вижу в них пустоту. И еще эта эпидемия… Гаарк, уже несколько сотен бантагов заболели сыпным тифом. Они выкапывают из-под груд обломков гниющие тела людей и пожирают их – отчасти из-за голода, а отчасти из чувства гнева. На следующий день их тошнит, а затем они корчатся в судорогах и помирают.

— У нас есть здесь еще десять уменов.

— Кажется, ты говорил, что приберегаешь их для решающего штурма?

— Именно поэтому они до сих пор находятся в резерве, — кивнул Гаарк. — По нашим сведениям, мы полностью разбили два умена людей. Еще три противостоят нам сейчас. Значит, у них осталось всего два умена. Когда мы узнаем, что противник ввел их в бой, это будет означать, что люди исчерпали все свои резервы.

— А как же наши двадцать уменов, растянутых вдоль железной дороги отсюда и до самого моря? Разве мы не можем подтянуть сюда хотя бы пять из них или пусть даже всего три?

— Во время отступления люди оставили у нас в тылу несколько партизанских отрядов, действующих по обе стороны от железной дороги.

— Там всего тысяч пять солдат, не больше. Они не нападают на наши поезда, и со снабжением все в порядке.

— Я бы так не сказал, — возразил ему Гаарк. — У нас осталось всего двенадцать локомотивов. В день сюда приходят всего три состава с боеприпасами. А чтобы полностью обеспечить армию патронами и снарядами, мне нужно не меньше пяти поездов в сутки.

Гаарк откинулся на спинку стула и уставился на керосиновую лампу, свисавшую с потолка. Неподалеку разорвался вражеский снаряд, и лежавшие на его столе карты присыпало мерзлой землей с крыши бункера.

Еды у них хватало. Десятки тысяч лошадей обеспечивали его армию молоком и мясом, и до весны трудности с продовольствием бантагам не грозили. Проблема заключалась во всем остальном, и главным образом в боеприпасах. Гаарк понимал, что людям тоже приходится несладко, потому что его пушки закрыли доступ в гавань для всех судов, кроме броненосцев, а мортиры пристрелялись по римским пристаням. Было очевидно, что склады Республики почти пусты. Люди должны сломаться первыми, он это чувствовал.

Но войска Гаарка были растянуты цепью в двести лиг от побережья Великого моря. Именно туда десятки чинских галер и несколько его драгоценных пароходов доставляли из далекого Сианя все необходимое для ведения войны. Нить, связывающая Гаарка с его тылом, была натянута до предела. Однажды во время шторма затонули двадцать с лишним галер и один из пароходов.

Еще одна такая катастрофа поставит его на грань поражения.

Бантаги захватили несколько заводов в Капуа и в окрестностях Рима, но это ничего им не дало: отступая, люди забрали с собой или уничтожили все оборудование. Но больше всего Гаарка беспокоила эта проклятая железная дорога, проложенная в заснеженной степи руками ста тысяч рабов, которые постоянно выравнивали железнодорожное полотно, восстанавливали разрушенные мосты и меняли вышедшие из строя рельсы. Гаарку пришлось больше года копить на складах материалы для этого колоссального строительства. Теперь все зависело от прочности этой тонкой нити, и Гаарк вновь задумался над тем, правильно ли он поступил, вооружив свою армию винтовками и пушками. Если бы бантаги по-прежнему сражались при помощи луков, мечей и копий, Гаарк мог бы не забивать себе голову мыслями о снабжении. Он прекратил бы осаду Рима, направился бы прямо на Русь, оставляя за собой выжженную землю, а весной или летом, когда у людей закончится продовольствие, война была бы завершена.

Гаарк знал, что обязан сломить сопротивление защитников города сейчас, не дожидаясь следующего Праздника Луны. Бантаги называли это торжество Праздником теплой Луны, после которого начинают таять снега. Таяние снегов полностью разрушит всю его систему снабжения, и осада города станет невозможной.

— Для следующего штурма я переброшу сюда с железной дороги еще пять уменов, — наконец произнес Гаарк. — Поручаю эту операцию тебе, так что не совершай ошибок. Я хочу удвоить количество воздушных патрулей на наших флангах, пусть внимательно следят за лесами на севере и горами на юге. Приказываю обнаружить очаги сопротивления и направить туда карательные отряды. Захвати как можно больше пленников и все съестные припасы, которые обнаружишь.

Джурак согласно кивнул.

— А как же приготовленный нами сюрприз?

— Я рассчитываю на то, что нам удастся продвинуться по канализационной шахте до самой внутренней стены. Если у нас это получится, мы могли бы подорвать ее уже на следующий день. На данный момент нам осталось пройти еще два квартала. Там есть несколько небольших дренажных труб, но они слишком узки для наших солдат. Я приказал саперам прокопать туннель побольше. Как только это будет сделано, мы заложим туда взрывчатку.

— Я специально сохранил для этого целый вагон пороха, — устало отозвался Джурак. — И еще мы заложим в туннель все оставшиеся у нас канистры с нефтью.

— Сколько времени тебе потребуется на все это?

— Максимум пять дней.

— Даю тебе четыре.

— Почему?

— Считай это предчувствием, — усмехнулся Гаарк. — А может, это внутреннее зрение, о котором все время талдычат шаманы. Но я нутром чую: что-то идет не так. Мы должны поспешить и покончить со всем этим.

— Черт возьми, что здесь произошло? — взревел Ганс, останавливая своего коня.

На дне оврага лежал перевернутый на бок броневик, из его башни вырывались языки пламени. Ганс спешился и чуть не потерял равновесие на обледенелой дороге. К нему подъехал Кетсвана, оказавшийся на месте происшествия раньше него.

— Машина просто накренилась и слетела в овраг, — произнес зулус.

Ганс и сам уже все понял. Дно лощины было завалено обломками скал, поверх которых были положены доски. Ганс обернулся и стал искать взглядом инженеров, отвечавших за возведение временной переправы для броневиков.

Капитан саперов был рядом и, увидев выражение лица Ганса, нервно вскинул руку к виску:

— Сэр, одно из бревен треснуло, основание моста сдвинулось, и поэтому машина упала.

— Проклятье, сынок, это и ежу понятно. Ты мне лучше объясни, почему вы не укрепили переправу как положено?

— Сэр, вы нам сказали, чтобы мост был готов за один час, и мы сделали все, что было в наших силах.

Ганс смерил сапера ледяным взглядом. Юнец был прав: он дал им всего час и теперь потерял еще один броневик, экипаж которого погиб ужасной смертью, заживо сгорев.

— Спуститесь в лощину и потушите огонь. Бантагские дирижабли могут засечь дым с расстояния в двадцать миль. И вот еще что, капитан: в следующий раз, когда я скажу: «Постройте мост за час», сделайте свою работу хорошо. Вы меня поняли?

— Да, сэр.

В голосе сапера едва ощутимо звучала обида, но Ганс не обратил на это никакого внимания.

Отсалютовав капитану, он вновь взгромоздился в седло и вместе с Кетсваной поскакал дальше.

Вскоре они догнали один из своих броневиков, тянувший в гору две повозки с горючим. Когда Ганс пытался его объехать, его лошадь поскользнулась на обледенелом склоне и чуть не свалилась в овраг. Слушая гул работающего двигателя, Ганс мысленно возблагодарил небо за то, что они перешли на керосин. Если бы их машины по-прежнему работали на угле, даже слепые заметили бы валящий из труб черный дым, а бантагские пилоты засекли бы густые клубы за тридцать миль.

Пехотинцы медленно продвигались вперед двумя колоннами по обе стороны дороги. Люди шли очень осторожно, боясь слететь вниз с обледенелой тропы. Вскоре Ганс проехал мимо медицинского обоза, битком набитого обмороженными и выбившимися из сил солдатами. У многих после падений были вывихнуты руки или ноги.

— Подорожная пошлина оказалась очень высока, — заметил Кетсвана, пристроившийся сбоку от Ганса. Было видно, что не привыкший к лошадям зулус неуверенно держится в седле.

— Мы не можем сбавлять темп, — ответил Ганс. — Скорее всего, из-за сильного ветра сегодня бантаги не рискнут поднять в воздух дирижабли. Кстати, ты не видел в небе наших машин?

Кетсвана покачал головой.

— Ну уж если Петраччи остался на земле, эти подонки и подавно побоятся взлететь. Если этот Тиграний не напутал, до каменоломен осталось пройти меньше десяти миль. Скоро мы получим донесения от наших патрулей. Я хочу добраться туда до наступления темноты.

Во взгляде зулуса, направленном на Ганса, читалось сомнение.

— Мы уже потеряли шесть броневиков и около трехсот солдат, — произнес он. — Если ты заставишь их и дальше двигаться в том же темпе по такому морозу, то к вечеру лишишься половины своих людей. Мы должны устроить привал и построить убежища, чтобы переждать ночные холода.

— Мы будем идти дальше, — стоял на своем Ганс. — Готорн сказал, что мы должны достичь каменоломен через два дня после того, как оставим позади железную дорогу. А прошло уже целых три. Я не люблю опаздывать.

— Ганс, эта проклятая дорога превратилась в каток. Просто чудо, что нам удалось пройти по ней так далеко.

Ганс промолчал и полностью сосредоточился на управлении своей лошадью. На дороге образовался затор, и, оглашая воздух ругательствами, Ганс начал пробиваться вперед сквозь колонну солдат. Как оказалось, застрял еще один броневик. Его передние колеса съехали с дороги и угрожающе нависли над краем обрыва, а задние отчаянно вертелись в обратную сторону.

Механик из экипажа броневика, не обращая внимания на грозившую ему опасность, вылез на крышу орудийной башни и выкрикивал приказы столпившимся вокруг машины солдатам. Первым делом были отцеплены и оттащены подальше повозки с керосином, прикрепленные к броневику. Затем солдаты привязали к передней части машины прочные веревки. За концы канатов взялась целая рота пехотинцев.

Разбившись на кучки, солдаты потянули канаты на себя и начали спускаться вниз по обледенелому склону. Многие теряли равновесие и падали; повсюду слышалась ругань и крики боли. Наконец броневик сдвинулся с места и, выпустив облако пара, вылетел обратно на дорогу. Солдаты отпустили концы канатов и дали проехать Гансу.

За поворотом дорога стала намного ровнее. Оглянувшись, Ганс бросил последний взгляд на извилистую горную тропу, по которой пробирались сквозь лес его войска. Легкие облака дыма, поднимающиеся над деревьями, говорили о местонахождении его броневиков, а черная точка внизу указывала на положение обрушившейся в овраг машины. Свинцовые тучи, подгоняемые сильным ветром, скрыли от глаз Ганса красноватое солнце, низко висевшее над горизонтом. В это мгновение ему показалось, что температура воздуха понизилась еще на десять градусов. Ганс мрачно подумал, что в скором времени к ветру и холоду может добавиться очередная буря.

Дорога вела прямо к вершине гряды. Один из броневиков съехал на обочину для дозаправки горючим. Солдаты стаскивали канистры с керосином с одной из повозок, прицепленных сзади к машине, и выливали драгоценную жидкость в топливный бак, находившийся в передней части броневика. Несколько пехотинцев, выполняя приказ своего сержанта, без особого энтузиазма наполняли водой резервуары, расположенные по бокам бронированной машины. Горный ручей не замерзал даже на ледяном холоде, и солдаты прилагали все усилия, чтобы не облить себя.

На крыше машины стоял Тимокин, который принимал у солдат ведра с водой и выливал их в открытые резервуары. Завидев Ганса, молодой полковник вскинул руку к виску.

— Эта чертова вода все время замерзает в баках, — пожаловался он Гансу. — Мы должны были подумать об этом заранее.

Опорожнив последнее ведро, Тимокин спрыгнул на землю.

— Один из наших броневиков рухнул в овраг, — сообщил ему Шудер.

— Проклятье! Какой именно?

Ганс перевел взгляд на Кетсвану.

— «Святой Василий Муромский», — ответил зулус.

Тимокин покачал головой.

— А экипаж?

— К сожалению, все погибли.

— Большинство моих ребят не успели пройти подготовку, — горестно вздохнул Тимокин. — Мы рассчитывали, что военные действия возобновятся по меньшей мере через пару месяцев, а то и после таяния снегов, и мы сможем потренироваться в спокойной обстановке. Мои люди даже не знают толком, как управлять этими новейшими машинами, а уж о том, как сражаться, не имеют ни малейшего понятия. Опытные ветераны из 1-го полка еще как-то справляются, но новобранцам приходится туго – вы сами всё видели.

— Как машины выдерживают этот переход? — спросил у него Ганс.

— Значит, если считать «Святого Василия», то из строя вышли уже шесть броневиков. В двигателе машины номер двадцать два, «Дух Испании», сломалась головка поршня, и весь пар выходит наружу.

— А у тебя что, нет запчастей? — удивился Ганс.

— Я могу послать несколько человек к обломкам «Святого Василия». Пусть они посмотрят, что там можно взять.

— Так сделай это!

— Ганс, большая часть этих машин была направлена сюда прямо из заводских цехов. Они еще не прошли обкатку, и не забывайте, что мы имеем дело с новой моделью. Во всех двигателях нужно будет закрепить поршни. Кое-где в местах соединения труб происходят протечки, а это значит, что всю конструкцию придется разбирать на части. Почти на половине ведущих валов расшатались подшипники, и мы расходуем больше топлива, чем планировалось.

— Что ты хочешь всем этим сказать? — встревоженно спросил Ганс.

— К тому моменту, когда придет время спускаться на равнину, мы лишимся трети наших машин, — ответил Тимокин.

— Трети? — поразился Шудер, с трудом сдержав рвущееся с языка проклятие. От мороза у старого сержанта начали коченеть руки, и ему приходилось все время их тереть, чтобы согреться.

— Да, и это только к началу спуска с гор. Не забывайте, что катиться вниз по склону гораздо опаснее, чем ехать вверх. Когда поднимаешься в гору, то, если что-то пойдет не так, можно просто остановиться. Но уж если начал спускаться, то либо благополучно скатишься вниз, либо во что-нибудь врежешься. Третьего не дано.

— Скажи мне, когда Готорн впервые рассказал тебе о своем безумном плане, что ты ему на это ответил?

— Я сказал генералу, что это, в принципе, осуществимо.

Ганс сердито уставился на молодого полковника:

— А что же ты скажешь теперь?

Тимокин замялся:

— Э-э, по правде говоря, сэр, я все еще думаю, что мы можем это сделать.

— Думаешь или уверен? — не отставал от него Шудер.

— Сэр, а что еще нам остается? Я слышал, что нашим парням в Риме приходится совсем туго. Если мы не попытаемся им помочь, что тогда будет?

Ганс кивнул:

— Хорошо, сынок. Кажется, отсюда начинается хорошая дорога. Сделай все возможное, чтобы до каменоломен добралось как можно больше машин. Это не должно занять у тебя много времени. Когда мы окажемся на месте, выбери те из броневиков, которые, на твой взгляд, лучше других перенесли этот переход, а все прочие машины оставь в тылу. Если повезет, то морпехам, что прибудут сюда после нас, достанутся несколько лишних броневиков и, возможно, какие-то запчасти и инструменты.

— Так и было задумано, сэр. На заводе решили не собирать несколько последних машин, а упаковать в ящики те запасные части, которые могли бы нам понадобиться, и отправить их сюда вместе с готовыми броневиками.

— Так почему же, черт возьми, вы этого не сделали?

— Сэр, в этом случае у нас было бы на три или четыре машины меньше. Я прикинул, что примерно столько же мы потеряем на этой горной дороге, и решил, что мы сможем разобрать их на запчасти прямо здесь.

— Возможно, во всем этом есть своя логика, — сказал Ганс. — Но, честно говоря, сынок, в данный момент я ее не вижу.

Тимокин слабо улыбнулся и пожал плечами.

— Ладно, поехали.

— К нам скачет курьер, — произнес молчавший все это время Кетсвана.

Из-за поворота показался всадник, мчащийся во весь опор. Остановив взмыленного скакуна рядом с Гансом, кавалерист соскочил на землю и подошел к сержанту. В этот момент задние ноги его лошади заскользили на обледенелой дороге, и несчастное животное чуть не рухнуло в пропасть.

— Ну и из-за чего такая спешка? — сварливо обратился к гонцу Ганс, которого в этот день, похоже, раздражало абсолютно все.

— Каменоломни, сэр. Полковник Василий велел передать вам, что они захвачены бантагами.

— Что? — взревел Ганс, не веря своим ушам.

— Да, сэр.

— Расскажи мне все.

— Сэр, я скакал впереди, в колонне разведчиков. Мы остановились на привал. Только расставили патрули, как вдруг, откуда ни возьмись, прямо на нас выехали четверо бантагов. Мы даже не сразу поняли, кто это такие, но, к счастью, эти ублюдки тоже явно не ожидали встречи с нами. Мы уложили их прежде, чем они успели ускакать.

— Как далеко было от того места до каменоломен?

— Около двух миль. Собственно, мы видели то место, где выработки выходят на поверхность.

— Бантаги знают о том, что произошло?

— Нет, сэр. Мы спешились и осторожно рассмотрели все из-за деревьев. Бантаги заняли каменоломни и деревню. Страшное зрелище, сэр, там повсюду валяются расчлененные трупы людей. Похоже, бантаги только что вошли в деревню. Некоторые люди были еще живы. Мы видели, как их заставляли рубить лес, словно рабов.

На лицо кавалериста набежала тень.

— Проклятые ублюдки – они убили девушку прямо у нас на глазах. Ребята еле сдержались, чтобы не напасть на них.

— Вы все сделали правильно. Сколько там бантагов?

— Мы насчитали пятьсот с лишним коней, сэр.

«Дьявол!» – подумал Ганс.

— Где Тиграний? — спросил он вслух.

— В отряде разведчиков.

Ганс безуспешно попытался расстегнуть защелку планшета не гнущимися от мороза пальцами, затем стянул с себя перчатки и наконец вынул карту из футляра. Спешившись, он подошел к броневику Тимокина и разложил на нем схему местности. Его ладонь моментально прилипла к ледяной поверхности металла. Ганс выругался и отдернул руку.

— Посмотрите на карту. Это дорога, ведущая в каменоломни. Вот здесь она уходит на север и спускается в узкое ущелье. Видите этот перевал?

— Конечно, сэр. Этот проход будет не шире железнодорожной насыпи.

— Отлично. Садись на мою лошадь и скачи обратно. Передай Василию, чтобы он собрал своих людей вместе, но велел им спешиться и оставить коней в одной-двух милях от позиций бантагов. Пусть они обогнут деревню с фланга и займут этот перевал. Если нам повезет, бантаги не хватятся четверых уничтоженных вами дозорных до наступления темноты. Скажи Василию, чтобы он ждал, и, ради всего святого, не попадайтесь на глаза бантагам и не ввязывайтесь в бой. Скоро пойдет снег, эти ублюдки будут чувствовать себя в безопасности и не высунут и носа на улицу. Я нападу на них перед самым заходом солнца и погоню прямо на вас. Ты все понял, сынок?

— Так точно, сэр.

— Повтори, что я сейчас сказал, — потребовал Ганс.

Кавалерист четко повторил приказ Ганса, и старый сержант вручил ему поводья своего коня.

Глядя вслед отъезжающему юноше, Ганс почувствовал, как вокруг него стали падать первые снежинки. Через несколько секунд снег повалил тяжелыми хлопьями.

— Из-за снегопада нам придется идти медленнее, — заметил Кетсвана.

— Дьявол, возможно, эта погода ниспослана нам самим провидением.

— Хочешь сесть на мою лошадь? Та кляча, на которой прискакал этот парень, совсем выдохлась.

— Не-а, — протянул Ганс. — У меня и так уже задница горит из-за геморроя. Пора попробовать что-нибудь новенькое.

И с этими словами старый сержант решительно направился к броневику Тимокина.

Не обращая внимания на стоявшую в туннеле вонь, Гаарк присел на корточки и заглянул в черное отверстие лаза, вырытого его саперами в течение четырех последних суток.

Кар-карт остался доволен увиденным.

— Ты уверен, что этот подкоп проходит под их стеной? — спросил он у Джурака.

— Если в этом чертовом мире и есть геодезисты, то они воюют на стороне противника, — отозвался тот. — Единственное, что я мог сделать в такой ситуации, — это послать несколько наших солдат с веревками к самым вражеским укреплениям. За ночь мы потеряли из-за этого двадцать три бойца, но теперь у меня есть вполне точные данные. Замеры показывают, что мы находимся под самой стеной, плюс-минус пятнадцать шагов в ту или другую сторону. Для верности я почти удвоил количество пороха, о котором мы говорили.

— Люди знают, что мы здесь?

— Думаю, да. Мы слышали, как они рыли свой подкоп.

— Как близко они подобрались к этому месту?

— До завтрашнего утра нам ничто не грозит. На всякий случай я выставил там часовых. У них есть приказ поджечь фитиль, если янки прорвутся в туннель.

— Отлично. Убедись в том, что все командиры уменов находятся в полной боевой готовности. Как только стемнеет, я начну подтягивать войска для штурма.

Оставив Джурака внизу, Гаарк выбрался по лесенке в крытую траншею, которая вела к выходу из канализации. Несмотря на сопровождавших его телохранителей, кар-карт ни на секунду не терял бдительности и, только оказавшись в развалинах римских бань, испустил вздох облегчения. Небо прояснилось, и облака, гонимые ветром над его головой, отливали закатным багрянцем. Воздух казался на удивление теплым. Собравшиеся в банях бантаги, по очереди подходившие к интенданту за своим пайком, состоявшим из черствого хлеба и конского мяса, шумно обсуждали перемену погоды, и Гаарк заметил, что многие из них расстегнули пуговицы на своих толстых шинелях.

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, кар-карт был одет в мундир рядового пехотинца, и только самые наблюдательные из солдат обратили внимание на его телохранителей и провожали взглядом необычного воина, сопровождаемого внушительной свитой.

«Если это потепление означает раннее таяние снегов, то сколько у меня в запасе времени? — задался вопросом Гаарк. — Впрочем, если все пойдет по плану, это не имеет значения. Завтра все будет кончено».

Ганс подошел к открытому боковому люку и с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух. Секунду спустя к нему протиснулся Тимокин и высунул голову наружу. Толстые хлопья снега, заносимые в машину ветром, кружили над раскаленным паровым котлом и таяли в воздухе.

— Старший сержант Шудер?

— Я здесь, — отозвался Ганс и тоже высунулся из люка.

Это был Кетсвана. Курчавые волосы зулуса были засыпаны снегом, а его шинель словно накрыли сверху белым одеялом.

— По-моему, все бантаги укрылись в деревне, — сообщил Гансу Кетсвана. — Этот снегопад загнал их под крышу.

— Как тебе кажется, они нас заметили?

— Трудно сказать. Мы видели внизу два патруля. Нет, они не могли нас услышать. Ветер дует в нашу сторону.

— Есть новости от наших кавалеристов?

— Никаких, — покачал головой зулус. — Нам остается надеяться, что они заняли перевал.

Ганс кивнул и передвинул языком жвачку у себя во рту. Несколько томительных часов, пока длилась эта поездка, сержант провел на сиденье возле паровика, беседуя с механиком, который без особого восторга взирал на то, как Ганс сплевывает табачную слюну прямо на стенку его драгоценного котла.

Путешествие в кабине броневика никак нельзя было назвать комфортабельным: каждый раз, когда на дороге попадалась выбоина, машину сильно встряхивало, а Ганса подбрасывало к самому потолку. Как кто-то мог жить в этих проклятых консервных банках, было выше его понимания, однако он должен был признать, что в такую метель сидеть в броневике было все же приятней, чем ехать верхом на лошади.

— Сколько у нас машин? — спросил он у Кетсваны.

— Пять идут сразу за вами, а остальные разбросаны вдоль всего пути следования на десять миль.

— Пехота?

— Здесь только верховые, — отозвался Кетсвана. — Не больше пятидесяти человек.

Ганс вновь высунул голову из люка. Быстро темнело. Может, подождать подхода остальных броневиков? Нет. Бантаги могут хватиться своих пропавших дозорных и начнут поиски в этом направлении. Кроме того, если тот парень не напутал, в деревне еще оставались живые пленники, а приближалось время ужина…

— Мы атакуем, — решил он. — Пусть твои люди спешатся и рассыплются по обе стороны дороги. Будьте осторожны и не палите куда попало. С той стороны деревни находятся наши всадники.

Ганс перевел взгляд на Тимокина.

— Как ты собираешься вести этот бой?

— Я не знаю планировки этой деревни, сэр, но можно предположить, что она устроена так же, как и остальные римские поселения. Наверное, там есть стена с воротами. Внутри все разбито на ровные квадраты. Мы сломаем ворота, я поеду прямо вперед, две машины повернут направо, а остальные – налево. Если повезет, мы посеем среди бантагов панику и они побегут.

— А если у них есть ракеты или артиллерия?

Тимокин пожал плечами.

— Сориентируемся по ходу дела, — ответил он.

Ганс одобрительно хлопнул по плечу решительного юношу и вновь повернулся к Кетсване:

— Ты все понял?

— Так точно, сэр. Вы останетесь с машинами?

— Посмотрим, как это выглядит изнутри, — улыбнулся Ганс. — Ладно, убери своих парней с дороги. Мы начнем атаку через две минуты.

Тимокин захлопнул крышку люка и наглухо задраил ее.

— Сэр, я вынужден попросить вас не путаться у нас под ногами, — обратился он к Гансу. — Если ранят одного из моих людей, займите его место. Если подобьют нашу машину, выбраться можно только двумя способами – через этот люк или через башню. Понятно?

— Табачку не хочешь? — вместо ответа спросил у него старый сержант, протягивая юноше плитку.

— Меня от него тошнит, сэр, — скривил лицо Тимокин, и Ганс разразился смехом. — Сядьте позади водителя. Там у вас будет возможность хоть что-то увидеть.

Ганс обошел вокруг парового котла и проследовал за Тимокиным в переднюю часть кабины. Прямо перед ним находилось кресло водителя, а слева примостились канонир и его помощник. Первый снаряд уже был вогнан в казенник, и, как только машина тронулась с места, младший наводчик отодвинул ставень орудийного порта. Затем оба артиллериста налегли на рычаг, и дуло орудия высунулось наружу. Пригнувшись, Ганс бросил взгляд сквозь узкую щель не более квадратного фута, расположенную перед водителем. Дорога начала спускаться к деревне. В рассеянном свете были видны росшие вдоль обочин ели, придавленные выпавшим снегом. Все вокруг дышало спокойствием и миром, и в голове Ганса вдруг промелькнули картины из далекого детства, когда он вместе с отцом ходил зимой в лес за валежником для домашнего очага.

Дорога повернула влево и стала шире. Ганс увидел торчащие из снега придорожные столбы и вновь поразился основательности римских строителей, которые даже в этом удаленном уголке своей страны позаботились о том, чтобы оградить булыжниками край горной тропы. Его взгляд упал на ряд невысоких каменных зданий, построенных вдоль дороги. Это были украшенные искусной резьбой мавзолеи, миниатюрные святилища, воздвигнутые в честь умерших предков.

Ели стали попадаться все реже, и вдруг справа от себя Ганс увидел широкое поле, на котором раскинулись знаменитые римские виноградники. Присыпанные снегом кусты выглядели, как сгорбившиеся великаны. Посреди дороги застыл одинокий бантаг, ошарашенно глядевший на приближающееся к нему железное чудище.

Опомнившись, солдат орды развернулся и бросился бежать.

— Полный вперед, — скомандовал Тимокин, уже успевший занять свое место в орудийной башне.

Водитель броневика нагнулся и потянул за рычаг переключения скоростей. Машина вздрогнула, и Ганс услышал, что ведущий вал за его спиной завертелся быстрее. Набирая скорость, броневик заскользил вниз по склону. Его тяжелые шипастые колеса глубоко увязали в снегу, а водитель отчаянно вцепился в баранку, не давая машине перевернуться.

Они наехали на какую-то кочку, и потерявший равновесие Ганс влетел головой в переборку.

В передний скат машины ударила первая бантагская пуля, а секунду спустя за ней последовали еще две. Водитель опустил перед собой заслонку, и смотровое отверстие уменьшилось до узкой щели высотой в два дюйма и шириной в девять.

Ганс успел заметить промелькнувшие впереди ворота, и в это мгновение рявкнуло орудие броневика. Младший наводчик распахнул крышку казенника, из которого выпала трехдюймовая латунная гильза. В кабине тут же завоняло дымным порохом, керосином и машинным маслом.

Младший наводчик схватил с прикрепленного к стенке стеллажа следующий снаряд и заложил его в казенник, после чего наглухо захлопнул крышку. Канониры вновь подкатили пушку к орудийному порту. Следующий выстрел тоже пришелся точно в цель.

Прильнув к отверстию орудийного порта, Ганс следил за тем, как броневик Тимокина вплотную подкатился к полуразрушенным воротам в деревню и выпустил по ним еще один снаряд. Старший наводчик крикнул своему помощнику, чтобы тот заряжал пушку картечью. Машина проломила ворота, и Ганс опять потерял равновесие, больно ударившись о переднюю стенку броневика. Споткнувшийся о него младший наводчик крикнул Гансу, чтобы тот не путался у него под ногами. Старший сержант выругался и отполз в сторону, чувствуя себя обузой.

Наконец ему удалось встать на колени. Они были в деревне. Из домов по обе стороны улицы выбегали всполошенные бантаги. Над его головой раздалось стаккато Тимокинского пулемета.

Подняв глаза на заполненную паром и пороховым дымом орудийную башню, Ганс увидел ревущего от восторга молодого полковника, который буквально слился в единое целое со своим «гатлингом». Старший сержант вновь припал к отверстию орудийного порта. Увязая в глубоком снегу, бантаги отчаянно пытались убраться с пути железной машины. Орудие броневика рявкнуло еще раз, и над деревенской улицей засвистела картечь. Десятки бантагов разорвало в клочья.

Расхохотавшись, водитель поехал дальше по улице. Броневик начало подбрасывать, словно на ухабах, и Ганс сообразил, что под колеса их машины попали несколько бантагских тел.

По бортам броневика защелкали вражеские пули, кабина наполнилась жужжанием крошечных осколков брони, отколовшихся от стенок машины. Ганс выругался, надел на голову снятый незадолго до того шлем, закрыл глаза очками и опустил на лицо кольчужную сетку.

Старший наводчик начал что-то ему говорить, но вдруг резко осел на пол кабины. Разрывная пуля, влетевшая в открытый орудийный порт, снесла канониру половину черепа.

Младший наводчик оцепенело уставился на труп своего товарища.

Нагнувшись, Ганс оттащил мертвое тело артиллериста от орудия.

— Заряжай картечью! — крикнул он, пнув в сторону отстрелянную гильзу. Младший наводчик опомнился и быстро заложил в казенник новый снаряд. Вдвоем с Гансом они налегли на рычаг и подкатили пушку к порту. Дуло орудия чуть-чуть высунулось наружу. Ганс склонился над стволом и навел его на цель. В мишенях недостатка не было, и сержант отскочил в сторону.

— Поберегись!

Он дернул за спусковой шнур. Орудие откатилось назад, натянув амортизационные канаты. Младший наводчик уже распахнул крышку казенника и потянулся к стеллажу за новым снарядом.

Продвигаясь вперед, они продолжали подметать улицу свинцовой метлой. Когда их машина достигла противоположной стены, Ганс увидел, что ворота настежь открыты и бантаги в панике покидают деревню. Некоторые из них успели вскочить в седло.

— Заблокировать ворота! — крикнул разгоряченный боем Тимокин.

— Нет! — возразил Ганс. — Если мы запрем их в деревне, нам придется выкуривать их из каждого дома. Пусть бегут – наши парни уже заняли перевал.

Водитель вопросительно взглянул на него, ожидая распоряжений.

— Отведи машину от ворот, — приказал ему Шудер. — Тимокин, стреляй по ним короткими очередями, чтобы они продолжали бегство.

Выполняя это распоряжение командира, молодой полковник вновь прильнул к своему «гатлингу» и нажал на гашетку. Трехсекундные пулеметные очереди перемежались с выстрелами из орудия, благо в картечи недостатка не было. Бантаги вскоре усвоили последовательность залпов и старались прорваться к воротам в паузах между выстрелами.

Неожиданно в отверстии орудийного порта возникла черная волосатая лапа. Что-то зашипело, заискрило, и вдруг по полу кабины покатилась граната.

Ганс успел заметить только то, что фитиль метательного снаряда был очень коротким. Он попытался было подхватить его с пола, но младший наводчик отпихнул сержанта в сторону и кинулся к рассыпающей искры гранате. Артиллерист собирался выбросить ее наружу, но в последний момент понял, что не успеет, и отчаянно бросился на гранату сверху, накрыв ее своим телом.

— Нет! — с ужасом воскликнул Ганс, но в следующую секунду прогремел взрыв, и он отлетел обратно к орудию. Артиллериста подбросило в воздух, лицо Ганса забрызгало какими-то теплыми каплями.

Кабину броневика заволокло дымом. Кашляя и тряся головой, чтобы прогнать стоявший в ушах звон, Шудер на четвереньках подполз к наводчику, который, как ни странно, был еще жив. Артиллерист поднял глаза на Ганса, попытался что-то ему прошептать и, наконец, умер.

— Что там у вас стряслось? — крикнул сверху Тимокин.

— Продолжай стрелять! — проорал ему в ответ Ганс. — Где там шляется наша пехота?

Тимокин развернул башню на сто восемьдесят градусов.

— Они уже на подходе!

— Скорей бы они оказались здесь, — проворчал Ганс. — Водитель, поехали дальше.

Отпустив крепкое словцо, водитель потянул за рычаг, и машина вновь тронулась с места.

Вдруг прямо перед ними в воздухе засвистели трассирующие пули. «Должно быть, один из наших броневичков зашел бантагам в тыл», — сообразил Ганс. Мимо их машины пронеслась толпа бантагов, однако пулеметчик подоспевшего на подмогу броневика уложил не меньше половины впавших в панику солдат орды. Ганс был не в состоянии один управиться с пушкой, поэтому он зарядил ее лишь на тот крайний случай, если враги рискнут пойти в лобовую атаку на их машину, но появление на фланге еще одного их броневика заставило бантагов взвыть от ужаса и пуститься в беспорядочное бегство.

Сбоку от машины Тимокина возникла чья-то фигура, и Ганс поспешил выхватить из кобуры револьвер, готовясь дать отпор противнику. Однако это оказался одетый в синий мундир солдат Республики, который припал на одно колено, выпустил пулю в толпу бантагов, перезарядил винтовку и побежал вперед. Вслед за ними устремились и другие пехотинцы Ганса, а несколько секунд спустя по бортовому люку машины забарабанила чья-то рука.

— Ганс!

Распахнув крышку люка, Шудер с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух. Рядом с броневиком с винтовкой наперевес стоял Кетсвана. На лице зулуса играла довольная улыбка, а с его штыка стекали красные капли.

— В жизни не видел, чтобы эти ублюдки так драпали! — восторженно воскликнул Кетсвана.

Высунув голову наружу, Ганс бросил взгляд назад. Его пехотинцы осторожно перебегали от дома к дому, выискивая схоронившихся внутри бантагов. Вся улица была усеяна мертвыми телами солдат орды. В снегу и на каменной мостовой лежали десятки вражеских трупов.

— Тимокин, я вылезаю отсюда, — сообщил командиру броневика Ганс. — Выезжай за ворота и преследуй этих подонков. Не давай им опомниться.

Шудер вывалился из люка в шлеме и очках, вызвав приступ смеха у Кетсваны, и огляделся вокруг. В воздухе пахло порохом и мертвыми бантагами.

Справа от него была невысокая стена, возведенная из воткнутых вертикально в землю бревен. По сути, это была обычная изгородь, способная остановить разве что шайку лесных разбойников. Взобравшись на нее по лесенке, Ганс посмотрел на находившиеся перед ним каменоломни. Там раздавался треск винтовочных выстрелов. Отлично, значит, его парни успели перекрыть перевал. Сквозь пальбу до него доносились вопли бантагов, однако это не был их боевой клич. В голосах врагов звучала паника, и Ганс довольно улыбнулся. Ему лишь однажды довелось услышать нечто подобное – в тот день, когда на войско тугар, ворвавшееся в Суздаль, обрушилась бушующая река. После стольких битв, в которых Гансу приходилось отбивать атаку несокрушимой конницы орды, ему было приятно испытать это мгновение триумфа.

Рядом застрекотал еще один «гатлинг», и Ганс увидел трассирующие пули, проносящиеся сквозь распахнутые ворота. Мимо сержанта пропыхтел еще один броневик, который выкатился за стену и вступил в бой у каменоломен.

Оглянувшись, Ганс бросил взгляд на деревню, и его затопила волна гнева. На крошечном Форуме в центре поселения догорал большой костер. Возле него высилась пирамида из человеческих черепов. Выжившие жители деревни были освобождены из плена. Некоторые из них до сих пор не пришли в себя и бесцельно бродили по улицам. Несколько человек смотрели на ужасную гору черепов и горько плакали, а другие вымещали свою ярость на раненых бантагах. Время от времени раздавались одиночные винтовочные выстрелы – это пехотинцы Ганса добивали оставшихся в живых врагов. Однако зачастую разъяренные жители деревни сами набрасывались на поверженных врагов и предавали их долгой и мучительной смерти. Один из броневиков превратился в пылающий факел, из его орудийного порта и башни вырывались языки пламени и клубы черного дыма. Один за другим начали взрываться снаряды, разнося все и вся внутри кабины. Дьявол, еще одна из его драгоценных машин превратилась в груду металлолома.

— Кетсвана, собери оставшихся в живых местных жителей и выясни все, что им известно. И скажи нашим людям, чтобы они быстро добили всех раненых бантагов, — я не хочу, чтобы мы опускались до уровня этих волосатых ублюдков.

— Хорошо, но я понимаю их чувства, — пробурчал зулус.

— Мы люди, Кетсвана, а не звери, как они.

— Ладно, Ганс.

Стрельба за воротами начала стихать. Сгустились сумерки, а снег все так же валил густыми хлопьями. На дороге, ведущей от перевала, показался одинокий всадник. Приблизившись к деревне, кавалерист пустил лошадь шагом и замахал над головой вымпелом своего отряда, чтобы его не приняли за бантага. Въехав в ворота, всадник заметил Ганса и спешился рядом с ним.

— Отличная работа, полковник, — похвалил его Ганс.

— Боюсь, что не совсем, — покачал головой Василий.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мои парни засели по обе стороны перевала. Как только мы услышали стрельбу в деревне, я выстроил одну роту прямо поперек дороги, плечом к плечу, а за их спинами поставил десяток конников: на тот случай, если кому-то из бантагов удастся прорваться, — Василий шумно перевел дыхание. — Их было несколько сотен. Они возникли буквально из ниоткуда и напали на нас с ходу. Мы устроили им кровавую баню, но кое-кому удалось прорваться.

— А что твои всадники – они их догнали?

— Не могу утверждать этого со всей уверенностью, сэр. Они уложили четверых беглецов, но их могло быть и пять, и шесть. Я приказал своим людям скакать во весь опор, но не могу поклясться, что мы уничтожили всех врагов до единого. Возможно, некоторым удалось проскользнуть сбоку от перевала – мы слышали какой-то шум в лесу ниже по склону. Я и туда послал своих парней.

Ганс только вздохнул. Проклятье! Глупо надеяться на лучшее. Если хотя бы одному из бантагов удастся добраться до своих и сообщить о броневиках в горах, у Гаарка будет время подготовиться к этой атаке.

Фактор неожиданности был потерян. Если он теперь поведет своих людей в открытую степь, несмотря на то что запас прочности броневиков почти исчерпан, это будет равносильно самоубийству.

Может, отступить или, по крайней мере, укрепиться на этих позициях?

Нет, черт возьми, это не поможет.

— Ты сделал все, что мог, — поблагодарил он Василия. — Отправь роту своих кавалеристов вниз по дороге, насколько сочтешь безопасным, а потом доложи обо всем мне. Совещание штаба состоится через час.

Василий вскинул руку к виску и ускакал обратно. Ганс слез со стены и, заметив Кетсвану, поманил зулуса к себе.

— Отличная драка, Ганс! — возбужденно воскликнул Кетсвана. — Мы всех тут уничтожили?

Шудер покачал головой и изложил другу положение дел.

— И что теперь?

— Как скоро нам удастся подтянуть сюда остальные броневики? — спросил у него Ганс.

— Не знаю, — пожал плечами Кетсвана, — Большинство машин будет здесь через час или два. Впрочем, я боюсь, что они не смогут быстро ехать в такой темноте.

Ганс задрал голову и взглянул на небо. Снегопад не прекращался, но сквозь скопление туч на юге пробивались тусклые лучи света. Одна из лун Валдении скрылась за облаками, но вскоре вновь вынырнула из-за них.

— Мы должны сегодня же ночью выступить в поход, — решил Ганс. — Надо исходить из того, что бантагам известно о нашем маневре. Мы больше не имеем права терять время впустую.

— Ты спятил, Ганс! Большинство солдат не успеют подойти сюда до полуночи!

— Я знаю. Пусть эти люди остаются здесь. Ночью они смогут отдохнуть, а завтра спустятся с перевала и займут позицию у подножия гор. Но я хочу, чтобы экипажи броневиков были немедленно накормлены, как только они окажутся здесь. Даю им четыре часа отдыха. Тимокин осмотрит все машины и решит, какие из них способны добраться до цели нашего пути. Поврежденные и ненадежные броневики мы оставим тут, а членов их экипажей распределим по другим машинам. Возьмем с собой все горючее и боеприпасы, посадим солдат на повозки и на броню наших железных коней и в полночь выступим из деревни.

— Ганс, ты просто псих, — убежденно произнес Кетсвана.

— Я знаю, — усмехнулся сержант.

Глава 11

— Сегодня здорово потеплело, — сообщил Эмил, распахивая дверь в комнату Пэта.

Ирландец зевнул и потер глаза, прогоняя остатки сна.

— Который час? — спросил он.

— Четыре часа утра, — отозвался Эмил, протягивая Пэту дымящуюся чашку чая и тарелку, на которой лежал бутерброд с солониной. Благодарно кивнув, Пэт присел на краешек койки и отхлебнул из чашки.

— Как он?

— Я отсылаю его обратно в Суздаль. Сегодня утром должен подойти Буллфинч. Мы отправим Эндрю на мониторе.

— Черт возьми! — вздохнул Пэт. — Если весть об этом дойдет до ребят, это подорвет их боевой дух.

— Я позабочусь о том, чтобы никто ничего не узнал. Мы положим Эндрю рядом с другими тяжелоранеными, которых я хочу вывезти из Рима. Будь уверен, мы хорошо его спрячем.

— Спрячем! — с горечью произнес Пэт. — Спрячем Эндрю Кина. Не думал я, что доживу до такого дня.

— Он преодолел кризис. Кэтлин удалось заставить его встать с кровати и пройтись по комнате. Но он очень ослабел и стал бледным как привидение.

— Он и есть привидение, Эмил. Если Эндрю суждено было превратиться в испуганный призрак, мне жаль, что тот снаряд не убил его.

Пощечина, отвешенная ему Эмилом, так ошеломила Пэта, что он выронил из рук чашку, которая упала на пол и разлетелась на множество осколков. Гневно выругавшись, Пэт вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Давай, паршивый ирландец, ударь меня!

Пэт угрожающе навис над доктором, занеся руку для удара.

— Ни разу в жизни, — процедил он, — я не позволял кому-либо безнаказанно поднимать на меня руку.

Эмил бестрепетно смотрел ему прямо в глаза.

— Если бы ты не был таким жалким старикашкой… — голос Пэта сорвался, и он замолчал.

Эмил дернулся, как от удара. Повернувшись спиной к О'Дональду, он направился к двери.

— Эмил? — едва слышно произнес Пэт.

Доктор обернулся, в его глазах стояли слезы.

— Эмил, не уходи.

— Ты ведь правду сказал, черт тебя возьми. Я жалкий старикашка. Состарился, возвращая вас к жизни, проклятые убийцы. И Эндрю состарился, все мы тут жалкие старикашки. Как ты смеешь желать ему смерти после всего, что мы пережили?

— Прежний Эндрю сам бы этого захотел, — возразил Пэт. — Он бы предпочел смерть в бою такому существованию. Если ты позволишь ему выйти из этого боя, он никогда не поправится.

— Я больше ничего не могу для него сделать. Отправь его в Суздаль. На краю Северного леса у нас есть госпиталь для чахоточных больных. Туда я его и пошлю. Там чистый воздух, в нем нет и примеси того запаха смерти, которым здесь все вокруг провоняло. Кроме того, этот город кишит вшами, здесь разгорается эпидемия тифа как брюшного, так и сыпного, а я не могу ее остановить, потому что акведуки перекрыты.

— Ты все равно его убьешь! — воскликнул Пэт, — Если он забьется в какую-то нору, боясь даже собственной тени, он никогда не станет прежним.

— Пэт, мне уже доводилось сталкиваться с такими случаями. Пусть мальчик несколько месяцев отдохнет вдали от фронта. Дай ему возможность поспать в чистой постели и поесть хорошей еды, подальше от этих бантагов и мерков. Пусть у него будет время разобраться в собственных мыслях.

Пэт протестующе мотнул головой:

— Во-первых, Эндрю не мальчик, он главнокомандующий. Ты помнишь, что сказал Хэнкок при Геттисберге незадолго до того, как его подстрелили?

Эмил покачал головой:

— Меня никогда не интересовали эти «проявления героизма».

— А меня интересовали. Так вот, я его видел в тот день. Хэнкок был в чистой выглаженной рубашке. Как раз перед тем, как подошел Пикетт, мятежники стали обстреливать наши позиции. А Хэнкок медленно ехал верхом вдоль наших шеренг, как будто он просто решил совершить променад после плотного обеда. Один из солдат попросил его слезть с лошади, на что Хэнкок, рассмеявшись, ответил: «Бывают моменты, когда жизнь командира корпуса не имеет никакого значения».

— И если я правильно помню, сразу после этого его и подстрелили? — перебил Пэта Эмил.

— Да, но этот поступок воодушевил солдат, они выстояли, и южане были отброшены, а все благодаря Хэнкоку, у которого хватило пороху продемонстрировать ребятам свою смелость. Так вот, я тебе говорю, что в данный момент для судьбы нашей окруженной армии жизнь Эндрю Кина не имеет значения. Я не раз видел, как он делал то же, что и Хэнкок при Геттисберге: гарцевал перед нашими позициями, показывая солдатам, что он не боится и что победа гораздо важнее, чем его жизнь. Если ты теперь поможешь ему превратиться в труса, это и будет для Эндрю настоящая смерть.

Эмил возмущенно вскинулся, и Пэт умиротворяюще поднял вверх руку.

— Ты хочешь спасти Эндрю или, вернее, то, что от него осталось. А я думаю о том, как выиграть эту проклятую войну. И мой внутренний голос подсказывает мне, что сегодня нам придется ой как несладко. Если ты вывезешь Эндрю из этого города, то, как бы ты его ни спрятал, ребята обо всем узнают. Слух об этом облетит армию со скоростью лесного пожара, и к вечеру начнется паника. Люди побегут к пристаням, умоляя увезти их отсюда, или уйдут через западные ворота. Как ты думаешь, почему Гаарк не атакует нас с той стороны реки? Потому что он хочет, чтобы мы ударились в панику и попытались уйти через черный ход. Если кольцо блокады замкнуто и бежать некуда, человек дерется, как загнанное в угол животное. Но ребята знают, что в пяти милях от западной дороги нет ни единого всадника орды. Они сломаются и побегут, я тебе точно говорю.

— Эндрю не останется в Риме, — продолжал упорствовать Эмил. — Я пытаюсь спасти все, что можно. Через шесть месяцев, может, через год он снова будет в состоянии взять на себя командование.

— Нет. Если он не готов возглавить войска сейчас, этого не произойдет никогда, и я за то, чтобы в памяти солдат остался образ Эндрю, каким он был прежде, а не та жалкая развалина, которой он стал сейчас.

— Он прав, Эмил, — вдруг прозвучал знакомый голос у них за спиной.

Обернувшись, Пэт увидел Кэтлин. Она очень похудела, и после нескольких недель, проведенных в подвале с Эндрю, ее веснушчатое ирландское лицо побледнело и осунулось; казалось, женщина разом постарела на десять лет.

Кэтлин медленно вошла в комнату, и двое спорщиков отошли друг от друга.

— Вас слышно из коридора. Вы же не хотите, чтобы люди знали, о чем вы тут говорите.

— Извини, — смущенно пробормотал Пэт.

Кэтлин повернулась к Эмилу:

— Пэт прав, и не только в том, что касается армии, но и насчет Эндрю. Если мы сегодня позволим ему покинуть Рим, об этом узнают все, и Эндрю не сможет жить с этим дальше. Он считает себя трусом. Бегство окончательно убедит его в этом, и весь остаток своих дней он проведет, спасаясь от себя самого.

— Что вы все заладили: «трус», «герой»? — взорвался Эмил. — В каждом человеке сидит и тот и другой. Все мы чего-то боимся, разница только в том, что некоторым удается скрывать свой страх дольше, чем другим. Наш любимый Эндрю слишком часто подходил к самому краю пропасти. Кэтлин, разве тебе это не понятно? Разве ты не видишь, что происшедшее с ним несчастье ничуть не изменило нашего к нему отношения? Этот парень воюет уже десять лет, и не просто размахивает ружьем, но командует войсками, боясь, что его ошибка может решить судьбу целой армии и всего нашего народа. Меня просто тошнит от ваших «трусов» и «героев», когда я вижу, какими потерями и разрушениями все это оборачивается.

— Чего стоил бы наш народ, если бы у нас не было героев? — вздохнул Пэт.

— Эндрю внес свою лепту. Неужели вы не можете оставить человека в покое?

— Если выбор за мной, я хочу, чтобы он вновь подошел к краю пропасти, — прошептала Кэтлин дрожащим голосом. — Видит бог, я люблю его больше жизни, и мне все равно, кем он был и кем он будет. Я всегда буду его любить. Но это важно для него самого, а не для меня. Потому что я уверена в одном, Эмил. В нашей власти спасти сегодня его тело. Я могу отправиться с ним в тот госпиталь. К нам приедут дети, и, когда они окажутся в его объятиях, на лице Эндрю вновь появится улыбка, — слова медленно слетали с ее языка. — Детей не волнует, трус их отец или нет. Он их отец. Но Эндрю будет знать, и он никогда этого не забудет. И однажды, Эмил, я приду домой и найду его мертвым, с пистолетом в руке, потому что он наконец вспомнит, кем он был раньше, и не сможет жить таким, каким он стал теперь. И ради этого, Эмил, ты хочешь его спасти?

Доктор вжал голову в плечи, словно придавленный тяжестью этих слов.

Прежде чем он успел что-либо ответить, пол у них под ногами задрожал, и мгновение спустя раздался оглушительный взрыв. Казалось, весь мир полетел в тартарары.

— Боже мой, они это сделали! — выдохнул Пэт.

Выбежав в коридор, он кинулся в штабное помещение. В штабе все было завалено обвалившейся штукатуркой, свисавшая с потолка керосиновая лампа раскачивалась на шнуре. Не успел он дойти до лестницы, ведущей на крышу, как сверху кубарем скатился посеревший от ужаса наблюдатель.

— Стена! Они взорвали стену!

Пэт ринулся вверх по лестнице. Оказавшись на смотровой площадке, он замер в изумлении.

Первые лучи восходящего солнца осветили восточный горизонт, и Пэт увидел грибовидное облако дыма, поднимавшееся над обломками внутренней стены с другой стороны реки. Облако, внутри которого горело адское пламя, становилось все больше. Кирпичи, булыжники, каменные осколки, части человеческих тел, какое-то артиллерийское орудие – все это, объятое пламенем, взметнулось в воздух и упало в реку.

— Боже всемогущий!

Рядом с ним стояла Кэтлин. Туча обломков обрушилась на внутренний город, град кирпичных осколков забарабанил по пристаням на западном берегу Тибра. Пэт услышал звон бьющихся стекол – это ударная волна выбила последние остававшиеся целыми окна.

Прикрыв собой Кэтлин, он вытолкнул ее со смотровой площадки обратно в дом, защищая своим телом от бомбардирующих дворец обломков.

С этим грохотом смешался новый звук – вопли сотен тысяч разбуженных взрывом людей, крики ужаса, за которыми тут же последовали улюлюканье воинов орды, гнусавый рев нарг и стаккато сотен пушек, обрушивших шквал снарядов на потрясенный город.

Град из обломков закончился, и Пэт вновь подошел к брустверу, смахивая рукой каменные осколки с мешков с песком. В свете артиллерийских вспышек он видел, что рухнул участок стены минимум сто ярдов в длину. Несколько городских кварталов, находившихся между стеной и пристанями, которые до этого момента благополучно переносили осаду, теперь были разрушены, и уцелевшие жители вылезали из-под развалин своих домов. Пэт вознес хвалу богу за то, что, получив предупреждение о бантагском подкопе, он, движимый наитием, отвел от стены свои резервные полки, однако ему и в голову не приходило, каким в действительности окажется масштаб причиненных городу разрушений.

Подумав о подкопе, Пэт вспомнил взрыв под Питерсбергом, свидетелем которого он был. Как он позже выяснил, там взлетели на воздух пять тонн пороха. Прикинув мощь сегодняшнего взрыва, Пэт решил, что бантаги подорвали как минимум тридцать тонн взрывчатки.

Авангард бантагов пробрался сквозь дымящиеся развалины стены и, перевалив за край огромной воронки, ворвался во внутренний город. Защитники Рима не ответили врагу встречным огнем, и Пэт яростно стукнул кулаком по мешку с песком, на чем свет стоит кроя своих солдат, которые в панике покидали участки стены, все еще стоявшие по обе стороны от места прорыва.

Гаарк пробил в его обороне такую брешь, в которую могло свободно пройти все бантагское войско, и в данный момент Пэт не видел никакой возможности его остановить.

Разбуженный взрывом Эндрю в панике обвел взглядом затененную комнату.

— Кэтлин?

В палате было темно, однако до слуха Эндрю доносился глухой рокот канонады. Он стал искать свои очки и вдруг осознал, что пытается нащупать их левой рукой – той самой, которую он потерял при Геттисберге.

Какое-то мгновение Эндрю тупо смотрел на свою культю, будто ожидая, что сейчас исполнится его заветное желание и у него вновь появится вторая рука.

Геттисберг…

Джонни. Казалось, мальчик просто заснул под одиноко стоящим вязом.

«Как я скажу маме, что он мертв?»

На его глаза навернулись слезы, Эндрю охватило всепоглощающее горе. Он словно раздвоился и глядел на свое сотрясающееся в рыданиях тело со стороны. Каждый всхлип отдавался болью под ложечкой – возможно, это было то наказание, которого он и заслуживал.

Приступ агонии за каждого из них. «Сколько? Сколько людей я потерял, сколько людей я убил? Первым был тот мальчик-южанин в западных лесах под Антьетамом, которому я в упор выстрелил в лицо. Я помню его застывший в изумлении взгляд. Он теперь с Джонни? Возможно, эти два убитых мною мальчика вместе играют и резвятся на том дальнем берегу?

О, Джонни, у меня никогда не было времени оплакать тебя. Я не мог плакать над тобой, когда ты спал под тем деревом. А потом мне не удалось тебя найти. Они отвели меня в то место, то жуткое место, и искромсали меня своими ножами, сказав, что я снова буду здоров.

Может, ты лежишь теперь среди могил там, где держал речь Линкольн? Скорее всего, ты пропал, и твои заброшенные кости так и лежат под одиноким вязом. А я забыл тебя, я не сдержал своего обещания позаботиться о том, чтобы ты выжил и невредимым вернулся к маме. Твоей самой страшной раной до тех пор была расцарапанная коленка, и вдруг ты получил пулю в сердце.

Может, ты теперь снова в Мэне? Вечер, озеро, теплый ветер. Призраки в лесах, мои призраки, мои воспоминания о доме, каким он был до всего этого. В этих воспоминаниях присутствовал Джонни и все было словно наяву. Казалось, все остальное отошло в мир призраков.

„Время, о время, замедли свой бег…“»

Эти стихи завладели им. Он вновь был юн и гулял рука об руку со своей первой любовью, внимая шепоту ветра над прудом Уэббера… Эндрю улыбнулся своим мечтам.

— Эндрю?

Он почувствовал какой-то неприятный запах. Кэтлин носовым платком вытерла слезы с его лица. Хотя глаза Эндрю были открыты, он не сразу увидел ее, продолжая пребывать в своих грезах.

Что-то холодное коснулось его ушей, и он вернулся в суровый мир реальности. Кэтлин.

Эндрю уставился на нее непонимающим взглядом. В это мгновение он не был уверен, любит он ее или ненавидит за то, что она принадлежит к ставшему ему чужим миру призраков.

— Эндрю, посмотри на меня!

Ее голос был жестким и холодным.

Он повернул к ней голову – да, Кэтлин была далеким призраком. Ему показалось, что он смотрит на нее с обратного конца подзорной трубы.

— Эндрю, бантаги взорвали внутреннюю стену. Они ворвались в брешь. Мы скоро потеряем гавань.

Гавань. Какую гавань? Слова проникали в мозг Эндрю, однако смысл их оставался ему неясен. В конце концов, все вокруг принадлежало миру призраков. Наконец к нему пришло смутное понимание. Она все еще чего-то от него хотела.

Эндрю уставился на Кэтлин и почувствован, что в полу под ним разверзлась дыра. Большой черный колодец со стеклянными стенками, и он падает в него, не в силах за что-нибудь зацепиться, даже если бы ему этого и хотелось, — но ему, конечно, не хочется.

Он вспомнил, что должен дышать, и сделал еще один вдох, отозвавшийся болью во всем теле.

— Мне больно, — прошептал он. — Сделай что-нибудь.

— С морфием покончено, — отрезала она. — Ты его больше не получишь. Если тебе больно, научись жить с этой болью.

Эндрю хотелось заплакать, но что-то в лице Кэтлин заставило его сдержаться. Он не мог перенести этот взгляд, она словно осуждала его за что-то. Он отвернулся.

— Ты слышишь меня, Эндрю? Они в городе.

— И что?

Она отшатнулась от него, как от прокаженного.

Эндрю вновь взглянул в глаза Кэтлин и постарался сосредоточиться.

— Если они здесь, они здесь, — наконец пробормотал он. — Что я могу сделать?

— Я должна помочь тем, кто страдает больше тебя, — отчеканила Кэтлин. В ее голосе звучал металл.

— Тогда иди отсюда.

Она засунула руку в карман медицинского халата и вытащила из него какой-то небольшой черный предмет, при виде которого у Эндрю подкатил комок к горлу. Это был револьвер. Кэтлин положила его на тумбочку у койки.

— Если они прорвутся, тебе это пригодится.

Он удивленно поднял на нее взгляд. Тут было что-то еще, револьвер на тумбочке открывал перед ним еще одну возможность, и Эндрю не был уверен, понимала ли это сама Кэтлин. У него по спине пробежал холодок. Неужели она предлагала ему искупление и встречу с мечтой? Могла ли она проникнуть в его мысли? И в следующее мгновение Эндрю с ужасом осознал, что Кэтлин обо всем знает.

Его жена вытащила из кармана халата что-то еще, какую-то небольшую шкатулку. Раскрыв ее, Кэтлин бросила долгий взгляд на ее содержимое и поставила шкатулку на тумбочку рядом с револьвером.

Не говоря больше ни слова, она развернулась и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Эндрю почудилось, что он слышит ее рыдания, доносящиеся из коридора.

Он посмотрел на тумбочку. Револьвер. Эндрю потянулся к нему – на этот раз правой рукой. Гладкая полированная рукоять холодила ладонь, как будто он прикоснулся к змее. Револьвер был тяжелым. Он подержал его в руке, прикидывая вес. Вид оружия пробудил в мозгу Эндрю какие-то воспоминания, и тут его взгляд упал на открытую шкатулку. Внутри нее находились два дагерротипа. На одном из них был сфотографирован сидящий на стуле мужчина в военной форме, а за его спиной, положив руки ему на плечи, стояла женщина. Что-то подсказало Эндрю, что на этом снимке запечатлены они с Кэтлин, — вечность тому назад. Его глаза заволокло туманом, и он не сразу понял, кто же изображен на второй карточке… Это были их дети.

Под ногами Гаарка что-то захлюпало, и, бросив взгляд вниз, он увидел, что подтаявший снег, покрывавший землю, превратился в жидкую кашицу; его сапоги моментально пропитались ледяной водой. Раздался дружный залп четырех десятков пушек, установленных бантагами ночью на внешних римских укреплениях. Прогремел оглушительный гром, из клубов дыма вырвались сорок огненных вспышек, и несколько мгновений спустя на внутреннюю стену обрушился град снарядов. Правда, они не смогут причинить защитникам города значительных повреждений, разве что какой-нибудь удачный выстрел придется точно в склад боеприпасов, расположенный в одном из бастионов. Однако смысл обстрела был в другом. Он должен был продемонстрировать людям мощь орды, запугать их и лишить последних остатков решимости.

Целый умен бантагов, выстроившись в колонну, направился к пролому во внутренней стене, находящемуся прямо напротив того места, где укрылся Гаарк. Улица, по которой двигались его солдаты, была завалена обломками, а место взрыва до сих пор было окутано дымовой завесой, сквозь которую иногда пробивались языки пламени. Сигнальные ракеты, взвившиеся над укреплениями, указывали на то, что бантагам удалось расширить брешь, почти вдвое увеличив пролом.

Некоторые солдаты противника были взяты в плен – впервые с начала боевых действий. Остатки одного из людских полков, который оказался отрезанным от остальных частей армии Республики, приняли предложение Гаарка о сдаче при условии, что их не съедят. Еле волоча ноги, мимо кар-карта прошли люди в покрытых грязью мундирах; исходившая от них вонь заставила его скривиться. Гаарк сдержит – пока что – свое обещание, потому что вид сдавшихся товарищей может повлиять на боевой дух защитников города.

Его взгляд опять упал на телеграмму, доставленную курьером пару минут назад. Гаарк еще раз перечитал депешу. Содержавшаяся в ней информация, скорее всего, не означала ничего серьезного. Это было ничем не подтвержденное донесение, однако кар-карт не мог просто отмахнуться от него, особенно сейчас, когда победа была так близка.

Курьер ждал ответа, и Гаарк наконец принял решение.

— Передайте мой приказ командиру умена в этом районе, — четко произнес он. — Мне необходимо получить подтверждение этой информации. Я не могу гонять свои войска взад-вперед по железной дороге, основываясь только на одном этом сообщении. Кроме того, у меня есть задание для наших летательных аппаратов. Стоит прекрасная погода, поэтому я не приемлю никаких отговорок. Немедленно поднять дирижабли в воздух. Скажите командиру умена, что, если это донесение окажется верным, я требую, чтобы он любой ценой удерживал контроль над железной дорогой. Снабжение армии не должно быть прервано ни при каких обстоятельствах. Сегодня же вечером эти составы с боеприпасами должны быть здесь.

Ординарец повторил распоряжение кар-карта, поклонился и опрометью бросился обратно в штаб. Проклятье, если бы у него под началом была современная армия! Будь в распоряжении Гаарка радио, он бы уже в точности знал, что происходит на востоке. Если войска Республики появились у него в тылу, составы с боеприпасами нужно быстро провести сквозь опасный участок или задержать их отправление до тех пор, пока людей не отгонят от железной дороги.

Гаарк обдумал обе эти возможности. Эти чертовы допотопные паровозы не могут развивать большую скорость. Значит, остается ждать? Но, если он прикажет задержать отправление поездов до завтра, у бантагов кончатся патроны. Они неделями копили боеприпасы для этого штурма и в первые два часа боя уже израсходовали половину своих запасов. Может, приказать солдатам экономить заряды? Нет, нельзя этого делать, пока прорыв не завершен.

Его драгоценные броневики! В самом начале осады Рима несколько машин были моментально уничтожены людьми на узких городских улочках, и Гаарк приказал вывести броневики из боя. С тех пор они так и не покидали депо. Гаарк планировал бросить их на этот решающий штурм, однако он понимал, что в этой кутерьме половина машин сломается, даже не успев произвести ни единого выстрела. И чего ради? Победа и так у него в кармане. Нет, раз возникла угроза его тылу, эти броневики нужно отправить для отражения атаки янки – если, конечно, они там есть.

Гаарк поманил к себе одного из штабных офицеров.

— Я хочу, чтобы платформы с нашими резервными броневиками были прицеплены к первому же паровозу, выходящему из города, — распорядился он. — Нет ничего важнее этого. Отправьте состав с броневиками к мосту через Эбро.

— Нет ничего важнее этого? — переспросил бантаг.

Как же быть с боеприпасами? Броневики были уже погружены на платформы, стоявшие на запасном пути как раз на такой вот экстренный случай. Путь до Эбро займет восемь часов. Если подождать прибытия трех составов с боеприпасами, броневики будут у моста только ночью – слишком поздно для того, чтобы вступить в бой с янки. А если задержать отправление поездов из тыла на восемь часов, они прибудут сюда завтра на рассвете. По подсчетам Гаарка, запасы патронов у его солдат должны подойти к концу только к полудню следующего дня. Время есть.

— Отправьте машины на восток, а эшелоны с боеприпасами пусть идут сюда. Когда составы встретятся, тыловые поезда свернут на запасной путь и пропустят броневики. Если это донесение окажется ложным, тогда, наоборот, состав с машинами отойдет на боковую ветку, а поезда с боеприпасами продолжат движение по расписанию.

Офицер кивнул, усваивая распоряжение кар-карта, и, низко поклонившись, побежал к штабу, чтобы передать телеграфисту слова Гаарка так, как он их запомнил.

Высунувшись из открытого люка в башне броневика, Ганс оперся локтями о край бронированной плиты и навел полевой бинокль на каменный мост через реку Эбро. Завидев колонну из десяти машин, спускающихся вниз по склону холма, несколько бантагских всадников, патрулировавших степь, развернули коней и поскакали на восток. Менее чем за минуту броневики преодолели расстояние, отделявшее их от Ганса, и за это время не прозвучало ни единого выстрела. Головная машина колонны остановилась, и находившийся в ее орудийной башне невысокий человек дружески вскинул руку вверх, приветствуя старого сержанта.

Ганс тоже помахал Тимокину. Через несколько секунд «железный конь» суздальца вновь тронулся в путь, следуя по древнему римскому тракту, ведущему на северо-восток. Если карты не врали, существовала и еще одна малоиспользуемая незамощенная дорога, которая в пяти милях отсюда поворачивала прямо на север и пересекала железнодорожные пути в десяти милях к востоку от реки. Десять броневиков перевалили через вершину холма и исчезли из виду. Вслед за ними ехали сто кавалеристов и четыре конные упряжки, тащившие повозки с запасами керосина и боеприпасов.

— Ты все еще сомневаешься, стоило ли нам разбивать наши силы? — спросил у Ганса Кетсвана.

Зулус восседал на лошади в нескольких шагах от «Святого Майны», броневика Шудера.

Ганс покачал головой.

— Мы уже все это обсудили. Одна колонна направится на восток, а другая, то есть наша, пойдет по западному берегу реки. Когда оба наших отряда доберутся до железной дороги, мы захватили у бантагов от пятнадцати до двадцати миль полотна и двинемся навстречу друг другу, взрывая рельсы и уничтожая все на своем пути. У моста наши колонны встретятся и объединятся. Таким образом, у нас будет время подготовиться к контратаке противника, откуда бы она ни последовала, и спокойно отступить обратно в горы, а если повезет, нам удастся еще и пустить под откос пару вражеских поездов.

— А мне все равно не по душе идея разделения нашего отряда. Дьявол, у нас тут остались всего одиннадцать броневиков, и никто не знает, сколько их будет, когда мы доберемся до цели. Если бантаги подошлют подкрепления, я бы хотел иметь под рукой всю огневую мощь, которая у нас есть.

— А что они смогут нам сделать? — усмехнулся Ганс. — Попрут на одиннадцать «гатлингов»? Мы сотрем их в порошок.

— У тебя в загашнике две тысячи зарядов. Что ты будешь делать, когда они кончатся?

— Не порти мне настроение, — отозвался Ганс. Старый сержант сощурился и бросил взгляд на запад. — Я только-только пришел в себя после этой проклятой осады.

— А я бы с радостью вернулся в Тир, — вздохнул Кетсвана. — Такая уютная безопасная норка, теплая к тому же! Знай постреливай себе этих ублюдков из снайперской винтовки. А здесь мы как на ладони.

— Знаешь, я ведь не звал тебя сюда, — заметил Ганс. — Ты сам напросился.

— Я же считаюсь твоим телохранителем, не забыл?

— Не нужен мне никакой телохранитель! — сплюнул Ганс. — Еще не хватало!

— Сам полковник поручил мне эту задачу, не говоря уж о том, что мне и раньше приходилось этим заниматься, когда ты повел себя как последний идиот во время бегства из страны чинов.

Ганс посмотрел в глаза своему другу, и тот осекся. Воспоминания о том, как они спасались от Гаарка, все еще жгли душу старого сержанта. С момента бегства прошел почти год, но память о тех событиях была все еще слишком свежа и чувство боли не успело притупиться. Возможно, когда-нибудь в разговоре на эту тему он сможет выдавить из себя улыбку и сказать пару слов о пережитых вместе трудностях и проявленной ими смекалке. Со временем все это будет восприниматься как очередное приключение – но не сейчас.

Похоже, Кетсване пришли на ум те же мысли и воспоминания, что и Гансу. Зулус кивнул, и они какое-то время помолчали.

Ганс поднес к глазам полевой бинокль, навел его на линию горизонта и вновь повернулся к Кетсване.

— Скоро у нас появится компания.

— Ты о чем?

— Дирижабль, — пояснил Ганс, указывая на точку в небе.

Подгоняемый западным бризом, летательный аппарат быстро приближался к тому месту, где они находились, а через несколько секунд Шудер заметил еще одну машину, парившую над горной грядой в десятке миль к югу от них.

Оба вражеских дирижабля летели прямо в их сторону, и Ганс понял, что бантагские пилоты точно знают, где искать людей. Значит, по крайней мере, одному всаднику орды удалось вырваться из ловушки и оповестить бантагов о появлении солдат Республики. Сколько времени могло пройти с тех пор, как эта весть достигла Гаарка? Вероятно, часов шесть.

Но если так, почему же враг не оказал им никакого сопротивления? Немногочисленный отряд противника, охранявший каменный мост, явно был захвачен врасплох, а ведь именно в этом месте бантаги могли попытаться сдержать людей, не давая им переправиться на западный берег Эбро.

«Он еще не уверен, — догадался Ганс, — Гаарку только что доложили о нашем маневре, и он поднял в воздух дирижабли, чтобы перепроверить эту информацию. Прекрасно. Но где же, черт возьми, наши летательные аппараты?» Он навел бинокль на юго-запад, разглядывая горную гряду. После полуночи установилась хорошая погода. Петраччи должен был уже достичь каменоломен, убедиться в том, что они находятся под контролем людей Ганса, и либо приземлиться, либо лететь дальше на север. Однако его нигде не было видно.

«Проклятье!»

Дирижабль, летевший прямо на них, чуть заметно изменил направление движения. Его нос начал задираться вверх. «Осторожная бестия, перестраховывается, чтобы мы никак не могли сбить его из нашей пушки», — со злостью подумал Шудер. Воздушное судно бантагов пронеслось в миле к северу от Ганса и в тысяче ярдов над поверхностью земли. Не долетев до реки, оно развернулось, опустилось чуть ниже и устремилось на север – к линии железной дороги.

— Вперед! — воскликнул Ганс и оглянулся назад. За его машиной находились еще десять броневиков и подразделения конной пехоты. Сжав пальцы в кулак, Ганс сделал рубящее движение рукой и указал на запад.

Его броневик двинулся с места, медленно прокатился вдоль склона холма и спустился на старую Римскую дорогу, ведущую на северо-запад.

Ганс почувствовал, как его охватывает возбуждение. Это напоминало прежние времена, когда он, служа в кавалерии, бороздил бескрайние американские прерии, вот только конь у него сейчас был не из плоти и крови, а из железа. Ну и отлично, все равно он никогда не любил лошадей, которые так и норовили лягнуть своего хозяина, как только тот поворачивался к ним спиной, и имели отвратительную привычку подыхать в тот самый момент, когда он начинал к ним привязываться.

Выпрямившись в полный рост, он бросил взгляд назад. Колонна броневиков двигалась за ним, за исключением одной машины, из трубы которой неожиданно вырвалось облако пара. Дьявол и преисподняя! Люди, находившиеся внутри остановившегося броневика, спешно покинули кабину через открытый боковой люк и теперь разглядывали свою машину с таким видом, словно она вдруг превратилась в огнедышащего дракона.

От колонны кавалеристов отделились четверо всадников, которые вели лошадей для экипажа броневика. Лишившимся своей машины солдатам предстоял путь обратно в горы. А их товарищи спешились и начали снимать с поврежденного броневика «гатлинг», вытаскивать из кабины боеприпасы и переливать керосин в запасные канистры. Когда эта работа будет завершена, машину придется сжечь.

«Десять броневиков и двадцать миль пути», — мрачно подумал Ганс. Его настроение уже не было таким приподнятым, как несколько минут назад.

Прогремел залп двух мощных десятифунтовок, и палуба монитора заходила ходуном под ногами Буллфинча. Снаряды пришлись точнехонько в здание склада на другом берегу реки, в менее чем в ста ярдах от его корабля. Раздался взрыв, и все строение сложилось, как карточный домик, погребя под своими развалинами несколько десятков бантагских снайперов, засевших на его верхних этажах.

В борт броненосца ударил снаряд из полевой пушки легкого калибра, расположенной на восточном берегу Тибра. Раздался звон, и снаряд срикошетил в воду. Такие выстрелы причиняли флагману Буллфинча не больше вреда, чем комариные укусы слону.

— Не прекращать огонь! — распорядился Буллфинч. — И ради всего святого, не подпускайте их к тому мосту.

Адмирал направился к открытому настежь заднему люку в башне монитора. Бросив взгляд на сходни, ведущие к пристани, он облегченно перевел дыхание. По обе стороны от причала были навалены мешки с хлопком, за которыми укрывались пехотинцы Республики. Над рекой свистели пули. В узкую полоску ледяной воды между бортом монитора и пристанью упал мортирный снаряд, и в воздух взметнулся фонтан брызг, обрушившийся на палубу корабля.

Высунувшись из люка, Буллфинч замахал полковнику, командовавшему солдатами на берегу, однако тот предостерегающе вскинул вверх руку, и адмирал замер на месте. Полковник проревел команду, и его люди усилили огонь. Одно из орудий, установленное у выбитого окна какого-то склада, выпустило по бантагам заряд картечи.

Полковник резко махнул рукой.

Выпрыгнув из люка, Буллфинч приземлился на бронированную палубу своего корабля, домчался до сходней и побежал к причалу. Леер под его рукой разлетелся в щепы, а еще одна бантагская пуля пропорола дыру в его адмиральском кителе. Добежав до пристани, Буллфинч юркнул в узкий проход между мешками с хлопком, перескочив на бегу через тело одного из пехотинцев, убитого во время установки сходней.

Петляя между мешками, Буллфинч добрался наконец до полковника и, тяжело дыша, присел на корточки рядом с ним.

— Настоящее пекло, да, сэр?

Буллфинч кивнул:

— Проклятье, я и не думал, что до такого дойдет. Что, черт возьми, случилось?

— Генерал ждет вас, сэр. Он введет вас в курс дела.

Полковник приказал четверым своим людям сопровождать Буллфинча, указал ему на открытую дверь соседнего здания и зычно распорядился произвести очередной залп.

Когда воздух вновь наполнился жужжанием пуль, Буллфинч вскочил на ноги и рванул к двери, опередив прикрывавших его солдат, которым мешали винтовки и вещмешки. Ворвавшись в темную комнату, он споткнулся, врезался в стену и упал.

Солдаты его эскорта влетели в дом вслед за Буллфинчем, подхватили его с пола и поволокли из вестибюля в заднюю комнату. Как только они там оказались, у входа в здание разорвался бантагский снаряд, разнеся в щепы остатки двери. Один из осколков прошил стену, срикошетил от потолка и вонзился в пол рядом с ногой адмирала.

— Здесь становится жарковато, — пробормотал Буллфинч.

Не сказав ни слова, солдаты помогли ему подняться на ноги. Буллфинч хотел было пройтись насчет мрачного выражения на их лицах, однако, увидев ввалившиеся глаза своих спутников, прикусил язык. Было видно, что этим людям давно не удавалось как следует поесть, а эмблемы в виде белого круга на шляпах, означавшие принадлежность ко 2-й дивизии 1-го корпуса, были покрыты кровью и копотью. От солдат исходила сильная вонь, а их мундиры превратились в лохмотья. Один из эскортировавших Буллфинча людей был просто завернут в грязное одеяло, скрепленное самодельной булавкой.

— Пора идти дальше, — сказал он.

Пройдя следующую дверь, они оказались в просторном помещении, наполненном солдатами. Здесь царил настоящий хаос: разбившись на небольшие кучки, люди сидели на полу склада, прислонившись к стенам. Некоторые из них спали, другие тихо переговаривались с товарищами, и Буллфинч увидел в их глазах безысходность и покорность судьбе. Между группами солдат ходили офицеры, которые выкрикивали номера подразделений, пытаясь рассортировать эту толпу.

Выйдя через черный ход, Буллфинч со спутниками очутились на узкой улочке. Несколько зданий были объяты пожаром, однако никто не предпринимал ни малейших усилий потушить пламя, кроме кучки вконец отощавших горожан, которые безуспешно пытались погасить огонь, забрасывая его собранным с мостовой снегом.

— Нет воды, — сообщил Буллфинчу один из его проводников. — Акведуки перекрыты.

— А как же пожарные команды у… — начал Буллфинч и осекся, вспомнив, что река теперь стала линией фронта.

В переулках, примыкавших к той улице, по которой они шли, укрывались толпы беженцев. Слышался плач детей, а многие взрослые были в шоке, вздрагивая от ужаса после каждого взрыва.

Впереди раздался предостерегающий окрик, и из-за угла вылетела упряжка лошадей, тащивших за собой тяжелое орудие. Подпрыгивая на неровных булыжниках мостовой, десятифунтовка с грохотом пронеслась мимо них, сзади к ней был прицеплен один-единственный зарядный ящик. Буллфинч проводил пушку взглядом, ожидая появления и других орудий, однако улица оставалась пустой.

Наконец они добрались до задней стены Сената. Бантагские батареи, развернувшиеся на том берегу Тибра, сделали это здание главной мишенью для своих орудий, и буквально каждую секунду стены из отшлифованного известняка, с такой любовью восстановленные после штурма города карфагенянами в начале Меркской войны, сотрясались от попадания вражеских снарядов. Но в прошлую кампанию Рим обстреливало лишь несколько старых гладкоствольных пушек. Теперь же Сенат методично стирали в порошок множество современных нарезных орудий.

Участок улицы позади дворца был засыпан грудами обломков, которые после каждого попадания градом обрушивались на мостовую. Дождавшись секундной паузы между выстрелами, Буллфинч метнулся к открытой двери и влетел в здание. В то же мгновение над его головой прогремел очередной залп.

— Адмирал Буллфинч?

Он кивнул, стараясь отдышаться.

— Сюда, сэр.

Буллфинч оглянулся на своих проводников, вбежавших во дворец вслед за ним. Вытащив из нагрудного кармана фляжку с водкой, он протянул ее одному из солдат и впервые с тех пор, как попал в этот проклятый город, увидел чью-то улыбку.

— Оставайся живым, солдат.

— И вам того же, сэр.

Внутри здания грохот канонады несколько стих, однако Буллфинча не покидало ощущение надвигающейся катастрофы. В ходе трех военных кампаний штаб армии Республики превратился в оплот порядка и дисциплины, но сейчас привычный ритм его функционирования был явно нарушен.

Спустившись на один пролет лестницы, Буллфинч услышал доносившиеся снизу крики и, зайдя в помещение штаба, изумленно уставился на Пэта и Марка, которые, набычившись, мерили друг друга гневными взглядами.

— Я хочу убрать отсюда своих людей! — орал римлянин. — Надо вывести их из города, пока мы еще удерживаем мост!

Пэт яростно замотал головой и бухнул кулаком по распростертой на его рабочем столе карте.

— Они останутся здесь, черт возьми, и точка! Он не будет продолжать обстрел города в таком темпе. Это просто невозможно. Бантаги расходуют каждый час десять тысяч снарядов и полмиллиона патронов.

— И уничтожают при этом остатки Одиннадцатого и Двенадцатого корпусов. Я хочу спасти их, пока не поздно.

— Проклятие, Марк, с их помощью мы все еще удерживаем восточный берег Тибра.

— Однако я заметил, что все русские войска уже находятся на этом берегу реки! — воскликнул Марк.

Кровь отхлынула от лица Пэта, и он покачал головой.

— Ты и в самом деле имеешь в виду то, что сказал? Ты считаешь, что я определяю позиции для корпусов исходя из их национальной принадлежности?

— Я уже не знаю, чему верить, — холодно ответил Марк. — Я знаю только то, что Девятого корпуса больше нет, Одиннадцатый и Двенадцатый на грани уничтожения, но твои Первый, Третий, Четвертый и Шестой находятся в безопасности.

— И каждый третий полк в этих корпусах был набран в Риме, а в тех, что ты называешь своими, десять полков – на Руси. Черт возьми, Марк, оставь эти претензии.

— Не собираюсь! — отрезал римлянин. — Я должен думать о том, что будет дальше. Половина моего города лежит в развалинах, моя страна занята врагом, и я считаю, что пришло время вывести войска из-под удара.

— Как?

Марк ткнул пальцем в сторону Буллфинча.

— А для чего он здесь оказался? Разве не для того, чтобы разработать план эвакуации?

— Нет, сэр, я здесь с другой целью, — кинул Буллфинч.

— Бантаги еще не перекрыли нам путь к отступлению на юго-запад. Выведи сегодня ночью войска из города вдоль побережья, окопайся, а потом на кораблях отходи к Суздалю.

— Ты предлагаешь мне свой план? — перебил Марка Пэт прежде, чем Буллфинч успел сказать им, что, даже будь у него впятеро больше судов, их бы все равно не хватило для того, чтобы принять на борт солдат четырех корпусов, не говоря уж о запасах вооружения и тысячах раненых.

— Если этот план тебе подходит, почему бы им не воспользоваться? — пожал плечами Марк.

— А как насчет твоих планов?

— Я думаю о том, чтобы начать переговоры.

— Что? Да ты спятил!

— Нет уж, это ты спятил, если считаешь возможным продолжать эту бойню, — возразил Марк. — Разве ты не видишь, что мы проиграли? Таяние снегов, о котором ты мне все уши прожужжал, так и не наступило. А что касается этой сумасшедшей авантюры, задуманной Готорном, — знаешь, у Винсента всегда было больше храбрости, чем мозгов. Я никогда не сомневался, что однажды он угробит себя.

— Атаку возглавил Ганс, — перебил его Буллфинч.

Оба военачальника недоуменно уставились на него.

— Это правда. Готорн вернулся в Суздаль. В Падуе остался Ганс.

— Зачем, Христа ради, он это сделал? — спросил Пэт.

— Ганс заявил, что он лучше готов к этому походу, и я с этим согласен. Винсент и ходит-то с трудом, такой марш ему явно не по силам. К тому же люди, участвующие в операции, сражались под началом Шудера, они доверяют ему, да и сам Ганс в военном деле будет похитрей Винсента, благослови его Господь.

— Проклятье! — вздохнул Пэт, рухнув на стул с таким видом, будто Буллфинч только что сообщил ему о смерти старого друга.

— Даже если предположить, что ему удастся на день перерезать Гаарку пути снабжения, что потом? — покачал головой Марк. — Бантаги его убьют, подвезут сюда боеприпасы и продолжат штурм.

— Ты действительно веришь в то, что Гаарк сдержит свое слово, что бы он тебе ни пообещал?

— Он же предложил переговоры Калину, разве не так? И я подозреваю, что этот ушлый крестьянин подумывает о том, чтобы заключить мир. Очень может быть, что они уже договорились за моей спиной.

— Президент твердо настаивает на продолжении войны, — заявил Буллфинч, хотя два с половиной дня назад, когда он высадил Винсента в Суздале и встретился с Калином в Белом доме, старый суздалец выразился не совсем так.

Существовала опасность, что Марк и в самом деле может сделать то, о чем он сейчас открыто говорил, и, если Рим выйдет из войны и подчинится орде, Суздаль вновь останется с врагом один на один, притом что численность русских войск уменьшилась на треть по сравнению с кампанией против мерков.

— Несколько месяцев назад Гаарк сказал, что он не тронет этот город, если мы заплатим ему прежнюю дань, отдав каждого десятого, как в те дни, когда вас, янки, здесь не было.

— Значит, это мы во всем виноваты? — взорвался Пэт. — Что-то я не помню, чтобы вы протестовали против свободы, когда мы разгромили тугар, а о мерках и бантагах еще никто и не слышал.

— Но во время этой осады погибли десятки тысяч солдат, не меньше мирных римских жителей, и одни лишь боги ведают, сколько людей в провинциях. По сравнению с этими жертвами один из десяти – это ничто.

— Потому что вам, знати, никогда не приходилось быть в числе выбранных для убоя, — хмыкнул Пэт. — Нет уж, вы, вельможи и аристократы, всегда находили других людей, которые умирали вместо вас.

Лицо Марка побагровело от ярости.

— Если тебе захочется прояснить этот вопрос с оружием в руках, ты знаешь, где меня найти, — процедил он.

Набрав полную грудь воздуха, Буллфинч вклинился между двумя спорщиками:

— Перестаньте, черт бы вас побрал!

Марк с Пэтом проигнорировали призыв адмирала, который был ниже их на целую голову, и Буллфинчу пришлось локтями оттолкнуть их друг от друга.

— Здесь сейчас находятся мой монитор и еще один корабль, а завтра подойдет и третий броненосец. Мы бросим якоря у мостов. У нас полно десятифунтовых снарядов, и картечи, и шрапнели. Бантагам не удастся форсировать реку. Вы еще можете удержать этот город.

— Как? — воскликнул Марк. — Доступ в гавань закрыт, половина складов с продовольствием сгорела, а запасов вооружения хватит всего на три дня. Чем мы будем сражаться, когда у нас закончится порох?

— Кулаками, — ответил Пэт, выкладывая на стол свою последнюю карту. — Таков был приказ Эндрю.

Марк вздохнул и покачал головой:

— Оставь в покое этого беднягу.

Ни разу в жизни Буллфинч не слышал, чтобы об Эндрю Кине отзывались как об «этом бедняге». Он ошеломленно уставился на Пэта, но ирландец промолчал.

— И все же он приказал именно это, — наконец произнес Пэт.

Марк опустил голову.

— Ладно, исключительно в память о нашей дружбе. Подождем еще один день, посмотрим, чего добьется Ганс. Но если этот план рухнет или бантагам удастся где-нибудь форсировать реку, я предпочту сложить оружие, чтобы избежать кровавой бани.

— Если ты сдашься, то Гаарк все равно устроит вам бойню.

— Возможно, но это еще не факт. Скорее, он захочет присоединить к своей империи обширные владения, заселенные людьми, нежели превратить все в одну огромную могилу. Однако на этом берегу реки находятся почти пятьсот тысяч человек, за которых я несу ответственность, и, если бантаги захватят этот берег Тибра, их всех ждет неминуемая смерть. В такой ситуации я рискну пойти на сдачу.

— Если ты это сделаешь, я приму твой вызов на дуэль, — с горечью отозвался Пэт.

— В любое время, — ответил римлянин и, не попрощавшись, вышел из комнаты.

— Бедняга Эндрю? — не выдержал Буллфинч. — Что он имеет в виду?

Пэт отвел молодого адмирала в угол своего кабинета.

— Дело плохо, — тихо произнес он. — Эндрю весь день провел один в своей палате. Кэтлин приказала охранникам никого к нему не пускать, даже меня или Эмила. Они говорят, что слышали, как он там плачет.

— Что за чертовщина тут творится? — недоумевал Буллфинч. — В последний раз, когда я здесь был, вы удерживали большую часть города, а Эндрю был хоть и плох, но поправлялся. Что же случилось?

— Поражение, — прошептал Пэт. — Похоже, я привел нас прямиком к полному поражению.

Глава 12

Ганс приказал водителю остановить броневик у железной дороги и, выбравшись из верхнего люка, соскользнул на землю. Невдалеке находилась огневая позиция бантагов, но те немногочисленные вражеские солдаты, которые попытались организовать сопротивление его отряду, уже лежали бездыханными возле своих пушек. Семь остававшихся на ходу броневиков, следовавших за головной машиной, выстроились в колонну. Ближайший из них был уже совсем рядом с железной дорогой, а кавалерия Ганса рассыпалась цепью.

В канаве, вырытой возле железнодорожной насыпи, затаились около пятидесяти чинов, которые смотрели на Шудера широко распахнутыми от ужаса глазами.

Раскинув руки в стороны, он медленно двинулся им навстречу, стараясь припомнить слова из чинского языка, выученные в лагере для пленных.

— Друг, янки.

Один из бантагских рабов вылез из канавы и осторожно приблизился к Гансу. Шудер мысленно проклял себя за то, что не догадался захватить с собой кого-нибудь из чинов, служивших у него в штабе. Кетсвана, умевший худо-бедно изъясняться по-чински, подскакал к Гансу, спешился и произнес несколько фраз на этом языке.

Выслушав зулуса, чин повернулся к старому сержанту и произнес одно-единственное слово:

— Ганс.

Янки поспешно закивал, и бантагские рабы тут же возбужденно загомонили и стали выбираться из забитой грязью канавы. Один из них ткнул себя пальцем в грудь и показал на Ганса.

— Он говорит, что помнит тебя, — перевел Кетсвана. — Его перевели в другой лагерь еще до нашего побега. Его зовут Чжон Си.

Ганс взглянул на изможденного раба, одетого в вонючие лохмотья. Его почерневшие от мороза ступни были обмотаны кусками джутовой мешковины. В глазах чина, устремленных на Ганса, была надежда. Шудер сделал несколько шагов вперед и торжественно пожал руку бывшему солагернику.

— Скажи ему, что я его помню, — бросил он Кетсване.

— Правда помнишь? — недоверчиво воскликнул зулус.

— Конечно нет, но надо же подбодрить этого беднягу.

Кетсвана обратился к чину, и тот, разрыдавшись, бросился к Гансу и заключил его в объятия. Старого сержанта затопила волна воспоминаний, перед его глазами встали лица десятков тысяч безымянных рабов, которым он не смог помочь. Вонь, грязь и вечный животный страх – Ганс вновь окунулся в атмосферу страшного лагеря смерти. Обняв Чжона, он неловко похлопал его по спине, утешая, как отец сына. Гансу потребовалась вся его сила воли, чтобы сохранить хладнокровие и не дать волю эмоциям.

Дорога была каждая секунда, и Ганс понимал, что он должен положить конец этой сцене и вернуться к своим обязанностям, но оттолкнуть сейчас чина было выше его сил. Наконец Чжон Си сам разжал объятия, отступил от Ганса и взволнованно произнес несколько слов, указывая на броневик.

— Он спрашивает, прибыл ли ты сюда для того, чтобы их спасти? — перевел Кетсвана.

— Что?

Все мысли Ганса были сосредоточены на том, как выполнить поставленную задачу: добраться до реки, уничтожить мост, подорвать железнодорожное полотно и, не мешкая ни секунды, уходить в горы. Он бросил взгляд на дрожащих от холода рабов. Многие из них плакали, и все без исключения смотрели только на Ганса. «Сколько тысяч я бросил на произвол судьбы, зная, что они погибнут из-за моего желания обрести свободу? — подумал он. — Я говорил себе, что сделал это во имя идеалов Республики, чтобы спасти свой народ, но сколькими чужими жизнями мне пришлось за это заплатить?»

— Да, мы здесь для того, чтобы помочь им, — произнес он.

— Ганс! Но это невозможно! Как ты собираешься это сделать? — воскликнул Кетсвана.

Старый сержант повернулся к своему другу:

— Это ведь наш народ, Кетсвана. Они ближе нам, чем русские или римляне. Они нашей крови, потому что мы вместе были рабами.

— Отсюда до гор двадцать пять миль. Я думал, мы тут все раскурочим к чертовой матери и сегодня же вечером отступим на юг. Гаарк нашлет на нас полчища своих солдат.

— Спроси у этого чина, сколько всего пленников работает на этом участке железной дороги.

Услышав вопрос зулуса, чины возбужденно загомонили.

— Они говорят, что у переправы через реку сейчас находятся тысячи рабов. Постройку моста закончили только две недели назад. Ходят слухи, что все эти люди пойдут на прокорм бантагской армии. До сих пор их использовали для транспортировки грузов через реку.

— А сколько бантагов охраняет мост?

— Один полк.

В бантагском полку тысяча солдат. Дьявол, им уже наверняка известно о маневре Ганса.

— Чжон поедет со мной.

Взгляд Ганса был прикован к железной дороге. Было видно, что ее прокладывали наспех. Шпалы были положены кое-как. В некоторых местах из-под снега проступал балластный слой старой республиканской дороги. По обе стороны от насыпи валялись перекрученные обломки рельсов, взорванных при отступлении. Бантагские рельсы были худшего качества, а сама дорога, вместо того чтобы быть прямой как стрела, постоянно виляла из стороны в сторону – явное следствие спешки. У янки ушли годы на то, чтобы сделать из русских профессиональных железнодорожников, а бантаги использовали рабский труд и стремились сделать все как можно быстрее. Глядя на железнодорожное полотно, Ганс подумал, что в этом отношении позиции Гаарка очень уязвимы. Он мог владеть высокими технологиями, но вложить эти знания в головы своих подданных было ой как непросто. Переведя взгляд на лица чинских рабов, Ганс еще яснее осознал главную ошибку кар-карта: Гаарку нужно было обучать этих людей, хорошо кормить их и содержать в достойных условиях, а не просто использовать.

Один из кавалеристов, бывший железнодорожник, подъехал к Гансу, неодобрительно качая головой:

— По этой дороге можно делать не больше пятнадцати миль в час, иначе она расползется по швам.

Ганс согласно кивнул. И все же, если бантагам удастся обеспечить движение поездов по своей главной транспортной артерии, их устроит и такая скорость.

Он поднял глаза на кавалериста:

— Сынок, ты работал на железной дороге?

— Да, сэр. Я помогал прокладывать первую ветку от Суздаля до Форт-Линкольна до того, как меня призвали в армию.

— Назначаю тебя руководителем спецгруппы. Выбери двух-трех человек из своего отряда, которые тоже работали в железнодорожных бригадах. Принимай командование над этими чинами и начинай взрывать полотно. Делай «колючки Шермана», нагревай рельсы и обматывай их вокруг телеграфных столбов.

Телеграфные столбы! Как он мог забыть?

— И ради бога, первым делом перережьте провода.

— А что делать, когда появятся бантаги? — спросил у него суздалец, косясь на чинов и явно не зная, что делать с этими пятьюдесятью скелетами, вдруг оказавшимися у него под началом.

Ганс подошел к ближайшему броневику и махнул рукой командиру машины, приказывая тому спуститься на землю.

— Тебя ведь зовут Игорь?

— Так точно, сэр.

— Отлично, Игорь. Мы поворачиваем на восток, к мосту. Ты же поведешь свою машину на запад. Держись рядом с железной дорогой. Кетсвана, выбери двадцать человек, которые отправятся вместе с Игорем.

Ганс заслонил глаза ладонью от солнца и бросил взгляд на запад. До самого горизонта расстилалась открытая степь, припорошенная ослепительно белым снегом. Пастбища перемежались с возделываемыми полями, кое-где виднелись виноградники и обугленные развалины брошенных домов, похожие на гигантские гнилые зубы, торчащие из земли.

— Будь бдителен. Солнце светит тебе в глаза. Постарайся не нарваться на засаду и не подпускай к себе близко вражеских артиллеристов. Всех чинов, на которых наткнешься по пути, отправляй сюда, на восток. Займи удобную позицию, где тебя будет трудно застать врасплох, и, если получится, пусти под откос какой-нибудь поезд или уничтожь бантагский локомотив. После этого немедленно отступай.

— Куда, сэр?

Ганс посмотрел в глаза юному командиру броневика. Арифметика выходила очень простая. Если Игорю удастся беспрепятственно пройти пять миль на запад, это даст лишний час времени основным силам Ганса. А если бы он к тому же пустил под откос бантагский поезд, это стоило бы потери десятка броневиков, потому что Гаарку будет крайне трудно возместить потерю даже одного локомотива. Ради такого случая не грех было бы пожертвовать даже одной машиной. Да, но эта простая арифметика означала почти неминуемую смерть для этого человека и всех его солдат.

— Просто выходи из боя. Прямо на этом месте, рядом с бантагскими пушками, мы соорудим пирамиду из взорванных рельсов. Если тебе придется отступать уже ночью, следуй вдоль путей до этого места, а отсюда поворачивай вправо и окажешься на дороге, которая ведет обратно к перевалу.

Командир броневика кивнул.

Ганс крепко сжал его руку:

— Удачи, сынок.

— Похоже, она мне понадобится, сэр.

— Похоже на то. Возьми с собой одну повозку с припасами – обоз должен появиться здесь через пару минут – и позаботься о том, чтобы у тебя было достаточно топлива. И захвати побольше патронов и снарядов.

Поскольку говорить больше было не о чем, Ганс развернулся и потопал назад к своей машине.

— Надо было мне пойти вместе с ним, — прошептал Кетсвана.

— Ты мне нужен в качестве переводчика, — соврал Ганс.

На самом деле он просто не в силах был отправить своего друга на верную смерть. Вскарабкавшись на крышу своего броневика, Шудер махнул рукой Чжону, приглашая перепуганного чина занять место на башне рядом с собой. Заметив русского кавалериста, который уже успел спешиться и раздавал указания чинским рабочим, Ганс крикнул суздальцу, чтобы тот соорудил пирамиду из рельсов для Игоря и двигался со своими людьми на восток. В том случае, если на западе раздадутся выстрелы, спецгруппа должна была спешно отходить к мосту.

Оглянувшись, Ганс увидел, что все его броневики наконец догнали головную машину и во время этой короткой остановки успели пополнить запасы керосина.

— Когда обозные телеги опустеют, сажайте на них всех тех чинов, которые будут слишком вымотаны, чтобы идти самостоятельно, — распорядился Шудер.

Разрубив воздух сжатой в кулак рукой, Ганс дал сигнал двигаться вперед.

Его водитель попытался было вести машину непосредственно по железной дороге, но колеса броневика все время соскальзывали с насыпи, и через пару сотен ярдов ему пришлось съехать вниз и продолжить движение сбоку от путей. Наличие балластного слоя и небольшого уклона вниз позволило водителю увеличить скорость, и по прикидкам Ганса машина делала добрые шесть миль в час.

Дорога вела прямо на восток, никуда не сворачивая. Несколько миль они без помех ехали вперед, то спускаясь в неглубокие просторные долины, то снова взбираясь на пологие холмы. На гребне второй гряды холмов их поджидал небольшой отряд бантагских всадников, которые, завидев врага, спешились и рассыпались тонкой цепью. Кавалеристы Ганса, скакавшие по обе стороны от железной дороги, вступили в перестрелку с противником. Обменявшись несколькими залпами с людьми и потеряв одного из своих солдат, бантаги вскочили на коней и скрылись за холмом. Добравшись до вершины гряды, Ганс увидел, как они во весь опор несутся на восток. Рядом с железной дорогой торчали несколько жалких лачуг, наспех построенных из обломков близлежащих фермерских домов. В снегу возле рельсов лежали тела десятков чинов, очевидно убитых бантагами при отступлении, но около полусотни рабов удалось избежать бойни. Они в панике разбегались во все стороны от железной дороги, увязая в снегу.

— Кетсвана, оставь здесь еще несколько своих парней. Пусть они успокоят этих людей, соберут их вместе и отходят на восток, взрывая рельсы.

Броневик Ганса летел вперед. Бантаги отступали, не ввязывась в бой, и с каждой милей их становилось все больше. Очевидно, к противнику подходили подкрепления, находившиеся в резерве у моста. На вершине следующего холма возвышался небольшой земляной форт, и Ганс моментально заметил большие нарезные стволы, блестевшие золотом в лучах вечернего солнца. Не поддаваясь панике, он поднес к глазам полевой бинокль. Его взгляду предстали два орудия угрожающего вида, приведенные в состояние полной боевой готовности.

Ганс оглянулся. Броневики продолжали ехать колонной вслед за его головной машиной. Шудер развел руки в стороны, сигнализируя командирам броневиков перестроиться в цепь, и махнул в направлении форта.

— Кетсвана! Ты со своими людьми будешь прикрывать нас с флангов, и не лезьте вперед машин!

Выпущенный из бантагской мортиры снаряд просвистел у него над головой и разорвался слева от броневика Ганса. Один из кавалеристов вылетел из седла и больше не поднялся.

— Чжон, полезай внутрь кабины!

Ганс вылез из орудийной башни и, свесив ноги вниз, ткнул пальцем в отверстие люка.

Чин уставился на него выпученными от ужаса глазами.

— Полезай сюда! — рявкнул старый сержант и, схватив Чжона за плечи, начал втаскивать упирающегося чина внутрь броневика. Наконец Чжон оказался в чреве изрыгающего пар дракона. Ганс нырнул в люк вслед за ним и плотно захлопнул за собой крышку.

Прильнув к «гатлингу», Шудер открыл паровой кран, положил палец на гашетку и стал ждать. Над стенами форта взметнулось облако дыма, и мгновение спустя вражеский снаряд вспорол землю в ста ярдах впереди машины Ганса.

У бантагов дрожали поджилки – наверняка гарнизон форта не участвовал в боевых действиях с самого начала войны и ни разу не имел дела с броневиками.

Тысяча ярдов до цели, восемьсот, шестьсот. Поворачивая свою башню, Ганс видел, что броневики построились цепью, как он и приказал. Один из пулеметчиков выпустил короткую очередь в сторону форта, и его почин тут же был подхвачен на остальных машинах. Дьявол, время для «гатлингов» еще не пришло, лучше бы они поберегли заряды.

До форта оставалось всего двести пятьдесят ярдов. На таком расстоянии машины уже уязвимы для бронебойных снарядов. Надежда была только на то, что у бантагов их нет. Две вражеские пушки не прекращали стрельбу. До Ганса вновь донеслось стрекотание «гатлингов». Прильнув к узкой смотровой щели в правой части башни, он увидел, что бантагские кавалеристы, рассыпавшись цепью, приближаются к его машинам с фланга. Два крайних броневика развернулись им навстречу. Несколько пулеметных очередей – и вражеский отряд перестал существовать. Обе машины вернулись в строй и продолжили движение в направлении форта.

«Не теряйте бдительности! — мысленно обратился к командирам броневиков Ганс. — Возможно, у бантагов есть ракетницы, и нас заманивают в ловушку».

Метко пущенный снаряд угодил в броню его машины и со свистом срикошетил в небо.

— Эй, в кабине, вы там все целы? — крикнул Ганс.

— Так точно, сэр. Разве что чин чуть в штаны не наложил.

Пушка броневика рявкнула в ответ, и канонир зычно потребовал у помощников быстро перезарядить орудие.

Черт, у них на счету был каждый выстрел. В земляной стене форта появилась небольшая выемка. Еще один снаряд лег точно в цель, но им опять не удалось пробить брешь в бантагском укреплении.

— Подберись к форту на сто ярдов! — скомандовал водителю Ганс.

Броневик резко рванул с места, Шудер задержал дыхание. Бантаги произвели очередной выстрел, и на этот раз их снаряд просвистел совсем рядом с его орудийной башенкой. Тщательно прицелившись, Ганс выпустил короткую очередь в сторону огневой позиции бантагов. Трассирующие пули пронеслись выше вражеских пушек, поэтому Ганс слегка опустил ствол своего пулемета и снова нажал на гашетку «гатлинга». На этот раз он попал чуть ниже и правее, чем нужно. Целиться во время движения было трудно, и он решил выждать паузу.

Машина остановилась. Бантагские артиллеристы угостили непрошеных гостей новым снарядом, и Ганса отбросило к дальней стенке башни. Бормоча себе под нос проклятия, он вновь склонился над «гатлингом», прицелился и направил рой пуль точнехонько в отверстие орудийного порта, скосив под корень весь расчет бантагской пушки. Сняв палец с гашетки, Ганс повернул свою башню в направлении второго орудия, но оно уже было выведено из строя.

— Вперед!

Машина поползла вверх по заснеженному склону. По ее броне зацокали бантагские пули, одна из которых впорхнула в орудийный порт «гатлинга» и, пометавшись от стенки к стенке словно рассерженная пчела, больно ужалила Ганса в шею.

Сочно выругавшись, старый сержант дернул себя за воротник, приник к смотровой щели и вдруг возле самого броневика увидел несколько бантагов – ракетный расчет! Пушка внизу выстрелила картечью. Большая часть пуль угодила в склон холма, но некоторые из них попали таки в бантагских солдат, на долю секунды запоздавших с выстрелом. Их ракета взмыла вертикально вверх и исчезла в небе.

Броневик въехал на вершину гряды и медленно покатился вниз. Они были внутри форта, и впавшие в панику бантаги беспорядочно метались туда-сюда перед колесами их машины. «Гатлинг» Ганса не знал пощады. Бантаги пытались выбраться через задние ворота и погибали десятками. Если бы это были люди, Ганс прекратил бы кровавую бойню, но к солдатам орды никакой жалости он не испытывал. Давя упавших бантагов, броневик выехал за пределы форта.

От представшей его взгляду картины у Ганса перехватило дыхание. Под ним расстилалась долина Эбро. Сотни бантагов сломя голову мчались вниз к реке. У подножия холма находился небольшой городок, от которого теперь остались лишь обугленные развалины. Железная дорога, проложенная бантагскими рабами прямо среди руин, вела на грубо сколоченный деревянный мост, длина которого составляла двести ярдов.

Тысячи фигурок, похожих сверху на муравьев, сбились в огромную черную массу и безуспешно пытались выбраться из разрушенного города. Чинские рабочие! В воздухе плыли клубы порохового дыма – это бантаги, оцепившие концлагерь, хладнокровно расстреливали своих рабов. Но Ганс увидел и еще кое-что: перед мостом, один за другим, стояли три железнодорожных состава.

— Вперед, ради всего святого, вперед! — взревел Шудер.

Броневик покатился вниз по склону, но слишком медленно, и Ганс, просунув ногу в отверстие люка, лягнул водителя.

— Быстрее, выжми из этой жестянки всю ее скорость!

— Но, сэр, тогда я не смогу ею управлять.

— Черт тебя возьми, эти ублюдки там убивают людей! Полный вперед!

Машина набрала ход, и через несколько секунд Ганс почувствовал, что колеса броневика проскальзывают по снегу и они несутся вниз, как на санках с ледяной горки.

Железнодорожный поселок окружала невысокая каменная стена, и Ганс чудом не разбил себе голову о ствол «гатлинга», когда броневик скатился с холма и на полной скорости проломил это укрепление. Внизу раздавалась брань водителя. Сразу же открыть огонь по бантагам, которые облепили стены чинского лагеря и самозабвенно расстреливали беззащитных людей, было невозможно. Солдаты орды были так увлечены творимой ими бойней, что даже не заметили, как с тылу к ним подкралась их собственная смерть.

Броневик замедлил ход, и водитель развернул машину, поставив ее параллельно лагерной стене. Ганс припал к своему пулемету и длинной очередью уложил всех бантагских надзирателей. Водитель направил броневик прямо на забор и проделал в нем дыру, после чего покатился вдоль стены. Деревянное ограждение не выдержало натиска железного монстра, и вскоре от него остались одни щепки.

Чины взорвались криками, в которых смешались ярость, страх и восторг. Развернув свою башню на сто восемьдесят градусов, Ганс увидел, что сотни бантагских рабов вырвались на свободу и бросились в погоню за своими мучителями, хотя многие из них едва держались на ногах. Раненые бантаги, пытавшиеся ползком уйти от преследования, мгновенно были облеплены ревущими от гнева чинами и разорваны на куски.

— Поезда! Мы должны добраться до поездов!

Броневик развернулся и поехал прямо сквозь лагерь рабов, сокрушая по ходу чинские лачуги, сооруженные из какого-то хлама. Гансу оставалось только молиться о том, чтобы самых слабых пленников успели вовремя вынести наружу. Впереди показалась еще одна стена, они проломили ее и снова оказались рядом с железной дорогой.

Проклятые поезда двигались задним ходом и были уже на мосту.

Расстояние до ближайшего локомотива составляло несколько сот ярдов, но Ганс все равно нажал на гашетку своего «гатлинга». Пули рикошетом отскочили от лобовой брони паровоза, не причинив ему никакого вреда.

Первый из бантагских поездов уже достиг восточного берега реки и был совсем рядом с гребнем горной гряды. Внизу под Гансом рявкнула пушка, но снаряд лег рядом с целью.

— Канонир, подбей этот чертов состав!

— Снаряд заело в казеннике! Я делаю все, что могу!

— Проклятье, они уходят!

Ганс вновь лягнул водителя, приказав ему выехать на мост.

Подчиняясь команде сверху, водитель направил свою машину вдогонку за поездами. Когда они оказались на узкой железнодорожной переправе в тридцати футах над бурлящей рекой, по которой проносились льдины, у Ганса комок подкатил к горлу, и он пожалел о принятом решении. Справа от них находился старый римский мост, взорванный во время отступления и восстановленный бантагами. Уничтоженный центральный пролет был возведен заново из прочных бревен. Один из броневиков Ганса уже въехал на эту переправу и медленно катился вперед, гоня перед собой несколько десятков бантагских всадников. Очередь из «гатлинга» – и дорога расчищена.

Но на железнодорожном мосту не было никаких боковых ограждений, только шпалы, и Ганс чувствовал, как скользит и раскачивается машина. В любой момент они могли рухнуть вниз. Он хотел было отдать приказ остановить броневик, но вовремя прикусил язык. Все внимание водителя было сосредоточено на управлении машиной, и отвлекать его в этот момент было чрезвычайно рискованно. Все могло закончиться падением в реку.

Ганса охватил такой страх, которого он не испытывал со времени своего плена, и старый сержант закрыл глаза, прощаясь с жизнью каждый раз, когда колесо броневика наезжало на какой-нибудь камень или попадало в выбоину.

Вдруг машина стала заваливаться набок, и Ганс с трудом удержался от крика. Они добрались таки до восточного берега, и водитель начал съезжать с рельсов, но застрял на полпути.

Впереди последний из поездов исчезал в клубах дыма за гребнем холма. Ганс не знал, радоваться ему или браниться с досады. Он никак не мог смириться с тем, что желанная добыча ускользнула от него в последний момент. Вдруг из-за края гряды взметнулся столп пламени, во все стороны полетели обломки.

Тимокин, сукин сын! Он успел отрезать бантагам путь к отходу!

Взрывная волна докатилась до броневика Ганса, и через несколько показавшихся вечностью секунд из-за холма показался тот самый поезд, который они безуспешно пытались догнать. Из его трубы валил черный дым.

— Канонир!

— Еще чуть-чуть, сэр!

Бантагский поезд приближался к ним, а артиллеристы из других броневиков никак не могли подбить его локомотив.

Вражеский состав был уже всего в двухстах ярдах от них и быстро набирал ход.

— Водитель, может, мы уберемся с рельсов?

— Мы застряли, сэр. Дайте мне еще минуту.

— Нет у меня этой минуты!

Ганс вновь перевел взгляд на бантагский паровоз. Ну, во всяком случае, их броневик блокирует подход к мосту. Он открыл крышку люка, ведущего наружу.

— Вылезайте из кабины! — крикнул Ганс экипажу.

— Мы заряжаем пушку! — пришел ответ снизу.

Ганс остался в башне и затаил дыхание. Наконец, орудие рявкнуло. Секунду спустя стальной бронебойный снаряд насквозь прошил паровой котел локомотива, забросав горящими обломками угольный тендер и находившийся за ним вагон, в которым хранились пятьсот ракет.

Прогремел оглушительный взрыв, и цепная реакция захватила следующий вагон, также загруженный пятьюстами ракетами, затем настала очередь артиллерийских снарядов, сигнальных ракет и миллионов винтовочных патронов в других вагонах, после чего на воздух взлетели пятьдесят баррелей керосина и пять баррелей бензина. Последними взорвались два вагона, в которых сидели бантагские пехотинцы.

Взрывная волна прокатилась вниз по склону холма, обломки поезда разлетались во все стороны, ракеты чертили в небе причудливые дуги, гулко ухали орудийные снаряды, а винтовочные патроны бабахнули так, что показалось, будто кто-то разом запустил пять миллионов шутих.

Ганс нырнул в кабину броневика и крикнул экипажу, чтобы все пригнулись. В следующее мгновение броневик оказался в центре невиданной бури. Казалось, на стенки машины обрушился рой из тысяч стальных пчел. Взрывные волны накатывали одна за одной, броневик содрогался под падающими сверху обломками. Вылетевшие из стенок заклепки, скреплявшие бронированные плиты, летали по кабине, рикошетя от перегородок. После одного из взрывов броневик приподняло в воздух и чуть не перевернуло.

Наконец буря утихла, и стальной град сменился легким дождем. Прогремел последний сильный взрыв. Ганс осторожно подполз к орудийному порту, который артиллерист, слава богу, успел прикрыть бронированным ставнем. Открыв заслонку на один дюйм, Ганс выглянул наружу и повернулся к канониру.

— Лучший выстрел, который я когда-либо видел! — восхищенно произнес он, и артиллерист расплылся в счастливой улыбке, словно мальчишка, которому удалось перехитрить всех взрослых и раньше времени запустить фейерверк, приготовленный для праздника.

Поднявшись с пола, Ганс увидел Чжона, съежившегося в комочек у парового котла.

— Бедняга! — усмехнулся механик, похлопывая по плечу чина, который никак не мог прийти в себя и тихо подвывал от ужаса.

Ганс отодвинул задвижку на боковом люке и налег на дверцу, однако открыть ее ему не удалось. На помощь Шудеру пришел механик, и вместе они наконец добились успеха. Ганс вылез наружу. На боковой стенке машины лежал ведущий вал взорванного паровоза с одним из колес.

Броневик был наполовину погребен под грудой раскаленных обломков, и Ганс крикнул водителю, чтобы тот попробовал дать задний ход.

Отступив в сторону, он перелез через дымящуюся дверь товарного вагона. В степи еще продолжали греметь взрывы. Упавший неподалеку снаряд забрызгал Ганса грязью, но старый сержант не обратил на это никакого внимания.

Зрелище, открывшееся его глазам, потрясало воображение. Этого мига он не забудет никогда.

Там, где минуту назад находился поезд, теперь были только обугленные обломки. Вокруг в пределах ста ярдов весь снег растаял и превратился в грязную воду. Над местом взрыва поднимался столб дыма, с неба все еще падали небольшие осколки.

До слуха Ганса донесся новый звук, заставивший его сердце учащенно забиться в груди. Это был радостный рев тысяч рабов, которые дожили до того мига, когда у них на глазах ненавистные мучители потерпели полный крах. Оглянувшись, Ганс увидел, что чины столпились на дальнем берегу реки и, не обращая внимания на грозящую им опасность, машут ему руками и кричат от восторга. Вдруг они начали хором скандировать одно слово, и на глаза Ганса навернулись слезы.

— Янки! Янки! Янки!

На вершине холма возник новый броневик, который покатился навстречу машине Ганса, виртуозно объезжая горящие обломки бантагского поезда. Открылась крышка верхнего люка, и из орудийной башни показался Тимокин, победно вскинувший вверх руки. Чины вновь зашлись в восторженном реве. Глядя на них, Ганс почувствовал себя актером на сцене огромного театра и вспомнил, как мальчиком мечтал о славе. Не в силах сдержать своего порыва, он помахал чинам рукой и поклонился.

— Клянусь Пермом, Кесусом и Святым Мэлади! — воскликнул Тимокин, спрыгнув на землю, когда его машина остановилась рядом с Гансом. — Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

— Честно говоря, нет, — усмехнулся Ганс.

— Я уж было подумал, что эти гады уйдут от нас. Мы заметили поезда, как только добрались до железной дороги. Они шли задним ходом на восток, но при нашем появлении затормозили и снова покатили на запад. Нам было не угнаться за этими ублюдками, и я уж решил, что им удалось ускользнуть от погони. Ну, мы все равно поехали к реке, и вдруг они опять прут прямо на нас жопой вперед.

Всю эту тираду Тимокин выпалил на одном дыхании, и ему пришлось взять паузу, чтобы отдышаться.

— Первого я сам подбил. Два остальных состава остановились, опять поехали к мосту, и тут – бабах! бабах!

Не в силах выразить свои чувства словами, суздалец затряс кулаками у себя над головой.

— Поезда с боеприпасами, — произнес Ганс, наконец придя в себя после всего пережитого.

Его собственный броневик только сейчас выбрался из-под кучи обломков, съехал с рельсов и подкатил к машине Тимокина. Члены обоих экипажей вылезли наружу и теперь хлопали друг друга по спинам, возбужденно обсуждая недавний бой. Ганс не стал вмешиваться. Даже Чжон набрался смелости покинуть кабину броневика и с изумлением переводил взгляд с обломков локомотива на своих избавителей. Ганс вновь повернулся к Тимокину:

— Сколько машин у тебя осталось?

— Шесть. Еще четыре сломались в дороге, а одну мы потеряли, нарвавшись на бантагскую батарею, когда преследовали эти поезда. Мне очень жаль, сэр, мы так разгорячились во время погони, что не захотели сбавлять ход.

— Ничего, такие вещи случаются с каждым.

Тимокин бросил взгляд на железнодорожный мост.

— Трудно будет сжечь эту штуку. Свежесрубленная древесина. Можно вылить на нее сто галлонов керосина, а она все равно не будет гореть.

— У чинов должны быть инструменты. Я прикажу им уничтожить этот мост, и, если понадобится, они просто подрубят его опоры.

Тимокин прикрыл глаза ладонью и посмотрел на запад.

— Ганс, если мы хотим выбраться отсюда до наступления темноты, то уже надо выступать.

— Мы не уйдем отсюда до темноты.

— Что?

Ганс кивнул в сторону продолжавших кричать от восторга чинов:

— А как насчет их?

Тимокин печально склонил голову:

— Не думай об этом.

— По правде сказать, я и не думал, пока не увидел их. Отсюда до перевала двадцать пять миль. Ты бы посмотрел на них вблизи! Если заставить их идти ночью по снегу, к утру они все будут мертвы.

— Ганс, они все равно погибнут, когда бантаги придут в себя и обрушат на нас ответный удар.

Ганс замотал головой:

— Это произойдет не так быстро. Я все прикинул. Мы перерезали им транспортную артерию и уничтожили столько боеприпасов, что их хватило бы на неделю тяжелых боев. Мы уничтожим пятнадцать с лишним миль железнодорожного полотна и подорвем мосты. Но Гаарку нужны эти рабы, Тимокин. Здесь должно быть от шести до десяти тысяч человек. Если мы освободим их, бантагам будет крайне трудно восстановить причиненный нами ущерб. Их войска останутся без снабжения на несколько дней, а то и недель. Если мы спасем этих людей, армия Гаарка будет обречена.

— Может быть, бантаги будут здесь уже этой ночью.

— Поживем – увидим. Я возвращаюсь на тот берег. Надо навести там порядок. Первым делом мы их как следует накормим.

— Чем? — обескураженно спросил Тимокин.

— Видишь всех тех лошадей? — Ганс ткнул пальцем в сторону бантагских коней, лишившихся всадников и разбежавшихся по степи. — Пусть наши кавалеристы сгонят их в одно место. Накорми чинов, уничтожь здесь все, что только можно, и уводи людей в горы. Я пошлю гонца к нашей пехоте на перевале, чтобы они вышли вам навстречу.

— Ты хочешь вывести пехоту в голую степь без всякого прикрытия?

— А что, есть какие-то варианты?

До них снова донеслись крики ликующих чинов, и Ганс посмотрел прямо в глаза Тимокину. Суздалец улыбнулся:

— Похоже, ради этого мы и сражаемся.

— Ты чертовски прав, старина.

Гаарк молча разглядывал объятый пламенем Рим. В его мозгу проносились воспоминания о прошлом: горящие города его родного мира, вырастающий в ночном небе гриб атомной бомбы, разом унесшей жизни еще одного миллиона человек, непрекращающаяся бойня, когда уже неважно, где свой, где чужой.

«Но здесь все иначе, — думал он. — Наш народ хочет уничтожить другая раса, и я тот Спаситель, который сокрушит врагов».

По его приказу артиллеристы прекратили канонаду. Боеприпасы почти закончились, но завтра утром сюда прибудут новые поезда, и штурм будет продолжен.

Гаарк перевел взгляд на своего офицера, державшего в руке белый флаг:

— Махай им над головой так, чтобы сразу было видно, что ты мой посол. Передай людям мое предложение и дождись ответа.

— Да, мой кар-карт.

Офицер растворился в ночи, и Гаарк довольно ухмыльнулся. Этот ход заставит людей задуматься и ослабит.

— Мой кар-карт!

Это был Джурак, и по его тону Гаарк почувствовал, что случилось что-то неладное.

— В чем дело?

— У нас возникла проблема.

— Что еще?

— Ты уже в курсе, что произошел разрыв телеграфной линии рядом с мостом через Эбро?

— Да.

— Только что вернулся из разведочного полета один из наших дирижаблей. Пилоты видели две колонны вражеских броневиков по обе стороны от моста. Наш гарнизон уничтожен.

— Проклятье!

— Гаарк, люди взорвали три наших поезда. Судя по шуму, в них были боеприпасы.

— Что??? — яростно взревел Гаарк. Пнув подвернувшийся под ногу комок земли, кар-карт отвернулся, скрывая свой шок от командиров уменов, стоявших неподалеку. — Я же приказал задержать отправление поездов до того момента, пока туда не прибудут наши броневики!

— Похоже, в штабе что-то напутали. Мы остались без снабжения, Гаарк.

— Перебросить на восток еще один умен. Железнодорожное сообщение должно быть восстановлено не позднее чем завтра.

— А как ты собираешься перевезти этот умен? В нашем распоряжении всего два состава. Один из них сейчас везет к реке броневики, а на втором мы собирались отправить ракетные расчеты и оставшиеся машины. И мы не можем связаться с нашими частями, оставшимися на восточном берегу Эбро.

Гаарк опустил голову. Три поезда с боеприпасами! Его войскам нужно было не менее пяти миллионов патронов в сутки, чтобы продолжать осаду Рима, и это не считая десяти тысяч снарядов для пушек и мортир. За тот месяц, что прошел с начала боев, он, совершенно не предвидя такого оборота, почти целиком израсходовал годовую продукцию всех военных заводов и до предела растянул свою единственную транспортную артерию. И теперь из-за одного чертова партизанского рейда все могло пойти псу под хвост!

— Свяжись по телеграфу со всеми, с кем только можно. Пусть все наши конные соединения направляются к Эбро. Я хочу, чтобы прорыв на линии был ликвидирован, атаковавшие нас ублюдки уничтожены и транспортное сообщение восстановлено не позднее чем через три дня.

Джурак кивнул.

— А что ты планируешь относительно Рима?

— Если они не сложат оружие сегодня, то сломаются завтра. Я уверен в этом. На рассвете мы возобновим артобстрел и начнем штурм. Завтра им придет конец. Но те, кто совершил этот рейд, должны быть уничтожены. Сделай все, чтобы не дать им уйти от возмездия!

— Вот его условия, — произнес Пэт, глядя на письмо Гаарка, написанное на корявом русском языке. — Прекращение огня. Все русские войска должны в течение двух дней оставить город и на кораблях отплыть на Русь. Он не будет этому препятствовать. Рим слагает оружие и сдается орде.

Пэт обвел взглядом своих штабных офицеров и корпусных командиров. В углу комнаты, скрестив руки на груди, стоял Марк.

— Ответь ему, чтобы он шел к черту, — пролаял Шнайд, приподымаясь с носилок. Было видно, что сломанные ребра причиняют ему адскую боль. — Дьявол, да я сам возьму в руки ружье и выйду на передовую!

— Очень благородно с твоей стороны, Рик, — саркастически отозвался Марк. — Только, боюсь, от этого будет мало толку.

Шнайд гневно уставился на римлянина, и тот примиряюще вскинул вверх руку.

— Ты хороший солдат, Рик, но ты выдохся. Мы все тут выдохлись.

— Только не я, — проворчал генерал Мэтьюз, командир 6-го корпуса, и все остальные русские корпусные командиры согласно кивнули. Свою солидарность со словами Мэтьюза высказал даже Баркер, 4-й корпус которого был почти полностью уничтожен во время бантагского прорыва.

Пэт перевел взгляд на генералов, руководивших 9-м, 11-м и 12-м корпусами, которые были набраны в Риме. Бамберг, ветеран 35-го Мэнского полка, командовавший злополучным 9-м, поддержал Мэтьюза, но двое римских патрициев, возглавлявших остальные корпуса, ничего не ответили и не сводили глаз с Марка.

В комнате повисло неловкое молчание, и Пэт подумал о лежавшей у него в нагрудном кармане депеше от Калина, доставленной Буллфинчем, который тоже присутствовал на совещании, тихо сидя в дальнем углу штабного помещения. В письме президента говорилось, что если Рим решит пойти на сепаратный мир с ордой, Пэт должен будет немедленно вывести из города все русские части. Если бы он сейчас озвучил это послание, Марк наверняка обвинил бы русских в двойной игре и заключил соглашение с Гаарком.

— И это все? — спросил Марк. — По-моему, там говорится что-то еще.

— О, ничего важного.

— Прочти нам все, — потребовал Марк.

Пэт глубоко вздохнул.

— Здесь сказано, что президенту Руси предложены те же условия. Если Русь согласится на прекращение огня, а Рим решит продолжать боевые действия, город будет уничтожен.

— Вот! — воскликнул Марк, словно услышав в этих словах решающий довод в поддержку своей позиции.

— Это гнусная ложь, — с негодованием заявил Пэт. — Наша армия сражается до конца. Русские не сдаются.

— Ой ли?

— Марк, он пытается настроить нас друг против друга. Если мы расколемся, нам всем крышка. Гаарк находится в отчаянном положении, если он прибег к этому маневру. Нам нужно продержаться еще совсем чуть-чуть. Сегодня впервые за несколько недель температура поднялась выше точки замерзания. Возможно, это начало таяния снегов.

— Ты уже месяцами талдычишь мне одно и то же, Пэт: еще один день, еще одна неделя, и фортуна повернется в нашу сторону. Ну и к чему мы пришли? Половина моего города лежит в руинах, а бантаги окопались на берегу Тибра в шестистах шагах от этого самого здания. Взгляни на это моими глазами. Если мы продолжим сражаться, нас в любом случае ждет поражение и мой народ будет полностью уничтожен, — Марк опустил голову. — Пэт, сегодня утром здесь прозвучали страшные оскорбления. Я склонен приписать их горячке боя.

Пэт кивнул:

— Благодарю тебя и прошу прощения.

Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести эти слова. Марк был не прав, но надо было использовать каждый шанс, чтобы убедить римлянина продолжить войну.

— Мечта о Республике – это было прекрасно, пока мы могли сохранить ее, но теперь мы все погибаем. Я считаю, что, если мы сейчас сдадимся, некоторые из нас выживут. Возможно, через десять-двадцать лет мы вновь соберемся с силами и победим.

— Господа!

Это был голос Эмила. Старый доктор устало поднялся со стула, и из уважения к нему все офицеры сразу замолчали.

— Я врач. Моя работа – спасать жизни. Я никогда не желал для себя другого занятия. Я долго боролся против шарлатанства в медицине, и, хвала Всевышнему, мне выпало счастье пожать плоды своих трудов. Попав в этот мир, я стал свидетелем многих перемен, на моих глазах умирали десятки тысяч мальчиков, сражавшихся ради того, чтобы сделать этот мир лучше. Если ты согласишься на условия Гаарка, Марк, все их усилия пойдут прахом. Это будет означать, что все эти мальчики, русские и римские, впустую погибли при Испании, возле Роки-Хилл и здесь, и их призраки будут вечно преследовать тебя, потому что ты предашь их.

— Они мертвы, — прошептал Марк. — Этого уже не изменить. Я не хочу рыть новых братских могил только для того, чтобы умилостивить их неупокоившиеся души.

— Ты нас всех отправишь в одну братскую могилу или, что более вероятно, в убойные ямы бантагов. Когда Гаарк расколет наши силы, когда он займет наши земли и разоружит нас, он наверняка нарушит свое слово и уничтожит наш народ под корень. Ты всерьез считаешь, что он оставит в живых кого-нибудь из тех, кто знает, как совершить все то, что удалось нам? Орда правила миром, потому что люди трепетали перед ней, потому что внушаемый ей страх был так велик, что ни один народ никогда не пытался объединить свои силы с соседями и бросить кочевникам вызов. Марк, твое решение будет означать смертный приговор для всей планеты. После того как бантаги раправятся с нами, им придется убить и чинов, потому что чины знают о нас. Затем настанет черед Ниппона, а потом тех племен, которые живут к востоку от ниппонцев, и так далее, пока в этом мире не умрет последний человек.

— Марк, ты обещал мне еще один день, — быстро перебил Эмила Пэт. — Ты согласился подождать до этого утра. Ради всего святого, дай нам еще сутки. Может быть, Гансу удался его рейд.

— Этот план с самого начала был безумен.

— Дай мне еще один день.

Римлянин опустил голову и неохотно кивнул:

— Одни сутки, и мы сдаемся.

Совещание закончилось, и командиры корпусов разошлись по своим штабам. Пэт с Эмилом вместе вышли из комнаты и направились к кабинету доктора, находившемуся в дальнем конце коридора.

— Завтра он сломается, — уверенно заявил Эмил, закрыв за собой дверь кабинета. — У меня в этом нет никаких сомнений. На самом деле Марк хороший человек. Вспомни: когда мерки пошли на Русь войной, он присоединился к нам, хотя в его интересах было остаться в стороне от схватки. Он просто не может вынести того, что его любимый город превращается в груду развалин. Для него Рим – это столица, и он хочет, чтобы хоть кто-то из горожан остался в живых.

— Они все погибнут.

— Судя по тому, как идут дела, мы все тут скоро погибнем. Ты всерьез рассчитываешь на то, что завтра тебе удастся отбросить бантагов от города? Кажется, Гаарк перебрасывает войска на северо-западные окраины Рима.

Пэт кивнул:

— Пять уменов. На рассвете они пойдут в атаку, это очевидно. Мы устроим им кровавую баню, но у меня больше нет резервов. Полки, удерживающие внешний периметр, принадлежат Первому и Шестому корпусам – мне тяжело это признавать, но я больше не могу доверить оборону ключевых участков фронта римским частям. Мы потеряем внешние укрепления, потому что у нас нет возможности их удержать, и тогда Гаарк обрушит на нас главный удар с востока и захватит мосты. И не забывай, что устье Тибра замерзло. Бантаги могут подобраться к нам по льду.

— И этот лед нельзя разбить?

— Мы пытаемся сейчас это сделать под покровом темноты, но всю реку расчистить нам не удастся.

— Так что же ты задумал, Пэт?

— Погибнуть сражаясь. Я всегда был уверен, что смерть настигнет меня в бою. Эндрю ждал того же для себя.

Услышав имя своего друга, палата которого находилась прямо под этим кабинетом, Эмил горестно покачал головой.

— Есть какие-нибудь новости? — тихо спросил у него Пэт.

— Никаких. За весь день он и носу не высунул из своей комнаты.

— А что Кэтлин?

— Она теперь в главном госпитале, помогает раненым.

— У нее, наверно, сердце разрывается из-за того, как она с ним поступила.

— Бедное дитя! — вздохнул Эмил. — Пожалуй, в ней больше храбрости, чем в нас всех вместе взятых. У меня не хватило бы мужества решиться на такое. Я бы сидел рядом с Эндрю и говорил ему, что все будет хорошо. Проклятье, он ведь мне как родной сын! — старый доктор с трудом сдерживал слезы. — Я всегда боялся, что с ним может случиться что-то подобное. С каждым годом он все сильнее и сильнее истощал свой организм, отдавая всего себя работе, но это как рак – однажды наступает такой момент, когда опухоль распространяется на те самые клетки, которые ее питают, после чего быстро следуют коллапс и смерть.

— Может, тебе следует прекратить все это? — тревожно спросил Пэт. — Эмил, я был не прав, когда произнес те слова. Я хочу, чтобы Эндрю был жив. Ты можешь спуститься вниз и положить конец этой пытке. Отбери у него револьвер, и мы перенесем Эндрю на корабль Буллфинча и вывезем его из этого ада.

Эмил замотал головой:

— Она является ближайшей родственницей пациента. Я обязан следовать ее указаниям.

— К дьяволу ее указания!

— Пэт, Эндрю тоже этого хотел. Дважды, впервые после Геттисберга, а во второй раз на полу того вагона, он говорил мне, что он предпочтет умереть, чем жить инвалидом. Он инвалид, Пэт, я спас его тело, но на этот раз мне не удалось сохранить ему рассудок. Тот Эндрю, которого я знал, хотел бы, чтобы я оставил его наедине с самим собой, пока он сам не решит, что делать дальше.

Ганс смотрел, как горит железнодорожный мост. На всю операцию ушло несколько часов, а для того, чтобы поджечь опоры из свежеспиленной древесины, пришлось пустить на дрова лачуги из чинского лагеря. Остатки драгоценного керосина приберегли для броневиков. Незадолго до полуночи обе луны затянуло тучами, но по сравнению с прошлой ночью воздух был гораздо теплее. После многих недель беспрерывных холодов Гансу было просто жарко. На его лицо упала влажная капля – пошел дождь.

Проклятье! В их ситуации дождь был хуже снега. Эти бедолаги промокнут до нитки. Весь вечер они эвакуировали чинских рабов на восточный берег Эбро. Люди Кетсваны развели огромные костры, и в воздухе пахло жареной кониной. Чины не думали о завтрашнем дне; все их мысли были только о том, что сейчас им тепло, а их животы лопаются от вкусной пищи. Во время этого пиршества десятки людей умерли от переедания, пытаясь за один присест умять месячную норму еды. Ганс не испытывал сожаления по этому поводу, считая, что такой смерти можно даже позавидовать. В конце концов, эти бедняги умерли в тепле и сытости, а не крича от ужаса и боли под ножом бантагского мясника.

Он помнил, как, будучи рабом, и сам охотно распростился бы со своей так называемой жизнью в обмен на одну ночь в теплой постели и хорошую еду.

А что будет на рассвете? Половину своих броневиков под началом Тимокина Ганс послал на юг оборонять мост через Эбро на дороге, ведущей к перевалу. Если бантаги не подойдут сюда этой же ночью, он с чинами двинется в путь за пару часов до восхода солнца. Возможно, самым сильным из них удастся добраться до гор, хотя Ганс сомневался, что таких наберется хотя бы половина от первоначального количества. И десятки, если не сотни, погибнут по дороге.

Но бантаги кинутся в погоню, это совершенно очевидно, а поскольку Гаарк, скорее всего, пришлет войска и технику из Рима, Ганс решил отступать на юг по восточному берегу Эбро. Река будет служить преградой между людьми и солдатами орды – по крайней мере, до второго моста. «Зато когда бантаги подойдут к этому мосту, они отрежут нам путь к перевалу», — пронеслось у него в мозгу. Что происходило на востоке, Ганс не знал. Тимокин, как и он, послал вдоль железной дороги одну из своих машин вместе с ротой кавалеристов, приказав им освобождать чинов и взрывать рельсы. Вполне возможно, что с тыла к ним приближался целый умен бантагов, если не шесть. «В таком случае, — подумал Ганс, — нас зажмут в клещи с обеих сторон, и на этом поход закончится».

Если им будут противостоять только кавалерия с пехотой, можно будет прорваться, но надеяться на это нечего. У Гаарка были броневики, и он, конечно, направил их сюда. Вокруг Ганса царило безудержное веселье, чины пели победные песни на своем чудном языке, те из них, у кого еще оставались силы, плясали рядом с кострами, и все как один были счастливы, потому что этим вечером они перестали быть рабами. Глядя на своих друзей – а Ганс всех бантагских пленников считал своими друзьями, — старый сержант не испытывал сожалений. Завтра их ждет смерть, но они умрут свободными людьми: некоторые с драгоценной бантагской винтовкой в руках, большинство – сжимая палку или камень, но они погибнут в бою, и этим все сказано. Ганс улыбнулся: в этом проклятом мире ему не найти лучших спутников для своего последнего боя, чем люди, готовые умереть, сражаясь за право быть свободными.

Глава 13

— Так, ребята, пора подниматься в воздух.

Отдав последние распоряжения посадочной команде, Джек Петраччи заторопился к своему «Орлу».

— Джек!

Пробурчав себе под нос ругательство, Петраччи остановился и раздраженно уставился на своего второго пилота.

— Джек, по-моему, это безумие, — заявил Федор. — Как ты собираешься взлететь, когда идет такой дождь, а видимость почти нулевая? Что за чертовщину ты задумал?

— Мы же ничего не знаем о том, как обстоят дела на севере. У нас есть только кое-какие отрывочные сведения, полученные от одного-единственного гонца. Вроде бы рейд Ганса был успешным, и теперь наша пехота спустилась с перевала и выдвинулась ему навстречу. Этим парням нужна информация о передвижениях бантагов. Я подозреваю, что и Ганс тоже не в курсе планов противника.

— Джек, но ведь это место нельзя использовать как взлетную площадку! — возразил Федор, указывая на узкую полоску земли рядом с карьером. — Прибавь к этому встречный ветер и горы прямо по курсу! Я уж не говорю о том, что видимость составляет в лучшем случае пятьдесят ярдов.

Джек промолчал. Какой смысл было говорить Федору о том, что у него самого опять поджилки трясутся от страха? Петраччи должен был поднять в воздух свой дирижабль сразу после того, как Ганс занял каменоломни, но из-за этой чертовой бури ему пришлось отменить взлет. Вчера Джек был вынужден отложить вылет из-за утреннего морского тумана, и будь что будет, сегодня он ни за что не позволит себе бездельничать на земле. Хуже всего было то, что он потерял одного из своих «Шмелей». Маленький дирижабль неожиданно вспыхнул в воздухе за десять миль до каменоломен и рухнул вниз. Одно из крыльев вдруг сложилось само по себе, и «Шмель» вошел в штопор, из которого ему так и не удалось выбраться. Пилот погиб вместе со своей машиной. Очевидно, причиной была какая-то ошибка в конструкции, но у Джека сейчас не было времени проводить расследование случившегося. Он перевел взгляд на пилота второго «Шмеля». Юноша был бодр и полон энтузиазма. Джек вздохнул. Все эти молодые парни так рвались в бой, что никто из них и не думал о том, как малы их шансы выжить в воздушной схватке, в то время как Джек слишком хорошо знал, что большинству из этих юнцов суждено совсем недолго носить голубую форму ВВС.

Светало. До его слуха донеслось жужжание пропеллеров, и из утренних сумерек выплыл похожий на огромное привидение дирижабль. Техники уже прикрепили к корпусу машины крылья и пополнили запас водорода; возле трапа встали оба стрелка. На лицах артиллеристов сияли широкие улыбки. Они дружно отсалютовали своему командиру.

Джек торопливо ответил на приветствие и быстро обошел еще раз вокруг «Орла», осматривая машину перед полетом. Вслед за его дирижаблем готовился к бою и миниатюрный «Шмель», командир которого, подражая Джеку, тоже совершал инспекционный обход своего судна, внимательно проверяя болты, крепившие крылья к корпусу, растяжки и рули управления.

Закончив осмотр, Джек взглянул на Бугарина, пилота «Шмеля», который махнул ему рукой, показывая, что все в порядке.

Джек вскарабкался по трапу в кабину «Орла», вслед за ним поднялся Федор. Верхний стрелок вылез наружу и устроился в «вороньем гнезде», а кормовой стрелок занял свое место в задней части машины. Вследствие этих перемещений дирижабль слегка опустился.

Проверяя состояние переговорных труб, Джек связался с обоими канонирами, после чего, удостоверившись, что показания датчиков уровня горючего и температуры двигателей соответствуют норме, взял в руки штурвал и подергал его туда-сюда. Федор в это время возился с рулем высоты. Джек посмотрел вниз. Командовавший посадочной командой сержант поднял руку вверх, сигнализируя, что с рулями управления все в порядке. Прочие техники, которые прибыли сюда с пехотными частями, протащив по горной дороге смесительный бак, канистры с серной кислотой, цинк для производства водорода, а также дополнительное горючее и боеприпасы, выжидающе застыли в стороне от дирижабля.

Сержант вытянул руку вперед. Джек бросил еще один взгляд на флаг, указывавший направление ветра. Юго-западный бриз, скорость около десяти миль в час. А лететь им на юг. Да, взлет предстоит нелегкий – того и гляди, ветер снесет дирижабль с узкой полоски земли рядом с краем карьера и сбросит вниз.

— Поехали.

Джек открыл клапаны подачи топлива и паровые краны всех четырех двигателей. Федор осенил себя крестным знамением.

Лопасти пропеллеров завертелись быстрее, жужжание сменилось ревом. Дирижабль качнулся вперед, на мгновение его колеса увязли в рыхлом снегу, но в следующую секунду огромная машина уже катилась по взлетной полосе. Если бы ветер был попутным, то для того, чтобы взлететь, «Орлу» было бы достаточно разогнаться до десяти миль в час. Джек не отрывал взгляда от датчика, показывавшего скорость ветра. Пятнадцать миль в час, двадцать. Федор потянул на себя рычаг руля высоты. Ничего не произошло. У Джека перехватило дыхание. Сколько еще времени у них в запасе? Он чувствовал, что ветер сносит дирижабль влево к краю карьера. Выглянув в окно, Джек увидел прямо под собой пропасть, дно которой было скрыто туманом, и похолодел от страха. Левое колесо соскользнуло с края обрыва, машина начала заваливаться набок. Джек отчаянно рванул штурвал вправо, пытаясь выровнять дирижабль.

— Сигнальный флаг! — крикнул Федор.

Краем глаза Петраччи заметил красный вымпел. Трофейный бантагский штандарт был воткнут в землю в ста ярдах от конца летного поля. Впереди вздымались в небо присыпанные снегом высокие сосны.

— Держись! — взревел Джек и переложил руль влево. Левое крыло зависло над пропастью. Мысли в голове Джека сменяли одна другую, как в калейдоскопе. Машина прошла испытания в Суздале. Сейчас они находились в горах, и, возможно, воздух здесь был более разреженным, чем внизу. Правое крыло задралось вверх. Федор мертвой хваткой вцепился в руль высоты, но Джек схватил своего друга за запястье и передвинул рычаг вперед. Нос дирижабля был уже над пропастью, и «Орел» устремился вниз. Джек почувствовал, что скорость машины начала возрастать и управлять ею стало гораздо легче. Продолжая выкручивать штурвал влево, Джек следил за показаниями компаса, установленного на уровне глаз пилота. Направление движения поменялось с восточного на северо-восточное, затем на северное. Не выходя из виража, Джек потянул руль высоты на себя. Они летели вдоль края обрыва, и едва различимая в сумерках гора была теперь справа от них. Дождавшись, когда юго-западный ветер стал дуть дирижаблю прямо в корму, Джек выровнял штурвал, продолжая удерживать руль высоты в нижнем положении. Машина медленно выходила из пике.

— Гора! — завопил Федор.

Джек не обратил внимания на крик второго пилота. До него долетели возгласы с земли. «Орел» вынырнул из пропасти в самую последнюю секунду и пронесся над летным полем, так что техники из посадочной команды едва успели убраться с его пути. Пилот «Шмеля», ожидавший своей очереди пойти на взлет, в ужасе следил за тем, как огромная машина Джека промчалась в каком-то десятке футов над его миниатюрным дирижаблем.

Поднявшись вверх еще на двадцать футов, Петраччи наконец выровнял машину и повернул на восток.

— Деревня, — заметил Федор, указывая вправо и вниз.

У Джека не было времени вертеть головой и разглядывать местные достопримечательности. Прямо по курсу находился лес, а за ним начиналась дорога, ведущая через перевал. Теперь, когда они набрали скорость, Джек вновь потянул руль высоты на себя и устремился в ущелье. Вершины деревьев исчезали в низко висевших тучах. Вдруг нос дирижабля задрался слишком высоко, и Джек перестал видеть землю под собой. Уменьшив угол подъема, он понесся вперед, едва не задевая крыльями деревья, росшие по обе стороны ущелья. На переднее стекло машины начали капать тяжелые капли, и Джеку пришло в голову, что было бы неплохо изобрести какое-нибудь устройство, которое вытирало бы эту воду.

Горная дорога плавно вела вверх, и он наконец разжал хватку на запястье Федора.

— Никогда больше не полечу с тобой, — заплетающимся языком выдавил Федор.

— Я напьюсь от счастья в тот день, когда ты подашь заявление об отставке, — тут же парировал Джек.

— Сэр?

Голос, доносившийся из переговорной трубы, принадлежал Юлию Крассу, племяннику Марка.

— Что у тебя стряслось? — спросил у него Петраччи.

— Сэр, скажите, а это каждый раз бывает так же захватывающе, как и сейчас? — поинтересовался на ломаном русском римлянин.

Федор выхватил у Джека переговорную трубу.

— Парень, когда за штурвалом находится этот псих, он каждый раз придумывает какой-нибудь новый аттракцион.

— Да я просто так спросил, — заикаясь, отозвался Юлий.

С каждой милей они приближались к перевалу. Джек прикинул, что, благодаря попутному ветру, «Орел» делает не меньше сорока миль в час.

— Сэр, я вижу Бугарина! — возбужденно воскликнул Юлий. — Он летит прямо за нами!

Джек довольно ухмыльнулся. Молодой пилот успел налетать всего восемь часов, половину из которых занял перелет от моря к каменоломне. Просто чудо, что ему удалось поднять свою машину в воздух.

— Перевал прямо по курсу, — вскоре сообщил ему Федор.

Джек молча кивнул. Дорога вела вверх и исчезала в ущелье, которое было полностью затянуто облаками.

— Теперь начинается самое интересное, — прошептал он. Слегка опустив вниз нос дирижабля, Джек сбросил высоту, и «Орел» полетел над самыми верхушками деревьев. Когда дорога стала вновь забирать в горы, Петраччи опять потянул на себя руль высоты и уставился на компас.

— Будем надеяться, что эти чертовы римляне делают свои дороги прямыми, — пробурчал он.

— Так и есть, — сердито отозвался кормовой стрелок.

Оставив реплику канонира без ответа, Джек еще немного поднял нос машины, не сводя глаз с компаса. Слева промелькнула какая-то тень. Крыло «Орла» слегка задело покрытую снегом сосну, и машину сильно тряхнуло.

— Дорогу почти не видно, — сообщил Джеку Федор. — Но пока что ее еще можно разглядеть. Пока что можно.

Слушая своего второго пилота, Петраччи крепче сжал штурвал. Судя по карте, дорога вела прямо на перевал, а оттуда поворачивала вправо и спускалась вниз, к открытой степи. Если повернуть слишком поздно, они врежутся в противоположный склон ущелья, но и спешка тоже грозила аварией. Тонкая нитка дороги то проступала сквозь туман, то вновь исчезала в нем.

Он выждал еще несколько секунд.

— Дорога повернула к востоку! — завопил Федор.

Джек переложил штурвал вправо. Правое крыло опустилось вниз, и дирижабль вошел в вираж. Джек плавно потянул на себя руль высоты, и секунду спустя они вырвались из гущи облаков.

Прямо под ними двигалась вереница повозок, возглавляемая тремя броневиками из числа тех, что сломались во время подъема к каменоломне, но были быстро отремонтированы механиками. Дорога снова повернула влево, и Джек полетел вдоль нее. С подветренной стороны хребта дождь был не таким сильным, и на переднее стекло падали лишь редкие капли. Джек с радостью увидел внизу длинную колонну одетых в синие мундиры солдат, которые спускались от перевала к степи, — 3-я дивизия 8-го корпуса на марше. Задрав головы к небу, пехотинцы Ганса махали вслед дирижаблю и радостно кричали. Справа от Джека была долина Эбро, и он даже мог разглядеть ближайший к горам мост. Вдали над краем горизонта поднимался дым. Очевидно, это горела железнодорожная переправа, подожженная Гансом. Вся картина последней операции была у него перед глазами, и Джеку хватило одного взгляда, чтобы уяснить положение дел. На его лице появилась улыбка.

Несмотря на тот страх, который он всегда испытывал при одной мысли о полетах, в жизни Джека были такие мгновения, когда он чувствовал себя могучим богом, парящим над землей. Ради этих секунд и стоило жить. Здесь, в небе, где не было царившей внизу вони и грязи, война все еще казалась чем-то благородным.

Пролетев над колонной пехотинцев, Джек покачал крыльями, приветствуя ветеранов Ганса, и начал разворачивать «Орла» в сторону соседнего перевала.

— Джек, посмотри на северо-запад, — произнес Федор.

Петраччи повернул голову, и сердце замерло у него в груди. Над горизонтом поднимались десятки небольших столбов дыма. Гаарк все-таки выслал сюда свои броневики.

Смахнув с лица несколько капель дождя, Пэт поднес к глазам полевой бинокль и навел его на внешние западные укрепления. Вдоль стены на протяжении ста с лишним ярдов, от берега Тибра и до огневой позиции, на которой располагалась батарея из четырех орудий, развевались красные знамена шести бантагских полков. Сквозь пелену дождя было видно, как черная волна захлестнула стену и устремилась к внутренним укреплениям. Бантагов было не меньше тысячи, и, хотя пушки людей успели сделать несколько выстрелов, уложив около сотни врагов, солдат орды это не остановило. Разглядеть, что происходит в лабиринте городских улиц, было просто невозможно. К счастью, дождь несколько притушил пожары, но Пэт видел, что горожане близки к панике. В западной части Рима, где до войны проживало не больше ста тысяч человек, теперь находилось примерно полмиллиона беженцев. Если бантаги захватят предместья, всем этим людям придется укрыться в старой цитадели. Но для них там просто нет места!

Пэт расставил свои войска по позициям задолго до рассвета, понимая, что после того, как начнется штурм, никакие маневры и передислокации будут уже невозможны. Где-то на нижнем этаже здания раздавался треск телеграфных аппаратов, передававших отчаянные просьбы направить подкрепления, прислать боеприпасы или дать разрешение отступить. Но сейчас Пэт был не властен что-либо сделать, сражение вышло из-под его контроля, и ирландец надеялся только на то, что его закаленные в боях ветераны найдут в себе силы отразить этот натиск бантагов.

Артобстрел, начатый Гаарком за час до восхода солнца, продолжался до сих пор. Но ухо опытного артиллериста уловило едва заметные изменения в ритме канонады. Она была не такой яростной, как вначале. Батарея производила залп, после чего затихала на несколько минут и только потом снова открывала огонь. Общее количество орудий, участвовавших в обстреле, было так велико, что разрывы снарядов звучали постоянно, но огневая мощь бантагских батарей была меньше, чем во время 1-го прорыва или в течение тех недель, когда шли кровопролитные бои в восточной части города. И уж совершенно точно, что эта канонада была не чета той, которую бантаги обрушили на защитников Рима во время вчерашнего штурма укреплений на восточном берегу.

Гаарк экономит снаряды. Почему?

В какой-то момент обстрел старого города прекратился совсем, после чего бантагские пушки заухали вновь, словно испугавшись наступившей тишины.

Всплеснув руками, Пэт молнией пролетел вниз по лестнице в свой штаб. Офицеры недоуменно уставились на своего взъерошенного командира. Пэт подскочил к стойке, за которой сидели телеграфисты, и громко потребовал их внимания.

— Разошлите телеграммы по всем частям, — телеграфисты поспешно схватили свои карандаши и склонились над блокнотами. — Дословно передать следующее: «Немедленно сообщите в штаб, сколько патронов было обнаружено у убитых бантагов».

Телеграммы были разосланы, и Пэт стал нервно мерить шагами помещение штаба. Наконец через несколько долгих минут пришел ответ из 2-й дивизии 6-го корпуса: «Обыскали четыре трупа. У одного найдено тридцать патронов, у двух – по двадцать, у четвертого – восемь».

Вскоре поступило еще одно донесение, в котором содержались сведения о девяти бантагах, имевших в среднем по двенадцать патронов на каждого. Новые сообщения содержали такие же сведения. Ни у кого из убитых не было обычного запаса в шестьдесят патронов.

— У них кончаются боеприпасы! — воскликнул Пэт, повернувшись к своим офицерам. — Никто из них не имеет больше тридцати патронов. Господи, на штурм города не идут с тридцатью зарядами в патронташе! Для такого боя их нужно не меньше ста! Скоро бантагам будет нечем стрелять.

— Скоро нам будет нечего оборонять, — мрачно отозвался Марк, входя в комнату. — Даже если у них осталось всего по десять патронов на брата, Пэт, этого хватит, чтобы до наступления ночи убить каждого человека в этом городе.

— Не сбавляйте шаг! — пролаял Ганс. Эти три слова он повторял как заклинание с самого рассвета.

Сидя на крыше своего броневика, старый сержант смотрел, как мимо него под проливным дождем проходят тысячи одетых в рванье людей, и ему казалось, что он наблюдает какую-то сцену из Ветхого Завета. Вытянувшись в длинную колонну, начало и конец которой скрывались в тумане, чинские рабы шли вперед, увязая в снегу и грязи. Лишь жалкие лохмотья защищали их истощенные тела от холодного дождя. Иногда взгляд Ганса падал на то, что казалось грудами тряпья, лежащими у дороги. Тогда он закрывал глаза и, стиснув зубы, напоминал себе, что не в его силах спасти всех и что он должен сделать все, чтобы помочь выжить хотя бы некоторым. Но эти мысли не избавляли Ганса от боли, которую он испытывал, видя, как его товарищи по несчастью, цепляясь друг за друга, месят снежную кашу у себя под ногами, как они падают от изнеможения и перед смертью просят своих жен, сыновей и дочерей идти дальше.

Даже в этом аду чины продолжали оставаться людьми. Еду поровну разделили на всех, а немногочисленные повозки и лошади были отданы тем, кто нуждался в них больше других. Ганс сам был свидетелем нескольких сцен, когда чины по собственной воле уступали свои места на повозках другим, тем самым обрекая себя на выматывающий марш.

Кетсвана подскакал к броневику Ганса и остановил своего коня у обочины дороги.

— Это зрелище пробуждает слишком много мрачных воспоминаний, — глухим голосом произнес зулус.

— Где находится хвост этой колонны? — спросил у него Ганс.

— В нескольких милях вниз по дороге, — вздохнул Кетсвана. — Некоторые чины до сих пор торчат у того моста. Мы пытались собрать их вместе и убедить как можно быстрее двинуться в путь, но это было нелегким делом, Ганс. Мне кажется, наши предыдущие подсчеты были неверны – с нами сейчас идут по меньшей мере десять тысяч чинов.

— У бантагов все построено на рабском труде, Кетсвана, и на фабриках, и здесь. Должно быть, на этой линии работают не меньше ста тысяч чинов, которые должны обеспечивать бесперебойную доставку боеприпасов. Нам удалось уничтожить пятьдесят миль вражеских коммуникаций. Гаарку не оправиться от этого удара.

— Смотри, один из наших дирижаблей! — воскликнул Кетсвана, указывая на запад.

Воздушный корабль летел на небольшой высоте и продолжал плавно снижаться. Пронесясь над долиной Эбро в полумиле к югу от Ганса, дирижабль взмыл вверх и, почти касаясь низко висящих облаков, заложил вираж и исчез из виду. Ганс знал, что пилот скоро вернется, и действительно, несколько минут спустя дирижабль вынырнул из тумана и полетел обратно на север.

Выдернув древко своего продырявленного пулями знамени из специального отверстия позади орудийной башни, Шудер отчаянно замахал флагом, привлекая внимание Джека. Дирижабль пронесся прямо над его головой, так что Ганс даже успел разглядеть сидевшего в кресле пилота Петраччи. «Орел» снова развернулся и подлетел к броневику Ганса с востока. Выброшенный из кабины красный вымпел упал в снег всего в пятидесяти ярдах от Шудера.

Чины, поначалу впавшие в панику при виде дирижабля, вскоре сообразили, что это одна из машин Воздушного флота Республики, и, позабыв об усталости, приветствовали летчиков восторженными возгласами. Один из чинов поднял со снега красный вымпел и принес его Гансу. Глубоко вздохнув, старый сержант открыл футляр. В их ситуации лучшей новостью было бы отсутствие новостей.

Ганс быстро пробежал глазами донесение Джека. Кетсвана выжидающе замер рядом с ним.

«Наша пехота спустилась с перевала, у них есть три машины. В четырех милях к западу от вас находятся тридцать вражеских броневиков, — прочитал Ганс. — Они на полной скорости движутся сюда вместе с уменом бантагских всадников. Лечу на восток разведать обстановку».

Ганс поднял голову, пытаясь разглядеть, что происходит на противоположном берегу Эбро. Словно в подтверждение информации от Петраччи, у реки показался отряд бантагской кавалерии. Толпа чинских беженцев разразилась криками ужаса, и некоторые из бывших рабов даже попытались убежать в степь на востоке, хотя от бантагов их все еще отделяла река.

Дирижабль Джека скрылся из виду, и Ганс крикнул водителю своей машины, что пора двигаться дальше.

— Посмотрим, как пойдут дела у моста, — бросил он Кетсване. — Будем надеяться, что Тимокину удастся продержаться до нашего прихода. А там попробуем отбиться.

— На что ты рассчитываешь, Ганс? Думаешь, наша пехота успеет подойти нам на выручку?

Старый сержант улыбнулся и, не ответив зулусу, скрылся в своей башне. Водитель броневика несколько раз просигналил паровым свистком, предупреждая чинов, что машина сейчас тронется с места, после чего вырулил с обочины обратно на дорогу и покатил дальше на север. Когда броневик съехал на дно узкой лощины, высунувшийся по пояс из люка башни Ганс увидел несколько сотен чинов, которые грелись вокруг разведенного на опушке леса костра.

— Вперед, вперед! Бантаги следуют за нами по пятам!

Шатаясь, чины поднялись с земли, но некоторые из них остались сидеть, не в силах продолжать путь. Подъем на следующий холм дался не всем; вдоль обеих обочин лежали десятки распростертых тел, принадлежавших тем, кто не вынес тягот этого похода. Ганс заставил себя смотреть только вперед, стараясь не встречаться взглядом с обреченными на смерть людьми.

Вдруг из-за деревьев опять показался дирижабль Петраччи. Джек низко парил над самой дорогой. Заложив вираж, он пронесся над машиной Ганса и выбросил еще один вымпел. Несколько чинов тут же кинулись к месту падения капсулы. Найдя вымпел, они, увязая в снегу, подбежали к броневику и передали футляр Гансу.

«Ганс! Вас преследуют два бантагских полка, они уже оставили позади железнодорожную станцию у реки. В пяти милях к востоку движутся цепью пехотинцы. Какие будут указания?»

Ганс крикнул своему водителю, чтобы тот остановил машину. Черт подери! Он вылез из башни, снова взял в руки флаг и спрыгнул на землю. Отойдя в сторону от броневика, он вышел на открытое место, где его не заслоняли росшие рядом с дорогой деревья.

«Что же делать? — думал он. — Тимокину с его шестью машинами придется отбиваться от бантагов, идущих с запада. Мои шесть броневиков тоже нужны там. Но ведь надо еще отразить эту атаку с тыла».

Дождавшись, когда Джек развернулся и на бреющем полете вновь устремился к нему, Ганс помахал своим флагом, после чего указал им на север, в направлении уничтоженной железнодорожной переправы. Когда «Орел» проносился над Шудером, Джек высунулся из кабины и жестом показал Гансу, что понял его приказ. Старый сержант отсалютовал в ответ.

Низко паря над землей, дирижабль Петраччи полетел вдоль дороги на север. С интервалом в несколько секунд за «Орлом» следовал второй летательный аппарат – «Шмель». Вскоре оба дирижабля растворились в тумане.

«Было бы интересно посмотреть, что у них получится, но мое поле боя находится впереди», — подумал Ганс. Вернувшись к своему броневику, он снова залез в орудийную башню и приказал колонне продолжить движение. Бантаги были уже совсем близко, и ему необходимо было правильно распределить свои силы. Он чувствовал себя пастухом, который должен не дать разбежаться овцам и отогнать волков от отары. Его броневик въехал на вершину холма, и Ганс не сдержал проклятья: еще одна машина вышла из строя. Из ее открытого люка валил пар, а члены экипажа, выбравшиеся наружу, удрученно разглядывали пришедший в негодность броневик. Они уже успели снять с башни «гатлинг» и вынести из кабины ящики с боеприпасами и затворный механизм пушки.

Водитель Ганса замедлил ход, и Шудер, сокрушенно покачав головой, крикнул солдатам, чтобы те залезали на крышу его машины. «Теперь у меня осталось всего пять броневиков», — мрачно подумал он.

Джек летел над самой землей, не отрывая взгляда от дороги внизу. Чем дальше на север, тем тоньше становился поток беженцев. Джек с болью в сердце смотрел на темные холмики, разбросанные по обочинам. Некоторые из упавших людей еще пытались ползти, надеясь отдалить неизбежную смерть. Подлетая к очередной гряде, он увидел небольшую группу отставших от основной колонны чинов. Они бежали вперед из последних сил. Бантаги, должно быть, были совсем рядом.

— Юлий, стреляй короткими очередями и только по большим скоплениям солдат. Это и к тебе относится, Федор. Олег, ты следишь за небом. Предупреди меня, если появятся вражеские дирижабли. Держитесь!

Рванув на себя до упора штурвал, Джек взмыл над холмом. Перелетев через гребень гряды, он увидел прямо перед собой бантагов. Вытянувшись в длинную колонну, всадники орды галопом скакали на юг; несколько патрулей рыскали в полях по обе стороны от дороги, преследуя немногих несчастных чинов, которые в ужасе метались по степи. С седел бантагских коней свисали тела убитых рабов, и от этого зрелища кровь у Джека закипела в жилах.

Проревев проклятье, Федор нажал на гашетку своего «гатлинга». Из ствола пулемета, способного производить пятьсот выстрелов в минуту, вырвалась струя пламени, и в кабине дирижабля запахло дымом. На головную часть колонны обрушился град пуль. Первой же очередью скосило знаменосца.

Дирижабль пронесся в каких-то тридцати футах над дорогой, и захваченные врасплох бантаги находились в таком оцепенении, что в первые несколько секунд никто из них даже не поднял винтовку. Десятки всадников были выбиты из седел, отчаянно ржали раненые кони, катаясь по земле и давя своих седоков. Сквозь переговорную трубу Джек слышал, как кричит впавший в исступление Юлий, строча из пулемета по ненавистным врагам. Он наслаждался воплями бантагов, которые не мог заглушить даже рев двигателей.

«Орел» промчался над всадниками орды со скоростью почти шестьдесят миль в час, поливая противника огнем сразу из обоих «гатлингов». Прямая как стрела колонна кавалеристов, растянувшаяся на несколько миль, наконец стала рассыпаться на части. Бантаги разворачивали своих коней и спешили убраться с дороги, надеясь укрыться от смертоносного града с неба. Группа всадников застряла на узком мосту длиной в двадцать ярдов. Деваться им было некуда, и несколько бантагов спрыгнули вниз, исчезнув в бушующем потоке.

Наконец кавалеристы противника спешились и открыли ответный огонь. Одна из пуль угодила в переднее стекло, засыпав Джека осколками. Все больше и больше бантагов начали стрелять по дирижаблю.

— Ухожу вверх! — крикнул Петраччи и потянул на себя руль высоты. Вывернув штурвал вправо, он стал по спирали уводить «Орла» в небо. Еще одна пуля пробила пол кабины и на излете ударилась о сапог Джека, не причинив ему никакого вреда.

Достигнув высоты в шестьсот футов, он выровнял дирижабль, скорость которого к тому моменту упала ниже тридцати миль в час. Джек еще не до конца разобрался в особенностях своей новой машины, но он знал, что, если скорость будет ниже двадцати миль в час, дирижабль начнет трясти и он станет сваливаться на нос. Привыкнув к старым моделям летательных аппаратов, державшимся в воздухе исключительно благодаря водороду, Джек интуитивно чувствовал, что, потеряв скорость, «Орел» неминуемо разобьется.

Разворачивая дирижабль, Петраччи слышал стаккато верхнего «гатлинга» – Олег не давал спуска бантагам, поливая степь свинцовым дождем. Выйдя из виража, Джек полетел обратно на юг, держась в четверти мили справа от дороги.

— Все целы?

— Это потрясающе! — восторженно воскликнул Юлий. — Я укокошил сотни этих подонков!

— Олег?

— Жаль, что мне удалось убить так мало.

— Есть ли какие-нибудь повреждения оболочки?

— Вижу несколько дырок от пуль.

— Поставь заплатки. Я не буду совершать никаких маневров в эти пару минут.

Через несколько секунд юноша сообщил, что готов к выполнению приказа. Джек перевел взгляд на Федора. Заплатки были еще одной идеей Чака. Они представляли собой намазанные клеем клочки ткани, прикрепленные к небольшой ручке. Чтобы ликвидировать утечку водорода, достаточно было прижать такую заплатку к дырке в оболочке дирижабля. Трудность заключалась только в том, что для этого кому-то надо было вылезти наружу.

Джек снял руки со штурвала. Дирижабль чуть качнуло – это Олег покинул свое «воронье гнездо» и полез наверх. Выпрямившись в своем кресле, Джек посмотрел направо. Они уложили уйму бантагов на отрезке дороги длиной в двести-триста метров, оставив позади себя груды мертвецов. Однако находившиеся в авангарде всадники уже пришли в себя и перестроились. Рассыпавшись цепью, они продолжали скакать вперед, хотя ноги их коней увязали в снежной каше. Дождь уже почти закончился, и над горизонтом были ясно видны столбы дыма от броневиков Ганса, а с запада приближались машины бантагов.

Летя параллельно колонне всадников, Джек ждал сообщения от Олега. Наконец из переговорной трубы послышался голос юного стрелка:

— Я заделал пять дырок. Но по бокам есть еще несколько штук.

— Ладно, забудь пока об этом. Мы сейчас получим еще пару пробоин. Юлий, где там наш ведомый?

— Все еще позади нас, сэр.

Джек покачал крыльями, приказывая Бухарину оставаться в стороне от схватки. Глупо подставлять крохотного «Шмеля» под шквальный огонь бантагов, особенно когда в любую секунду могут появиться вражеские дирижабли.

Опустив правое крыло, Джек передвинул вперед рычаг руля высоты и, держась в шестистах футах над землей, полетел в направлении головной группы всадников. «Гатлинг» Федора разразился короткими очередями, прочертив пулями дорожки на мокром снегу. Бантаги рассыпались во все стороны, вновь спешились и открыли ответный огонь из винтовок. Когда «Орел» проносился над дорогой, Федор с Юлием выпустили несколько длинных очередей, уложив всех тех, кто был настолько глуп, что остался на открытом месте. Позади дирижабля бантаги спешно покидали дорогу и перестраивались в широкую цепь, хотя в данную секунду пулеметы «Орла» им ничем не угрожали. Джек поднялся чуть повыше и повернул обратно на юг, словно выходя из боя.

— Он падает!

Обернувшись, Джек бросил взгляд назад и увидел, что оставшийся с одним крылом «Шмель» вошел в штопор и через несколько секунд рухнул в снег, разлетевшись на множество горящих обломков. Похожие сверху на муравьев бантаги заплясали от восторга.

— Юлий, что там произошло?

— Бугарин выходил из пике, и вдруг одно из крыльев просто сложилось.

— Проклятье! — потрясенно прошептал Джек.

Нелепая смерть друзей омрачила радость от недавнего боя. Попадание винтовочной пули не могло стать причиной того, что крыло дирижабля повело себя таким образом. Если крылья «Шмелей» складывались сами по себе, то летать на них было смертельно опасно. Необходимо было запретить вылеты на дирижаблях этой конструкции и произвести их полный технический осмотр.

Джек пролетел несколько миль на юг, делая вид, что больше не намерен вступать в бой. Под ним как на ладони раскинулась панорама сражения. Вдали у моста вспыхивали искорки пушечных выстрелов. Несколько броневиков, которые с такого расстояния казались игрушечными, заняли позиции на холмах к западу от Эбро и вели огонь по приближающимся бантагам. Всадники орды спешивались с коней и строились в разомкнутые шеренги. Дорога, над которой парил дирижабль Джека, была запружена людьми. Тысячи и тысячи чинов из последних сил спешили к мосту, а самые первые из них уже успели перебраться на западный берег и залегли возле самой воды, прячась от бантагских пуль за высоким косогором.

Если чины не успеют переправиться на ту сторону реки, солдаты Гаарка зажмут их в клещи и начнется бойня. Ему нужно как-то отвлечь противника.

— Сколько у вас осталось зарядов? — обратился Джек к своим стрелкам.

— Я израсходовал половину запаса, — отрапортовал Федор.

— А у меня остался один ящик! — крикнул Юлий из кормовой части дирижабля, и Джек едва сдержал рвущиеся с языка проклятья в адрес юного энтузиаста, который слишком увлекся стрельбой из пулемета.

— Ладно, готовьтесь к бою. Мы возвращаемся.

Опустив нос дирижабля, Джек начал снижаться. Убедившись, что от бантагской колонны его отделяет невысокая гряда, он заложил крутой вираж и полетел обратно на север.

Внизу текла широкая людская река. Чины ускорили шаг, раздававшиеся у них за спиной винтовочные выстрелы гнали их вперед. Нырнув в неглубокую долину, Джек затем направил свою машину вверх вдоль склона холма. На полпути к вершине «Орел» пронесся над бантагскими разведывательными патрулями, которые выпустили по дирижаблю несколько пуль. Перемахнув через гребень гряды, Джек вновь увидел перед собой колонну всадников орды. Некоторые из них еще только спешивались, но по меньшей мере несколько десятков солдат уже засели вдоль дороги, сжимая в руках винтовки. Федор выпустил в их сторону очередь из своего «гатлинга», уложив двадцать-тридцать бантагов, но ответный огонь был куда сильнее, чем в прошлый раз. Противник явно был готов к отражению нового воздушного налета. Выругавшись, Джек потянул руль управления на себя, но тут же принял другое решение и бросил «Орла» вниз, укрывшись от бантагских пуль в небольшой лощине, ведущей к реке. Все это время Юлий и Олег непрерывно строчили из своих пулеметов, прикрывая отход.

— Дьявол, чуть не попались! — облегченно выдохнул Федор. — Хорошо, что ты вовремя сообразил насчет этой лощины.

— Дирижабли!

В голосе Олега слышалось возбуждение.

— Где?

— На юге! Целых два!

Джек поднял голову и посмотрел налево. Вынырнув из-за пелены облаков, прямо на них неслись два вражеских дирижабля.

— Ганс, скажи на милость, как ты собираешься все это провернуть? — проревел Кетсвана, стараясь перекричать вопли перепуганных чинов и свист снарядов, выпущенных по ним с западного берега Эбро.

Тысячи бывших рабов беспорядочно метались туда-сюда, не зная, куда им податься. При появлении на противоположном берегу бантагской кавалерии движение через мост прекратилось, и началась паника. Тимокин выстроил свои шесть машин в линию на невысоком холме к западу от моста и поливал огнем из всех орудий черные шеренги бантагов, накатывавшие на него со стороны степи. С севера по той же самой дороге, по которой накануне двигался Ганс, подходили вражеские броневики, и головные машины уже заняли позиции на берегу Эбро, расстреливая из пушек скопившихся рядом с мостом чинов. Остальные броневики бантагов начали разворачиваться цепью, готовясь к атаке.

— Нам необходимо переправить все машины на тот берег! — прокричал Ганс. — У нас есть несколько запасных «гатлингов» – раздай их тем чинам, которые скажут, что смогут из них стрелять. Тимокин успел заминировать мост?

— Он заложил двести фунтов пороха под центральным пролетом.

— Молодец! Как только все наши броневики переедут через мост, начинай выводить отсюда людей. Пусть они спускаются к самой воде, тогда высокий берег хоть как-то защитит их от бантагских пуль. Когда тебе удастся переправить всех чинов, взрывай мост, но только тогда. Будем надеяться, что Джек сможет хоть ненадолго задержать тех бантагов, которые сидят у нас на пятках.

— Вряд ли, — покачал головой зулус. — У него сейчас другие заботы.

Задрав голову к небу, Ганс проводил взглядом два бантагских дирижабля, которые всего несколько минут назад пронеслись над мостом, а теперь летели на север навстречу машине Джека, парившей над речной долиной.

— Кетсвана, твоя задача – переправить через мост всех чинов, — повторил Ганс. — Никто не должен остаться на этом берегу, понятно?

— Такой приказ легче отдать, чем выполнить, — вздохнул Кетсвана, но на его губах появилась слабая улыбка.

— У меня все приказы такие, — сухо ответил Ганс.

Кетсвана вскинул руку к виску, собрал вокруг себя своих офицеров и поскакал сквозь толпу чинов, выкрикивая распоряжения.

Водитель Ганса, сигналя паровым свистком, медленно подъехал к мосту. Остальные четыре машины следовали за ним. Кавалеристы Кетсваны, сдерживавшие толпу у узкого виадука, в последнюю секунду отскочили с дороги, давая проехать броневикам.

Оказавшись на западном берегу, Ганс повел пять своих броневиков вверх по склону гряды справа от позиции Тимокина, отрезая бантагам путь к мосту.

После дождя в воздухе было много влаги, и пороховой дым сразу же превращался в желто-серый туман, густой пеленой обволакивавший холм. Добравшись до вершины гряды, Ганс приказал водителю остановить машину, высунулся по пояс из орудийной башни и поднес к глазам полевой бинокль.

Вся долина внизу была заполнена бантагами. Тысячи вражеских солдат спешивались с лошадей, строились в шеренги и двигались по направлению к мосту, а несколько крупных конных соединений обходили позиции людей с левого фланга, блокируя дорогу, по которой к Гансу могли подойти подкрепления с юга. Шудер видел несколько расчетов, тащивших тяжелые трубы, — эти чертовы ракетницы, а на противоположном склоне долины бантагские артиллеристы уже устанавливали свои мортиры.

Тридцать неприятельских броневиков, развернувшись широким фронтом, тронулись с места и устремились вниз. Ганс перевел взгляд на Тимокина, который, так же как и он, высунулся из своей башни. Не обращая внимания на свистевшие в воздухе пули, суздалец спрыгнул на землю и подошел к машине Ганса.

— Рад видеть вас здесь, сэр! — крикнул Тимокин. Его голос был едва слышен на фоне уханья пушек, выпускавших снаряд за снарядом по шеренгам наступающих бантагов.

— Нас поджимают с тыла, — сообщил ему Ганс. — Не меньше двух кавалерийских полков.

— Нечто подобное я и предполагал.

— У вас здесь тоже дела не ахти.

— Как будто можно было ожидать чего-то другого, — вздохнул Тимокин.

Ганс не сводил глаз с дороги, ведущей к перевалу. Он все еще мог приказать Тимокину собрать вместе все броневики и прорываться на север. Это было бы разумным ходом. Они соединятся с пехотой, отойдут в горы и там отобьют любую атаку. Если бантагские броневики разобьют их здесь и атакуют бойцов 3-й дивизии в открытой степи, они все погибнут.

Он перевел взгляд на тысячи рабов, которые тонкой струйкой перетекали по мосту на западный берег Эбро.

Мортирный снаряд пронесся над его головой и упал между рекой и холмом. «Черт возьми, — мрачно подумал Ганс, — если бантаги решили обстреливать из мортир чинов, мы никак не можем им помешать».

Воздух вновь наполнился воем снарядов. Один из них угодил в реку, проделав во льду огромную полынью, а другой разорвался на восточном берегу, рядом с мостом. Среди чинов началась паника, они беспорядочной массой хлынули на мост, и под напором толпы несколько человек вывалились за ограждения.

— Нам нужно что-то делать с этими чертовыми мортирами! — крикнул Тимокин. — Иначе здесь будет бойня.

— Бойня будет, если мы оставим эти позиции, — ответил Ганс, вынимая из вещмешка плитку табака и предлагая ее суздальцу. К удовольствию старого сержанта, Тимокин откусил небольшой кусок и, немного поморщившись, энергично задвигал челюстями. Остаток плитки Ганс запихал себе в рот.

Спешившиеся бантагские кавалеристы, двигаясь широким веером, приближались к позиции Ганса и были уже в каких-то шестистах ярдах от вершины холма. В тысяче ярдах позади них катились неприятельские броневики.

— Давай залезай обратно в свою жестянку! — приказал Тимокину Ганс. — Ты знаешь тактику такого боя лучше, чем я, сынок, тебе и командовать.

В подтверждение серьезности своих слов Шудер вскинул руку к виску, салютуя суздальцу. Улыбнувшись, Тимокин вернулся к своему броневику, с кряхтеньем влез на крышу и нырнул в орудийную башню, захлопнув за собой люк. Ганс склонился над «гатлингом» и стал ждать.

В броню его машины ударила винтовочная пуля, за ней еще одна. Ганс положил палец на гашетку.

Бантаги не лезли на рожон. Пехотинцы медленно наступали разомкнутым строем, а броневики еле катились вслед за ними. Артиллеристы продолжали обстреливать из мортир берега Эбро и мост. Солдаты приблизились к гребню гряды на двести ярдов и, рассыпавшись вдоль всего склона, короткими перебежками устремились к вершине. Тимокин выжидал, и, следуя его примеру, остальные броневики тоже не открывали стрельбу: каждый заряд был на вес золота. Наконец стрелок одной из машин короткой очередью скосил ракетный расчет, подобравшийся близко к броневику. Тут же застрекотали и другие пулеметы, укладывая на землю бантагских ракетчиков. Солдаты противника перешли на бег. Крупный отряд бантагов нашел укрытие за большим валуном в ста ярдах от вершины. Высовываясь из-за скалы на долю секунды, пехотинцы орды стреляли в сторону броневиков и тут же исчезали из виду.

Бантагские броневики остановились менее чем в трехстах ярдах от гребня гряды. Грянул залп, в воздухе засвистели снаряды. Один из них угодил в лобовую броню машины Ганса, и старого сержанта отшвырнуло к задней стенке орудийной башни. Долину заволокло густой пеленой дыма, но бантаги продолжали стрелять. Грохотали разрывы снарядов, взметались вверх фонтаны из снега и жидкой грязи.

Видимость была почти нулевой. Из тумана возникла высокая фигура, несущаяся прямо на него. Ганс нажал на гашетку, срезав бантага короткой очередью.

«Они сменили тактику, — лихорадочно думал Шудер. — Погода сыграла им на руку. Раз дым стелется по земле и ничего вокруг не видно, они решили пустить вперед пехоту».

Прогремел очередной выстрел, и мимо смотровой щели, ослепив Ганса, пронеслась огненная стрела. Дьявол, это ракета!

Ганс услышал три долгих паровых свистка, за ними последовали еще два. Тимокин дал сигнал к отступлению. Ганс поступил бы иначе, но командовал здесь молодой суздалец.

— Водитель, полный назад! Артиллерист, заряжай!

Из-под колес броневика полетели брызги слякоти, и машина медленно покатилась назад. Съехав вниз по склону на сто ярдов, они вырвались из-за дымовой завесы, окутавшей холм. Прозвучал долгий паровой свисток, и броневики остановились.

Волна бантагов перевалила через оставленный людьми гребень гряды и понеслась вниз. Призрачные фигуры солдат орды четко выделялись на фоне грязно-серого снега, покрывавшего склоны холма, и затянутого тучами неба.

Вспомнив, что, стреляя вверх, целиться нужно ниже, Ганс нажал на гашетку и выпустил длинную очередь по наступающим бантагам. Атака противника захлебнулась, и пехотинцы Гаарка побежали назад.

Вновь раздался сигнал парового свистка, и Ганс довольно ухмыльнулся. Этот парень делал все правильно.

— Водитель, полный вперед!

— Хорошо бы этот чокнутый Тимокин наконец определился со своими планами, — весело донеслось снизу.

Броневик начал движение обратно к вершине холма, и Ганс задержал дыхание.

— Парни, мишень слева! — вдруг проревел он.

Сквозь туман проступили очертания вражеского броневика. Бантагская машина находилась на гребне гряды всего в пятидесяти ярдах от них. Водитель Ганса свернул в сторону, а канонир крикнул заряжающему, чтобы тот помог ему развернуть орудие.

Первый ход остался за бантагами. Вражеский снаряд угодил точно в орудийную башню, и вылетевшая из бронированной плиты заклепка вонзилась Гансу в плечо. Ответ людей прозвучал несколько секунд спустя. Их выстрел пришелся чуть повыше орудийного порта бантагской машины. Прогремел взрыв, из подбитого броневика повалили струи огня и пара.

— Один готов! — возбужденно воскликнул Ганс.

Очередной неприятельский снаряд с грохотом сотряс передний скат его машины. Сила удара была такова, что броневик Ганса чуть не остановился. Бросив взгляд влево, сержант увидел сквозь дым нового противника и, выкрикнув приказы экипажу, быстро крутанул орудийную башню и припал к своему «гатлингу». Трассирующие пули защелкали по броне вражеской машины, и Ганс быстро подкорректировал наводку. Следующая очередь угодила точно в орудийный порт. Ганс держал палец на гашетке пару секунд, пока его собственный водитель не развернул их машину, сделав невозможной дальнейшую стрельбу.

Артиллерист вновь произвел выстрел из своего орудия, но Ганс не видел, куда полетел снаряд.

Вокруг было полно бантагских солдат, один из них, остановившись, нацелил свою винтовку на смотровую щель Ганса. Раздался выстрел, пуля впорхнула в башню, срикошетила от крышки верхнего люка и со звоном ударилась о шлем Шудера, оставив на нем вмятину.

Длинной очередью Ганс уложил уйму вражеских пехотинцев. Броневик, который он только что обстреливал из «гатлинга», был уже прямо перед ними. Бантагская машина начала разворачиваться, явно намереваясь произвести выстрел из бокового порта. Ганс громко оповестил своего водителя об этом маневре противника, и броневики закружили друг вокруг друга, как два динозавра перед схваткой. Из-под колес обеих машин разлетались грязь и снег. Ганс выпустил несколько длинных очередей, но его пули отлетали от боковой брони бантагской машины, не причинив ей никакого вреда.

Завороженный происходящим, он прильнул к смотровой щели, позабыв обо всем. Неожиданно между двумя машинами возникли два бантага. Ганс убил обоих. Наконец более быстрому броневику людей удалось зайти в тыл машине противника. Бухнуло орудие, и стальной снаряд, прошив заднюю броню бантагского броневика, угодил в паровой котел. Прогремел взрыв.

К этому моменту Ганс уже совершенно потерял ориентацию и даже не знал, в какую сторону они едут. Невесть откуда прилетевшая ракета срикошетила от лобовой брони их машины и пронеслась мимо его орудийной башни, исчезнув в небе.

Водитель, который, очевидно, тоже не имел ни малейшего представления о том, куда ехать, решил эту проблему самым простым способом, направив броневик в ближайшее облако дыма.

— Мы подбили его! — восторженно проорал Юлий.

Широко ухмыльнувшись, Джек наклонился и поощряюще похлопал по спине склонившегося над «гатлингом» Федора.

Он еще раз бросил обеспокоенный взгляд на левое крыло своей машины. Пока что оно вроде бы держалось, хотя бантагский снаряд проделал в нем большую дыру, из которой торчали обрывки проводов, а кожух третьего двигателя был изорван в клочья. Второй вражеский дирижабль завершил разворот и устремился в лобовую атаку.

Джек уже не успевал уйти в сторону, и ему ничего не оставалось, кроме как принять вызов бантагского пилота. Первым выстрелил артиллерист противника. Джек задержал дыхание. Промах! Федор ответил длинной очередью, трассирующие пули со свистом прошили носовую обшивку вражеской машины. Ее капот открылся, крылья сложились, и объятый пламенем и дымом дирижабль вошел в штопор и рухнул на лед Эбро.

— Оба готовы! — с гордостью воскликнул Федор. — Здорово!

«Слишком здорово, — подумал Джек. — Теперь наше новое оружие больше не является секретом для бантагов. Что будет в следующий раз – если мы вообще до него доживем?»

Заложив крутой вираж, он направил «Орла» обратно на юг. Внизу царил сущий хаос, над землей плавали густые клубы дыма, раздавались выстрелы из пушек, горели подбитые броневики. Джек мог отличить своих от чужих только по одному признаку: из труб бантагских машин поднимался антрацито-черный дым, а броневики Республики, использовавшие в качестве топлива керосин, значительно меньше загрязняли воздух. Зато когда в их паровой котел попадал неприятельский снаряд, машины людей мгновенно превращались в огромный огненный шар. За превосходство в скорости и мощи приходилось платить высокую цену.

Джек подсчитал потери обеих сторон, и на душе у него стало тоскливо. У бантагов все еще оставалось больше броневиков, чем у Ганса, а целый умен вражеских солдат обходил холм, где шло сражение, с фланга, стремясь выйти к реке.

Джек бросил взгляд на восток, и по его коже пробежал мороз. Во время его воздушного боя с дирижаблями противника бантагские кавалеристы успели перестроиться и теперь галопом неслись к мосту. Они были уже менее чем в миле от переправы, а тысячи чинов еще оставались на восточном берегу.

— Мы возвращаемся, — произнес он.

— И что дальше? — спросил Федор. — У меня уже почти кончились патроны.

— Тогда мы сымитируем атаку. Нам надо задержать этих ублюдков.

Кетсвана чувствовал, что его кавалеристы находятся на грани паники. Он не мог винить их за это. Вопящие от ужаса чины облепили подступы к мосту. Западный берег Эбро был окутан дымом, сквозь который иногда можно было разглядеть эпизоды кипевшего на холмах боя, а с тыла к ним быстро приближалась колонна бантагских всадников.

Зулус проскакал вдоль строя своих солдат, за спинами которых чины продолжали переправляться на западный берег реки.

— Мы должны сдержать противника! — проревел он. — Нельзя пропустить его к мосту!

Авангард спускавшейся в долину бантагской колонны был уже в восьмистах ярдах от моста. Вражеские кавалеристы продолжали оставаться в седлах.

Единственным местом, где они могли держать оборону, был выход скальной породы, примыкавший к дороге. Кетсвана скомандовал своим людям выдвинуться вперед, спешиться и укрыться за валунами. Солдаты в нерешительности замерли на месте, но Кетсвана первым подал им пример, поскакав к скалам вместе с зулусами из своей штабной роты. Уверенность, излучаемая чернокожими воинами, была настолько сильной, что кавалеристы без колебаний последовали за ними. У валунов они спешились и разбились на группы по пять человек, один из которых держал под уздцы лошадей своих товарищей, а остальные четверо притаились среди покрытых коркой льда камней, сжимая в руках винтовки шарпса.

— Подпустим их поближе! — крикнул Кетсвана. — Берегите каждый патрон!

Он оглянулся на скопище чинов у моста. На утоптанном снегу лежали десятки тел тех, кого насмерть задавили в этой толпе.

В воздухе просвистела первая пуля. Бантагские кавалеристы открыли огонь из винтовок по чинам. Промахнуться в такой ситуации было невозможно. Впавшие в панику люди из последних сил устремились к спасительному мосту.

Ублюдки! Расстояние до бантагов составляло еще целых четыреста ярдов.

— Разрешаю вести одиночный огонь, только не тратьте заряды впустую.

Его солдаты начали отвечать бантагам, тщательно прицеливаясь. Большинство выстрелов было удачным, и всадники орды стали падать со своих седел. Несколько секунд они пребывали в замешательстве, но потом спешились и продолжили атаку. Вниз со склона холма спускались все больше и больше вражеских кавалеристов. Оказавшись на дне долины, бантаги пустили своих коней кентером, а затем перешли на галоп.

Отлично, пусть подойдут поближе.

— Огонь!

Приказ Кетсваны был лишним, его солдаты и без указаний своего командира дружно вскинули винтовки и нацелили их на дорогу. Прогремел залп, и всадников орды словно срезало гигантской косой. Передние ряды бантагов были разорваны в клочья, а кавалеристы, скакавшие сзади, в панике разворачивали лошадей, спеша убраться с дороги под защиту леса. Раненые кони сбрасывали своих хозяев в снег и топтали их копытами. Атака противника захлебнулась в ста ярдах от валунов, за которыми засели стрелки Кетсваны. Остальные бантаги спешились, рассыпались среди деревьев и, прекратив обстреливать чинов, стали медленно приближаться к скалам.

В камень рядом с головой Кетсваны ударила пуля, и зулус поспешно пригнулся. Припав к земле, он осторожно высунулся из-за валуна. Пока его люди уничтожали авангард вражеской колонны, бантаги, двигавшиеся в стороне от дороги, успели приблизиться к выходу скальной породы в двухстах ярдах от того места, где окопались пехотинцы Республики. Укрывшись за валунами, солдаты орды открыли огонь по людям. Справа от себя Кетсвана увидел еще один отряд бантагских всадников, которые явно собирались атаковать его позицию с фланга.

Становилось жарковато. Его люди начали нести потери, а некоторые пули попадали в лошадей. Раненые животные ржали от боли, вырываясь из рук державших их под уздцы пехотинцев.

Кетсвана вновь оглянулся на мост. Толпа у моста значительно уменьшилась. Пожалуй, через пару минут все чины переправятся на западный берег, но ему надо уводить своих людей немедля. Враги уже почти зажали их в клещи.

Прячась за деревьями, бантаги подбирались все ближе и ближе к позициям Кетсваны. Некоторые из них были уже всего в пятидесяти ярдах от скал. Вдруг небольшая группа солдат орды выскочила на дорогу. Прозвучал боевой клич, и бантаги набросились на людей у моста. Несколько чинов, вооруженных громоздкими трофейными винтовками, открыли отчаянную пальбу. Стрелки Кетсваны произвели залп по неприятелю, уложив половину вражеских солдат, но остальные бантаги, размахивая винтовками, ворвались в гущу толпы.

Горстка чинов оказала сопротивление своим мучителям, встретив их выставленными вперед штыками. Кетсвана быстро оценил ситуацию. Бантаги приближались одновременно спереди и справа, и в любую секунду среди его солдат могла начаться паника.

Зулус отослал десяток стрелков обратно к мосту, а сам сконцентрировал все свое внимание на новой угрозе. С севера по дороге прибыл новый отряд всадников орды. Чуть-чуть не доскакав до того места, где люди Кетсваны остановили первую атаку бантагов, кавалеристы противника спешились и, выстроившись в колонну, устремились вперед. Кетсвана понял, что с этой силой ему не совладать.

— Горнист, труби отступление!

Зулус метнулся к своему коню и одним прыжком влетел в седло. Солдаты его роты последовали за ним.

Услышав сигнал горна, люди оставили свои позиции и кинулись к лошадям, однако отступление не переросло в бегство. Солдаты помогали своим раненым товарищам сесть на коней, а сержанты и офицеры до последнего оставались на своих местах, прикрывая отступление рядовых пехотинцев. Кетсвана воткнул винтовку в седельный чехол и выхватил из-за пояса револьвер.

Последние чины уже были на мосту. Несколько оставшихся в живых пехотинцев Кетсваны, которых он отрядил в помощь бывшим бантагским рабам, яростно палили по приближающимся солдатам противника.

Первая группа всадников Республики влетела на мост, и бантаги, видя, что добыча вот-вот от них ускользнет, отчаянно взревели и ринулись вперед, размахивая багровыми знаменами.

Кетсвана развернул коня, готовясь встретить противника лицом к лицу, и крикнул солдатам своей роты, чтобы те стояли насмерть, выигрывая время для остальных.

Бантаги бросились прямо на них, но вдруг остановились и стали разбегаться во все стороны. С неба донеслось стаккато «гатлингов».

Петраччи зашел противнику в тыл и теперь парил над дорогой на уровне верхушек деревьев. Федор с Юлием поливали огнем колонну бантагов, двигавшуюся к мосту, а Олег расстреливал сверху отряд всадников, подбиравшихся к Кетсване с правого фланга.

— Уходим! Уходим! — проревел зулус.

Вновь развернув своего коня, Кетсвана поскакал к реке и стал ждать, пока не переправятся все его люди, молясь, чтобы бантаги никого из них не подстрелили. Даже если убьют чьего-нибудь коня, то на узком мосту образуется затор и скачущим позади солдатам будет не выбраться. Задрав голову к небу, Кетсвана увидел, что Петраччи сделал вираж и полетел прямо над мостом, вызывая на себя огонь бантагов. Верхний стрелок продолжал строчить из своего пулемета.

Только после того, как на западном берегу Эбро оказался последний кавалерист, Кетсвана со своими людьми въехали на мост. Копыта их лошадей застучали по плитам старого римского моста, высекая из камней снопы искр.

Добравшись до противоположного берега, Кетсвана резко осадил коня. У самого моста его команды ждали два человека с горящими факелами в руках.

— Все переправились! Взрывайте к чертовой матери!

Саперы тут же подожгли бикфордов шнур. Вдоль края моста пробежал небольшой огонек, и мгновение спустя под центральным пролетом прогремел оглушительный взрыв. В небо взметнулись языки пламени, мост задрожал. У Кетсваны пересохло во рту от мысли, что будет, если мост устоит, но в следующую секунду центральный пролет обрушился в реку с высоты пятидесяти футов.

Бантаги, придя в себя после воздушной атаки Джека, сгрудились на восточном берегу и разразились яростными криками. Однако ширина Эбро не составляла и ста ярдов, поэтому солдаты орды снова взялись за винтовки и открыли по людям огонь.

Одна из пуль ужалила в шею лошадь Кетсваны, и та шарахнулась в сторону, чуть не сбросив своего седока. Выругавшись, зулус быстро обуздал раненое животное и поскакал вперед.

Сбившись в огромные кучи, тысячи чинов в трепете взирали на кипевшую среди холмов битву. Из-за пелены дыма показались несколько разрозненных отрядов бантагов, которые стали спускаться вниз по склону, направляясь прямо на них.

Кетсвана оглянулся и бросил взгляд назад. Бантаги начали растекаться вдоль восточного берега реки, готовясь обрушить убийственный огонь на беззащитных чинов, залегших у самого припая.

Они были в ловушке.

— Что же нам теперь делать? — в отчаянии воскликнул один из его людей.

— У нас есть только одна возможность – атаковать, — ответил Кетсвана.

— Но у нас ничего нет!

Кетсвана показал на лежащих на снегу чинов.

— У нас есть они. Если эти люди хотят получить свободу, им нужно научиться за нее сражаться. Пора встретить врага лицом к лицу! Мы больше не будем отступать.

Надсадно кашляя, Ганс сдвинул на лоб очки и потер слезящиеся от дыма глаза.

Мимо их машины проехал один из броневиков Республики, над которым развевался продырявленный пулями штандарт Тимокина.

— Поезжай вслед за ним! — крикнул Ганс своему водителю. — Может, Тимокин знает, что он делает.

Развернувшись, они поехали параллельно машине суздальца, едва различимой в густом дыму.

Из кабины доносились протяжные стоны раненого водителя – одному из бантагов удалось сделать выстрел, воткнув дуло винтовки прямо в смотровую щель, — и за рулем броневика сидел теперь помощник наводчика. «К счастью, у этих ублюдков нет гранат, а то бы нам давно была крышка», — мрачно подумал Ганс.

Вдруг их машина выехала на открытое место. Вот только где они очутились?

Прямо впереди возвышался холм, на вершине которого, ярдах в четырехстах от них, располагалась мортирная батарея бантагов. Не обращая никакого внимания на вражеских артиллеристов, Тимокин развернул свою машину, и новый водитель Ганса последовал его примеру. Верхний край долины, откуда они только что скатились вниз, скрывался в дыму. Горели десятки подбитых броневиков. Вдруг прогремело эхо нескольких взрывов – судя по всему, сдетонировали снаряды внутри одной из машин.

Из-за дымовой завесы показались пять бантагских броневиков, ехавших разомкнутым строем. За ними проступали очертания других машин, но Ганс не мог разглядеть, кому они принадлежат.

Тимокин поехал прямо навстречу неприятельским броневикам. Ганс увидел сбоку от себя группу бантагских пехотинцев и нажал на гашетку своего «гатлинга». Из ствола пулемета вылетели несколько пуль, и «гатлинг» замолчал. Патроны закончились.

Открыв нижний люк, Ганс соскользнул на пол кабины.

— У меня вышли боеприпасы, — сообщил он артиллеристу.

— А у нас осталось два снаряда, — ответил канонир.

Ганс склонился над водителем, лежавшим в узком проходе между носовой частью и машинным отделением. Тот был уже мертв.

Ганс занял позицию помощника наводчика рядом с пушкой и стал ждать.

Пять бантагских броневиков остановились, их орудийные порты открылись. Прогремел залп. Один из вражеских снарядов ударился о лобовую броню машины Ганса, оставив на ней внушительную вмятину. Броневик крепко встряхнуло, но никто не пострадал.

— Сто пятьдесят ярдов! — воскликнул водитель, рванув на себя рычаг тормоза. Машина остановилась. Артиллерист навел орудие на цель, сделал шаг в сторону и потянул за спусковой шнур.

— Поберегись!

Секунду спустя пушка выстрелила и откатилась назад. Не тратя времени на то, чтобы посмотреть, попали ли они в противника, Ганс схватил со стеллажа последний снаряд – с красной полосой, бронебойный – и загнал его в казенник. Артиллерист захлопнул крышку и плотно закрутил затворный винт. Вместе с Гансом они налегли на рычаги, подкатив пушку к порту, и произвели горизонтальную наводку орудия. Артиллерист крикнул водителю, чтобы тот взял чуть левее.

— Стоп! Сэр, отодвиньтесь в сторону.

Склонившись над пушкой, канонир подкрутил винт вертикальной наводки и отступил вбок.

— Поберегись!

Орудие рявкнуло и откатилось назад. В следующую секунду очередной бантагский снаряд угодил в орудийную башню. Шланг, соединявший «гатлинг» с котлом, оторвался, и кабина броневика наполнилась паром. Из открытого верхнего люка выпал отлетевший от пулемета казенник, вслед за ним градом посыпались осколки снаряда.

Водитель крикнул механику, чтобы тот перекрыл подачу пара в башню, а Ганс мысленно вознес благодарственную молитву за то, что у него так вовремя вышли патроны.

— Еще два броневика! — простонал канонир.

Перегнувшись через не остывшую после стрельбы пушку, Ганс выглянул в отверстие орудийного порта. Три вражеские машины были подбиты, но еще две оставались на ходу, а вслед за ними из обволакивавшего гребень гряды дыма возникла новая пара бантагских броневиков.

Взгляд Ганса упал на бегущих вниз по склону солдат орды, и у него екнуло сердце.

Тимокин выстрелил еще раз, и загорелась очередная вражеская машина, но остальные броневики не остановились.

Сначала Ганс подумал, что бантагские пехотинцы собираются атаковать их с Тимокиным машины, но потом он подметил в поведении солдат противника какую-то странность. Да, они бежали в их сторону, но при этом почему-то все время оглядывались назад. Вдруг сквозь дым проступили очертания какой-то огромной черной массы, и неожиданно Ганс увидел людей, спускающихся с гребня гряды. Их были тысячи, некоторые едва передвигали ноги, другие бежали, кое-где мелькали фигуры всадников Кетсваны.

Чины пошли в атаку!

Наконец бантаги остановились и развернулись лицом к людям. Хотя каждый солдат орды мог убить перед смертью пять, шесть или десять человек, всех их накрыло неудержимой лавиной, сметавшей все на своем пути. Толпа чинов облепила дальний от Ганса броневик. Что они собирались с ним сделать, было совершенно непонятно. Чины колотили по машине кулаками. Десятки людей взобрались на ее крышу, и некоторые из них расположились на лобовой броне, закрыв обзор водителю. Вдруг кто-то из них упал на землю, но другой тут же занял его место. К броневику подскакали несколько всадников Кетсваны. Вскочив на броню машины, они просунули в смотровые щели револьверы и спустили курки. Одна из машин начала разворачиваться и почти сразу же остановилась. Через несколько секунд чины облепили еще один вражеский броневик. Они напомнили Гансу муравьев, которые так же способны повалить на землю животное, многократно превосходящее силой каждого из них.

В гуще сражавшихся начали падать мортирные снаряды, разя без разбора и людей, и бантагов.

— Водитель, у нас еще есть картечь. Надо уничтожить эти батареи.

Машина развернулась и поехала вверх по склону. Когда расстояние до мортир составляло уже меньше двухсот ярдов, пушка броневика извергла заряд картечи, целиком уложив орудийный расчет и изрешетив одну из обозных телег.

Машина Ганса приближалась к вершине холма, и бантагские артиллеристы стали спешно грузить свои мортиры на передки, торопясь оставить огневые позиции. Несколько оставшихся в живых вражеских пехотинцев пустились в беспорядочное бегство. Когда броневик достиг верхнего края долины, Ганс с канониром выпустили еще один заряд картечи по замешкавшимся артиллеристам противника, разорвав их в клочья.

Неожиданно он почувствовал себя очень одиноко. Сквозь узкое отверстие орудийного порта можно было разглядеть только то, что происходило непосредственно впереди.

Задрав голову, Ганс посмотрел на люк, ведущий в орудийную башню. Он подобрал с пола кабины искореженный казенник «гатлинга» и тут же, обжегшись о горячий металл, выронил его из рук. Вскарабкавшись наверх, Ганс с наслаждением глотнул свежего воздуха, проникавшего в башню сквозь развороченную снарядом смотровую щель. Все вокруг было засыпано осколками.

Ганс попытался открыть верхний люк, но погнувшаяся бронированная крышка никак не желала поддаваться. Он налег на нее плечом и надавил изо всех сил. Наконец крышка люка распахнулась, и Ганс осторожно высунул голову из башни.

На противоположном склоне долины не было ни души. Внизу, прямо под ним, беспорядочно отступали бантагские артиллеристы и пехотинцы.

Слева началась ружейная пальба, и Ганс схватился за висевший у него на шее бинокль и поднес его к глазам. Над степью стелился желто-серый дым, в котором то и дело вспыхивали огоньки винтовочных выстрелов. Из-за дымовой завесы выбежали несколько бантагов, один из них вдруг споткнулся и рухнул на снег. Выстроившись цепью, отряд всадников орды устремился в атаку и исчез в тумане. Прогремели несколько залпов, и минуту спустя Ганс увидел, как из клубов дыма вырвались жалкие остатки бантагской кавалерии. Его слух безошибочно уловил родное стаккато «гатлинга». Преследуя отступающего противника, в долину вкатился одинокий броневик Республики.

Подоспевшая с юга подмога довершала разгром бантагов.

Вздохнув, Ганс устало прислонился спиной к борту своей машины, не обращая внимания на редкие пули, проносившиеся рядом с ним. Он вдруг почувствовал, что ему очень и очень холодно, а его мундир насквозь промок от пота.

По его спине пробежали мурашки. Стараясь не стучать зубами от холода, Ганс пошарил в своем вещмешке, вытащил из него бутылку водки и сделал долгий глоток. Прозвучал сигнал горна, сотни глоток проревели боевой клич, и из-за клубов дыма показались стройные шеренги пехотинцев Республики. Держа винтовки наперевес, солдаты ворвались в долину, перемахнули через каменную стену, окружавшую расположенную неподалеку римскую виллу, и погнали бантагов прочь от реки. Вместе с ними катились еще три броневика, поливая врагов огнем из своих «гатлингов».

Ганс услышал позади себя торжествующие крики и, бросив взгляд на место недавнего боя между броневиками, увидел тысячи чинов, которые радостно размахивали руками, приветствуя долгожданную подмогу, и спешили принять участие в уничтожении пустившихся в бегство бантагов. Кетсвана медленно въехал на вершину холма и спешился рядом с машиной Ганса.

— Ты бы видел эту атаку! — обратился зулус к Шудеру. — Безумие! Мы потеряли не меньше тысячи человек, а то и две, но чины поняли, что они могут сражаться, могут отомстить, и, черт подери, они пошли в атаку. Мы захватили четыре броневика.

Ганс кивнул. В это мгновение прогремел взрыв, и одну из вражеских машин подбросило в воздух. Через долю секунды объятый пламенем броневик грудой бесполезного металла обрушился на землю.

— Ты не в курсе, сколько наших машин уцелело? — спросил Ганс у Кетсваны.

— Кажется, четыре, считая тебя и Тимокина, — отозвался тот.

— Вчера утром у нас было двадцать два броневика, — вздохнул Ганс. — Мы заплатили высокую цену. Будем надеяться, что дело того стоило.

Его глаза не отрывались от дирижабля Петраччи, который кружил высоко над полем боя. Словно прочитав мысли Ганса, Джек опустился ниже и пронесся на бреющем полете над броневиком Шудера, сбросив очередной вымпел. Кетсвана принес Гансу футляр, и старый сержант вслух прочитал донесение Петраччи:

«Отходите к перевалу. Со стороны железной дороги приближаются новые силы бантагов, их по меньшей мере пол-умена. Должен ли я вернуться в Суздаль и сообщить обо всем президенту?»

Джек развернул «Орла» и полетел обратно, к Гансу. Шудер помахал своим знаменем и указал им на запад. Петраччи покачал крыльями, задрал нос дирижабля вверх и скрылся в облаках.

— Странная это война, Кетсвана. Не думал, что доживу до такого.

— Ганс, ты ранен.

Старый сержант только сейчас заметил кровь, проступившую на рукаве его мундира. Горячка боя прошла, и теперь боль нахлынула с новой силой. Паршивое ранение, но могло быть и хуже.

— Пора выступать в поход, — произнес Ганс. — Нам еще целый день идти до перевала. Собери выживших членов экипажей наших броневиков и скажи им, чтобы они заняли бантагские машины. Здесь еще есть несколько мортир, мы тоже возьмем их с собой. Надо пошевеливаться, солдаты орды быстро придут в себя и организуют погоню.

— Я горжусь тем, что был рядом с тобой сегодня, Ганс, — промолвил зулус. — Во имя этого мы и сражаемся. — Кетсвана кивнул в сторону чинов. — Не для того, чтобы защитить себя, а ради освобождения всех тех, кто достоин быть свободным.

— Объясни это Сенату, — вздохнул Ганс. — Ладно, давай двигаться.

Шудер начал было опять забираться на свой броневик, но вдруг в кабине машины раздалась брань, и из разрушенной орудийной башни вырвалась струя пара. Задыхаясь и кашляя, солдаты выбрались наружу через боковой люк. Механик спорил о чем-то с водителем, и Ганс подошел к ним.

— Этот олух слишком резко потянул за рычаг! — воскликнул механик, обвиняюще тыча пальцем в артиллериста. — Сколько вам, дуракам, повторять, что трогаться с места нужно плавно? Все, теперь треснула поршневая головка.

Ганс вздохнул и с грустью окинул взглядом верную машину, на которой он перевалил через горы, вступил в бой и благополучно вышел из него живым. Старому боевому коню пришел конец. От белой краски не осталось и следа. Опаленные борта были покрыты сотнями вмятин, оставленных пулями, снарядами и осколками боеприпасов, взорвавшихся в обозе.

— Если получится, проберитесь в кабину, повредите топливопровод и подожгите машину, — устало произнес Ганс.

Члены экипажа потрясенно уставились на своего командира, как будто тот приказал им избавиться от любимого питомца.

— Сэр, дайте мне два часа! — взмолился механик. — Я сниму поршень с одной из наших подбитых машин и поставлю его сюда.

Ганс покачал головой, показывая на северо-запад:

— Враги будут здесь раньше, сынок. Подожги броневик.

Не дожидаясь ответа, Ганс медленно побрел вниз по склону холма в направлении машины Тимокина. Под его ногами хлюпала снежная кашица. Люди Тимокина уже вылезли наружу и теперь осматривали свой броневик, оценивая причиненный ему в бою ущерб. Завидев приближающегося Шудера, молодой командир улыбнулся:

— Ну, вот теперь знаете, как это бывает, сэр. Может, составите нам компанию во время очередной операции?

Ганс мотнул головой.

— Помоги мне залезть в машину и разбуди, когда мы доберемся до базы.

Протиснувшись в отверстие бокового люка, старый сержант свернулся в клубок рядом с паровым котлом. Там было тепло и уютно, и несколько секунд спустя Ганс Шудер уже спал.

Глава 14

Он вновь был на берегу озера. Первые лучи восходящего солнца, туман над водой – самое подходящее время для того, чтобы проснуться, сварить себе ароматного кофе и поджарить яичницу с беконом. Затем сесть в лодку и поплыть по неподвижной озерной глади, в которой как в зеркале отражаются гаснущие звезды. Такое чувство, что стоит нырнуть, и ты моментально вознесешься на небо.

Время от времени раздается всплеск, и по воде расходятся круги – это резвится форель, охотясь за мальками. Насади на крючок муху, закинь удочку и можешь не сомневаться: богатый улов тебе обеспечен.

Он смотрел на озеро, зная, что стоящие у него за спиной наблюдают и ждут. Он боялся встречи с ними, но какая-то необоримая сила вынудила его оглянуться. Это были они, темные и безмолвные, его воспоминания и сны, оборванные в середине и застывшие навсегда. Батальоны призраков, они замерли в шеренгах перед своим командиром. Как просто было теперь окунуться в прошлое, присоединиться к Джонни и всем прочим, остаться с ними навсегда.

— Джонни?

Джонни улыбнулся. Он снова был мальчиком, гордым из-за того, что на него обратил внимание старший брат. Смущенно улыбаясь, Джонни вышел из строя.

— Эндрю, что ты здесь делаешь?

— Я не знаю, Джонни.

— А мне кажется, что знаешь.

Эндрю опустился на мягкую траву, и студеная роса похолодила ему ладони. Обе. Он недоуменно посмотрел на свои руки. Странно, словно он никогда и не лишался одной из них.

Джонни сел рядом с ним, сорвал травинку и стал ее жевать.

— Ты всегда любил это место, помнишь?

Эндрю кивнул, не сводя глаз с озера. Детство, летний дом, старик, живший неподалеку, и соседские мальчишки, которые приходили сюда удить рыбу. Чудное лето, когда он жил здесь один, готовясь к экзаменам. Последнее прибежище, где он спрятался от всех в ту весну, приняв решение записаться в добровольцы. «Я всегда хотел вернуться сюда… Но я же здесь».

— Как ты попал сюда, Джонни?

Его брат улыбнулся:

— Далековато от тебя, правда? Да, я теперь здесь, мы можем возвращаться туда, где нам было хорошо.

Он хихикнул и мотнул головой в сторону луга позади хижины.

— Смотри, там я поцеловался в первый и последний раз. Это было прекрасно. В ночь перед тем, как отправиться к тебе в полк, я пришел сюда проститься с ней, и она обещала ждать.

— И что, ждала?

Джонни вздохнул:

— Нет, но ведь она жива, а я нет.

Эндрю снова взглянул на своего брата. Он был мертв – он мертв.

— Прости меня, Джон. Я не должен был разрешать тебе идти в армию.

— Я хотел этого, Эндрю. Это был мой долг.

— Тебе было всего семнадцать.

— Многим из тех парней было еще меньше.

Взгляд Джонни был направлен в лес, где среди деревьев плавали клубы тумана.

— Эндрю, что ты здесь делаешь?

— Я не знаю.

— Ты хочешь тут остаться?

Эндрю вновь перевел взгляд на озеро. Такое спокойное. Здесь все так спокойно. А мои дети? Их зов доносился к нему откуда-то издалека, словно они находились в мире теней, а реальным было только это место.

— Я мертв, Эндрю, — прошептал Джонни.

— Это моя вина. Боже, я никогда себе не прощу!

Улыбнувшись, Джонни погладил брата по левой руке.

— Не кори себя в моей смерти. И в их тоже. Мы не знаем, зачем рождаемся на свет, но наши жизни были прожиты не зря, в наших сердцах пылал огонь. И если такова судьба человека, я рад, что стал частью всего этого.

— Но как же твоя жизнь?

— Короткая вспышка, мгновение. Я бы хотел, чтобы все сложилось иначе. Чтобы у меня были жена и дети, как у тебя. Но твоей вины в этом нет. Эндрю, ты должен сделать выбор.

— Я знаю. Но я боюсь.

— Ерунда.

Эндрю улыбнулся. Джонни всегда свято верил в него, ничего не боясь, потому что рядом был старший брат, который мог все понять, защитить, оборонить. «И все же я обрек его на смерть, его и множество других людей, а теперь он хочет, чтобы я вновь вернулся в это царство кошмара».

Эндрю захотелось плакать, но вдруг он понял, что не может этого сделать.

— Ты уже принял решение, прежде чем в последний раз вернуться сюда в своих снах. Ты хотел еще раз увидеть Мэн, ненадолго забыть о своих горестях, залечить раны и окрепнуть духом. Но этот сон подошел к концу, Эндрю. Я думаю, тебе пора уходить.

— Теперь уже ты говоришь как старший брат, — с улыбкой ответил Эндрю.

— Я мертвец, Эндрю. Для тебя мне всегда будет семнадцать. Но ты прав, теперь я во многом старше тебя.

— Я всегда буду любить тебя, брат.

— Люби мертвых и люби живых, Эндрю, но помни, что живым ты еще можешь помочь.

— Мои дети, — прошептал Эндрю.

Подул ветер. Эндрю Кин поднял голову.

— Джонни?

Но его брата уже не было рядом с ним. Туман окутал фигуру Эндрю, и он почувствовал прикосновения тысяч душ. Это были и встреча, и расставание.

— Прощай, Джонни.

Он бросил на озеро последний взгляд.

Порыв ветра вызвал небольшую зыбь, но все вокруг было так тихо и безмятежно, словно Эндрю и в самом деле пришел сюда из-за речки для того, чтобы ненадолго отдохнуть в тени деревьев. Он почувствовал, как кто-то погладил его по левой руке, и все исчезло.

— Джонни, — прошептал Эндрю.

Он вновь очнулся в своей палате, и его лицо было мокрым от слез. Эндрю скосил глаза на свою левую руку. Нет, конечно, она была утеряна навсегда, по крайней мере, сейчас он вновь видел прежнюю культю. В правой руке он все еще сжимал дагерротип их с Кэтлин детей, и, поднеся карточку к своим близоруким глазам, Эндрю вздохнул.

В коридоре раздавались чьи-то раздраженные голоса. Эндрю медленно сел. Он ощущал какой-то непреодолимый зуд, сильное желание, граничащее с болью. Что это было? Ах да, морфий. Морфей, бог сна, бог смерти. «Неужели я побывал на том свете? Как там спокойно, никакой боли и полное блаженство».

Боль. Ужасная, пронизывающая боль, Эндрю чувствовал ее каждой клеточкой своего тела. Его рука задрожала, и он ощутил страшную жажду.

«Нет, черт возьми, больше я ей не поддамся».

Опустив ноги на холодные плиты пола, Эндрю осторожно встал с кровати. Он был совершенно гол, и при виде собственного обнаженного тела ему стало страшно. «Господи, во что я превратился? Скелет!» Его бок был обмотан бинтами, и в мозгу Эндрю огненной вспышкой промелькнуло воспоминание о ранении, о той последней секунде, когда он услышал вой вражеского снаряда и осознал, что его ждут боль, страдания и слезы.

Он закрыл глаза, заново переживая момент всепоглощающей боли, какой он никогда до того не испытывал. А потом – темнота и страх, погружение в бездну, невозможность дышать.

Эндрю медленно сделал глубокий вдох, каждое мгновение ожидая возвращения невыносимых мук. Боль пришла, но на этот раз он ее вытерпел.

Голоса за дверью зазвучали громче. Один из них принадлежал Эмилу, другой – Кэтлин. О чем они спорили?

И вдруг он вспомнил еще кое-что. Жена, стоящая рядом с его койкой. Эндрю удивленно уставился на прикроватный столик. Возле оплывающей свечи лежал револьвер с взведенным курком.

«Боже, это она мне его дала!» Эндрю охватил гнев, но с ним пришло и понимание. Переведя взгляд на дверь, он ощутил сильный страх, ему захотелось забиться в какую-нибудь нору, спрятаться от всего этого.

И вновь Эндрю испытал гнев, но на этот раз его ярость была направлена на него самого. Сняв со спинки кровати висевший на ней халат, он неловко продел в один рукав правую руку, затем всунул в другой культю и запахнул полы вокруг своего исхудалого тела. Эндрю подошел к двери и взялся за ручку.

«Если я сейчас открою ее, все прежние страхи опять обрушатся на меня», — подумал он. Эндрю оглянулся на столик у кровати. Свет от свечи падал прямо на дагерротип. Он распахнул дверь.

На него воззрились две пары недоумевающих глаз.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — прохрипел он.

Кэтлин смотрела на него, не в силах пошевелиться. В ее взгляде Эндрю увидел неверие, близкое к страху.

Колоссальным усилием воли он подавил рвущуюся наружу панику и заставил себя улыбнуться.

Когда руки Кэтлин обвились вокруг его шеи, у Эндрю опять подкатили к горлу слезы, но он уже не позволил себе проявить слабость. Глядя через плечо жены, Эндрю увидел перед собой сияющие глаза Эмила, и на его губах вновь расцвела улыбка, на этот раз настоящая.

— Я спросил, что здесь происходит, — повторил он.

— У нас возникли кое-какие трудности, Эндрю, — сообщил доктор.

— Эмил, только не сейчас, ради всего святого! — оборвала его Кэтлин, подталкивая мужа обратно к двери в палату.

— Нет, — возразил Эндрю. — Я должен знать все.

Кэтлин вновь посмотрела ему в глаза, и он понял, чего она боится. Какова будет его реакция на тот отчаянный поступок, который она совершила?

— Ты была права, Кэтлин, — успокоил он жену.

Она опустила голову:

— Я знаю.

Однако он чувствовал, как дрожит ее тело в его объятиях.

Теперь Эндрю помнил все происходившее в те дни, и ему было стыдно. Стыдно за то решение, которое он заставил ее принять, за ту борьбу, которая и теперь разрывала его изнутри. Эндрю захотелось крикнуть Эмилу, чтобы тот оставил его в покое и не возвращал так быстро к действительности. Но доктор уже зашел в палату и ждал Кина.

— Выкладывай, Эмил.

— Марк сказал Пэту, что он сдает город бантагам.

— Почему? Господи, Эмил, они же еще даже не взяли внешние укрепления!

Эмил вздохнул и обменялся взглядами с Кэтлин, которая наконец неохотно кивнула:

— Ладно, Эмил. Расскажи ему все.

У Пэта больше не было сил продолжать этот разговор. На мгновение его охватило искушение арестовать Марка или даже пристрелить его на месте, но Пэт понимал, что он никогда не пойдет на такое. Этот поступок приведет не просто к сдаче, но к гражданской войне между его солдатами. Игра была закончена, у него больше не осталось ходов.

Хотя было совершенно очевидно, что и у бантагов не все в порядке. С рассветом интенсивность их огня значительно снизилась и продолжала угасать в течение всего дня. Тем не менее враги упорно штурмовали внутренние укрепления, и в одном месте им даже удалось на время захватить участок стены, прежде чем люди отбросили их обратно.

Все больше и больше римских пехотинцев дезертировали из своих частей, и Пэт не мог винить их за это. Город был охвачен паникой, люди считали, что бой уже проигран, и потому многие солдаты бросались на поиски своих семей – хотя бы только для того, чтобы вместе встретить смерть.

Ирландец вновь взглянул в глаза Марку.

— Никогда в жизни не думал, что скажу кому-нибудь эти слова, — вздохнул он. — Марк, я умоляю тебя. Я знаю, что в этой битве настал поворотный момент. Я так долго был солдатом, что не могу ошибиться в этом. Ганс перерезал их коммуникации, они остались без боеприпасов. Если мы продержимся до захода солнца, победа за нами.

— К заходу солнца бантаги будут в цитадели. А когда они сюда ворвутся, мы уже не сможем принять их предложение о сдаче. Они убьют всех. Сейчас я должен думать о своем народе, Пэт. Ты доблестно сражался, но бой проигран. Я обязан спасти то, что еще осталось.

— Я не могу с этим согласиться. Эндрю никогда бы на такое не пошел.

— Но Эндрю больше не командует армией, — покачал головой римлянин.

— А вот с этим я не согласен, Марк, — раздался чей-то голос из дальнего угла комнаты.

Пэт вскочил со стула, его челюсть отвисла чуть не до пола, словно он увидел привидение. На мгновение ему и впрямь показалось, что Эндрю Кин отошел в мир иной и его призрак явился сюда, чтобы проститься со своими друзьями. Синий мундир свисал с плеч полковника, как с вешалки. Лицо Эндрю было бледнее, чем у чахоточного больного. Прежними оставались только глаза, светло-голубые глаза, взгляд которых иногда казался пустым и отсутствующим, однако уже в следующий миг загорался огнем боя. Как сейчас.

В штабе воцарилось молчание, никто не осмеливался пошевелиться. Усталые офицеры, подавленные последними неудачами, уставились на своего командира и вдруг, словно по сигналу, поднялись со своих мест. В гробовой тишине Эндрю медленно проковылял к столу, на котором лежала карта города. Стрелками были отмечены направления вражеских ударов, кусочки дерева обозначали части республиканской армии. Теперь все они сосредоточились внутри цитадели или были полностью окружены в предместьях.

Эндрю несколько минут изучал карту, за это время никто не проронил ни звука. Наконец полковник повернулся к Пэту.

У ирландца от напряжения сделались ватными ноги, и он оперся рукой о стол, боясь потерять равновесие.

— Каковы последние донесения о количестве боеприпасов у противника?

— Мы находим тела бантагов, у которых не осталось ни единого патрона, как правило, у них в запасе всего по шесть-восемь зарядов. Артиллерийская канонада почти прекратилась.

Эндрю кивнул и перевел взгляд на Марка:

— Что ты тут говорил о сдаче?

— Эндрю, с момента твоего ранения произошло много всего.

— Я в курсе. Мы провели большую кампанию. Мы отступили на пятьсот миль, растянув до предела транспортные коммуникации Гаарка. Это называется тактикой Фабия, по имени одного римского генерала из нашего прежнего мира. — Эндрю замолк, как будто каждое слово давалось ему ценой большой боли. — Мы заманили его в ловушку и перерезали Гаарку связь с тылом, как я и планировал. Мы победили.

— И ты называешь это победой! — воскликнул Марк, не скрывая своего отчаяния.

— Я видел слишком много войн, Марк, чтобы не разглядеть победы, когда она у меня в руках. Он выдохся. Мы продержимся до заката, перейдем в контрнаступление, и враги побегут.

— А если нет, то мы все погибнем.

— Значит, погибнем, — отрезал Эндрю, и теперь в его голосе слышался металл. — Потому что, Марк, если ты решишь сложить оружие, нас ждет неизбежная гибель.

Римлянин промолчал. Эндрю обвел взглядом залитую тусклым светом штабную комнату. Здесь было слишком много людей для того, что он собирался сказать.

— Я хочу увидеть сражение своими глазами, — произнес Эндрю. — Марк, Пэт, пойдемте со мной.

Он не мог идти быстро. Опираясь рукой о стенку, Эндрю осторожно поднимался вверх по узкой лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке.

Когда они добрались до смотровой площадки, Пэт опередил Эндрю и провел его в обложенную мешками с песком нишу. Наблюдатели изумленно уставились на Кина, но тут же вытянулись по стойке «смирно» и отдали полковнику честь. На их лицах появились довольные ухмылки.

Улыбнувшись, Эндрю махнул им рукой, но Пэт тут же отослал солдат прочь.

Несколько секунд Эндрю молчал, жадно вдыхая воздух полной грудью. Несмотря на пороховой дым и доносимый ветром прелый запах боя, Эндрю дышал и никак не мог надышаться. Этот запах исцелял его, помогал ему вновь осознать себя тем, кем он был. Бантагская пуля срикошетила позади них от купола, испещренного оспинами от других пуль и осколков, и Эндрю вздрогнул.

— Я не сразу вновь привыкну ко всему этому, — извиняющимся голосом произнес он.

Пэт смотрел на него, все еще не веря своим глазам.

— Час назад Джек Петраччи прилетел с востока и сбросил донесение, что Гансу удалось уничтожить почти пятнадцать миль железной дороги. Он взорвал несколько поездов и освободил по меньшей мере семь тысяч чинских рабов. Эндрю, бантагам потребуется несколько дней, если не неделя, для того, чтобы восстановить сообщение. Вслушайся в шум боя – интенсивность огня снижается. У них уже сейчас почти не осталось патронов!

Эндрю наклонил голову. Трудно было что-то разобрать в этом несмолкающем грохоте, тем более что он не знал, какой была интенсивность стрельбы неделю или две назад. Однако независимо от темпа огня Эндрю понимал, что Пэт прав и, если бантаги остались без снабжения, их участь была решена.

Он оглянулся на Марка:

— Мы продолжаем сражаться.

— А если я откажусь? — набычился римлянин.

— По какому праву? — осведомился Эндрю.

— Как вице-президент и вождь римского народа.

— Вице-президент Республики, где Рим является всего лишь одним из штатов, — напомнил ему Кин.

Марк молча смотрел на старого друга.

— Марк, — понизил голос Эндрю, — только между нами. Если ты отдашь приказ о сдаче, я прикажу взять тебя под арест.

— Вряд ли, — хмыкнул римлянин.

Эндрю улыбнулся.

— Надеюсь, мне больше никогда не придется говорить того, что я скажу сейчас. Я восхищался тобой с нашей первой встречи. Я считал тебя воплощением всего лучшего, что существовало в древней Римской республике. Я и теперь так думаю. Но, друг мой, мы побеждаем в этом бою, и, если ты продолжишь настаивать на том, чтобы сложить оружие, я устрою государственный переворот. Этого требуют интересы нашей страны.

— И это говоришь ты, создавший Республику! — воскликнул Марк. — Кем же ты будешь после этого?

— Предателем, Марк, предателем и государственным изменником. Но ко мне взывают голоса сотен тысяч мальчиков, убитых на этой войне. Мальчиков, которые погибли для того, чтобы создать Республику и сохранить ее, чтобы освободить всех людей в этом мире, ибо в этом и заключается смысл нашей войны. Республика – это каждый человек, это не только мы, но и все те, кому еще предстоит обрести свободу. А что будет со мной? Я возьму на себя всю ответственность за этот поступок. И, когда мы победим, я сложу с себя все полномочия, верну власть вам с Калином, и тогда расстреливайте меня за измену, если хотите.

— Ты смеешься надо мной!

— Я никогда в жизни не был более серьезен, Марк.

Марк бросил взгляд на объятый пожарами город, вслушиваясь в свист пуль, крики боли и ужаса и гнусавый рев бантагских нарг. Лицо римлянина исказилось судорогой, и наконец он склонил голову:

— Мы будет сражаться до захода солнца.

— Мы будем сражаться до конца, — резко ответил Эндрю.

Марк кивнул. Слова застревали у него в горле.

— Марк!

— Что еще?

— Помоги мне добиться этой победы. Ты пожертвовал Римом. Русь пожертвовала Суздалем. Ты мне очень нужен. Ты пожмешь мне руку?

Протянув руку Марку, Эндрю сделал шаг ему навстречу.

Старый полководец помедлил несколько секунд и вдруг улыбнулся.

— Все вы, янки, сумасшедшие.

— Потому-то мы и побеждаем.

Широко ухмыльнувшись, Пэт скатился вниз по лестнице и ворвался в штаб.

— Мы сражаемся! — проревел он своим офицерам. — Хвала Господу, мы продолжаем биться. Сообщите об этом всем, кому только сможете. Перебросить на передовую ящики с боеприпасами! Пусть первыми получат патроны наши резервные части в восточном секторе. Я хочу, чтобы мы отогнали бантагов от пристаней и разгрузили наши мониторы. После этого приказываю всем солдатам открыть огонь по противнику. Не давайте им ни секунды передышки! Одновременный запуск всех ракет станет сигналом перейти в контрнаступление. И пусть каждый узнает радостную весть. Армией вновь командует Эндрю Кин!

Один залп следовал за другим. Ракеты взмывали из центра старого города, долетая почти до самых облаков, а затем с воем обрушивались на пылающие развалины западных римских предместий.

Земля дрожала у него под ногами от сотен взрывов, небо заволокло клубами дыма. Полевая артиллерия и тяжелые осадные орудия, расположенные вдоль всей стены цитадели, удвоили темп стрельбы, осыпая бантагов снарядами и картечью.

Гаарк не отнимал от глаз бинокля, пытаясь хоть что-то разглядеть в этой темноте, понять, что происходит. Он услышал призывное пение горнов, которое не мог заглушить даже грохот канонады. Чистые, высокие звуки – это был сигнал людей к атаке.

Все вокруг было в дыму. Он мог судить о ходе боя только по шуму, который с каждой секундой становился все громче и громче. Загремели винтовочные залпы, огоньки выстрелов пунктиром прочертили верхний край крепостной стены. Люди палили вслепую. Но было очевидно, что они и не придавали значения точности своей стрельбы, это была просто демонстрация силы, и Гаарк напряженно ждал развития событий.

Порыв морского ветра на мгновение рассеял клубы дыма, словно отдернув занавес, скрывавший от кар-карта происходящее. Ворота цитадели были распахнуты настежь, и из них выбегали колонны одетых в синие мундиры людей, выкрикивающих боевой клич. Хотя нет, это звучало, скорее, как заклинание, одно-единственное повторяющееся слово:

— Кин! Кин! Кин!

Над укреплением взмыло синее знамя. Ветер развернул его, и Гаарк оглянулся на штандарт у себя за спиной. Да, это был флаг Кина.

«Кин? Неужели он все еще жив?»

Люди встретили появление знамени радостным ревом. Гаарк обвел взглядом своих штабных офицеров. Они смотрели на него с недоумением. Он сказал им, что Кин погиб.

— Возле штандарта, Гаарк, — произнес Джурак, указывая на стену.

Кар-карт поднес к глазам бинокль. Под знаменем стояла группа людей. Размахивая шляпами, они подбадривали своих солдат. Рука одного из них была вскинута вверх. Гаарк разглядывал их несколько секунд, затем склонил голову. Да, это был Кин.

Треск винтовочных выстрелов стал более отчетливым, теперь он звучал как-то по-другому. Люди наступали, но бантаги не встречали их ответным огнем.

Опустив бинокль, Гаарк сердито повернулся к командиру батареи, замершему возле своих молчащих пушек.

— Огонь по этому бастиону! — проревел он. — Мы еще можем отбросить их обратно.

— Чем, Гаарк? — презрительно усмехнулся Джурак. — У нас не осталось боеприпасов.

Внизу, на городских улицах, его солдаты уже поняли, что бой проигран. Сначала по одному, по двое, затем десятками они стали оставлять свои позиции, и вот уже настоящая черная река стремилась вырваться из превратившегося в смертельную ловушку города. Это было не отступление, а бегство.

Усугубляя панику, из дыма вынырнул республиканский дирижабль и полетел прямо к командному пункту Гаарка. Раздалась пулеметная очередь, скосившая орудийный расчет вместе с командиром и большую часть штаба Гаарка. С ревом промчавшись над головой ошеломленного кар-карта, дирижабль заложил вираж и исчез из виду.

Гаарк поднялся с земли, не обращая внимания на стоны раненых. Он кожей чувствовал ужас, охвативший его офицеров, ощущал на себе их взгляды.

— Кин, он… Должно быть, это демон, его нельзя убить, — возвестил кар-карт. Он понимал, что после этого заявления бантаги станут еще сильнее бояться однорукого полковника, но иной возможности снять с себя ответственность за сегодняшний разгром у Гаарка не было.

Те, кто хотел ему поверить, согласно кивнули. В конце концов, он был Спасителем, а Спаситель не может ошибаться.

Вздохнув, Гаарк опустил голову. «Еще один состав с боеприпасами, и мы бы прорвались в старый город, — подумал он. — Ясно, что люди сейчас расходуют свои последние заряды. Еще один день, и мы бы их дожали. Кин наверняка знает, что у нас кончились боеприпасы, иначе он не стал бы тратить столько пороха только на то, чтобы продемонстрировать свою силу. Всего один поезд, и мы бы перебороли их, а завтра утром заняли бы цитадель без единого выстрела и убили их всех. Для этого хватило бы и двух уменов, вооруженных стрелами и копьями, но все они находятся в других местах. Я сам сделал ставку на пушки и рельсы, на порох, пули и железо, и именно это привело меня к поражению».

— Против такой мощи нам не выстоять. Мы отступаем.

— Куда, мой кар-карт? — холодно поинтересовался Джурак.

Резко обернувшись, Гаарк уставился на своего помощника. Во взгляде Джурака явно читалось презрение. Оставшиеся в живых члены его штаба тоже не сводили глаз с Гаарка.

— Отсюда! — рявкнул кар-карт. — Мы должны спасти нашу армию, пока это еще возможно.

— Да, мы должны спасти нашу армию, — повторил Джурак.

Несколько мгновений никто не шевелился, пока Джурак наконец не кивнул офицерам, которые тут же сорвались с места и бросились к солдатам, выкрикивая приказы.

— Что с тобой? — спросил Гаарк у своего старого приятеля.

— Ты действительно считаешь, что армия пойдет за тобой после того, что произошло сегодня?

— Что ты хочешь этим сказать?

Гаарка знобило. Он потерпел поражение, когда до решающей победы оставалась всего пара часов, и теперь что-то в нем надломилось. Его охватил приступ безволия.

— Именно то, что я сказал, Гаарк. Нам обоим сильно повезет, если мы переживем эту ночь. После чего эти варвары разорвут нас на части.

— Я Спаситель, — резко оборвал его Гаарк. — Они не посмеют.

Он задумчиво посмотрел на Джурака. Если кого и винить в поражении, то именно его. Джурак должен был лучше заботиться о системе транспортных коммуникаций. Он и станет козлом отпущения. Поворачиваясь, Гаарк начал вытаскивать из-за пояса револьвер, сделанный янки. Вдруг за его спиной раздался резкий щелчок взводимого курка, и, бросив взгляд через плечо, кар-карт увидел, что револьвер Джурака направлен прямо ему в голову.

— Я Спаситель!

— Ты был им, — ответил Джурак, спуская курок.

Выдернув из земли захваченное у Кина знамя, Джурак несколько мгновений смотрел на него. Наконец он вонзил древко штандарта в снег рядом с телом Гаарка и спустился с укрепления. К удивлению Джурака, все штабные офицеры ждали его внизу. Ему стало страшно, но он постарался скрыть свои эмоции. Стоит показать им свой страх, и все будет кончено.

— Где Гаарк? — спросил один из бантагов.

— Он остался там.

На их лицах появились робкие улыбки. Глаза бантагов были устремлены на Джурака. Вдруг один из них опустился перед ним на колени, и тут же его примеру последовали и остальные.

— Я не Спаситель, — произнес Джурак. — Но я все еще могу привести вас к победе. Давайте поскорей уберемся из этого проклятого места.

Эндрю отошел от края стены. Все это время он упрямо боролся с угнездившейся в его теле болью и с липким страхом, который сжимал его сердце каждый раз, когда в воздухе раздавался свист очередной пули или где-то рядом слышался разрыв артиллерийского снаряда.

Пэт смотрел на него широко распахнутыми глазами, счастливый, как ребенок в утро Рождества. Внизу двигались колонны солдат, направляясь к воротам из цитадели. Люди шли в бой, видя, что их командир снова с ними. Это были ветераны, закаленные в сражениях бойцы 1-го корпуса, вернее, того, что от него осталось. Их мундиры были изорваны в клочья, а заляпанные грязью непромокаемые плащи были покрыты водяной пленкой, в которой отражались отсветы горящих развалин.

Люди смотрели на Кина, размахивая сорванными с голов шляпами. Не в силах говорить, он молча слушал, как люди нараспев повторяют его имя.

В сгустившихся сумерках они были похожи на призраков. Безликие батальоны живых, многим из которых скоро предстояло умереть, и тем не менее они приветствовали его ликующими возгласами. На миг Кину показалось, что у всех у них лицо Джонни, что это тени в лесу у озера. Но тут наваждение исчезло. Нет, это были живые люди, которые шли сражаться за саму жизнь. Горожане, жавшиеся к стенам домов, восторженными криками провожали проходившие мимо них колонны. Торжествующий рев пронесся над римскими улицами, ворвался в запруженные народом переулки и дома. Это был триумф живых, свободных людей.

Эндрю взглянул на Пэта и улыбнулся.

— Это твоя победа, — произнес ирландец. — Ты сделал это.

Эндрю покачал головой:

— Это наша победа, Пэт. Одна на всех.

Глава 15

Сойдя по трапу на пристань, старший сержант Ганс Шудер вытянулся во фрунт и отсалютовал главнокомандующему армии Республики. С трудом сдерживая волнение, он оценивающе разглядывал Эндрю, который шел ему навстречу.

Они остановились в нескольких дюймах друг от друга, стесняясь выказывать свои чувства в присутствии всех штабных офицеров. Наконец Ганс не выдержал и по-медвежьи обнял Эндрю. Лицо Кина исказила гримаса боли, и Ганс тут же разжал свои объятия.

— Прости.

— Еще не все зажило, Ганс.

Старый сержант отступил на шаг назад и посмотрел Эндрю в глаза.

— Все еще не оправился от ранения, сынок?

— И не уверен, что когда-нибудь оправлюсь, — ответил Кин.

Ганс оглянулся на штабных офицеров и жестом показал им, что они свободны. Кетсвана ухмыльнулся и поволок своих парней прочь от причала. Смешавшись с офицерами Эндрю, они отправились гулять вдоль набережной, качая головами при виде колоссальных разрушений, причиненных городу.

Ганс кивнул в сторону находившейся неподалеку баррикады, и они с Эндрю присели на мешки с песком. День был теплым, начиналась весна. Дома вдоль всего восточного берега Тибра превратились в груды развалин, взгляду открывались лишь обугленные остатки стен и пустые глазницы окон. В воздухе стоял едкий запах влажного дыма, несло нечистотами и мертвечиной.

Римляне уже начали разбирать завалы. Некоторые бригады рабочих были заняты тем, что расчищали мостовые от толстых напластований льда, сбрасывая тяжелые глыбы в Тибр. Река вновь стала судоходной, но ей еще предстояло избавиться от всего скопившегося за время осады мусора. Покачиваясь на темных маслянистых волнах, плыли вниз по течению разложившиеся тела бантагов.

Пароход, только что прибывший из Суздаля, бросил якорь рядом с монитором, доставившим в Рим Ганса, и теперь солдаты споро выгружали на берег бочки с солониной, сушеными фруктами и овощами, а также ящики со сгущенным молоком для госпиталей и детей. Ниже по течению причалил корабль с грузом угля, а за ним к пристани подошло судно с боеприпасами и дюжиной броневиков.

Теплый бриз полоскал флаги на мачтах русских пароходов. На полотнищах красовались надписи по-русски и по-латински: «От благодарного народа Руси доблестным защитникам Рима». Ганс улыбнулся. Идея с флагами пришла в голову Гейтсу и была тут же одобрена Винсентом. Кто-то оставил на баррикаде номер «Гейтс иллюстрейтед», заголовок которого гласил: «Рим выстоял!». Внизу помещалась гравюра, изображавшая Эндрю с мечом в руке на крепостной стене рядом с Марком и Пэтом.

Перехватив взгляд Ганса, направленный на газету, Эндрю поморщился:

— Все было не совсем так.

— Я знаю. Ты до сих пор не избавился от страха?

Эндрю отвернулся в сторону.

— У меня сердце уходит в пятки, Ганс.

— И ты этого стыдишься?

Кин кивнул.

— И я боюсь. Ночью, когда никого нет рядом. Я снова там. В тюрьме. И они ждут меня. Ухмыляющиеся бантаги с ножами в руках, они ждут меня. И все эти несчастные отчаявшиеся души, которые ищут во мне опору. Даже моя жена и дети. Я хочу, чтобы они оставили меня в покое, дали мне забиться поглубже в какую-нибудь нору.

Эндрю промолчал.

— Когда проходишь через такие испытания, которые тебе пришлось перенести, Эндрю, по-другому не бывает. Цена слишком высока. Мы спрашиваем себя, почему именно мы? Ответ на это может быть только один: мы здесь и кто-то должен делать эту работу.

— Но почему я? Знаешь, я ведь хотел умереть, убежать от ответственности.

— Знаю. Но что-то ведь тебя остановило? До меня доходили некоторые слухи.

Эндрю смущенно опустил голову, вспомнив лицо Кэтлин в тот миг, когда она положила револьвер на столик рядом с его кроватью перед тем, как выйти из комнаты.

— Пожалуй, меня остановило все это, — наконец отозвался он, глядя на город, на прохожих, на группу детей, которые робко обступили перевернутую телегу, присыпанную обломками. Подошедший сержант отогнал их от завалов, однако перед этим он выудил из своего вещмешка несколько галет и кусок солонины и угостил детей.

— Это был его дневной паек, — одобрительно произнес Ганс.

Обернувшись, сержант понял, что его поступок не остался незамеченным и смущенно пожал плечами. Отдав честь Гансу с Эндрю и дождавшись ответного приветствия, он быстрым шагом направился к своим солдатам, крича, чтобы они возвращались к работе.

— В конце концов эта война стала для меня личным делом, — тихо заметил Эндрю. — Я думал не о демократии и Республике, не об этом городе и даже не о своих людях. Меня вернули к жизни мысли о жене и детях. Я понял, что не мог предать их и что ради них я обязан продолжать жить и сражаться.

— Кто-то однажды сказал, что, когда у тебя рождаются дети, все дети на свете становятся твоими. Я понял эту истину, когда у меня появились Тамира и малыш. Не видел их уже пять месяцев.

Эндрю сунул руку в карман и вытащил связку писем, в одно из которых была вложена фотография.

— Это от твоей жены, — сообщил он Гансу. — Они пришли только вчера.

— Я и не знал, что она умеет писать.

— Их записала жена Винсента.

Ганс развязал бечевку и взял в руки письма и карточку. На его лице появилась гордая улыбка. Некоторое время они сидели молча. Наконец Ганс закончил читать последнее письмо. Достав носовой платок, он шумно прочистил нос и вздохнул.

— Правда ли то, что я слышал про Гаарка? — спросил он у Эндрю, явно желая сменить тему беседы, чтобы вновь обрести утраченное душевное равновесие.

— Точно неизвестно. Несколько чинских рабов, сбежавших от бантагов, говорили о его смерти, но пока что это слухи.

— Знаешь, у меня в какой-то момент возникло такое чувство, что он умер, — задумчиво произнес Ганс. — Если так, то сейчас бантагами командует один из его спутников, а значит, ход войны вновь изменится.

Над рекой прозвучал пароходный гудок. Вверх по течению медленно двигалось еще одно судно, готовясь пристать к противоположному берегу Тибра. Над ним тоже реяли флаги Гейтса. На палубе высились груды ящиков с боеприпасами, там же находились еще два броневика.

С неба донесся рев пропеллеров. Ганс задрал голову и проводил взглядом низко летящий дирижабль. Это была машина Петраччи. На одном из его изрешеченных пулями крыльев не хватало двигателя. Было очевидно, что этим утром дирижабль побывал в серьезной передряге.

— Какой парень, Эндрю! — восхищенно воскликнул Ганс. — Жаль, ты не видел его в бою. Военное дело развивается куда быстрее, чем мы могли вообразить. Без этих новых машин они бы зажали нас на обоих берегах Эбро и стерли в порошок. Петраччи задержал целую колонну бантагов на полчаса, если не больше, и дал нам время переправиться через мост.

— А правду мне говорили, что ты возглавил атаку броневиков?

— Хорошие штуки эти броневики, — улыбнулся Ганс. — Никогда не любил лошадей так, как ты.

— И все же ты не должен был так рисковать.

— Но мы обязаны быть в гуще событий, Эндрю. Нельзя слепо следовать новым правилам ведения войны, это загонит нас в ловушку. Если все время сидеть у телеграфного аппарата, не вылезая из бункера, мы забудем, как и во имя чего надо сражаться. То ощущение, которое я испытал, когда увидел, как чины идут в атаку, я бы не променял ни на что на свете. Эндрю, мы должны продолжать эту войну ради них. Миллионы людей еще находятся в рабстве. У нас есть долг перед ними. Грош цена этой Республике, если она не пожелает освободить их!

— Последняя кампания очень дорого нам обошлась, Ганс, — покачал головой Эндрю. — От Первого корпуса почти ничего не осталось, Девятый тоже практически уничтожен. Наши потери больше, чем после Испании. А армия Гаарка продолжает удерживать Капуа.

— Но я слышал, что по меньшей мере один умен бантагов оказался отрезанным от основных сил в степях между Испанией и Кевом.

Эндрю кивнул:

— Сегодня утром мы заняли Испанию. Телеграф еще не работает, но Винсент отправил из Суздаля бронепоезд, под прикрытием которого идут железнодорожные бригады. Отсюда я выслал отряд кавалерии. Скорее всего, бантаги выйдут из окружения, но, если они еще не успели нанести слишком большой ущерб путям, к весне мы восстановим сообщение с Суздалем.

— И тогда все начнется заново. Жаль, что мы не отбросили этих ублюдков подальше. Думаю, нам удалось бы отогнать их к Джанкшн-Сити или даже скинуть в Великое море.

Кин покачал головой:

— И мы, и они слишком выдохлись. У нас едва хватает еды, чтобы накормить город. Солдаты должны отдохнуть и набраться сил, и нам необходимо пополнить запасы. Мы будем готовы выступить не раньше весны.

— У бантагов будет столько же времени, чтобы собраться с силами.

— Ты говоришь о новой кампании. Но ведь теперь не бывает так, чтобы кто-то выиграл одно сражение и все пошли по домам. Это война ресурсов. Победит тот, кто произведет больше пушек и снарядов, кто изобретет более совершенное оружие, а затем доставит его в то место, где произойдет бой. Как ты думаешь, сколько времени это может занять, Ганс?

— Год. Пять лет. Пока мы не уничтожим их заводы, не разрушим их экономику и не освободим из рабства чинов и всех тех, кто работает на бантагов.

— «Годы пройдут, а может быть, вечность», — вздохнул Эндрю, вспомнив грустный припев старой песенки.

Ганс согласно кивнул.

— Эндрю, на улице пока еще довольно холодно, — озабоченно произнесла Кэтлин, подходя к ним.

Ганс радостно вскочил с мешка, и Кэтлин обняла его.

— Эндрю показал мне карточку. У тебя чудесный малыш.

На лице старого сержанта расцвела гордая улыбка.

Кэтлин опустила глаза на продолжавшего сидеть Эндрю и робко протянула ему руку.

Полковник медленно поднялся с мешка, и Ганс увидел их рядом. Между Эндрю и Кэтлин все еще существовала какая-то отчужденность. Он пока не был полностью уверен в себе. Кэтлин подошла вплотную к мужу и положила голову ему на плечо. Мгновение Эндрю словно не знал, как поступить, но затем его рука обвилась вокруг ее шеи и он прижал жену к себе.

«Это пройдет не сразу, — подумал Ганс, — но, видит бог, время все лечит – если, конечно, оно у нас еще есть».

— Хватит сидеть на морозе, неразлучная парочка, — проворчала Кэтлин. — Пэт вопит, что хочет выпить с вами. Говорит, что это ему необходимо в медицинских целях, и Эмил уже одобрил эту восстановительную процедуру. А потом наш главнокомандующий немного отдохнет.

Они начали подниматься вверх по склону холма. Кэтлин нежно обнимала Эндрю за талию.

— Я горжусь тобой, сынок, — одними губами прошептал Ганс.

Их ждали друзья.

Content

Уильям Форстен
«Бригада»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15