Карен Уайт

Танцующая на гребне волны

Karen White

SEA CHANGE

© Гюббенет И., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Моей бесценной Меган. Я горжусь быть твоей матерью.

Благодарности

Несмотря на долгие часы, которые я провожу в кресле за компьютером, творчество отнюдь не всегда предполагает одиночество. Каждая написанная мной книга во многом зависела от щедрости других людей, желавших поделиться своими знаниями, и «Преображение» не является в этом случае исключением.

Моя бесконечная благодарность Диане Вайз, доброму другу – она стала неоценимым источником информации о беременности и деторождении, – пожалуйста, никогда не оставляйте свою работу!

Спасибо всем обитателям острова Сент-Саймонс за неизменно теплый прием, особенно это Мэри Джейн Рид из замечательного книжного магазина «Форд», Томми Бакстер Кэшин и Сьюзен Киннамон-Брок, которые любезно согласились прочитать рукопись перед публикацией.

Как всегда, благодарю Венди Вэкс, Сьюзен Крэндолл, Тима, Миган и Коннора за их терпение и любовь, всегда знающих, когда мне бывают нужны реальные факты, чтобы меня стимулировать.

Даже времена года, сменяясь, образуют круг и всегда возвращаются туда, откуда они пришли. Человеческая жизнь есть круг от детства к детству, и так всегда и во всем, где действуют божественные силы.

Черный Лось, шаман индейского племени оглала

Пролог

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Сентябрь 1804

Шторма зашвыривают в нашу судьбу обрывки чужих жизней – в напоминание, что мы не одни и мы уязвимы. Вот и сейчас равнодушные волны совсем истерзали песчаный берег, разметав по нему множество разных предметов. На этот раз мои глаза выхватили среди кусков дерева чудом уцелевшую фарфоровую чашку и мужские часы – с крышкой и цепочкой, – они лежали на песке так наглядно и аккуратно, будто лавочник бережно и пристрастно разложил здесь свои товары. Чья-то потеря – моя находка, подумала я, осторожно водя пальцем по краешку чашки. Приливы сменяют отливы, и этот закон незыблем. А иногда концы и начала настолько близки, что, кажется, сливаются воедино, образуя волну, какие набегают одна за другой в океане.

Деревянные обломки, останки дома или корабля… В деревянных объятьях поблескивает металл. Я опасливо просунула руку меж двух досок. Пальцы коснулись чего-то твердого, маленького и холодного. Находка была – золотое венчальное кольцо, потертое, с почти стершейся надписью на внутренней стороне. Кольцо слабо блеснуло в лучах тусклого солнца. Я прищурилась и разобрала надпись внутри. «Навсегда».

Я зажала кольцо в кулаке. Чье оно было? И как его занесло сюда? Но это все неспроста… Через три дня моя свадьба, если только Джеффри, занятый спасением того, что буря пощадила из его урожая хлопка, сумеет выкроить время. Я не была его первой избранницей, но он был моим первым любимым мужчиной, и я ощутила свою странную связь с этой женщиной, которой когда-то принадлежало кольцо… «Навсегда», – прочитала я снова.

Солнце отважно пыталось пробиться сквозь облака. Прищурившись, я следила за ним. Я знала, что оно победит – за штормами всегда приходят самые ясные дни. Последний шторм был невероятно сильным, настолько сильным, что поразил Брутон-Айленд, уничтожив там всех – и крошку Маргарет, которой только неделю назад я помогла появиться на свет. Меня терзали вопросы – и среди них более других тот, почему она была послана в этот мир на такое короткое время? Для чего пережила такие тяжкие родовые муки ее мать? Вынес ли кто-то урок из случившегося? О себе я такого сказать не могла. Я акушерка и приняла все как факт, но понять его я не в силах.

Пара черных ножеклювов пронеслась по белесому небу так близко к волне, что в поисках ужина они легко могли бы сами оказаться чьей-то добычей. Птицы вернулись. После шторма они всегда возвращаются, но в первые дни затишья не скажешь наверняка. Как приливы и отливы, они возвращались туда, откуда они улетали, верные нам, остающимся на одном месте. Я следила за тем, как они носятся над водной поверхностью, и слышала их голодные крики над пустынным песчаным берегом. Постояв так, я неторопливо пошла к дому, где жила с отцом и младшей сестрой. В руке я крепко сжимала кольцо, маленький золотой обруч без конца и начала – всегда ли они различимы?

Глава 1

Антиох, Джорджия

Апрель 2011

Я топталась возле родительского дома, даже сквозь кожаные подметки туфель ощущая жар разогревшегося на солнце асфальта. Дом был в колониальном стиле, и я прожила здесь большую часть своих тридцати четырех лет… Буйно цвели недотроги, предмет садовых усердий моей матушки. Погода не осмеливалась бросить ей вызов и заставить ее цветы завянуть – Глория Уэйлен управлялась с садом точно так же, как со своими пятью детьми, и неповиновение ей было такой же редкостью, как январский снег в Джорджии.

Капля пота скатилась у меня по спине. Мы с мужем мучились от жары, как будто это была не весна, а начало июля. Сквозь звон в ушах я силилась связно общаться с Мэтью, дескать, в западной Джорджии лето всегда такое, оно наступает внезапно, так что весна кажется прохладным вечером между зимой и серединой лета. Мэтью родом был с побережья, поэтому о жаре он кое-что знал, правда, влажной жаре.

Он держал меня за руку, а я стояла лицом к отцу и четырем моим братьям, в возрасте от пятидесяти пяти до сорока пяти лет, они выстроились как на прощальной церемонии или демонстрации силы чужаку, которого я избрала себе в мужья. Даже теперь, в этой домашней сцене, в них можно было узнать владельцев похоронного бюро, кем они, собственно, и являлись. Фирму «Уэйлен и сыновья» держали в семье моего отца уже три поколения, и серьезное, сосредоточенное выражение на всех пяти лицах было скорее генетически обусловленным, нежели принятым по соответствующему поводу.

Жены моих братьев и мои многочисленные племянники и племянницы, будто по негласному уговору, скрылись в доме, столпившись у двери в спальню моей матери – в знак сочувствия ей. Она не открывала эту дверь с момента моего прибытия сюда нынешним утром. Я побывала дома накануне, в день моей свадьбы, чтобы дать ей время освоиться с этой новой для нее ситуацией. Даже Пол Отри, с кем я была помолвлена четыре года, воспринял это известие легче.

Я отпустила руку Мэтью и обняла отца. На мгновение он прижал меня к себе – и тут же слегка отстранил. Я к этому привыкла. Несмотря на то что я была младшим ребенком в семье и единственной девочкой и знала, что мои родители надеялись родить дочь и очень ждали моего появления на свет, они, казалось, избегали крепко меня обнимать, опасаясь за хрупкость своего счастья. Быть может, они боялись, что судьба, подарившая им меня по своей прихоти, подстережет и – как знать? – отнимет у них меня.

– Может быть, я все же сумею поговорить с мамой? – спросила я. Впрочем, мне этого не хотелось. Просто очень неприятно оставлять между нами какую-то недоговоренность… Вот уж чего бы мне не хотелось, так это чтобы она думала, будто я нуждаюсь в ее одобрении! С возрастом я утратила подобную необходимость вместе со средствами от прыщей и исправляющими прикус коронками.

Отец отрицательно покачал головой:

– Дай ей время, Ава. Она примирится с этим. Для нее это был настоящий удар, как и для всех нас. Ты же знаешь, Глория не любит сюрпризов. Но с этим свыкнется.

Я не скрыла сомнения в справедливости его слов. Мать огорчилась, когда я сказала ей, что вышла замуж. Хотя она никогда не признавалась в этом, но я-то знала, что она вынашивала в мечтах мою пышную свадьбу у нее в саду, со всяческими украшательствами, подобающими ее единственной дочери. Она слегка оттаяла, когда я сказала ей, что переезжаю жить на Сент-Саймонс. У нее были четыре невестки, жившие с нею поблизости, и они были не только готовы, но и стремились заботиться о ней как о главе семьи, кем она привыкла себя считать. Всю свою жизнь я могла видеть из окна моей спальни три дома моих братьев – дома были совершенно одинаковые, за исключением разного цвета дверей, с аккуратными газонами и одинаковыми черными машинами у подъездов. Это всегда наводило меня на мысли – какой дом на этой улице станет когда-то моим? Такая мысль вызывала у меня кошмары похуже тех, что снились мне после того, как мой старший брат Стивен взял меня с собой в комнату для бальзамирования. Меня напугала тогда не холодная реальность смерти, но то, что я уже не буду жить прежней жизнью.

Я обошла моих братьев, выстроившихся по привычке по старшинству – от младшего к старшему – Дэвид, Джошуа, Марк и Стивен, – и обняла каждого. Мэтью следовал за мной, пожимая каждому руку. Напоследок он повернулся к моему отцу:

– Я буду очень о ней заботиться, сэр.

– Да уж, постарайся. Мы ее очень любим. – Испытывавший неловкость при всяком открытом выражении эмоций, отец прокашлялся.

В глазах у меня защипало. Я снова взглянула на братьев. Их лица выражали то же теплое чувство. Никогда еще я не чувствовала себя такой отдельной от них – одинокий одуванчик в окружении подсолнухов. Внезапно я усомнилась в своих основаниях их покинуть… Не было ли мое чувство к Мэтью лишь временным средством как-то смягчить постоянное беспокойство, преследовавшее меня с момента, как я стала задумываться об окружающем мире?

Я снова повернулась к отцу:

– Скажи маме, что я люблю ее и что я приеду, как только обоснуюсь на новом месте.

И начала болтать что-то, как я всегда это делала, чтобы не дать эмоциям выплеснуться наружу…

– Моя соседка по общежитию упакует мои вещи и пришлет их мне. Свою мебель я оставляю ей, и мы найдем кого-нибудь, кто бы перегнал мне машину. И Мэтью уверен, что я без труда найду себе там работу, с моим-то опытом и рекомендациями… Так что не тревожься, хорошо?

Почему я болтала и болтала о том, что было уже решено? Может быть, какая-то часть меня желала, чтобы он утратил самообладание и сказал мне, почему меня нужно было всегда держать на расстоянии?.. Быть может, я просто тянула время, ожидая, что мать выбежит, чтобы попрощаться со мной, и объяснит мне, почему после всех этих лет, когда она кормила, одевала меня и объясняла разницу между добром и злом, она может позволить мне уйти вот так… не простившись?..

Мэтью коснулся моей руки.

– Нам далеко ехать. Чтобы добраться до темноты, пора выезжать…

И мы пошли к машине. Вдруг кто-то окликнул меня. Я оглянулась. За нами спешила Мими, моя бабушка, мать моей матери. Она торопилась догнать нас, насколько ей позволяли ее девяносто лет и каблуки, пусть низкие, но она ни в какую не желала от них отказываться. Она держала что-то в руках. Я уже простилась с ней раньше, когда она стояла на страже у закрытой двери спальни своей дочери, и сейчас надеялась, что она принесет мне какие-то примирительные слова от мамы.

– Ава! – Мими запыхалась и тяжело дышала. Ее крашеные светлые волосы – как будто мы не подозревали, что она седая, – тонкими прядочками облепили ее виски и щеки. Мы выжидали, пока она переведет дух, и я смотрела на сокровище в ее руках, которое она держала, намереваясь передать его мне.

– Вот! Чуть не забыла! – Это была квадратная деревянная старомодная музыкальная шкатулка. Если ее открыть, можно было увидеть механизм внутри под стеклянной крышкой. Шкатулка эта видала виды, на ней были зазубринки и пятна от воды, но механизм был в хорошем рабочем состоянии. Его починил мой брат Стивен, когда я нашла ее двадцать семь лет назад…

Секунду поколебавшись, я протянула руки, и она осторожно вложила в них шкатулку. Почему из всех вещей, что я оставляла здесь, это была единственная, которую она не позволила мне забыть?..

– Это чтобы напоминать тебе, – сказала она, поглаживая мои пальцы, когда я опустила их на крышку коробочки.

– Напоминать… о чем?

Глаза ее таинственно поблескивали, она была наполовину чероки, выросшая в горах Теннесси, не получившая образования, но самая умная женщина, какую я знала.

– О том, что некоторые концы на самом деле есть начала. Если ты забудешь все, чему я старалась тебя научить, помни хотя бы это.

Она обняла меня, и я ощутила знакомый запах талька и туалетной воды.

– Я запомню.

Она бросила на Мэтью взгляд, на мгновение показавшийся мне обвиняющим. Но снова заглянув ей в лицо, я его уже не обнаружила.

Мы простились, и, последний раз взглянув на дом, я уселась в серебристый седан и позволила Мэтью захлопнуть дверцу. Я не оглянулась на отца и братьев, поникших духом, стоявших, как чучела, которым не удалось спасти урожай, одинаково высоких, худощавых, с одинаковыми темными волосами, полностью соответствовавшими их строгим темным брюкам.

Я не оглянулась, потому что давным-давно Мими научила меня, что оглядываться – плохая примета: если оглянешься, это значит, что больше ты сюда не вернешься. Не то чтобы это место много для меня значило. Я всегда знала, что мне предстоит покинуть его, однако до сих пор не представляла себе, куда подамся. Полагаю, это была одна из причин, помешавшая мне назначить день свадьбы с Филом – во мне всегда подспудно жило какое-то постоянное беспокойство. Меня не оставляло чувство, будто меня ожидает где-то нечто большее. И встретив Мэтью, я вдруг почувствовала, что нашла наконец то, что искала.

Я сидела, откинувшись на сиденье, сжимая в руках маленькую музыкальную шкатулку, пока Мэтью не взял меня за руку. Он держал ее в своей руке, пока мы не доехали до другого конца штата, приближаясь к маленькому острову, где семья моего мужа жила еще со времен Войны за независимость.

Мэтью нежно потер родимое пятно у основания моего большого пальца, оно напоминало шрам. Мама говорила, что оно у меня от рождения, но я всегда предпочитала думать, что это правда шрам и что я получила его, совершая в детстве какой-то отважный поступок, даже, может быть, подвиг. Временами я желала, чтобы все шрамы, наносимые нам жизнью, были подобны этому – вроде медалей за пережитую боль, не оставившую следа в памяти.

Затем палец Мэтью коснулся колечка на безымянном пальце моей левой руки – и замер.

– А обручальное… ты его не надела… – сказал он. Не обвинил, констатировал.

Я опустила взгляд на свою руку, на прекрасное кольцо с бриллиантом. Я не собираюсь прятать его в шкатулке для драгоценностей. Я носила его три дня – время между нашей помолвкой и церемонией бракосочетания. Кольцо мне очень нравилось – его старинная оправа и отливающий голубизной камень. Но когда Мэтью надел мне на палец золотое венчальное кольцо, мне показалось как-то неправильно носить его рядом с другим кольцом. Я не могла этого объяснить и не могла придумать, как сказать Мэтью, что два кольца вызывают у меня такое чувство, будто я вхожу к себе в дом и нахожу всю мебель не на своем месте, сдвинутой.

– Прости, – сказала я. – Все время забываю. Но я знаю, я привыкну носить оба. Я обещаю.

Он кивнул и сосредоточился, обгоняя грузовик. Я посмотрела в окно, представляя себе нашу машину на карте. Мы двигались на восток, по направлению к океану. Я никогда не бывала на побережье. Моя семья, разросшаяся к тому времени, когда я стала ее членом, не имела времени для семейного отдыха на пляже. Когда друзья возвращались после летних каникул, загоревшие, с коллекциями ракушек, я не завидовала, втайне я была рада. В океане, с его беспредельностью, бьющейся о край земли, было что-то тревожащее. Мэтью обещал взять меня с собой поплавать на байдарке по бесконечным болотам его острова, но я только кивала уклончиво. Я была влюблена и не желала его разочаровывать, надеясь, что он поможет мне полюбить воду, как любит ее он.

Когда мы достигли Саванны, послеполуденное солнце заглядывало в машину, ласково убаюкивая меня. В полусне я ощутила знакомый запах и поняла, что Мэтью открыл окно. Легкий бриз доносил до меня аромат чего-то сладкого и вместе с тем пугающего.

По-прежнему в полусне, я хотела как-нибудь приподняться и получше принюхаться, но невидимая сила парализовала меня, я так и не выбралась из темного морока между сном и бодрствованием. Я слышала звуки радио – и голос Мэтью, негромко напевающего что-то. Но я слышала и еще кое-что – шум волн, набегающих на песок. Старый кошмар, поднявшийся откуда-то с периферии сознания, угрожал ввергнуть меня туда, куда я не желала, чтобы меня затянуло…

Музыкальная шкатулка соскользнула с моих колен на пол, онемевшие руки не смогли ее удержать. Я силилась открыть глаза, чтобы понять, чем это так пахнет, что на меня надвигается, но не смогла. Крышка шкатулки открылась, и послышалась знакомая песенка, ее звуки раздражающе дисгармонировали с порывами ветра. Я силилась слушать песенку, но завывание становилось все громче, я открыла глаза и поняла, что завывающий звук этот был – чей-то вопль. И этим кем-то была я.

Глава 2

Это началось летом, когда мне исполнилось семь лет. То было лето смерчей и штормов, воя сигнальных сирен и ночевок в подвале. А может быть, все началось много раньше, прежде чем я поняла смысл времени, его вращение в паутине часов, тогда, когда прошлое, настоящее и будущее еще нераздельны в сознании?

Однажды после моего дня рождения я стояла у дома и наблюдала, как в наш двор залетают обрывки чужих жизней. Большей частью это был мусор – газеты, фотографии, обломки мебели, такие мелкие, что нельзя было догадаться, части чего падают возле нашего дома. Но были среди общего хлама и несколько настоящих сокровищ. «Полароид» со снимками – он упал в мамин розарий. А в кустах под моим окном, словно в подарок мне, я нашла музыкальную шкатулку, мокрую, чуть побитую, однако вполне исправную.

Схватив шкатулку, я побежала показать ее матери и напеть мелодию, которая была мне знакома неизвестно откуда. Мама запела слова, которые пела мне, когда я была совсем маленькая. Это была старая колыбельная, и мама пела ее всем своим детям. Но что-то было не так… Или мне хотелось услышать при этом историю – а никакой истории не было. А может быть, слова, что пела мама, показались мне странными, и я, как мне думалось, могла вспомнить другие, если бы получше сосредоточилась… Но я так и не могу вспомнить никаких слов даже сейчас.

После этого и начались кошмары. Я видела во сне, что меня преследуют, и я задыхаюсь на бегу, что меня окружает и засасывает вглубь вода, а воздух выходит из моих легких маленькими пузырьками, которые всплывают на поверхность, в то время как я лежу на песчаном дне. В детстве такие сны бывали у меня редко, а лет с двадцати я их больше не видела. До сих пор.

Я прижалась головой к груди Мэтью, пытаясь понять, что он мне говорит. Он свернул с дороги. Песок хрустел под колесами. Он обнял меня, и мы сообща пытались понять, что со мной происходит. И почему за два месяца со дня нашего знакомства я ни разу не упомянула ему о моих снах. Даже когда мы решили пожениться и жить на Сент-Саймонсе, я не рассказала ему о своей водобоязни. Может быть, это было потому, что в период нашего краткого романа у нас было много о чем говорить. А может быть, я надеялась, что мои сны и страхи остались в прошлом, вместе с потребностью доставлять родителям удовольствие.

– Со мной все в порядке, – сказала я, поднимая к губам бутылку с водой, которую он вложил в мою дрожащую руку. – Это просто… я не понимала, где я нахожусь. И я не могла шевельнуться, а окно было открыто и… – Что еще я могла ему сказать? Ничего другого я не могла сказать даже себе.

Он заговорил, и под своим ухом я слышала стук его сердца.

– Возможно, это запах от бумажной фабрики в Брунсвике. Теперь Агентство по охране окружающей среды изменило там некоторые порядки, и стало лучше. Но все же запах целлюлозы остался. Я уверен, тебе нужно просто привыкнуть к нему.

Я кивнула, изо всех сил надеясь, что он прав.

– Извини, – сказала я. И заглянула в его встревоженные глаза, стараясь его успокоить. – Я хочу поскорее домой. Начать нашу совместную жизнь.

Он наклонился и нежно поцеловал меня. Мы много еще чего не знали друг о друге, но та связь, какую я ощущала между нами, когда он целовал меня или прикасался ко мне, устраняла любые сомнения. Еще не зная его имени, я уже знала его, как новорожденный ребенок знает свою мать.

Он включил мотор, и мы выехали на обсаженную деревьями дорогу.

– Мы на пути в Демер, – сообщил он. – Сейчас доедем до маленького аэродрома и по развязке свернем налево на Фредерику. Эти две дороги и Си-Айленд-роуд – три главные магистрали на Сент-Саймонсе. Если ты сообразишь, где находишься относительно их, то никогда не заблудишься.

Я кивнула в попытке улыбнуться, но у меня свело мышцы лица. Что-то лишало меня беззаботности. Окна в машине были открыты, и можно было ощутить запах острова – причудливую смесь соли и здешней растительности. Запах был для меня новый, но при этом почему-то знакомый. Так в детстве я принюхивалась к свеженатертым полам в первый день в школе после каникул. Запах острова возбуждал в моей памяти что-то глубоко в ней засевшее, от чего я никак не могла избавиться, как ни старалась, и это меня странно тревожило.

Я пыталась сосредоточиться на поворотах, чтобы запомнить, как мне одной найти свой дом, но мне это не удавалось. Чудесные деревья, поросшие испанским мхом, и даже расколотые ракушки на дорогах – все было для меня внове. И все же, как и запах в воздухе, это было что-то, что я как будто и ожидала увидеть здесь и услышать – и эти ракушки, и их хруст под колесами ближе к обочине… Я знала, каково это будет – ощущать в пальцах зеленый мох и как будет светить на закате солнце сквозь ветви… Загадочное, непонятное ощущение!

– У тебя это хорошо получилось, – сказала я, дотягиваясь до его руки и сплетая свои пальцы с его.

– Что у меня получилось?

– Рассказ об этих местах. Я чувствую, как будто я все это знаю, как будто жила здесь всю жизнь.

Он стиснул мне руку.

– Я люблю Сент-Саймонс и уверен, ты тоже его полюбишь. И будешь считать его своим домом.

Я улыбнулась и отвернулась к окну, надеясь, что он не заметил моего непродолжительного смятения и неотступного беспокойства, которое, как я думала, я преодолела, давая брачное обещание, но которое цеплялось и цеплялось ко мне – как паутина…

Справа слегка волновалось море золотистой и зеленой травы, как будто по нему шел кто-то невидимый. Я вздрогнула и закрыла глаза, уже откуда-то зная, что значит сделать шаг по болотной траве, слушая шорохи камышей. Запах гниющей растительности проникал в машину, и это заставляло меня почувствовать, будто я вернулась домой.

Мэтью сбавил скорость на повороте между двумя столбами с каменными ананасами на верхушках. Эту дорогу никто никогда не мостил. Она представляла собой океан белой пыли и разбитых ракушек в окружении густых зеленых ветвей, скрывающих закатное солнце. Ветви низко склонялись, будто хотели тебе что-то шепнуть.

Мы проехали еще немного, деревья поредели, уступая место кустарнику, как бы свидетельствуя этим свое почтение дому в конце подъездной аллеи. Я знала, что это была одна из немногих остававшихся на острове построек девятнадцатого века, но ее старина поразила меня, как и чувство чего-то знакомого, подогретое, я уверена, живыми описаниями Мэтью и его рассказами, как он жил здесь единственным ребенком в семье.

Мы вышли из машины и встали рядом, не касаясь друг друга, слушая пение цикад в окружающих нас деревьях. Смешанная с песком земля у меня под ногами, казалось, подозрительным образом заколебалась, и я схватила Мэтью за руку, почувствовав, что нуждаюсь в опоре.

Это был простой двухэтажный фермерский дом – на высоком фундаменте, с верандой на четырех колоннах и двумя каминными трубами по сторонам. Три мансардных окна над крышей веранды напоминали выпученные глаза. Что отличало этот дом от виденных мною ранее зданий того же периода – пестрота, местный строительный материал, включающий в равных частях известняк, воду, песок, устричные раковины и золу.

По сторонам дома и перед ним были разбиты клумбы – сейчас заброшенные, – а немного дальше, где подступал лес, было что-то вроде небольшого домика с одинокой каминной трубой. Он стоял почти на опушке, парадную дверь в нем заменяли деревянные щиты без ручек.

Решив, что попозже непременно здесь поброжу и все поразглядываю поподробнее, я снова повернулась к дому. Сероватый оттенок здания смягчал его очертания на фоне песчаной подъездной аллеи, делая его похожим на отбрасываемую дубами тень. Казалось, дом скрывался от времени, позволяя годам проходить мимо, не изменяя его, так же как колеблющий болотную траву бриз позволяет ей вновь распрямиться.

Я глубоко вздохнула.

– Ты описал мне дом так хорошо, что мне кажется, я видела его фотографию. Я только не представляла себе, что он такой…

– Старый? – Мэтью рассмеялся, привлекая меня к себе. – Но уверяю тебя, жить здесь вполне возможно. Три года назад я пристроил кухню, ванную и чулан рядом с большой спальней. Это не дворец, разумеется, но я думаю, ты будешь здесь счастлива. – Он сжал руками мои щеки. – Я знаю, ты будешь здесь счастлива.

Тон его изменился, как будто он хотел уверить меня в этом, но я не поняла, кого из нас он старался уверить на самом деле.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его.

– Я буду счастлива. Мы будем счастливы.

В ответ он подхватил меня на руки, как будто я была невесома, и понес меня вверх по ступенькам. Повозившись с ключом и открыв дверь, он внес меня в дом и осторожно поставил на ноги. Как маленький мальчик, он с неуверенной улыбкой следил за моим лицом, пока я осматривалась в своем новом жилище. Я стояла в маленькой передней с высоким потолком с натертыми до блеска сосновыми половицами и узкой лестницей у стены с тяжелыми темными перилами, вытертыми за два столетия сотнями рук. Шагнув к лестнице, я коснулась перил и ощутила ладонью холодок гладкого дерева. И снова просквозило то же самое чувство чего-то очень знакомого – словно здесь меня ждали призраки прошлого.

Пепел. Несмотря на работающий кондиционер, я ощущала запах каминного пепла. Я взглянула на Мэтью и, увидев тревогу в его глазах, снова принудила себя улыбнуться.

– Это прекрасно, – сказала я, осматривая гостиную с диванчиками в стиле рококо и набивными обоями, перед тем как пройти в соседствующую с гостиной столовую. Стены там были темно-синие, ковер и портьеры в соответствующем стиле, мебель и все аксессуары – старинные, но на удивление очень удобные. На столе в хрустальной вазе стоял роскошный букет гортензий и гладиолусов. Их аромат не заглушал всепроникающего запаха пепла…

Миновав дверь налево, ведущую в буфетную и дальше в кухню, я прошла в помещение, очевидно, пристроенное позднее – уютный рабочий кабинет, разве что телевизор с широким экраном над встроенным книжным шкафом смотрелся не слишком уместно. Комната была отделана в мужском стиле, однако со вкусом. Но все же она показалась мне какой-то лишней, и я подумала, что большую часть времени буду проводить в гостиной.

– Так это и есть твое холостяцкое пристанище, – старательно улыбнулась я, недоумевая, почему он предпочитал жить здесь один, вместо того чтобы поселиться рядом с клиникой в Саванне, где он работал детским психологом. У него там была квартира, где он ночевал три своих рабочих дня в неделю. Но он всегда возвращался сюда, в Сент-Саймонс.

– Здесь мой дом, – ответил мне он, и его ответ прозвучал почти резко. Он сделал шаг ко мне. – Я потом покажу тебе весь дом, но сейчас я хочу показать тебе спальню.

Я засмеялась, увидев блеск в его глазах. Напряжение, сковавшее меня с того момента, как я коснулась перил, неожиданно ослабело.

Я уткнулась носом ему в шею.

– Только если ты обещаешь мне, что мы будем там совсем одни. – Я сказала это шутливо, но Мэтью слегка отпрянул, взгляд его темных глаз стал серьезным.

– Что ты хочешь этим сказать?

Моя улыбка исчезла.

– Я просто подумала, не водятся ли здесь привидения. Разве их не бывает во всех старых домах?

Тень скрыла его глаза, и на мгновение я не узнала того человека, который стал моим мужем.

– Привет!

Мы оба обернулись на женский голос и одновременный с приветствием стук в дверь. Маленькая изящная женщина лет около пятидесяти, с короткими кудрявыми каштановыми волосами стояла в дверях, улыбаясь. На ней были сандалии, брюки капри и блузка без рукавов – как мне говорили, местная униформа. Улыбка у нее была радостная, в руках она держала букет подсолнухов, завернутый в блестящую розовую бумагу.

– Дверь была нараспашку, – сообщила она, объясняя свое появление. Но у меня было такое чувство, что и закрытая дверь ее бы не остановила. Она подняла вверх букет.

– И я принесла еще цветов из «Вечных гвоздик», чтобы приветствовать молодых.

– Так называется цветочный магазин? – спросила я.

– Да, он прямо посередине деревни. – Она улыбнулась мне еще шире.

– Прелестные цветы! – вдохновенно воскликнула я. – Спасибо. – Я протянула ей руку. – Я – Ава Уэйлен. То есть Фразье. Я еще не привыкла к моей новой фамилии. – Я покраснела.

Мэтью взял у нее из рук цветы и поцеловал ее в щеку.

– Спасибо, Тиш. – Он повернулся ко мне. – Это Тиш Райан. Она не только владеет и заведует цветочным магазином, но и управляет этим домом, не давая мне умереть с голоду.

Она опять улыбнулась мне. Ее карие глаза блестели.

– Хотя теперь, когда вы здесь, Ава, мы договоримся о каких-то новых условиях. Я знала родителей Мэтью и чувствую себя в какой-то мере ответственной за него. А вы знаете, каковы мужчины – они вроде бы совершенно теряются, если кто-то не поставит перед ними еду и не уложит в комоде чистое белье.

– Можете мне поверить, я вас понимаю. У меня четверо братьев.

– Я знаю, – как ни в чем не бывало ответила Тиш.

Мы с Мэтью переглянулись. Увидев наше недоумение, она продолжала со смехом:

– Ничего таинственного! Мэтью сообщил мне вчера по электронной почте, что он приезжает сегодня с молодой женой и сказал мне, как вас зовут и откуда вы… ну… и я сообразила, что к чему. Ваш брат Стивен и я были женаты. Недолго, около двух месяцев, нам было тогда по восемнадцать лет. Вы тогда еще не родились. За годы мы потеряли всякую связь. Должна признаться, я удивилась, узнав, что у Уэйленов появился еще ребенок, но им всегда так хотелось девочку… Между вами, должно быть, лет девятнадцать разницы…

– Двадцать один год, – уточнила я. – Вот не знала, что он был женат когда-то давно…

– Неудивительно, что это забылось. Мы были совсем молодые, и брак наш продлился недолго. Ну, вы знаете, какие импульсивные бывают подростки…

Она улыбалась, а я не знала, что ей сказать. Я не знала, какие бывают подростки. Я росла в окружении взрослых, и у меня не было времени на подростковые мятежи. За исключением того, чтобы выбрать профессию, я всегда делала то, чего от меня ожидали, надеясь, что это заметит хоть кто-нибудь, кроме Мими.

Тиш поглядела на Мэтью, потом опять на меня, объединяя нас взглядом.

– Думаю, мне пора… Подробности вашего скоропалительного романа и свадьбы пока подождут, верно? Но я намерена собрать вечеринку, чтобы представить вас всем. Впрочем, это мы можем обсудить и попозже. Я хотела лишь убедиться, что свет горит и цветы в вазе, но вы меня опередили. Да, в холодильнике салат и запеканка, а хлеб на столе. Я не знала, было ли у вас время остановиться в бакалее…

– Спасибо, Тиш, – сказал Мэтью, – не знаю, что бы я без тебя делал.

– Да, спасибо, – добавила я. – Я даже не знала бы, где здесь бакалея, не говоря уж о том, что готовить и как.

Тиш обнадеживающе улыбнулась:

– У вас еще будет много времени научиться тому и другому, а пока я могу помочь. Я запишу свое имя и номер в блокноте у телефона – звоните мне в любое время. – Она взялась за ручку двери, но обернулась: – Мэтью говорит, вы увлекаетесь историей?.. Я секретарь Исторического общества Сент-Саймонса и всегда рада новеньким. Это будет для вас прекрасный способ познакомиться с вашим новым домом, с историей семьи Мэтью. Она весьма увлекательна, и на ветвях фамильного древа висят даже несколько скелетов… Они могут вас заинтересовать.

– Буду ждать с нетерпением, – сказала я почти искренне. Да, многого я не знала, но, может быть, уже знала все, что должна знать…

Перед тем как открыть дверь и выйти, Тиш бросила еще раз взгляд на Мэтью.

– О, пока я не забыла. Кем вы работаете, Ава? Я пишу блоги о происшествиях на острове и вокруг него в основном для местных. И включаю в список всех вновь прибывших и их профессию. О вас сразу узнают – не придется много времени тратить на знакомства и погружение в новую жизнь.

– Я акушерка. Надеюсь, без работы я тут не останусь… – Я улыбнулась особой улыбкой.

– Акушерка? – Тиш приподняла брови, а я удивилась, что не получила в ответ такой же улыбки, какая была у меня.

– Д-да, – кивнула я, не совсем понимая ее реакцию. – Теперь это популярная альтернатива принимающим роды врачам.

Она взяла меня за руку повыше локтя.

– Извините, не хотела вас обидеть. Я знаю про акушерок… Я пользовалась услугами одной с моим вторым ребенком. Я только… я удивилась, поскольку ведь и Адриенна… – Она махнула рукой. – Ладно, это не важно. – Она смахнула с лица остатки недоумения и улыбнулась мне вежливо и радушно, как принимают желанных гостей. – Очень приятно было с вами познакомиться, Ава. Очередное заседание Исторического общества – в последний четверг месяца, в семь часов. Я могу заехать за вами в половине седьмого, если хотите.

– Я… я, пожалуй…

Мэтью взялся за дверь.

– Она тебе позвонит и даст знать. Ей нужно время, чтобы освоиться здесь, прежде чем ввязываться в местную политику.

– А и правда… куда спешить? Ну, вы тогда позвоните мне, – завершила Тиш нашу беседу, уже спускаясь по ступенькам. – Но запишите дату у себя в календаре на всякий случай. – Помахав рукой, она устремилась к старинному автомобилю фургонного типа с закрепленными по его сторонам двумя деревянными панелями. Устричные раковины хрустели под подошвами ее сандалий.

Закрыв дверь, я обернулась – и оказалась в объятьях Мэтью. Он смотрел на меня, глаза его потемнели.

– Итак, на чем мы остановились?

Я прижала ладони к его груди, готовая предаться эмоциональному взрыву, которым обычно сопровождалось каждое его прикосновение. Но что-то сказанное Тиш остановило меня.

– Кто такая Адриенна? – не утерпела я и спросила.

Его отстранение было почти неуловимым, и я скорее почувствовала его, чем обнаружила. Так было с нами с момента нашей первой встречи. Мы были настолько настроены на одну волну, что казалось, что и кожа у нас была одна на двоих. Мэтью опустил руки и отступил, и мое тело внезапно похолодело.

– Она тоже была акушерка. – Он произнес эти четыре слова почти механически, как будто повторял их снова и снова, чтобы лишить их какого-нибудь эмоционального наполнения.

– Но кто она? – в полном недоумении спросила я. – Почему Тиш так удивилась, услышав, что обе мы – акушерки?

Он коснулся моего плеча, длинные ресницы скрывали его глаза. Он смотрел туда, где его рука дотронулась до моей блузки.

– Давай поговорим об этом завтра утром. Я не хочу, чтобы твоя первая ночь здесь была испорчена.

Я потерла руки у плеч, чувствуя ладонями гусиную кожу. Мне хотелось прижаться к Мэтью, раствориться в его объятиях, но меня как будто толкала чья-то невидимая рука.

– Нет. Я хочу знать сейчас. Кто такая Адриенна? – Я старалась внести в ситуацию юмор, которого я не чувствовала. – Твоя бывшая подружка?

Глаза – зеркало души, вспомнились мне слова Мими, когда я заглянула в глаза Мэтью. Это было первое, что я у него заметила, стоя рядом с ним на медицинской конференции в Атланте. Он подошел ко мне с какими-то словами, которые я сейчас забыла. Я взглянула в его темные глаза и почувствовала, как мое сердце сказало «да».

Но теперь их выражение было от меня скрыто. Я будто смотрела в глаза незнакомого мне человека. Таков он и есть, кричал мой рассудок. Но, как и всегда, когда дело касалось Мэтью, я отмела сомнения.

– Нет, – сказал он негромко. – Она была моя жена.

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Февраль 1805

Молодая женщина на грязном матрасе опять застонала. Крики ее стали слабее и более хриплыми, чем когда это началось четырнадцать часов назад. Набитый мхом матрас пропитался ее потом, маленькая комнатка наполнилась удушающей вонью. Пылающий огонь спасал от холода зимнего дня, но не мог избавить от охватившего меня холода при виде страданий будущей матери.

Я окунула чистую тряпку в миску с тепловатой водой и снова вытерла ей лоб, стараясь обеспечить ей единственное удобство, какое только могла. Ей было не больше девятнадцати, и она была такая тоненькая, что ее можно было принять за мальчика, если бы не возвышавшийся горой живот. Глаза ее открылись, и взгляд устремился мне в лицо с безмолвной мольбой. Я не могла предложить ей никакого утешения. Я отвернулась, снова окунула тряпку в воду и сделала служанке, Этте, знак согреть еще воды. Мой собственный ребенок шевельнулся во мне, напоминая о хрупкости жизни.

Оставив рожающую женщину с Эттой, я вышла в узкую переднюю, где зимний сумрак отбрасывал по стенам тени. Свечи не были зажжены, но скоро придется зажечь их, если нам предстоит подниматься по лестнице. Должно быть, зажигать огонь было обязанностью жены или служанки, поэтому не было света, чтобы одолеть мрак.

Мужчина, сидевший на стуле у двери, из которой я вышла, поднялся. Он стоял покачиваясь, и от него пахло ромом.

– Ребенок уже родился? – спросил он.

– Нет, – покачала я головой. – Возникли… осложнения.

Ударившись коленями об стул, он повалился на сиденье. Он не дал себе труда подняться вновь. Он смотрел на меня пристально, как будто ожидая ответа на вопросы, которые он не умел задать.

– Ребенок идет ножками вперед. Я ждала как можно дольше, чтобы его повернуть, но он крупный, а Мэри маленькая. Я могу попытаться его повернуть. Это опасно и болезненно, но это, возможно, единственный выход.

Он смотрел на меня затуманившимися глазами.

– Это спасет их обоих?

Ребенок во мне снова шевельнулся, и я прижала руку к животу, чтобы его успокоить.

– Я постараюсь. Может быть, вы бы послали за кем-то, кто побыл бы здесь с вами. Может быть, ее мать или сестра…

– Никого нет. Все умерли от лихорадки прошлым летом. – Он снова поднес бутылку к губам и снова уставился в оцепенении в стену.

– Тогда вам лучше молиться.

Скользнув по мне взглядом, он снова взялся за бутылку. Все, что я могла видеть, была страдающая молодая женщина за дверью. Я вырвала из его слабой руки бутылку и швырнула ее об стену. Стекло разлетелось, как разбитые надежды. Вид у него был пораженный, но я знала, что в его состоянии он не сможет меня обидеть.

– Окажите почтение своей жене, сэр. Она умирает, стараясь произвести на свет вашего ребенка. Уважайте ее последние часы, хотя бы оставаясь трезвым.

Боль в левой руке отвлекла мое внимание от его медленно мигающих глаз. Осколок стекла размером с наперсток попал мне в основание большого пальца. Я сердито вырвала его и с удивлением наблюдала, как из глубокой раны струится кровь. Я оторвала полоску ткани от подола юбки и обернула ею руку, чтобы остановить кровотечение.

Вытерев фартуком руки, я медленно вернулась к роженице. Мой собственный ребенок был сейчас спокоен и не брыкался.

Домой я вернулась только на следующий день на закате. Спина и сердце у меня болели, конечности одеревенели от усталости. Фургон и лошадь я оставила перед домом, предоставив о них позаботиться Зевсу, а сама пошла разыскивать Джеффри. Он стоял на пристани, выходившей на Данбарский залив, где он сливался с рекой Фредерикой, наблюдая изумительной красоты закат. Мне всегда казалось, что закаты на Сент-Саймонсе были свидетельством того, что Господь не оставлял нас в нашем суровом краю, с лихорадкой, жарой и бурями, но при этом невыразимо прекрасном.

Джеффри обнял меня, вместе с нашим ребенком. Отец однажды сказал мне, что у индейцев Мокамы было сто слов, означавших «любовь», но, глядя в лицо мужу, я не могла представить себе, что их хватило бы, чтобы выразить мое чувство к нему.

Пальцами он провел по моим щекам, заглядывая мне в глаза с невысказанным вопросом.

– Мать умерла, но ребенка я все же спасла.

Я прижалась лбом к его груди, вспоминая, как я выкупала новорожденного и положила его в колыбель. Отец его был настолько подавлен горем, что не мог взять его на руки. Я приготовила к погребению мать и по возможности убралась в доме, оставив на огне баранье рагу. Я не докапывалась до причин своих побуждений. Скорее всего, пыталась возместить свою неудачу, наказывая себя за неспособность спасти обоих, мать и дитя. Я знала также, что и никто не был бы в состоянии это сделать. Оставив Этте наставления, как ухаживать за младенцем, я послала позвать священника. Я сделала все, что могла, и это было для меня самое тяжкое.

– Моя храбрая девочка, – сказал Джеффри, нежно меня целуя. В глазах его внезапно появилось ожесточение. – Никогда не оставляй меня, Памела. Никогда. Я не смог бы прожить и дня без тебя на этой земле.

Я коснулась его лица. Золотой обруч на пальце вдруг показался мне безмерно тяжелым. Я нашла это кольцо на берегу после шторма, и мы оба решили, что я могу по праву носить его. Я подняла руку.

– Навсегда, ты помнишь?

Он поднес мою руку к губам.

– Навсегда, – сказал он. Но под его убежденностью я ощущала и неуверенность.

Мы стояли друг подле друга, следя за тем, как огненный шар погружается в реку – как масло, тающее на сковороде. Ребенок во мне снова толкнулся, напоминая, насколько близка жизнь к смерти, а смерть к жизни.

Глава 3

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Апрель 2011

Я проснулась в постели одна, крахмальные простыни рядом со мной гладкие и не смятые. На мгновение, прежде чем я открыла глаза, я подумала, что Мэтью был рядом, ощущая за спиной знакомое присутствие. С самого раннего детства мне казалось, что у меня есть невидимая сестра, плод воображения одинокой маленькой девочки, росшей в окружении взрослых братьев. Мими называла ее моей воображаемой подругой, как называла ее моя мать, лучше не вспоминать. С возрастом я от нее отвлеклась, новые связи и карьера затмили мою потребность в невидимой подруге. Но я не забыла о ней полностью, вспоминая ее в минуты одиночества, неопределенную тень, обладающую способностью успокаивать и утешать.

Я села в постели. Тень исчезла. Я не знала, где спал Мэтью, я знала только, что он оставил меня одну в нашу первую ночь в этом доме. Слезы жгли мне глаза, когда я вспоминала наш спор и как я отказалась позволить ему прикоснуться ко мне, пока я не могла понять, почему он не сказал мне за короткое время нашего знакомства, что он уже был женат раньше. Мне не хотелось, чтобы в нашей семейной жизни были тайны. Я росла в мире взрослых, которые всегда понижали голос, заметив мое присутствие. Похоже было на то, что дом полон секретов, которые исчезали, едва на них взглянешь, но всегда таились где-то по углам. Я не хотела снова жить в таком доме.

Звуки моего нового дома окутывали меня, словно теплое одеяло, приветственные, но незнакомые и странные. Старый дом поскрипывал и потрескивал, каркали незнакомые птицы. Я скинула пуховое одеяло и какое-то время думала, жила ли Адриенна в этом доме, она ли выбирала оконные занавески и поливала в саду цветы. Ухватившись за мягкое одеяло, я подумала, спала ли она в этой кровати.

Я спустила с постели ноги, нащупала тапки и пошаркала к своему чемодану за чем-то подходящим в качестве халата. Все мои необходимые на каждый день вещи, включая махровый халат и майки, должны были быть доставлены мне по воде. Со мной были только непрактичные вещи для медового месяца – прозрачные шелковые ночные рубашки, короткие юбки и туфли на высоких каблуках.

В спальне не было встроенных шкафов, только огромный, под потолок, гардероб, между двумя окнами. Я открыла высоченную дверцу, с опозданием подумав, не оставил ли там Мэтью вещи Адриенны. Я вздохнула свободно, только увидев аккуратно развешанные внутри рубашки, тенниски, разного типа брюки – все исключительно мужские вещи. Там был его запах, запах свежей после душа кожи и одеколона. Я закрыла глаза и глубоко втянула в себя воздух, испытывая то же ощущение, какое я испытала, впервые его увидев. Потом я вспомнила про чулан около вновь пристроенной ванной, куда я не заглядывала, и сомнения снова нахлынули на меня.

Не желая столкнуться с возможностью увидеть одежду другой женщины в еще не обследованном мной чулане, я сняла с вешалки одну из рубашек Мэтью и накинула ее поверх коротенькой шелковой ночной сорочки, которую я надела накануне. Открыв дверь спальни, я почувствовала заманчивый аромат кофе и чего-то горячего и сладкого. Мой желудок заурчал, подталкивая меня к лестнице вниз – и неизбежной конфронтации.

Я стояла в кухне, где все было мрамор и нержавеющая сталь, а также и застекленные шкафчики и огромная деревенская мойка, придававшая современным предметам в двухсотлетнем доме не столь неуместный вид. На обшитой деревянными панелями стене, в две трети их высоты, была небольшая полка, заполненная старинными тарелками. Под старинным столом и табуретками блестел натертый сосновый пол, а над обеденным и кухонным столами висели старые люстры, несомненно, предназначенные для свечей. Плита с шестью горелками и двумя духовками была для повара, знающего, как разделывать тесто, готовить суфле и выпекать воздушные пирожные. Но только не для меня.

Я взглянула на плиту, где на противне лежал обсыпанный орешками хлеб, от которого был отрезан один ломоть. Я заметила кофеварку, где стояла кружка, молочник и лежали пакетики с подсластителем. На керамической подставке лежала узорчатая серебряная ложка. Рядом стояли в хрустальной вазе цветы, которые принесла накануне Тиш, и их аромат смешивался с заманчивыми запахами кухни. Сливки и подсластитель были как раз те, какие я всегда употребляла, и сердце у меня снова сжалось, когда я подумала, что Мэтью звонил Тиш и просил ее приготовить все нужное для меня.

Я должна его увидеть, выяснить все между нами. Я приготовила себе чашку кофе и отправилась на поиски мужа. Я постояла в дверях кухни, слыша только тиканье часов. Этот звук всегда меня волновал, напоминая о неизбежном ходе времени. Я не окликнула Мэтью, зная, что в доме его нет.

Я выглянула из кухни во двор. Задний двор походил на парадный. Низкорослая трава и песок постепенно уступали место густому кустарнику и деревьям. Маленькое строение, замеченное мною накануне вечером, было справа от меня и выглядело все таким же заброшенным и унылым.

Вокруг жужжали комары. Они вились над моей обнаженной кожей, но не садились. Меня это не беспокоило. Я была одной из тех счастливчиков, кого комары не трогают. Отхлебнув кофе, я осматривала сад. Влажность нависала в воздухе как мокрая вуаль, и я почувствовала, как мои тщательно расчесанные волосы закручиваются в завитки.

Тропинка вела из сада в лес, и я пошла по ней, как будто кто-то дергал меня за веревочку в нужном направлении, как птиц тянет на юг. Я заметила солнце, отражавшееся в воде среди деревьев еще до того, как увидела залив и пристань с ведущими к ней деревянными ступеньками. У перил друг против друга стояли две деревянные скамьи.

Я могла представить себе Мэтью маленьким мальчиком, сидящим там с удочкой и глядящим на солнечную рябь на воде, как он сидел там и сейчас. Солнце золотило его темные волосы, и у меня образовался ком в горле при виде того, как он опустил голову, словно в глубокой задумчивости.

Я не шевельнулась, но он повернулся, и наши взгляды встретились. Он встал. Я быстро спустилась по ступеням и пошатнулась, когда пристань слегка закачалась. Я медленно прошла по доскам, стараясь держаться подальше от края и избегая смотреть на воду. Сделав еще несколько шагов, я остановилась перед ним. Я так и вышла из кухни с кружкой и теперь держала ее так, чтобы она была между нами, дабы не простить его, прежде чем у меня не будет для этого оснований.

В кружке появилось искаженное отражение моего лица, когда я наклонила ее, чтобы сделать глоток уже остывшей жидкости. Все еще держа между нами кружку в качестве разделителя, я сказала:

– Я не хочу лицемерить, и поэтому я скажу тебе все, о чем я боялась заговорить.

Он ничего не ответил, но мне показалось, что глаза его потемнели, как это всегда бывало, когда он задумывался.

Я судорожно глотнула.

– Я боюсь воды. – Я по-прежнему не сводила глаз с кружки, изо всех сил стараясь не замечать плеска воды, когда птицы или рыбы тревожили ее гладь в поисках пищи. – Больше всего я боюсь океана, но и любого обширного водного пространства тоже… – Я помолчала. – Этот страх вызывает у меня кошмары, – смело продолжила я. – Вроде того, что привиделся мне вчера в машине. – Я подняла глаза, боясь того, что я могу в них увидеть.

Выражение лица Мэтью смягчилось.

– А я-то привез тебя жить на остров! И даже не оставил тебе выбора.

Я встретилась с ним взглядом.

– Я сделала свой выбор. Я хотела быть с тобой. Это все, что имело значение. Я надеюсь, что со временем… мне как-то удастся это преодолеть.

Он взял из моей руки кружку, поставил ее на скамейку и привлек меня к себе так легко, словно бы ожидая, что я захочу высвободиться.

– По работе я имею дело с детскими страхами, так что хорошо понимаю, что твое восприятие воды не есть что-то, что ты сможешь преодолеть самостоятельно. И я не ожидаю этого. Но я сумел бы тебе помочь, если ты мне позволишь.

– Ты уже помог мне, – прошептала я и остановилась, еще не готовая сказать ему, что поняла это с момента нашей встречи. После первого поцелуя, в котором я почувствовала соленый вкус океана.

Шум мотора, вначале не громче пчелиного гуда, становился все сильнее, и вскоре я увидела лодку – маленькая, она двигалась в океан из залива. Об Атлантике я старалась не думать, как не думать о том, что соленая вода у меня под ногами была та же самая, что омывала берега всего острова. Волнение усилилось, пристань стала покачиваться. Я закрыла глаза и зарылась лицом на груди Мэтью, обняв его.

– Уйдем отсюда, – предложил он, побуждая меня сдвинуться с места.

Я осталась на месте и отрицательно покачала головой, все еще чувствуя движение волн, но обретя поддержку в объятьях Мэтью.

– Я хочу знать об Адриенне.

Мускулы на его спине напряглись. Я не отступила. Я взяла его за руки и повела к скамье, где осторожно села на краешек, подальше от воды, крепко сжимая его руки.

– Что ты хочешь знать?

Я откашлялась, стараясь отнестись к этой ситуации так же, как отнеслась бы к проблеме, возникшей во время родов, или к каким-то другим обстоятельствам, когда я не могла позволить себе поддаться эмоциям. Поэтому я и была хорошей акушеркой.

– Долго ты был женат?

– Пять лет. Пять лет, три месяца и шесть дней.

Такого точного ответа я не ожидала – как будто каждый день настолько был ему дорог, что его стоило держать на особом счету. Но он женился на Адриенне и любил ее. Зная, что значит быть любимой Мэтью Фразье, я ощущала своим встревоженным сердцем, что он любил ее и дорожил их совместной жизнью. Все это было когда-то.

Я смотрела в сторону, не в состоянии встретиться с ним взглядом.

– Что случилось?

– Она умерла.

Что угодно я ожидала услышать, но только не это…

– Как?

Он опустил глаза на наши сплетенные руки. Его большой палец нежно гладил родимое пятно у основания моего большого пальца.

– Четыре года назад в автомобильной катастрофе. В машине она была одна, и я узнал о ее смерти только на следующий день.

– Мне так жаль, – сказала я и только потом осознала, насколько глупыми были мои слова. И насколько неискренними. Потому что Адриенна умерла, Мэтью был сейчас мой. Я цеплялась за эту эгоистичную мысль как за тлеющий уголь, освещающий темноту, но в любую минуту готовый воспламенить все вокруг.

– Мы поженились очень уж молодыми. Я только что отпраздновал окончание колледжа, а она работала в баре в Саванне – тогда она еще не была акушеркой. Но я дружил с ее старшим братом, и так мы с ней познакомились. – Он пожал плечами, как будто одно это движение объясняло все, что случилось после этой встречи в баре.

– Она была из Саванны?

Он отрицательно покачал головой.

– Она отсюда, хотя училась в Атланте. У нее были немолодые родители. Они взяли на воспитание Адриенну и Джона – из разных семей, – когда им было за сорок. Они еще живут на острове, хотя ее брат живет неподалеку на Джекилл Айленд. Я редко их вижу. – Рот его сжался в твердую линию.

Раз начав, я уже не могла отступить.

– А почему?

Крупная элегантная птица с сине-белыми перьями, на длинных тонких ногах, опустилась в болотную траву у берега. Она стояла неподвижно, казалось, измеряя расстояние до нас и до своей жертвы.

– Потому что они думают, что я ее убил.

Вода закачалась у меня под ногами, я чуть не упала. Как будто почувствовав изменение настроения, большая птица поднялась в воздух, оставив после себя влажный плеск и рябь на воде.

– Это, конечно, неправда, – сказала я, прежде чем муж мой успел произнести хоть слово. Если нам суждено было спасти что-то в этой беседе, я должна была проговорить это первой.

– Разумеется, нет, – уронил он, но какая-то неприятная тревога снова охватила меня, так мелкий камешек, попавший в туфлю, создает дискомфорт. – Это был несчастный случай, но когда люди скорбят, они пытаются найти причину случившегося или обвинить кого-то в том, чего избежать было нельзя.

– Поэтому ты мне и не рассказал?

– Главным образом поэтому, – медленно отвечал он, касаясь большим пальцем моего венчального кольца, прежде чем поднять голову и встретиться со мной взглядом. – Но также и потому, что это часть моего прошлого, куда я не хочу возвращаться.

При ярком солнечном свете я могла увидеть в его темных глазах золотистые искорки. Я не узнавала его глаза. Они были совсем другие, как будто глаза незнакомого мне человека.

– Ты все еще ее любишь?

Голос у меня задрожал, и он, должно быть, это услышал. Он обхватил руками мою голову. Его чужие глаза искали мой взгляд.

– Я люблю тебя, Ава. Как будто я всегда любил тебя, еще до встречи с тобой. Ты можешь это понять?

Навсегда. Это слово возникло у меня в сознании как пятно солнечного света на воде, колеблющееся на поверхности, пока солнце не скроется за набежавшим облаком.

– Да, – сказала я. – И у меня такое же чувство.

Он прижался лбом к моему лбу.

– Прости, – сказал он. – Я не хочу, чтобы между нами были какие-то тайны.

В ответ я поцеловала его, не в состоянии произнести слов, которые открыли бы ему мое душевное смятение при мысли, как легкомысленно и беззаботно мы скрывали часть себя друг от друга и как тайны могут отбрасывать свои тени долгое время спустя после того, как стала известна правда.

Я окинула грустным взглядом бедлам в своей новой кухне. Кастрюли, миски, разнокалиберная кухонная посуда и утварь громоздились повсюду, не оставляя свободного горизонтального пространства даже для маленькой формочки. Я размышляла, смогу ли спасти остатки бананового пирога, соскоблив подгоревшую его часть, или он бесславно отправится в контейнер с пищевыми отходами, как я услышала стук в парадную дверь.

С облегчением найдя предлог покинуть поле гастрономической брани, я поспешно сполоснула руки в мойке и пошла открывать дверь. Там стояла улыбающаяся Тиш, прижимая к груди на сей раз не будет цветов, а необъятное количество пластиковых пакетов из бакалеи.

– Я принесла вам продукты, – с улыбкой сообщила она. – Я была в магазине и сообразила, что Мэтью сегодня работает, а у вас нет машины. Надеюсь, вы не будете против?

Я бросилась облегчать ее ношу, прежде чем она переступит порог дома.

– Конечно нет. Я очень вам благодарна. Мою машину пригонят только на следующей неделе. Я договорилась об этом с одной своей доброй знакомой, но она сможет это сделать не раньше, так как занята на работе. Поэтому сейчас я привязана к дому. Мэтью сказал, что он не останется ночевать в Саванне, как он это обычно делает, и приедет домой. Но я чувствую себя виноватой – слишком много для него разъездов за один день! – меня было просто не остановить, поток слов из меня так и лился, компенсируя вынужденно молчаливую сосредоточенность на сотворении пирога.

Тиш вошла за мной в кухню.

– Не думаю, чтобы он возражал против возможности вернуться к своей молодой жене. Он, наверное, и пешком бы пришел, не будь у него машины.

Я покраснела, начиная доставать из пакетов молоко, салат, куриные окорочка, пару стейков и множество фруктов и овощей. Я была немного разочарована, что там не было никаких замороженных продуктов. Тиш начала сворачивать пустые пакеты.

– Когда вы начнете работать, вы сможете ездить в Саванну вместе и даже оставаться там ночевать, если у вас будут совпадать часы работы.

– Я вижу, вы обдумали мою карьеру так же, как и мои обеды, – засмеялась я.

Она нахмурилась.

– Извините. Я старалась помочь, не вмешиваясь не в свое дело. Но мне это сложно, потому что мы практически одна семья. Это просто… – она замолчала, как будто взвешивая, что еще следует ей сказать. – Дело в том, – продолжала она, – что Адриенна работала в том же Центре семейного здоровья, что и Мэтью, поэтому я предположила…

Почувствовав внезапную усталость, я оперлась на стол.

– Они работали вместе?

– Да. Он – детский психолог, а она – акушерка. В клинике есть гинекологи, там есть и педиатр для детей всех возрастов. Им имело смысл работать вместе. Поэтому я подумала, что раз вы тоже акушерка…

Не закончив фразы, она остановила на мне взгляд.

– В чем дело?

Пальцы, которые мне удалось сполоснуть кое-как, слиплись, и я пыталась очистить их от муки, смешанной с маслом.

– Вам не кажется странным, что… что Мэтью снова женился на акушерке? Ведь это не самая распространенная профессия.

– Это странно, если подумать. Ведь это он направил Адриенну на курсы сразу после окончания школы, поскольку у нее не было определенной тяги к какой-то работе. Но она была вполне компетентная акушерка.

Тиш остановилась, как бы почувствовав, что наговорила лишнего.

– Только компетентная? – подхватила я.

Тиш покачала головой, словно оправдываясь, что нарушила свое обещание не вмешиваться.

– Не думаю, чтобы ее это очень уж увлекало, – быстро проговорила она.

Наши взгляды встретились. Я ожидала, что она скажет еще что-нибудь. Но она промолчала.

– Вряд ли я буду искать место здесь или в Саванне. Я еще не решила, – сказала я, выпрямившись. – Не хотите ли чаю? – спросила я, с усилием улыбаясь. – Я собиралась налить себе чашку… а потом намеревалась затеять уборку.

– С удовольствием, – отвечала она, подойдя к холодильнику и начиная раскладывать там продукты. – И вы расскажете мне, какими талантами вы обладаете, поскольку это явно не кулинария.

Я засмеялась, убирая волосы с потного лба, забыв при этом, что руки у меня местами в тесте.

– В кулинарии я не сильна, зато сильна в садоводстве. Вероятно, Адриенна была замечательной кулинаркой, судя по ее кухне, – добавила я непринужденно. – Только не говорите мне, что она была и отличной садовницей.

Выражение лица Тиш смягчилось.

– Она любила цветы. И чем они ярче, тем больше.

Моя улыбка погасла.

– Я другого рода садовод. Я люблю выращивать полезные вещи – фрукты, овощи. Все в таком роде. – Я с опозданием вспомнила, что она – владелица цветочного магазина и могла счесть мои слова оскорбительными.

Она добродушно засмеялась.

– Хорошо. Мы прекрасно поладим – я буду приносить вам цветы, а вы мне – помидоры.

– Договорились, – кивнула я, поскорее пряча противень с пригоревшим тестом в мойку, где, я надеялась, Тиш его не заметит.

Тиш наклонилась над полкой холодильника, и голос ее прозвучал глухо.

– Вам, наверное, нужно знать, что Адриенна была прекрасной художницей – рисовала остров много раз и приобрела известность. – Тиш закрыла дверцу холодильника. – Набросок дома углем, что висит в гостиной, это ее работа.

Я выключила кран, почувствовав себя внезапно совершенно опустошенной.

Она, видимо, что-то заметила в моем выражении, потому что взяла меня за руку и подвела к столу.

– Почему вы не присядете и не позволите мне заняться чаем? Я знаю, где что лежит, а вам, по-моему, нужно отдохнуть.

Я наблюдала за тем, как она налила чайник и поставила его на плиту. Ненужные вопросы теснились в моем мозгу. Я взяла кружку с горячим чаем и сосредоточенно насыпала туда сахарного песку из стоявшей на столе сахарницы. Голубая керамическая сахарница мне не нравилась, я дала себе слово ее заменить. Я сделала медленный глоток, отыскивая подходящие слова.

– Вчера вечером вы упомянули что-то о местной истории и фамильном древе Мэтью, и о свисающих с древа скелетах. Что вы имели в виду? Смерть Адриенны?

Тиш отпила глоток из своей кружки и покачала головой.

– Нет. Конечно нет. Смерть Адриенны – это несчастный случай – трагедия, да, но не скелет. Я имела в виду его прародительницу, жившую здесь более двухсот лет назад.

В моей семье, для которой смерть была бизнесом, редко говорили о нашем фамильном древе, словно чтобы подчеркнуть конечность каждого поколения. Мои родители были единственными детьми у своих родителей и поэтому, кроме бабушки со стороны матери, я больше никого не знала. Казалось, что Уэйлены сходили на нет с каждым поколением, освобождая место для следующего. Услышав, что фамильное древо моего мужа было развесистое и давнего происхождения, я была заинтригована.

Я подула в кружку и отпила еще глоток. Кажется, я слишком много бухнула сахару в чай. Видимо, на нервной почве.

– Стало быть, семья Мэтью живет на острове уже два столетия?

– Да. Они не были крупными землевладельцами, как Куперы из Кэннонз Пойнта или Батлеры из Хэмптона, но они были респектабельные фермеры. У каждого из них какое-то время было по нескольку акров хлопка. По крайней мере, до начала восемнадцатого века.

Я наклонилась к ней с любопытством.

– Так что же там была за легенда?

Глаза у Тиш расширились, и я узнала в ней родственную душу, для которой события прошлого были интереснее настоящего.

– Прапрапрабабушку Мэтью считали предательницей, изменившей своей стране во время британской оккупации в тысяча восемьсот двенадцатом году. Она якобы влюбилась в королевского морского пехотинца, и, когда они ушли отсюда, она ушла с ними, оставив мужа и маленького сына.

– Ужасно… – вырвалось у меня. Чай вдруг показался мне горьким, в горле у меня образовался ком, и появилось желание заплакать. – Это только слухи или есть какие-то фактические основания?

– Понемногу того и другого, – улыбнулась она. – Может быть, это будет ваш первый проект в Историческом обществе. Хотя… – Тиш встала и подошла к мойке сполоснуть кружку.

– Хотя что?

Стоя ко мне спиной, она поставила кружку в посудомоечную машину.

– Адриенна просто помешалась на этой истории. Говорят, что муж этой женщины умер от разбитого сердца и что его призрак можно увидеть на пляже после шторма, он ходит там и зовет жену. Адриенна находила это весьма романтичным. Мэтью думал, что все это очень грустно и не стоит об этом и вспоминать. – Тиш взглянула на меня исподлобья. – Вы, очевидно, женщина свободомыслящая и можете сами решать. Но, как я уже сказала, вам может быть интересно для начала узнать о вашем доме и о семье, в которую вы вошли.

Я кивнула, стараясь ей улыбаться как можно более непринужденно. Надо же стряхнуть с себя это печальное облако!.. Хорошенькое начало супружества!

Тиш взяла сумку, которую она, придя, повесила на спинку стула.

– Мне пора в магазин. У нас в субботу свадьба, и невеста никак не может выбрать подружкам букеты… Пойду разбираться! Так я заеду за вами в половине седьмого в четверг? Я обычно опаздываю, так что я вам только посигналю с дороги.

Я не помню, чтобы пообещала ей, что пойду на собрание, но она, по-видимому, уже все за меня решила. Я подумала о теперешней жене моего брата Стивена, сдержанной и робкой Мэри Джейн, и поняла, почему брак его с Тиш оказался таким скоротечным.

– Хорошо, – ответила я покладисто. – Я буду готова.

Я проводила ее до двери, и мы попрощались. У меня так и стоял перед глазами тот призрак с пляжа, который столько лет звал жену и просил вернуться. Я представляла его себе стоящим у ленты прибоя, и меня бросало в дрожь. Я, казалось, чувствовала холод волн и их шум… Накат за накатом… Плеск… Крик… Нет, надо чем-то себя отвлечь. Что за фантазии я тут рисую себе! Я оглянулась вокруг. Взгляд мой упал на мобильный телефон на столике.

Не успев еще отговорить себя от этой мысли, я быстро нажала кнопку. Было четыре звонка, прежде чем мама ответила. Будь у нее мобильник или опознаватель номеров на домашнем телефоне, я могла бы обвинить ее в том, что она не приняла мой звонок. Но она терпеть не могла любых телефонов, ожидая от них только плохих известий.

– Алло?

– Мама – это Ава.

Короткая пауза.

– Я так и думала, что это ты.

Она больше ничего не сказала, и я продолжила:

– Мы вчера добрались сюда благополучно. У Мэтью очень красивый дом. Он очень старый и построен из…

– Я знаю, – прервала меня мама. – Мы жили на Сент-Саймонсе до твоего рождения, ты помнишь?

Прежде чем дать ей возможность снова напуститься на меня за то, что я перебралась в другой конец штата, я начала болтать о чем попало.

– Ты когда-нибудь слышала легенду о предке Мэтью, взывающем к своей жене на берегу? – спросила вдруг я неожиданно сама для себя.

На это она ответила не сразу.

– Я не припоминаю.

Я осмотрела гостиную, пока мой взгляд не уперся в набросок углем дома Мэтью в рамке.

– Ты веришь в привидения? – спросила я.

– Возвращайся домой, Ава. Мне неприятно думать, что ты так близко к воде. – Голос ее звучал напряженно.

Я отвернулась от рисунка.

– Что ты хочешь сказать?

– Вода пугала тебя с младенчества. Тебя и в корыте-то было почти невозможно выкупать. Мне приходилось просить Мими помочь мне, чтобы обтереть тебя губкой в кухне под краном. Я думала, у тебя это прошло с возрастом, но сейчас меня это беспокоит. Сейчас, когда ты живешь так близко от океана…

Я подумала было, не рассказать ли ей, что произошло, когда мы переезжали на остров по дамбе, о моем старом кошмаре, но предпочла промолчать. Зачем тревожить ее? В этом не было необходимости.

– Я думаю, я буду здесь счастлива, мама.

На этот раз она не задержалась с ответом.

– Не знаю, как это может быть. Ты не любишь воду.

– Здесь Мэтью. Мое место рядом с ним.

– Ну, раз так… Это твое решение, и тебе с ним жить.

Голос ее дрогнул, и я подумала, не плачет ли она, но такой образ не вязался с тем, какой я знала.

– Ты здесь жила, мама. Здесь родились четверо твоих детей. Разве ты не помнишь, как здесь красиво?

На этот раз пауза затянулась настолько, что на мгновение я подумала, что она повесила трубку. Наконец она заговорила:

– Все, что я помню, это шторма. Океан наступает на берег и словно хочет его проглотить. Поэтому мы и уехали оттуда. Мы не хотели жить там, где мы могли потерять все, чем дорожили.

Моя тревога вернулась, на этот раз смешанная с нетерпением.

– Мне пора, мама. Мне еще нужно разложить вещи. – Я помолчала, ощущая потребность в детстве, которого у меня не было; в том, что могло бы быть моим, но было не для меня. Стиснув в руке телефон, я прошептала:

– Я люблю тебя, мама.

– Я знаю, Ава, – отвечала она после короткой паузы, когда я слушала ее дыхание. – Мне нужно идти, – вдруг сказала она.

– Хорошо. Передай привет Мими и всем.

– Передам. До свидания, Ава, – донеслось до меня. И она положила трубку.

Я долго держала в руке телефон, словно ждала от него чего-то еще, каких-то еще маминых слов. Почему она не ответила на мой вопрос о призраке, зовущем свою жену?

Глава 4

Глория

Антиох, Джорджия

Апрель 2011

Хорошая мать любит всех своих детей одинаково. Когда новорожденного ребенка клали мне на руки, мне каждый раз трудно было поверить, что мое сердце столь велико, чтобы вместить еще одного. После четырех сыновей мое сердце было настолько полно, что могло вот-вот разорваться. Но даже несмотря на любовь к сыновьям, у меня в доме была пустота и было такое чувство, словно мне не хватает чего-то, чего у меня никогда не было. Это было такое ощущение, как будто я знала свою дочь, еще не видя ее, а глядя словно в пустую рамку без фотографии.

Когда я впервые взяла на руки Аву, мое сердце вздохнуло. Как будто оно знало, что наполнилось целиком. Я любила моих мальчиков, но в дочери было что-то особенное. Как будто крошечный сверток в розовом одеяльце был шанс для матери снова начать собственную жизнь. Так мне говорила моя мать. Хотя, судя по тому, что я вижу до сих пор, ни у нее, ни у меня не получилось так, как мы планировали.

Я срезала еще пионов и добавила их в корзину, где их ярко-алый цвет смягчили лиловатые ирисы. Они будут отлично смотреться в приемной у Генри, создавая эффект соболезнования. Цветы – это красиво. Но они увядают. И есть что-то нелепое в том, чтобы ставить вянущие цветы там, где все должно напоминать о вечной жизни.

– Кто это звонил?

Мими. Не помню, сколько времени прошло с тех пор, как я называла ее мамой. Она сидела в тени мирта, ее длинные светлые волосы были накручены на бигуди и прикрыты белым в красный горошек шарфом. Свои волосы я коротко стригла, сохраняя их естественный цвет – седину, чтобы не выглядеть глупо, как женщина за девяносто, все еще желающая казаться тридцатилетней. Бесполезно было говорить ей, что прошлого не воротишь.

Я закончила срезать цветы и выпрямилась. Поясница, как всегда после такой работы, ныла. Я уже знала, что скоро буду принимать обезболивающие таблетки и должна буду прилечь. Как долго я смогу еще держать этот сад? Мими, со своим артритом, устранилась уже много лет назад, что не мешало ей командовать мной, как будто это был ее сад. Да еще и в моем доме! Но обещание, данное мною когда-то, вынуждало меня ухаживать за садом, и я не собиралась нарушить слово.

Может быть, скоро и я буду сидеть в кресле в тени, но только мне будет некем командовать. Невестки у меня славные, но ни одна из них не разбирается в садоводстве. Они любят цветы и приятные запахи, но ни у одной из них нет настоятельной потребности уговаривать семена прорастать в плодородной земле или способности предсказать изменение погоды по виду листвы. И они, уж конечно, не ценят розы, потомки тех, что росли в саду бабушки Мими сто лет назад и сейчас занимают место у садовой решетки. Они словно держат сад в объятьях, как мать держит детей, как будто это возможно – оградить их от скоротечного времени.

– Это Ава, – отвечала я. – Я полагаю, она хотела сообщить мне, что прибыла благополучно.

Я чувствовала на своей спине ее обвиняющий взгляд.

– Ты должна была с ней проститься. А потом ты должна была позвонить ей первая, чтобы извиниться. Ты извинилась?

Я выдернула сорняк с такой силой, что осыпала грязью мои колокольчики. Наклонившись отряхнуть нежные цветы, я сказала:

– Как же я могу извиняться, когда я права? Она вышла замуж за чужака и переселилась практически на другой конец света.

Я съежилась еще до того, как Мими раздраженно фыркнула.

– Сент-Саймонс – едва ли конец света, Глория. Это всего лишь другой конец штата, и туда можно доехать за семь часов. И Мэтью Фразье отнюдь не чужак, как тебе отлично известно.

– Мы были знакомы с его родителями, только и всего… Что я знаю о Мэтью? Когда мы уехали, он был маленький мальчик. И не думаю, чтобы я с тех пор его видела…

Клочковатые сорняки пробивались из темной земли, как волосы у лысеющего мужчины, и незабудки следовало бы прополоть. Ава бы знала, как это делается! Приезжая домой, она первым делом всегда неслась в сад. Но мои невестки могут лишь выполнять указания. И надевают перчатки, боясь запачкать руки. А вот мы с Авой знаем, что, погружая руки в землю, мы держим в них прошлое и настоящее, понимая, что загнивающие растения питали почву для будущих ростков. Как так вышло, что все четверо моих сыновей женились на женщинах, столь на меня не похожих? Мне очень трудно это понять… Ава и я, конечно, тоже не во всем совпадаем, но наша любовь к плодородной почве скрывает наши различия, так же как верхний слой почвы скрывает сорняки. Ава предпочитает цветам полезные растения – овощи, съедобные травы. Но это, как мне кажется, из чистого противоречия, чтобы противопоставить себя мне. Но это не имеет значения; Ава может вырастить траву и на голой скале.

– Ты должна к ней поехать. Помочь Аве устроиться в новом доме, – настаивала мать.

Мими – что та собака, грызущая кость. Она грызла и грызла тему, как собака глодает кость, пока на ней ничего не останется, что можно положить на язык.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать. Я нужна здесь Генри, плюс на мне дом и дети Дэвида, и все мои комитеты. Если б она хотела, чтобы я помогла ей устроиться, она должна была остаться здесь, в Антиохе.

– Ты знаешь, тебе следует ей рассказать…

На этот раз она зашла слишком далеко. Я уронила корзину и подошла к ней.

– Ты же знаешь, я не могу этого сделать! Так давно это все было! – Были и другие причины, но как можно выразить словами страх и силу материнских объятий?

Ветер развевал ее белый в красный горошек шарф. По контрасту с серьезным выражением лица Мими он смотрелся довольно нелепо.

– Я имела в виду, тебе следует ей сказать, что ты ее любишь.

Я молчала и просто смотрела в ее глаза, не в состоянии сосчитать, сколько раз она говорила мне, что она меня любит.

– Она знает, – сказала я, нагибаясь к корзине и рассыпавшимся из нее по зеленой траве цветам. Цветы на зеленом были как пролитая лилово-красная краска.

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Апрель 2011

Я стояла в гостиной, разглядывая рисунок в рамке под стеклом, висевший между двумя окнами. Крыша веранды бросала большую тень, но послеполуденное солнце проникало сквозь шторы и высвечивало пылинки, парящие в воздухе и совсем незаметные, если они не попадают в луч света.

По дому распространялся запах готовящейся в духовке лазаньи. Тиш дала мне рецепт, убедившись сначала, что у меня есть все необходимые ингредиенты, и сказала, что это одно из любимых блюд Мэтью и его очень легко приготовить. Напрасно я опасалась – строго следуя инструкциям Тиш, я со всем превосходно справилась. Более того, взяла на себя смелость добавить побольше сыру, чем требовалось по рецепту – мне сразу хотелось сделать это блюдо особенным, своим собственным. Я не знала точно, что это значит, но это был один из советов, данный мне моими невестками, когда они, прощаясь, торжественно преподнесли мне шкатулку, набитую их «собственными» рецептами.

Работал кондиционер, распространяя волны холодного воздуха сквозь вентиляционное отверстие в полу. Я прожила всю свою жизнь в Джорджии с кондиционером, но в этом старом доме, где по тем же самым полам, по которым мы ходим сейчас, ступали предки Мэтью, кондиционер казался странным и неуместным.

Приглядевшись к рисунку, висевшему в межоконном проеме, я смогла различить в нижнем правом углу инициалы АМФ. Я не знала, что означала буква «М», но была почти уверена, что «А» и «Ф» означали Адриенна Фразье. Дом на рисунке напоминал фотографию – очень тонкими линиями и легкими, очень легкими тенями. Кора деревьев была тщательно прорисована. Каждый завиток испанского мха в точности отражал свет и тени. Даже я была вынуждена признать, что Адриенна была превосходной художницей. Я отступила, мне в моем нервном состоянии не было никакого дела до талантов первой миссис Фразье. Да и мне виделось что-то странное в этом рисунке, хотя я не могла понять что. Это как взглянув на себя в зеркало, вдруг обнаружить, что волосы у тебя другого цвета, а не такие, какие ты ожидала увидеть.

Сняв со стены рисунок, я вышла в парадный двор. Надо же было понять, в чем состояло отличие! Я сосчитала ступеньки веранды, окна, взглядом исследовала крышу – нет, никаких отклонений, рисунок изображал все в точности.

Вернувшись в гостиную, я попыталась повесить рисунок на место, на два крючка, на которых он там висел. С первого раза не получилось. Я прижалась щекой к стене, надеясь увидеть крючки и осторожно надеть на них петельки, прикрепленные на обороте рисунка, но безуспешно. С раздражением и нетерпением я прижала картину к стене, чтобы подвигать ею и так нащупать крючочки, но звук рвущейся бумаги остановил меня.

Чувствуя дурноту, я перевернула раму. Слава богу, порвался только первый бумажный слой. Рисунок был цел. Намеренная все же повесить раму на место, я взяла ее в руки и почувствовала, что под коричневой бумагой что-то есть.

Тогда я положила раму тыльной стороной кверху, отогнула порванный клок и заглянула внутрь. В небольшое отверстие я могла разглядеть три листа бумаги для рисования, соединенные скрепкой. Осторожно засунув туда два пальца, я их извлекла. И только хотела отделить первый лист, как услышала хруст ракушек под колесами машины. Приехал Мэтью. Я с ужасом взглянула на расширившийся разрыв в коричневой бумаге. Как глупо. Было похоже, что я из ревности нанесла непоправимый ущерб творению своей предшественницы. Мне очень бы не хотелось, чтобы Мэтью так думал, тем более что это было не так.

Я в последний раз попыталась повесить раму – и проволочные петли сразу же зацепились за оба крючка. Уф! Готово! Я поспешила к парадной двери и по дороге заметила на полу выпавший лист бумаги для рисования. Не задумываясь, я рывком открыла ящик старинного шкафчика красного дерева и, сунув туда бумагу, задвинула его как раз в тот момент, когда открылась входная дверь.

Я замерла на месте – и поймала себя на том, что недоумеваю, с чего это вдруг меня одолело это странное чувство – как у ребенка, запустившего пальцы в вазу с печеньем. Положив портфель, Мэтью подошел ко мне. Как всегда, когда я видела его даже после короткой разлуки, дыхание у меня стеснилось. Интересно, это надолго – такая реакция на любимого мужчину? И насколько лет хватит такой моей обостренной чувственности?

Он молча обнял меня и медленно поцеловал. Я должна была его слегка оттолкнуть, потому что нам обоим этого сразу же показалось мало.

– Для десерта будет время потом, – сдавленно прошептала я. – Не хочу, чтобы моя первая попытка приготовить тебе обед провалилась.

Он приподнял брови.

– А я-то думал, ты не умеешь готовить…

Я развязала на нем галстук.

– Ты многого обо мне не знаешь, – сказала я шутливо, но улыбка исчезла из его глаз, когда мы оба осознали справедливость моих слов. – Не так уж трудно прочитать рецепт.

Он целомудренно чмокнул меня в кончик носа, но ничего не сказал. Взгляд его упал на низенький квадратный стол между софой и двумя креслами напротив.

– А это что такое?

На мгновение я подумала, что оставила неубранными бумаги. Но с облегчением вспомнила, что на столе в пакете лежат пара старых фотоаппаратов и коробки с пленками. Я бросила их в чемодан в последний момент, когда укладывалась у себя в квартире. Почему я сочла важным взять их с собой? В легком смущении я пожала плечами.

– Так, ничего особенного, одно мое детское увлечение… – Я села на софу. Мэтью стоял рядом.

Я вытряхнула содержимое одного пакета на стол.

– Весной того года, когда мне исполнилось семь лет, у нас штормило как-то особенно часто. И к нам во двор занесло фотоаппарат. Я случайно нашла его в кустах в нашем дворе. Стивен показал мне, как его открыть, и там мы обнаружили отснятую пленку. В фотоателье нам ее проявили. Мне было жутко интересно, я только что начинала читать про Нэнси Дрю и думала, что снимки могли быть ключом к какой-нибудь тайне…

– И что же ты обнаружила? – В голосе Мэтью звучало искреннее любопытство и интерес, однако что-то смущало меня – уж очень внимательно он на меня смотрел, изучающее.

– Там был заснят детский праздник. День рождения. Какому-то ребенку исполнялось четыре года. Ну и вся полагающаяся праздничная атрибутика – воздушные шары, пирог, на всех конусообразные шапки с опушкой из искусственного меха… дурачества… Это была семейная вечеринка – папа, мама, маленький мальчик и две девочки чуть постарше. Девочки были очень похожи и даже одинаково одеты, так что я решила, что они близнецы.

Мэтью откинулся на подушку, обнял меня, улыбнулся и притянул к себе.

– Ты их узнала?

Я отрицательно потрясла головой.

– Нет! Что ты! Тот ураган был за триста миль от нас. Возможно, будь у нас тогда Фейсбук, кто-нибудь бы узнал их. Но знаешь… я подумала, что аппарат попал ко мне неспроста. Была, видимо, какая-то цель, чтобы он оказался в моих руках.

– Так, наверное, сказала бы твоя Мими.

Я взглянула на него недоверчиво.

– Ты видел Мими раз в жизни. Откуда ты знаешь, что она могла бы сказать?

– Ну… ты столько рассказывала мне о Мими… – Его пальцы гладили мои обнаженные плечи. Мне не так-то легко было сдерживаться. – Но это очень похоже на то, как она бы сказала… Разве не так?

– Возможно. Мне только кажется, что ты держишь меня за одну из своих пациенток, – сказала я. – И может быть, у тебя есть на то все основания. В близнецах я увидела что-то особенное. Да, понимаю, я их совсем не знаю, но все же… было в них что-то такое… не знаю. Что-то узнаваемое? Я всегда чувствовала, что где-то у меня есть невидимая подруга, с тех пор как я себя помню. Я это придумала, вероятно, потому, что мне было одиноко быть одной маленькой девочкой среди братьев. Или потому, что мне нужно было с кем-то говорить, потому что мама… – Я остановилась, не желая продолжать эту тему, и достала еще одну пленку. – Я стала ходить на «гаражные распродажи», всюду, где можно было купить подержанные вещи. Все деньги, какие я получала, присматривая за детьми, я тратила на проявку найденных пленок. Я не хранила напечатанные фотографии, я их выбрасывала. Но как будто в каждой фотографии я надеялась найти что-то мне нужное.

Мэтью сел, сплетя пальцы и упершись локтями в колени.

– И ты это нашла?

– Очевидно, нет. – Я показала на мои последние приобретения, разбросанные по столу: – Вот тут кое-что новенькое. Завтра у меня интервью насчет работы в Брунсвике, и я надеялась найти там фотоателье, где могла бы проявить еще не проявленные пленки. Ты говорил, что завтра я могу взять машину?

– Да, – он поджал губы. – Но я надеялся…

Он не договорил.

– Надеялся на что?

– Я надеялся, что мы сможем как-то устроить наш отложенный медовый месяц, пока ты не приступила к работе, а то потом у тебя уже не будет времени.

Мы говорили о медовом месяце, однако, приехав в Сент-Саймонс, ни один из нас, кажется, не стремился снова пускаться в дорогу. Но я чувствовала, что наши незавершенные планы не были единственной причиной его колебания.

– О чем еще ты подумал? – Я старалась говорить спокойно, помня о словах Тиш.

Он снова откинулся на подушку.

– Я надеялся, что ты для начала побеседуешь с коллегами в моей клинике. Одна акушерка у нас скоро уходит в декретный отпуск, и нам понадобится кто-то на ее место. Мы могли бы включить в штат еще одну акушерку, когда Джойс вернется.

Я помолчала. Я привыкла сама выбирать себе дорогу, ни с кем не советуясь. Мими говорила, что это у меня врожденное качество, часть моего инстинкта выживания. Я никогда не была в ситуации, где вопрос бы стоял так: «жизнь или смерть», но ее рассуждение я взяла себе на вооружение, чтобы объяснить себе свою склонность действовать не раздумывая и выпаливать первое, что пришло мне на ум. Стараясь говорить спокойно, сейчас я сказала твердо и напрямик:

– Я знаю, именно так сделала Адриенна. Но я предпочла бы найти себе работу на основании своих собственных достоинств.

Он смотрел на меня – и как будто видел перед собой кого-то другого. Видел ее. Он покачал головой, словно стараясь стереть этот образ из своего воображения.

– Ты права. Извини. Это должен быть только твой выбор. – Он помолчал, обдумывая свои слова. – Я, вероятно, один из тех, кто цепляется за привычное и удобное для себя. Мне следовало бы лучше соображать.

Я придвинулась к нему, запустив руку в его густые темные волосы, и коснулась губами его губ.

– Работа будет хорошее отвлечение – для нас обоих. И это сделает нашу близость еще слаще.

Он крепко обнимал меня, но я не могла избавиться от ощущения, что он разочарован, что хотел бы пережить часть своего прошлого. Прошлого, в котором была Адриенна.

– Чем это пахнет?

Я принюхалась. Мои ноздри уловили отчетливый запах подгоревшего сыра. Сыра в большом количестве. Мне было не до самоиронии, а то бы я посмеялась вволю над идеей приготовить блюдо по «собственному» рецепту. Кажется, «собственная» интерпретация удалась на славу…

– О нет! – в смешанных чувствах заорала я не своим голосом. Но было поздно. Бросившись в кухню, я открыла духовку – мне в лицо пыхнуло облако дыма. Мэтью вошел следом за мной и нажал кнопку «выключить» на панели духовки.

Схватив прихватки, я вытащила на свет божий позор на свою голову – горелую и кривую на один бок лазанью и шваркнула ее на плиту. Мой первый обед для моего мужа был обуглившейся вонючей лепешкой.

– Я забыла включить таймер… – прошептала я. Слезы жгли мне глаза.

– Что ж, бывает, – улыбнулся Мэтью, забирая у меня прихватки. – К счастью, у нас в деревне есть чудесные маленькие ресторанчики, где мы сможем вкусно поесть и выпить по бокалу вина – или по два.

Убедившись, что духовка выключена, он вывел меня из кухни, из которой еще не улетучилось присутствие Адриенны. Запах моей неудачи преследовал нас как призрак.

Глава 5

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Октябрь 1805

Болота закутались в осенние одеяла из золота и янтаря, вытряхнув из них насекомых и птиц – так богатые старухи перетряхивают меха, готовясь к зиме. Остров был теперь совсем другой, не такой, как весной и летом, – а лишенный запахов и звуков до возвращения мартовских дождей, под которыми он расцветет снова. Этим он отличался от океана, который менял цвет, в сущности, не меняясь, с его неумолимыми отливами и приливами – напоминаниями о жестоком равнодушии к жизни и смерти.

Дул ветер. Мы с Джеффри стояли, прижавшись друг к другу, его рука обнимала меня, и это был единственный источник тепла для моего тела, промерзшего до глубин. Наш ребенок ушел от нас так внезапно, что оба мы, как потерянные, бродили по дому, спотыкаясь и без надобности открывая двери в пустые комнаты.

Народу на кладбище Крайст-Черч было мало. Из-за отсутствия церковного здания священник служил под открытым небом. Мох падал с дубов на группку присутствующих. Слов было сказано мало, как и подобало короткой жизни младенца Джейми. Надгробия, разбросанные тут и там по новому кладбищу, были немыми свидетелями нашей скорби, когда маленький ящичек опустили в землю.

Я крепко держала Джеффри за руку, но не плакала. Многие матери плачут и плачут… Но я обретала утешение и покой, держа руку мужа в своей, и позволяла горю прийти ко мне, но не просила его задержаться.

Подошли мой отец и сестра Джорджина. Джорджина была как беленькая фарфоровая куколка, несмотря на ее черную накидку и платье. Она поцеловала меня в обе щеки холодными твердыми губами, потом подошла с тем же к Джеффри. Я отвернулась, вспоминая, как до моего возвращения из Саванны, где я ухаживала за больной бабушкой, Джорджина была с ним нежна и даже намекала на предстоящую помолвку.

Но этому не суждено было случиться. Незадолго до моего возвращения он перестал у нее бывать. Я не знала, почему, объясняя это непостоянством ее натуры и ее постоянным недовольством тем, что она имела, и желанием иметь то, что она иметь не могла.

Прошло несколько месяцев, когда я увидела Джеффри в гостях у соседей. Наши глаза встретились, словно нас объединили общие мысли. Он сразу же подошел ко мне – через всю комнату – и не отходил от меня целый вечер. Он стал провожать меня домой после церковной службы, и недолгое время спустя мы поженились. Я не чувствовала себя виноватой перед Джорджиной. Она была красива, и у нее было много поклонников. Но Джеффри был мой. Я даже начала верить, что наша встреча была в такой же степени частью мирового порядка, как смена времен года.

– Я приготовила на ужин рагу и горячий хлеб, – сказала Джорджина. – Решила, что ты вряд ли захочешь сразу вернуться домой.

Пожалуй, она права. Тишина в доме могла сломать мое хрупкое равновесие. Я благодарно ей улыбнулась.

– Да, спасибо. Ты очень добра.

– Ты моя сестра и Джеффри мой зять. Это самое меньшее, что я могла сделать.

Она схватила меня за руку – рука была без перчатки, я потеряла их, принимая роды, а Джеффри не располагал сейчас деньгами, чтобы купить мне новые – после прошлогоднего урагана и потери урожая. Перчатки были лайковые.

Джорджина пристально смотрела на безобразный красный шрам у меня на руке.

– Что у тебя с рукой?

Я высвободила кисть.

– Порезала, во время родов. У Тетли. В прошлом году, в феврале. Рана воспалилась, и я могла потерять руку. И слава богу, что это всего лишь шрам.

Джеффри подошел ко мне и снова, взяв мою руку в свою, поднес шрам к губам.

– Ты уверена, что не хочешь вернуться домой?

Его темно-синие глаза смотрели в мои глаза, и мне захотелось заплакать. Ребенок, которого мы только что похоронили, был не только мой, но и его, и у них были одинаковые глаза. Я прижалась головой к груди Джеффри, слыша биение его сердца.

– Да, только ты будь со мной.

Джорджина остановилась, отвернувшись, позволяя Джеффри увести меня с кладбища. Заржала лошадь, и я увидела, как из-за нашего фургона вышел мужчина. Я почувствовала, что Джеффри напрягся, когда мы оба узнали молодого вдовца Натэниела Смита. У него была большая хлопковая ферма на Джоунз-Крик, поэтому у нас, казалось бы, должно было быть много общего. Но Джеффри его терпеть не мог, и мы избегали его общества. Его жена умерла восемь лет назад, и на службы в домах плантаторов он не ходил. Без участия женщины, жены, в общественной жизни было неудивительно, что наши пути не пересекались даже на таком маленьком острове.

Натэниел снял шляпу и поклонился мне, потом Джеффри.

– Мистрис Фразье. Мистер Фразье. Я сочувствую вашей утрате, – проговорил он.

Ни один из нас ему не ответил, но он продолжал:

– Я не знал о вашей трагедии. А то бы не зашел к вам сегодня. Но мне сказали у вас дома, что вы здесь и, возможно, будете готовы увидеться со мной, после того как я изложу вам свое дело…

– Какое такое дело? – резко спросил Джеффри.

Подошла Джорджина и, узнав Натэниела, замерла на месте, краска сошла с ее лица.

Поведя рукой у себя за спиной, Натэниел вытолкнул вперед худую, бледную, малорослую девчушку, не старше лет десяти-одиннадцати, с грязной желтой повязкой на голове. Там, где у нее когда-то был глаз, сморщенная кожа была просто зашита. Она смотрела на нас униженно, со страхом, внутренне съежившись, но держась прямо.

– Это Джемма. Ее мать была у нас акушеркой. Она умерла от лихорадки в прошлом месяце. Джемма помогала ей немного и кое-чему научилась. Мне она не нужна, но вашей жене, может быть, пригодится…

Я выступила вперед, но не прикоснулась к девочке, опасаясь, что она убежит, и ее не остановишь.

– А что у нее с глазом?

Натэниел прищурился.

– Тяжелая инфекция, и его пришлось удалить.

Я постаралась не содрогнуться, представив себе, что это могла быть за операция. Морфину рабыне не дали бы. Я смотрела на Джемму. Какая же она стойкая, чтобы пережить такое.

– Сколько вы за нее хотите? – спросил Джеффри.

Я чуть не заплакала от облегчения, услышав голос мужа. Я думала, мне придется умолять его взять этого бедного израненного ребенка.

Натэниел не удостоил девочку взглядом.

– Я рассчитывал, что мы можем устроить обмен. У меня две рабыни сейчас на сносях. Без акушерки, боюсь, разродиться они не смогут. А я не могу позволить себе потерять и матерей, и детей.

Не дожидаясь ответа Джеффри, я согласно кивнула.

– Конечно, только пришлите мне сказать вовремя.

Натэниел заметил Джорджину, и в глазах его вспыхнул странный огонек.

– Мисс МакГрегор, – сказал он, склоняя голову, – надеюсь, вы здоровы.

Я стояла лицом к лицу с сестрой и увидела, как краска выступила у нее на щеках. Она отвечала наклоном головы, глядя себе под ноги.

Я опустилась на колени рядом с Джеммой и улыбнулась ей, стараясь не смотреть на ее глаз.

– Я – Памела, и ты будешь жить у нас.

У девочки, казалось, что-то внутри оттаяло. Она робко сделала шаг ко мне, и я положила руку на ее костлявое плечико. Она вздрогнула под моей ладонью, и я почувствовала какую-то родственную близость с ней. Моя мать умерла от родов, когда мне было девять лет. Нет более тяжелой потери в жизни, чем для девочки потерять мать, прежде чем она не научилась быть женщиной.

Я повернулась к Джеффри:

– Давай сначала отведем Джемму к нам. Леда ее накормит и постелет ей рядом с собой в кухне. Мне кажется, им будет хорошо вдвоем.

Я не случайно сразу же подумала об этой очень маленькой и очень полной темнокожей Леде. Она заботилась о Джеффри с самого его детства. Бездетная вдова неопределенного возраста, она все еще оплакивала своего мужа – он умер более трех лет тому назад.

Джеффри посадил Джемму в фургон и помог мне сесть на переднее сиденье рядом с ним. При выезде на дорогу я обернулась. Натэниел как раз подошел к моей сестре. Взглянув на него, она побежала к отцу, тот выходил с кладбища.

– Я знаю, ты не любишь Натэниела, – сказала я Джеффри, все еще глядя на сцену у входа на кладбище, – но он мог бы обеспечить Джорджину. Не понимаю, почему она не позволяет ему ухаживать за собой.

Сначала Джеффри ничего не ответил, но наконец сказал:

– Предоставь ей самой сделать выбор, хотя боюсь, она его уже сделала. – Держа вожжи одной рукой, другой он взял мою руку. – У тебя верное сердце, Памела, почему я и люблю тебя так. В любви я не допускаю изменчивости, она ранит душу.

Его пальцы в перчатке переплелись с моими, и я изумилась их твердости и надежности, как сильны они были на полевых работах и как нежно они ласкали ребенка.

Он стиснул мне пальцы почти до боли.

– Ты понимаешь?

Опустив голову ему на плечо, я на мгновение забыла о нашем горе.

– Да, Джеффри, – сказала я. – Ты же знаешь, я никогда бы не могла быть неверна тебе.

«Навсегда», – пронеслось у меня в голове. Мои пальцы коснулись золотого обруча на левой руке, и впервые за долгое время я подумала о бывшей его владелице – не значила ли его потеря ею, что «навсегда» утратило свой смысл.

– Хорошо, – сказал он, не глядя на меня.

Он снова взял вожжи двумя руками, а я продолжала за ним наблюдать. Мне очень хотелось спросить, откуда ему известно все о Джорджине, но я понимала, что не могу задать ему этот вопрос.

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Апрель 2011

Взглянув еще раз на карту, которую нарисовал мне Мэтью, я сложила ее и сунула в задний карман шортов. Я давно не ездила на велосипеде, но мне всегда говорили, что один раз научившись, разучиться уже невозможно. После первых попыток продвигаться по неровной поверхности я готова была не согласиться. Велосипед Мэтью был слишком велик для меня, но он опустил седло, насколько это было возможно, и заверил меня, что скоро мы купим мне собственный. Я лихо закинула одну ногу через седло, другую уперла в педаль – и, чудесным образом оказавшись в вертикальном положении, хотя и несколько неустойчивом, тронулась с места. Легкий солоноватый ветерок ласкал мне лицо, и я невольно заулыбалась.

Мое собеседование по поводу работы, устроенное по рекомендации моего бывшего начальства, прошло хорошо, и настроение у меня было отличное. Мэтью предлагал отвезти меня на это интервью в Брунсвик через дамбу, но мне хотелось поехать туда самостоятельно. Тогда он показал мне несколько дыхательных упражнений для успокоения нервов, если я вдруг впаду в панику, пересекая мост, и после нескольких совместных поездок с ним в пассажирском кресле я почувствовала себя способной осуществить все сама.

Сбросив скорость при приближении к Фредерика-роуд, я вспомнила, что здесь нужно повернуть направо, к деревне. Я побывала в ее центральной части, заполненной маленькими магазинчиками и ресторанами, где мы с Мэтью ужинали после моей неудачи с лазаньей, но мне было необходимо как следует познакомиться с моим новым домом. Мэтью обещал мне показать округу в ближайший уик-энд, но мне не хотелось дожидаться. Я желала все увидеть своими глазами, а не его, и без его воспоминаний.

И я хотела увидеть океан.

Меня окатило волной страха при одной только этой мысли, и велосипед вильнул в сторону. Позади раздался гудок, и я снова вернулась на дорогу, сосредоточившись, чтобы пропустить обгонявшую меня машину.

Вскоре пот выступил у меня на лице, и майка прилипла к спине. Поглотивший мое внимание запах болота затмил в сознании ощущение велосипеда. Знакомые неприятные чувства пробудились в моей памяти, и ноги крутили педали как бы отдельно от меня.

Я поехала медленнее, начиная замечать густые кроны деревьев, приподнимавшие испанский мох на своих гибких ветвях, как женщина, демонстрирующая драгоценности. Местами улица походила на туннель, деревья и мох создавали иллюзию путешествия сквозь время на фоне света и тени.

Мне как-то удалось преодолеть развязку, миновав столкновение с небольшим фургоном из Огайо, выехавшим не на ту полосу. Шофер помахал мне в знак извинения, и я ответила ему тем же, желая показать, что я здесь тоже впервые. Я заметила под дубом молочное кафе «Дэари Куин» и остановилась, только тут осознав, что забыла дома кошелек – что вызвало у меня еще более сильный позыв попить чего-то холодного.

В придачу с непривычки у меня свело икры. Пытаясь их растянуть, я заметила пару, выходившую из здания рядом с «Дэари Куин», с желто-зелеными навесами. На окнах и над дверью была надпись «Таверна Мерфи», такая же красовалась и под крышей, на случай если вы не заметили две другие. Рядом стояла небольшая группа людей, с камерами, направленными на подножие большого дуба рядом с таверной. С любопытством я подошла поближе, чтобы увидеть, что привлекло их внимание.

В обрубке огромного отростка гигантского дерева было вырезано лицо человека с закрытыми, словно во сне, глазами. Оно напомнило мне посмертные маски великих людей, какие я видела в учебниках истории. Лицо было проработано в мельчайших деталях, но что меня действительно изумило, было то, что впервые с того момента как я оказалась на острове, у меня не возникло постоянно преследовавшего меня чувства, что все это когда-то я уже видела.

– Что это? – спросила я стоявшего рядом со мной человека, достававшего камеру.

– Дух дерева, – отвечал он, как будто такого объяснения было вполне достаточно.

Женщина, видимо, его жена, посмотрела на него, нахмурившись, и добавила:

– На острове их около семнадцати – большинство на общественной территории. Они вырезаны местным художником Китом Дженнингсом. И символизируют моряков, погибших в море на кораблях, сделанных из дубов Сент-Саймонса.

На меня повеяло холодом, словно я погрузилась в ледяную воду. Я снова уставилась на лицо, увидев в нем теперь лицо утопленника, вообразив себе взгляд его открытых глаз, устремленных на поверхность воды, по мере того как он погружался глубже и глубже…

Женщина как-то странно на меня смотрела, и я заставила себя улыбнуться.

– Благодарю вас, – пролепетала я слабым голосом. – Как интересно.

Кивнув им обоим, я пошла дальше, вцепившись потными руками в руль велосипеда. Отойдя чуть поодаль, я снова села в седло, не представляя себе, куда двигаться дальше. Мой первоначальный план был посетить деревню и исторический сент-саймонский маяк. За ним был пирс и залив – местные достопримечательности. Я хотела подойти к воде и взглянуть на нее на расстоянии и в безопасности – с велосипеда.

На шее у меня выступил холодный пот, чуть было не заставивший меня повернуть домой. Но потом я вспомнила лицо Мэтью, когда он рассказывал мне, как мальчиком он проводил время на воде, как он любил запах и ощущение волны за бортом его лодки и мое обещание ему постараться полюбить все это, как любил он.

Расправив плечи, я двинулась в заранее выбранном направлении, со всей возможной скоростью крутя педали, пока не передумала.

Добравшись до пересечения Мэллери и Кингс-уэй, я увидела ресторан, где мы с Мэтью ужинали четвертого мая, и слезла с велосипеда, чтобы пройтись по тротуару и взглянуть на витрины магазинов.

В добавление к ресторанам, где даже местные жители любили ужинать, в деревне было много магазинчиков для туристов и галерей. Я сосредоточилась на витринах, избегая думать о заливе и океане за ним. Я снова села на велосипед и медленно поехала мимо казино и свернула направо, где маяк стоял как часовой над городом и заливом.

Я снова подумала, а не вернуться ли мне домой, хотя до возвращения Мэтью оставалось еще восемь долгих часов. В голове у меня мелькнуло предостережение матери, советовавшей мне прислушиваться к своим опасениям, ибо они могут спасти меня в трудный час. Но если бы я всегда слушалась ее, я бы по-прежнему жила в Антиохе замужем за Филом Отри и преследуемая непонятной тревогой. Со вновь обретенной решимостью я стиснула зубы и устремилась вперед под громкие птичьи крики.

Бетонная дорога вела от маяка к рыбачьему пирсу, далеко выдававшемуся в залив. Я видела его на карте и знала, что лежало за поворотом, но продолжала толкать велосипед вперед, боясь остановиться даже на минуту, ибо отчетливо понимала: если я остановлюсь, то буду не в состоянии тронуться с места.

Первые признаки паники появились у меня, когда я услышала шум волн, бившихся о скалы, преграждавшие путь воде. На мгновение я остановилась, чтобы несколько раз глубоко вздохнуть, как учил меня Мэтью, сообразив, что я удачно выбрала место, защищенное заливом от могущества океана. Но все же холодная темная вода, казалось, дразнила меня каждым новым ударом волны о молчаливые скалы.

Сезон был в самом начале, и народу вокруг было немного, но все же достаточно, чтобы служить мне опорой, побуждать меня улыбаться прохожим, ощущать твердость велосипедного руля в руках и песок под резиновыми подошвами туфель.

Я остановилась у павильона, глядя мимо дорожки, ведущей к скалам и дальше к песчаному пляжу, мимо берега, рядом с которым вода казалась почти неподвижной. Но я чувствовала ее притягательность и знала цену ее силе, по-настоящему понятной лишь морякам и пловцам, обнаруживавшим могущество волны и ее необоримую тяжесть.

Ритмичный топот ног по дорожке привлек мое внимание. Мужчина с обнаженными руками и блестящей от пота грудью бежал трусцой. Приближаясь ко мне, он замедлил темп. Футах в двадцати от меня он остановился и положил руки на колени, тяжело дыша. Было трудно отвести от него взгляд. На вид ему было лет тридцать с небольшим, волосы его казались выцветшими от солнца. Он был хорошо сложен, и у него были такие скулы, за какие модели готовы были бы отдать все на свете.

Выпрямившись, он встретился со мной взглядом и улыбнулся. Я быстро отвернулась, смущенная тем, как я уставилась на него. Я была счастлива в замужестве, но вполне могла оценить привлекательность постороннего мужчины. Однако это отнюдь не могло служить оправданием моего пристального внимания к нему.

Я начала разворачивать велосипед, но он заговорил со мной:

– Вы заблудились?

Я мигнула от солнца.

– Нет. А что?

Он пожал плечами:

– Десять минут назад я бежал рядом с вами, и вы выглядели – не знаю, как точнее сказать… потерявшейся. Отрешенной какой-то…

Я не ответила, и он сказал:

– Извините. Не хотел вас побеспокоить.

– Нет. Вы меня извините. Я… я просто задумалась. – Я оглянулась на воду. – Вы знаете, какая здесь глубина?

Он покачал головой:

– Должен был бы, наверно, знать. Но я понятия не имею. – Он посмотрел на меня пристально, и я увидела, что глаза у него аквамариновые – не совсем голубые и не совсем зеленые. – А что?

– Не знаю. Мне почему-то пришло в голову. – Поколебавшись мгновение, я спросила: – Вы местный?

– Почти. Сейчас живу на Джекилл-Айленд, но вырос здесь и мои родители по-прежнему живут здесь. Я провожу у них пару дней, помогая с домашними делами. А вы?

– Я только что сюда переехала. Хотела немного осмотреться.

– И на велосипеде это сделать лучше всего, но только не налетайте на туристов. – Его улыбка была теплой и располагающей, и мой страх отпустил меня.

– Да, я это уже заметила. Кто бы мог подумать, что эти развязки удобны для туристического центра?

Он засмеялся, и я еще больше сбросила напряжение. С благодарностью я протянула ему руку.

– К слову, я – Ава Фразье.

Улыбка его несколько погасла еще до того, как он протянул мне руку.

– Джон МакМахон, – сказал он. – Вы родственница кого-нибудь из Фразье на острове?

– Я замужем за Мэтью Фразье. Вы его знаете?

Хотя он по-прежнему улыбался, глаза его казались заледеневшими.

– Да. Мы вместе учились. – Видимо, он хотел еще что-то сказать, но сжал зубы в явной попытке воздержаться.

– О, – сказала я, желая, чтобы он продолжил и в то же время почему-то зная, что я не должна больше спрашивать.

Он отступил с извиняющимся видом.

– А я тут перед вами без рубашки и весь мокрый – моей матери было бы за меня стыдно. – Он усмехнулся, теплота вернулась в его глаза, и я подумала, что холодность была всего лишь игрой света.

– Было очень приятно познакомиться с вами, Джон, – сказала я. – Надеюсь, мы еще увидимся.

– Очень возможно. Я здесь часто, и мы обязательно встретимся в бакалейном магазине – их здесь два больших.

Я улыбнулась и помахала ему.

– Отлично. Буду ждать с нетерпением.

Он повернулся уходить, но остановился. В глазах у него появилось что-то странное, чего я не могла понять.

– Скажите Мэтью, что я с вами поздоровался.

– Скажу. – Я стояла и наблюдала за тем, как он убегал. Я внезапно почувствовала прохладу и, взглянув на небо, обнаружила, что темные серые облака скрыли солнце. Я смотрела на воду, завороженная превращением серого цвета в черный. Интересно, каково это – видеть такую черноту снизу…

Избегая смотреть вниз, я повернула назад, желая поскорее уехать подальше отсюда, прежде чем упадут первые капли дождя.

Глава 6

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Май 2011

Я стояла перед большим зеркалом в углу нашей спальни, а Мэтью застегивал мне молнию на маленьком черном платье. Он коснулся губами моей шеи, и я вздохнула, думая, как это могло случиться, что его запах стал мне так же знаком, как мой собственный.

– Нам обязательно нужно идти? – прошептал он мне на ухо.

Я повернулась в его объятьях, обвив руками его шею.

– Так как мы почетные гости, я сказала бы да. Тиш будет очень разочарована, если мы не покажемся. Она может отказаться учить меня готовить.

Мэтью приподнял брови в притворном ужасе.

– Тогда мы должны непременно пойти. Но никто не станет требовать, чтобы мы уходили последними.

Мой ответ застыл у меня на губах, когда Мэтью поднял мою левую руку со своего плеча и пристально на нее посмотрел.

– Прости, – спохватилась я и подошла к туалетному столику, где стояла моя шкатулка с драгоценностями. – Я надену его сегодня.

И прежде чем он успел что-то сказать, я взяла кольцо с бриллиантом с бархатной подкладки и надела его на палец.

– Ты же знаешь, я люблю его, Мэтью. Просто я… не привыкла к нему. – Я не прибавила, что нахожу его лишним, что один сам по себе золотой ободок был совершенен, и казалось, что бриллиантовое кольцо принадлежало кому-то другому.

Мэтью взял мою руку и поцеловал.

– Для меня не имеет значения, носишь ты его или нет. Я только хотел убедиться, что оно тебе не неприятно. А то я снова пошел бы к ювелиру и обменял его на другое, которое тебе больше бы нравилось.

Я дотронулась до его свежевыбритого подбородка и улыбнулась:

– Я это знаю.

Не отпуская моей руки, он повел меня к двери.

– Пошли. У меня есть для тебя сюрприз.

Я вспомнила про бумаги, которые сунула в ящик стола в гостиной и о которых сразу забыла. А вдруг он их нашел, и должна ли я сказать ему правду о том, как они туда попали и сплести какую-нибудь историю, чтобы он не подумал, что я хотела уничтожить произведение Адриенны?

К моему облегчению, он увлек меня к парадной двери.

– Закрой глаза, – попросил он.

Я повиновалась, и, положив руки на мои обнаженные плечи, он осторожно помог мне спуститься по ступенькам крыльца.

– А теперь ты можешь открыть глаза.

Я открыла – и мигнула от удивления. Рядом с моей машиной на дорожке стоял ярко-красный дамский велосипед. С корзинкой, звонком – все как положено. Как мальчишка, Мэтью поднял велосипед и поднес его ближе, чтобы я могла увидеть на нем номерную доску со своим именем «Ава».

– Пришлось сделать заказ, а то у них не было таких с твоим именем.

Я сделала гримасу. Имя мое старомодное, так что у меня никогда не было стикеров или каких-либо других детских штучек из тех, что продаются на ярмарках. Однажды я спросила мать, зачем она сделала это со мной. Это слово еврейского происхождения и означает «жизнь», сказала она. И тут же вернулась к своему занятию в саду, как будто ее объяснение дало мне исчерпывающее знание.

– Как…? – У меня к нему был миллион вопросов, но я не могла расположить их в последовательности, чтобы что-то сказать.

– Я знал, что тебе хочется велосипед, так что заказал его в день нашей свадьбы. И номерную доску. Его доставили, пока ты была в душе.

Он улыбался. Мое сердце вспомнило, как я впервые увидела эту улыбку. В комнате было полным-полно людей, но я заметила только его, и его улыбка так гармонировала с его высоким ростом, атлетическим сложением и загорелым лицом. Это была улыбка человека, который будет прогуливаться на пляже в ураган или вести корабль в бурю. Она меня заворожила тогда, и теперь я находила ее не менее чарующей.

– О, Мэтью, – мурлыкнула я, обнимая его и целуя. – Как замечательно! Откуда ты знал, что красный – мой любимый цвет?

Казалось, он удивился.

– Разве ты мне не говорила? Наверное, когда-то ты мне сказала. Я рад, что он тебе понравился, – добавил он, усмехнувшись. – Мне бы не хотелось его возвращать.

– Даже не думай! – Я схватилась за руль. И окинула взглядом свое черное платье и высокие каблуки. – Если это все скинуть, то я смогу прокатиться…

– Если ты снимешь все это, покататься тебе не удастся, – выразительно ответил мне он с явным намеком. – Давай-ка пока поставим его в гараж, а покататься ты сможешь завтра.

Нехотя отдав ему велосипед, я уселась в машину на пассажирское место.

Все еще стараясь выучить географию острова и пользуясь случаем, что машину вел он, я присматривалась к дороге. С Фредерика-роуд мы свернули на Демер, миновав маленький аэродром, где стоявшие на земле самолеты напоминали игрушки, так что Мэтью стал в шутку «серьезно» уверять меня, что они могли бы взлетать без батареи или пульта. Когда мы проехали аэродром, я заметила указатель, сообщавший, что мы на поле битвы, известном как Кровавое болото.

– Звучит зловеще, – поежилась я.

– Здесь войска Оглторпа окончательно разгромили испанцев в Джорджии. – Мэтью взял мою руку и оставил ее в своей у меня на коленях. – Мы сюда еще вернемся на велосипедах, чтобы рассмотреть все подробно. И Форт Фредерика тоже, это британский форт, выстроенный как наблюдательный пункт на случай нападения испанцев. – Наверное, я видела фотографии форта раньше, потому что могла ясно представить себе его башни и амбразуры. Я могла даже представить себе старые пушки на бастионах, грозящие незримым врагам.

– Мне бы очень хотелось, – улыбаясь, я повернулась к нему.

Потом снова стала смотреть в окно, наблюдая, как гаснет свет дня. В тени дубов, казалось, сумрак наступал раньше времени. Их тяжелые ветви простирали свои объятья навстречу приближавшейся ночи. Мы пересекли дамбу, миновав указатель «Восточный пляж».

– Тиш живет на берегу? – спросила я спокойно, хотя уже почувствовала, что кровь быстрее побежала по моим жилам.

– Не совсем. Их дом отделяет от воды пустое пространство и пляж, но можно считать, что на берегу… Ее муж – второй муж – архитектор, и он построил этот дом пятнадцать лет назад. Дом удивительный, если тебе нравятся новостройки.

Успокоенная ответом Мэтью, я улыбнулась своему отражению в оконном стекле. Дом моих родителей, где я выросла, был построен полвека назад – острые углы, низкие потолки, современные строительные материалы. Но сейчас я жила в доме, где были неровные сосновые полы и скрипящие балки, как будто поколения семьи Мэтью, проведшие жизнь в его стенах, по-прежнему жили в каждом скрипе и каждой выбоине. Это совсем не означало жить с привидениями. Это скорее означало жить частично в прошлом. И это пришлось мне по вкусу.

– Моя мать считает, что я не должна жить на Сент-Саймонсе, так близко к воде. Она сказала, что мы уехали отсюда, так как она не хотела жить там, где все, что она любит, могло быть у нее отнято.

Лицо его приняло выражение, которое я уже привыкла узнавать как профессиональное. Он усиленно думал, стараясь сделать вид, как будто уже знает ответы на все вопросы.

– Иногда страхи родителей могут передаваться детям. Возможно, в этом источник твоей «океанобоязни».

– Ты действительно так думаешь? – Я взглянула на него с надеждой. – Это значит, что я могу «излечиться»?

– Без подробного анализа трудно сказать. Но мы будем над этим работать. – Он обнадеживающе стиснул мне руку.

Я хотела рассказать ему о своей экскурсии на пирс, но остановилась. Другая мысль показалась мне более важной.

– Послушай… а… Адриенна… она боялась чего-нибудь? – Я чувствовала неловкость, упоминая ее имя, и повернулась к окну, чтобы не видеть в эту минуту его выражение.

Он немного помолчал, и я думала, что он не ответит. Но он сказал:

– Привидений.

– Привидений? – Я чуть не подпрыгнула на сиденье.

Он кивнул.

– Она сказала мне как-то, что, когда я смотрю на нее, у меня такой вид, словно я вижу привидение.

Холодок пробежал у меня по спине.

– Что она этим хотела сказать?

Мэтью пожал плечами, но в нем чувствовалось напряжение, и я знала, что он вынуждает себя сохранять спокойствие.

– Я не знаю. Она не могла этого объяснить.

Я смотрела вперед в ветровое стекло, едва замечая в углубляющемся сумраке болота вокруг.

– Тиш рассказывала мне о твоем предке – как его призрак бродит по пляжу в поисках своей неверной жены. Адриенна видела его?

Мэтью недовольно сжал губы.

– Послушай, это наш вечер, твой и мой. Я не хочу говорить об Адриенне. Это все в прошлом. Давай сейчас сосредоточимся на нас и нашем будущем.

Я отстегнула ремень безопасности и подвинулась ближе к нему, чтобы положить голову ему на плечо.

– Ты прав. Я не стану больше о ней думать. Только о нас.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах как кислород, и подумала о бумагах, которые я достала из рамы. И промолчала, не желая нарушить только что данное обещание.

Мы проехали жилой квартал с узкими улицами и песчаными обочинами. Возле некоторых домов на дороге стояли велосипеды и фургончики с детскими игрушками, как будто день, проведенный на пляже, был столь утомительным, что у людей не осталось сил перенести все ближе к дому.

Заехав в тупик, Мэтью остановил машину рядом с джипом с поднятым верхом; хотя мы были и не на пляже, но я чувствовала, что он близко – так олень чувствует приближение охотника. Ощутив мою тревогу, Мэтью обнял меня за плечи и повел к большому дому с оштукатуренными песчаного цвета стенами и черепичной крышей. Над окнами, словно брови, поднимались арки, массивная парадная дверь была сплошь из стекла и железа.

– Очаровательно, – сказала я. И не солгала, потому что так оно и было на самом деле, но я воздержалась добавить, как неуместно выглядело это здание среди песков и пальм.

Мэтью открыл дверь, не постучав, напомнив мне этим, что он вырос с этой семьей. Пасынки Тиш были его ровесниками. Кто-то сунул мне в руку бокал вина, нас окружила толпа народу, приветствуя и обнимая Мэтью и пожимая мне руку. Я старалась запомнить имена, сыпавшиеся на меня как конфетти.

Меня провели из отделанного мрамором холла в просторную кухню. Ее, очевидно, недавно переоборудовали. Помещение заполняли столы с мраморными поверхностями, шкафчики с железными ручками в тосканском стиле, и плитка над мойкой была прекрасна – явно расписанная вручную.

– Я думала, моя кухня красива, но эта… – сказала я Тиш, не найдя больше слов.

– Я рада считать это все своим достижением, но у меня было много помощников.

Она замолчала, и странное выражение промелькнуло у нее на лице. Я снова взглянула на плитку над мойкой. Потом заметила люстру над уголком для завтрака.

– Адриенна помогала с дизайном?

Тиш неохотно кивнула.

– В кухнях она разбиралась, и я была довольна ее участием. Она же расписывала и плитку.

Я кивнула. Красота для меня как-то померкла.

Стройная блондинка с короткой стрижкой, в черном облегающем вязаном платье, стояла у мойки и пила воду. В стакане у нее плавал здоровенный кусок лимона. Лет блондинке было, наверное, около тридцати.

– Хочу познакомить вас кое с кем, – потянула меня за руку Тиш и подвела к молодой женщине. – Ава, это моя дочь, Бет Хермес. Бет преподает в колледже историю и тоже состоит в членах Исторического общества. Вы ее не видели на прошлом собрании, потому что она и ее муж Кен отмечали годовщину свадьбы и грядущее увеличение семьи на Эмилия-Айленд.

Тиш обняла дочь, и я ощутила укол зависти, когда Бет улыбнулась материнской улыбкой.

– Мама мне много о вас рассказывала. Я позавидовала тому, как романтично вы встретились с Мэтью. Впервые увиделись на нудной медицинской конференции и тут же поженились! Не думаю, чтобы у меня на такое хватило смелости. Я вышла за своего однокурсника. – Она провела рукой по своему пока еще плоскому животу. – Пока у нас все хорошо.

Я смотрела на ее живот, думая, как бы сменить тему. Я не хотела говорить о своей встрече с Мэтью. Я никогда не смогла бы объяснить кому бы то ни было, что значит встретить кого-то впервые и чувствовать, как будто он был всегда частью моей жизни. Сказанное вслух, это означало бы, что я поступила безрассудно и безответственно, чего мама никогда мне не позволяла.

– Какой у вас срок?

– Пять недель. Но я даже не чувствую, что беременна. Уж скорее бы появились видимые признаки, чтобы все выглядело как положено…

Я засмеялась.

– Я акушерка, так что часто слышу такое. Поверьте мне, признаки появятся раньше, чем вы их ожидаете. Ваш муж станет жаловаться, когда вы начнете носить его свитера, потому что ни во что другое вы не влезаете.

– Она консультируется у доктора Шоу в клинике семейной медицины в Брунсвике. Собеседование у вас было там?

– Да. Они позвонили мне сегодня и предложили работу. Я думаю, соглашусь. Так что мы будем чаще с вами встречаться, – сказала я Бет.

– И со мной тоже, – вмешалась Тиш. – Поскольку Бет – моя единственная дочь, Кен великодушно терпит мою суету вокруг своей жены. Мы надеемся на естественные роды, но у нас есть и запасной план на всякий случай.

– Чтобы только мать и ребенок были здоровы, – произнесли мы с Бет в унисон, и обе рассмеялись.

– Какое красивое кольцо! У Мэтью прекрасный вкус. – Улыбка ее погасла, когда она увидела красное пятно у основания моего большого пальца. – Что случилось? Похоже, что это был глубокий порез.

Я потерла шрам.

– Да, это так выглядит, но не беспокойтесь. Это произошло не во время родов. Я действую куда нежнее. – Мы снова дружно засмеялись. – Мне, наверное, следует придумать какую-нибудь героическую историю, например, как я спасла ребенка от нападения медведя. Но на самом деле это родимое пятно, оно было у меня от рождения. – Внезапно смутившись, я спрятала руку за спину.

– Поздравляю с работой, Ава, – сказала Тиш. – Я думаю, вы поступили правильно.

Наши взгляды встретились, и я вспомнила свое обещание, которое дала Мэтью.

– Да, и я тоже, – было все, что я сказала.

Тиш нахмурилась, взгляд ее устремился куда-то за мою спину. Я оглянулась и увидела Джона МакМахона. Он стоял в дверях и улыбался – точнее, это была уверенная усмешка.

– Что он здесь делает? – спросила у матери Бет, тоже нахмурившись.

– Сейчас узнаем. – Тиш поспешила к нему. Бет деловито пошла за ней.

Я собралась было за ней последовать, чтобы поздороваться с моим новым знакомым, но в этот момент ко мне подошел Мэтью с бокалом вина. Я терялась в толпе и, признаюсь откровенно, алкоголь помогал мне сгладить чувство неловкости.

– У тебя такой вид, будто ты готова выпить еще, – с улыбкой заметил мой муж и протянул мне бокал.

– Я как раз об этом подумала. – Я поднесла бокал к губам и вдохнула отчетливый фруктовый аромат, хотя бы ради того, чтобы заглушить запах соли, проникающий сквозь открытые двери. Из внутреннего дворика доносились голоса, и я страстно желала выйти на воздух, сознавая, что не смогу этого сделать, когда вдали раздается шум прибоя. Полная луна освещала ночное небо, затмевая звезды. Мне захотелось поделиться всей этой красотой с Мэтью.

Подошел Том, муж Тиш, высокий, стройный, с серебристой сединой и непринужденной манерой. Они с Тиш очень подходили друг другу. Том протянул Мэтью пару сигар.

– Только что получил от приятеля из Сент-Бартса. Нельзя же не покурить в праздничный вечер!

– А я и не подозревала, что ты куришь, – с удивлением обернулась я к Мэтью.

– Я курил трубку – глупая затея – еще студентом. Мне казалось, это идет к моей профессии. А сейчас вот только иногда выкуриваю сигару с Томом. Ну, он-то заядлый курильщик и меня старается обратить в такового…

Я удержалась, чтобы не поморщиться. Хотя я могла представить себе Мэтью с трубкой – я видела в шкафу твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, – однако не могла представить его с сигарой.

– Ступайте, – сказала я. – Со мной все будет в порядке.

Мэтью быстро поцеловал меня.

– Я буду по тебе скучать.

Я засмеялась, когда, уводя Мэтью, Том закатил глаза. В открытую дверь я увидела отделанную деревянными панелями библиотеку, где полки с пола до потолка были забиты книгами. Затем дверь за ними закрылась, и я осталась одна в комнате, полной незнакомых людей.

Потягивая вино, я осматривала выразительные архитектурные и интерьерные решения в итальянском стиле. Взгляд отдыхал на дверных арках и расписных плитках. Это был семейный дом, обжитой, с крепко сколоченной, но красивой мебелью. У Тома и Тиш было в общей сложности пятеро детей, включая пасынков и беременную Бет. По размеру обеденного стола и скамей было видно, что все здесь предназначено для многолюдных семейных сборищ.

Я представила себе свое одинокое детство с молчаливыми родителями и любопытной Мими, которой я рассказывала, как провела день, со все более преувеличенными подробностями, в надежде вызвать родительский интерес. В особых случаях приезжали братья с женами, но дом всегда казался каким-то тесным, словно не желал вмещать лишних людей.

Над буфетом висел эскиз старой крепости на болоте. Я подошла поближе. Еще не увидев инициалы АМФ, я поняла, чья это работа.

Я присмотрелась к эскизу, к пестрым стенам форта, к тонко выписанной белой цапле на переднем плане, настороженно вглядывающейся в зрителя. Я видела фотографии форта и знала, как выглядит он сейчас. Но на картине он был изображен до того, как атаки погоды сделали его полуразвалившимся и заброшенным. На короткое мгновение я, казалось, перенеслась в прошлое.

Поднеся бокал к губам, я заметила, что вина в нем почти не осталось. Два выпитых бокала образовали вокруг моей головы счастливую ограду, приглушая цвета и звуки.

– Вам нравится?

Чуть не уронив бокал, я повернулась на голос.

– Джон! Как приятно видеть знакомое лицо! – Я вспомнила выражение лица Тиш, когда она увидела его в дверях. – Я не знала, что вы тоже здесь будете…

– И я не знал. Я не был в списке приглашенных, но я знаю Райанов много лет – их сын Рик и я дружили в школьные годы. Я не думал, что они стали бы возражать против моего присутствия на вечере в вашу честь и Мэтью.

Уж не алкоголь ли придал резкость его словам?

– Я рада, что вы здесь. Я здесь мало кого знаю и, по правде говоря, не очень хорошо чувствую себя в толпе.

Джон смотрел на меня испытующе, в его необычных глазах я видела понимание.

– Вам нравится? – снова спросил он, перенося внимание на рисунок.

– Да, – отвечала я без колебаний. – Художница чрезвычайно талантлива. – Наши взгляды встретились. – Это работа первой жены Мэтью.

Он сделал глоток пива из банки.

– Я знаю. – Проглотить пиво заняло у него какое-то время, словно что-то мешало нему.

– Вы знали ее? – Я покачала головой. – Нет, я просто подумала, что раз вы знаете Мэтью, то вы должны были знать… и ее. – Я не могла заставить себя произнести ее имя.

Он бросил на меня странный взгляд.

– Вы не сказали Мэтью, что встретили меня на пирсе?

Я уставилась в пустой бокал, отчаянно желая выпить еще. Я и сама не знала, почему не рассказала Мэтью о встрече с Джоном. Хотела сначала преодолеть страх воды? Хорошо бы так… Но я не была в этом уверена. Возможно, была и еще причина, почему я умолчала о нашей встрече.

– Я… забыла сказать ему, – неуверенно ответила я, желая, чтобы он ответил на мой вопрос об Адриенне, но робея задать его снова.

– Ава.

К нам подошел Мэтью, неся в руке два бокала. Он стиснул их ножки так крепко, что я боялась, стекло может треснуть. Я улыбнулась мужу, не зная, что делать и что говорить.

– Это мне? – спросила я, поставив пустой бокал и взяв у него из руки другой, полный. – Джон и я говорили об этом рисунке. Красиво, правда?

Воздух между мужчинами как будто сгустился, словно перед грозой.

– Привет, Мэтью, – сухо уронил Джон.

– Джон, – отвечал ему коротким кивком Мэтью. – Я полагаю, ты знаком с моей женой.

– На днях мы встретились с ней на пирсе. Она каталась на велосипеде, а я был на пробежке. Но она тебе ничего не сказала…

В челюсти Мэтью забился пульс, но выражение его не изменилось.

– Нет… Не сказала… – Он поболтал вино в бокале, но пить не стал. – Как поживают твои родители?

Джон приподнял бровь, но взгляд его ожесточился.

– Тяжело. Смерть дочери…

Оба они говорили явно не то, что хотели сказать, и какая-то ясность начала проступать в моем затуманенном алкоголем сознании.

– Ваша сестра… – начала я, не зная, как закончить.

Джон поднял банку пива к рисунку, словно произнося тост.

– Адриенна МакМахон Фразье. Ей достался весь семейный талант.

АМФ. Адриенна МакМахон Фразье. Ну конечно. Я вспомнила холодный блеск в глазах Джона, когда назвала себя в нашу первую встречу… Мэтью смотрел на меня молча. Слова, сказанные мне им на пристани, громко звучали у меня в голове. «Потому что они думают, что я ее убил».

– О, – пробормотала я, не в состоянии ничего больше сказать. Я подняла бокал к губам, но рука у меня дрогнула, и красная жидкость пролилась мне на платье.

Мэтью осторожно взял у меня бокал и поставил на стол.

– Может быть, тебе хватит.

Джон со стуком опустил пивную банку рядом с моим бокалом.

– Любо-дорого посмотреть, как ты заботишься о своей жене, Мэтью. Мне вспоминается, как ты заботился об Адриенне… – Джон посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Взгляд у него был трезвый. – Будьте осторожны, Ава. Он не тот, за кого вы его принимаете.

Он повернулся и пошел к парадной двери. Люди сторонились и избегали смотреть на него и на нас.

– Ты должна была мне сказать, – спокойно заметил Мэтью.

Я смотрела на него, почти ничего не понимая. Я покачала головой. Комната закружилась вокруг меня.

– Нет, это ты должен был мне сказать. – Я не была уверена, что хотела выразить в этих словах. Только то, что я многого о нем не знала и мне было стыдно, что я вступила в брак, в сущности, с незнакомым человеком, потому что полюбила его, пренебрегая всеми остальными причинами, которые я до сих пор отказывалась признать.

Я перешла в большую комнату, на звук голосов. Воздух, врывавшийся в открытую дверь, выманил меня на улицу. Все кружилось вокруг меня, заставляя забыть страх и голос матери. За спиной я услышала шаги Мэтью, такого надежного и реального…

– Я хочу взглянуть ночью на дюны.

Я спустилась по ступенькам и пошла по песчаной дорожке. Дюны в серебристом лунном свете, как воспоминание или сон, мелькнули в моем сознании. Песок скользил под босыми ногами.

– Ава. Подожди.

Сон кончился. От холодного песка и звука шагов у меня пересохло в горле.

– Нет, – выдохнула я, не сознавая больше, кто шел за мной и что ожидало меня впереди. Все, что я сознавала, была потребность бежать, спастись от того, что меня преследовало.

– Ава, – услышала я снова. Но в моем затуманенном сознании ни имя, ни голос уже не идентифицировались. Я бежала, как выбившаяся из сил собака, пока за досками и лестницей передо мной не открылось пространство темного песка и серебрившейся воды. Я смотрела в океан, как будто ожидая увидеть там что-то, разочарованная при виде только лишь пустоты.

Сильные руки опустились на мои плечи.

– Ава, ты не знаешь, что ты делаешь. Остановись.

Я боролась как могла, в равной степени боясь того, что было позади, и того, что лежало передо мной. Но сильные руки заставили меня повернуться, и я узнала прекрасное лицо Мэтью, освещенное лунным светом.

– Мэтью, – пролепетала я, колени у меня ослабели. Я опрокинулась на него, и он поднял меня на руки, прежде чем сесть на деревянную ступеньку.

– Что случилось? Скажи мне, чтобы я мог все поправить. – Он поцеловал меня в лоб.

Я открыла рот, чтобы сказать ему, но остановилась.

– Не могу, – с трудом проговорила я. – Скажи мне только, что любишь меня.

– Я люблю тебя, Ава. Ты это знаешь.

Я кивнула, но облегчения не испытала, вспомнив расписные плитки в кухне – как будто это были следы его покойной жены, прокладывающей себе дорогу через наш дом и брак.

– Пожалуйста, отвези меня домой.

Он поставил меня на ноги.

– Я посажу тебя в машину, а сам пойду сказать Тиш, что мы уезжаем, потому что ты себя плохо чувствуешь.

Я кивнула и позволила ему отвести себя в машину. Он застегнул на мне ремень безопасности.

– Можешь побыть тут одна минутку?

Я снова кивнула. Мир продолжал кружиться ослепительными волнами. Я следила за уходящим Мэтью, боясь закрыть глаза и снова впасть в панику. И я начала напевать. Оказалось, что это мелодия из музыкальной шкатулки… Я напевала ее, стараясь заглушить слова, звучавшие у меня в мозгу. «Потому что они думают, что я убил ее».

Я запела еще громче, ожидая, пока Мэтью вернется и отвезет меня домой.

Глава 7

Глория

Антиох, Джорджия

Май 2011

Дверца шкафа-купе в старой спальне Авы застряла, и я безуспешно пыталась ее открыть. Годами я вытирала пыль с сувениров ее детства – спортивных трофеев, засохших букетов цветов, кукол с бессмысленными глазами… помню, был еще жезл, с которым она четыре года подряд шагала перед духовым оркестром. Это были вехи в жизни моей дочери, память о событиях, свидетельницей которых я не была. Вехи жизни, которую я имела привилегию разделять, но быть частью которой боялась.

Я наклонилась достать попавшую в щель перед дверцей катушку пленки и выпрямилась. Вот почему дверца не открывалась! В каком-то смысле я понимала увлечение Авы фотографиями других людей, ее наблюдения за чужой жизнью – этим она напоминала мне Алису в кроличьей норе. И потому, что я это понимала, я этому препятствовала. Но как и во всех моих отношениях с ней, чем больше я препятствовала, тем упорнее она стояла на своем.

Я залезла в шкаф глубже и нащупала в дальнем углу несколько вешалок. Золотые блестки все еще посверкивали на ее бордовых костюмах для парадов, складки на юбках были по-прежнему безупречно отглажены. Я сама сшила их для Авы, нашивая каждую блестку вручную, несмотря на настойчивое желание Мими мне помочь. Но я все сделала сама – каждый шов, каждая нитка были свидетельствами моей любви к дочери.

Я сняла костюмы с вешалки, аккуратно их сложила и убрала в коробку. Я не имела намерения отсылать их в Сент-Саймонс. Если они понадобятся Аве, пусть приезжает и забирает коробки из кладовой. Я просто хотела освободить комнату, хотя определенных планов на нее у меня еще не было.

– Не забудь эти.

Я обернулась и увидела стоявшую в дверях Мими со старыми фотоальбомами в руках.

Я выпрямилась, автоматически потирая поясницу. Нахмурившись, я смотрела на альбомы.

– Это что такое?

Мими подошла к кровати с розовым покрывалом из шитья и осторожно положила их на край. Подвинуть их дальше помешала нога розового ватного слона.

– Это альбомы с фотографиями Авы, когда она была маленькая. Я думала, она, может быть, захочет их взять.

В глазах у меня защипало, знакомая боль забытого происхождения.

– Я не посылаю ничего Аве, просто убираю вещи. Я никогда не посылала ей альбомов, по той же причине, что и не делала их.

Я с раздражением смотрела на мать. Не обращая на меня внимания, она села на край кровати и раскрыла лежащий сверху альбом.

– Она была таким красивым ребенком…

Не в силах противиться своему нахлынувшему желанию, я встала у Мими за спиной. Она была права. Ава была прекрасным ребенком, с белокурыми волосами и карими глазами с густыми ресницами. Она не утратила своей красоты, как это случается со многими детьми, и до сих пор у меня от нее захватывает дыхание. Эффект ее внешности еще более усиливался, так как она нисколько не придавала значения своей привлекательности.

Ее волосы так никогда и не потемнели, как мы ожидали, и когда она уже была в старших классах, мы поняли, что их цвет так и не изменится. Примерно в это время Мими начала краситься под блондинку, и хотя она ничего не сказала вслух, я знала причину этого. Я была благодарна, как может быть благодарна только дочь, сознавая, что мать есть продолжение ее, еще одно сердце, с которым можно делить боль.

Я молча стояла за спиной у Мими, листавшей альбом: Ава в ее любимых костюмах в День Всех Святых – все вещи, сшитые мною, – в рождественское утро, в редкие каникулы. Мы никогда не выходили на пляж, хотя мальчики и просили об этом. Было легко использовать в качестве предлога страх Авы перед океаном, но, как и все предлоги в жизни, он только скрывал истинную причину.

– Ты должна послать это Аве. – Красный наманикюренный ноготь ткнул в большую фотографию, занимавшую в альбоме целый лист. Аве там около двух лет. Она в розовом вязаном платьице с голубым шелковым поясом. В коридоре висели фотографии Мими в таком же платье в возрасте около двух лет и моя в том же платье двадцатью годами позже. Я не повесила фотографию Авы рядом с ними, хотя там и было свободное место. Ава в конце концов перестала спрашивать меня почему.

– Послать фотографию? – спросила я.

Не глядя на меня, Мими отрицательно покачала головой:

– Нет. Платье. Когда у нее будет своя маленькая девочка.

Я смотрела на цветную фотографию двухлетней Авы, с пышными щечками. Розовое платье придавало блеск ее коже. Я помнила день, когда был сделан тот снимок, как будто это было только вчера. Я достала платье из старого кедрового сундука, свадебный подарок от бабушки Мими. Платье хранилось в папиросной бумаге с того самого дня, когда его надевали на меня. Если бы было можно путешествовать во времени, этот кусочек розовой шерсти был бы следом, оставленным каждым поколением.

– Слишком рано. Она и Мэтью не собираются в ближайшее время обзаводиться детьми.

Мими фыркнула, чего я, к счастью, никогда не умела.

– Ей почти тридцать пять. И я знаю, она хочет иметь детей.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, опасаясь, что уже знаю ответ.

– Когда ты пряталась в своей комнате перед ее отъездом, мы с ней долго говорили. И это был один из предметов нашего разговора.

Я поджала губы, ненавидя себя за это. Когда я так делала, Стивен говорил, что я похожа на черносливину, но я не могла удержаться.

– О чем вы еще говорили?

Мими захлопнула альбом.

– Ни о чем таком, о чем бы ты не хотела, чтобы мы говорили.

Я продела палец в розовое шитье покрывала, которое я позволила Аве выбрать, когда ей было двенадцать лет, хотя я предупреждала ее, что оно ей надоест, когда ей исполнится четырнадцать. Когда она стала постарше, я заметила, как она иногда листает каталоги или заглядывает в витрины, и я ожидала, что она скажет, что я была права. Но она никогда этого не признала. Это было одно из свойств моей дочери: она всегда говорила то, что хотела сказать, и никогда не изменяла своему слову.

– Ты должна отослать ей альбомы.

Я покачала головой:

– Ты же знаешь, что я не могу.

Не обращая внимания на мои слова, Мими продолжала настаивать:

– Ты могла бы отвезти их ей. Это был бы тебе повод для поездки. – Она взглянула на меня в упор. – Каждая женщина иногда нуждается в своей матери. – Я не была уверена, что она все еще имела в виду Аву и меня.

Отвернувшись к шкафу, я достала еще несколько вешалок с вещами.

– Я не могу.

Я стояла спиной к Мими, так что она не видела, что у меня готовы были брызнуть слезы. Как я могла объяснить ей то, что не могла объяснить себе самой? Что я старалась отпустить одно, боясь его потерять, до того, как я поняла, что нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было. Или что после многих лет я наконец разжала руки.

Зазвонил телефон, и я напряглась, как это всегда со мной было, давая ему звонить, пока не подключался автоответчик. Потом я снова начала укладывать вещи моей дочери, как будто этим я стирала самую большую ошибку в своей жизни.

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Май 2011

Я держала телефон около уха, считая звонки, пока на автоответчике не прозвучал голос моего восьмилетнего племянника, сообщивший мне, что бабушка и дедушка не могут подойти к телефону, но они перезвонят мне, как только смогут. Услышав гудок, я нажала на кнопку «выключить». Насколько я помню, мать всегда терпеть не могла телефон, хотя уже в те времена, когда она была подростком, телефон стал неотъемлемой принадлежностью быта. Это было одной из несообразных деталей моего детства – так опавшие листья по отдельности представляются безобидными, пока не покрывают газон целиком.

Я выглянула в парадную дверь, высматривая фургон Тиш. Мое первое посещение Исторического общества оказалось ничем не примечательным, поскольку речь там шла о новой безобразной бетонной ограде дамбы, новом светофоре (явно важная вещь на острове) и новом ресторане. Живя в доме, которому двести лет, я все находила в этом сопоставлении новым и не понимала, в чем, собственно, скрыта проблема. Я благоразумно помалкивала, памятуя, что главная цель моего присутствия на заседании – поиск новых друзей.

Наиболее важным моментом было привлечение меня к участию в проекте по документированию старых могил на известных кладбищах и на тех, которые, как предполагалось, были разбиты на старых плантациях. Быть может, из-за связи моей семьи с кладбищами этот проект меня заинтересовал, и Тиш поручила мне возглавлять его.

Взглянув на часы, я поняла, что у меня есть еще пятнадцать минут, поэтому я оставила дверь полуоткрытой, чтобы слышать, как Тиш подъедет, и встретить ее во дворе. Я хотела сесть в кресло в холле, но взгляд мой случайно упал на шкафчик в гостиной. У меня до сих пор не выпало времени взглянуть на бумаги, которые я достала из рамы с рисунком, и мне не хотелось спрашивать о них Мэтью, пока я сама не разберусь, что там.

Я быстро подошла к шкафчику, выдвинула ящик – и испугалась, не увидев сразу бумаг, потому что они соскользнули в самую глубину, но, пошарив получше рукой, я их нащупала. Листков было три, размером десять на четырнадцать дюймов. Я осторожно вынула скрепки и, положив первый лист лицевой стороной кверху, разгладила его.

Это был еще один набросок дома, но под другим углом, по сравнению с тем, что можно было увидеть в раме. Я заметила, как художница выписала свет на стене дома, напомнивший мне здешние яркие утра, какие я проводила в моем новом жилище. Мне казалось, я слышу птичьи крики над заливом. Кто бы ни нарисовал этот дом, было ясно, что художник знал его во всех подробностях, знал, как падает в окна свет на закате, знал, как дубы в парадном дворе склоняются друг к другу и их ветви переплетаются, даруя дому тень.

Я подержала рисунок в руках, размышляя о том, кто спрятал его – и два другие – в раме. И почему.

Я взяла второй лист и присмотрелась к нему поближе. Это был уже не рисунок, а что-то походившее на поэтические строки. Слова были каллиграфически выписаны темными чернилами, как это сделал бы художник. Заглавные буквы в начале каждой строки были крупнее остальных, каждая строфа аккуратно была выписана по центру.

На бумаге не было нот или чего-то еще, что бы указывало на то, что это текст песни, но когда я начала читать, в ушах у меня зазвучала музыка, слова точно ложились на каждую ноту, как кусочки пазла в предназначенные им места.

Спи, дитя,

Отец твой – рыцарь,

Твоя мать – его любовь,

Океан их разделяет…

Я взглянула на маленький шкаф, где я хранила музыкальную шкатулку, которую дала мне Мими, когда я уезжала, – шкатулку, найденную мной в сезон бурь, покалечивших так много жизней. Словно издалека я наблюдала сама за собой, как я пересекаю комнату, открываю шкатулку, и механизм затрещал как старый сверчок, пока музыка не возродилась к жизни.

Я прослушала мелодию три раза, напевая слова с листа, пока не запомнила их наизусть. Разумеется, я знала эту песенку. Ее пела мне мать. Когда у меня была ветрянка и я не могла спать, она сидела в качалке у моей постели и пела мне ее. Но слова были другие. Там речь шла о любимом ребенке, мирно спавшем в стенах замка. На листе бумаги я читала об отце, отделенном морями от любимой жены и ребенка. Эта песенка предлагала скорее утешение, чем покой, предсказывала потерю, а не поддержку и тепло. Но эти слова я почему-то знала задолго до того, как достала бумаги из рамы…

Лист выпал из моих похолодевших пальцев. Я поколебалась, прежде чем взять в руки третий листок. Мне смутно послышался шум подъехавшей машины, но я не могла остановиться.

Третьим изображением был рисунок пером молодой женщины в полный рост. На ней было длинное платье, вероятно, самого начала девятнадцатого века. Шляпку – капор – она держала в руках, и ветер развевал его ленты и вздымал ей юбки. Она стояла босая, видимо, на песке, у края воды, подбирающейся к ней сзади. У меня перехватило дыхание, когда, взглянув на рисунок попристальней, я заметила там, на расстоянии, корабль с парусами. Мой взгляд скользил по ее лицу – волосы падали ей на лоб, большие миндалевидные глаза и высокие скулы были изящны, однако тонкий носик был слишком вздернут, чтобы она могла считаться красавицей. Но в целом это было, несомненно, лицо, привлекающее внимание. Я вглядывалась и вглядывалась в рисунок. В глазах женщины было что-то немое, но в то же время говорящее. Что-то говорившее о любви, потере и покорности судьбе. Но было и еще что-то, даже помимо вопроса, который она, казалось, хотела задать. Запах пепла щекотал мне горло. «Я тебя знаю». Эти слова всплыли у меня в мозгу вместе с уверенностью, с какой ощущаешь боль или голод.

– Ава?

Обернувшись, я обнаружила в дверях Тиш. Она смотрела на меня озабоченно. Рисунок выскользнул из моей руки на пол, и я быстро опустилась на софу.

Она нагнулась и подняла рисунок.

– У вас в лице ни кровинки, а на лбу капли пота. Вы здоровы? Хотите, я позову Мэтью?

Я покачала головой:

– Он на работе. Со мной все в порядке. Только… – Я показала на рисунок, который она держала в руках, надеясь, что, взглянув на него, она все поймет, так что мне не придется объяснять то, что я в любом случае объяснить не могла.

Тиш села рядом со мной на софу и внимательно поизучала рисунок минуту-другую, прежде чем откинуться на подушки.

– Так вы их нашли… А я о них совсем забыла.

Я удивленно на нее взглянула.

– Разве вы о них знали?

– Случайно. Я была в Брунсвике. Там есть мастерская, и я увидела там Адриенну, она заказывала рамку и держала в руках эти листки, объясняя мастеру, чего она хочет. Разговора у нас не получилось – она дала мне понять, что не хочет сейчас разговаривать.

Тиш отвернулась, осторожно постукивая пальцами по картону, как будто ей не хотелось продолжать объяснения. Но потом она снова повернулась ко мне:

– Неделю спустя она умерла, и я об этих рисунках и раме совсем забыла…

Я кивнула, ничего не понимая.

– Я нашла их случайно. Хотела посмотреть рисунок поближе, сняла его, а потом, вешая раму на место, порвала заднюю часть бумаги.

Она держала рисунок на коленях, поглядывая на него.

– Это не похоже на обычные ее работы, но это определенно ее стиль. И ее подпись. – Тиш указала на инициалы в правом нижнем углу.

– Она мне кажется знакомой, но я не знаю почему, – сказала я. – Вы знаете, кто бы это мог быть?

Тиш покачала головой.

– Нет. Но мне она тоже кажется знакомой. Как будто я уже видела где-то ее изображение. Может быть, в книжке?

Я отвернулась. Мне было не по себе. Как мы могли быть знакомы? И почему я ничего не могу больше вспомнить об этом?

– Там еще есть рисунок дома – под другим углом, чем на картине, – и текст песенки. Я не могу понять, зачем их понадобилось прятать. Слова песенки мне знакомы – я думаю, я слышала их раньше, на ту же мелодию, что и колыбельная, что пела мне моя мать, «Спи, дитя».

Тиш наморщила брови:

– Я и не знала, что существуют разные тексты…

Я взяла листок со словами и протянула его Тиш, наблюдая, как она читает про себя строчки, отбивая такт на колене.

– Они подходят, это точно.

– Я знаю. – Я взяла рисунок дома и показала его Тиш. – А вот и третий.

Она нахмурилась:

– Почему она их прятала? Вы показывали их Мэтью?

Я отрицательно мотнула головой:

– Я не хотела, чтобы он подумал, что я порвала бумагу нарочно.

Тиш очень медленно вернула мне все бумаги.

– Вы на самом деле совсем его не знаете?

– Что вы хотите сказать? – возмутилась я. – Он мой муж, я знаю его достаточно, чтобы выйти за него замуж.

Она протянула ко мне руку, и когда я отстранилась, она ее опустила.

– Я знаю – но я не это имела в виду. Иногда людям не нужно знать друг друга долго, чтобы убедиться, что они нашли близкого человека. Я знаю, так было с вами и Мэтью – я вижу это, когда вы вместе. Но я знаю Мэтью с детства. Мы здесь называем его «старичком». Как будто он от рождения уже знал, что ему нужно, и, заполучив это, не выпускал.

– Как Адриенну? – слова сорвались у меня, прежде чем я успела их удержать.

Тиш встала.

– Я не тот человек, с кем вам следует вести такой разговор, Ава.

Избегая ее взгляда, я положила бумаги обратно в ящик, пообещав себе поговорить о них с Мэтью, когда он вернется.

– Спасибо, Тиш. И если я еще не сделала это должным образом, благодарю вас за вечеринку. Извините, что нам пришлось рано уехать.

Повесив сумку через плечо, Тиш направилась к двери.

– Единственный, кому следует извиниться, это Джон. Он хороший человек, но просто он в таком состоянии… Я надеюсь, вы понимаете.

Я взяла свою сумку и, выйдя вслед за ней, заперла дверь.

– Почему Джон и его родители думают, что Мэтью имел какое-то отношение к ее смерти? Ведь это же был несчастный случай.

Она обернулась ко мне:

– Я думала, вы знаете.

Я хотела вернуться в дом, хотела удержаться от другого вопроса. Но я осталась стоять на месте.

– Знаю… что?

– Это произошло ночью. Она ехала на север по Семнадцатому шоссе в Южной Каролине, и ее семья считает, что единственной причиной этого было то, что она от чего-то убегала. Они страдали и доискивались причин. Неизвестно почему машина свернула с дороги на мосту и упала в болото.

– От чего она умерла? – Я еле выговорила эти слова.

– Она утонула.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на своем дыхании, чтобы не забывать наполнять воздухом легкие. Шаги приблизились ко мне, и Тиш обняла меня рукой за плечи.

– С вами все в порядке?

Все было не в порядке, но я утвердительно кивнула.

– Сейчас все пройдет. Это просто шок.

«Она утонула».

– У вас плохой вид. Послушайте, нам нет необходимости ехать на кладбище именно сегодня. Наш проект рассчитан на недели, так что не имеет значения, начнем мы сегодня или завтра. В магазине у меня есть помощники, а вы приступаете к работе только через неделю. Так что мы можем поехать в другой раз.

Я покачала головой:

– Нет. Со мной все в порядке. Поедем. Пожалуйста. – Мне хотелось отключиться от моих мыслей, пусть даже изучая старые могилы. Все, что угодно, только не образ первой жены Мэтью в машине под водой.

Тиш неохотно отпустила меня, и я пошла за ней к машине, нетвердо держась на ногах, как будто земля у меня под ногами превратилась в воду, и у меня не было другого выбора, как только позволить ей поглотить себя.

Глава 8

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Декабрь 1806

Под визг из свинарника мы с Ледой и Джеммой крутились в кухне. Я помешивала в горшке растапливаемый свиной жир для приготовления лярда. Жар очага истомил нас, пот струился по нашим лицам, несмотря на уличный холод. Мы щурились сквозь пар, стараясь думать не о забое свиней, а о беконе и ветчине, которых хватит нам на зиму. На огне жарился картофель, в то время как Леда развешивала для сушки свиную кожу. От щетины для щеток до внутренностей для свиных рубцов, все от пятачка до хвоста должно было так или иначе использоваться. Я на опыте узнала, что тратить что-либо зря значит обходиться без чего-то нужного. Мне было стыдно при воспоминании, как за обедом у бабушки в Саванне я отталкивала тарелку с недоеденной едой.

Я повернулась сказать что-то Джемме, и тут мой разбухший живот опоясала острая боль. Маленькая рука расправила на мне ткань передника, как будто стараясь утишить боль. Я взглянула на смотревшую на меня снизу вверх Джемму, все еще молчаливую, все еще обезображенную шрамом, но уже во многом излеченную. Ее глухие рыдания, длившиеся месяцами, настолько затихли, что Леда стала пускать ее в кухню, где на девочке отражался свет ее улыбки. Я подумала, что они нашли друг в друге мать и дочь, в которых они нуждались. И хотя между ними сложилась прочная связь, когда я была поблизости, Джемма цеплялась за мою юбку в безмолвном обожании.

– Спасибо, Джемма. Это еще только первая схватка. У нас еще много времени. – Я могла лишь надеяться, что это было так. Нам еще многое нужно было сделать.

Закрыв здоровый глаз, Джемма сосредоточенно нахмурилась и начала медленно проводить рукой по моему животу, определяя очертания ребенка. Я не знала, сколько она почерпнула из материнских наставлений и какова была у нее доля интуиции. Как бы то ни было, она скоро стала для меня бесценной помощницей, всегда зная, когда было время тужиться и когда отдыхать. И каким матерям нужно было строго приказывать, а каких только утешать.

Я высунула голову в открытую дверь, испытывая потребность наполнить легкие свежим воздухом. Мне нужно было найти Джеффри и дать ему знать, что время пришло. В феврале мы потеряли мертворожденного мальчика, такого крошечного, что он даже не был похож на человека. Он родился в ночной горшок, и Джемма достала его и приготовила для погребения рядом с его братом Джейми. У меня было сильное кровотечение, и Леда уже сказала Джеффри, что он должен быть готов со мной расстаться. Он от меня не отходил, держа меня за руку, словно желая передать мне свои жизненные силы. И это ему удалось.

Он едва мог выносить вид моего живота, как только подтвердилась моя беременность. Я ежедневно молилась, чтобы мое тело не предало меня, чтобы я родила здорового ребенка, чтобы успокоить его страхи. Но для нас обоих боязнь разлуки всегда была ощутимой, комок льда, устраивавшийся под одеялом по ночам и за столом с нами по утрам.

Похлопав Джемму по плечу, я вышла на холодный декабрьский воздух, потирая руки выше локтей, чтобы согреться. Я искала глазами Джеффри, его высокую широкоплечую фигуру всегда можно было отличить в толпе работников и соседей, приходивших к нам на помощь, как это делали и мы на их фермах. Но вместо Джеффри я заметила Натэниела Смита. Я не видела его с тех пор, как приняла здоровых мальчиков, родившихся у его работниц прошлой осенью, вскоре после того, как Джемма поселилась у нас. Но я не удивилась, увидев его сегодня. На небе тяжело нависли серые тучи, готовые разродиться дождем, и мы боялись, что при таком холоде дождь может легко превратиться в снег. Джеффри хотел зарезать свиней и повесить мясо в коптильне до того, как упадет первая снежинка.

Я наклонила голову в знак приветствия, и только потом заметила, что он смотрит не на меня. Я оглянулась и увидела Джорджину, медленно идущую из дома по направлению к кухне. Она была одета как для церкви, и я поняла, что помощи от нее в кухне не будет. После смерти прошлым летом нашего отца она поселилась у нас с Джеффри, в спальне напротив нашей, которая когда-то была детской Джейми. Она выглядела прелестно, щеки ее порозовели от холода, зеленый капюшон оттенял глаза. Я с удивлением заметила на ней красные кожаные перчатки, в прошлом месяце подаренные мне Джеффри на день рождения. Они попались ему в Саванне, и хотя мы едва сводили концы с концами, купил их, потому что это был мой любимый цвет.

Ребенок снова шевельнулся во мне, и новая боль опоясала меня, словно в мои внутренности врезались осколки разбитого стекла. Я едва успела схватиться за перила, стараясь удержаться на ногах. Я услышала крик Джорджины, а потом меня подхватили сильные руки, и я уткнулась лицом в жесткую шерсть мужского плаща.

– Джеффри? – воскликнула я в тумане боли.

Мне ответил чужой голос.

– Это Натэниел. Джеффри поехал на ферму к Синклерам за помощью, спешил успеть, пока погода не испортилась. Скажите мне, куда вас отнести, а потом я съезжу за ним.

– Спасибо, – прошептала я, стараясь перевести дух между приливами мучительной боли.

– У нас специально приготовлена комната за гостиной, – услышала я слова Джорджины, а потом я закрыла глаза и стала молиться, чтобы Бог лишил меня сознания, освободив от боли.

Снова открыв глаза, я оказалась в постели в маленькой комнатке, которую мы с Джеммой приготовили для этого момента. Я старалась не думать, что роды наступили на три недели раньше срока, что боль у меня постоянная, а не приливами. Я этого не вынесу, если все будет продолжаться так долго, как это было у меня с Джейми. Мне был нужен Джеффри, и я звала его снова и снова.

– Я схожу за ним. – Рука Джорджины коснулась моего лба, и я почувствовала, как скользнули по моей коже красные перчатки.

– Нет. – Это был голос Натэниела, и даже я в моем состоянии узнала голос, не допускавший неповиновения. – Я привезу Джеффри.

Я впервые заглянула ему в глаза и увидела, что они у него цвета океана в бурю, серые с синим. Это были добрые, озабоченные глаза, и я вспомнила его молоденькую хрупкую жену, привезенную им из Бостона и прожившую на Сент-Саймонсе только два лета до того, как она умерла родами. Говорили, что его друзья опасались за него, когда он бродил по берегу в бурю, как будто ожидая, что судьба вмешается и заберет его к ней. Он стиснул мне руку, и я поняла, что могу доверять этому человеку, потому что он умеет любить.

Он повернулся к Джорджине:

– Оставайтесь здесь и ухаживайте за сестрой. Но сначала пришлите сюда Джемму. – Сапоги его тяжело бухали, когда он выходил из комнаты.

– Джемма, – позвала я, но мой голос прервал вопль, исторгшийся из меня. Я потянулась к сестре, спокойно сидевшей в кресле.

– Найди Джемму, – прошептала я.

Она медленно, палец за пальцем, стянула перчатки.

– Сейчас. Но сначала я хочу убедиться, что тебе удобно. Снять с тебя юбки? Или дать тебе воды?

Я металась на подушке. Боль ослепляла меня.

– Джемма! – прохрипела я. И тут услышала, как дверь распахнулась. Почувствовав на себе ее маленькие уверенные руки, я поняла, что все будет хорошо.

Я погрузилась в бессознательное состояние с такой же легкостью, с какой пеликан погружается в океанские волны. Но я заставила себя открыть глаза, когда почувствовала у себя на лице теплое дыхание Джеммы и ее руки на своих плечах. Так она всегда давала мне знать, когда хотела мне что-то сказать, и я с трудом прислушалась.

Ее здоровый глаз встревоженно мигал, пот каплями струился по ее лицу. За ее спиной стояла бледная Джорджина с кувшином воды. Ее волосы красивыми локонами рассыпались у нее по плечам.

Я могла видеть руки Джеммы, они были расставлены, как будто она держала дыню.

– Ребенок идет неправильно? – выдохнула я в отчаянии. Я вспомнила опоясавшую меня боль, когда я выходила из кухни, и подумала, что так бывает, когда ребенок повернется, в одно роковое мгновение, связав наши судьбы.

Я хотела сказать, чтобы Джемма не беспокоилась. Поскольку воды у меня еще не отошли, у меня еще был шанс сохранить ребенка, доносить его еще три недели, надеяться и молиться, чтобы он шевельнулся снова. Но прежде чем я успела открыть рот, Джорджина приложила мне к губам мокрую тряпку, чтобы смочить их. И в то же самое время я почувствовала тонкую струйку жидкости у себя между ног.

Отчаяние поглотило меня, затмив мне зрение, темной тенью вытеснив свет дня. Как будто увидев ту же тень, Джемма отстранила Джорджину и, обхватив мое лицо маленькими ручками, сильно нажала. Я встретилась с ней глазами, и странное спокойствие овладело мной. Она смогла повернуть ребенка. Я сама показывала ей, как это делается, как, не обращая внимания на вопли матери, нащупав плечики и головку ребенка, сделать то, что не удалось матери-природе. А если я смогла выдержать боль, я смогу и выжить.

Дверь распахнулась, и вбежал Джеффри, пахнувший мокрой шерстью, к которой, как звезды, прилипли снежинки. Я протянула к нему руки, и он поцеловал меня, но я успела увидеть ужас в его глазах.

Его голубые глаза потемнели и казались почти черными от страшной тревоги. Меня снова пронизала боль, и я вскрикнула. Джеффри содрогнулся. Он опустил голову на матрас рядом со мной, сжимая мне руку.

– Не покидай меня, Памела. Мне нет жизни без тебя.

Я нашла в себе силы коснуться рукой его щеки. Золотой обруч ярко блестел на бледной коже.

– Навсегда, ты же помнишь?

Он поднял глаза.

– Возвращайся ко мне. Что бы ни случилось, возвращайся ко мне. Обещай.

Я задохнулась от новой волны боли.

– Джеффри, пойдем. – Я не видела Натэниела, пока он не заговорил и не положил руку на плечо Джеффри.

Джеффри поцеловал меня в щеку возле уха.

– Обещай мне.

– Я обещаю, – прошептала я.

Я услышала, как он вышел, и снова отдалась боли, уверенным рукам Джеммы и тяжести мокрой тряпки, которую Джорджина прижимала мне к губам, словно стараясь лишить меня последнего дыхания.

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Май 2011

С тех пор как я переселилась в Сент-Саймонсе, я несколько раз проезжала на машине или на велосипеде мимо кладбища, но никогда туда не заходила. Я останавливалась на другой стороне улицы напротив главных ворот и смотрела на церковь в стиле королевы Анны. Она была построена в форме креста с готической крышей. Территорию вокруг украшали яркие цветы и старые дубы, перемежавшиеся с серыми и белыми надгробиями и мавзолеями. Но внутрь я не заходила, сама не зная почему. Я не боялась кладбищ, они составляли часть моего детства. Меня удерживал совсем не страх, а скорее ожидание открытия – открытия чего-то, что я не была уверена, мне хотелось увидеть.

Тиш припарковала машину там, где я обычно останавливалась со своим велосипедом. Достав с заднего сиденья два блокнота и коробку карандашей, мы вышли из машины и пересекли двухполосную улицу. Было еще рано, и кладбище выглядело одиноко, но это не означало, что там было пусто. Тяжесть лет висела в воздухе как испанский мох, минувшие события протекали перед моим внутренним взором.

– Здесь красиво, правда? – спросила шедшая впереди Тиш, когда, войдя в ворота, мы шли к церкви по вымощенной кирпичом дорожке.

– Да. И какое огромное кладбище. Я не ожидала, что оно такое большое. Здесь можно заблудиться.

– Такое случалось. Островитян здесь хоронят уже больше двухсот лет. Здесь лежит много знаменитых людей.

Я кивнула, слушая не очень внимательно и рассматривая массивные деревья вокруг нас.

– Этим дубам, наверно, миллион лет, – сказала я, вскидывая голову.

– Не совсем, – засмеялась Тиш. – Есть такая старая поговорка, что дубы сто лет растут, сто лет живут и сто лет умирают. Судя по старым фотографиям и зарисовкам церкви, эксперты говорят, что этим деревьям – за двести. Они многое видели.

Она шла дальше, а я остановилась, любуясь дубами и вспоминая вырезанный на дереве дух утонувшего моряка. Я подумала, не потемнели ли стволы дубов, пропитавшись за двести лет печалью этого места.

Тиш ждала меня у треугольного портика.

– Вы должны заглянуть внутрь, прежде чем мы пойдем по кладбищу. Церковь очаровательна.

Она открыла одну из белых двойных дверей, и мы вошли. Внутри пахло цветами и царила тишина. Интерьер был отделан темным деревом. Несмотря на полумрак, маленькие витражи над алтарем и большой у входа, изображавший библейскую сцену, пропускали солнечный свет, преобразуя стены и скамьи в цветной калейдоскоп.

– Хотя службы здесь начались еще в середине восемнадцатого века, приход образовался только в тысяча восемьсот седьмом году, – сказала Тиш приглушенным голосом.

Я осматривала викторианскую архитектуру, вспоминая готическую крышу.

– Церковь не кажется такой старой, – сказала я и, заметив укоризненный взгляд Тиш, поняла, что забыла понизить голос.

– Здание было построено в тысяча восемьсот двадцатом году. К сожалению, янки уничтожили его во время Гражданской войны и осквернили кладбище, пока были здесь. – Она нахмурилась, и глаза ее сузились. Это заставило меня воспринять событие как сравнительно недавнее и ее реакцию – как личное оскорбление святотатством солдат.

Я выгнула шею, чтобы увидеть высокий потолок и полюбоваться витражами.

– Когда ее перестроили?

Тиш самодовольно улыбнулась, напоминая мне учительницу математики, кем она какое-то время была.

– За перестройку заплатил Энсон Додж в восьмидесятые годы девятнадцатого века в память своей покойной жены. Она похоронена под алтарем. – Тиш кивнула в направлении алтаря. – Конечно, церковь сравнительно новая, в отличие от кладбища. Самая старая могила, которую мы здесь нашли, от тысяча восемьсот третьего года.

Я ненадолго закрыла глаза, ощущая мир этого святого места и тепло солнца, осветившего мое лицо радугой красок. Если бы я могла выбрать место, где бы я желала быть похороненной, то это на здешнем кладбище, под сенью этой безмятежной колокольни. Повернувшись к Тиш, я сказала:

– Похоже, здесь нам нужно будет документировать множество могил.

– Кладбище уже довольно хорошо документировано. Наша задача будет в основном записывать семейные фамилии, так что если мы найдем где-то на другом кладбище на острове те же фамилии, легче будет провести сверку. К счастью, некоторые захоронения со старых кладбищ на плантациях были перенесены сюда. Но боюсь, что многие еще там остаются.

– А кто-нибудь еще занимался поисками?

– Конечно, и было найдено много опознанных и неопознанных могил. Но я думаю, найдутся и еще многие. Я высказала предложение, чтобы, если мне удастся найти какие-то доказательства существования еще необнаруженных кладбищ, Институт археологии Джорджии предоставит нам новое оборудование для их обследования. Что-то вроде переносных рентгеновских аппаратов, как я понимаю. – Она пожала плечами. – Мне не нужно знать, по какому принципу они действуют – только как с ними работать.

Она сделала мне знак следовать за собой и направилась к двери.

– Примерно год назад один исследователь Гражданской войны с металлоискателем обнаружил останки солдат-северян на Фолли-Бич, это мне и подало идею. Я думаю, земля таит еще много секретов, и нужна только еще одна решительная женщина – или две, – она указала на меня движением подбородка, – чтобы их обнаружить.

Мы прошли между деревянными скамьями с аккуратно уложенными в мешочки на спинках текстами гимнов. Красный ковер заглушал наши шаги. Я шла медленно, прислушиваясь к звукам, которые, мне казалось, я могла иногда услышать за шумом повседневной жизни, но в этой церкви было тихо. Однако покой мой был скоро нарушен, когда я поняла, что Тиш ведет нас тем же путем, каким мы пришли, обратно на кладбище, где яркий солнечный свет выбирал себе места, освещая только то, что хотел.

Тиш вручила мне блокнот и достала из коробки карандаш.

– Вот, возьмите. Я думаю, если вы пойдете по этой стороне, а я начну с противоположной, мы встретимся посередине как раз ко времени ланча. И отмечайте, если обнаружите что-то слишком стершееся, чтобы его прочитать. Мы вернемся сюда с бумагой и мелками, посмотреть, не удастся ли нам прочитать это таким образом.

Я оглянулась вокруг, глядя на извивающиеся тропинки, на то, как они то изгибались, то распрямлялись, а потом, казалось, вообще исчезали, и на заросли деревьев и кустарников.

– Если вы заблудитесь, у вас есть мой телефон. Позвоните или крикните, я буду неподалеку, – сказала Тиш, как будто прочитав мои мысли.

– Конечно, – сказала я, наблюдая за тем, как пожилой человек в сандалиях и носках с большой камерой на шее вошел в главные ворота с женщиной в зеленых брюках и белых кедах. Они медленно шли в моем направлении, и я почувствовала странное облегчение, что буду не одна среди мертвецов. Я не верила в привидения, но было в этом пропитанном ароматом воздухе что-то такое, что мне казалось, если бы я быстро повернула голову, то я бы это увидела.

Тиш, помахав мне, ушла. Достав карандаш, я написала в блокноте «страница 1» и подчеркнула тремя чертами, прежде чем наклониться над первой группой надгробий и начать читать. Я голыми руками счищала плесень и лишайники с вросших в землю плит в тени деревьев, пока у меня не заболела спина. Пальцы и лицо у меня перепачкались. Могилы маленьких детей и молодых людей, чьи захоронения были украшены флажками, вызывали у меня слезы. Они родились на острове, но умерли далеко от этих мест на полях сражений в Пенсильвании и Виргинии. Некоторым было немногим больше шестнадцати.

Я снова и снова записывала одни и те же фамилии: Куперы, Кинги, Батлеры, Гамильтоны, Уилли – это были фамилии, а иногда и полные имена. Когда-то они доминировали на острове, поэтому было естественно, что они между собой переженились. Записывая имена и даты, я воображала себе их семейные связи в виде переплетенных длинных ветвей дерева, так что трудно было определить, где начиналась одна и заканчивалась другая.

Пот попал мне в глаза. Я выпрямилась, растирая плечи. Мои сандалии и ноги стали коричневыми. Хотя перед церковью ярко зеленела трава, большая часть кладбища была покрыта смесью песка и грязи и перегнившими дубовыми листьями.

Я поняла, что совершенно одна. Забредшая на эту часть кладбища почти вместе со мной семья из четырех человек теперь скрылась из виду. Меня обдало холодным потом. Я пошла по тропинке, пытаясь сообразить, где я, но почувствовала, что безнадежно заблудилась. Как нарочно, мне вспомнился рассказ одного из моих братьев о двух американских туристах – они заблудились в Версале и каким-то образом перенеслись в эпоху Марии-Антуанетты…

Тревога толкала меня вперед, заставляя ускорять шаг. Я свернула с тропинки, подумав, что узнаю высокий памятник, а от него выйду к церкви. Торопясь, я зацепилась за низкую железную ограду и чуть не упала. Я остановилась, тяжело дыша.

Прижав руки к груди, словно это могло помочь мне набрать больше воздуха в легкие, я осмотрелась. Из травы, наподобие каменного сада, поднимались около полутора десятков надгробий. Некоторые были очень старые, выцветшие и в трещинах. Поближе было несколько новых и светлых. Мой взгляд привлекли три могилы в сторонке от всех остальных, одна большая и две маленьких. Я перешагнула ограду и пробралась к ним, в самый конец участка. Что-то в их отдельном расположении казалось неправильным: этим трем на отшибе здесь как будто было не место.

Я медленно опустилась на колени перед большой плитой, разбирая слова, выбитые на мраморе почти две сотни лет тому назад.

Джеффри Грант Фразье

Любимый отец и друг

1781–1815

Жизнь есть лишь миг, еще мгновенье,

И время остановит бег,

И как цветок в разгар цветенья

Свой век окончит человек.

Вкус скорби, сухой пустоты и горького дыхания наполнил мой рот. Пошатнувшись, я опустилась на пятки, как будто заснула и, проснувшись, оказалась в чужой стране, не понимая, куда ведут дороги и на каком языке я должна говорить. Неохотно я опустила руку, кончиками пальцев касаясь букв и цифр, и повернулась к двум другим могилам. Они были крошечные, примерно в одну треть от первой. И на пожелтевшей поверхности были вырезаны только несколько коротких строк.

Джейми Гамильтон Фразье

1805–1805

и

Майкл МакГрегор Фразье

Родился и умер в феврале 1806

Я встала и попятилась. Оставаться возле могил я не могла и в то же время была не в состоянии отвести от них взгляд. Меня мучило непонимание происходящего, потом внезапно накатил приступ головокружения – я словно куда-то падала и вместе с тем летела… Я старалась сосредоточиться на деревьях, земле, металлической цепи ограды – знакомых, узнаваемых и понятных вещах.

Остановившись, я заметила, что уронила блокнот и карандаш. Чтобы не дать сердцу возобладать над разумом и совсем не потерять способность соображать, я медленно наклонилась поднять их и оказалась перед самой свежей могилой в ограде.

Памятник стоял отдельно – так ребенок для сохранности откладывает поодаль любимую игрушку. Гранит розовел в проникающих сквозь кроны дубов солнечных лучах. На нем лежали увядшие розы и – с другой стороны – венок с выцветшей желтой лентой, где было заметно слово «дочь». Я медленно прочитала надпись.

Адриенна МакМахон Фразье

Любимая жена Мэтью

Мать нерожденных детей

29 мая 1981–27 августа 2007

– Она была действительно милая женщина.

Мужской голос за моей спиной заставил меня стремительно вскочить, блокнот и карандаш снова выпали у меня из рук. Я обернулась, надеясь увидеть живого человека.

– Я вас напугал?

Слова прозвучали невнятно, будто рот говорившего был набит мраморными шариками.

У мужчины, стоявшего по другую сторону ограды, была гладкая кожа, но взгляд его карих глаз выдавал в нем человека пожившего и давно распростившегося с юностью. Лицо у него было круглое, щеки румяные, на том месте подбородка, который обошла бритва, светлела щетина. Волосы были редеющие, но, как я подумала, преждевременно, поскольку я дала бы ему сорок лет с небольшим. Самая заметная черта его был нос. Вместо одной прямой линии он имел несколько расположенных под углом друг к другу, как будто он был неоднократно сломан и сросся неправильно. Мужчина был высокий и плотный, и я подумала, что он, наверное, был боксером или каким-то борцом. Оттого и нос у него теперь такой.

На нем была рубаха с длинными рукавами, застегнутая до шеи, и высоко, не по моде сидящие джинсы. На коленях у него были подкладки, какие надевала моя мать, когда мы работали в саду, а в руках лопата.

– Это от неожиданности, – пролепетала я, спрашивая себя, стоит ли мне его опасаться. Пожалуй, нет. Однако несмотря на улыбку и выражение лица, было в нем что-то отличающее его от всех других людей, но я не могла пока уловить что.

– Вы уронили блокнот, – сказал он и наклонился поднять его.

– Спасибо, – ответила я, удерживая себя от того, чтобы не содрогнуться, посмотрев на его руки. Длинные ожоговые рубцы тянулись от кончиков пальцев до самых запястий, извилистые и толстые, как корни старого дуба. Шрамы были старые, но кожа на них все еще сохраняла местами розовый цвет и облезлость. Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом, но он не заметил, как пристально я на него смотрела.

– Я Ава Фразье, – представилась я, не подавая руки, и выжидательно замолчала, приготовившись, что он ответит мне тем же.

Но он снова взглянул на памятник и повторил:

– Она была действительно милая женщина.

– Вот вы где! – По дорожке, вздымая ногами гравий, к нам приближалась Тиш.

Она остановилась и улыбнулась мужчине:

– Привет, Джимми. Рада тебя видеть, – и обняла его.

Мужчина просиял. Его руки висели по сторонам, как будто он не знал, что с ними делать. Тиш повернулась ко мне:

– Так вы познакомились?

– Вроде так. Я Ава Фразье, – повторила я, подсказывая ему.

– Я Джимми, – проговорил он с теплой улыбкой. Несмотря на его странности, было что-то обаятельное в его открытом лице и темных глазах, что заставило меня улыбнуться ему в ответ, как будто мы были с ним друзья не разлей вода.

– Джимми Скотт, – прибавила Тиш. – Лучший ландшафтный дизайнер на острове, если не в целом штате; правда, Джимми?

Джимми покраснел. Краска, выступившая на его лице, походила на цвет его рук.

– Нет, мэм. Но я действительно люблю цветы.

– Он скромничает, – улыбнулась Тиш, и я только сейчас заметила красную тележку, заполненную контейнерами с зеленью и цветами. Цветы свешивались через края, как наряженные на праздник дети. – Ты собираешься поухаживать за своей семейкой?

– Да, мэм. Пора. Я думаю сначала посадить розы на могиле Адриенны. Там не так много солнца, и долго они не продержатся, но ее мама просила меня посадить.

При этих его словах я почувствовала облегчение, сама не зная почему.

Тиш похлопала его по плечу:

– Ты хороший человек, Джимми. Я зайду к тебе на этой неделе поговорить о моем садике. Он что-то заглох, и мне нужен для него новый план.

– Да, мэм. – Он кивнул головой в мою сторону. – Приятно было с вами познакомиться, Ава Фразье.

– А мне с вами, – искренне ответила я и пошла вслед за Тиш по лабиринту тропинок и надгробий. Когда мы отошли достаточно далеко, чтобы он не мог нас услышать, я спросила:

– Кто он такой?

Тиш оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что он точно не мог нас услышать.

– Он и правда лучший ландшафтный художник на острове. Все здесь пользуются его услугами. Он прожил здесь всю свою жизнь и стал кем-то вроде местной достопримечательности.

– А он… – начала я и остановилась, не зная, как закончить вопрос.

Тиш махнула рукой.

– Не то, что вы думаете. Он очень сообразительный, когда речь идет о чем-то для него важном. Он был моим учеником и блестяще обращается с цифрами. Но он не мог выучить стихотворение или написать связное предложение, даже если бы речь для него шла о спасения собственной жизни. Он изучал садоводство в университете Джорджии и очень преуспевал, хотя должна признать, что в школе я и другие учителя помогали ему с английским и письмом, помогали писать сочинения и все такое прочее. Он не нуждался в помощи с математикой и естественными науками. У него проблемы с речью, что временами затрудняет для него общение, но за этим исключением он вполне нормален – если вообще существуют нормальные люди.

Мы вышли на главную аллею, и у меня камень с души свалился, когда я увидела поблизости церковь.

– Он такой от рождения?

– Да. – Шаги Тиш стали тяжелее, и я заметила капли пота у нее на щеках. Она остановилась и повернулась ко мне лицом. – Хотя если бы его полечили, когда он был моложе, этого бы не было так заметно. Это следствие обращения, какому он подвергался.

– А что такое?..

– Когда ему было пять лет, отец пытался утопить его в ванне. Это сведения не из полиции, но люди так говорят. К счастью, его мать вовремя подоспела, за что ей и пришлось расплатиться. – Тиш покачала головой. – Мэри Энн – его мать – была медсестра, но, я уверена, ей приходилось справляться со многим другим, что никогда так и не выплыло на свет. Один Бог знает, сколько выстрадала эта женщина и ее дети. Флойд Скотт был свирепое животное, и хотя я и знаю, что о мертвых не принято говорить плохо, но это был счастливый день, когда он умер.

– А что у него с руками? У Джимми… Это тоже… его отец?

Мы были на середине дороги между церковью и главными воротами. Тиш взглянула на церковь, как будто стараясь убедиться, что даже Бог ее не слышит.

– В каком-то смысле да. Отец Джимми был пьян и устроил пожар. Джимми пытался спасти мать и двух маленьких сестер – а ему было тогда всего пятнадцать. Вот откуда у него эти ожоги… Но мать и сестры не выжили. Конечно, это была трагедия, но в результате вышло и кое-что хорошее. Джимми выжил, и его взяла другая семья на острове. А тот сукин сын погиб.

Мы подошли к воротам.

– Это МакМахоны взяли его после пожара, верно? – спросила я, связав то, что услышала, с тем, что Джимми я встретила у могилы Адриенны.

Тиш кивнула.

– Они не были знакомы со Скоттами, но они годами брали детей под опеку. Так они в конце концов усыновили Джона и Адриенну – сначала они их опекали. А когда Джимми понадобился кров, они взяли и его. – Она вздохнула. – Я знаю, МакМахоны были к нему очень добры, но Джимми до сих пор тоскует по своей родной матери и маленьким сестрам. Он иногда почти по-настоящему верит, что они живы, и ждет, что они вернутся домой. Я думаю, ему так легче принять их отсутствие.

Оставшийся до машины путь мы прошли молча. Жара была удушающая, и атмосфера на кладбище слишком насыщена историями живых и умерших. Я села в машину и на мгновение закрыла глаза, стараясь вытеснить из памяти руки в шрамах и сломанный нос.

«Навсегда». Я слышала это слово, как будто оно звучало у меня в голове. Когда мы выезжали с парковки, я оглянулась, и передо мной промелькнули три памятника за оградой. «Любимый отец и друг». Уже когда мы отъехали и готический шпиль церкви скрылся, я поняла, что за мысль шевелилась у меня в мозгу. А где же жена и мать? Почему на надгробной плите Джеффри Фразье не было ее имени?

Я смотрела вперед на дорогу, но все еще видела перед собой три надгробия. Отсутствие четвертого воспринималось как тяжесть и сердечная боль.

Глава 9

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Май 2011

Каков на вкус страх? Распространяется ли по стенкам рта острый вкус адреналина? Или всю полость заполняет солоноватый вкус океанской воды, вытесняя воздух, так что становится нечем дышать? Я лежала в постели в затемненном мире меж явью и сном, эти странные мысли затуманивали мозг, и я чувствовала, как мимо проносится старый кошмар, возбуждая мое подсознание.

Но обнаженное тело Мэтью прижалось к моему телу, служа мне опорой. Ужас отступил. Я успокаивалась. Соленый вкус во рту растворялся подобно тому, как рассеивается утром туман. И все же снова заснуть я не могла, сознавая, что я боюсь не самого сна, а только того, что не знаю, откуда взялись слова.

Убедившись, что мне не уснуть, хотя еще только наступил рассвет, я тихонько выскользнула из постели, накинула футболку и босиком спустилась в кухню. Приготовила кофе и, дожидаясь, пока он заварится, достала блокнот – он попался мне в каком-то из кухонных ящичков – и начала составлять список. «Банки для соли и перца. Тарелки. Тостер». Последнее было подчеркнуто. Микроволновка, занимавшая большую часть столешницы, была, казалось, способна выполнять любые операции, но приготовление тостов в этот перечень не входило. Все, что мне нужно, была знакомая модель с четырьмя отверстиями. Я не умела готовить, но я умела делать превосходные тосты при наличии подходящего оборудования. «Футболка для Мими. Семена для мамы». Поставив точку после последней записи, я зачеркнула ее. Но, секунду подумав, восстановила. Мама жила когда-то на Сент-Саймонсе, однако не выращивала в своем саду в Антиохе растений, которых было так много здесь. Возможно, некоторые из них не прижились бы вдали от побережья, но, мне казалось, она могла бы попытаться. Это было одно из свойств, которое я больше всего ценила у своей матери – ее неспособность удовлетвориться отрицательным ответом. Однажды я спросила ее, не поэтому ли она так старалась родить девочку после нескольких мальчиков. Она нежно положила руку мне на голову с такой осторожностью, словно я была хрупким цветком, и хотела что-то сказать, но внезапно остановилась, убрала руку и велела мне заняться домашней работой. Я много раз думала задать ей тот же вопрос, но у меня не хватало смелости.

Я достала из шкафчика две чашки и наполнила одну из них кофе (левой рукой), одновременно добавив (правой рукой) «кофейные чашки» к списку. Адриенна царила в этой кухне, и, заменив сначала мелкие предметы, я надеялась постепенно выжить ее отсюда, чтобы не чувствовать ее присутствия каждый раз, когда я сюда заходила.

Сунув ноги в шлепанцы на ремешке, которые я стала держать у задней двери – рядом с большими шлепанцами Мэтью, – я вышла во двор. Лето миновало не больше месяца назад, но воздух уже казался пропитанным сыростью, и болота приобрели зеленую окраску. Птиц стало больше, и их крики стали мне настолько привычны, что они уже не будили меня по утрам.

Я отхлебывала кофе, глядя на старый сад, и вспомнила, как Тиш говорила мне, что Адриенна очень любила цветы. Я припомнила также, как она сказала, что у Адриенны не было особой склонности к занятиям акушерством, но что она была вполне компетентна. Желала ли Тиш просто облегчить для меня ситуацию, подумала я, или ее слова означали нечто совсем иное?

Мой взгляд переключился на маленькую постройку – что-то вроде сторожки – с забитыми окнами. Она казалась такой же старой, как и дом, с каминной трубой на одном конце. Она была слишком велика для сарая, но ее расположение рядом с садом делало ее подходящей для моей цели. Поставив пустую чашку на ступеньку, я пошла по разросшейся траве и остановилась перед сторожкой, слыша стрекотание сверчков и в отдалении крик какой-то птицы. Я наклонила голову, словно ожидая, не услышу ли я что-нибудь еще, как будто это строение могло издавать какие-то звуки. Я закрыла глаза, напрягаясь, чтобы услышать… что?

Почувствовав неловкость от собственной глупости, я прошла вперед, поднялась по ступенькам и присмотрелась к щиту, закрывавшему вход. Гвозди, прикреплявшие его к дверному проему, выступали наружу, как будто кто-то, кто их забивал, сделал это второпях и небрежно.

Я взялась руками за щит и тихонько подергала. Потянуть сильнее я опасалась, помня, какое это старое здание и как легко могут треснуть доски дверных косяков или вообще отвалиться.

Ящик с инструментами! Вот что мне нужно. Я видела его в гараже и поспешила за ним. Пока я ходила, ноги у меня намокли от росы в высокой траве. Захватывая цепким концом молотка шляпки гвоздей, я вытащила их с удивительной легкостью, будто это строение только того и ждало, пока я приду и открою его секреты.

Снимать щиты с окон я пока не решилась, а медленно повернула дверную ручку. Дверь была заперта. Я осмотрела ручку. Она была сравнительно новая и дешевая, как те, какие ставят обычно на дверях гаражей. Я знала, что должна дождаться Мэтью и попросить у него ключ, поскольку даже если ручка дешевая и ее можно легко починить, – то, что я могу найти внутри, может и не быть дешевым.

Я бегом вернулась в кухню и, прислушавшись, не проснулся ли Мэтью, снова вернулась к сторожке.

Используя навык, привитый мне моими предприимчивыми старшими братьями, я просунула нож в щель и туда-сюда им подвигала. Услышав, как щелкнул замок, я уронила нож, торопясь войти в домик, и мне повезло, что нож не упал мне на голые пальцы ног. Вспомнив Мими, как она всегда говорила мне, что закрытые двери – это те двери, которые мы еще не открыли, – я шагнула через порог.

Первое, что я ощутила, был запах пепла, к которому примешивался застарелый запах еды. Второе было – чувство, что я уже была здесь раньше и стояла перед большим камином, занимавшим дальнюю стену. Я мигала от света, проникавшего в открытую дверь и щели в забитых окнах, и старалась понять, как место, где я никогда не была, могло казаться мне таким знакомым.

В комнате на поцарапанном голом деревянном полу стояли мольберты, некоторые были открыты, другие прислонены к пестрым стенам. На столе посреди комнаты лежали большие папки с завязками, откуда по краям высовывалась пожелтевшая бумага. В деревянной коробке лежали куски древесного угля и карандаши, а на одном из мольбертов куски картона разных размеров, как и все остальное в комнате, покрытые пылью.

Глядя вокруг, я поняла, что Адриенна здесь не работала, а только хранила свои материалы. Судя по рисункам и наброскам, которые я видела, она устанавливала мольберт на пляже или на утесе над болотом или на пирсе. Я не знала, как она выглядела, но воображала ее себе блондинкой с аквамариновыми глазами, не голубыми и не зелеными, но и не карими, как у меня.

Я подошла к столу и достала из папки рисунок. Это было изображение ребенка, пол нельзя было определить из-за позы, лица не было видно, оно было полуотвернуто. Все, что было видно, это мягкая округлость щеки, голое плечико и пуговка носа.

Я с любопытством достала еще рисунки. Все это были изображения одного и того же ребенка, в разных видах и позах. Были отдельные наброски ручек и ножек. Хотя я просмотрела их все, но не нашла ни одного изображения личика.

Я сложила рисунки в том же порядке обратно и завязала папки. Я не хотела думать, почему я делаю все это тайно, но чувствовала, что мне это необходимо.

Дальше мое внимание привлекла дверь в глубине комнаты. Старая деревянная дверь открылась без особого труда, но петли сердито заскрипели, когда я распахнула ее шире, и она коснулась находившейся за ней лестницы. Я оказалась у подножия ряда узких каменных ступеней. Я колебалась, догадываясь, что комната, в которую вела лестница, должна была быть маленькой и темной, поскольку снаружи домик казался одноэтажным и кроме двух окон в нижнем этаже, других не было видно.

Я поставила ногу на нижнюю ступеньку и тут услышала голос у себя за спиной:

– Что ты здесь делаешь?

Я резко обернулась, как от удара, соскользнув с узкой ступеньки, я уперлась спиной в дверь.

– Мэтью, – выдохнула я, пытаясь обрести равновесие. – Ты меня испугал.

Он подошел ко мне.

– Что ты здесь делаешь? – повторил он.

Я взглянула ему в лицо и увидела лицо незнакомца.

– Я хотела начать разводить сад. Я думала, что здесь можно устроить хороший сарай.

Его прекрасная загорелая кожа пошла пятнами. Глаза стали неузнаваемыми.

– Ты не заметила забитую дверь или того, что она заперта? Как ты попала сюда?

Сначала я не хотела признаться, как мне было трудно это сделать, но потом во мне стал зарождаться гнев.

Я подступила ближе к нему.

– Кроме дорожки, ведущей к заливу и пристани, весь задний двор зарос и одичал. Мне не пришло в голову, что любая часть твоего дома – нашего дома – для меня вне досягаемости.

– За исключением этого места, – отчеканил он, словно бы не слыша моих слов. Взгляд его метнулся от мольбертов к столу, затем к стенам, словно он искал взглядом свою умершую жену. – За исключением этого места, – повторил он.

– А это что? – закричала я, не в силах сдержаться и стараясь причинить ему боль, какую он только что причинил мне. – Ее храм? – Я швырнула папки на грязный пол. Они упали с шумом, который эхом отозвался в пустом помещении. В воздух, как последнее дыхание, поднялся столб пыли.

Шум, казалось, напомнил ему о моем присутствии, и он уставился на меня, как будто не понимая, как я сюда попала.

– Я – твоя жена, Мэтью. Я, Ава. Не Адриенна. Я не против того, чтобы ты развесил ее картины по стенам или даже говорил о ней, если тебе так хочется. Но я не стану жить с ней в одном месте, где ей разрешается запирать двери туда, куда мне не дозволено войти. Я так жить не стану. Я не замужем за вами обоими. – Я почувствовала на своих щеках горячие сердитые слезы и быстро их вытерла, не желая, чтобы он видел, как защита им этого места оскорбила меня.

Он подошел ко мне совсем близко. Вид у него был огорченный.

– Прости, Ава. Я не думал… – он замолчал.

– Что ты не думал? – Голос у меня дрожал, но я смотрела на него, желая, чтобы он сказал то, что нужно, что бы это ни было.

Он не ответил, но продолжал смотреть на меня.

– Ты не думал, что я не захочу делить с ней твой дом?

– Нет, – сказал он спокойно. – Я думал, что после того, как я встретил тебя, ничто больше не имеет значения.

Я дала время его словам дойти до моего разумения.

– Но оно имеет, – сказала я, мой гнев был как скалы на речном дне, суров и непоколебим, даже при сильном течении. – Все имеет значение. – Я отступила на шаг в намерении убрать все, что я разбросала, но не могла заставить себя начать. Я смотрела на наброски безликого малыша, белевшие на полу, как разлитое молоко. – Что здесь такое, что ты не хочешь, чтобы я увидела?

В его глазах мелькнула тень, как привидение, перешедшая мне на шею маленькими ледяными шажками. «Они думают, что я ее убил».

– Почему ты так думаешь? – Голос у него был тихий, почти умоляющий.

Я повела руками, указывая на комнату, куда мне якобы не следовало совать нос. Он взял меня за руку, и как всегда, когда он прикасался ко мне, рассудок мой отключился. Я пыталась сосредоточиться на холодном страхе, пробивающемся сквозь тенета, опутавшие мое сознание…

– Я люблю тебя, – сказал он, привлекая меня к себе. – Больше ничто не имеет значения.

– Имеет, – пыталась выговорить я, но он зажал мне рот губами.

– Пойдем в постель, – сказал он, пытаясь увлечь меня к двери.

– Подожди. – Я повернулась, и моя спина оказалась притиснутой к жесткой стене. – Позволь мне использовать эту комнату на свое усмотрение. Для садоводства мне нужно помещение, а это как раз удобное… Так что пусть оно будет мое, а не ее.

Глаза его потемнели от желания, но мой гнев тоже требовал удовлетворения.

– Докажи мне, что это не имеет значения, Мэтью. Докажи мне, что я твоя жена.

Я прижалась к нему, чувствуя, что он уступает, чувствовала его потребность во мне, как будто мы были единым целым. Я стянула через голову футболку, и наши глаза встретились. Он молча поднял меня, так что мои ноги обвили его бедра, а спина прижалась к гладкой поверхности двери.

Мои руки впились в его плечи, и мы начали двигаться вместе, стирая воспоминания и изгоняя призраков. Мольберты у стен стали свидетелями моей победы над Адриенной.

Глория

Антиох, Джорджия

Май 2011

Старый гамак на задней веранде поскрипывал в предвечернем солнце. Температура всю неделю была за сорок градусов, прабабушкины розы увядали. Их аромат бросался в голову и затуманивал мои мысли, приводя мне на память нашу жизнь в Сент-Саймонсе, когда Генри работал в конторе коронера, и в саду у меня ничего не было, кроме травы. Все быстро изменилось, когда мы переехали в Антиох, и приспосабливаться к новым условиям было нелегко. В конце концов все наладилось, но не так, как мы ожидали. Оса села мне на плечо. Слишком утомленная жарой, я поленилась смахнуть ее и сидела, глядя на нее, ожидая, не укусит ли она меня. Но она соскользнула по моей потной коже и улетела, жужжа, в более прохладное место.

– Чертова жара! – сказала я, уже не в первый раз за эту неделю.

От моего восклицания уголок газеты рядом со мной приподнялся.

– Глория, не ругайся. Почему ты ругаешься?

Ответа он дожидаться не стал. Занавес снова опустился, скрыв от меня моего мужа.

Нахмурившись, я стала рассматривать свои ногти и увидела один сломанный. У Авы были маленькие тонкие руки, как тростинки, мои руки были большие, как бейсбольные перчатки, подходящие для матери пятерых детей. Но ногти у нас были одинаковые, короткие, без маникюра, с неровными надломами в тех местах, где ноготь выдавался за ногтеложе. При мысли о дочери у меня заболела грудь, и я стала обмахиваться веером из рисовой бумаги, привезенным мне моей невесткой Джун из очередной ее миссионерской поездки в Индию. Он был маленький и слишком тонкий и в общем бесполезный, но подарок был сделан с лучшими намерениями, поэтому я им пользовалась. Нахмурившись, я снова взглянула на газету и пробормотала:

– Потому что слишком жарко.

Это осталось без внимания со стороны Генри. Со старой веранды мой взгляд перенесся на деревья магнолии в парадном дворе. Молочно-белые лепестки опадали от жары. Я выходила замуж почти пятьдесят лет назад под такими же магнолиями в моем родном городке, как выходили и моя мать, бабушка, ее мать и все на нашем фамильном древе начиная с Гражданской войны, или Войны между штатами, как называла ее Мими, научившая меня всему, что я знаю. И некоторым вещам, которых я не хотела знать.

Я всегда представляла себе, как Ава выйдет замуж под этими деревьями, в заднем дворе дома, где она выросла, в старинном свадебном платье, в котором выходила я. Я воображала ее себе стоящей в солнечном свете под сенью магнолий в блестящем ореоле вуали, произносящей свои обеты.

Мои сыновья женились в городах, где жили их жены, в чужих церквях или в садах, не имевших для меня никакого значения. Но здесь деревья были совсем другие, мы с Мими посадили их, когда Ава была младенцем, отмечая каждый фут ее роста как драгоценный подарок, слишком хрупкий, чтобы держать его крепко, и в то же время слишком твердый, чтобы его хранить.

Я потянулась через спинку качалки и положила руку на плечо Генри.

– Что нам делать?

Газета не шевельнулась.

– Что делать с чем?

– По поводу Авы.

Медленно и методично, как он делал все, Генри сложил газету и положил ее на пол.

– Я думаю, что нам там делать нечего.

Я склонила голову на его плечо, зная, что он прав, но все равно сопротивляясь. Не в моей натуре – и не в натуре Авы – было примириться с естественным ходом событий, если он не совпадал с нашим представлением о том, каким он должен был быть. Мы боролись с садовыми паразитами, засухой и наводнениями, ухаживая за растениями, как мать ухаживает за детьми, чтобы убедиться, что они выживут.

– Я не могу с этим смириться.

Он погладил мне волосы.

– Впервые в твоей жизни, Глория, тебе придется. И Ава счастлива. Счастливее, чем я ее когда-либо видел.

Я подняла голову и заглянула ему в глаза.

– Откуда ты знаешь?

Вид у него был смущенный.

– Мэтью звонил несколько раз. Он не был уверен, что твоих кратких разговоров с Авой было достаточно, чтобы дать нам знать, как хорошо обстоят у них дела.

Я снова опустила голову ему на плечо.

– Я жалею, что она не вышла за Фила.

С минуту он молчал. Цепи гамака скрипели, когда мы покачивались взад-вперед.

– Мы не всегда выбираем, кого нам любить.

Закрыв глаза, я дала его словам проникнуть в мое сознание, как стакану ледяного чая в желудок. Я понимала их справедливость, но не желала их слышать.

– Мэтью – хороший человек, – продолжал Генри, – и он любит Аву, и она любит его. Давай предоставим им быть счастливыми.

– Но как они могут быть счастливы? Что, если… – Больше сказать я ничего не могла. Страх тяжестью лег мне на сердце.

Он похлопал меня по плечу:

– Никаких «если», помнишь? Мы с тобой сошлись на этом.

Я опять посмотрела в его глаза, взгляд их был спокойный, разуверяющий. Это напомнило мне, почему я влюбилась в него. И почему он с таким успехом руководил похоронным бюро. Он умел принести душевный покой, не произнося ни единого слова.

– А разве ты не боишься? – спокойно спросила я.

– Я не позволяю себе бояться, – сказал он, как будто эмоциями можно было управлять. Как будто мать могла забыть, каково ей было держать ручки ребенка в своих руках.

Я покачала головой:

– У Мими снова приступ головной боли. Это всегда значит, что близится буря. – Я подняла глаза в чистое небо, где в приближающейся темноте зажигались звезды, и месяц словно улыбался нам знающей улыбкой. – Она никогда не ошибается.

– Мы подумаем об этом, если это нам будет необходимо. Так мы всегда поступали.

– Но сейчас речь об Аве, – сказала я, как будто это объясняло прошедшие тридцать четыре года.

Солнце опустилось глубоко за горизонт, последние его лучи падали сквозь лепестки магнолии и ложились на ступеньки веранды. Цикады завели свой последний дневной хор, и светлячки замелькали им в унисон. Я нежно поцеловала Генри в щеку и, резко оттолкнувшись, поднялась с гамака. Он закачался как пьяный мне вслед.

Я стояла, вздыхая, чувствуя, как он бьется о мои ноги. Я вошла в дом, дверь захлопнулась за мной, и листы газеты, что читал Генри, затрепетали, как мотыльки в сгущающемся сумраке.

Глава 10

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Май 2011

Я притормозила на парковке возле аптеки, которую заприметила по дороге на работу, надеясь приобрести не только садовые инструменты, но и найти фотоателье. В эти дни цифровых камер проявка исчезала, как и виниловые пластинки.

Я устала, но была приятно возбуждена после первого дня на новой работе. Это был обычный день. Я встретилась с коллегами и несколькими пациентками, выполнила кое-какую бумажную работу и узнала, где находятся комнаты отдыха. Хорошо было заставить мозги работать в другом направлении и – со временем – снова помогать младенцам входить в этот мир. Моя профессия всегда была для меня более чем карьера; она определяла мою личность. Я старалась теперь не думать, что Мэтью женился на двух акушерках и даже поощрял первую жену заняться этой деятельностью.

У входа в магазин я взяла небольшую тележку. Она могла мне понадобиться, если случится найти горшки для цветов – я намеревалась поставить их на ступенях у парадной и задней дверей. Несмотря на большое количество зелени, окружавшей дом, он выглядел унылым и заброшенным без цветов и кустарников в непосредственной близости. Хотя я обычно считала, что душистые цветы во дворе неуместны, я не могла отделаться от маминых наставлений. И мне захотелось, чтобы яркие оттенки многолетних растений украсили старый дом. Я старалась убедить себя, что это не имеет никакого отношения к рисунку Адриенны на стене в гостиной, где дом был изображен в его теперешнем виде. Как и с кухней, я испытывала потребность сделать его своим, насколько возможно отличающимся от того, каким его знала Адриенна. Получалось так, словно я хотела, чтобы ее призрак, не узнав дома, покинул его.

Я стояла в фотоателье, доставая из сумки катушки с пленками, когда я услышала, как кто-то меня окликнул. Я обернулась и увидела Джона МакМахона у кассы недалеко от выхода. Он подошел ко мне с упаковкой крема после бритья и двумя пачками фотобумаги.

Я неуверенно улыбнулась, вспомнив, как я видела его на вечеринке у Тиш, когда он сказал мне на прощание: «Будьте осторожны, Ава. Он не тот, за кого вы его принимаете».

– Привет, Джон. Как поживаете?

– Я полагаю, мне следовало бы задать вам этот вопрос.

– Пожалуйста, не надо, – сказала я, поворачиваясь к нему спиной. – Он мой муж, и какие бы у вас ни были с ним разногласия, это дело вас двоих.

Он помолчал немного:

– Простите. Вы правы. Я не хочу, чтобы мой конфликт с ним помешал моей дружбе с вами.

Я снова повернулась к нему:

– Я надеюсь, мы можем быть друзьями. И надеюсь, что вы и Мэтью уладите свои отношения.

Он присмотрелся ко мне с задумчивым видом.

– Я тоже, – сказал он, посмотрел на кучу катушек на прилавке передо мной. – Вы по-прежнему пользуетесь обычной камерой? – спросил он, широко раскрыв глаза.

– О нет, – покачала я головой. – Эти пленки… я их коллекционирую.

Он приподнял бровь.

– Это мое хобби. Я нахожу их на гаражных распродажах и проявляю. Я знаю, это глупо, но это меня занимает.

– Это вовсе не глупо. Это действительно здорово. У каждого человека есть своего рода страсть к подсматриванию за чужой жизнью.

Я смутилась:

– Я не подсматриваю, это просто…

– На самом деле вы этим самым и занимаетесь. Это свойственно всем людям в той или иной форме. – Я заметила, какими темными казались его зрачки на фоне голубовато-зеленой радужки, придавая особенную остроту его взгляду.

Я покраснела и испытала облегчение, увидев подошедшего к прилавку приемщика. Пока я написала на конвертах всю полагающуюся информацию и оторвала квитанции, я заметила, что Джон отошел к кассе. Я надеялась, что он уйдет, помахав мне на прощание, и мне не придется с ним больше разговаривать. Независимо от того, что я сказала о возможности для нас стать друзьями, я не думала, что Мэтью будет склонен увидеть это в том же свете.

Я поблагодарила служащего и покатила тележку, отыскивая вход в отдел садоводства. И как раз снимала с полки большущий горшок из глины, когда вновь появился Джон.

– Позвольте мне вам помочь, – быстро подошел он ко мне, взял горшок из моих рук и осторожно водрузил его в лоно тележки.

– Спасибо, – чуть улыбнулась я, отряхивая руки. Возможно, мне не удалось бы поставить эту посудину так же бережно, как это сделал он. Скорее всего, я бы вообще его кокнула, бока у него были такие гладкие, что скользили в руках… Было бы очень жалко – горшок именно такой, какой и нужен. И все же присутствие Джона вызывало у меня чувство неловкости.

– Вы на меня сердитесь? – спросил он. Его необычные глаза просветлели.

– Нет, разумеется нет, – поспешила ответить я, избегая его взгляда и опуская в тележку лопату и два маленьких горшка в придачу к большому.

– Хорошо. Потому что я собирался попросить вас показать мне фотографии, когда их проявят. Я ведь тоже фотограф. – Он слегка потряс пакетом с фотобумагой. – Хотя то, чем я занимаюсь сейчас, это сканирование старых снимков и воспроизведение их в разных размерах. Искусства здесь особенного не требуется, но это весьма любопытно.

Его открытая улыбка и непринужденная манера смягчили меня. Я подумала – была ли Адриенна такая же?

– Вы профессиональный фотограф? – спросила я.

– Нет – это просто хобби. Но мне это нравится. Вообще-то я – продавец страховых полисов. – Он усмехнулся, и на его правой щеке образовалась глубокая ямочка. – Нужно же бывает о чем-то поговорить на вечеринках…

Я засмеялась:

– Да, пожалуй. Вы один из этих пуристов, кто не доверяет цифровым камерам?

– О нет, хотя я люблю мой старый аппарат. Мне нравится экспериментировать со старыми фотографиями. Сейчас я хочу сделать подарок моим родителям к годовщине их свадьбы и…

Он остановился, как будто вспомнив, с кем он говорит, и не желая сказать лишнего.

Будучи младшей из пяти, я привыкла высказываться громко и откровенно, иначе бы меня никогда не услышали. Скрывать свои чувства – это было для тех, кто пользовался вниманием по праву рождения или положения. Мать часто говорила мне, что такое поведение не подобает леди. Мими говорила мне, что это надежный способ добиться желаемого.

Словно не заметив его колебаний, я спросила:

– Какой подарок?

Его улыбка была такой натянутой, что казалось, вот-вот порвется.

– У меня есть маленькая фотография моей сестры, четыре на шесть. Я хочу переделать ее в шесть на восемь. У меня дома есть сканер, но небольшой, и я подумал, что у них здесь получится лучше. В любом случае мне нужно, чтобы она вошла в большую раму, которую я купил в антикварном магазине в Саванне. Это их любимая ее фотография.

Я через силу продолжала держать улыбку.

– Прекрасная мысль. Я уверена, это будет иметь для них большое значение. – Я вспомнила выцветшую фотографию моего деда в военной форме, перед тем как его отправили в Италию во время Второй мировой войны. Она стояла у Мими на ночном столике. На фотографии он облокотился на старую машину, обнимая одной рукой невероятно молодую Мими. Они смотрели друг на друга, смеясь. У Мими было полно фотографий в старой коробке из-под обуви, но это была единственная, которую она держала у своей кровати.

– Да, я надеюсь. – Он заглянул в пакет. – Хотите посмотреть?

На мгновение я онемела, соображая, как бы мне отказаться. Но отказаться было уже невозможно.

– Мне бы очень хотелось. – Я скорчила любезную мину. На самом деле вовсе мне не хотелось знать, как выглядела Адриенна. Гораздо легче бороться с абстрактным образом и вытеснять из своей жизни призрак, а не конкретную личность с определенной внешностью.

Джон сунул руку в пакет, достал потертый конверт и загорелыми пальцами вытянул фотографию и дал ее мне.

Сначала я не заметила на снимке воду. Женщина в центре приковывала внимание, затмевая все остальное. Я знала, что между ними не было родства, но они с Джоном так походили друг на друга, что их можно было легко принять за родственников. Как и Джон, она была очень светлая блондинка, глаза у нее были ярко-зеленые. Она была прекрасна, с великолепной кожей, замечательные черты лица, но было и еще что-то помимо этого. Если харизма могла в таком виде предстать на бумаге, трудно было вообразить, насколько она могла быть изумительна в реальной жизни.

Она смотрела на фотографа с улыбкой Моны Лизы, но в ее взгляде не было робости. Я пристально посмотрела на ее глаза. На первый взгляд они казались мне такими же, как у Джона, но я ошиблась. Его взгляд можно было прочитать, его эмоции легко различимы. Но глаза Адриенны отличались даже по цвету: на ярко-зеленый фон ложились тени. Я держала снимок за уголок и думала, что, если пригляжусь поближе, смогу различить что-то, что она желала скрыть.

– Она прекрасна, – сказала я, ненавидя это слово, зная, что это было все равно что называть цунами волной. Я заставила себя перевести взгляд на остальное на снимке и увидела, что она стоит на палубе парусной яхты, держа веревку с уверенностью, свидетельствующей о том, что она знала, что делает. Она обернулась через плечо взглянуть на окликнувшего ее фотографа.

– Кто ее снимал? – спросила я, неохотно возвращая Джону фотографию.

Он смотрел на конверт, в который вкладывал фотографию.

– Мэтью, – ответил он невыразительным тоном. – Они собирались следующей весной участвовать в гонке в Чарльстоне, так что часто выходили на этой яхте.

– Они выиграли?

Он смотрел на меня мгновение, прежде чем ответить.

– До участия дело не дошло. В конце августа она умерла.

Я пожалела, что уже отдала ему фотографию. Я хотела снова ее увидеть и понять, не затуманивало ли ее глаза знание, что ей оставалось жить всего несколько месяцев. Как будто такое было возможно.

– Мне очень жаль, – проговорила я, словно это имело какое-то отношение ко мне. Как будто я могла это предотвратить.

– Благодарю вас, – чуть кивнул он. Взгляд его прояснился, и улыбка была искренней.

Я взглянула на часы и удивилась, что уже так поздно. Мэтью работал дома и, наверное, ожидал меня.

– Мне, пожалуй, пора ехать. Рада была снова с вами увидеться.

– И я тоже, – сказал он. Затем достал бумажник и вручил мне визитку. – Позвоните, когда фотографии проявят. Мы могли бы вместе позавтракать и посмотреть на них.

– Позвоню, спасибо, – сказала я, убирая карточку, неуверенная, что я так и сделаю.

– Прекрасно. Тогда до встречи. – Он пошел было к двери, но по дороге остановился и снова обернулся ко мне. – Кстати, скажите Мэтью, что мои родители благодарны за все рисунки Адриенны, которые он вернул сегодня. Я уже четыре года просил его об этом. Но скажите ему, что это ничего не меняет.

Не дожидаясь моего ответа, он повернулся и вышел. Автоматические двери захлопнулись со звуком, напоминающим легкий вздох.

Кровь прилила у меня к щекам. Мы с Мэтью условились вместе пересмотреть все в студии, когда оба будем свободны, чтобы решить, что с этим делать. Предполагалось, что мы будем решать это вдвоем.

Руки у меня дрожали, когда я расплачивалась кредиткой. Почему он сделал это сам, без меня? Я уложила все в машину и выехала с парковки. И только тогда поняла, что большой цветочный горшок с крутыми боками остался в тележке. Впрочем, мне было плевать на все горшки мира… Единственная волновавшая меня мысль была: что именно он надеялся там найти?

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 1808

Я стояла на коленях в грязи с моей корзиной, вырывая в огороде сорняки и собирая окопник для Леды. У нее так разыгрался ревматизм, что она могла с трудом сгибать пальцы, и мне пришлось взять на себя обязанности по садоводству. Джемма много мне помогала, но я знала, что она предпочитает нянчить маленького Робби, и позволяла ей это. Она любила моего мальчика, как и он ее. Как только он мог понять, я рассказала ему, что Джемма спасла жизнь ему и мне, и мы перед ней в неоплатном долгу.

Я опустилась на пятки, распрямила спину, стараясь не думать, что чрево мое пусто. Я знала после рождения Робби, что детей у меня больше не будет. Робби был чудесным ребенком, добрым, умненьким и жаждущим знаний. И все же я оплакивала пустоту в нашем доме, где уголки и комнаты должны были бы быть наполнены детским смехом и топотом маленьких ножек.

Джеффри утешал меня. Робби было для нас достаточно, и мы привыкли к тому, что у нас один ребенок. Но когда Джеффри по ночам любил меня, я угадывала по его ласковому шепоту, что втайне он был рад. Потому что я видела ужас на его лице, когда я рожала нашего сына, видела страх узнать, что «навсегда» могло означать только несколько лет.

Робби засмеялся, этот звук – отрада для моего сердца. Он вставал на пухлые ножки и пытался бежать. Он был осторожный ребенок и останавливался каждый раз, когда Джемма тянула его за ручку. Мне казалась естественной его неуверенность, раз жизнь досталась ему так нелегко. Все, что мы с Джеффри могли делать, это не вскакивать и не бежать к нему всякий раз, когда он спотыкался или оказывался далеко от наших заботливых рук.

Я снова занялась огородом, смех Робби облегчил мне труды. Когда Джорджина и я были маленькие и наша мать была еще жива, у нас был прекрасный сад, полный душистых цветов и трав, потомков черенков из сада нашей бабушки в Саванне. Мой отец был фермер, но он завоевал сердце девушки из богатой семьи в Саванне. Он отвел место на нашем огороде для ее легкомысленных цветов, надеясь этим как-то возместить ей переезд на наш пустынный и иногда враждебный остров. Но это ему не удалось. Когда мне было одиннадцать лет, а Джорджине девять, она родила мертвого ребенка и вскоре впала в лихорадку. Однажды она заснула днем и больше не проснулась. Ни дети, ни муж, ни ее любимые цветы не смогли сохранить ей жизнь. Хотя мне не хватало нескольких месяцев до двенадцати лет, я дала себе обещание позволять себе любить что-нибудь только всем сердцем.

Я поправила на голове капор, чтобы спрятать лицо от палящего солнца, пот ручьями лился у меня между лопаток. Мне хотелось больше помощниц, новое платье, цветы в саду, как у Анны Матильды Кинг с соседней плантации. Она не желала сажать ничего без приятного аромата, и ее сады были легендой.

– Мистрис Фразье.

Я увидела Натэниела Смита, подходившего со стороны дома со шляпой в руках. Я с усилием выпрямила затекшие ноги, чтобы подняться и дождаться его. Он наклонил голову в знак приветствия.

Джеффри не изменил о нем мнение после ужасного дня резки свиней и рождения Робби. Но я изменила. Я стянула перчатки, золотой обруч у меня на пальце сверкнул в солнечном свете, и протянула к нему руки.

– Называйте меня Памела. Я вам бесконечно обязана и благодарна за помощь, когда родился Роберт.

Не снимая перчаток, он взял мои руки в свои.

– Вы ничего мне не должны. Я был рад быть полезным вам и вашей семье. И вы, конечно, можете называть меня Натэниел. – Он отпустил мои руки и какое-то время смотрел в землю. – Однако я пришел с надеждой попросить об услуге, но никак не о плате.

Робби взвизгнул, и мы оба посмотрели туда, где Джемма подбрасывала его в воздух и ловила. Она увидела, что мы на нее смотрим, и, застенчиво нагнувшись, натянула себе на лицо шарф, прикрывая отсутствующий глаз.

– Девочка работает у вас? – спросил Натэниел.

– Да, благодарю вас. – Я внимательно на него посмотрела, тревожно наморщив лоб. – Надеюсь, вы не пересмотрели наш бартер.

– Нет, конечно нет. Я рад, что она вам полезна.

– Но это не то, о чем вы пришли поговорить.

Он покачал головой, и я заметила, что ему неудобно заговорить о том, что ему нужно.

– Пойдемте, – сказала я, – сядем в тени и выпьем холодной воды. И вы сможете изложить свое дело.

Он кивнул в знак согласия и последовал за мной.

Джемма, посадив Робби себе на бедро, уже шла к леднику за льдом. Мы сели в тени на дубовую скамью, которую Джеффри вырезал из упавшего дерева, и говорили о пустяках, пока Джемма не принесла для нас напиток.

Без всяких оговорок он сказал:

– Я пришел поговорить с вами о мисс Мак-Грегор.

– О Джорджине? – спросила я с удивлением.

– Да. После смерти вашего отца вы взяли на себя ответственность за сестру, и она живет теперь под вашей крышей.

– Да, но Джеффри – глава нашей семьи. Если вы пожелаете остаться к ужину, он вернется с полей…

– Нет. Я хотел поговорить с вами. Ваш муж и я…

Он замолчал.

– Да, мой муж и вы не дружите, хотя я никогда не могла понять почему. Но я не могу принять какие-либо решения относительно Джорджины, не посоветовавшись с ним – и с ней, кстати. Джорджина гостит у друзей на Камберленд-Айленд до конца месяца, но если вы хотите…

Он покачал головой:

– Я уже трижды просил ее стать моей женой – три раза за последние три года, и каждый раз она отказывала.

Я не особенно удивилась, услышав это, но что меня удивило, так это то, что Джорджина поддерживала отношения с Натэниелом, поскольку я сама не видела его и не говорила с ним после рождения Робби.

– Тогда почему вы спрашиваете меня? Моя сестра не нуждается в моих советах. Она всегда умела сделать собственный выбор.

Натэниел уставился на свою шляпу.

– Памела, вы добрая хорошая женщина. Я знаю, вы не прогоните Джемму и будете с ней хорошо обращаться.

Он отвернулся, и я тоже почувствовала, что не могу встретиться с ним глазами.

– Отчасти по этой причине я и сватаюсь к Джорджине, – продолжал он.

Моя рука со стаканом зависла в воздухе.

– Я не понимаю.

Он допил свой стакан одним глотком, и я подумала, что он хотел бы, чтобы в стакане было что-то покрепче. Глядя в пустой стакан, он сказал:

– Я влюбился в Джорджину с первой встречи. Вы жили в то время в Саванне у бабушки, но я получил разрешение вашего отца ухаживать за ней, и она согласилась. Я думал о помолвке, но она вдруг перестала со мной встречаться, и тогда я понял, что за ней ухаживает Джеффри.

Я сглотнула.

– Да, я это знаю. А потом я вернулась, и Джеффри встретился со мной. Между нами не было из-за этого вражды, уверяю вас. И я часто думала, что вы были бы ей хорошим мужем. Но все же я не могу выбирать ей супруга. Если вы хотите за ней ухаживать, вам нужно не мое разрешение, а ее.

Он глубоко вздохнул:

– Джорджине нужен муж и свой дом, Памела. Я бы ей подошел.

Он стиснул в руке поля шляпы. Я знала, что он мне не все сказал, это было видно по тому, как он отворачивался от меня, избегая моего взгляда.

Я сжала ему руку повыше локтя.

– Скажите мне, – произнесла я так тихо, что едва слышала сама себя.

Он положил руку на мою.

– Ваш муж очень вас уважает.

– Мне не нравится, на что вы намекаете.

Он встал со шляпой в руках.

– Я ни на что не намекаю. Я только хочу сказать, что Джорджина молода и красива, и я хотел бы, чтобы она стала моей женой.

– Вы ее по-прежнему любите?

Он глубоко вздохнул, и я вспомнила, как он горевал по своей первой жене.

– Да, я иногда желаю, чтобы этого не было, но я ее люблю.

Я взглянула в сторону Джеммы, где она сидела на траве, а Робби бегал вокруг нее, его коротенькие ручки были похожи на крылья. Я легонько погладила пальцем свое кольцо.

– Я спрошу ее, можете ли вы ухаживать за ней, и если она согласится, я поговорю с Джеффри. Но если вы ее любите, вы знаете, что ее нелегко убедить.

Лицо его смягчилось, он улыбнулся:

– Благодарю вас, Памела. Я буду надеяться на успех. – Поклонившись и надев шляпу, он сказал: – Я должен позволить вам вернуться к вашей работе.

Я взглянула в его красивое лицо и задала вопрос, который мучил меня многие месяцы:

– Почему вы и мой муж так не любите друг друга?

Его, казалось, удивила моя откровенность, как это случалось со многими. Быть может, потому, что я была лишена материнских наставлений, я знала по опыту: чтобы получить ответ, нужно прежде всего спросить.

На его губах мелькнула легкая улыбка, но юмора в ней не было.

– Ваш муж сможет лучше ответить на это. Я советую вам спросить его. – Он коснулся рукой шляпы и ушел.

Я долго стояла на месте, слушая смех моего сына и вертя на пальце кольцо, прежде чем уйти в сад. Я все время думала, что имел в виду Натэниел, и внезапно я утратила уверенность, что хочу это знать.

Глава 11

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Май 2011

Я сидела на пристани и смотрела, как солнце клонится к закату и деревья поглощают последний его свет. Пустой бокал – мой второй – стоял на скамейке рядом со мной. Сердце во мне трепетало, как под ветром лист, во время этого сеанса самолечения или самобичевания – я не была уверена, чего именно. В любом случае страх помогал мне преодолевать гнев. Вертя на пальце золотой ободок кольца, я ожидала услышать шум машины, означавший приезд Мэтью. Москит зажужжал у меня над ухом, но я не стала от него отмахиваться, зная, что для меня это не имеет значения.

Я закрыла глаза, слушая звуки болот, чириканье, жужжание, стрекотание тысяч невидимых насекомых и плеск воды, набегавшей сквозь камыши. Мой пульс то ускорялся, то замирал, когда я воображала себе потоки под пристанью, откуда они взялись и куда устремлялись. Я открыла глаза и старалась сосредоточиться на неподвижном, прочном небе. Мне вспомнилась цитата из Джона Кеннеди, которую я услышала однажды на уроке истории. Что-то о том, что в каждом из нас есть, как в океане, определенный процент соли – в нашей крови, поту и слезах. Он считал, что поэтому многие из нас возвращаются к морю, туда, откуда начался наш путь. Я содрогнулась от одной мысли.

Я услышала звук автомобильных шин по ракушкам и стала дожидаться, пока Мэтью меня найдет, зная, что на это ему не потребуется много времени. Я осталась на месте, предвкушая ощущение его взгляда на моей спине, звук его шагов, такой же знакомый мне, как звук моих собственных. Задняя дверь открылась и закрылась, но я не оглянулась. Я смотрела на мой пустой бокал, принуждая себя вспомнить свой гнев, чтобы не изменить себе, как только он до меня дотронется.

– Ава? – Пристань заколебалась под его тяжелыми шагами, и мне захотелось за что-нибудь ухватиться, пока я не осознала, что единственной опорой мне мог быть только он, Мэтью.

Я подняла взгляд, только когда он остановился передо мной. Лицо его было озабоченным, в руках он держал большую коричневую коробку.

– Это лежало на ступеньках у парадной двери. Это для тебя.

Я едва глянула на коробку, желая высказаться, прежде чем его руки коснутся меня, и я лишусь способности говорить.

– Ты разбирался в студии Адриенны и очистил ее без меня.

Он поставил коробку на скамью и сел рядом со мной, вытянув длинные ноги. Он не пытался подвинуться ко мне, но я ощущала силу его притяжения, как океанские приливы и отливы ощущают луну.

– Я хотел рассказать тебе, прежде чем у тебя будет случай увидеть.

Я смотрела ему в глаза, думая, смогу ли причинить боль и ему.

– Я и не видела. Мне рассказал Джон МакМахон.

В его глазах мелькнула тень. Он пристально смотрел на меня, но молчал.

– Он хотел, чтобы я сказала тебе, что его родители были рады получить рисунки Адриенны, но что это ничего не меняет. – Я сглотнула, ожидая, что он объяснит мне, почему или, во всяком случае, извинится, чтобы мне не пришлось продолжать. Наконец у меня вырвалось это слово: – Почему?

Он глубоко вздохнул. На мгновение мне показалось, что он пользуется этой короткой передышкой, чтобы придумать, что сказать, что бы объяснило его поступки, не открывая мне правды.

– Потому что я не хотел, чтобы ты рылась во всем этом, всех этих напоминаниях о ней. – Он снова сделал глубокий вдох и медленно выдохнул: – И я хотел проститься с ней один. Я давно ее отпустил, но думаю, я держался за эту студию, будучи не готов окончательно с ней расстаться. – Он взял мою руку в свою, его прикосновение обожгло мне кожу. – Я сделал это не для того, чтобы обидеть тебя.

Я не смотрела на него, зная, что стоит мне только взглянуть, и я все прощу.

– Но мне все же больно, что ты принял это решение после нашего разговора.

– Ты права. Я не принял во внимание твои чувства и прошу прощения. Там были только эскизы – ничего законченного. И определенно ничего ценного, и я просто хотел избавиться от этого. С этим покончено, Ава. Я осчастливил родителей Адриенны, и у тебя есть свой сарай. Можно нам забыть об этом?

Бриз колыхал камыши, принося с собой запах океана и соли. Дрожь пробежала у меня по плечам, но я закрыла на это глаза и погрузилась в темную часть моего сознания, где были спрятаны мои страхи.

– Ты нашел еще что-нибудь? Какой-нибудь намек на то, почему она уехала в тот вечер и куда она направлялась? – Я вспомнила о безликих младенцах и словах, выгравированных на ее могиле. «Мать неродившихся детей». Даже в гневе я не могла их произнести.

Он отпустил мою руку. Отсутствие его тепла было еще ужаснее, чем окружающая нас вода.

– Это Джон сказал тебе, чтобы ты об этом спросила?

– Нет. Я спрашиваю сама – и то, что мне хочется знать.

– Зачем, Ава? Почему ты всегда оглядываешься назад, когда я хочу двигаться только вперед?

Я встала, слишком утомленная, чтобы объяснить ему, что я, наверное, родилась, оглядываясь назад, в поисках чего-то преследовавшего меня, ожидавшего меня за углом, призрака моей сестры. Я очень рано постигла, что если смотреть только вперед, можно упустить то, что непосредственно за тобой и ожидает только обнаружения.

Мэтью тоже встал и обхватил ладонями мое лицо.

– Прости, Ава. Ты права. Ты имеешь полное право задать такой вопрос. Но неужели ты думаешь, что если бы я нашел что-то, я бы тебе не сказал? Разве мне не хотелось бы стереть в твоем сознании все сомнения по поводу моего участия в несчастном случае с ней?

Гнев во мне утих, обнажая другие эмоции.

– Нельзя стереть прошлое, Мэтью. Если ты считаешь, что меня необходимо защищать, перестань. Я сильнее, чем ты думаешь.

В глазах у него появилось какое-то странное выражение, и я вспомнила, что он сказал мне об Адриенне в день вечеринки у Тиш. «Она сказала мне однажды, что, когда я смотрю на нее, я как будто вижу вместо нее призрак». Глядя на него сейчас, я подумала, что понимаю, что она имела в виду.

– Что ты надеялся найти, Мэтью? – спросила я спокойно.

Он опустил руки.

– Я люблю тебя, Ава. Разве этого недостаточно?

Мне вспомнилось, как я однажды провалилась под лед в бассейне на нашем заднем дворе. Я никогда не подходила к нему близко летом, но тут почему-то решила, что смогу преодолеть свой страх, если пройду по застывшей поверхности. Моя мать, в шелковом платье и жемчугах, кинулась вытаскивать меня, прежде чем я успела сделать хоть один глоток воды. Она не сказала мне ни слова, вытирая меня и укладывая в постель в теплой ночной рубашке, и принесла мне на подносе куриный бульон. Я даже не поняла, зачем она бросилась меня спасать, пока не услышала за дверью ее рыдания, когда она думала, что я сплю.

– Нет, – сказала я. Как много истины может передать одно слово!

Он долго смотрел на меня непроницаемым взглядом.

– Я не собираюсь спрашивать тебя, почему ты виделась с Джоном МакМахоном, но я надеюсь, ты скажешь мне. Я бы не хотел, чтобы ты продолжала это знакомство. – Он резко повернулся, пошел к дому и, войдя, хлопнул дверью.

Я проглотила комок в горле и задумалась, что мне делать дальше. Я никогда не спорила с моим женихом Филом, и, может быть, именно поэтому мне не хотелось выходить за него, как будто ни у одного из нас не было убеждений, о которых стоило бы поспорить.

Взгляд мой задержался на коробке, которую принес Мэтью, и только тут я заметила этикетку с названием компании. Ее могли доставить мне только из дома, поскольку я не могла вообразить, чтобы кто-то другой мог использовать коробку из-под косметики для покойников, чтобы прислать мне что-то.

Радуясь возможности удалиться с пристани и от шума воды, я подхватила пустой бокал и коробку и ухитрилась донести их до кухни, где поставила предметы на стол. Но меня ждало разочарование – кухня была пуста. И что мне делать теперь с советом, преподанным мне невестками – никогда не ложиться спать в гневе? Однако происшедшее между мной и Мэтью было глубже, нежели просто вспышка гнева. Это была скорее трещина в основе наших отношений, давшая выход вопросам и сомнениям, которые маскировала и скрывала любовь.

Я прошла по затихшему дому в холл, ощущая вокруг себя пустоту. Выглянув в окно, я увидела, что машины Мэтью нет на месте. Я расправила плечи, воображая, что мать наблюдает за мной, и ждет, что я признаю ее правоту.

Решительно вернувшись на кухню, я схватила с полки в чулане фонарик и включила везде свет, прежде чем отправиться в студию Адриенны. Я слишком разозлилась, когда Мэтью ее очистил, но теперь у меня возникла настоятельная потребность самой все увидеть.

На дворе было еще достаточно светло, чтобы заметить, что щиты сняты с обоих окон. Поэтому когда я переступила порог, сумрак еще проникал в запыленное помещение. Полотна и мольберты исчезли, как и большой стол. На опустевших полках у одной стены стояли глиняные горшки всех размеров. На стене против двери добавилось крючков, на которых висели садовые лопатки, совок, грабли и другие садовые инструменты, некоторые из них были мне незнакомы. Мешки с удобрениями, землей для цветочных горшков выстроились, как солдаты, на деревянной подставке, чтобы сохранить их от сырости и вредителей. Окна были вытерты начисто.

Я подошла поближе к садовым инструментам и включила фонарик, чтобы получше их рассмотреть. Большинство ручек были красные, и совок был весь красный, за исключением деревянной части посередине. Мэтью потратил немало времени, разъезжая по магазинам, потому что красные ручки было найти нелегко. Я вообразила себе, как он рыщет в поисках инструментов моего любимого цвета, и гнев мой превратился в чувство вины…

Дверь на узенькую лестницу была открыта, но я не осмелилась подняться по ней. Я вспомнила, как Мэтью говорил мне, что Адриенна боялась привидений, и подумала: уж не это ли место вызвало у нее такие мысли? Они окружали меня сейчас, и я ожидала услышать шаги на лестнице и почувствовать прикосновение руки к моему плечу…

– Ава?

Я дернулась и чуть не выронила фонарик. В дверях стоял Мэтью. На долю секунды я приняла его за кого-то другого, чьему присутствию я так обрадовалась.

Он медленно вошел в комнату, лица его в темноте не было видно.

– Ты сделал это все… Для меня.

Я не увидела, но скорее почувствовала, что он кивнул.

– Но я должна была бы подождать. Это просто…

Я замолчала, зная, что он долго держит свои мысли в себе, просеивая их, как муку сквозь сито, пока в остатке не будет то, что нужно. Я должна была об этом помнить.

– Мне нужно было чем-то заняться. – Он вздохнул, и я почувствовала, как тяжелы его мысли. – Вчера у меня покончил самоубийством пациент. Шестнадцатилетний мальчик. Мне нужно было…

Я подошла к нему и взяла его руки в свои.

– Шш-ш. Мне очень жаль. Я теперь с тобой. И я не сломаюсь, я обещаю. Ты можешь все мне рассказывать. Быть может, тебе так будет легче.

Я погрузилась в его объятья и прижалась лицом к его груди, его запах снова стал частью меня.

– Я к этому не привык. Не привык нуждаться в помощи. Предполагается, что я врач, знающий на все ответы. У которого не бывает неудач.

Я прижала палец к его губам:

– Ты человек, Мэтью, и я твоя жена, я здесь, чтобы делить с тобой все – хорошее и плохое. Мы дали обеты – ты помнишь? Не старайся защищать меня.

Он кивнул, и мои губы заменили мои пальцы. Он привлек меня к себе, и я позволила себе раствориться в его объятьях. И прежде чем я успела закрыть глаза, свет фонарика упал в угол возле лестницы, где вьющиеся растения проникали в щель в стене, неуклонно стремясь вверх подобно безжалостному пауку, подобно сомнению, которое прокралось мне в мозг и укоренилось в груди, у моего сердца.

Глория

Антиох, Джорджия

Май 2011

Утренние птицы кричали в ветвях папайи. Я сидела в тени своей широкополой шляпы, напевая старую колыбельную, слова которой я помнила еще достаточно, чтобы петь ее моим внукам. Я вспомнила поцарапанную музыкальную шкатулку, найденную Авой после торнадо, стершего с лица земли городки в Алабаме и Джорджии, но пощадившего нас, чтобы мы могли стать хранилищем потерянных вещей.

Я никогда не собирала старинные вещи или вещи, принадлежавшие давно умершим людям. У меня изначально было такое ощущение, что старость и смерть заразительны. Со временем я узнала, что в этом есть доля истины, но еще раньше я не могла понять зачарованности Авы мелодией из музыкальной шкатулки и ее способности напевать слова, которых она никогда не слышала.

Но было ясно, что никто другой, как Мими, отдала шкатулку Аве, когда та уезжала в Сент-Саймонс. Они всегда были в сговоре, были соучастницами. Втайне я этому радовалась – как будто связь между ними, которая не могла бы существовать без меня, каким-то образом компенсировала мою неспособность быть такой матерью, какой мне хотелось быть.

– Черт возьми эту жару, – пробурчала я, в сотый раз обмахиваясь веером. Капли пота начали стекать по моей груди.

Мими лежала в шезлонге, ее светлые волосы были повязаны широкой розовой лентой с огромным бантом. Глаза ее были закрыты. Раскрытый журнал распластался на ее груди как мертвая птица. Моя мать, которой всего нескольких месяцев не хватало до девяноста двух лет, по-прежнему считала необходимым полежать немного на солнце каждое утро, «для цвета лица». В результате она только приобретала лишние морщины, я думала, что говорить ей об этом было все равно что поливать дерево, после того как оно сгорело дотла.

– Если ты жалуешься на жару, работай в саду по вечерам, – ответила она мне, не открывая глаз.

Я повернулась к моим пластиковым пакетам с пропитанными водой бумажными полотенцами. Юнайтед Парсел Сервис заявляла, что они могут доставить все, что угодно. Я собралась это проверить. Я осторожно разложила мои розы и незабудки, надеясь, что они вызовут у Авы тоску по дому. Заворачивая каждое растение, каждый отросток, я хотела, чтобы дочь подумала обо мне, чтобы, каковы бы ни были сказанные и несказанные нами слова, она помнила, как мы работали с ней вместе в этом саду. Мне было нужно, чтобы она помнила это, несмотря на то, что она много раз говорила мне, что ей нужен только «полезный» сад, где росли бы только съедобные растения. Не то чтобы она умела их готовить. В этом отношении я ничего не сумела ей дать.

Я знала, что Мими послала Аве эти альбомы, но притворялась, будто не знаю. Моя мать всегда любила играть с огнем, веря, что жара расплавляет, выявляя нашу внутреннюю сущность, как плавят золото, чтобы создать драгоценности. Когда я созрела в достаточной мере, чтобы понимать это, я была замужем и ожидала ребенка и сказала ей, что внутри у нее навоз. С тех пор я уже давно знаю, что она права, но никогда ей в этом не признавалась.

– Привет! – Я оглянулась и увидела Кэти, жену Дэвида. На ней были то, что Ава называла «материнские джинсы», на эластичном поясе, подчеркивавшие задницу женщины более чем зрелого возраста. Она всегда носила застегнутые на пуговицы блузки разных цветов с разной длины рукавами, всегда заправляя их в юбки или брюки, или, как в данном случае, «материнские капри». Я чуть было не повернулась, чтобы прошептать, что я по этому поводу думаю, полагая, что Ава все еще рядом, но вовремя остановилась.

– Привет, Кэти. – Я снова опустилась на колени, с тревогой заметив, что на ней садовые перчатки.

Мими лениво подняла в знак приветствия руку.

– Джун говорила, что вы посылаете Аве отростки из вашего сада, и я подумала, что смогу помочь.

– Как это мило с твоей стороны, Кэти, – сказала Мими. – Глория слишком стара, чтобы работать на солнце.

Я бросила на мать уничтожающий взгляд.

– Я прекрасно себя чувствую – просто весна слишком быстро миновала, и мы перешли к лету. – Я похлопала по месту рядом с собой. – Я занималась розами. Почему бы тебе не заменить меня, а я пойду приготовлю нам чай.

Я прошла на кухню, почти задохнувшись от прохладного воздуха, освеженного кондиционером. Кэти была хорошая, почтительная невестка, но руки у нее были большие, как у меня, и понимание ею почвы было ограничено и основывалось на том, что она прочитала, а не на том, что чувствовала. Несмотря на ее добрые намерения, она была плохой заменой Аве.

Я вымыла руки, подошла к холодильнику и достала чай и лимон. И остановилась, заметив мигание автоответчика. Закрыв бедром холодильник, я положила лимон и поставила кувшин с чаем на стол. Не обращая внимания на автоответчик, я методично разрезала лимон на ровные кусочки и разложила их по стаканам, которые наполнила льдом. Затем очень осторожно поставила каждый стакан на поднос. И уже хотела было выйти, но остановилась.

Поставив поднос на стол, я подошла к автоответчику и после некоторого колебания нажала кнопку.

– Мама? Это Ава. Ты можешь поговорить?

По радио звучала музыка, одна из этих новомодных песен с тяжелым ритмом, от которого у меня тут же начинала болеть голова.

– Я бы хотела с тобой поговорить. У меня есть вопросы. Если ты дома, ты могла бы снять трубку?

Музыка продолжалась, но слегка потише, и я представила себе, как Ава ходит взад-вперед с телефоном, как она всегда это делала. Еще маленьким ребенком она постоянно двигалась, беспокойство владело ею, как будто она старалась возместить что-то утраченное. Потом я услышала, как открылась и закрылась дверь, и поняла, что она вышла из дома. Если бы я глубоко вздохнула, я бы, возможно, почувствовала доносившийся с болот запах примул.

– Я только хотела узнать, знала ли ты МакМахонов. – Я услышала, как она перевела дух, прежде чем найти слова. – Адриенна МакМахон была первой женой Мэтью. Джон – ее брат. Я еще не видела родителей. Но они взяли на воспитание мальчика по имени Джимми Скотт, когда его семья погибла во время пожара. Я встретила его на прошлой неделе на кладбище в Крайст-Черч…

Последовала длинная пауза, и я подумала, что она положила трубку. Но она заговорила снова.

– Я только хотела узнать, была ли ты с ними знакома, потому что… я не знаю. Я просто хотела поговорить с тобой и подумала, что это было бы хорошее начало. – Опять последовала пауза и затем простые короткие слова: «Позвони мне».

Когда я нажала кнопку «стереть», рука у меня дрожала. Я сняла трубку и начала набирать нужный код. Но потом здравый смысл взял верх, и я положила трубку. Что я могла сказать ей, кроме того, что я уже говорила? Как я могла дать ей понять, что иногда слишком любить может быть хуже, чем не любить?

Я открыла заднюю дверь во внутренний дворик и подняла поднос, стараясь, чтобы руки у меня не дрожали. Я поставила поднос на стол возле Мими, поправив зонтик так, чтобы он закрывал холодный чай, но не затенял ее лицо. Потом я вернулась в сад, где у меня под пальцами была затвердевшая почва и где порядок вещей диктовали солнце и луна, а не человеческое сердце.

Глава 12

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июнь 2011

Я сидела за кухонным столом в молочно-белом свете, падавшем из большого окна. Над землей носился ранний утренний туман, превращая деревья и кустарники в привидения. Казалось, что ветви на глазах растут ввысь, дотягиваясь, как детские руки, до пустого неба. Я разгладила на животе юбку, думая об Адриенне и ее нерожденных детях, о безликом ребенке на рисунках, и отвернулась от окна.

После почти месяца только редких небольших дождей мы за два дня промокли насквозь от ливней и непрерывного моросящего дождя. Меня разбудило отсутствие звуков капающей воды. Я встала, чтобы заварить кофе и дожидаться, пока появится солнце и высушит все настолько, чтобы мы с Мэтью могли предпринять неторопливую велосипедную прогулку по острову.

Я потянула носом запах кофе, сделала большой глоток и взглянула на пачку конвертов с напечатанными фотографиями, полученными мною из фотоателье. Я чувствовала себя немного виноватой, так как до сих пор не достала из коробки альбомы, присланные мне Мими. Я вскрыла коробку, но, увидев ее содержимое, потеряла интерес к посылке. Я знала, что было в этих альбомах, знала, что не найду в них то, что хотела найти.

Отодвинув подставку для салфеток из нержавеющей стали и сосуды для соли с перцем – все это были вещи, купленные мною на замену старым, – я придвинула к себе конверты и достала снимки из одного. Снимки были сделаны на футбольном матче плохого качества аппаратом, так что они получились темными и зернистыми. Я подвинула мусорную корзину ближе к себе, бросила в нее конверт и взялась за второй.

Там были снимки полей и заборов, какие мог бы сделать землемер или кто-то осматривающий недавно полученное наследство. Их я тоже выбросила в мусор без дальнейших размышлений. Я не любила сочинять истории о таких картинках. Раз их увидев, я утрачивала к ним интерес. Я была похожа на человека, разбирающего вещи после переезда в поисках полузабытого, но необходимого предмета.

Предвкушение, испытываемое мной сегодня при вскрытии каждого конверта, медленно ослабевало, пока я не отодвинула все оставшиеся в сторону и встала налить себе еще кофе. Я услышала, как Мэтью спускается сверху, скрип дерева, знакомый мне, как голос любимого человека.

Я налила кофе и дожидалась его в кухне. Он появился в шортах и футболке, с загорелыми мускулистыми голыми ногами, в носках и велосипедных туфлях. Когда он наклонился поцеловать меня и взять у меня чашку кофе, от него пахло зубной пастой.

– Доброе утро, – сказал он. Лицо его прижималось к моему, так что мы соприкасались носами.

– Доброе утро, – отвечала я, осторожно прикусывая его нижнюю губу.

Он отпил кофе, глаза его были темные и задумчивые, напоминая мне наши споры о студии Адриенны и примирение, длившееся добрую половину ночи, но не устранившее полностью тень сомнений.

– Ты готова? Нам нужно выехать прямо сейчас, пока снова не начнется дождь или станет слишком жарко.

– Конечно, – сказала я, сделав еще глоток кофе и выплеснув остальное в мойку. – Дай мне еще пару минут. – Я побежала наверх переодеться и, вернувшись, застала Мэтью уже во дворе с нашими велосипедами.

Когда мы сели, Мэтью сказал:

– Я думаю, сначала мы поедем в Форт Фредерика, а потом по Лоуренс-роуд до конца.

Я согласно кивнула. Мне не терпелось провести спокойный день с моим молодым мужем, вдали от строения в саду и всего, что оно в себе таило. Я повесила внутри занавески и поставила большой стол, который я выкрасила в красный цвет. Но я по-прежнему не могла избавиться от Адриенны, ее присутствие, как полуденная тень, следовало за мной, куда бы я ни повернулась.

Наконец-то я поднялась в комнату без окон и без всякой мебели. Мэтью сказал, что до того, как дом стал студией, помещение наверху использовалось как склад. Но все, что там когда-либо находилось, было выброшено, осталась лишь пыль и паутина. Свет падал только с лестницы, освещая стену с каминной трубой. В комнате послышалось шуршание, и я поспешила вниз, закрыв за собой дверь, с облегчением избавляясь от гнетущей тишины и ощущения на себе взгляда невидимых глаз.

Мэтью и я ехали по узким улицам по направлению к Фредерика-роуд. Улицы были пусты, позволяя мне видеть окрестности по сторонам дороги, заросшей тростником. Мэтью объяснил, что тростник указывал на низкую концентрацию соли, как будто вся вода была не просто вода, и уровень соли делал ее менее опасной.

Я была занята рассматриванием листвы и очень удивилась, заметив, что мы едем по обсаженной деревьями улице с маленькими магазинчиками по обеим сторонам. Мэтью остановился и слез с велосипеда. Я сделала то же самое.

Он взял меня за руку и подвел к дубу. Я поняла, зачем мы свернули сюда.

– Это дерево – призрак, – сказал он.

Я кивнула, не в силах оторвать от него взгляд и почувствовав ту же дурноту, какую я ощутила, когда впервые увидела такое у таверны Мерфи.

– Да, – сказала я. – Оно прекрасно.

Я не могла не признать, что так оно и было. Этот походил на старого моряка с длинной бородой и усами. Но мое внимание приковали к себе его глаза. Это были щелочки, как будто, утопая, он закрыл глаза в последний раз. Я отвела взгляд, рассматривая линии на стволе и думая о том, сколько дерево простояло здесь, пока мир менялся вокруг, и люди жили и умирали, а дерево оставалось.

Расстроившись, я повернулась к нему спиной.

– Поехали, – сказала я, садясь на велосипед. – Я хочу увидеть форт.

Мы проехали по Фредерика-роуд мимо Крайст-Черч и кладбища и наконец достигли форта, находившегося от него за четверть мили.

Мы оставили там велосипеды и, по предложению Мэтью, миновали музейный центр и пешком отправились по старой деревне и форту. Он утверждал, что как местный житель он знал о форте и развалинах деревни больше, чем любой музейный служитель. Через полчаса я была вынуждена с ним согласиться.

Мы шли по песчаной дорожке, где стояли лужи, к форту, выходившему на реку Фредерика. Держась за руки, мы прошли под аркой из мускатного винограда, которой, по словам Мэтью, было больше двухсот лет. Мы остановились у развалин дома капитана Джеймса МакКея, где мое внимание привлек огромный дуб. Его ствол рассекала сверху донизу более светлая полоса, напоминая о штормах, бурных волнах и свинцового цвета небе. Я вздрогнула, и Мэтью обнял меня.

– С чего это тебя дрожь пробирает? – спросил он шутливо. – Как говорится, кто-то прошелся по твоей могиле?

Однажды я услышала эти слова от Мими, но я никогда раньше не думала, что это может быть на самом деле. Желая сменить тему, я указала на зеленые мхи, цеплявшиеся к стволу дерева.

– А это что? Я раньше такого не замечала.

– Это потому, что когда долго не бывает дождей, они темнеют и съеживаются и как будто пребывают в спячке и их не видно. А потом, напиваясь жидкостью от ствола, они разворачиваются и зеленеют. Они могут жить до ста лет без воды. Я уверен, у них есть какое-то научное название, но я не слышал никакого другого, кроме «воскресающие мхи».

– Воскресающие мхи, – медленно повторила я. – Мне понравилось название и то, как они обманывали смерть, возрождаясь вновь и вновь.

Повсюду стучали дятлы, привлеченные тысячами насекомых, обитавших внутри старых деревьев, покрывавших старый форт и развалины деревни. Наверное, птицы жили здесь всегда, гнездились, выводили птенцов, не замечая, как пустела деревня под поступью времени. И только мхи умирали и возрождались, и не было у них начала и конца.

Мы прошли мимо развалин казарм и по берегу, где выстроились пушки, готовые поразить приближающиеся вражеские корабли. Я держалась подальше от воды, и Мэтью не отходил от меня.

– Здесь прекрасно, – сказала я, оглядывая реку и подступающие болота и старые, покрытые мхом деревья, призраки старых домов, смотревшие пустыми глазницами в голубое небо, крыши их, давно снесенные ветром. Все это действительно было прекрасно, но я не могла объяснить, почему оно казалось мне таким до странности знакомым.

– Я так и думал, что тебе понравится. Я очень рад. – Он сжал мне руку и поцеловал в губы, затянув поцелуй.

Я смотрела на воду, позволяя легкому ветерку шевелить мне волосы.

– У меня задержка на две недели, – сказала я, положив голову ему на плечо. Подняв на него взгляд, я заглянула ему в глаза. Мы не старались завести ребенка, но и не избегали такой возможности. И все же я испытала облегчение, когда он улыбнулся.

– Это хорошая новость. Ты уже сделала тест на беременность?

– Еще нет, – я покачала головой. – Можно будет купить по дороге домой.

Он поднял меня на руки и закружил.

– Я стараюсь не слишком радоваться заранее, но я в восторге.

– Я тоже. – Я улыбнулась ему, будучи слишком счастлива, чтобы следить за своими словами. На несколько кратких мгновений моя тревога затихла, мои причины для замужества оправдались. Но один призрак все еще маячил, и мне хотелось окончательно разделаться с ним, чтобы он оставил нас с Мэтью в покое.

Слегка отодвинувшись, я заглянула ему в глаза. Его улыбка погасла, прежде чем я сказала хоть одно слово, как будто мы настолько хорошо знали друг друга, что он заранее знал, что я ему скажу.

– Я видела могилу Адриенны.

Он не шевельнулся.

– Это ты заказал памятник?

Он кивнул, взгляд у него был настороженный.

– Да. Ее родители не хотели даже обсуждать ее похороны, не говоря уже о памятнике.

– Что ты имел в виду под «мать нерожденных детей»? – спросила я, глубоко вздохнув.

Секунду он держал меня за плечи, пока внезапно не отпустил. Он пожал плечами, но жест этот не был случайным.

– Мы всегда говорили о том, чтобы завести детей. Мы оба их желали, но решили подождать, пока пройдет какое-то время после нашей свадьбы. На самом деле это было мое решение. Она была бы счастлива обзавестись детьми с самого начала.

– И потом она умерла.

Последовала маленькая пауза.

– Да. И потом она умерла.

Я услышала то, чего он не сказал. Он винил себя за отказ ей в единственном, чего она желала, и пытался запечатлеть это ее желание навеки на гранитном памятнике. Если бы такое было возможно, я полюбила бы его теперь еще сильнее.

Я взяла его за руку и повела от реки на тропинку. Мы шли рука об руку, но я ощущала разделявшее нас расстояние, как будто Адриенна и ее нерожденные дети шли между нами.

Один раз он остановился и поцеловал меня, положив руку на мой еще плоский живот, и я улыбнулась ему. Затем солнце снова скрылось за облаком и снова заморосил дождь, который проникал сквозь одежду, не охлаждая, создавая тени там, где раньше их не было.

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Октябрь 1810

Наш работник Зевс возил нас в маленьком челноке вокруг Сент-Саймонса. Мы провели на Сапело-Айленд почти два дня, помогая Эми Сент-Клер родить двойню. Роды были тяжелые, мальчик загородил плечиком родовой канал, не давая появиться на свет своей сестре. Джемма массировала женщине живот, поворачивая девочку, чтобы она не давила на брата, а потом осторожно высвободила его плечико, и он выскользнул как пробка из кувшина. Она вправила ему плечико с такой легкостью, как ощипывают цыпленка. Я надеялась, что отношения между близнецами будут в дальнейшем не такими враждебными, какими они были при их рождении. Я подумала о своих отношениях с Джорджиной и о том, что перст судьбы предназначил ей быть моей сестрой.

На Сент-Саймонсе происходила смена времен года. Краски земли сменились золотисто-соломенными оттенками, камыши обсеменились, и ветер вздымал над болотом золотистую пыль. Дни становились короче, и, следя за тем, как весла Зевса рассекают воду, я замечала, как вечернее небо приветствует небо дневное, звезды расстилают над нами свой ковер.

Мой отец умел читать ночное небо, как слепой прикосновениями пальцев читает любимое лицо, и я любила это время, когда мы вместе следили за звездами, появляющимися одна за другой в ночном небе. Как потомок моряков, он знал о том, как вести по звездам судно, о том, как древние греки и римляне вели свои суда, руководствуясь теми же созвездиями, которые мы могли видеть сейчас. Меня зачаровывало, что небо оставалось все тем же, глядя на наш меняющийся мир, на бесконечные приливы и отливы, на рождающиеся и уходящие поколения. Это вызывало у меня сознание собственной незначительности и в то же время ощущение себя частицей мироздания, ощущение связи с еще не родившимися, которые когда-нибудь будут смотреть на эти же звезды.

Холодная рука схватила меня за руку, и я выпрямилась, поняв, что нахожусь в полусне и могу упасть в воду. Я с улыбкой взглянула на Джемму, а потом посмотрела, как нам было еще далеко до пристани. Я знала все эти водные пути, как дороги на земле, знала краски каждого времени года, как будто это были мои платья. В этом месте было что-то, что становилось частью тебя, и мне иногда приходило в голову, что соленая вода вокруг меня была и во мне в виде пота и слез, составляя со мной одно целое. Это успокаивало меня, когда я думала о своем пустом чреве и детях, которых я похоронила за свои короткие годы на земле. Может быть, конца вовсе и не было, а только бесконечный водный путь, который вел нас из этой жизни в другую.

Вдали мелькнула махавшая нам рука, и сердце у меня дрогнуло.

– Джеффри, – закричала я, маша в ответ. Я была рада, что это заставило меня полностью проснуться. День был теплый, но ночь холодная. Платье липло к моему потному телу, но меня трясло. Я так спешила к миссис Сент-Клер, что захватила с собой только летнюю шаль.

– Прошу тебя, Зевс, поторопись. Холодно, и я боюсь простудиться насмерть.

Он кивнул. Белки его глаз особенно ярко выделялись в сгущающемся сумраке. Челнок сидел в воде ниже, чем в начале нашего путешествия. Кедр пропитался водой, и грести стало тяжелее. Но я могла думать только о воссоединении с моим мужем.

Когда мы приближались к пристани, я увидела маленькую фигурку в плаще, стоявшую за спиной Джеффри. Ее яркие волосы составляли разительный контраст с ее капюшоном. Сердце у меня упало от разочарования; я терпеть не могла, когда что-то мешало моей радости при виде Джеффри. Я знала, что не смогу поцеловать его, как бы мне хотелось, в присутствии Джорджины.

Воздух был насыщен запахом сырых листьев и земли, как свежевырытая могила. На воде нас застал короткий ливень, но пристань промокла и стала темно-коричневой. А высокая трава поникла от тяжелых дождевых капель. Зеленел разбухший воскресший мох. Я любила показывать его Джемме, никогда не устававшей удивляться чуду, совершавшемуся на стволах деревьев.

Джеффри придерживал челнок у пристани, пока Зевс помогал вылезти Джемме и потом мне, с моим баулом. Муж взял мою руку и поцеловал, его прикосновение так взволновало меня, как будто мы не видались двести дней, а не два.

– Я уверен, все прошло хорошо? – спросил он, беря меня под руку.

– Да, к счастью. Хотя у Сент-Клеров уже было шестеро детей. Я не могу представить себе, где у них найдется место для восьми в их маленьком домике.

Я не хотела, чтобы в моем голосе звучала горечь, и только пожатие руки Джеффри дало мне понять, что он это услышал и не осудил меня.

– Джорджина, – сказала я, – как ты добра, что пришла со мной поздороваться. Я надеюсь, у тебя все хорошо?

После моего разговора с ним Натэниел Смит ухаживал за ней серьезно почти два года. Каждый день я надеялась, что у них как-то сладится, и не только ради них самих. Я любила сестру, но я хотела, чтобы со мной были только мой муж и сын, без постоянного присутствия в доме другой женщины.

Джеффри согласился на их ухаживания, но только по моему настоянию, и терпел иногда присутствие Натэниела за нашим столом. Но о брачных планах ничего не было слышно, и я опасалась, что Джорджина никогда не выйдет замуж, если она не примет предложение Натэниела или не уедет в Саванну – но она, казалось, не желала ни того, ни другого.

– Все хорошо, спасибо. Я подумала, что Джеффри может быть нужно общество, поскольку он не знал точно, когда ты возвращаешься. Он стоял здесь полдня, чуть ли не больной от беспокойства. – Она явно его поддразнивала, но в голосе у нее была еще и иная нотка, что-то напоминавшее мне наше детство, когда Джорджина жаловалась отцу, если я выигрывала в наши детские игры.

Джеффри погладил меня по руке:

– В свою защиту могу только сказать, что я провел здесь не целый день, а только часть дня. Один раз я приводил сюда Робби, он очень по тебе скучал. Сейчас он спит под присмотром Леды, но я обещал ему, что как только ты вернешься, ты его поцелуешь, если он уже будет крепко спать.

Я положила голову ему на плечо, мое сердце переполнилось счастьем.

Джеффри сел с трубкой за стол в маленькой библиотеке, заверив меня, что не задержится, а я поднялась в комнату Робби. Меня удивило, что Джорджина вошла за мной в комнату моего сына, вместо того чтобы пойти к себе. Было уже темно, и я подняла повыше лампу и приложила палец к губам, повернувшись к Джорджине, когда увидела, что глаза Робби закрыты, его длинные темные ресницы лежали на его нежных щечках.

Леда зашевелилась на соломенном тюфяке у кроватки ребенка, которую смастерил Джеффри. В головах и в ногах были вырезаны лошадиные головы, и хотя кроватка быстро сделалась мала для Робби, он не хотел с ней расставаться. Я уже давно говорила Джеффри, что он будет продолжать вырезать кровати с лошадиными головами для нашего сына, пока нам не придется приобрести для него настоящую лошадь.

– Он хороший мальчик, мисс Памела. Просто ангелочек.

– Спасибо, Леда. – Джемма стояла в дверях, молча наблюдая, готовая помочь Леде спуститься вниз. Она всегда угадывала, что следует сделать, еще до того, как я просила ее об этом. Такой же она была и в комнате родильницы, почему я и привыкла полагаться на нее все больше и больше.

Я наклонилась над моим спящим мальчиком, закрывая его лицо от яркого света лампы. Он был весь в отца, темноволосый и синеглазый, полнота его лица и рук не скрывала резкости очертаний костей. Он держал наши сердца в своих пухлых ручках, и у меня каждый раз образовывался спазм в горле, когда я думала, как он станет ездить верхом или вырастет настолько, что я уже не смогу брать его на руки. Я прижалась губами к его щечке, вдыхая его сладкий младенческий запах. Выпрямившись, я увидела, что Джорджина наблюдает за мной со странным блеском в глазах.

Я подвинула лампу и с облегчением увидела, что все это было одно мое воображение. Но когда я сделала движение, чтобы пройти мимо нее, она дотронулась до моей руки.

– Мне нужно с тобой поговорить, – прошептала она. – Наедине.

Отойдя от спящего сына, я остановилась у двери.

– Конечно. Ты знаешь, что можешь говорить со мной обо всем. Мы с тобой сестры.

Она несколько раз сглотнула, и эти звуки показались громкими в тишине, где можно было слышать ритмичное дыхание Робби.

– Мне нужно, чтобы ты приготовила настой. С болотной мятой.

Внизу в прихожей мягко пробили часы, как всегда спеша на пять минут. Ни один часовой мастер не мог их исправить, и у нас просто вошло в привычку каждый раз отнимать пять минут, когда они били. Я пристально смотрела на сестру.

– С болотной мятой? Но это… – я не могла это произнести. – Тебе он нужен от болей во время месячных? – Я не смела подумать, для чего еще он мог ей понадобиться.

– Нет, не для этого.

– Тогда зачем он тебе нужен?

В глазах у нее было ожесточенное твердое выражение.

– Это не для меня. Это для одной бедняги, которой пришлось отбиваться от излишнего внимания со стороны надсмотрщика. Она не хочет иметь от него ребенка и не хочет срамиться.

Я взглянула на спящего сына, пустота в моем чреве была его братом или сестрой и моей постоянной спутницей. Я не могла исполнить просьбу Джорджины. Я просто не могла. Я покачала головой:

– Я не могу убить нерожденного ребенка. Ты не можешь от меня этого ожидать.

– А это не грех, что она оказалась в таком положении? Не грех то, к чему ее принудили? Болотная мята только исправит зло.

– Нет, Джорджина. – Я покачала головой, у меня всегда не хватало доводов в спорах с ней. Она была так настойчива, что до этого момента я всегда ей уступала. – Два греха не поправят дело. Я не могу и не стану тебе помогать.

Она вскинула голову, так что свет лампы упал ей на подбородок, оставляя в тени ее глаза.

– Я знаю, где ты держишь болотную мяту в погребе и где она растет у тебя в саду. Ты с матерью всегда умели все выращивать, не посвящая в это меня, потому что я терпеть не могла пачкать руки в земле. Но я узнала – во всяком случае, достаточно, как готовить полезные настои. – Она глубоко вздохнула. – Я думала, что ты захочешь помочь, но моя вера в тебя не оправдалась.

Она открыла дверь и почти уже вышла, но я схватила ее за локоть. Свет лампы при этом отбросил на стене за ее спиной призрачные тени.

– Ты должна понимать, что ты делаешь. Количество листьев мяты должно быть точным. Лишние могут убить человека. Это ты понимаешь?

Джорджина повернулась ко мне.

– Я-то понимаю, а ты? – прошипела она. – Я знаю только, что эта женщина пойдет на все, чтобы добиться своего. Она в отчаянии. И если ты не поможешь ей, мне придется сделать, что я смогу.

Я услышала внизу шаги Джеффри. Повернувшись к Джорджине, я с отчаянием почувствовала, что неспособна ей отказать.

– Я помогу тебе. Я не могу оставаться в стороне и позволить тебе убить мать и ребенка. – Взглянув в сторону лестницы, я прошептала: – Увидимся в кухне завтра утром, когда Леда вымоет посуду. Я покажу тебе, как правильно приготовить настой. Но это будет все, что я сделаю.

Она радостно улыбнулась, как будто получила желанный подарок.

– Спасибо, Памела. Я знала, что смогу тебя убедить.

Вошел Джеффри, принося с собой запах табака. Свеча в его руке мигала. Он пожелал Джорджине спокойной ночи и протянул мне руку. Я отдала лампу сестре и позволила ему отвести меня в нашу спальню. Закрывая дверь, я ощутила взгляд Джорджины на своей спине. Свободная рука Джеффри уже расстегивала крючки сзади на моем платье. Прохладный ветер пронесся по лестнице, принося с собой запах пепла, и потушил свечу, оставив нас в полной темноте, когда дверь закрылась.

Глава 13

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июнь 2011

Руками без перчаток я утрамбовывала землю вокруг корней благоухающей лилии, чтобы убедиться, что там не осталось воздуха – так учила меня мать. Этот пышный цветок я терпела в своем саду, потому что он напоминал мне материнский и то, как мы проводили там время вдвоем. Сегодня мой первый свободный день, с тех пор как Мэтью подарил мне сарай, и я решила возместить упущенное время и выказать мою благодарность.

В чисто вымытое окно мне были видны колышки, огораживающие свежевскопанный сад, их белое дерево ярко выделялось на фоне черной земли. Между ними зеленели всходы моих полезных растений. Я решила для себя, что, добавляя свежие травы к моим кулинарным рецептам, я могла бы значительно их усовершенствовать.

Пристроив белоснежную лилию пониже петуний – еще один из любимых цветов моей матери, – я выпрямилась, чтобы полюбоваться, как все это выглядит вместе: цветы и новые их горшки. У меня был еще час свободного времени – мы с Тиш договорились встретиться на заброшенном кладбище неподалеку от старой плантации хлопка, – и я пошла в кухню просмотреть кулинарные книги и заодно рецепты, которыми со времени моей свадьбы меня заваливали знакомые, и составить меню на неделю.

Войдя в кухню, я услышала шум воды наверху. У Мэтью в Саванне были назначены две консультации вечером, и он собирался остаться там на ночь. Я подумала, а не поехать ли и мне с ним, поскольку на работу мне было нужно только к десяти утра на следующий день, но мне не хотелось отменять договоренность с Тиш. К тому же мне действительно нужно было позаботиться о еде на неделю и проехаться по магазинам.

Но мои планы на ближайший час несколько изменились – альбомы, присланные мне Мими! Я до сих пор не заглянула в коробку и не поблагодарила ее! Получив посылку, я положила ее на пол, для напоминания, чтобы заняться ею в ближайшее свободное время, и вот теперь, видимо, этот момент настал… Я осторожно подняла с полу коробку и поставила ее на кухонный стол. Достав из ящика ножницы – они были с розовыми ручками, и это был еще один предмет, требующий замены, – я начала вскрывать упаковку.

Откинув лежащие сверху газеты, я приготовилась к встрече с прошлым. Розовая обложка альбома напомнила мне, как ребенком я сидела у Мими на коленях, а она переворачивала страницы и рассказывала мне истории о моем детстве.

Я взяла в руки этот первый альбом – о том, что он первый и по хронологии, говорили золотые буковки, наклеенные Мими на обложке:

Ава Джейн Уэйлен

Том 1 декабрь 1977 – декабрь 1980

Я открыла его и на первой странице увидела себя под елкой, маленькой, с большим красным бантом, прицепленным, вероятно, кем-то из моих братьев к моим жиденьким волосам. В одной руке у меня была погремушка, другой я пыталась дотянуться до ветки. На многих других фотографиях я сидела на коленях у матери. Там были и те, где я сидела на руках у отца или Мими, но большей частью меня держала на руках мать. Иногда рядом со мной были мои братья или кто-то из родственников, но обычно я была с матерью, и жест ее рук неизменно был ограждающий, словно она загораживала меня, как щитом…

Конечно, я не помнила то Рождество, однако на снимках была счастливая семья, по всем признакам обычная семья. Но моя голова всегда была повернута в сторону от державшего меня человека, а руки тянулись к чему-то, не попадавшему в видоискатель. Я перевернула страницы обратно к началу, чтобы посмотреть, не пропустила ли я что-нибудь из более ранних снимков, может быть, в колыбели или на крестинах. Но, видимо, то, что я была пятым ребенком, делало подобные кадры избыточными. Наверное, я должна еще быть счастлива, что меня не одевали в обноски моих братьев!

Я встала и, достав из коробки остальные альбомы, разложила их в хронологической очередности. Это были альбомы Мими, которые она хранила на нижних полках у себя в спальне и позволяла мне изучать мою жизнь, как цветные мемуары без слов. Она не раз говорила, наставляя меня, как это важно – помнить счастливое детство, дабы находить в нем воспоминания, которые бы сглаживали острые углы отрочества.

Вот только зачем она прислала мне эти альбомы? И почему не приложила к ним никакой записки? Судя по тому, в каком беспорядке они лежали в коробке, она укладывала их второпях. Я вообразила ее с розовыми бигуди в светлых волосах – вот ей ударила в голову мысль, и она немедленно приступает к осуществлению задуманного. Я унаследовала от нее эту черту. Будучи студенткой, я всегда заканчивала работу за пять минут до того, как ее нужно было сдавать, и собиралась прожить всю жизнь с человеком, с которым была знакома только два месяца перед тем, как выйти за него замуж…

Размышляя обо всем этом, я налила себе чашку чаю и снова уселась с первым альбомом, пролистав все остальные. Мускулы лица у меня заболели, и я поняла, что все время улыбаюсь. Взгляд мой задержался на фотографиях Люси – помесь таксы с терьером, – которую мы подобрали на мокрой улице, когда мне было семь лет. Мы с мамой чуть не переехали ее случайно – она свернулась, дрожа, посередине дороги. Ее кроткие карие глаза смотрели на нас умоляюще, когда машина затормозила совсем рядом с ней.

– Она должна поехать с нами домой, – сказала я, стараясь говорить спокойно, как будто эти слова были самые важные, которые я когда-либо сказала моей матери.

– Что ты говоришь, Ава?! – Мама терпеть не могла собак, о чем постоянно нам говорила. Они линяют и воняют и – самое страшное прегрешение – роют землю в саду.

Я лихорадочно старалась придумать какую-то убедительную причину, которая заставила бы мать выйти из машины, а не просто проехать мимо дрожащего комка шерсти. И я вспомнила, что говорила нам учительница, и хотя я не была твердо уверена в том, что это значит, прозвучало это весьма убедительно. «Иногда нам нужно быть героями и совершить правильный поступок, даже если мы делаем это ради кого-то одного и даже если никто этого не видит…»

– Даже если это собака, – добавила я, изо всех сил моля про себя, чтобы мать согласилась.

Она бросила на меня странный взгляд. Глаза ее блестели, по лицу бежали тени от капель дождя на ветровом стекле. На мгновение она стиснула в руках руль, потом, взглянув на меня еще раз, открыла дверцу и шагнула под дождь, не раскрыв зонтика. Из всего случившегося в тот памятный вечер это было самое странное. Мать всегда делала прическу по средам, и это был вечер среды, и я поверить себе не могла, что она погубит прическу, чтобы подобрать по моей просьбе собаку.

К счастью, Люси не была расположена убегать – не уверена, что мать бросилась бы вдогонку. Но потом, уже после того, как Люси вырыла луковицы тюльпанов и написала на ковер, она неизменно сидела у маминых ног, когда мы смотрели по вечерам телевизор. И это была мама, которая совала ей за столом подачки, что категорически запрещалось всем остальным. Когда тринадцать лет спустя Люси умерла, я не помню, кто плакал больше, я или мама.

Я услышала на лестнице шаги Мэтью, и когда он подошел и встал за моим стулом, положив руки мне на плечи, прижалась к нему. Поцеловав меня, он взглянул на открытый альбом.

– Симпатичная стрижка, – ткнул он пальцем в мою фотографию на первом курсе.

– Перманент тогда входил в моду, – хмыкнула я, хлопнув его по руке.

– Откуда эти альбомы? – Он заварил себе кофе в новой купленной мной кофеварке. Я заменила ее после того, как Тиш упомянула вскользь, что прежняя был ее свадебный подарок Мэтью и Адриенне.

– Их прислала Мими. Они были в коробке, которую ты принес. – Я повела подбородком в сторону пустой упаковки.

Он сел рядом с кружкой кофе и взял меня за руку.

– Мне пора на работу, но ты не убирай альбомы. Я хочу взглянуть на них, когда вернусь. – Он сжал мне руку. – Мне не терпится посмотреть на твои детские фотографии.

Я не могла удержаться от глупой улыбки, что теперь постоянно блуждала у меня по лицу с тех пор, как я увидела на «беременном» тесте две очень явные розовые полосочки.

– А зачем? Чтобы поиздеваться над моими прическами?

– Нет. Чтобы я мог представить себе, как будет выглядеть наш ребенок.

Я сдвинула брови домиком, вспомнив отсутствующие ранние фотографии.

– Альбом начинается с того момента, как я начала ходить – надо спросить Мими, есть ли еще более ранние… Но я уверена, здесь уже найдется достаточно материала, чтобы развлечь тебя!

– Вот и отлично, – улыбнулся он, допивая кружку и вставая. – Я опоздаю, если там пробки. Если я решу вернуться сегодня домой, я тебе позвоню.

Отодвинув стул, я тоже встала.

– Не нужно. У меня все будет в порядке. Мне спокойнее, когда я знаю, что ты не едешь ночью через мост после тяжелого дня.

– А там что? – спросил он, заглядывая в коробку, где я оставила на дне скомканную газету. Наклонившись и пошелестев внутри, он извлек на свет божий нечто маленькое и розовое.

– Мое платье! – обмерла я, ощутив почти дурноту при мысли, что могла бы выбросить его вместе с коробкой. Я держала крошечную вязаную вещичку в руке. От нее пахло кедровым сундуком, где хранила ее Мими.

– Не думаю, что оно тебе все еще впору, – серьезно заметил Мэтью. Глаза его смеялись на удрученной физиономии.

Я ухмыльнулась:

– Его связала бабушка Мими, и есть фотографии Мими в нем, и мамы, и моя – когда нам всем было по два года. Они висят дома в холле. – Я вновь почувствовала старую обиду. – Там на стене есть место и для моей, но мама почему-то ее не повесила. Я думаю, она в одном из альбомов Мими.

– Когда ты найдешь ее, мы ее тоже повесим в рамке. И фотографию нашей дочки, когда она у нас появится. – Какой-то странный взгляд мелькнул у него на лице. – Как ты думаешь, откуда ей стало известно, что ты беременна?

– Это могла быть просто догадка… Но Мими это удивительным образом удается!

Он провел пальцем по розовой шерсти.

– Что ж, я надеюсь, что это девочка. Наш сын выглядел бы глупо в таком платьице.

Я засмеялась, и когда мы пошли к двери, зазвонил мой телефон. Я увидела на экране код Сент-Саймонса, но без номера. Уверенная, что это Тиш, я ответила.

– Алло?

– Ава? Это Джон.

Я взглянула на Мэтью. Тот пристегивал к поясу свой айпад.

– Да. Привет.

– Вы, возможно, недоумеваете, откуда у меня ваш номер. Я сказал Бет – дочери Тиш, – что вы его мне уже давали, но я его потерял. Надеюсь, вы ничего не имеете против. Я хотел позвонить вам по городскому, но подумал, что это было бы как-то неловко.

Я снова взглянула на Мэтью. Он стоял у двери, перекинув через руку пиджак.

– Возможно, – сказала я. – Только мне сейчас неудобно…

– Понял. Я просто подумал, что если вы уже получили свои снимки, я бы хотел их увидеть. А у меня есть несколько фотографий острова, которые я бы хотел показать вам. Я надеялся, что мы могли бы встретиться с вами за ланчем.

– Да-да, конечно. Я перезвоню.

Но он не сразу отсоединился.

– Хорошо, – сказал он. – У вас теперь есть мой номер. Перезвоните, когда у вас будет возможность. Пока. – И он отключился, не дожидаясь моего ответа.

– Пока, – ответила я в пустое пространство, положила телефон на стол и повернулась к Мэтью.

– Это Тиш? – спросил он, обнимая меня.

– Угу, – кивнула я, немало не смутившись тем, как быстро сработала у меня эта ложь. – Она уже собирается, так что я, наверное, поеду вслед за тобой.

– Не напрягайся в жару. Больше пей и не снимай шляпу. Хоть мы и решили пока никому ничего не говорить, но я полагаю, Тиш должна знать, что ты беременна, так что когда ты начнешь увядать на жаре, пусть ей будет понятно, кто виноват… – Он улыбнулся. – Не утомляйся, тебе это вредно.

– Я кое-что слышала о беременности, – отвечала я, улыбаясь. – Но спасибо тебе за заботу. Я скажу Тиш, если тебе так спокойнее.

– Да уж, пожалуйста! – Он поцеловал меня, пообещав звонить в перерывах во время приема. Я отвернулась, пока его машина еще не успела скрыться из виду. Почему я ему солгала? И почему у меня была потребность снова увидеть Джона МакМахона? Я медленно закрыла дверь, чувствуя себя женским персонажем в триллере, которая входит в темное подземелье и знает, что, что бы она там ни увидела, это будет не то, чего она ожидает.

Я сидела на улице у расписанной кирпичной стены деревенского кафе, отхлебывая из стакана ледяную воду. Мне ужасно хотелось выпить чаю со льдом, но я следовала рекомендации, которую я давала всем своим пациенткам – воздерживаться от кофеина. Я увидела, как официант принес графин с чаем на соседний столик, и отвернулась.

– Извините меня за опоздание.

Джон МакМахон подвинул стул и сел напротив меня, аккуратно положив на стол папку.

– Ничего страшного. Я пришла раньше времени. – Я отпила воды, стараясь проглотить чувство вины. Я вроде бы даже и не солгала Мэтью. Тиш позвонила мне сразу после его ухода и спросила, нельзя ли перенести нашу встречу на следующий день. Мне было легко сразу же переключиться на другой номер. Джон мне нравился, но я бы солгала себе, говоря, что это была единственная причина, по которой я искала с ним встреч. Он наделял плотью призрак Адриенны, придавал ей голос. Мэтью хотел смотреть только в будущее, но я не могла. Смерть его первой жены преследовала нас и продолжала порождать сомнения у членов ее семьи. Я не была настолько наивна, чтобы думать, что я могу доказать его невиновность и устранить все их сомнения. Но я должна была попытаться.

Он взглянул на принесенный мной маленький конверт.

– Здесь наверняка не все фотографии. У вас было около двадцати катушек.

Я застенчиво улыбнулась.

– Ну да. Но большинство я выбросила – как обычно. Поверьте, там не было ничего, что бы вы хотели увидеть. Но я оставила несколько показавшихся мне интересными. Я и их потом выброшу.

Подошла официантка принять наши заказы. Я долго изучала меню, чтобы исключить все, что могло бы содержать соль или консерванты. Наконец я остановилась на овощах на пару, зная, что через полчаса я снова проголодаюсь.

Когда она отошла, Джон кивнул на конверт.

– Можно взглянуть?

– Конечно. Хотя я не уверена, что понимаю ваш интерес. Ведь это снимала не я, и там нет никого, кого вы знаете.

Он взял конверт и пристально на меня посмотрел.

– Да, но я думаю, что ваш выбор многое говорит о вас. Может быть, даже что-то, чего вы сами не подозреваете. – Усмехнувшись, он открыл конверт и высыпал фотографии на стол.

Он медленно рассматривал их, откладывая каждую, прежде чем взяться за следующую. На них не было ничего примечательного – семейная группа в рубашках одинакового цвета на фоне двухэтажного дома в колониальном стиле; группа детей у бассейна с аквамариновой водой; маленькие девочки в шляпках, пастельного тона платьях и темных лакированных туфельках, в поисках пасхальных яиц. Я все их тоже выброшу, как только получу новые.

Рассмотрев все, Джон аккуратно сложил их и подвинул ко мне.

– Вы не подумали, почему эти фотографии вас заинтересовали? Вы видите между ними какую-то связь?

– Связь?

– Да, что-то общее.

Я посмотрела на незнакомые лица. Интересно, что я должна была увидеть, когда впервые обнаружила пленку? Я переводила взгляд с одного лица на другое, потом на фон – в поисках чего-то знакомого, что могло бы придать смысл моему увлечению.

Мы с Джоном встретились взглядами.

– Нет. Я ничего не вижу.

Джон разложил фотографии так, чтобы можно было сравнить их.

– Сестры. На всех этих фотографиях, как мне кажется, сестры. Может быть, это кузины или близкие друзья, но в большинстве случаев это явно члены одной семьи, близкие родственницы – не то чтобы это имело какое-то значение, но если вы смотрите на фотографию, стараясь найти там существующий в вашем воображении образ…

Я посмотрела на снимки снова, немедленно поняв, что он в них увидел и что, наверно, видела и я. Откинувшись на стуле, я улыбнулась. Все, чего я больше всего желала, с самого раннего детства, это иметь сестру. В каждый свой день рождения и на Рождество я всегда просила маленькую сестричку. Я не понимала, почему у меня были одни только братья – высокие громогласные парни, разбрасывавшие грязное белье в единственной ванной комнате, которую мне приходилось делить с ними, пока мы жили в одном доме. Я с завистью смотрела на моих друзей, у которых были сестры, и раздражала их, приглашая их маленьких сестер принять участие в наших играх.

Я пожевала соломинку в своем стакане.

– Полагаю, это имеет какой-то смысл… – Я пристально посмотрела в его сине-зеленые глаза. Что-то в нем было такое, что вызывало доверие. – Я всегда хотела иметь сестру, – продолжала я. – Желание нереалистичное, поскольку моей матери было сорок, когда я родилась. Но когда мне было восемь лет, она родила мертворожденную девочку. Я никогда об этом не спрашивала, но знала, что беременность была случайной, и мои родители были в восторге. Они даже купили одинаковые кроватки для моей комнаты. – Я смотрела на прохожих на тротуаре, но видела только пустую кроватку, простоявшую в моей комнате год, пока ее не убрали. – Мама потеряла ее на пятом месяце. Это было при мне, когда у нее случился выкидыш. Дома были только я и мама – позвать кого-то на помощь не было времени. Ее назвали Шарлен – так звали мою бабушку, и ее похоронили рядом с моим дедом. – На мгновение я задумалась. – Поэтому я и стала акушеркой.

Джон молча смотрел на меня, и должна признать, что мне это в нем нравилось. Он выслушивал меня или позволял мне сменить тему, без осуждения.

Я поставила стакан на стол.

– И хотя я еще была такая юная, я сделала все, что мама мне велела – приготовила полотенца и теплую воду и вызвала «Скорую помощь». Даже потом, когда я об этом думала, это меня не смущало, не волновало. Но Шарлен все-таки умерла. Вырастая, я думала, что, знай я больше, я бы ее спасла.

Он мягко мне улыбнулся.

– Я твердо верю, что на все есть свои причины. Подумайте только, скольким вы помогли появиться на свет из-за Шарлен!

Я наблюдала за официанткой, как она обходила другие столики, с нашими заказами на вытянутых руках.

– Да, – сказала я. – Я думаю о ней каждый раз, когда помогаю женщине родить здорового ребенка.

Мы молчали, пока официантка расставляла на столе тарелки и наполняла наши стаканы. Потом я указала на принесенную им папку.

– Ваша очередь, – сказала я, отправляя в рот цукини.

Он положил папку передо мной.

– Только не запачкайте их едой, – подмигнул он мне.

Я открыла папку и увидела фотографию маяка. Башня была снята снизу, что увеличивало ее высоту и придавало ей более внушительный вид. Я смотрела на белое кирпичное здание, стараясь разглядеть что-то, чего я не заметила раньше. Наконец я спросила:

– Она всегда была кирпичная? Мне кажется, я где-то видела картинку, где нижняя часть – из смешанного материала.

– Должно быть, это была старая фотография. Первоначально она была полосатая, но ее уничтожили конфедераты, покидая остров в тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Нынешний маяк был выстроен десятью годами позже.

Я снова посмотрела на фотографию, недоумевая, почему мне показалось, что что-то там не так. Ведь я же видела маяк собственными глазами, когда ездила на пирс, но я полагаю, я была слишком озабочена тогда, чтобы заметить, что маяк был как-то не на месте.

– Это прекрасная фотография, – сказала я. – Мне нравится ваша перспектива.

– Благодарю вас, – отвечал он с довольным видом.

Я просматривала остальные фото. В каком-то смысле они напоминали мне картины Адриенны, отражающие ее любовь к острову и его жителям. На фотографиях Джона были болота в разные времена года, птицы и растения, песчаные дюны и выгоревшие на солнце дома. Но там были и люди, школьники на игровой площадке и пожилая пара, сидевшая на пляже, держась за руки. На вечеринке у Тиш Джон сказал, что Адриенна сосредоточила в себе все семейные таланты, но это была неправда.

– Вы настоящий художник, Джон. Эти снимки надо выставить на продажу. – Руки у меня задрожали, когда дело дошло до двух последних изображений. Я сразу же узнала объект. Это была юная Адриенна, лет двенадцати-тринадцати самое большее. Она сидела на песке и смотрела на что-то, не попавшее в кадр. Ее волосы были такие же светлые, на лице никаких следов косметики, но уже можно было ясно увидеть в ней будущую красавицу. В ее выражении не было ничего детского, ничего, что говорило бы о невинности или детских мечтах.

– Вы тоже видите, да? – спросил Джон.

– Что я вижу?

Он слегка поджал уголки губ.

– У нее выражение зрелой женщины, ведь правда? Как будто она уже многое повидала. – Он помолчал. – Она всегда была убеждена, что умрет молодой. Даже ребенком она мне это говорила. Странно, правда?

Я кивнула.

– Тиш назвала Мэтью «старичком». Может быть, Адриенна и Мэтью видели это друг в друге…

Тень пробежала по его лицу. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но остановил себя. Просто собрал фотографии и положил их в папку. Я ожидала, что он заговорит, и когда он продолжил, я поняла, что он раздумал сказать мне то, что собирался.

Он улыбнулся:

– Как подвигается ваш проект с Тиш? Она мне что-то говорила об этом, когда я заходил к ней в магазин на прошлой неделе за цветами для мамы.

– Пока неплохо. Мы провели кое-какую предварительную работу на Крайст-Черч. Но мы встречаемся завтра на бывшем кладбище на Хэмптон-Ривер.

Он побарабанил пальцами по стеклу пивной бутылки.

– Адриенна любила историю. Она тоже была членом Исторического общества. – Он немного помедлил. – Может быть, потому, что мы были приемыши, Адриенна очень интересовалась историей семьи Мэтью. На самом деле провела целое исследование. Все бумаги были у нее в большом портфеле. Она говорила, что в семейном шкафу Фразье было много скелетов и что из этого получится хорошая книга. Она собиралась написать книгу, но не успела.

Я чуть подалась вперед. Похоже, мой болезненный интерес к покойной жене моего мужа был уже на грани одержимости.

– Что за скелеты?

– Я этим в то время не интересовался и не особенно внимательно ее слушал, но кое-что все же запомнил. – Он отвернулся, но я успела заметить сожаление в его затуманившихся глазах.

– Так какие такие секреты она открыла? – упорствовала я, ибо отступать было поздно.

Он пожал плечами:

– Ну, например, мы все с детства знали о призраке, якобы бродившем по пляжу в поисках своей неверной жены. Адриенна утверждала, что однажды она его видела, и настолько реально, что смогла различить фонарь у него в руке. Это был, наверное, какой-то парень с фонариком, но ей он показался призраком. У нее было богатое воображение. Книга получилась бы интересной.

– Тиш говорила мне что-то о том, что жена Фразье убежала от него с другим. Но ведь это было очень давно? – Я отхлебнула воды, встряхнув кубики льда на дне.

– Это было во время оккупации острова англичанами в период войны восемьсот двенадцатого года. Просто не верится, что людей это до сих пор занимает.

Адриенну это занимало, подумала я.

– А что случилось с ее портфелем?

Его взгляд сосредоточился на бутылке, с которой его пальцы отрывали наклейку.

– Он у Мэтью. Или был у него. Меня удивляет, что он не показал его вам, особенно после того, как вы вступили в Историческое общество. Он, вероятно, не хочет, чтобы вы подумали, что на фамильном гербе есть какое-то пятно. Хотя предательство и есть пятно. Как и измена. – Он сделал знак официантке принести ему еще бутылку.

Он смотрел холодно, не мигая, но я не отводила взгляда.

– Он, видимо, попросту забыл об этом, – сказала я, вздернув подбородок. – Но я спрошу его, мне все это любопытно. Я не представляю себе, что он хочет скрыть что-то из прошлого своей семьи. Ведь это не имеет никакого отношения к нему и ко мне.

Поставив локти на стол, Джон наклонился ко мне:

– Вы так думаете? Адриенна очень верила в карму: в то, что мы несем наказание за грехи прошлого, пока мы не найдем способ принести покаяние. Она была уверена, что история повторяется, пока мы не извлечем предназначенный нам урок.

Я вспомнила о воскресающих мхах, об их смерти и возрождении и о том, что они могут жить сто лет без воды.

– Вы хотите сказать, что она верила в переселение душ?

Он снова немного помолчал.

– Да, что-то в этом роде.

Официантка принесла ему пиво и положила на столик счет. Он достал бумажник.

– Я плачу, – сказал он. – Я ценю общество тех, кто любит фотографии людей и острова, как люблю их я. – Он вложил в обложку счета кредитную карточку. – К тому же я не хочу, чтобы у Мэтью возникли подозрения, если он заметит у вас этот счет.

– Ничего он не заподозрит. Я совершенно свободна бывать, где и когда захочу. Сомневаюсь, чтобы он это замечал.

– Он заметит. – Джон хотел отодвинуться от стола, но я остановила его, положив руку ему пониже плеча.

– Ведь вы были с ним друзьями, правда?

– Да, – кивнул он.

– Тогда зачем вы ищете моего общества, если вы думаете, что это будет ему неприятно?

– Потому что вы мне симпатичны, – отвечал он. – Потому что мне нравится, как вы коллекционируете забытые фотографии посторонних людей. И вам нравятся мои фотографии, и вы видите в этом не просто хобби.

Я смотрела на него, не сомневаясь в его словах, но зная в то же время, что эти причины не были главными.

– Я хотела бы быть вашим другом, Джон, – сказала я. – Но я отчасти убеждена, что вы или стараетесь получить от меня какую-то информацию, или вы хотите досадить Мэтью. А в этом нет необходимости. – Я перевела дух, чтобы не позволить ему вставить слово. – Я знаю, вы и ваши родители считают Мэтью виновным в смерти Адриенны. Я понимаю ваши чувства, но судя по тому, что я слышала, это был несчастный случай. Она была одна. Не может ли быть так, что в своем горе вы просто ищете, на кого бы возложить ответственность?

Как будто пламя растопило его аквамариновые глаза.

– Спросите его, где портфель, Ава. Спросите его, почему он не хотел, чтобы она копалась в истории его семьи. – Он отодвинул стул. – И спросите его, где ее рабочий дневник. Она записывала там все, не только часы приема. Ей нравилось там и рисовать. Когда Мэтью, по просьбе моих родителей, вернул им ее личные вещи, дневника среди них не было. Он утверждает, что ему неизвестно, куда он делся.

По тому, как у меня заболела челюсть, я поняла, что сильно стиснула зубы.

– Это ничего не значит, Джон. – Но я сама могла услышать сомнение в своих словах.

Мы долго смотрели друг на друга, не отводя глаз. Джон сунул руку в задний карман и достал оттуда небольшой коричневый кожаный мешочек, стянутый желтым шнурком, и положил его на стол между нами.

– Но может быть, вот это что-то значит. – Немного поколебавшись, я указательным пальцем притянула мешочек к себе.

– Откройте его.

Я осторожно подержала его в руке. На мгновение я подумала, что он пустой или, наоборот, в нем скрыто что-то неизмеримое, как любовь или скорбь. Я растянула шнурок, расширяя отверстие, пока мой палец не уперся во что-то маленькое и твердое. Подцепив его ногтем, я извлекла на свет золотое кольцо.

– Похоже на венчальное, – тихо уронила я.

– Да. Оно очень старое, ему лет двести. Оно передавалось в семье Фразье от поколения к поколению.

Я не могла оторвать от кольца глаз, замечая на нем следы времени, представляя себе руки, на которых оно было надето, события, свидетелем которых оно было.

– Кому оно принадлежало? – спросила я, хотя в таком вопросе не было необходимости. Я вспомнила, как Мэтью рассказывал мне о семейной драгоценности, которая была утрачена. Но он не сказал мне, кем и когда.

– Адриенне. Это ее венчальное кольцо. Загляните на внутреннюю сторону, – сказал он, наклонившись ближе ко мне. – Надпись переделывали несколько раз, но это та, что была на нем изначально.

Я прищурилась, разглядывая надпись на внутренней стороне золотого ободка. Рука у меня дрожала, мешая мне разглядеть как следует. Но мне не нужно было стараться. Я знала это слово, прежде чем я выговорила его вслух. «Навсегда».

Я едва сдерживала дрожь в руках.

– Откуда оно у вас?

– Она отдала его мне. За неделю до смерти. Она сказала, что оно принадлежит не ей.

Кольцо выскользнуло из моей руки и упало на край стола, начав вращаться кругами, пока Джон не остановил его, накрыв рукой.

– Что она хотела сказать? – Я едва могла узнать собственный голос.

– Я не знаю. Поэтому я и храню его. Как свидетельство чего-то – я не знаю чего. Пока не знаю.

Я хотела сказать ему, что кольцо, пропавший портфель и дневник ничего не значили, что они не были свидетельством усилий скрыть истину, какова бы она ни была. Что это не имело никакого отношения к Мэтью. Но я молчала, пока он читал незаданные вопросы на моем лице.

Он взял кольцо и положил его обратно в мешочек.

– Теперь вы знаете, почему мы думаем, что Мэтью имел какое-то отношение к смерти Адриенны, прямое или косвенное. Все, чего мы хотим, это знать правду. И я полагаю, что теперь и вы тоже этого хотите.

Отодвинув стул, он встал.

– В следующий уик-энд состоится «гаражная» распродажа. Может быть, вы найдете там еще один или два фотоаппарата. – Наклонившись, он поцеловал меня в щеку, коснувшись холодными губами моей горячей кожи.

Я смотрела ему вслед, по-прежнему ощущая в руке холодный металл кольца, вспоминая, что у кольца нет ни начала, ни конца и что иногда невозможно отличить одно от другого.

Глава 14

Глория

Антиох, Джорджия

Июнь 2011

Я толкала тележку мимо сумок-холодильников, красных, белых и синих вымпелов, треугольных коробок с американскими флагами и огромных пакетов с чипсами. Уол-Март приветствовал приближающийся праздник. У меня это вызывало депрессию. Мой брат погиб во Вьетнаме, и мне казалось неуважением к его памяти поминать его жертву музыкой и маисовыми чипсами.

Мими двигалась впереди меня гораздо проворнее, чем полагается девяностолетней. У меня болела спина и колени от работы в саду, но я отказалась от предложения Мими воспользоваться моторной коляской. Я знала, что она предложила это назло мне за то, что я сунула ей купоны, выданные нам при входе. Нам обеим стоило немалого труда поднять в тележку тяжелые пакеты с мужским нижним бельем, но мы справились.

Я пошла за ней в посудный отдел, но как только я начала слушать Фрэнка Синатру с его «Нью-Йорк, Нью-Йорк», как Мими остановилась и начала рыться в своей сумке. Музыка играла все громче. Найдя мобильник, она прищурилась, глядя на экран сквозь нижнюю часть бифокальных очков. И взглянула на меня.

– Это Ава.

Мальчики подарили Мими ее первый мобильник на Рождество. Не знаю, зачем девяностолетней мобильный телефон, но она была в восторге. Большинство ее друзей уже умерли, так что она пользовалась им в основном, чтобы раздражать меня звонками ее внуков и правнуков. Сама она звонить не могла, не разбирая номера, но ей звонили достаточно часто, так что я возненавидела телефон.

Я наклонилась так низко, как только могла, чтобы разобрать цены на разных сортах кетчупа. Я объясняла Аве и всем моим невесткам, что если у тебя есть купон, это еще не значит, что ты сможешь сэкономить. Несмотря на мои наставления, не думаю, чтобы Ава вообще пользовалась купонами или замечала цены в бакалейных магазинах. В этом она походила на Мими, всегда решая все на ходу, не задумываясь, что бы она ни делала. В том числе и выходя замуж.

– Она хочет знать, почему я положила в коробку розовое платье, Глория.

Я разглядывала ярлык с ценой, сосредоточившись на цифрах, но не видя их.

Мими продолжала свой разговор:

– Я его туда не клала, Ава. Я положила в коробку только альбомы. Не знаю, как оно туда попало.

Я чувствовала, как взгляд матери сверлит мне затылок.

– Подожди, детка. Я передам телефон твоей матери.

Я застыла. Мои руки держали кетчуп. Я отрицательно покачала головой, но Мими уже протягивала мне свой маленький телефон. Я мобильниками не пользовалась, особенно не посреди Уол-Марта. Я сунула кетчуп в тележку и услышала голос Авы, доносившийся до меня как будто из другого мира. Во многом это, вероятно, так и было.

– Мама? Можно мне поговорить с тобой минутку?

Мне припомнился вечер, когда мы спасли нашу собаку, Люси. Я вспомнила ее голосок, высказывавший мысли, слишком значительные для такой маленькой девочки, и как она скрестила на удачу пальцы, думая, что я этого не вижу. Все эти годы спустя я так и не сказала ей, что удача зависит не от скрещенных пальцев, но от того, как широко ты раскрываешь свое сердце, чтобы принять в него что-то. Я думаю, я боялась сказать ей это, не желая, чтобы она познала последствия: чем больше окажется у тебя в сердце, тем больше ты рискуешь это потерять.

Я взяла телефон и прижала его к уху. Он придавил мне клипсу, напоминая о еще одной причине, почему я терпеть не могла телефонов.

– Здравствуй, Ава. У тебя все в порядке?

– Да, мама. Дела у нас идут отлично.

Она замолчала, и я представила себе, как она грызет ногти или кусает губы – нервная привычка у нее всю жизнь. Не знаю, откуда она у нее взялась.

– У меня есть новость, и я хочу, чтобы ты первая ее узнала. Мы еще пока никому не говорим, но я хочу, чтобы ты знала.

Я ничего не сказала, не желая испортить ей этот момент, но я уже знала.

– Да?

– Я беременна. Доктор Клеменс – это мой новый босс и мой врач – говорит, что ребенок должен родиться где-то около двенадцатого февраля. В твой день рождения.

Я закрыла глаза и отвернулась от Мими, которая притворялась, что рассматривает флайеры, которые мы подобрали около магазина.

– Это чудесно, Ава. Я буду рада разделить свой день рождения с твоим ребенком.

– С твоей внучкой, – поправила она меня. – Я думаю, будет девочка. Еще пока рано говорить, но у меня такое чувство, что это будет девочка.

Я смигнула слезы и судорожно сглотнула, чтобы она не услышала, что я плачу.

– Я давно уже не покупала маленьких розовых вещиц.

Я почувствовала, что она улыбается.

– Спасибо за вязаное платье.

– Да, я подумала, что оно тебе может пригодиться. Пора мне уже разобраться с вещами. Я не буду жить вечно и не хочу оставлять в наследство моим детям груды всякого тряпья.

Это я придумала в последний момент, поскольку у моих детей не будет никаких проблем с разборкой вещей после моей смерти. Но розовое платье было ее, оно ей принадлежало. Стивен и Мэри Джейн ожидали свою первую внучку, и я видела, как Мэри Джейн смотрит на фотографии Мими и мою в этом платье. Я знала, что это только вопрос времени, прежде чем она попросит его у меня. Но оно никогда не принадлежало никому, кроме Авы.

– Если это будет девочка, мы сфотографируем ее в этом платье, когда ей исполнится два года. – Ава выждала немного, словно хотела, чтобы я объяснила, почему мы не вывесили ее фотографию, а поместили ее в альбом Мими. Но я ничего не стала ей объяснять. Не находилось слов, чтобы объяснить, после того как в течение более чем трех десятилетий ждешь подходящего момента.

– Мы надеялись, что ты, Мими и папа приедете на Рождество. Я бы пригласила все семейство, но ведь они предпочитают проводить праздники дома. Может быть, после рождения ребенка мы все соберемся на пляже.

При мысли о возвращении в Сент-Саймонс, покинув его навсегда, меня обуяла паника.

– Я не знаю, Ава. Ты же знаешь, я не люблю жару…

– Мама, Рождество в декабре, если его не перенесли, не уведомив нас об этом. Погода будет прекрасная, и поездка не утомительная. Если ты только не позволишь Мими сесть за руль.

Я слышала, что она улыбается, но моя паника не унималась. Я не могла придумать, что еще сказать.

– Ты знаешь, я вышла за Мэтью тебе назло.

Я примирилась с закравшейся в ее голос агрессивностью, зная, что я этого заслуживала сейчас в такой же степени, как когда она была подростком. Это была небольшая цена за настороженность и готовность к катастрофе.

– Я знаю, Ава. Я никогда этого не говорила. Просто, ты понимаешь, мы здесь так заняты…

– А у тебя есть четверо сыновей и невестки, готовые и способные заменить тебя, – перебила она меня. – Я бы хотела… – она остановилась, и я напряглась, ожидая, что она скажет, что она хочет видеть меня, что она скучает по мне, но я слишком хорошо ее обучила. – Я бы хотела, чтобы ты увидела мой сад, – сказала она. – Ты знаешь, я не люблю цветы у себя в саду, но я, в любом случае, их посадила. Немного, правда. Но посадила. Для тебя.

Я подавила разочарование.

– Я рада. – Я сделала паузу. – И я очень хочу увидеть твой сад. Хорошо, что он небольшой. Ты знаешь, как я ненавижу испанский мох. Мне всегда хочется взять большой пылесос и вычистить его весь.

Последовала долгая пауза.

– Скажи, что ты приедешь, мама. Пожалуйста.

Меня удивило, как мне хотелось согласиться. Мне не хватало моей дочери так же, как мне бы не хватало чувства обоняния, если бы я лишилась его. Мой сад утратил бы во многом свое значение.

– Я подумаю об этом, Ава. После того как я поговорю с твоим отцом, разумеется.

– Спасибо, мама. Я позвоню папе, чтобы привлечь его на свою сторону.

Я не могла удержаться от смеха.

– Ты всегда умела его обойти. Не думаю, чтобы что-нибудь изменилось.

– Хорошо. – Она помолчала. – Я звонила и оставила запись на автоответчике. Я думаю, у тебя не нашлось времени мне перезвонить, но я хотела узнать, знала ли ты Джимми Скотта и его семью и о том, что случилось.

Я смотрела на пол и на свои ноги в практичных сандалиях на низком каблуке, на свои обломанные ногти, нуждавшиеся в педикюре, пытаясь вспомнить.

– Да, я помню, что была какая-то трагедия, но я не помню, как это случилось или какие-либо подробности. Мы тогда уже переехали, и у меня мало что сохранилось в памяти. Время было для нас трудное. Твой дедушка внезапно заболел, и папе пришлось взять дела на себя. Твои братья просили нас задержаться до Четвертого июля, чтобы посмотреть фейерверк на пирсе, так что нам в конце концов пришлось спать на матрасах, потому что мебель перевезли. Неудивительно, что я немногое помню о других событиях того лета. – Я перевела дух. – А почему ты хочешь знать о том, что произошло так давно?

– Просто любопытство. Ты помнишь Тиш, первую жену Стивена? Я познакомилась с ней, когда мы сюда приехали, и подружилась с ней. Мы с ней занимаемся поисками безвестных могил в этих местах. Когда я была на Крайст-Черч, я встретила Джимми. Он мне показался… дружелюбным. Но Тиш рассказала мне о его отце, и я подумала, что ты могла их знать…

– Все о них по крайней мере слышали. Джимми был в одном классе с Джошуа, так что я слышала немного об их семейных проблемах, но это все. И я никогда не была уверена, стоило ли верить всему, что слышишь от мальчика.

– Ты ему как-то помогала? Ты всегда беспокоилась о нас в детстве, поели ли мы, тепло ли нам, не выросли ли мы из нашей обуви… Ты даже беспокоилась о наших друзьях и как у них идут дела.

Я закрыла глаза и думала не о том, что она говорила, а совсем о другом: что я не читала ей перед сном, не устраивала дни рождения, не говорила с ней за столом о ее друзьях и ее увлечениях. Я думала только о том, чтобы она была сыта и одета и имела крышу над головой. Все, что делает обычно мать, но без излишеств.

– Я подумала, что если бы ты знала о происходящем, ты бы что-нибудь для них сделала. Джимми кажется очень симпатичным. Мне хотелось бы думать, что нашлись люди, которые ему помогли.

– Как я уже тебе сказала, Ава, я их знала очень отдаленно и узнала о происшедшем… только потом.

Последовала еще одна длинная пауза. Я уже готовилась передать телефон Мими, чтобы она сообразила, как эту штуку выключить, когда Ава снова заговорила.

– Наш дом на заливе, и я могу ходить на пристань одна, и это меня уже не очень беспокоит. И я видела океан, мама.

Я сняла клипсу, чтобы прижать трубку теснее.

– Тебе было страшно?

– Да. И мне несколько раз снились кошмары, когда я тонула во сне, но не часто. Ведь это хорошо, мама?

Я кивнула, только потом сообразив, что я делаю.

– Да, конечно. Быть может, Мэтью сможет тебе помочь?

– Он мне предлагал. Я думаю, я попрошу его. Скоро.

Мими тяжело оперлась о тележку, и я понимала, что пора идти, но мне не хотелось прощаться.

– Ты пьешь молоко? Оно теперь тебе очень нужно.

Я услышала, что она улыбается.

– Разумеется, мама. Не забывай, что я акушерка.

– Да, конечно.

– Скажи, что ты приедешь на Рождество. Пожалуйста!

– Я сказала, что подумаю. Я дам тебе знать. Обещаю.

Я взглянула на Мими, болтавшую с Холли Райт, одной из старых школьных подруг Авы. Она была инструктором по фитнесу, но какое-то расстройство обмена веществ привело к тому, что ее разнесло до невероятных размеров и вынудило перейти на работу приемщицей в Уол-Март и пользоваться моторным креслом. Ей нравилось кататься по магазину, приставая к покупателям, миновавшим ее при входе.

Она прилепила смайлик на блузку Мими, но увидев, что она приближается ко мне, я покачала головой, мне было не до смайликов. К счастью, Холли отъехала, помахав мне в знак того, что она на меня не обиделась.

– Мне пора идти, Ава. Мими устала, и я не думаю, что смогу донести ее до машины вместе с покупками.

Мими сделала гримасу, но я повернулась к ней спиной и простилась с Авой.

Я все еще прижимала телефон к уху, но она уже отключилась. Интересно, как долго будет Ава оглядываться назад, пока наконец не найдет то, что ищет?

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июнь 1811

Я проснулась под негромкие звуки женского пения. Подушка рядом со мной была пустая и холодная. В полусне мне показалось, что поет моя мать. Я смутно узнавала колыбельную, которую она пела нам с Джорджиной, когда мы были маленькие. Но голос был другой, и горло у меня сжалось и подступило рыдание при воспоминании о матери. Я широко раскрыла глаза, не позволяя скорби охватить меня.

Я села, ощущая тошноту, мучившую меня последний месяц. Я не могла отыскать никакой причины и исчерпала весь мой запас порошков и укрепляющих средств. Во рту у меня постоянно пересыхало, частая рвота привела к большой потере веса. Я настолько ослабела, что не могла брать Робби на руки. Я выглядела и чувствовала себя как старуха, с высохшей кожей и темными кругами под глазами, которые с каждым днем становились все больше, вытесняя другие черты лица, так что те могли скоро исчезнуть вообще.

Я как-то ухитрилась одеться и умыться. Рвоты у меня не было, скорее всего потому, что желудок был пуст. За ужином я ничего не могла съесть, хотя Леда приготовила для меня мое любимое блюдо – бекон с зеленью. Я могла только выпить мятную настойку, которую я научила Джорджину приготовлять.

Земля покачивалась у меня под ногами, как будто я находилась на палубе корабля, и мне пришлось ухватиться за дверь для поддержки. Стоя в коридоре, я увидела, что дверь в комнату Джорджины была открыта, как и в комнату Робби. Часы внизу пробили десять, и я поспешила, насколько мне это позволяло мое больное тело, спуститься. Я никогда так поздно не вставала со дня рождения Робби почти пять лет назад, и это напугало меня больше, чем моя неспособность понять мою болезнь.

Убедившись, что я в доме одна, я накинула на плечи шаль и вышла. Была середина лета, но жара не проникала в мои промерзшие кости. Мне казалось, что я постоянно находилась в тени, реальной или воображаемой, и не могла из нее выбраться.

Я пошла на звуки пения, доносившиеся из кухни, ожидая увидеть работавших там Леду и Джемму, а Робби играл бы рядом. Он был спокойный, послушный ребенок, никогда не убегал далеко и занимал себя сам, пока кто-нибудь из взрослых не был готов поиграть с ним.

Но я увидела Джорджину и Робби, сидевших в тени под дубом. Робби сидел к ней спиной, а она пела ему, расчесывая его темные кудри.

Робби увидел меня и вскочил, наступив Джорджине на юбку.

– Мама, мама! – радостно закричал он, бросаясь на меня и чуть не сбивая меня с ног в моем ослабленном состоянии.

– Мой дорогой, – нежно сказала я, присев на корточки. Близость сыночка подействовала на меня укрепляюще. – Ты должен был разбудить меня, чтобы мы позавтракали с тобой и с папой, как мы всегда это делаем.

Он повертел блеснувшую на солнце прядь моих волос.

– Тетя Джорджина сказала, что лучше дать тебе поспать. Так что мы завтракали с папой.

Джорджина приближалась ко мне, ленты ее чепчика обвисли от влажности.

– Я подумала, что тебе следует выспаться. Ты слишком много трудишься. Твое тело требует отдыха.

Я взяла сына на руки и следила за ее приближением. Она вынула из волос шпильки, и ее волосы густыми волнами лежали у нее на плечах.

– Я думала, ты еще поспишь, – сказала она, остановившись передо мной. – Поэтому я просила Леду приготовить завтрак только для Робби, Джеффри и меня. Я уверена, можно ей приказать приготовить еще.

Из кухни доносился запах шпика и бобов, но я не слышала их разговоров и стука посуды.

– Где Леда и Джемма? – спросила я.

– Я велела им постирать белье в заливе.

Я сдвинула брови.

– Но прачечный день – понедельник. Им не нужно было заниматься этим так скоро. У меня были намечены другие обязанности для них на сегодня.

Она махнула рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи.

– Да, но я думала, будет лучше, если они будут заниматься стиркой два раза в неделю, а не один. Я не люблю надевать грязную рубашку и предпочла бы не ждать целую неделю, пока смогу надеть свежую.

Голова у меня закружилась, и я подумала, что мне лучше уйти с солнца, несмотря на ощущение холода, которое я испытывала.

– Джорджина, это мой дом, и я распоряжаюсь здесь, как нахожу нужным. Я не могу позволить тебе вмешиваться. Это ослабляет мой авторитет и мешает хорошо работать всем, кто здесь живет и трудится. Их обязанности не должны и не могут определяться твоей потребностью надевать твою любимую рубашку.

Подступала тошнота, но я должна была сдержаться в присутствии Джорджины. У меня было четкое впечатление, что такое зрелище доставило бы ей удовольствие.

Она приподняла бровь. Я видела годами, как она практиковалась в этом перед зеркалом, чтобы придать себе высокомерный вид. Но сейчас я наблюдала перед собой маленькую девочку, которая выглядела и вела себя как ее мать, чью смерть она восприняла как личную обиду.

– Ты была нездорова, и я сделала то, что считала нужным.

Я принудила себя стоять, ухватившись за маленькое плечико сына, благодарная за любую поддержку.

– Я не настолько нездорова, чтобы не справляться с хозяйством. Пожалуйста, советуйся со мной, если у тебя появятся еще какие-либо идеи. Я обещаю прислушаться к тебе, но все здесь идет хорошо, и я не вижу необходимости в переменах.

Она покривила губы, но я слишком хорошо знала, что это не была улыбка.

– Да, Памела, я это запомню.

С подъездной аллеи донесся звон упряжи. Обернувшись, мы обе с удивлением увидели спускавшегося с высокого сиденья своего экипажа Натэниела Смита. Джорджина повернулась ко мне:

– Поскольку ты чувствуешь себя лучше, я оставлю тебя обедать с мужем и сыном, а сама поеду покататься с Натэниелом.

Она похлопала Робби по головке, как ласкают собаку, и быстро пошла к дому, где стоял Натэниел, глядя на нас. Он помахал мне, и я помахала в ответ, плохо сознавая, что я делаю.

Как только экипаж отъехал, я отошла от кухни. Запах готовящейся еды вызывал прилив желчи у меня в горле. Взяв Робби за руку, я повела его к погребу возле кухни.

С трудом открыв двери, я наказала Робби подождать меня наверху, и спустилась по ступенькам в темное холодное помещение. Там пахло сырой землей, как, наверное, должна пахнуть могила, но меня это никогда не тревожило. Я наблюдала в жизни намного худшее, чем то, чего можно было ожидать от смерти. Я зажгла лампу, которая всегда висела у меня на стене, и прошла прямиком к полкам, где я хранила мои сушеные травы и другие снадобья.

Высоко держа лампу, я скорее пальцами, чем глазами, начала разбираться в банках и бутылочках, которые были у меня тщательно расставлены и надписаны. Опыт говорил мне, что порошки можно было легко перепутать на вид. Мои пальцы быстро обнаружили пустое пространство там, где должна была быть мята. Но когда я проследила взглядом все кувшины и бутылки, я увидела между двумя пустое место. Болотная мята исчезла. Я видела ее последний раз до болезни, и теперь ее там не было. Я постаралась осветить пустоту лампой. Я раскрыла глаза пошире, как будто так мне было бы легче все рассмотреть. Но в тусклом свете лампы я так ничего и не увидела.

Я села, уронив лампу на землю и кирпичи. Свет погас, как будто его задуло чье-то мощное дыхание. Сырой запах погреба вызвал у меня рвоту. Я повернулась на бок, извергая то немногое, что еще оставалось у меня в желудке, и безвозвратно нарушая связывавшие сестер узы.

Глава 15

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июнь 2011

Я отпила глоток холодного кофе без кофеина, приготовленного Тиш для нашей утренней поездки на кладбище. Зажмурив глаза, я сосредоточилась, как на любимом воспоминании, на сладком аромате цветов, наполнявшем машину Тиш. Два роскошных букета лежали готовые к доставке, их грациозные стебли и цветы терпеливо дожидались, пока с них снимут целлофан.

– Ну и какой у вас срок? – спросила Тиш, глядя поверх больших темных очков – остатки восьмидесятых годов, подумала я.

– Около шести недель. – Я снова ощутила, как мои губы растянулись в глупой улыбке. – Я должна родить двенадцатого февраля.

– Значит, ваш ребенок и ребенок Бет будут примерно одного возраста. Нужно подумать о будущем. Детей теперь воспитывают, заранее все планируя.

Я рассеянно потерла свой живот, думая, заметен ли уже его рост или мне кажется. У меня не было времени спросить маму, как протекали ее беременности, полнела ли она с каждым ребенком и менялся ли размер ее ноги.

– Я видела Бет на прошлой неделе, когда она приходила на осмотр. Не думаю, чтобы она или я стали такими родителями.

Тиш покачала головой:

– И я так не думаю. Хотя иногда бывает трудно судить, какими мы окажемся родителями до того, как впервые возьмем ребенка на руки или станем пытаться справиться с визжащим малышом в магазине. – Улыбка ее погасла. – Я думаю, лучшие матери это те, кто просто любит своего ребенка изо дня в день, независимо от происходящего. Звучит это легко, но как опытная мать я знаю, насколько это может быть трудно.

Я сделала еще глоток из чашки, пытаясь вообразить растущего во мне ребенка как существо, независящее от меня, но не смогла. Когда каждая из моих невесток была беременна первым ребенком, моя мать и Мими шили подушечки с надписями, где говорилось, что иметь ребенка значило наблюдать, как твое сердце живет вне твоего тела. Мне было слишком рано это понять, но какая-то часть моего тела уже ощущала новую жизнь, чудо создания чего-то, чего раньше не было, удивление перед неизвестностью. И мне было любопытно узнать, какие в нем будут преобладать гены, какие из них можно будет легко отнести к фамильному древу, а какие возникнут ниоткуда.

Тиш притормозила, когда мы проезжали мимо гаража, где висело объявление о распродаже собранного по соседям имущества.

– Можем зайти, если хотите, – предложила я. – Все равно до жары к могилам еще успеем…

– О, я известная охотница за всяким барахлом, но я обещала Тому, что больше ничего не буду тут покупать. Это у меня просто болезнь. Да к тому ж я случайно узнала, что одна пара отсюда владеет в Саванне антикварным магазином. Так представьте, они на этих распродажах находят прекрасные вещи!

– Идите, – сказала я, чувствуя себя продавцом наркотиков, соблазняющим наркомана, и в то же время радуясь возможности вздремнуть в машине, прежде чем мы углубимся на кладбище. – Я обещаю, что не скажу Тому.

Тиш свернула к гаражу. Она нашла место среди мебели и коробок с детскими игрушками, открыла дверцу и повернулась ко мне:

– Я уверена, что вам захочется подремать. Я не выключила мотор и открою немножко окно с вашей стороны. Но если вы передумаете, не забудьте перед тем как уйти, выключить зажигание.

– Спасибо, – сказала я с благодарностью, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. Должно быть, я тут же заснула, потому что не слышала, как Тиш закрыла дверцу и ушла. Возможно, этому способствовал плеск небольшого фонтана или соленый воздух, проникавший в салон, но ко мне вернулся мой старый сон, как затянувшаяся тонким слоем кожи рана.

Я сознавала, что сижу в машине и сплю, но какая-то часть меня ощущала вкус соленой воды, наполнявшей мне рот, и чувствовала, как меня тянет вниз, а я отчаянно стараюсь удержаться на поверхности. Перед моим мысленным взором был свет надо мной, и я видела мои тянущиеся вверх руки. Я знала, что это мои руки, потому что узнала родимое пятно у основания большого пальца.

Вздрогнув, я проснулась, тяжело дыша. Заставив себя сидеть неподвижно, я стала вспоминать сон, надеясь вспомнить, что в нем на этот раз было иначе. Я повернула голову в сторону полного народу двора и остановила взгляд на маленькой девочке. Она играла с детским кухонным набором и говорила по пластиковому телефону, размешивая что-то в кастрюльке. Я выпрямилась, поймав наконец ускользавшую мысль, легкую и воздушную, как дым. В этом сне я отчаянно старалась выжить. Я не хотела утонуть и изо всех сил боролась за жизнь, как будто жить стоило. За годы, в течение которых мне снился этот сон, я впервые поняла истину, уже не пляшущую на периферии моего сознания, но твердо в нем укоренившуюся.

Я была настолько потрясена, что не могла закрыть глаза и снова заснуть. Я выключила зажигание и вышла из машины в поисках Тиш. Я нашла ее на коленях перед тремя коробками, доверху заполненными очень старыми с виду книгами, в твердых переплетах. Рядом с ней лежала кипа книг, и в одной руке она держала еще три, в то время как другой рылась в коробке.

Увидев меня, она опустила очки.

– С вами все в порядке? Что-то вы бледная…

– Все хорошо, – сказала я, принужденно ей улыбаясь. – В машине было немного душно. Ищете что-то особенное? – Меня забавляло увлечение Тиш, но не удивляло. Машина ее была старинная, со всеми классическими аксессуарами. И конечно, работала превосходно. Мне следовало заметить это раньше, при виде деревянной обшивки.

– Я много читала, как люди находят первые издания старинных книг на чердаках и на свалках. Так что, надеюсь, и мне повезет.

Она взяла потрепанную книгу и посмотрела на нее, нахмурившись, прежде чем бросить ее обратно в коробку.

– А это что? – спросила я, указывая на кипу книг на земле.

– О, эти просто для декорации. Ставить на них безделушки, чтобы были повыше. Я всегда ищу что-нибудь для украшения витрины в моем магазине. – Она посмотрела еще на одну книгу и передала ее мне. – А вот эта подойдет вам. Это не первое издание и, возможно, ничего не стоит, но это история Сент-Саймонса, написанная в тысяча восемьсот восьмидесятом году. Вы можете найти в ней кое-что интересное, не говоря уже о семье Мэтью. Вы же говорили, что хотите заняться таким исследованием?

– Да, пожалуй. – Поколебавшись, я взяла книгу и подержала ее в руках, отводя глаза. – Джон сказал, у Адриенны был целый портфель, полный заметок о семейной истории Фразье, и рабочий дневник, в котором она все записывала. Его не оказалось в ее личных вещах, переданных семье после ее смерти, и я не могу найти их у нас в доме. Я знаю, вы были с ней дружны, и я надеялась, что вы, может быть, знаете, где они могут быть.

Она посмотрела на меня поверх очков.

– Ава, я не та, с кем вам следует говорить об этом. Вы спрашивали Мэтью?

Я снова посмотрела на девочку. Мать пыталась отобрать у нее игрушечный телефон.

– Нет еще. Он очень чувствителен, когда речь заходит об Адриенне. И между нами все так ново, что я не хочу раскачивать лодку.

Тиш поднялась и сняла очки. Глаза ее были серьезны.

– Любовь не буфет, где можно выбирать части жизни, которые вы хотите включить в отношения. Вы вышли за Мэтью, приняв его целиком – включая его прошлое. Обходить какие-то моменты и хранить секреты дурно, какие бы отношения между вами ни складывались. – Она улыбнулась женщине, проходившей в этот момент мимо нас и остановившейся на мгновение у кипы книг, а потом снова взглянула на меня серьезно. – Я надеюсь, вы не прислушивались к слухам, Ава, – сказала она, понизив голос.

Я подумала о ланче с Джоном и золотом венчальном кольце с выгравированным на нем словом «навсегда». «Будьте осторожны, Ава. Он не тот, за кого вы его принимаете».

– Вы знаете, почему Адриенна отдала свое кольцо брату незадолго до своей смерти? – спросила я, не ответив ей на вопрос.

Тиш удивленно на меня посмотрела.

– Я этого не знала. Все, что я знаю, это то, что кольцо было ей немного тесновато, и когда она слегка пополнела, она перестала его носить. Я подумала, что она просто держит его в шкатулке или где-то еще…

– Оно у Джона. Он сказал, что Адриенна отдала его ему перед смертью. – Я помолчала, думая, как много я могла ей еще сказать. – Она сказала ему, что оно ей не принадлежит.

Тиш покачала головой, как будто пыталась расставить слова в понятный ей порядок.

– Что она хотела этим сказать?

– Я не знаю, и Джон тоже не знает. Я надеялась, что вы сможете мне еще что-нибудь рассказать.

Вздохнув, она уронила книги и положила руки мне на плечи.

– Вы любите вашего мужа, Ава?

Я уставилась на нее, не зная, что и сказать… И не потому, что не знала ответа, но потому, что не знала, как ей сказать, насколько Мэтью проник мне в плоть и кровь, а я ему, и я чувствовала, что это и есть мое место на всю жизнь. И я сказала:

– Всем сердцем.

– Тогда докажите это. Расскажите ему про кольцо и спросите, что имела в виду Адриенна.

Увидев, что я колеблюсь, она подсказала:

– Если вы его любите, вы сможете выслушать все, что бы он ни сказал, и оттуда пойти дальше. Ведь вы не сомневаетесь в его невиновности?

– Конечно нет. Это просто… я не знаю. Мы оба словно боимся, что потеряем друг друга, если выскажем все без утайки. Он даже не рассказал мне об Адриенне до свадьбы. И я не рассказала ему, что жуть как боюсь воды.

Я смотрела на нее в надежде, что она мне скажет что-то разумное, даст мне ответы. Мама их знала, но я поняла за годы детства, что именно потому, что она все знает, она не станет делиться этими знаниями со мной. Тиш стала мне как бы суррогатной матерью, но без всяких сдерживающих центров.

Она убрала руки с моих плеч, взгляд ее потеплел.

– Нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было. Только научившись отпускать, начинаешь понимать, как можно удерживать. – Я выпятила подбородок, не желая принимать ее совет, хотя и знала, что она права. Мне было трудно открыто обсуждать мои чувства. Меня воспитала мать, которая говорила обо всем, кроме того, что на самом деле имело значение. Только в своем саду, где она культивировала истину как редкий цветок, она изредка позволяла мне заглянуть в свое сердце.

– Я не думаю, что Мэтью нужно знать сейчас, о чем я говорила с Джоном. У него сейчас тяжелая ситуация на работе. Один из его пациентов покончил с собой, и ему приходится справляться и с семейным горем, и со своими сомнениями. Сейчас ему это не нужно.

Тиш слегка улыбнулась и, опустившись на колени перед коробкой с книгами, начала разбираться с теми, которые лежали на полу.

– Я не стану говорить вам, что делать, Ава. Я думаю, вы вполне способны решить это сами.

Мы расплатились за покупки и вышли. Мои утренние предвкушения несколько омрачились нашим разговором. Я взглянула на обложку книги, которую она мне дала, на титул, отпечатанный жирным золотистым шрифтом. Ричард Стэнли Кобильт «Краткая и всесторонняя история острова Сент-Саймонс, Джорджия». Такой ли автор высокопарный, как и его заглавие, подумала я.

Я открыла книгу и начала медленно ее листать, желая дать понять Тиш, что я готова сменить тему. По фактуре переплета я сразу же определила, что книга была отредактирована и переиздана в сороковые годы, а не в 1880 году. Быстро пролистав три страницы благодарностей – что показалось мне странным в историческом сочинении, – я наткнулась на оглавление – это слово большими буквами значилось сверху страницы.

Не обращая внимания на свой обкусанный ноготь, я пальцем провела по крошечному шрифту, чтобы узнать, что там могло быть интересного. Я остановилась на главе «Привидения острова Сент-Саймонс». Привидениями я не интересовалась, не имея на это причины, но слова Адриенны, что, глядя на нее, Мэтью словно видел в ней призрака, мгновенно пришли мне на память. Я быстро перелистала книгу, пока не нашла указанную страницу.

Глава была полна иллюстраций. Там был и маяк, и форт Фредерика, и фотография части залива Данбар, снятая в тридцатые годы. По рассказам Тиш и из прочитанного мной я уже была знакома с этими историями о призраках британских солдат в старом форте и гордых рабов, утонувших, предпочитая смерть потере свободы, чье пение можно было слышать по ночам на болотах. Там был рассказ и о появившемся в конце девятнадцатого века призраке убитого смотрителя маяка, чьи шаги звучали на металлической винтовой лестнице, как будто он снова являлся на свою ночную работу почти сто лет спустя после смерти.

Я медленно читала рассказы, думая, насколько эти истории могли меняться со временем, слегка разочарованная тем, что не узнала ничего, о чем бы я не читала раньше. Но дойдя до последней страницы главы, я остановилась. Наверху страницы был рисунок женщины в платье в стиле начала девятнадцатого века, она стояла ночью на прибрежном песке в ореоле лунного света. На горизонте были видны очертания трехмачтового корабля, а рядом с женщиной отчетливо вырисовывалась тень мужчины, смотревшего в сторону от нее, как будто он ее не видел. Женщина наклонилась вперед, к океану, словно отыскивая в нем что-то. Или кого-то. Я выдохнула, внезапно осознав, что я все это время сдерживала дыхание.

– С вами все в порядке?

Я показала страницу Тиш.

– Похожа она на кого-нибудь, кого вы недавно видели?

Она бегло взглянула на рисунок и снова переключила внимание на дорогу.

– Это она, женщина с портрета Адриенны, спрятанного за эскизом дома.

Я кивнула, не в силах оторваться от книги.

– Мне тоже так показалось, хотя я не могу проверить, вернувшись домой, потому что все рисунки я отдала в окантовку. Они там уже неделю, а я все еще не имела случая их забрать.

Тиш еще раз метнула в мою сторону быстрый взгляд, но никак не комментировала эту задержку. Или мои основания для того, чтобы отдавать рисунки в окантовку. И я была этому рада, так как у меня самой не нашлось бы ответа.

– Что о ней говорится в книге? – спросила Тиш.

Я быстро просмотрела уже прочитанные мной абзацы, с разочарованием обнаружив, что единственный комментарий к рисунку была подпись внизу. Я прочла ее вслух. «Призрак человека, которого считают плантатором с Сент-Саймонса Джеффри Фразье, ищущего свою неверную жену, сбежавшую с любовником-англичанином после отступления королевских морских пехотинцев с Сент-Саймонса первого марта 1815 года».

Я взглянула на Тиш.

– Это та же самая история, что вы мне рассказывали. Знает ли кто-нибудь еще другие подробности?

Она пожала плечами:

– Это было так давно… Я полагаю, уже сложились легенды о людях, которые здесь жили когда-то. Из того, что мне рассказывала Адриенна, никто так и не узнал, что с ней случилось, только что она исчезла. То, что у нее был любовник и она с ним сбежала, это может быть и реальный факт, а может быть и слух. Точно ничего не узнать, хотя это в каком-то смысле объясняет ее исчезновение.

Я провела пальцем по мужской тени, жалея, что лицо не было освещено, и воображая, что я уже знаю, как оно выглядит.

– Я видела могилу Джеффри на Крайст-Черч. Он умер в том году – в восемьсот пятнадцатом. Я помню, меня удивило, что там не было могилы его жены или какого-то упоминания о ней на надгробии его и двух их маленьких детей.

– Может быть, потому, что слух справедлив, и она не только изменила мужу, но и родине тоже. Поэтому люди хотели как можно скорее забыть о ней.

– Интересно, что еще обнаружила Адриенна…

Тиш бросила на меня проницательный взгляд, заезжая на парковку у небольшого продуктового магазина.

– Я зайду купить нам воды – вам необходимо много пить. Если вы хотите позвонить, сейчас самое подходящее время. – Она вышла из машины и открыла стеклянную дверь магазина. Внутри зазвенел колокольчик, извещая о ее появлении, и она скрылась.

Я достала мобильник и нажала номер Мэтью. Он ответил на второй звонок.

– Привет, – сказал он. Звук его голоса напомнил мне теплые ночи, нежную кожу и аромат луноцвета.

– Привет тебе, – сказала я. – Я не вовремя?

– Ты можешь звонить мне в любое время, Ава, ты же знаешь.

– Я знаю, я просто не хочу прерывать тебя посередине приема.

– В такое время все мои звонки принимает мой секретарь, Бетси, а если тебе нужно поговорить со мной немедленно, она знает, как меня найти.

Я улыбнулась:

– Это пробуждает во мне чувство собственной значительности. Даже важности.

– Потому что ты и есть важная персона. – Его голос звучал очень близко, и мне казалось, я щекой ощущаю его дыхание.

Я взглянула на затемненное стекло двери магазина и подумала, не ждет ли Тиш, пока я кончу разговор, прежде чем выходить.

– Мы с Тиш остановились сегодня на гаражной распродаже, и я нашла старую книгу об истории острова, где упоминается твой предок Джеффри Фразье. Точнее, его призрак. Там нет никаких подробностей о том, кто он такой и как звали его жену. – Я спешила, не желая, чтобы он меня перебил. – И на кладбище нет о ней упоминания на надгробии его и их детей, словно память о ней стерли. Тиш сказала, что Адриенна держала все свои заметки в портфеле, и мне бы очень хотелось увидеть, что она обнаружила. – Я закрыла глаза. Мне стало стыдно, что я солгала с такой легкостью. – Я надеялась, что ты знаешь, где он.

Я знала, что Мэтью меня слушает, потому что я слышала его дыхание. Но он молчал. Наконец он сказал:

– Я забыл об этом. Я не думал о портфеле и не видел его последние четыре года.

Меня удивило собственное разочарование.

– Ну что ж, жаль.

Я взглянула на дверь и увидела, как из магазина вышел седобородый мужчина. Дверь закрылась за ним со звоном. Я подумала о кольце Адриенны, почти слыша звук, с каким оно кружилось на столике в кафе, пока Джон не остановил его. Я решила, что сейчас было не время и не место говорить об этом Мэтью. И я сказала:

– По твоему совету я пригласила родителей и Мими на Рождество. Твердого обещания от мамы я не получила, но если мы поработаем с папой и Мими, я думаю, мы их здесь увидим.

Я слышала, что он улыбается, но голос его звучал напряженно.

– Я рад. Послушай, Бетси только что дала мне знать, что пришел следующий пациент, так что я прощаюсь. Буду дома к шести. Я люблю тебя.

– Чудесно. И я тебя люблю. Я попробую сегодня новый рецепт, который, по словам Тиш, тебе нравится… – начала я не к месту, он уже отключился.

Тиш вернулась и молча отдала мне две большие бутылки с водой. Пока мы ехали, я думала о своем разговоре с Мэтью, стараясь припомнить, в какой момент тон его изменился, и мною снова овладела моя прежняя тревожность.

Я взглянула на раскрытую книгу у меня на коленях и провела ладонью по изображению безымянной женщины.

– Ему ничего не известно про этот портфель, – сказала я, намеренно не упоминая о кольце.

– Не беспокойтесь, – сказала Тиш. – Вся информация там, нам нужно только ее найти. – Она свернула на грязную дорогу, заканчивающуюся небольшой полянкой, и вручила мне дорогую на вид камеру. – Я включила ее в автоматическом режиме, вам нужно только нажать вот эту кнопку – и вперед, как я вам показывала. Мне нужно доставить пару заказов, и я тут же вернусь – максимум через тридцать минут. – Она достала ту же желтую пачку бумаги и карандаши. – Если увидите что-нибудь из ряда вон выходящее – что-нибудь не похожее на произведение природы, – снимайте это и отметьте место на карте, которую вы начертите, начиная с этой полянки. Я думаю, здесь находилось здание кухни на плантации Смитов, так что если вам попадутся кости, это будут, скорее всего, кости животных. Не будем пока строить никаких предположений. На кладбище Крайст-Черч не хватает многих Смитов, так что где-нибудь они должны быть.

Я хотела спросить ее, существуют ли еще какие-то свидетельства о Смитах, но у меня не было настроения снова слушать ее повествование о Гражданской войне, когда «проклятые янки» оккупировали остров, о том, как они все грабили и сжигали…

– Хорошо, – сказала я, выходя из машины с камерой, бумагой и карандашами.

– Это не забудьте, – сказала она, сунув мне бутылки.

Я отсалютовала ей бутылками и проследила за ее отъездом, потом достала из коробки карандаш, все остальное положив на землю, выпрямилась и оглянулась по сторонам.

Лес здесь был густой, деревьям было не меньше ста лет. По словам Тиш, в этой части острова находилась хлопковая плантация, и это была последняя большая территория, разрабатываемая под сельскохозяйственные культуры. Теперь она заросла дубами и соснами, вперемежку с каштанами, лавровыми деревьями и эвкалиптами. Благодаря моим велосипедным прогулкам с Мэтью я многие из них узнавала. Больше всего мне нравились эвкалипты – с их высоких веток падали острые шарики, усыпая газоны и дороги, – их можно было бы не заметить, если бы ими не был покрыт весь ландшафт.

Повсюду гудела невидимая жизнь. Я отошла в тень эвкалипта и начала рисовать карту, но остановилась и принюхалась. Пепел. Запах был настолько силен, словно только что был пожар, но деревья зеленели, и не было видно никаких следов пожара.

Я снова попыталась рисовать, но запах пепла меня отвлекал; чем больше я старалась его игнорировать, тем сильнее он ощущался. До возвращения Тиш у меня еще было время, и я, отложив бумагу и карандаш, пошла в направлении, противоположном плантации, где, по предложению Тиш, я должна была начать свои поиски. Вместо этого я пошла на запах, словно движимая какой-то невидимой силой. Если бы Тиш позвала меня сейчас, не знаю, смогла ли бы я остановиться.

Между деревьев шла широкая дорога, по которой, вероятно, много ездили, но не в последнее время, так как дорогу местами преграждали молоденькие деревца. Я прошла по ней небольшое расстояние, запах пепла становился сильнее, деревья редели, и вскоре я вышла на другую, более обширную поляну и остановилась.

Посередине были развалины небольшого дома, крыша и веранда обвалились, руины почернели от огня, по двору валялись обгорелые кирпичи. Но развалины окружал – наподобие великолепного феникса – самый прекрасный сад, какой я когда-либо видела, изумительные цветы всех оттенков и разновидностей – анемоны, лилии, розы. Сад отделялся от подступающего леса четкой линией. Сад был частью культивированный, частью дикорастущий. Это было воплощение мечты садовников, обычно нереализованной – из-за нежелания следовать правилам или ожиданиям. Это был сад, который я всегда желала развести, но не позволяла себе этого.

Интересно, чей это мог бы быть сад? Где жил садовник, ведь дома, по сути, не было – были развалины… следы гари… Оторвав взгляд от моря цвета, я начала обходить участок по периметру, не только в поисках ключа к личности владельца, но и чего-нибудь еще, что могло бы заинтересовать Тиш, чтобы она простила меня за отступление от ее плана.

Повернув на восток, я побрела сквозь густую листву, глядя на землю в поисках кирпичей или камней, что бы доказало, что сад был делом рук человеческих и не был создан в одночасье. Листья зашелестели, и я ощутила в воздухе запах какого-то животного. Я резко повернулась, когда что-то маленькое и темное скользнуло среди листвы. Испуганная, я отступила, мой страх усилился, пробежавшее мимо животное оставалось невидимым где-то поблизости. Сильный запах пепла и мускуса окружал меня, капли пота выступили у меня на лбу. В панике, утратив ориентацию, забыв, откуда я пришла, я бросилась бежать.

Я слышала, что кто-то бежит рядом. Повернув голову, я чуть не налетела на дерево. Отпрянув, я поскользнулась на листьях, нога подвернулась, и боль в лодыжке пронзила мое сознание. Я попыталась ухватиться за что-то пальцами и свалилась в овраг… В рот попала земля, рука болела от ушиба обо что-то твердое.

Боль, казалось, окрасила все вокруг в красное и лишила меня голоса. Я лежала и не могла двинуться и, уж конечно, не могла подняться, и сквозь дымку боли мой страх усиливался, как огонь на ветру.

Я лежала на боку, закрыв глаза, стараясь дышать поглубже, чтобы не потерять сознание. Рука сильно болела – я разглядела выступающий из земли осколок плиты, вот обо что я ее ушибла.

Шорох листьев и медленные твердые шаги превратили мой страх в ужас. Я старалась оставаться неподвижной, думая, не позвать ли мне на помощь. Я не была уверена, сколько прошло времени и услышит ли меня вернувшаяся Тиш.

Я смотрела сквозь деревья на кусочек неба, которое казалось более голубым, чем я привыкла его видеть. И в моей памяти возникли глаза такого же оттенка, и на мгновение необъяснимая глубокая печаль сменила боль в лодыжке и сосредоточилась у меня в груди, где билось сердце. Кто-то начал насвистывать мелодию, неуместную здесь и странно знакомую. Слов я не слышала, шаги приближались, свист становился громче. Длинная тень пала на меня. Я продолжала смотреть вверх, в голубое небо, мне показалось, что у меня начался бред.

Смутно знакомое лицо склонилось надо мной, но ни одно имя из мелькавших у меня в памяти ему не подходило. У меня зарябило в глазах, когда человек нагнулся ко мне. Я протянула к нему руки и прошептала имя, с удивительной легкостью слетевшее с моих губ: «Джеффри».

Глава 16

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июнь 2011

Когда я снова открыла глаза, я лежала на заднем сиденье пикапа. Голова моя покоилась на чем-то мягком, нога была приподнята и зажата между двух пластиковых пакетов с землей. Землей пахло и в машине, но запах не был мне неприятен. Он напоминал мне мою мать и ее большие руки, разминавшие землю пальцами без перчаток. В моем полубессознательном состоянии я видела, как она просеивает ее, показывая мне, как здоровая почва живет под сухой и мертвой поверхностью и как ее нужно откапывать.

Я снова пришла в себя от боли в лодыжке и подумала, что меня сейчас вырвет. Я закрыла глаза, пока это ощущение не прошло.

– Вы лежите тихо, мисс Ава. Я везу вас в больницу в Брунсвике.

Несмотря на боль, я ухитрилась приподняться на локте. В моих мыслях теснились воспоминания о том, как я произнесла имя, которое я никогда не называла, и как меня подняли с земли к голубому небу.

– Джимми? – Я прижалась головой к свернутой куртке, стараясь проглотить и боль, и дурноту. Я вспомнила цветы, и как я шла по лесу и услышала, как кто-то бежит ко мне и как я упала. И я вспомнила, что услышала знакомую мелодию, которую насвистывал неизвестный. – Как вы меня нашли? – спросила я сквозь стиснутые зубы.

– Это мой дом.

Я вспомнила обгорелые развалины и запах пепла.

– Вы там живете? – спросила я удивленно.

– Нет, мисс Ава. Дом сгорел – разве вы не видели? Но я там жил, когда был маленький, и он мне по-прежнему принадлежит. Цены на землю растут.

Он путался в словах и неправильно их произносил, так что мне потребовалась минута, чтобы мысленно их перевести. И тут я поняла, что не должна недооценивать Джимми Скотта.

Я вспомнила, как Тиш рассказывала мне о пожаре, в котором погибла вся его семья, когда он был подростком.

– Но сад… – Я не могла закончить, случайно двинув ногой, и волна боли накатила на меня, я застонала, чтобы не закричать.

– Это сад моей мамы, и я ухаживаю за ним для нее. – Он оглянулся на меня через спинку сиденья. – Больно?

Я кивнула, боясь открыть рот.

– Не беспокойтесь, мы уже почти приехали.

Я снова приподнялась в панике.

– Вам нужно позвонить Тиш и сказать ей, где я. Она будет волноваться, не найдя меня.

– Не волнуйтесь, мисс Ава. Она едет за мной. Она видела, как я уезжал, и я рассказал ей, что случилось, так что она сказала мне поторопиться, а она поедет за мной вслед.

Я стиснула зубы, когда он резко повернул и грузовичок с треском остановился. Дверца за моей головой открылась, и я увидела Тиш.

– О, Ава, Мэтью меня убьет. – Она повернулась к Джимми: – Джимми, сбегай в приемный покой и скажи им, что нам нужны носилки. Не забудь напомнить им, что она беременна.

– Да, мэм, – сказал он и побежал.

Тиш положила ладонь мне на лоб.

– Что вы делали у дома Скоттов? Я вас просила совсем не там начинать ваше исследование.

Она была близка к слезам, и я поняла, что ее выговор был самоуспокоением.

– Простите, Тиш. Я почувствовала, что что-то горит, и пошла посмотреть.

Я снова закрыла глаза, как будто от этого боль могла пройти.

– В этих лесах ничего не горело уже лет тридцать, Ава. Вы не могли почувствовать никакого запаха.

– Это был запах пепла. Он был очень сильный, – сказала я, не в состоянии или не желая объяснить, что заставило меня пойти на запах. Я открыла глаза и успела заметить ее недоверчивый взгляд.

Рука у меня тоже болела, там был огромный синяк.

– Я думаю, что я все-таки кое-что нашла. Когда я упала, я ударилась рукой обо что-то твердое как скала, но я увидела, что это не был обычный камень, что-то закругленное по краю и, видимо, сработанное человеком. Это мог быть осколок камина, но может быть, на него все же стоит посмотреть.

Глубокая складка залегла у нее между бровей.

– Об этом мы побеспокоимся потом, ладно? – Она отступила, дверь открылась, и вошла женщина в белом халате.

– Я позвонила Мэтью, – сообщила она. – Он едет сюда, и я не уйду отсюда, пока не узнаю, что с вами все в порядке. Я только хочу, чтобы вы расслабились и напоминали всем, кто будет прикасаться к вам, что вы беременны, особенно когда они станут вам делать рентген ноги.

Я кивнула, и она исчезла. Я закрыла глаза и снова отдалась боли и исцеляющим рукам профессионалов, все еще видя яркие краски сада Джимми и слыша колыбельную, которую мне пела мама. Мягкий голос насвистывал ее в тишине островного леса.

Я отпила из кружки теплого чаю и поставила ее на кофейный столик. Чай остыл, пока я сидела полчаса, упершись взглядом в одну и ту же страницу журнала «Акушерство». С тех пор как я вернулась из больницы накануне, мне разрешали подниматься с дивана в гостиной только для того, чтобы доковылять до туалета и обратно, а потом меня относили наверх. Мэтью и Тиш наблюдали за мной по очереди – Мэтью, потому что он был мой муж, а Тиш из-за ложного чувства вины. К счастью, я ничего не сломала, а только растянула связки лодыжки. Я должна была носить ортез в течение двух или трех недель, а снимая его, держать ногу приподнятой.

Меня раздражали ограничения моей подвижности, особенно потому что мне придется пропустить неделю на работе, а потом еще две недели заниматься только бумажной работой в офисе. Я надеялась, когда Мэтью уедет в Саванну, провести по меньшей мере неделю в моем саду, и когда я останусь одна, попытаться попробовать, возможно ли посадить томаты с одной недееспособной ногой.

Подав мне чай и поцеловав меня, Мэтью вышел поработать в саду. Я не принимала никаких болеутоляющих средств из-за ребенка, но пребывала все еще в каком-то одурманенном состоянии в результате всего пережитого. Подняв голову, я прислушивалась к тишине в доме и скрежету металла по затвердевшей земле. Я закрыла глаза, чтобы прислушаться получше – чему меня научила Мими, – и услышала вновь звуки, как будто кто-то копает. Причем эти звуки доносились не с парадного двора, но из-за дома, где находились мой сад и сарай с садовыми инструментами, со свежевыкрашенными в красный цвет дверью и ставнями.

Спустив на пол здоровую ногу, я потянулась за костылями. Рука у меня по-прежнему была забинтована, главным образом для того, чтобы не стукнуться ею обо что-то. Пользоваться костылями было трудно, но я нашла удобное положение, при котором мне не приходилось опираться всей тяжестью на больное место.

Я доковыляла до бокового окна, откуда я могла видеть краешек сада. Я попыталась найти какую-то щелку в ставнях, но мне это не удалось, и я раздвинула их полностью, открыв вид во двор.

Мэтью скинул рубашку, в которой он играл в гольф. На нем были только майка и шорты, и он глубоко всаживал лопату в землю рядом с сараем. Мы еще не говорили о том, как расширить сад и в какую сторону, но это было явно не там, где он копал.

Я прижалась щекой к стеклу, запотевшему от моего дыхания. Я протерла его тыльной стороной забинтованной руки и выглянула снова. Я никогда не видела, чтобы Мэтью работал в саду, не видела его с какими-либо инструментами в руках, хотя знала, что он умел работать руками. Он даже сам перестроил пристань на заливе. Но ни о каких-либо проектах в отношении моего сарая он не упоминал, и я стояла на месте несколько минут, слушая скрежет лопаты и недоумевая, что он может раскапывать так близко от фундамента.

Я подняла руку, чтобы постучать ему, но он сам повернулся ко мне. У меня возникло странное ощущение уже виденного мною раньше, и я вдруг почувствовала неуверенность, где я и кто я. Наши взгляды встретились, он прислонил лопату к стене и зашагал к дому.

Я поспешно отступила от окна, как застигнутая на месте преступления. В голове у меня как-то помутилось, словно я ожидала чего-то другого, что я увижу кого-то другого, приближающегося ко мне.

Когда Мэтью вошел, я уже добралась до софы. Я улыбнулась ему, когда он показался в дверях, запах пота и земли только усилил охватившее меня желание.

– Предполагалось, что ты держишь ногу на возвышении, – сказал он.

Удивленная резкостью его тона, я заглянула ему в лицо и на мгновение удивилась, что глаза у него не голубые.

– Мне наскучило тут сидеть, и я решила проверить, что там за шум.

Он подошел ближе и сел рядом в старинную качалку.

– Ты могла бы подождать и спросить меня, когда я вернусь.

Я выпятила подбородок.

– Я здесь не в тюрьме, Мэтью. Мне даже полезно немного подвигаться. А приподнять ногу – это пожалуйста. – На случай если ему нужны доказательства, я легла и водрузила ногу на гору подушек, которую устроила для меня Тиш.

Он потер руками лицо, и когда я снова увидела его глаза, в них была озабоченность.

– Ты же знаешь, что я не только о тебе беспокоюсь.

Я положила руку себе на живот.

– С ребенком все хорошо. Он еще слишком мал, чтобы мое падение на него повлияло. Но я обещаю тебе быть более осторожной. – Увидев сомнение у него в лице, я добавила: – Это правда. К тому же Тиш будет следить, чтобы я прогуливалась только по газону, пока малыш не родится.

Он улыбнулся, и это была та самая улыбка, в которую я влюбилась.

– Хорошо, – сказал он. – А то я заставлю тебя носить шлем и наколенники с наплечниками ближайшие восемь месяцев.

Я откинулась на подушку и улыбнулась. Я хотела спросить его, что оставила Тиш в холодильнике на обед, но заметила грязь у него на руках и под ногтями.

– Что ты там копал?

Он чуть-чуть поколебался.

– Я заметил, что вьюнки проникают внутрь сквозь щель в стене и хотел удалить их с корнем. Иначе через месяц они заполонят весь твой сарай.

Я рассматривала его руки, опасаясь встретиться с ним взглядом.

– Ты что-то слишком много копал, чтобы добраться до корня.

Он снова поколебался, словно взвешивая свои слова.

– Там был когда-то погреб, где оказался однажды запертым мой дед, когда они с братьями и кузенами играли в прятки. Он тогда напугался до смерти – до конца дней не мог зайти в темную комнату. Моя прабабушка велела погреб заполнить землей и дверь убрать. Когда я копал, я хотел убедиться, что дыра по-прежнему прочно закрыта. Потолочные балки старого погреба давно сгнили, и я не хотел, чтобы пол сарая провалился под тобой.

– Ну тогда спасибо, – сказала я. Но я была не в состоянии избавиться от ощущения, что он сказал мне не все.

Он поднялся и сел на край софы.

– Я чувствую потребность оберегать тебя. И не только сейчас, когда ты беременна. У меня такое чувство с нашей первой встречи. – Он ласково улыбнулся. – Думаю, тебе придется это потерпеть. – Он провел пальцем по краю родимого пятна на моей руке и заметил, что я опять без кольца. – Может быть, нам стоит продать твое обручальное кольцо и купить на эти деньги детскую мебель?

Наши взгляды снова встретились. Я не поняла, он шутит или говорит серьезно.

– Мэтью, ты же знаешь, я люблю свое кольцо. Просто когда я работаю или сижу дома, мне кажется, что оно – ну… я не знаю… – слишком. Оно мне очень нравится, но я люблю и свое венчальное кольцо тоже.

Я сжала его пальцы, понимая, что мне представилась возможность обсудить единственное, что мне не хотелось бы обсуждать.

– После нашей помолвки ты упомянул, что у вас в семье было наследственное венчальное кольцо. – Я затаила дыхание. – Адриенна его носила?

Глаза его потемнели, как небо перед грозой.

– Да. А почему ты спрашиваешь?

Я стиснула его пальцы еще крепче, боясь, что он отнимет руку.

– Ты знаешь, где оно?

На этот раз он ответил не колеблясь.

– Она его потеряла. Когда мы плавали. В последнее лето, когда мы практиковались перед чарльстонской регатой. Она сказала, что оно стало тесно ей, сунула его в задний карман, и оно, должно быть, выпало оттуда.

Я опустила глаза на наши сплетенные пальцы, напомнившие мне корни дубов на Крайст-Черч, длинные, а не глубокие, так что, казалось, они тянулись сквозь время.

– О, – сказала я, слова Джона крутились у меня в голове, как кольцо на поверхности столика. «Она сказала, оно ей не принадлежит». Я снова взглянула на Мэтью. – А кто носил его до нее?

– Моя мать. Оно досталось мне после ее смерти, и я хранил его, пока у меня не появилась невеста. – Он помолчал немного. – Когда я позволяю себе об этом думать теперь, я жалею, что не подождал, чтобы отдать его тебе.

Склонив голову, я закрыла глаза, вспомнив слово «навсегда», выгравированное на внутренней стороне кольца. Я знала, что не могу рассказать ему сейчас о моей встрече с Джоном и о том, что кольцо не потерялось. «Она сказала, что оно ей не принадлежит». Я говорила себе, что знаю, что Адриенна имела под этим в виду, что оно принадлежало до нее слишком многим другим. Позднее, когда пройдет время, я скажу ему, что мне известно, и может быть, даже верну кольцо. Но не теперь, пока наш брак столь недавний и уязвимый.

Зазвонил его телефон, и он ответил, отвернувшись от меня и вступив в краткий разговор с однословными репликами. Потом он убрал телефон, отошел к окну и долго молчал. Он снова повернулся ко мне, как будто желая спросить у меня что-то, но остановился и вместо этого сказал:

– Я пойду приму душ. Тебе нужно что-нибудь, прежде чем я уйду?

– В чем дело? – спросила я, как будто он мог скрыть что-то от меня, как будто я не знала, какие сны оставались у него на подушке, когда он просыпался.

– Я думаю, тебе нужно отдохнуть…

– Нет, – перебила я его. – Мне нужно знать, в чем дело.

Он кинул взгляд на лестницу, прежде чем вернуться к софе, где я лежала, и медленно опустился в качалку, лицом ко мне. Лицо его было лишено всякого выражения, и я подумала, не так ли он выглядел, принимая своих пациентов. Тревога зародилась где-то в глубине моего сознания.

Он глубоко вздохнул:

– Это был мой друг, доктор Уолт Массел. Мы вместе учились на младших курсах, но потом он специализировался в рентгенологии. Я просил его посмотреть твой снимок.

Я села на софе.

– Но мои врачи сказали, что перелома не было, только сильное растяжение. Зачем тебе понадобилось еще одно экспертное мнение?

Он поставил локти на колени, как, я думаю, он часто делал во время приема.

– Мои вопросы не имели никакого отношения к твоей недавней травме.

– Что ты имеешь в виду под «моей недавней травмой»?

Он помолчал, снова как бы взвешивая свои слова.

– Ты попадала ребенком в автомобильные катастрофы или, может быть, падала?

Опершись на руки, я приподнялась повыше. И поморщилась от боли в руке.

– Нет, никогда. А что?

Лицо его оставалось бесстрастным.

– Ты не помнишь, ломала ли когда-нибудь ноги или ступни?

– Чего ты добиваешься, Мэтью? Я ведь не одна из твоих пациенток. Скажи мне прямо, о чем речь.

Он сцепил пальцы, и мне захотелось схватить его за руки и встряхнуть их. Я едва могла узнать этого человека, этого профессионала, выслушивавшего детей, рассказывавших ему о том, о чем большинство людей не хотели слышать.

– Твой снимок показывает множественные сросшиеся переломы ноги, от лодыжки до колена, и стопы. Это давние травмы, возможно перенесенные в раннем детстве или даже младенчестве. Поэтому твой доктор и не упомянул о них. Но мне случилось самому увидеть снимки, и поскольку по роду моей работы мне приходится заниматься травмами, перенесенными в раннем детстве, у меня есть такая специализация. Переломы срослись удачно, поскольку ими занимался профессионал или по меньшей мере кто-то хорошо подготовленный. – Он замолчал, вглядываясь мне в лицо, как будто я могла дать ему какой-то ключ к разгадке. – Иногда такие травмы можно получить в катастрофе – автомобильной например. – Он снова помолчал. – Или они могут быть свидетельством жестокого обращения.

Образы ласкового лица моего отца и нежных пальцев матери, стряхивавших грязь с хрупких лепестков лилии, противоречили тому, о чем говорил Мэтью.

– Нет. Совершенно точно, нет. Родители меня никогда пальцем не тронули. Никто меня не тронул. Им это было не нужно. Одного взгляда матери было достаточно, чтобы меня одернуть. – Я энергично потрясла головой, чтобы придать больше уверенности моим словам.

Он наклонился вперед и положил руку мне на плечо:

– Иногда дети прячут болезненные воспоминания, Ава. Это способ самосохранения, который они развивают, чтобы уберечь свои юные умы от того, что они не в состоянии понять. Я знаю, у тебя с родителями были разногласия…

– Нет! – закричала я. – Мне тридцать четыре года – не думаешь ли ты, что за это время я могла бы вспомнить что-то? Если бы такие травмы были нанесены мне, когда я была ребенком, это наверняка продолжалось бы и в дальнейшем, и это я бы запомнила. А я ничего не помню. – Я смотрела на него с ожесточением и была готова расплакаться. Но я сказала спокойно: – Отсутствие эмоциональной близости еще не означает физической расправы. Ты это должен знать. – Я оттолкнула его руку и отвернулась, слишком ошеломленная и раздраженная, чтобы на него смотреть.

Я услышала скрип качалки, когда он встал, и почувствовала прикосновение его руки к моей щеке, но я все еще не могла смотреть на него.

– Я знаю, это тяжело слышать, Ава. Поэтому я и просил Уолта проверить твои рентгеновские снимки. Но рентген не лжет. С тобой что-то случилось, когда ты была маленькой, что-то ужасное. У меня слишком богатый опыт, чтобы не понимать, что случившееся по-прежнему влияет на тебя. Осложнения в отношениях с матерью, ощущение одиночества даже в толпе, твои кошмары и, может быть, даже твоя боязнь воды. – Он замолчал, и я ждала, готовая к последнему удару. – Даже то, как ты поспешила войти в сношения со мной.

Я резко повернулась к нему, ощущая, как шок и гнев отражаются у меня на лице.

– Я люблю тебя, Мэтью. Это единственная причина, почему я поспешила войти с тобой в сношения. И надо сказать, что я вроде бы действовала не в одиночку. – Эти слова прозвучали как плевок, но он не дрогнул.

– Ты позволила бы мне поговорить с твоими родителями?

Я свесила ногу с софы, не обращая внимания на неудобство и боль.

– А для чего? Чтобы обвинить их в чудовищных вещах? Они меня никогда пальцем не тронули – я клянусь тебе в этом. И я не вижу оснований нарушать их жизнь беспочвенными обвинениями. Они слишком стары для этого.

– Тогда позволь мне гипнотизировать тебя. Я пользуюсь этой методикой, чтобы вызвать скрытые воспоминания. Я думаю, это могло бы быть тебе полезно.

Я нащупала костыли и встала. Мэтью мне не помог, но я все время чувствовала, что он не сводит с меня глаз, зная, что он готов помочь, если бы такая необходимость возникла.

– Нет никаких скрытых воспоминаний. Меня не нужно гипнотизировать. Я много занималась спортом с детства. Может быть, какие-то травмы были более серьезными, чем я запомнила. Если тебя это осчастливит, я позвоню родителям и спрошу. Но я больше не хочу об этом слышать, ты понял? Ты всегда просил меня думать о будущем, так давай этим займемся. И я была бы признательна, если бы ты не занимался впредь за моей спиной расспросами о том, что касается меня.

Я проковыляла из комнаты и пробралась через кухню к задней двери. С трудом ее открыв, я спустилась по ступенькам, чуть не задохнувшись от свежести моего сада.

Мэтью за мной не пошел, и я была рада. Потому что где-то в глубине моей памяти проросло семя истины, принося с собой образы цветов и неотвязчивую мелодию песни, в одно и то же время знакомой и незнакомой.

Глава 17

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Сентябрь 1811

Мы стояли на сыром песке, наша обувь увязала в нем, так что время от времени нам приходилось поднимать ноги и переставлять их в другое место, но все начиналось снова. Я едва это замечала, сосредоточившись на словах преподобного Мэтьюса, и внимательно слушала, чтобы убедиться, что Джорджина произнесла все правильные слова, и они с Натэниелом по-настоящему женаты.

Для проведения церемонии Джорджина выбрала пляж, и мы на это пошли. Это было единственное решение в отношении ее замужества, где ей было позволено высказать свое мнение, и мы с Джеффри сочли это достаточно безобидным. Ветер взбивал верхушки волн в белую пену, как белые флаги капитуляции, и мне пришло в голову, не думала ли так и сама Джорджина.

Я наблюдала за их лицами, когда они давали обеты любить, почитать и повиноваться, пока смерть не разлучит их. Слова вырывались на ветер, превращавший обеты в безрассудные, опрометчивые обещания. Я поймала себя на мысли, не было ли это изначальным намерением Джорджины.

Как только преподобный Мэтьюс закрыл Библию, маленькое сборище начало понемногу торжественно отходить к дюнам, движения гостей были медленные и неловкие из-за песка, а может быть, и отчего-то еще.

Я собиралась устроить маленький ужин у нас в доме, чтобы отпраздновать свадьбу перед тем, как Джорджина и Натэниел уедут провести свой медовый месяц в Саванне. Однако, взглянув на темнеющее небо, я усомнилась в таком плане: не придется ли отложить их отъезд? – но горячо надеялась, что нет. Им было необходимо уехать отсюда, мне было необходимо, чтобы они уехали. Даже если бы это было только на несколько дней, я хотела снова дышать свободно, не чувствовать спиной обвиняющий взгляд.

Чья-то рука коснулась моего плеча, и я обернулась, ожидая увидеть Джеффри. Но я увидела Джорджину, глаза ее были широко раскрыты, как у ребенка, и полны вопросов. Я остановилась и дала другим нас обогнать. Я старалась не поежиться от ее прикосновения, встретиться с ней взглядом, как будто мне было нечего скрывать.

– Говори быстро, Джорджина. Я должна помочь Леде с ужином. Гости скоро появятся.

Глаза ее бегали, пальцы щипали бледно-желтое платье, где под мышками уже выступили пятна пота. Она взглянула на небо.

– Я думаю, пойдет дождь, – проговорила она.

– Очень вероятно. – Я подобрала юбки. – Поговорим по дороге. Натэниел будет тебя ждать.

Она не шевельнулась на мои слова.

– Плохое предзнаменование для невесты, если в день ее свадьбы идет дождь.

Я смотрела на нее пристально и вспоминала маленькую сестренку, онемевшую на целый год после смерти нашей матери.

– Мы сами творцы своего счастья, Джорджина. И Натэниел любит тебя. Это должно что-то значить.

Презрительная усмешка исказила ее прекрасное лицо.

– Что такое любовь, Памела? Это неустойчивое растение, которое цветет и держится на месте неглубоко лежащими корнями, пока не налетит ветер. – Она взглянула на воду и нахмурилась. – Мне все здесь ненавистно. Всегда было. Мама говорила, что она увезет меня отсюда в Саванну или в Филадельфию. – Она встретилась со мной взглядом. – Еще она говорила, что любит меня, и смотри, что из этого вышло.

Я дернула головой, как будто она меня ударила.

– Ты моя сестра. Я буду всегда тебя любить.

В ее светло-голубых глазах отражалось грозовое небо.

– Когда мама заболела и звала меня, папа послал тебя за ней ухаживать. Он не пускал меня к ней, наказывая меня за что-то, чего я не понимала. Я ее больше не видела, пока она была жива. Ты вошла к ней, и она умерла. Годами я верила, что ты намеренно отняла ее у меня.

Я энергично покачала головой, стараясь вспомнить давно миновавшие события.

– Он не наказывал тебя. Он чувствовал, что ты была еще слишком мала и слаба, чтобы видеть маму в ее болезненном состоянии. Я ухаживала за ней как могла, но она уже давно перестала бороться за жизнь. Я ничего не могла сделать, как только любить тебя как мать и сестра. Что я и делала.

– Тогда почему ты мне не веришь? Я не хотела, чтобы ты заболела. Если бы ты позволила мне прийти к тебе, объяснить, я бы тебе это сказала. Я не разбираюсь в травах, как ты. Неужели ты не можешь поверить, что это был несчастный случай?

Я подумала о пропавшем кувшине с болотной мятой и как я старательно объясняла, как использовать листья, сколько их нужно, чтобы избавиться от насекомых, которые отравляли нам жизнь на острове. И все же это была правда, что она только раз работала со мной в саду и в кухне, где я готовила свои настои. Быть может, она не помнила правильные дозировки. Быть может, я была не права. Но ничего уже не имело значения.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Джорджина. Это все, чего я всегда тебе желала.

Она взяла меня за руку и стиснула мое золотое кольцо между пальцами.

– На моем кольце нет надписи «Навсегда». Между мной и Натэниелом нет того, что есть между тобой и Джеффри. Мне кажется, я всегда немного ненавидела за это вас обоих.

Я смотрела, как ветер трепал ее волосы, запутывая пряди как ложь, и нельзя было различить, где они начинались и где кончались.

– Скажи мне, что это неправда, Джорджина. Скажи мне.

Она смотрела через мое плечо на океан.

– Я не могу иметь детей; ты это знала? И пожалуйста, не спрашивай меня, откуда я это знаю – ты не захочешь это услышать. Поэтому маленький Робби так дорог мне. Он часть меня, ты понимаешь? Мы с ним одной крови.

«Я не могу иметь детей». Память о том, как она просила у меня настой болотной мяты, мелькнула у меня в голове и болью отозвалась в сердце.

– Да. Ты его тетка. – Не слышала ли она дрожь в моем голосе? – Он тебя любит.

Широкая улыбка осветила ее лицо.

– Да. Я надеюсь, что ты позволишь мне видеться с ним. Нам с ним хорошо вдвоем, и он стал бы так же горевать, как я, если бы нас разлучили. Я ведь его единственная кровная родственница. Случись что-нибудь с тобой и Джеффри, ты бы не захотела, чтобы он жил у чужих.

– Не будем говорить о таких мрачных вещах в день твоей свадьбы. Я желаю тебе счастья, Джорджина. Пусть мы все будем жить долго, и любовь будет вечной.

Сестра приподняла тонкую бровь:

– Ты действительно в это веришь?

– Да, – отвечала я без колебаний. – И ты тоже это найдешь. Вот увидишь. Поэтому Джеффри и я считаем, что этот брак – самое лучшее для тебя.

Ее холодные глаза снова остановились на мне.

– Спасибо, Памела. Ты многое мне прояснила. – Она приблизилась и положила руки мне на плечи, затем наклонилась и поцеловала меня в щеку. Губы у нее были такие холодные, что мне показалось, будто меня поцеловала покойница.

Не дожидаясь, пока я скажу что-нибудь, она опустила руки и пошла по песку к ожидавшему ее мужу. Тот смотрел на нее таким взглядом, что я покраснела и опустила глаза.

Я обернулась к бурному морю. Зеленый цвет воды сменился серым, но в морских глубинах ничто не изменилось.

Глория

Антиох, Джорджия

Июнь 2011

Я по-новому переставила львиный зев и страстоцвет в светло-кремовой вазе в комнате для прощания, вполне удовлетворенная тем, как смотрится «адресат» этого траурного великолепия в открытом гробу.

Эллен Труит. Она была учительницей математики Авы и некогда моей товаркой по школе. Меня не слишком-то волновало, что мои ровесники мрут как мухи. Я не боялась смерти. И не только потому, что была женой директора похоронного бюро и дочерью женщины, по-прежнему придерживающейся традиционного американского убеждения, что жизнь – это круг, от одного детства к другому. Я искренне верила, что отсутствие у меня страха объяснялось более тем, что за семьдесят четыре года своей жизни я убедилась, что есть вещи куда хуже, чем смерть.

Я стояла перед своей старой подругой, критически ее осматривая. Дениза, косметолог, работавшая у Генри, хорошо поработала над ее волосами и макияжем, придав ей такой вид, какой был у нее при жизни. И все же, быть может, и здесь была некая проблема. В последнее время мне всегда хотелось сказать Эллен, что волосы у нее слишком темные и моложавые для ее возраста и цвета лица, а макияж нисколько не изменился с семидесятых годов. Это была главная проблема, когда кто-то умирал – все, что ты желала сказать человеку, застревало у тебя в горле. Мое горло было уже слишком полно слов.

Я наклонилась к корзине с цветами, чтобы приступить к составлению другого прощального букета, и тут услышала какой-то звук у себя за спиной. Я резко обернулась, зная, что спина потом накажет меня за такое дерзкое для моего возраста движение, и уставилась на Эллен, почти ожидая, что она сейчас откроет глаза.

– Я не думаю, Глория, что она куда-то денется, так что ты можешь перестать на нее таращиться.

В растворе полуоткрытой двери стояла Мими, в красном платье и босоножках в цвет. На руке у нее болталась красная лакированная сумочка. Не представляю себе, как ей удается ходить на каблуках, с ее-то шишками на пальцах. Но я никогда в жизни не видела ее в обуви без каблуков.

Я старалась принять невозмутимый вид, скрывая сердцебиение.

– Как ты сюда попала? – вымолвила я заплетающимся языком. – Надеюсь, тебя привезла Джун или Кэти.

Она усмехнулась и закрыла за собой дверь. Ей пришлось толкнуть дверь дважды, чтобы она захлопнулась полностью.

– Полагаю, вряд ли ты хочешь, чтобы одна из них услышала то, что мне надо тебе сказать. – Она уперлась рукой в бедро. – Ты знаешь, будь у тебя телефон, мы могли бы избежать подобных ситуаций…

Глаза мои сами собой расширились до возможных пределов.

– Ты была за рулем? – Я гнала от себя эту картину – Мими за рулем ее «Линкольна» 1982 года выпуска, сносящая по пути дорожные знаки и почтовые ящики… Мы давно спрятали от него ключи, дабы избежать извинений и счетов за ремонт.

– А ты хотела, чтобы я перлась пешком? Не забывай, мне все же не восемьдесят, чтобы бегать, как козочка…

– Но…

– Я знала, что ты прячешь мои ключи в старой собачьей миске. Ты же прекрасно знаешь, что ничего не можешь от меня скрыть, так что диву даюсь, зачем тебе так стараться. – Глаза у нее блеснули, и я понимала, что она имеет в виду не только ключи, а и нечто большее.

Я отвернулась к цветам.

– Могу лишь надеяться, что ты никого по пути не убила…

Я ожидала, что она фыркнет или попробует оправдаться, но ничего этого не последовало. Тогда я повернулась всем корпусом к ней, чтобы видеть ее лицо. Выражение у нее было мягкое, но озабоченное. Сердце у меня снова заколотилось.

– Что случилось?

– Ава звонила. Сказала, что ей необходимо срочно с тобой поговорить.

– Это, видимо, о нашей поездке к ней на Рождество, – выдохнула я. – Я ей ответила, что подумаю…

– Нет. С ней произошел несчастный случай.

Я уронила цветы. Лепестки рассыпались у меня под ногами.

– С ней все в порядке? А ребенок?..

– С ней все хорошо. И с ребенком тоже. Она вывихнула лодыжку, но врачи говорят, если она не будет наступать на эту ногу какое-то время, все обойдется. – Мими медленно подошла к креслу и опустилась в него, опираясь на обе ручки. Я знала, что лучше ее не спрашивать, не нуждается ли она в моей помощи, но я пристально на нее смотрела, какой она стала хрупкой. Я не хотела этого замечать, не хотела сознавать, что наступит день, когда Мими больше не будет в моей жизни.

– Ей пришлось сделать рентген. – Наши взгляды встретились, и я рухнула в соседнее с ней кресло. Мой взгляд уткнулся в открытый гроб.

Мими продолжала:

– Она сказала, что на снимке обнаружились множественные переломы ноги и стопы, следы перенесенных в детстве травм.

Мне пришлось дважды откашляться, прежде чем я смогла заговорить.

– Ава играла в футбол и в софтбол и много раз получала травмы. У нее была просто склонность к травматизму. – Даже в моих собственных ушах эти слова звучали неубедительно.

– Я ей так и сказала. Ты же помнишь, что по меньшей мере один раз она была в гипсе?

Я кивнула.

– А она помнит?

Мими помолчала. Грудь ее часто вздымалась и опускалась.

– Да. Но она говорит, Мэтью так переполошился, что показал снимки своему приятелю-рент-генологу, и тот заключил, что переломы имели место в более раннем возрасте. Что они у нее с младенчества.

Молчание длилось так долго, что мне показалось, оно тяжестью легло между нами.

– Что ты ей сказала? – спросила я наконец.

Мими взглянула на меня так, словно я спросила ее, не бегала ли она по улице голой.

– Я сказала, что доктор явно ошибся. Врачи все время делают подобные ошибки. Ава, кажется, согласилась.

– О, – было все, что я могла выговорить, глядя на мою старую подругу, лежавшую передо мной в гробу. Я заметила движение на полу, где я уронила цветы, и увидела бабочку, медленно хлопавшую изящными крылышками. Ребенком я наблюдала, как бабочка вылупилась из кокона в кувшине, который я держала у себя на ночном столике, изумляясь, как нечто столь прекрасное могло образоваться из гусеницы. Я встала и потянулась к ней.

– Не бери ее в руки, – услышала я голос Мими у себя за спиной, как будто я не знала, что своим прикосновением могу погубить ее.

Я подошла к окну с тяжелыми портьерами, раздвинула их и открыла окно, впуская солнечный свет и тепло, поднимавшееся от потемневшего асфальта парковки.

Затем медленно подняла за стебель цветок с бабочкой, ее крылья застыли от неожиданного движения, и, медленно подойдя к открытому окну, высунула наружу руку и слегка встряхнула цветок. Мгновение бабочка оставалась на месте. Крылья ее сложились, потом опустились и расправились, как материнские объятья, она вспорхнула и улетела.

Я долго смотрела ей вслед и после того, как она исчезла, вспоминая, как Джун рассказывала мне об одной из своих поездок с гуманитарной миссией в Центральную Африку, в страну, название которой я не могла ни запомнить, ни произнести. Женщины там пели в радости и в горе один и тот же гимн, и я жалела, что не знаю такой песни, ибо сердце мое было сейчас в равной мере заполнено и тем, и другим.

Глава 18

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Поставив здоровую ногу на лестничную ступеньку, я выдохнула и победоносно огляделась. Уже неделю я провела без того, чтобы меня носили в ванную или в постель, и была более чем готова заново вступить во владение домом. На работу мне предстояло выйти совсем уже скоро, и сидение «на приколе» мне так наскучило, что я боялась сойти с ума, если не найду себе какого-то полезного занятия.

Сделав первый шаг, я осторожно поставила рядом другую ногу. От нерешительности и с непривычки это заняло у меня несколько минут, но я сумела подняться в верхний холл, не нанеся себе никаких увечий. Стараясь не вспоминать о разговорах с Мими и Мэтью о моих старых травмах, я побрела в нашу обширную спальню.

На распродаже, где я побывала с Тиш в тот день, когда упала, вместе с книгой по истории я приобрела еще и коробку старых фотографий. О них я почти забыла, пока Мэтью не сказал мне, что Тиш привезла коробку и книгу, и он положил все в чулан.

Новый чулан был пристроен Мэтью, как и кухня, по журнальной модели. Я отвлекала себя от мыслей, какие идеи здесь принадлежали Адриенне, а какие ему. Открыв дверь, я почувствовала запах ее духов. Интересно, что сделал Мэтью с ее вещами? Когда я поселилась в доме, я нашла одно ее платье. Оно было заткнуто в углу вместе с зимней одеждой Мэтью – плотными куртками и толстыми свитерами, которые нечасто случалось носить на Сент-Саймонсе. Но я заприметила яркие краски чего-то, что никак не могло принадлежать Мэтью. И вытащив эту вещь, я ощутила запах, преследовавший меня всякий раз, как я заглядывала в чулан. Я отдала платье на благотворительность. Если бы Мэтью когда-нибудь спросил меня о нем, я бы сказала, что это мой способ расставаться с прошлым.

Держа книгу и обувную коробку под мышкой, я устроилась на кровати. Цветное покрывало с нее давно уже было отдано благотворителям, и теперь только хлопчатобумажное одеяло прикрывало простыни. Я искала что-нибудь на смену, но из того, что я видела в магазинах, ничто не соответствовало тому, каким я его видела в своем воображении – яркое стеганое покрывало с рисунком в виде колец. Мне никогда не нравились стеганые покрывала, и я силилась доискаться, откуда у меня это стремление приобрести такое…

Сначала я открыла коробку. И замерла в ожидании, но это чувство сразу исчезло, как только я увидела незнакомые лица. Я старалась увидеть то, что я продолжала искать, и была каждый раз разочарована при виде чужих улыбок и неизвестных событий, запечатленных на потускневших снимках.

С тяжелым вздохом я собрала фотографии и сунула их обратно в коробку. А потом взялась за книгу. Но я хотела спуститься с ней вниз. Бросив взгляд вперед, на лестницу, я увидела отпечаток грязной руки на двери в конце коридора.

На время моей неподвижности Тиш организовала приходящих уборщиц, но их внимание к деталям не отвечало моим требованиям. Я была из той редкой породы людей, для которых уборка была удовольствием. Это не только успокаивало меня после тяжелой рабочей недели; это была скорее потребность содержать дом в чистоте. Я всегда была вполне удовлетворительной домохозяйкой, но в этом доме было что-то, что вызывало не просто желание, но потребность сохранять его для будущих поколений и благоговение по отношению к прошлым.

Дверь вела на чердак и, подойдя ближе, я увидела, какой это был крупный отпечаток – длинных пальцев и широкой ладони. Неожиданно мне представился Мэтью, копавший возле сарая, и его грязные руки, когда он вошел в дом. После нашего с ним спора он пошел наверх и вернулся с влажными волосами, пахнущий мылом. Но я была в это время в саду и не знала, как долго он пробыл наверху и что он там делал, кроме того, что принимал душ.

Я медленно повернула ручку двери и потянула. Дверь не поддалась. Я потянула за старинную железную шарообразную ручку – с тем же результатом. Мой рассудок не сразу мог воспринять реальность. Дверь была заперта. Раньше она была открыта – я заходила взглянуть на чердак сразу после приезда сюда. Там была свалена старая одежда, бумаги, старинная мебель и новые чемоданы. Воздух был затхлый, и я не собиралась проводить там много времени. Я повернула ручку-шар в другую сторону и подергала дверь, но защелка держалась крепко. И ключа в замочной скважине не было.

Я неловко опустилась на стоящее тут кресло – я пока не знала, куда его определить, и поставила туда, где оно не мешало, – тупо глядя на запертую дверь. Мне как наяву вспомнился скрежет лопаты о землю. Мэтью что-то искал в погребе! Я была в этом уверена, почти так же уверена, как и в том, что я знала, что он искал… И когда он этого не нашел, он поднялся на чердак посмотреть там, а потом запер дверь и пошел в душ, надеясь закончить позже. Он, несомненно, предусмотрел, что когда-нибудь я опять поднимусь наверх с «инспекционной проверкой», и хотел воспользоваться моим временным недомоганием. Он хорошо знал меня, гораздо лучше, чем я его!

Я взглянула на книгу, которую держала в руке – энергия, необходимая мне, чтобы спуститься вниз, исчезла. Внизу на столике зазвучал мой мобильник, и я узнала мелодию звонка Мэтью. После гудка я услышала голос на автоответчике, потом звонок нашего домашнего телефона. О, как я поняла сейчас отвращение моей матери к телефонам!

«Они думают, что я ее убил». Содрогание пробежало у меня по затылку. Чтобы успокоиться и перестроить мысли, я наугад открыла книжку, обещая себе поговорить с Мэтью, когда он вернется, и надеясь поверить ему, что бы он ни сказал.

Книжка открылась на главе под названием «Остров Сент-Саймонс и война Джеймса Мэдисона». Незнакомая с этой войной, я просмотрела первую страницу в поисках дат и поняла, что автор имеет в виду войну 1812 года. Поскольку настоящая война завершилась только в 1815 году, было целесообразно дать ей какое-то другое название. Я неохотно, но все же отдала должное высокопарному слогу автора и пролистала еще несколько страниц, читая о том, как британцы, пытаясь восстановить против себя бывшую колонию, грабили американские суда и мобилизовали их экипажи, что ускорило объявление войны президентом Мэдисоном.

Перевернув несколько страниц дальше, я остановилась еще на одном, сделанном пером рисунке, изображавшем британского офицера, осматривавшего лежащего в постели ребенка. Подпись под рисунком гласила: «Врач королевских морских пехотинцев осматривает больного малярией ребенка. Ему приписывают спасение по меньшей мере одной жизни за время их короткого пребывания в феврале 1815 года перед эвакуацией в марте после подписания Гентского договора».

Я пристально смотрела на военную форму, воображая, что ощущаю запахи мокрой шерсти и кожи. Лицо мужчины было расплывчатым, художник знал весьма приблизительно, как выглядел изображаемый им человек. Темные волосы были перевязаны черной лентой. Я невольно покачала головой, будто бы точно зная, что цвет волос был на самом деле другой, золотисто-каштановый.

Чувствуя приступ дурноты, я прислонилась головой к стене. Несколько раз глубоко вздохнув, я пролистала несколько страниц за раз и взглянула, куда же я попала. Книга раскрылась на странице, где я уже видела женщину на пляже, с мужской фигурой позади нее. Имя внезапно и без малейшего усилия всплыло у меня в памяти. «Джеффри», – сказала я тихо, так же как я произнесла это имя, протягивая руки к Джимми Скотту, когда он склонился ко мне, чтобы поднять с земли. Я вспомнила и голубое небо, и глаза того же оттенка. Но у Джимми глаза были карие. Я это знала наверняка, потому что проверила, когда он навестил меня вместе с Тиш и принес букет цветов из своего сада.

– Повернись, – прошептала я, ощущая, что знаю, как он выглядит, но не в состоянии воспроизвести его образ в своем сознании. Мое внимание вновь сосредоточилось на женщине, и я подумала, что нужно позвонить в мастерскую и попросить их переслать мне окантованные рисунки. Но тут же отказалась от этой мысли – я задумала это как сюрприз для Мэтью, а когда их доставят, он же может увидеть их первым…

Я изучала изображение женщины, темные волосы, локон на лбу, миндалевидный разрез глаз. «Я знаю тебя», – хотелось мне сказать. Я старалась припомнить, кого она мне напоминает или на кого похожа. Водя пальцем по чертам ее лица, я сожалела, что имя ее мне неизвестно.

Закрыв книгу, я встала, вновь зарядившись ощущением цели. Я позвоню Тиш и спрошу ее, где мне начать «копать». Может быть, знай я имя той нарисованной женщины, я бы не впадала в такое волнение при виде ее изображения. И перестала бы ломать голову, почему нет надгробной доски для нее рядом с надгробиями ее мужа и их детей. И не думала бы об Адриенне и о странном поведении Мэтью…

Положив руку на перила, я остановилась, прислушиваясь к шептавшимся наверху голосам – звукам, источником которых, казалось, была моя разбухшая от мыслей и домыслов голова. Я закрыла глаза. Я была уверена, что слышу грубые, жестокие слова, но не могла разобрать, что говорилось.

Я была уже на нижней ступеньке лестницы, когда снова зазвонил мой мобильник. Я подошла и увидела на экране номер Тиш. Я схватила телефон почти с радостью.

– Привет, Тиш. Вы, наверное, читаете мои мысли. Я как раз собиралась звонить вам…

И не успела я закончить фразу, как она меня перебила:

– Вы сидите?

Я нахмурилась:

– А в чем дело? Все хорошо?

– Ну, это как сказать. Речь не о Мэтью, если это вас беспокоит. Вы сидите? – повторила она.

– Ну да, – солгала я. – Что случилось?

Тиш едва сдерживала свое возбуждение.

– Помните, когда вы упали, вы ударились рукой обо что-то твердое?

Я потерла руку, уже не забинтованную, но все еще болезненную.

– Да, помню. И что?

– Вы говорили мне, что это было что-то слишком гладкое и оформленное для природного камня. Так вот, я поехала туда с Бет, которая, если вы помните, преподает историю и которая могла бы мне что-нибудь объяснить.

Она замолчала, и я представила себе, как она надувает щеки, наполняя их воздухом, ожидая моего ответа.

– И что же?

– Это определенно могильная плита! Что интересно, это, как мы считаем, возможно, кусок мрамора или осколок старой плиты, судя по его неправильной форме. И надпись на нем вырезана кем-то, кто не умел это делать. Совершенно неумелая рука высекла инициалы «Т.Е.» и дату одна тысяча восемьсот пятнадцать. По крайней мере это то, что мы могли разобрать.

– Да, вот это находка! – Я помолчала. – Было там… что-нибудь еще?

– У Бет есть знакомый в институте археологии. Она позвонила ему, и он прислал к нам нескольких сотрудников с лопаточками и ситами, чтобы выяснить, обломок ли это или цельный памятник.

Она снова остановилась, и я пожалела, что не стою перед нею, чтобы встряхнуть ее хорошенько.

– Нашли они что-нибудь?

– Да-а-а, – протянула она. – Там действительно были человеческие останки, хотя уже сильно разложившиеся. Рано говорить определенно, но, похоже, тело пробыло там долгое время.

Я вздрогнула, подумав, как я была близко к нему.

– Как долго?

– Очень долго. Сохранились только фрагменты костей и что-то похожее на основание черепа. Но они нашли и кусочки металла, в том числе маленький свинцовый шарик и золотые пуговицы.

– Стало быть, они думают о Гражданской войне? – спросила я, вспоминая рассказы Тиш об осквернении кладбища Крайст-Черч во время оккупации острова северянами.

– Или о более раннем периоде. Один археолог сказал, что пуговица похожа на британскую.

Я взглянула на книгу, которую все еще держала в руке, и мне показалось, что я снова слышу голоса и ощущаю запах мокрой шерсти.

– О, – выдохнула я. Знакомый холодок пробежал у меня по спине.

– В институте все очень заинтересовались и обещают заняться этим в первую очередь. Они оцепили всю территорию. – Она чуть ли не кудахтала в упоении. – Ну разве это не замечательно?

– Еще как замечательно, – согласилась я, все еще не в состоянии избавиться от холода в жилах, словно их наполнили бетоном.

– Когда вы возвращаетесь на работу? – спросила она.

– В ближайший вторник. А что?

– Потому что нам необходимо посетить библиотеку Исторического общества Штата и архивы в Саванне. Во время уик-энда у меня есть в магазине помощники, и это был бы самый подходящий момент для меня, если бы вы тоже могли вырваться. У них открыто в каждую первую и третью субботу, но в эту субботу они, я полагаю, закрыты из-за Четвертого июля. Отметьте у себя в календаре шестнадцатое, и мы съездим вместе, хорошо?

– Да. Прекрасно.

Последовала короткая пауза.

– С вами все в порядке? Я думала, вас это больше заинтересует.

– Меня это очень интересует. Правда. Просто… я не знаю. Я думаю, я просто устала. Мне надоело быть запертой в доме. «И узнавать вещи о своем муже, каких я бы никогда не хотела знать», – добавила я про себя.

– Что ж, скоро это все кончится. Бет едет к вам с пудингом. Вы сможете поговорить о младенцах. Я уверена, это поднимет вам настроение.

Я улыбнулась:

– Очень возможно. – Я немного подумала. – Вы полагаете, в архивах может быть какая-то информация о предках Мэтью? Я хотела бы узнать, как звали жену Джеффри.

– Конечно. В архивах есть все – документы, брачные свидетельства, газеты, – все, что вы хотите знать. Если вы не можете найти там то, что вы ищете, оно просто не существует.

Зазвонил телефон, и я увидела, что звонит Мэтью.

– Я должна идти, Тиш. Это Мэтью на другом телефоне. Поговорим попозже, ладно? И сообщайте мне, что происходит там… на могиле.

– Непременно.

Я выждала немного, прежде чем ответить Мэтью.

– Привет, – сказала я настолько непринужденно, насколько могла.

– Привет тебе. Я начал беспокоиться, я звонил тебе уже раньше, и ты не ответила. Я то и дело представляю себе тебя распростертой среди помидоров и не имеющей сил встать.

– Есть места похуже, куда можно упасть. – Мой рот невольно распустился в улыбку.

– Рад, что у тебя все в порядке. Я, наверное, задержусь сегодня. Тут у нас день рождения у коллеги, и я приглашен на маленький сабантуйчик. Боюсь, что могу оказаться дома после полуночи.

– А почему бы тебе не остаться в квартире? – Я старалась убедить себя, что мое нежелание увидеть его дома объясняется только заботой о его безопасности, а не стремлением отложить вопросы, которые мне нужно было ему задать.

– Потому что я не хочу быть вдали от тебя дольше, чем это абсолютно необходимо. И потом, кто отнесет тебя наверх в постель?

– Тебе нет необходимости делать это. Я уже могу подниматься наверх одна. И не забывай, что мне вот-вот выходить на работу. Ты и туда понесешь меня на руках?

Он хмыкнул и помолчал.

– И все-таки небезопасно подниматься одной.

Я сжала трубку в руке, не желая дольше откладывать.

– Я хотела попасть на чердак, но дверь была заперта, и ключа я не нашла.

На этот раз он не замедлил ответить.

– Извини. Именно потому чердак и закрыт и потому в двери нет ключа. Я опасался, что ты попытаешься подняться наверх одна и, может быть, захочешь даже заглянуть на чердак. Но лестница там крутая и ступени неровные, и это для тебя опасно сейчас с твоей ногой. Вместо того чтобы просить тебя не делать этого – мы оба знаем, что такие просьбы для тебя ничего не значат, – я запер дверь.

– А где же ключ?

Он засмеялся:

– Я только что вспоминал об этом сегодня утром! У меня там есть одна репродукция… американского флага восемьсот двенадцатого года, я хотел вывесить его на Четвертое июля. Но хоть убей, не помню, где ключ… Но не беспокойся, я вспомню. Надеюсь, еще до праздника.

– Надеюсь, что вспомнишь, – эхом ответила я. Мое облегчение, когда я услышала это простое объяснение, было смешано с чем-то более тяжким и темным. – Так ты все-таки вернешься домой сегодня?

– Да, – сказал он. – Иначе я буду слишком скучать по тебе.

– А я по тебе, – ответила я, закрывая глаза и чувствуя его присутствие рядом с собой.

– Ложись спать, меня не жди. Я постараюсь не разбудить тебя. Увидимся утром.

Мы простились. Я представила себе лицо мужа, но в моем воображении глаза у него были голубые.

На этот раз океан пел своим собственным голосом. Мелодия была знакомая, но текст искажен, как будто ее пели на иностранном языке. Я знала, что я сплю, но я цеплялась за этот промежуток между сном и бодрствованием, чувствуя еще что-то помимо непреходящего страха. Я повернула голову туда, откуда слышалась музыка, старая колыбельная на слова, которые знала лишь я одна.

Сердце у меня сжалось, как будто бы я тонула, как будто я не могла дышать, но я была на суше, мои голые ноги вязли в сыром песке, и боль в груди не имела никакого отношения к погружению в волны.

Небо в моем сне было ясное, лунный свет залил все голубоватой дымкой. По дюнам ко мне кто-то приближался, высокий мужчина, и сердце мое снова сжалось, и я почувствовала боль от потери и скорби, настолько явственную, что мое поле зрения сузилось, как свернувшийся по краям в огне лист. Я открыла рот, чтобы назвать его по имени, но никак не могла его вспомнить.

Волны накатывали на песок, их белые гребни были как привидения над водной поверхностью. Я хотела попятиться, но вместо этого сделала шаг вперед, к воде, одежда на мне намокла и отяжелела. Большая волна нахлынула на меня, и я оказалась в воде, не в состоянии закричать или разглядеть берег, где стоял мужчина. Я открыла рот, соленая вода заполнила мои легкие и украла слова, которые я хотела произнести, лишив меня дыхания. Я проснулась с рыданием, щеки и подушка были все мокрые.

Я села, с удивлением увидев проникавший сквозь щели в шторах лунный свет. Я увидела знакомую комнату, но мебель и кровать не были на привычных местах, хотя я смутно помнила, как я их переставляла. На мгновение я представила себе открытые окна без занавесок и проникавший в них воздух, наполнявший комнату ароматами летней ночи. И покрывало на постели с рисунком в виде колец. Видение было настолько четким, что я ощущала соленый запах болота и тления, означавший в одно и то же время жизнь и смерть.

Я опустила руку на матрас рядом с собой, ожидая найти там прижавшегося ко мне ребенка, тень сестры из моих детских снов, явившуюся утешить меня в кошмаре взрослого мира. Но рука моя опустилась на широкую грудь, и имя, которое я пыталась вспомнить, соскользнуло с моих губ. «Джеффри».

Твердая рука коснулась моего плеча, и комната приобрела знакомый облик.

– Ава?

Я узнала голос Мэтью, чувство облегчения и неуверенности наполнило пространство между нами.

– Ава? Ты не спишь?

Я прижалась к нему, осязая его и пытаясь вдохнуть, на что я, казалось, долго не была способна. Не в состоянии выговорить ни слова, я кивнула.

Мы долго лежали молча, дыша одним воздухом. Я ощущала биение его сердца у себя под головой. Имя, произнесенное мною во сне, носилось над нами как призрак.

– Это уже третий кошмар у тебя на этой неделе, – проговорил Мэтью негромко.

Я снова кивнула, не желая говорить, как будто, если бы я заговорила, мужчина, которого я видела во сне, исчезнет, и скорбь снова охватит меня.

Мэтью приподнялся на локте и посмотрел на меня.

– Я могу помочь тебе, Ава. Пожалуйста, позволь мне.

Я прижала ладонь к его подбородку, потом провела рукой по его волосам, словно желая убедиться в его реальности.

– Ты имеешь в виду гипноз?

Повернув голову, он поцеловал мне ладонь.

– Да. Твои кошмары пытаются тебе что-то рассказать. – В темноте я почувствовала на себе его взгляд. – Истоки многих взрослых кошмаров кроются в детстве.

Я ничего не сказала, боясь признаться себе в том, о чем мы оба думали: как ребенок мог перенести множественные переломы и ничего о них не помнить? Или как взрослому может сниться, что он тонет, когда он никогда не плавал?

– А что, если мне не понравится то, что я обнаружу?

– Это возможно. Но если обнаружится истина, у человека есть нечто конкретное, с чем иметь дело.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь снова уловить запах болота.

– И от этого кошмары прекратятся?

– Обычно так и бывает. Мой опыт доказывает, раз источник страха обнаружен, он исчезает. Как будто твое подсознание использует сны, чтобы указать тебе на что-то, и когда ты это заметишь, оно оставляет тебя в покое.

Я подумала о воображаемом спутнике моего детства и тени на берегу, и я не была уверена, что я хочу, чтобы они исчезли.

– Кто такой Джеффри? – спросил Мэтью, словно прочитав мои мысли.

Лицо Мэтью было в тени, лунный свет был за его головой, но я знала, что он за мной наблюдает.

– Я не знаю. – Я подняла голову и поцеловала его. Я подумала, не рассказать ли ему, кто, по моему мнению, был Джеффри Фразье и как его история преследует меня. Но я не могла, потому что, рассказав об этом, я как бы преуменьшила его важность, и его печальная история приобрела бы характер семейного анекдота.

– Позволь мне помочь тебе, – снова сказал Мэтью у меня над ухом.

Я вспомнила слова Мими, когда она вручила мне музыкальную шкатулку. «Иногда конец – это на самом деле начало». Я взглянула в темноте в сторону Мэтью и подумала, что этот конец может стать для меня началом, что, доверившись ему, я уничтожу сомнения, опутавшие нас как растения-паразиты.

Я потянулась к нему, стремясь ощутить под пальцами его обнаженную кожу.

– Да, – прошептала я. – Я хочу, чтобы ты мне помог.

Он поцеловал меня и улегся рядом, а я вздохнула, ощущая на языке вкус соли и слыша вновь гул океана.

Глава 19

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Увидев меня сидящей на ступенях веранды с костылями между колен, Бет мне погудела. К тому времени как она остановилась, я уже приковыляла к ней.

– Я могла бы вам помочь, – сказала она настолько похоже на мать, что я улыбнулась.

– Я знаю. Но мне слишком неловко вытаскивать вас, чтобы возить меня, когда я вполне способна сделать это сама.

Бет открыла мне дверцу.

– Вы шутите? Это дает мне возможность какой-то деятельности, кроме того как думать о ребенке и покупать детские вещи, вот я и ухватилась за предложение быть вашим шофером, когда мама мне позвонила.

– Ну, в таком случае, я очень ценю ваше общество и рада, что вас к этому не принуждали. Ваша мама не из тех, кто готов смириться с отказом.

– Что правда, то правда. – Бет заметила, что я смотрю на ее волосы. – Не беспокойтесь, я использовала только лимонный сок для осветления, – сказала она, запустив в них пальцы. – Я прочитала все ваши инструкции для будущих мам, которые вы мне дали на последней консультации. Никаких химикатов для волос, пока я не отниму «Это» от груди.

– Это? – переспросила я.

Она хихикнула:

– Поскольку Кен и я не хотим знать пол ребенка заранее, мы решили называть его «Это», пока он не родится. – Она погладила себя по животу.

– Очень мило, – рассмеялась я. – Вы уверены, что я с моими костылями помещусь сюда?

– О маловерная, – хмыкнула она, забирая у меня костыли и ловко пристраивая их между двумя передними сиденьями. – А теперь садитесь и устраивайтесь поудобнее, пока я не передумала.

Я залезла и пристегнулась, готовясь набраться храбрости, если она водит машину, как Тиш. Меня приятно удивило, что она вела ее, как старушка – если эта старушка не Мими, – и я подумала, что такая осторожность могла быть вызвана беременностью. Взглянув в окно, я увидела тащившуюся за нами по Фредерика-роуд вереницу машин, но ничего не сказала. Туристический сезон на острове был в разгаре, и им был полезен урок терпения в любом случае.

Она остановилась на парковке напротив кладбища Крайст-Черч и помогла мне выйти из машины.

– Все взяли?

Я похлопала по камере, висевшей у меня на шее.

– Да. Надо думать, я не задержусь. Я только сфотографирую надгробия Фразье, так чтобы у нас были все имена и даты, когда мы поедем в архивы.

– Прекрасно. Мама сказала, чтобы я взглянула на цветы в церкви, убралась там и доложила ей. Это, вероятно, займет у меня больше получаса. Если вы не хотите, чтобы я пошла с вами…

Я отмахнулась:

– У меня все будет в порядке. И у меня есть в кармане мобильник, если я упаду и не смогу подняться. – Я взглянула в ее лицо. – Все будет хорошо, правда.

Тревога исчезла из ее глаз.

– Давайте встретимся здесь примерно через полчаса. А если вы закончите раньше, загляните в церковь и дайте мне знать.

– Отлично, – кивнула я. Она помогла мне перейти через улицу и пройти по главной аллее, прежде чем я свернула направо к кладбищу. Я старалась припомнить, какой дорогой я шла, когда мы были здесь с Тиш, но в результате дважды описала круг. В конце концов я прошла по дорожке, которая сначала показалась мне ведущей не в ту сторону, но, побродив в тени дубов и миртов, я поняла, что иду все-таки в правильном направлении.

Я пошла к участку Фразье, но резко остановилась. Кто-то насвистывал. Я повернулась и пошла на этот звук, мои костыли стучали по засохшей земле. Дубовые листья мелькали надо мной на жарком летнем солнце. Я поглядывала вверх в поисках воскресших мхов, которых сейчас не было заметно, они все еще пребывали в ожидании.

Я вышла из тени деревьев и оказалась перед четырьмя гранитными плитами, лежавшими в ряд, как оскаленные в улыбке зубы. Узнав красный фургончик и затылок человека, склонившегося над одной из плит, я остановилась.

Джимми Скотт обернулся и улыбнулся при виде меня.

– Здравствуйте, мисс Ава.

На его коротко остриженных светлых волосах была бейсболка, придававшая его странной формы носу еще большее своеобразие. Хотя он продолжал улыбаться, его карие глаза, казалось, потемнели в тени, из-под которой он никак не мог выбраться. Я решила ретироваться.

– Извините за беспокойство…

Он выпрямился и, все еще улыбаясь, сказал:

– Вы меня не беспокоите. Я просто насвистывал моим сестрам, выкапывая старые цветы и думая, что бы посадить на их место. – Я вспомнила, как Тиш рассказывала мне, что он по-прежнему говорит со своими сестренками, как будто ожидая, что они вернутся к нему. Я думаю, я бы делала то же самое, если бы я потеряла всю мою семью и осталась совсем одна на свете.

Он был в садовых перчатках, и в фургоне я заметила выкопанные васильки. Корни их торчали кверху, как руки маленьких ребятишек.

– Это моя семья.

Я сделала шаг вперед, как будто меня представляли незнакомым людям, и остановилась у первой плиты.

Словно поняв это как подсказку, Джимми заговорил:

– Это мой отец, Уолтер Ф. Скотт. «Ф» это значит Флойд, как все его называли. Я даже не знал, что его первое имя Уолтер, пока не увидел его здесь.

Буквы были вырезаны просто, и кроме одного надгробия, там были только имя и даты рождения и смерти. Я подошла ко второй плите с надписью: «Цветок расцветает и на увядающем дереве».

– А это ваша мама? – спросила я, употребляя, как и он, настоящее время.

Джимми кивнул:

– Ага. Мэри Энн Синклер Скотт. Все звали ее Мэри Энн.

Я сняла с шеи камеру.

– Вы не возражаете, если я это сфотографирую? Тиш сказала сделать как можно больше снимков для нашего доклада.

– Не возражаю. Я сам все время снимаю. Мне хочется увидеть их в ореоле.

– Как на фотографиях привидений, которые мы видим по телевизору?

Он кивнул:

– Я еще их не видел, но я надеюсь. Было бы хорошо знать, что я не один, вы понимаете?

Я взглянула в его оживленное лицо, припоминая, как, сидя за столом со всей моей семьей, я чувствовала, что сижу одна, а окружающие меня люди были как голограммы чьей-то чужой жизни.

– Да, я понимаю, – сказала я, идя вслед за ним к двум другим надгробиям.

– Это мои маленькие сестрички, Кристина и Дженнифер. Их все звали Тина и Дженни, но я звал по-другому, – он робко улыбнулся.

– А как вы их звали?

Он прихлопнул на своей руке комара.

– Скутер и Буер. – Он широко улыбнулся, как будто он говорил не о двух малютках, погибших в огне, когда им не было еще и трех лет.

Я присела на корточки перед двумя плитами, читая имена и даты: Кристина Мэри Скотт и Дженнифер Энн Скотт, родились пятого сентября 1977 года и умерли в один и тот же день тридцатого июля 1980 года. Я взглянула на Джимми, стараясь увидеть то, что видел он. – А почему вы их так называли?

– Я называл Тину Скутер, потому что она так ползала. Никогда не хотела ползать, как все дети, но ехала на пеленке, вытягивая вперед обе ноги, чтобы двигаться, опираясь на них. Казалось, ей не терпится ходить, а ползать у нее нет времени. Папа от нее просто с ума сходил, потому что она научилась ходить, когда ей еще и года не было.

– А Буер? – спросила я, начиная понимать, почему Джимми улыбается, мое же лицо лишь слегка утратило печальное выражение.

– Потому что она отказывалась говорить, а только взвизгивала. Она упала и сильно ушиблась, когда была еще совсем крошкой, и мама сказала, поэтому она и не говорит, а заговорит потом. Но этого так и не случилось. – Его улыбка погасла. Он вспоминал что-то, о чем я не решалась его спросить.

Я поднялась, снова обращая внимание на его обезображенные шрамами руки и воображая его пятнадцатилетним подростком, пытающимся спасти свою семью от огня.

– Вы, наверно, все еще тоскуете по ним?

Он кивнул с таким видом, словно мы говорили о погоде.

– Да. – Он наклонился стряхнуть пыль с плиты. Когда он снова заговорил, взгляд его стал опять знакомым и теплым. – Но у меня были новые мама и папа, и брат и сестра.

– Вы имеете в виду Адриенну и ее семью?

Он кивнул:

– Но вы понимаете, они не то чтобы заняли место моих родных. Просто это была семья, и я в ней нуждался. Так оно и сложилось. – Он поднял горшок с могилы матери, который я раньше не заметила, и алые розы приветственно закивали мне оттуда. – Я выкопал цветок у себя в саду и принес сюда, чтобы пересадить. Я подумал, что ему будет лучше здесь. Удивительно, как это иногда получается.

– Что получается?

Джимми пожал плечами:

– Как цветам иногда приходится решать, как им цвести, где бы их ни посадили. Мисс Тиш вышила это для меня на подушке.

На этот раз я действительно искренне улыбнулась:

– Мне это нравится, Джимми. Нужно это запомнить.

Я взглянула на часы, зная, что мне нужно поторопиться к Бет.

– Песенка, которую вы насвистывали – та же самая, что вы насвистывали, когда подобрали меня из оврага – вы знаете, откуда она?

– Да, мама пела ее Скутеру и Буеру, но им всегда больше нравилось, когда я им ее насвис-тывал.

– Вы помните слова?

Он поджал губы и взглянул вверх, словно прося вдохновения. Приятным баритоном он запел:

Спи, дитя.

Отец твой рыцарь,

Мать твоя красой блистает;

Всем, полями и дворцами,

Здесь дитя их обладает…

Он замолчал, широко открыл глаза и посмотрел на меня.

– Там есть продолжение, но вы поняли идею.

– Браво! – сказала я. – У вас прекрасный голос.

Щеки его порозовели, и он опустил глаза на свои теннисные туфли.

– Спасибо, мисс Ава. Я пою в церковном хоре с мисс Тиш. Это она меня туда позвала.

– Им повезло, что вы согласились. Но меня интересуют слова. Вы знаете какие-нибудь другие? О жене и ребенке, живущих за морем?

Он снова возвел глаза к небу, словно консультируясь с высшими силами, прежде чем покачать головой.

– Это единственные, которые я когда-либо слышал.

Я пристроила костыли под мышки.

– Спасибо за концерт. Я позволю вам теперь снова вернуться к работе.

Он кивнул и следил, как я выбиралась с маленькой площадки. Я снова повернулась к нему:

– А как пройти на участок Фразье? Я что-то заблудилась.

Джимми показал налево.

– Это близко. Но я думаю, он хотел быть в стороне.

Я побоялась спросить, кто хотел, и пошла так быстро, насколько могла, по тропинке и вскоре увидела невысокую ограду и большой гранитный памятник впереди. Увидев там человека со светлыми волосами вместо темных, я с облегчением вздохнула и переступила через цепь ограды.

Джон оглянулся. Он сидел, скрестив ноги, у могилы сестры, но поднялся при моем приближении.

– Ава, – сказал он, глядя на мои костыли. – Я слышал о вашем несчастном случае. Рад видеть вас на ногах.

– Спасибо. Извините за беспокойство. Я обещаю, что вас не задержу. Я пришла сюда, чтобы сфотографировать старые могилы для нашего доклада.

Он сунул руки в карманы джинсов.

– Как я понимаю, вы не нашли заметок Адриенны.

Я покачала головой, думая о запертом чердаке.

– И Мэтью тоже не знает, где они.

– Как и о кольце.

Я сдержала свой гнев, понимая, что здесь было ему не место.

– Она сказала Мэтью, что потеряла кольцо, когда плавала. У него не было оснований не верить ей. Я не сказала ему, что оно у вас. Я надеялась, что мы сможем прийти к какому-то соглашению.

Он приподнял бровь:

– Соглашению?

Я сделала глубокий вдох.

– Это фамильная ценность, Джон. Она принадлежит семье Фразье, и я хотела бы, чтобы оно туда вернулось. Я буду рада заплатить вам за него.

Лицо его потемнело, словно туча внезапно закрыла солнце.

– Нет. – Он покачал головой. – Это все, что у меня осталось от сестры.

Я стиснула ему руку.

– Простите. Я не хотела вас огорчить. Я медсестра и акушерка, поэтому в моей натуре улаживать вещи. Кольцо не приносит вам радости. Зачем оно вам?

Он усмехнулся, но я не захотела улыбаться ему в ответ.

– Как свидетельство. – Он повернулся ко мне спиной и смотрел на могилу Адриенны. «Мать нерожденных детей». Мне вспомнились рисунки ребенка с отвернутым от зрителя личиком.

Спокойно, словно беседуя сам с собой, он проговорил:

– Она сказала мне, что оно ей не принадлежит. А если оно не принадлежало ей, то кому? – Он обернулся, пронзая меня обвиняющим взглядом.

По его выражению я поняла, что ответ у него уже был готов. Я знала, что мое объяснение, что кольцо принадлежало матери Мэтью и другим женщинам его семьи, его не удовлетворит.

– Вы были когда-то друзьями с Мэтью, так что вы, конечно, знаете, что на неверность он неспособен, и мне неприятно слышать ваши намеки. Я не могу быть вашим другом, Джон. Пока вы не примиритесь с фактом, что ваша сестра погибла в результате несчастного случая и что никто в этом не виноват. – Я уронила костыли и начала возиться с камерой, чтобы поскорее сделать снимки, для чего я и пришла, и оставить Джона с его гневом в этом месте скорби и теней.

Я сосредоточилась на трех могилах на заднем плане, воспользовавшись зумом, чтобы не подходить ближе с моей ногой в ортезе. Я снова прочитала надпись на могиле Джеффри. «Любимый отец и друг. 1771–1815». «Любимый отец и друг». Только он и двое детей. Для четвертой могилы не было места.

Я вздрогнула от прикосновения к моей руке. Джон вручил мне мои костыли.

– Извините. Позвольте мне хоть этим вам помочь.

Я повесила камеру на шею и неохотно взяла костыли. Я уже собралась уходить, но меня остановили его слова.

– Если у вас есть какие-либо сомнения, Ава, какие бы то ни было сомнения, я хотел бы, чтобы вы поделились ими со мной. Разве вы не хотите, чтобы все подозрения были с него сняты?

Я даже не потрудилась обернуться.

– У меня нет такой необходимости, – сказала я с большей уверенностью, чем ее чувствовала.

Я тронулась с места.

– Подождите минутку – я чуть не забыл.

Я неохотно остановилась и ждала, пока он доставал что-то из заднего кармана джинсов.

– В прошлый уик-энд я был с матерью на блошином рынке и нашел там фотоаппарат с пленкой внутри. Естественно, я подумал о вас и купил его, а потом отдал пленку проявить. Там была только одна фотография, и я подумал, что вам она может понравиться. Я носил ее с собой, надеясь, что где-то увижусь с вами. – Он протянул мне маленький белый конверт.

Поколебавшись, я взяла его. Сунув под мышку костыли, я открыла его и достала единственную фотографию. Судя по прическе и купальникам, две девочки-подростка были сняты в середине восьмидесятых годов. У них были одинаковые темно-каштановые волосы, либо завитые, либо вьющиеся от природы. У одной из них они были повязаны лентой, у другой собраны в хвост большой заколкой.

Они стояли на пляже, обняв друг друга за плечи худыми руками, их голубовато-зеленые глаза были одного цвета с океаном. Одна была повыше ростом, в бикини, другая в цельном купальнике.

На них падала тень фотографа, но выражения их лиц были отчетливо различимы. Более высокая и, видимо, старшая сестра смотрела беспечно в объектив, не сознавая своей расцветающей красоты, сосредоточившись только на моменте. Но ее сестра, с улыбкой только на губах, отвернулась от фотографа и смотрела на старшую девочку с любовью и чем-то еще, чего я не могла определить, но мне казалось, что я это понимала. Как когда смотришь фильм, где кто-то гладит собаку, ты знаешь, какая у нее мягкая шерсть, сама ее не касаясь.

– И что вы думаете? Хорошо я выбрал? – спросил Джон.

– Очень хорошо, – неохотно признала я. – Но я не люблю вид океана. – Я снова взглянула на фотографию, не понимая, почему прилив казался здесь не более угрожающим, чем сияющее над ними небо.

– Почему? – спросил он.

– Я не знаю. – Я смотрела на фотографию и думала, согласиться ли мне на предложение Мэтью попробовать гипноз. – Спасибо, – сказала я, встретившись с Джоном глазами.

– Пожалуйста. – Он, нахмурившись, смотрел на мои костыли. – Помочь вам выбраться отсюда?

Я покачала головой:

– Я справлюсь. Помните, что я сказала о том, что я не могу быть вашим другом. Я серьезно.

Он опустил голову, потом взглянул на меня.

– Надеюсь, вы найдете то, что ищете, – сказал он, указав на камеру.

Наши взгляды встретились.

– Спасибо, – сказала я снова и пошла по дорожке к церкви, думая о том, говорил ли Джон о моих исторических разысканиях или о чем-то совсем другом.

Я лежала, вытянувшись на софе, голова моя покоилась на двух подушках, ноги я удобно пристроила на подлокотнике. Мэтью поставил на низенький столик кассетный магнитофон.

– У тебя в ходу современные технологии? – усмехнулась я, пытаясь скрыть свое волнение.

Мэтью улыбнулся в ответ и пожал плечами:

– Я им пользуюсь много лет. Я мог бы заменить его чем-то более современным, конечно, но пока никто не жаловался. – Он выразительно посмотрел на меня.

– Я просто пытаюсь разрядить обстановку, – промямлила я, скрестив руки, чтобы унять дрожь.

– Ава, – Мэтью взял мои руки, и я ощутила тепло его ладоней. – Я знаю, ты нервничаешь, и это абсолютно нормально. Я делал это сотни раз, и многим это действительно помогло.

– А были те, кому не помогло?

Он избегал моего взгляда.

– У меня было несколько пациентов, не поддавшихся гипнозу по разным причинам.

Я встревожилась:

– Но был ли кто-то, кого ты гипнотизировал и получил нежелательные и неожиданные результаты?

Он слегка поколебался.

– Только однажды – когда я только начал эту практику, и у меня не было достаточно опыта. – Он помолчал. – Гипноз принял неожиданный оборот, и мы зашли дальше в прошлое пациента, чем намеревались. Но я знаю, как это произошло и как этого избежать. – Он сжал мне руки. – Я твердо уверен, что любое благо, какое ты от этого получишь, намного перевесит любое неожиданное открытие.

Я пристально смотрела в его темные глаза и чувствовала, как будто я всматриваюсь в протоптанную дорогу, ведущую в знакомое, но не названное место.

– Ты позволишь мне прослушать запись, когда мы кончим?

– Разумеется. Я ничего не подвергаю цензуре. Но тебе это не должно понадобиться. Многие мои пациенты говорят, что это как будто ты смотришь фильм, в котором ты помнишь многое из происшедшего.

Я закрыла глаза, стараясь представить образы, которые могут возникнуть на экране моего подсознания, но видела только темный экран.

– А если мне не понравится то, что я увижу?

Он стиснул мне руки.

– Я буду здесь с тобой, и если тебя что-то расстроит, я выведу тебя из этого состояния. Хорошо?

Я кивнула.

– А что, если… – я остановилась, не в состоянии найти слова для выражения мыслей, овладевших мною, с тех пор как Мэтью рассказал мне о моих рентгеновских снимках.

– Давай без «что, если», ладно? Мы пойдем шаг за шагом и будем справляться с этим вместе – что бы ни случилось.

– Ладно, – сказала я, снова закрыв глаза. Накидывая на меня плед, он нежно поцеловал меня в лоб.

Затем он поднялся и, достав из портфеля кассету, вставил ее в магнитофон. Комнату наполнила музыка, заглушив тиканье старых часов и урчание холодильника, временами доносившееся из кухни.

Мэтью сел в кресло рядом со мной и взял со стола бумагу и карандаш. Он легко вошел в роль психолога, и я с трудом узнавала моего мужа под профессиональной маской.

– Я выбрал сегодня прием, который откроет щель в твоем подсознании. В последующие несколько дней или недель твой мозг позволит всплыть на поверхность все большему количеству воспоминаний. Я не хочу, чтобы ты боялась того, что обнаружится. Я хочу только, чтобы ты понимала: что бы ты ни вспомнила, это может только помочь тебе на пути к выздоровлению.

Мне хотелось встать и выйти из комнаты, но я осталась на месте, желая доказать ему, что он ошибается, в такой же мере, как я желала доказать это себе самой.

– Итак, что я должна делать? – спросила я.

– Я хочу, чтобы ты закрыла глаза и расслабилась. Сосредоточься на вдохах и выдохах, и когда я говорю, я хочу, чтобы ты слышала только мой голос. – Он помолчал. – Ты готова?

Я кивнула и закрыла глаза, позволяя голове и всему телу глубже погрузиться в софу; затем Мэтью заговорил тихим успокаивающим тоном:

– Через минуту я позволю тебе еще больше расслабиться.

Вдох, выдох.

– Сейчас я начну обратный счет, от десяти до одного. Когда я назову цифру десять, ты не поднимаешь веки. Когда я назову цифру десять, ты представишь себя в своем воображении наверху невысокой лестницы.

Во время короткой паузы я сосредоточилась на вдохах и выдохах и представила себе лестницу – в темноте, и я стою наверху, в ярком свете.

Он продолжал:

– Когда я назову цифру девять и все последующие цифры, ты будешь спускаться по лестнице. У основания лестницы большая кровать с перинным матрасом и удобной подушкой. Когда я назову цифру один, ты просто погрузишься в эту постель, положив голову на подушку.

Я видела постель и подушку и почувствовала желание приблизиться к ней. Мной овладело необъяснимое утомление, и, глядя на подушку, я ничего так не желала, как опустить на нее голову.

Мэтью говорил медленно, ведя меня вниз по лестнице, моя расслабленность увеличивалась с каждой ступенькой, пока я не дошла до конца.

– Один, – сказал он. – А теперь ты погружаешься в постель, каждый мускул у тебя ослабевает, ты приходишь в еще более спокойное и мирное состояние. Я хочу, чтобы ты вообразила себя сторонним наблюдателем процессов, происходящих в твоем мозгу, медленно проникающим сквозь уровни сознания.

Его голос сделался единственным звуком в комнате, медленно ведущим меня сквозь уровни сознания. Это было похоже на лифт, когда на верхнем уровне я все полностью сознавала, а нижние уровни были мое подсознание. Я могла видеть себя в этом лифте, могла вообразить, как я заглядываю в щель между дверьми, когда лифт спускается с уровня на уровень. Я почти что ощутила, как лифт слегка тряхнуло, когда он остановился на нижнем этаже. Я ждала, не сводя глаз с закрытых дверей.

– Это та часть твоего мозга, где долгое время накапливались тайные воспоминания, настолько тайные, что у тебя даже нет о них представления. – Он замолчал, и я увидела, как двери открылись.

– А теперь я хочу, чтобы ты представила себя в конце длинного коридора, такого длинного, что ты не можешь видеть его конец, но он пуст, ты в нем одна. Ты проходишь по нему и видишь по сторонам закрытые двери. Ты останавливаешься перед одной из дверей с надписью «Тайны». Она заперта, в замочной скважине большой бронзовый ключ, и ты знаешь, что в этой комнате хранятся твои тайные воспоминания.

Я смотрела на ключ, и моя рука тянулась к нему, в то время как я продолжала слушать слова Мэтью.

– Твое подсознание заперло там вещи, которые однажды расстроили, напугали тебя или причинили тебе боль. Это давние воспоминания, и они не могут причинить тебе вред. Твое подсознание этого не знает, и оно будет продолжать защищать тебя, пока ты их не осознаешь и не позволишь им уйти.

Он снова сделал паузу, и я следила за своей тянущейся к ключу рукой.

– Поверни ключ и приоткрой дверь. В следующие несколько дней ты начнешь воскрешать эти старые воспоминания, иногда наяву, иногда во сне. И с каждым воспоминанием ты станешь чувствовать себя немного легче, немного счастливее.

Я почувствовала в пальцах холодную бронзу, защелка легко поддалась, дверь открылась. Мне даже не нужно было поворачивать ручку. В отверстии возник треугольник яркого света, и хотя я слышала голос Мэтью, я была зачарована этим светом и двигалась по направлению к нему, сопротивляясь указаниям вернуться в коридор к лифту.

Я ощущала чье-то присутствие со мной рядом. Я раскрыла дверь шире, так что оказалась поглощенной этим ярким светом. Я вошла, как будто меня вел кто-то невидимый. Я закрыла глаза, а когда их открыла, то оказалась под ярко-голубым небом, вдыхая соленый воздух. Песок проседал у меня под ногами, а я смотрела на океан, как будто ожидая чего-то.

– Ава? – позвал меня откуда-то издалека голос Мэтью. – Ава? Где ты?

– Я на пляже, – ответила я. Я видела черных ножеклювов с их широкими крыльями и слышала шум прибоя. Опустив глаза, я увидела, что я босая, но на мне длинная юбка, обвивавшая мне ноги на ветру. Волосы падали мне на лицо, и я заметила, со спокойствием незаинтересованного прохожего, что волосы у меня уже не светлые, а темно-каштановые.

Мэтью помолчал.

– Ты боишься воды? – спросил он через секунду.

– Нет, – отвечала я с полной уверенностью.

– Что ты видишь?

Я рассказала ему про мои ноги и волосы, как будто описывая кого-то постороннего.

Он снова сделал паузу.

– Как тебя зовут?

Я не колебалась, зная ответ, так же, как я знала, что мой любимый цвет – красный и что я не боюсь комаров. Я следила за полетом одного из ножеклювов, наблюдая за тем, как он распростер крылья и парил над волнами. Я облизнула пересохшие губы и сказала: «Памела».

Глава 20

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

30 августа 1812

Мы втроем растянулись на песке на старом пледе, который я нашла на чердаке на дне сундука. И плед, и сундук были неизвестного происхождения. Чердак был вообще кладезем семейных реликвий, окном в прошлое, куда я не могла удержаться от искушения иногда запускать руку и вытаскивать оттуда что-нибудь в настоящее.

Джеффри растянулся на спине, закрыв глаза. Его темные ресницы загибались на кончиках, почти как у женщины. Но в его угловатых чертах и квадратном подбородке не было ничего женственного. Голубые глаза нисколько не умаляли силу и мужественность черт. Я видела это лицо даже в темноте, как пламя свечи, остающееся в памяти, когда оно давно погасло.

Легкая улыбка скользнула по моим губам, когда я подумала о миниатюрах, заказанных мной бродячему художнику. Я дала ему мятного чаю от диспепсии, и это принесло ему такое облегчение, что он предложил в качестве благодарности написать маленькие портреты, мой и Джеффри. Сделав наброски, он пообещал закончить их к следующему разу, когда он снова будет на Сент-Саймонсе. Прошло уже больше года, но я не теряла надежды увидеть эти работы.

Джеффри открыл глаза, и мы долго смотрели друг на друга. Он улыбнулся. Такая его улыбка приводила мне на память восход солнца.

– На что ты смотришь? – спросил он.

– На тебя. Я думала, как мне повезло, что у меня такой красивый муж.

– Нет. – Он протянул руку и накрутил на палец длинную прядь моих волос. – Это мне повезло.

Я нахмурилась:

– Скажешь ли ты так, когда я состарюсь и поседею?

– И даже после. – Он притянул меня, чтобы поцеловать. – Откуда такие грустные мысли в такой прекрасный день?

Ветер изменил направление, и волны послушно завели новый танец.

– Если бы я умерла, кому бы ты доверил воспитание Робби? – Этот вопрос засел у меня в мозгу с момента свадьбы Джорджины. Я ожидала дня, подобного сегодняшнему, когда повседневные заботы не нарушали бы спокойный ход мысли.

– Во-первых, я бы сам занялся им, разумеется. И Джемма! Она любит его как сестра.

– А Джорджина и Натэниел? Почему не они? Они ведь наши единственные родственники…

– Нет, – сказал он, снова закрывая глаза, зная, что я прочла бы в них то, чего он не хотел, чтобы я увидела.

Я подставила лицо ветру, как будто надеясь обрести смелость в соленом воздухе.

– А скажи… почему ты предпочел ей меня?

Он удивленно снова раскрыл глаза.

– А ты разве не знаешь? Она тебе не говорила?

Я отрицательно покачала головой, чувствуя себя как ребенок, с любопытством взирающий, пока ему развернут подарок.

– Ты уверена, что хочешь знать? – Я кивнула, вовсе в том не уверенная, а словно принимая каломель как лекарство, сознавая, что это необходимо для моего же благополучия.

Взгляд его, устремленный на меня, смягчился.

– Я застал ее с Натэниелом. Оба были раздеты. Больше я ничего не видел, но этого оказалось достаточно, чтобы я понял – не могу я на ней жениться!

– Но… Натэниел?..

– Он хотел жениться на ней, но она этого не желала.

– Почему же? – настойчиво продолжала я.

Отвечая мне, он не отвернулся и не отвел глаза.

– Она утверждала, что ей нужен только я, хотя, по-моему, поступки ее говорили совершенно обратное, о чем я ей и сказал.

Я отвернулась, почувствовав легкую дурноту.

– И только поэтому ты на ней не женился?

Он привлек меня к себе, так что наши лица почти соприкоснулись.

– Я каждый день благодарю Бога, что так случилось. Потому что потом я встретил тебя… И тут уж у меня и вовсе не осталось сомнений. – Он нежно поцеловал меня, и я закрыла глаза, стараясь забыть выражение лица Джорджины, когда я сказала ей, что выхожу замуж за Джеффри. Я не просила у нее прощения, хотя несмотря на все, что я теперь узнала, мне, может быть, и следовало это сделать – ради нее, если не ради себя. Но я была с Джеффри, и Джорджина была с Натэниелом, как это и было нам всем суждено.

Мы отдыхали долго. Я не спала, прижавшись к Джеффри, и следила за тем, как поднимается и опускается во сне спинка Робби. Я положила руку ему на бочок, никогда не уставая от созерцания этого чуда. Наш малыш набегался и уснул…

– Он никуда не денется, Памела.

Я легла поудобнее, пристроив голову мужу под подбородок.

– Мало ли что придет ему в разум, даром что сын наш спит! Я еще никогда такого постреленка не видела! То тихоня тихоней, а то не догнать!

Ухом я ощущала дыхание Джеффри.

– И подумать только – ты хотела дюжину деток! – с ласковым вызовом ответил мне он.

– Я и теперь хочу, – отозвалась я, думая о детях других матерей, которым я помогла появиться на свет, в то время как все, что мне было нужно, это еще один для себя…

Его губы коснулись моей макушки.

– Но ты в безопасности, и меня успокаивает сознание, что ты не умрешь от родов, как первая жена Натэниела. Но я уверен, Натэниел желал бы много детей.

Я кивнула. Мысли сами собой переключились на Джорджину с ее бесплодием… А Натэниел выстроил новый дом для своей семьи – огромный, с пятью спальнями и изумительным садом. Каждый раз при виде него я не могла не задаться вопросом, был ли сад разбит в память о нашей матери или в назидание мне за то, что я предпочитаю огород с лечебными травами?

День был теплый, однако на берегу было прохладно. Дул легкий ветерок, и небо было в тучах. Мы наконец получили сообщение, что наша страна объявила войну Британии – газета долго доходила до острова, так что новости всегда запаздывали. Было удивительно узнать, что наша молодая страна воюет уже почти два месяца, а вид с нашего острова остается прежним.

Приближался прилив, смывая птичьи следы, предоставляя временное убежище мелким животным, зарывавшимся в песок. В пузырях пены отражалось серое небо. Когда мы были детьми, Джорджина говорила мне, что пузыри – это зеркала, в которых можно увидеть другие времена, и, если последовать за ними, они могут тебя туда вернуть. Я ей не верила, но иногда, как сейчас, я ощущала магию океана и знала, что соль и пена питали меня в утробе матери, отметив меня как дитя моря, куда я когда-нибудь вернусь.

– Как ты думаешь, дойдут ли до нас военные действия? – спросила я Джеффри, глядя на горизонт, где море встречалось с небом, и их оттенки, казалось, божественным перстом были смазаны.

– Я уверен, они захотят окружить наши порты в Чарльстоне и Новом Орлеане. Другой вопрос, позволит ли им это наш флот.

– А что касается нас здесь, на Сент-Саймонсе?

– Я думаю, мы слишком малы, чтобы они нас заметили. Я фермер, а не солдат, но я не понимаю, зачем бы британцам приходить сюда. – Он тесно привлек меня к себе, и на мгновение я услышала целую симфонию звуков, состоявшую из дыхания нашего сына, стука сердца Джеффри и шума прилива. Я впитывала эту мирную музыку, запоминая ее ноты, чтобы вспомнить, когда наступит необходимость.

– Мистер Гоулд на новом маяке обещал следить за британскими судами и дать нам знать, если он их заметит. Мы под надежной охраной, Памела.

– Я рада. – Я вспомнила рассказы о зверствах, которые творили британцы и их индейские пособники на севере, и содрогнулась при мысли, что эти мародеры вторгнутся в мой дом.

Робби шевельнулся, открыл глаза и, увидев нас, широко улыбнулся. Он был приветливый и жизнерадостный, и его улыбка зажигала в моем небе солнце даже в облачные дни. Он потянулся за кувшином, подарком его тетки Джорджины, ставшим его постоянным спутником. Вместо крышки Джеффри прилепил сверху кусочек кожи с проткнутыми в нем дырочками, чтобы гусеница в кувшине могла дышать.

Джорджина нашла гусеницу на виноградной лозе и привезла ее Робби, поскольку в нашем саду не было ничего, что бы могло привлечь гусеницу или бабочку.

В свои шесть лет Робби был умненький и любознательный. Наблюдение за гусеницей превратилось у него в страсть с тех пор, как Джорджина сказала ему, что она должна превратиться в бабочку. Гусеница разжирела и несколько раз меняла кожу. Джорджина почти ежедневно привозила свежие листья, чтобы удовлетворить ее аппетит. Я не возражала против ее присутствия, так как удовольствие Робби затмевало все дурные предчувствия.

Я встала и начала собирать в корзину остатки нашего пикника. Джеффри натягивал сапоги.

– Мама?

Я повернулась к Робби:

– Да?

– Моя гусеница заболела…

Укладывая в корзину вымытые океаном тарелки, я взяла кувшин у Робби и присмотрелась. Ярко-оранжевая с поперечными черными полосками гусеница лежала на листе, готовясь к своему преображению.

Я покачала головой:

– Нет, она не больна. Она готовится стать бабочкой.

Глаза его расширились от возбуждения.

– Прямо сейчас?

– Нет, – сказал Джеффри, осторожно забирая у меня кувшин. – На это потребуется время. Но скоро.

Робби нахмурился:

– Она умерла?

– Нет, – успокоила я его. – Она готовится к новой жизни – вот и все.

Все еще хмурясь, он переводил взгляд с отца на меня:

– Это то, что делает сейчас Леда?

Леда умерла весной. Смерть ее стала тяжелым ударом для всех нас, особенно для Робби. Он видел ее перед похоронами завернутой в коричневое одеяло, и я подозреваю, что оттуда у него и появились такие мысли.

– Леда на небе, мой милый. У Господа.

Он снова стал пристально смотреть на кувшин. Детская нежная кожа у него на лбу разгладилась.

– Я думаю, она вернется. Как бабочка. Потому что она говорила мне, что не покинет меня.

Я с трудом проглотила плотный комок, застрявший в горле. У меня не хватило духу сказать ему что-то иное. Это было самое трудное для матери: понимать, что у тебя не на все есть ответы. Я провела руками по его темным локонам.

– Может быть, ты и прав, Робби. Но только не как бабочка. Я думаю, Леде больше бы подошло быть королевой, если она вернется. Ты же помнишь, она всегда любила все блестящее.

Он живо кивнул, улыбка снова заиграла у него на лице. Он стоял, держа в руках свой кувшин. Я всем сердцем желала, чтобы все то, что я ему сказала, была правда, что у нас всегда есть шанс стать чем-то большим, чем мы были прежде, что у нас будет возможность склеить разбитое, простить там, где прощение казалось невозможным.

Мы еще прогулялись по пляжу, прежде чем подняться в дюны, и океан сразу же смывал наши следы на песке, словно нас тут и не было.

Глория

Антиох, Джорджия

Июль 2011

Я прошла мимо комнаты Мими и быстро повернула обратно. Она стояла возле кровати, покрытой все тем же индийским покрывалом, которым она всегда застилала ее на протяжении почти шестидесяти лет супружеской жизни с моим отцом. Однажды она как бы между прочим сообщила мне, что я была зачата под этим вот покрывалом. Это гарантировало, что мне никогда не придет в голову посягнуть на него. Это было то, что мои внуки-подростки называли избыточной информацией.

– Что ты делаешь? – заинтригованная, поинтересовалась я, глядя на большой чемодан, лежавший у нее на кровати. Створки его были раскинуты, как крылья бабочки под стеклом. Она возилась с грудой одежды, разбросанной на кровати. В чемодане уже тоже был целый ворох. Я подошла поближе и увидела под одеждой бронзовые рамки.

– Я собираюсь к нашей девочке, Глория. Кто-то же должен побывать у нее, и не похоже, чтобы это была ты.

Я застыла на месте, глядя на свое детское лицо, смотревшее на меня со дна чемодана.

– Зачем ты это делаешь? Почему именно сейчас?

Мими внимательно взглянула на меня сквозь стекла очков.

– Разве ты не слышала, что Ава сказала по телефону? Оттуда-то я и знаю.

– У нее в голове сумятица. Она говорит о какой-то Памеле, у которой темные волосы и которая носит длинные платья. Как мы можем помочь ей, если мы не понимаем, чем она так расстроена?

Она не сводила с меня глаз, и я знала, что мы обе вспоминаем другое время, когда ярко светила полная луна, и запах вечерних примул тяжело висел в воздухе. Она остановилась между чемоданом и мной и бросила поверх фотографий несколько разноцветных велюровых брюк.

– Полжизни ты провела, Глория, живя только наполовину. Ты думала лишь о том, как много можешь ты потерять. Ава и я хотим, чтобы ты посмотрела получше, как много ты можешь приобрести.

Она сжала руками край чемодана, и я заметила на коже запястий переплетенные синие вены, как дорожные карты, и маленькие косточки, показавшиеся вдруг такими хрупкими. Мими была маленькая женщина, чья личность всю жизнь не позволяла мне замечать все это. До сих пор.

Она говорила так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы ее услышать.

– Разве я ничему не научила тебя? Почему Бог создал тебя моей дочерью, если я не могла ничему тебя научить?

Моя девяностолетняя мать плакала, и стыд резанул меня.

– Смерти нет, – ответила я спокойно, – есть только смена миров. Ты сама меня научила так думать, помнишь? Когда умер папа. Это научило меня не бояться. Это придало мне смелости делать то, что приходилось мне делать.

Она помолчала.

– Так ты поедешь со мной?

Я глубоко вздохнула. Я терпеть не могла быть неправой, в особенности когда в том меня уличала мать.

– Полагаю, что мне придется. Ты же совершенно слепая. Если ты станешь настаивать на том, чтобы ехать одной, мне придется вызвать дорожный патруль в целях общественной безопасности. Но мне нужен по крайней мере день или два, чтобы позаботиться о еде для Генри и чтобы в дамском карточном клубе меня кто-нибудь заменил…

Мими захлопнула крышку чемодана.

– Я уезжаю через полчаса, с тобой или без тебя. У меня нет никаких сомнений – твой клуб устоит, а Генри уже не ребенок. И уж точно он не умрет с голоду без твоих забот.

Она была, конечно, права, но мне не хотелось доставить ей удовольствие, признав это. Так что мы обе смотрели на чемодан, стоявший на покрывале, как на пятно, с которым мы не знали, как справиться.

– Я полагаю, следует вызвать кого-то из мальчиков, чтобы они пришли и отнесли его в машину, – прервала я наше молчание. – Надеюсь, Мэтью не откажется затащить его в дом, когда мы приедем.

– Мы не станем у них останавливаться! Они – новобрачные в конце концов. У сестры Джун есть пансион на Сент-Саймонсе, так что мы снимем там помещение на неделю с правом продлить свое пребывание, если нам это понадобится. Там как раз две спальни. Спать с тобой в одной комнате я не смогу – ты храпишь.

Я вздохнула, прикидывая, сколько же времени она поджидала с открытой дверью над чемоданом, пока я не пройду мимо, чтобы завести со мной разговор о поездке.

– Прекрасно, – сказала я, повернувшись, чтобы пойти к себе и забросить несколько вещей в чемодан гораздо меньших размеров. – Но мне нужен час, чтобы собраться. Пока я укладываюсь, ты можешь позвонить Стивену и попросить его приехать и отнести вещи в машину.

Она буркнула что-то, чтобы дать мне понять, что она меня слышала – и была не в восторге от того, что я сказала. И когда я уже выходила, последнее слово осталось за ней:

– Соберись лучше на несколько недель. Мы можем там задержаться.

Подходя к своей комнате, я замедлила шаг. Мои мысли обратились к дубам Сент-Саймонса и воскресающим мхам, скрывающимся в их стволах. Доставая из чулана чемодан, я подумала об Аве и о том, не приведут ли мои усилия защитить мою дочь к тому, что я потеряю ее навсегда.

Глава 21

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Бет Гермес в голубом пациентском халате лежала в кресле в смотровом кабинете, а передо мной стояла задача провести акушерский осмотр, не нарушив при этом стуком ортеза умиротворяющую атмосферу, какую мы старались поддерживать в нашей работе. Потерев руки, чтобы согреть их и прикрыв простыней стратегические места пониже ее слегка подросшего живота, я начала наружное исследование.

– Ну и как идут ваши сеансы гипноза? – тоном куратора поинтересовалась Бет.

Я еще и сама не разобралась в происшедшем и, честно говоря, не понимала, что, собственно, произошло, и в любом случае не была готова обсуждать это с Бет и уж никак не в ситуации, где ведущим началом была все-таки я, а не она, чтобы я терялась в поисках, что ей ответить… Поэтому я притворилась, что не слышала ее покровительственного вопроса, и начала стандартный осмотр беременной.

– Дайте мне знать, если что-то причиняет вам боль или руки у меня слишком холодные, – «медицинским» голосом сказала я, осторожно ощупывая ее живот на предмет обнаружения в матке плода соответствующего сроку размера, плавающего в жидкой среде. Я обнаружила искомое двумя пальцами выше лобковой кости.

– Отлично, – констатировала я результат. – Плод уже достаточно подрос, чтобы мы могли услышать сердцебиение, – бодро объявила я «следующий номер нашей программы».

Ответом мне было разочарованное выражение лица дебютантки. Я опешила – но мое замешательство длилось, пока она не заговорила:

– Я думала, что это обычный осмотр и не позвала с собой Кена или маму. Я знаю, они бы тоже захотели послушать.

Я снисходительно улыбнулась.

– Я понимаю, и мы можем назначить вам снова приехать на этой неделе, так чтобы Кен и ваша мама могли поприсутствовать. Но, возможно, в первый раз вы все-таки захотите побыть наедине с вашим будущим малышом…

Я погладила свой начавший слегка выдаваться живот – сердцебиение еще рано прослушивать. Я ожидала, пока Бет примет решение. Хотя эту профессию редко можно было увидеть в списке для девочек «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», я никогда не хотела стать никем другим, кроме как акушеркой. Может быть, как я уже говорила Джону, это было связано с выкидышем у моей матери и беспомощностью, которую я тогда ощущала. Но в глубине души я всегда сознавала, что это было мое призвание, нечто такое, для чего я родилась. У меня были способности к этому, и что бы там Бет ни решила сейчас, я устрою все наилучшим образом.

Подумав с минуту, Бет согласно кивнула.

– Да, пусть я сегодня буду одна, но в следующий раз я приведу с собой Кена и маму.

Да кого угодно, хоть всю семью! Я включила кардиодатчик и, предварительно смазав, опустила его туда, где ожидала услышать сердцебиение. Обе мы затаили дыхание, услышав глуховатое «тук-тук», звук настолько далекий, что, казалось, он доносится из другого времени и другого места.

– Ой, – прослезилась Бет. – Это все становится так… так реально теперь…

А ты как хотела? Я подсчитала удары крошечного сердечка. Меня по-прежнему поражало значение происходящего и странность самой его возможности.

Закончив, я протерла кожу беременной и натянула халат на ее видимо округлившийся живот.

– Все великолепно. Тринадцать недель точка в точку. – Я записала данные в карточку. – Тошнота прошла? Вы принимаете витамины?

– Да. – Бет приподнялась. Она открыла рот, чтобы задать еще вопрос, но, предвидя, о чем пойдет речь, я перебила ее:

– Давление у вас высоковато. Отекают лодыжки или ступни?

– Слегка. Но сейчас лето, и я думала, это просто от жары.

– Может быть, – важно кивнула я, глядя в карточку, но нужды смотреть в карточку никакой не было. У меня, казалось, просыпается шестое чувство, когда речь идет о чужой беременности. Я заранее знаю, когда ребенок может повернуться в нужное положение без постороннего вмешательства и когда не может. Я могла определить беременность еще до анализа мочи. У меня словно был уже огромный опыт, а не только десять лет родовспомогательной деятельности.

– Вам нужно следить за количеством натрия. Продолжайте пить больше воды и немедленно вызывайте меня, если начнутся головные боли. И прежде чем вы уйдете, я хотела бы получить лабораторные данные о функции почек.

– А… вы же сказали, что все великолепно.

– Так оно и есть. Я просто стараюсь, чтобы так оно и оставалось.

Сделав еще несколько записей, я взглянула на часы. По расписанию я отставала только на десять минут, что удивительно, учитывая, сколько времени у меня занимал переход из комнаты в комнату.

– Итак, как же прошел сеанс гипноза? – вернулась Бет на кураторскую позицию.

Я подавила вздох, вспомнив свой истерический звонок Мими и свою неспособность понять что-либо из того, что говорил мне Мэтью.

– Мы еще не уверены, – осторожно ответила я, с беспокойством посматривая на часы, демонстрируя тем самым причину прервать этот неугодный мне разговор. – Мэтью говорит, что польза от гипноза не от того, что происходит во время сеанса, но в том, что за этим последует – наше подсознание начинает раскрываться понемногу в снах или в воспоминаниях, когда мы бодрствуем, – все же сказала я.

– А у вас были какие-то сны или воспоминания?

– Я… – начала было я и тут же остановилась, вспомнив образы, преследовавшие меня каждую ночь. Океан снится мне всю жизнь, хотела я сказать, но не могла. Потому что это были уже не сны, а какая-то часть меня, и я не могла объяснить это даже Мэтью, не говоря о Бет. – Пока не могу так сказать, – вежливо улыбнулась я. – Мэтью говорит, время еще не пришло.

Я еще раз ей улыбнулась – своей официальной улыбкой.

– Я полагаю, я увижу вас в субботу, когда мы поедем в архив. Я заеду за вами и вашей мамой в десять, а потом приглашаю вас обеих на ланч. Мы отпразднуем мое освобождение от этого башмака, – кивнула я на ортез и подождала, пока она слезет с кресла. – Рецепты витаминов я оставлю для вас в регистратуре.

Я уже взялась за ручку двери, но она снова заговорила:

– Я ездила однажды в архив с Адриенной. Она тоже искала информацию о семье Мэтью. Как жаль, что вы не нашли ее заметки – это сэкономило бы вам время и силы.

– Да, я знаю. Но ни Мэтью, ни ее семья не знают, куда они делись. И ее дневник. Я буду продолжать поиски. А вы уверены, что хотите снова вернуться в архив в поисках той же самой информации?

– Вы шутите? – засмеялась Бет. – Мне нравится это занятие, и я всегда нахожу что-нибудь новенькое. Может быть, я найду что-нибудь интересное для моих старшеклассников. Когда я была там в последний раз, я нашла старое письмо времен Гражданской войны, где шла речь о кладбище для рабов, которое уже давно ушло на дно океана. Из этого письма мы выяснили, где оно находилось. Ребят ничем так не заинтересуешь, как историческими находками.

Она повернулась к стулу, где оставила свою одежду, и остановилась.

– Кстати, о находках!.. Адриенна рассказывала мне, что она что-то искала и случайно обнаружила тайник в стене. Он, вероятно, был устроен, когда дом только лишь строился, потому что тогда туда могли проникнуть индейцы или испанцы. Она говорила, что не нашла там ничего ценного, но я думаю, если бы она захотела спрятать что-нибудь небольшое, это было самое подходящее место.

Во рту у меня пересохло.

– Она не упомянула, где это?

Бет покачала головой:

– Нет, только что место совсем небольшое. Жаль, я больше ничего не помню.

– Спасибо, Бет, – сказала я от чистого сердца. – Я спрошу Мэтью – он, должно быть, знает, он же всю жизнь живет в этом доме.

Мы попрощались, и я закрыла дверь, прежде чем заняться следующей пациенткой. Мне была остро необходима пара минут, чтобы угомонить в голове мысли о дневниках и тайниках, об океане и запертой двери на чердак, ключ от которой потерян… И о своем муже, которого я, казалось, совсем не знала.

Я вернулась домой раньше Мэтью. Переодевшись и нарезав салат, я наполнила водой кастрюлю, чтобы приготовить спагетти под соусом – мое дежурное блюдо, – и поставила ее на огонь. И поспешила в гостиную – осматриваться в поисках какой-нибудь скрытой панели в стене.

Я медленно обошла всю гостиную и всю столовую, постукивая тут и там, но ничего не обнаружила. Вышла в прихожую и остановилась у двери в кабинет Мэтью. Я знала, что это был мой дом, и за исключением сарая, Мэтью никогда не давал мне почувствовать, что какие-то помещения в доме для меня под запретом. Но кабинет был его территорией, со старинным письменным столом и панелями красного дерева по стенам. Я предполагала, что если бы я хотела хранить ценности где-то в доме, это было бы самое подходящее место. Это было также одной из причин, почему предки Мэтью вряд ли решили бы устраивать в нем тайник.

Я встала у стола, разглядывая стены. Все дипломы Мэтью висели у него в офисе в Саванне, но я ожидала, что что-то должно же висеть и здесь! Я подошла поближе. Пустые стены как-то не вязались с личностью моего мужа. И вдруг я увидела на уровне глаз дырочки из-под гвоздей на стене против двери. Они были на самой подходящей высоте, чтобы повесить там что-нибудь. Когда Мэтью мог их вынуть? Мысленно я видела изображение пристани на закате или даже портрет Мэтью, сидящего за столом. Это были работы Адриенны, которые Мэтью убрал, решив, что пришла пора проститься с прошлым. А от прошлого было трудно избавиться, когда напоминания об Адриенне смотрели со стены, как наблюдающие глаза.

Я подошла ближе к стене, настолько близко, что, протянув руки, могла коснуться гладкой деревянной поверхности, и увидела дырочку, где раньше явно торчал гвоздь. Я протянула руку, чтобы постучать, но меня остановил сильный запах табачного дыма, казалось, плывший по воздуху. Я оглянулась и с удивлением увидела, что комната была пуста.

Что-то тяжелое поднялось из глубины моего желудка к горлу, принося с собой вкус желчи и горя. Я увидела его – человека с рисунка в книге, – стоявшего у окна с трубкой в руке. Кожа его казалась серой, лицо худое, волосы длинные. Он смотрел на меня так пристально, проникая взглядом до мозга костей. У меня было такое чувство, будто он ждал меня, будто я только что вышла из комнаты. Я понимала, что это было воспоминание о чем-то, свалившееся на меня как камень с высокой скалы. Но если это было воспоминание детства, то явно не моего.

Однако ощущение у меня в горле было вполне реальное, печаль и беспомощность, и мне хотелось прогнать его.

– Перестань! – закричала я и снова стала собой прежней, образ мужчины исчез. Остался лишь запах дыма, проникший из прошлого, о существовании которого мне не было известно.

Я хотела лечь, заснуть, стереть из памяти все, что я видела. Но я знала, что эти образы будут преследовать меня и во сне, что они и делали каждую ночь после сеанса гипноза. Я видела их в подсознании как старый черно-белый беззвучный фильм, но, когда просыпалась, я помнила их и слова, которых я никогда не произносила и не слышала.

Во сне я узнавала этот дом, пристань, пляж, который не вызывал у меня ужаса, но влек к себе, как святилище. Ничто из этого не имело отношения к старым сросшимся переломам и моей боязни воды, и я просыпалась в раздражении, не в силах рассказать что-то Мэтью – настолько все было запутано у меня в голове. Как я могла что-то объяснить ему, когда сама не могла ничего понять? Главным образом, мне не хотелось дать ему повод снова подвергнуть меня гипнозу. Мне было страшно – что еще я могу увидеть?

Я хотела еще раз постучать по стене, но уткнулась взглядом в свое родимое пятно у основания большого пальца, словно я никогда его раньше не видела. В голове у меня раздались какие-то звуки, словно жужжание насекомого, и тут же умолкли. Я опять начала обстукивать стену, даже под стулом, прислушиваясь к глухому звуку, который бы свидетельствовал о наличии внутри тайника.

Я обошла почти всю комнату, забыв про кастрюлю на кухне. Взглянув на часы, я увидела, что время до возвращения Мэтью у меня еще есть, и выключила горелку, закрыв кастрюлю крышкой, чтобы вода быстрее закипела, когда я снова ее зажгу.

И снова углубилась в поиски. Взгляд задержался на рисунке дома, висевшем между двумя окнами в гостиной. Я вспомнила другой рисунок, обнаруженный мною под рамой, вспомнила о женщине на берегу и тексте песни… Зачем Адриенна спрятала их там? Мне ужасно захотелось снова увидеть изображение женщины. Я остановилась, припоминая, куда положила квитанцию из мастерской, где они были отданы в окантовку.

Я осмотрела гостиную, надеясь, что что-то подстегнет мою память. Открыла ящики маленького комода, порылась в журналах на кофейном столике перед софой. И уже собралась уходить на поиски сумки, куда я, наверное, сунула квитанцию, как взгляд мой упал на музыкальную шкатулку на шкафчике. Я готова была дать голову на отсечение, что не я поставила ее туда, скорее всего, это сделали приходившие убираться люди.

Взяв шкатулку, чтобы вернуть ее на маленький комод, я почувствовала, как что-то твердое ударилось внутри о крышку. Я осторожно открыла шкатулку. На стекле, закрывавшем механизм, лежал старинный железный ключ, походивший на все остальные ключи в доме.

Я долго смотрела на него, прежде чем достать его из шкатулки. Металл холодил мне ладонь. Дрожащей рукой я поставила шкатулку на место и вернулась в холл. Стоя у подножия лестницы, я взглянула вверх, размышляя, стоит ли мне карабкаться, чтобы убедиться, подходит ли ключ к двери, ведущей на чердак. Потому что я знала, что он подходит.

Шуршание автомобильных шин заставило меня обернуться. Стараясь унять дрожь в руках, я пошла к двери, соображая, как бы мне упомянуть ключ, который вовсе не был потерян, но нарочно убран в такое место, куда я вряд ли могла заглянуть.

Шаги приближались, и я открыла дверь.

Мама… Мими…

Я не поверила своим глазам! Мать шла впереди, ибо теперь, когда Мими стала старше и двигалась медленно, Глория наконец получила возможность опережать ее. Обе они шли медленно, как будто перед этим долго сидели. Может быть, от облегчения, что это не Мэтью, я бросилась – насколько мне позволяла походка – в объятья матери, удивив нас обеих. Она не обняла меня на прощание, когда я навсегда уезжала из Антиоха, и хотя физические проявления привязанности не были в ее духе, этого было достаточно, чтобы я стосковалась по ее ласке, как небо тоскует по звездам.

От нее пахло садом, согретой солнцем землей и зеленью. Пахло домом… покоем… Успокаивающий аромат стирального порошка, которому она не изменяла всю жизнь, создавал это ощущение. Ее руки, сначала почти неохотно, обхватили мои плечи и крепко их сжали и тут же резко опустились, как будто я была стеклянная и могла разбиться. Или ускользнуть от нее. Так было между нами всю жизнь.

Я повернулась к Мими – та в этот момент как раз поравнялась с нами. Она показалась мне похудевшей. Она прижала меня к своей костлявой груди, и от нее пахло только любовью. Она отстранила меня от себя, всматриваясь в мое лицо.

– Беременность тебе идет, Ава. Я никогда еще не видела тебя такой красивой. Правда, Глория?

Поджав губы, мать кивнула. Но я знала, что она не просто скупится на слова. Глаза у нее стали влажными, и она скорее была бы готова показаться на людях в заправленной в колготки юбке, чем чтобы ее застали в слезах.

Я снова повернулась к Мими:

– Что вы здесь делаете? Я не ждала вас раньше Рождества.

Мими уже пошагала к крыльцу, мать за ней.

– Ты очень плакала, детка, когда нам звонила. Вот мы и подумали, что нужны тебе прямо сейчас. – Она надавила на слово «мы», что означало, что идея была ее. Я сразу догадалась об этом, увидев их подходящими к моему дому.

– А где папа?

Мать неопределенно повела рукой в воздухе:

– Он работает. Говорит, что кто-то же должен присматривать за домом. Мими и я приехали побыть тут… некоторое время. Мы слишком… немолоды, чтобы ездить туда-сюда без передышки.

Возле крыльца мы – все три – остановились. Каждая соображала, как она будет подниматься по ступенькам со своими проблемами. В конце концов мать взяла инициативу на себя, подхватив Мими под руку, дабы помочь ей аккуратно переступать со ступеньки на ступеньку – хотя похоже было, что она помогает этим себе. А за ними вскарабкалась я, без посторонней помощи, поскольку уже достаточно напрактиковалась.

Я провела их в гостиную и усадила на софу. Сама села в кресло напротив, неуверенная в том, кому следовало заговорить первой. Наконец я отважилась.

– Если вы еще не перекусывали, я готовлю для нас с Мэтью спагетти. Могу добавить еще. А наверху у нас две гостевые комнаты. Мне только нужно застелить постели…

– Мы сняли дом, – перебила меня мать.

– Ведь вы же новобрачные, – добавила Мими, как будто это все объясняло.

– А вы надолго? – Эти слова вырвались у меня, прежде чем я успела придержать язык. Мими улыбнулась, мама поджала губы.

Я попыталась отыграть назад.

– Я хочу сказать, что я рада вам, но меня это чуточку удивило.

Мама начала было говорить, но Мими остановила ее, коснувшись ее плеча.

– С твоей ногой… и беременностью… и этим гипнозом… в общем, мы подумали, что можем тебе понадобиться. Поддержка еще никому не повредила.

Я приподняла брови, все еще не уверенная, счастлива ли я была их видеть. По крайней мере я могла спросить мать о беременности и младенцах. Но я не хотела делиться с ними моими сомнениями насчет Мэтью. Не потому, что я боялась, что мать окажется права, но потому, что я сама была не уверена в своей правоте.

– Что это у тебя в руке? – спросила Мими.

Я взглянула на свой сжатый кулак – и медленно разжала пальцы, металл темнел на моей бледной коже.

– Это ключ от чердака. Мэтью потерял его, и я только что его нашла. – Мой голос звучал неестественно.

Встретившись с ними взглядом, я увидела у обеих в глазах сомнение.

Я резко поднялась.

– Мэтью может приехать с минуты на минуту. Я пойду кипятить воду и приготовлю в духовке чесночного хлеба. Быть может, он покажет вам дом – мне все еще отчасти сложно подниматься и спускаться по лестнице.

И словно в ответ на мои слова парадная дверь распахнулась, и вошел Мэтью. Быстроты его реакции хватило на то, чтобы мгновенно скрыть под улыбкой недоумение при виде обеих дам. Я не слышала, как он подъехал, и он застал меня врасплох – не уверена, что моей реакции хватило на то, чтобы скрыть от него растерянность.

– Какой приятный сюрприз, – проговорил он. Положил портфель, шагнул ко мне, но остановился на полдороге. Я поняла, что он увидел ключ. Наши взгляды встретились, и его улыбка погасла.

– Ты его нашла, – уронил он.

– Да.

– Где? – В его голосе звучало искреннее любопытство.

– В музыкальной шкатулке.

– Прекрасно! – воскликнул он, обретая почву под ногами. – Наверно, те, кто убирался, нашли его и засунули туда. Они всегда все передвигают с места на место. – Он повернулся и обнял Мими, потом мою мать… – Очень рад видеть вас обеих. Надеюсь, вы задержитесь здесь подольше…

Мать встала и выпрямилась в полный рост, немного пониже, чем ее прежние пять футов и восемь дюймов. Приподняв плечи, она заглянула ему в глаза.

– Насколько понадобится, – сказала она.

Я вспомнила, как еще маленькой я провалилась под лед в нашем замерзшем бассейне, и она меня вытащила. Сейчас меня охватили одномоментно холод и тут же тепло, как это было тогда. Но на этот раз я не была уверена, что она приехала для того, чтобы спасти меня.

Глава 22

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Я включила на чердаке свет и начала осторожно подниматься по лестнице. Мэтью шел сзади, подстраховывая меня. После неловкого разговора за столом с моими пересушенными спагетти, деревенским салатом и подгоревшими тостами Мими и мама наконец отбыли. Мэтью и я могли вести машину, так что маме не пришлось быть за рулем в темноте, и мы помогли им устроиться в снятом ими жилье.

По дороге домой я постаралась убедить себя принять объяснение Мэтью, что уборщики нашли ключ и положили его в музыкальную шкатулку. Опустив голову ему на плечо, я гладила рукой нашего будущего ребенка и выбросила из головы сомнения, с каждым днем казавшиеся мне все более обоснованными.

– Ну вот, – сказал он, когда мы поднялись наверх. Он указал на старый кожаный чемодан, на котором стояла деревянная коробка. – Здесь мой флаг. Для праздника уже поздновато, но, полагаю, мне не нужен повод, чтобы его вывесить.

Я осмотрела груды семейного хлама, накапливавшегося здесь десятилетиями. Не мог ли быть тайник где-то здесь?

– Я видела сегодня Бет Гермес, – сообщила я Мэтью. – Она сказала мне, что когда она помогала Адриенне с ее исследованиями, Адриенна упомянула про старинный тайник где-то в доме. Его-то я и искала, когда нашла ключ.

На лице его отразилось искреннее удивление.

– Меня не удивляет, что такой имеется, но я никогда о нем не слышал. Не думаю, что мои родители и дед с бабушкой слышали, потому что о нем никогда не упоминали. Бет сказала тебе, где он?

Я покачала головой:

– Нет, и Адриенна не говорила ей. Он маленький, так что портфель там бы не уместился. Но я думаю, не могла ли Адриенна держать там свой дневник.

Мэтью открыл коробку и достал флаг.

– Что ж, нам следует поискать его. – Он снова поставил коробку на чемодан.

Разочарованная, я оглянулась по сторонам, заметив, что все здесь оставалось таким, как я его видела, будучи здесь последний раз, – горы старой мебели, чемоданы, пожелтевшие газеты. Я посмотрела, не было ли в пыли на полу следов. Подняв взгляд, я встретилась глазами с Мэтью.

– До того как я потерял ключ, я был здесь, чтобы поискать детские вещи, – сказал он, словно читая мои мысли. Я кивнула и отвела взгляд.

– Ты что-нибудь нашел?

– Что-нибудь вроде портфеля Адриенны?

Я не стала отрицать, что об этом-то я и думала.

– Нет, не нашел. Я искал везде, зная, что ее родители желали забрать все ее вещи.

Я подумала о пустом чулане и голых стенах его кабинета и задала вопрос, на который не была на самом деле уверена, что желала услышать ответ.

– Как долго ты ждал, прежде чем убрать ее работы со стен кабинета? Или ее одежду из чулана?

У него был удивленный вид, как будто я спросила его, откуда берутся дети или почему свеча не горит в безвоздушном пространстве.

– Через месяц после ее похорон. Они мне… как-то мешали, хотя мы были женаты пять лет. – Он остановился, словно обдумывая слова. – Потому что они мне не принадлежали, – сказал он, и я услышала за этими словами другие – что брак их был нечто временное, от которого не осталось ничего постоянного. И я вспомнила, что сказал мне Джон о кольце Адриенны. «Она сказала, что оно ей не принадлежит».

– А детские вещи… ты что-то нашел? – заставила я себя спросить твердым голосом.

– Нашел. – Он стал протискиваться по узкому проходу между коробками и мебелью. – Не беспокойся, это не колыбель и не высокий стульчик. Мы купим их новые.

Я осторожно пошла за ним, стараясь не зацепиться за что-нибудь больной ногой, чтобы не застрять ею где-то или не вызвать обрушение скопившейся мебели. От того, что я увидела, когда он отошел в сторону, у меня захватило дух.

Это была очень старая лошадка-качалка, грива, нос и глаза, сотворенные рукой мастера. Только пятна краски остались где-то местами, обнажив бледное выцветшее дерево с выпуклыми линиями и извивами и глаза, большие и полные огня. Она отличалась необыкновенной красотой и была явным свидетельством таланта ее создателя. Но меня главным образом поразил ее знакомый вид.

– В чем дело? – озабоченно спросил Мэтью.

Я не заметила, что поднесла руку ко рту.

– Мне кажется, я где-то ее уже видела.

– Не думаю, Ава. Это сделал мой предок поколения тому назад, и ее никогда не выносили за пределы этого дома. Может быть, ты видела что-нибудь подобное?

Я дотронулась до гривы, и мне показалось, что я услышала детский смех и звуки передвигавшейся по деревянному полу лошадки.

– Я так не думаю, – ответила я настолько тихо, что Мэтью вынужден был наклониться ко мне, чтобы расслышать.

– Тебе не лучше было бы присесть?

И он придвинул стул с оранжевой виниловой обивкой, выпуска примерно 1970 года, вытер рукой пыль и помог мне опуститься на сиденье.

Обливаясь холодным потом, я начала делать глубокие вдохи. Голова у меня перестала кружиться, и я взглянула на Мэтью:

– Я знаю, что видела ее раньше. Но не… здесь. – Я повела вокруг рукой, включая не только дом, но и окрестность. – Она была новая, и седло было выкрашено красной краской. – Последнее слово застряло у меня в горле. Я стиснула Мэтью руку. – Откуда я это знаю?

Он пристально смотрел на меня и держал меня за руку, пока мое дыхание не стало нормальным.

Мэтью откинул с моего лба прилипшие к нему пряди волос.

– Что случилось? С тобой все в порядке?

Я отрицательно покачала головой, не зная, как продолжать, но с облегчением чувствуя, что начало положено.

– Я не уверена. – Я следила за выражением его глаз, определяя по нему его эмоции. – Я никому об этом не говорила, но после сеанса гипноза я все время вижу сны и какие-то вспышки воспоминаний о… – я чуть было не сказала «себе». – О Памеле. Она определенно из другого века. И одежда и все остальное совсем другое. У нее есть муж и сын, и она обоих их очень любит. Я очень остро это ощущаю, так же, как и все остальное, что она делает и чувствует. – Я прикусила губу, стараясь придумать, как это выразить, и ощущая неспособность признаться, почему я не рассказала ему об этом раньше. – Как будто я вижу ее жизнь своими глазами. Как будто я – это она. – Я говорила очень быстро, словно бы опасаясь, что если замедлю, то не смогу продолжать.

– У нее есть сестра, Джорджина, и Памела любит ее, но я не думаю, что она ей очень нравится. Она чувствует обязанность по отношению к ней. Я вижу и других людей, и места, которые мне знакомы, но я не могу их назвать. Это как аттракцион, когда обрывки сцен и переживаний налетают на меня. – Я наклонила голову. – Я схожу с ума?

Он присел на корточки около моего стула и заглянул мне в глаза.

– Нет. Это вполне естественно после возвращения в прежнее состояние после гипноза – все становится более ярким и реальным, во сне или наяву. Некоторые воспоминания относятся к твоей ранней молодости, другие – продукт твоего воображения. Твое подсознание старается помочь тебе увидеть болезненные моменты твоего прошлого.

– Да, но это вся жизнь. В другом веке. Какое это имеет отношение к моей жизни в Антиохе? – Я смотрела на него, но не могла понять выражение его глаз, и это тревожило меня. – Пожалуйста, Мэтью. Загипнотизируй меня еще раз. Верни меня туда. Я должна узнать больше. – Я не знала, что выскажу это, и мои слова пугали меня. Я не хотела возвращаться, но в то же время я знала, что у меня не было выбора, если я хотела получить ответы.

Что-то мелькнуло у него в глазах, как скользнувшее по луне облако.

– Это не было возвращение, Ава. Нет никаких доказательств, что все это существовало в действительности. То, что обычно называют возвращением к прежней жизни, это когда человеку открываются иногда некоторые подробности, убеждающие его, что это действительно произошло с ним в прежней жизни. – Он сжал мою руку. Глаза его казались мне чужими. – Ты много говорила с Тиш и Бет об истории Сент-Саймонса. Это наверняка могло проникнуть в твое подсознание. И не забывай, переломы случились в твоей настоящей жизни, – спокойно добавил он.

Я услышала в его словах мнение специалиста, но не могла так легко избавиться от того, что видела и чувствовала. Мими верила в круговорот жизни и смерти, и смерть, как учила меня мама, означала, что ты уходишь на небо. Но еще ребенком я знала, что это не одно и то же.

– Мими всегда говорила, что она не старается быть особенно добродетельной в этой жизни, потому что хочет вернуться кинозвездой. – Я старалась улыбнуться, но улыбка не получилась. – Памела слишком реальная для меня, чтобы я могла ее выдумать.

– Наше подсознание сильнее, чем мы его себе представляем. Это наш защитник, оберегающий наш рассудок от того, что мы не готовы принять.

Я покачала головой, внутренне с ним не соглашаясь.

– Что бы там ни было, я могу это принять сейчас. Ты придаешь мне силы. Разве ты не понимаешь? Я хочу еще раз испробовать гипноз. Я должна туда вернуться. – Я попыталась встать, но он удержал меня.

– Нет, Ава. Нет. Предполагалось, что ты вернешься в свое детство, но я не смог контролировать происходившее. Я не могу быть уверенным в безопасности повторения.

Он сжал мою руку, и я смотрела на него, все меньше его понимая.

– Но ты же проделывал это с Адриенной. Ты возвращал ее в прошлое.

Он опустил голову, но я успела перехватить его взгляд и по нему поняла, что попала в точку.

– Адриенна умерла. Неужели мы не можем оставить ее покоиться в мире?

– Не можем, Мэтью. Пока она живет в твоих тайнах. – Я подалась вперед, в голове у меня неожиданно прояснилось. – Что она тебе рассказывала?

Я ждала, пока он заговорит.

– Мы проделали это только дважды. В первый раз это было, когда она хотела избавиться от дурной привычки. Второй раз, когда она хотела побольше узнать о своих родителях. Ее удочерили малышкой, и она хотела узнать о своих биологических родителях. Они умерли, и она думала, что это был единственный путь что-то о них узнать. Поэтому я на это пошел. Возможно, мне не следовало это делать. У меня было еще мало опыта, и я не имел представления о том, что я делал. Но она клялась, что была счастлива послужить для меня подопытной морской свинкой.

– И что она увидела?

Он покачал головой:

– Я не знаю. Она мне не сказала. Она видела что-то ее напугавшее, но она скрыла от меня что. Она описала внешность родителей и их дом, но она никогда не рассказала мне, что же такое ее напугало.

– Как далеко она зашла? Еще до своего детства?

Наши взгляды встретились, и я увидела в его глазах борьбу между желанием рассказать мне все как есть или похоронить прошлое.

– Вернулась ли она в другую жизнь? Она утверждала, что вернулась, но опять-таки, с ее тягой к прошлому, я подумал, что она играет роль кого-то, о ком она читала. В этом гораздо больше смысла, чем в вере в реинкарнацию.

Мне вспомнились разговоры, которые я вела с Мими на эту тему, не зная, что когда-нибудь у меня будут основания их вспомнить. Пристально глядя на Мэтью, я сказала:

– Даже генерал Паттон говорил, что в прошлом он был римским полководцем. И Бенджамен Франклин и Томас Эдисон верили в переселение душ. Я не говорю, что это значит, истина это или нет. Это как вера в привидения – видел ли ты их сам или нет, многие говорили, что видели. Есть слишком много свидетельств, что во вселенной все не всегда происходит так, как мы ожидаем или как нас учили ожидать.

Лицо его закрылось, как прочная дверь. Он убрал руки, и старый страх поглотил меня как туман.

– Не надо, – попросила я с отчаянием в голосе, видя по его лицу, что он в сомнениях. Я ухватилась за него, как за возможный источник. – Что видела Адриенна? – спросила я снова. – Ты боишься, что я увижу то же самое?

Мэтью смотрел на свои руки, локти лежали у него на коленях, пальцы сцеплены.

– Я не знаю. Я в самом деле не знаю. Она не хотела ничего мне сказать. – Взгляд его был холоден. – Но это изменило ее. После этого она уже была другая. В каком-то смысле это сломило ее, отделило ее от нашей прежней жизни с ней. – Он сделал глотательное движение, громко прозвучавшее в тишине чердака. – Через полгода она умерла.

Какое-то время мы сидели молча, слушая скрип и стоны старого дома в ночи. Я в очередной раз вспомнила, что Мэтью сказал мне однажды об Адриенне. «Она сказала мне однажды, что иногда я смотрю на нее как на привидение». Я подумала, что наконец я понимаю, что она имела в виду. Мой голос подобно ножу разрезал тишину.

– Я не Адриенна. Я хотела бы, чтобы ты однажды взглянул на меня и увидел меня, а не привидение.

Он встал и повернулся к лошадке-качалке, трогая длинными пальцами ее гриву, воспроизведенную с такой точностью, что мне казалось, ее вздымает ветер.

– Я это тоже чувствую, – сказал он. – Прошлое. Оно, кажется, живет в этом доме одновременно с настоящим. – Его пальцы погладили бока лошадки, коснулись краев седла, вытертого поколениями безымянных детей Фразье. У меня возникло чувство, как будто я уже все это видела, как будто я видела его трогающим лошадку и разговаривающим со мной.

– Я думаю, у всех у нас есть эта связь с прошлым, – продолжал Мэтью. – Оно здесь, в мебели, полах, стенах. Они несут в себе память о тех, кто жил здесь раньше. С научной точки зрения это убедительнее, чем вера в другую жизнь, которой мы жили когда-то.

– Тогда опровергни меня, – предложила я, поднимаясь и держась за спинку стула. – Загипнотизируй меня снова и верни меня в прошлое. Дай мне рассказать тебе, что я увижу. – Я сделала шаг к нему. – В первый раз это была твоя идея, хотя я и боялась обнаружить вещи, о которых, быть может, знать не хотела. Теперь твоя очередь оказать мне доверие.

Он не ответил, глядя на лошадку, мысли его где-то блуждали. Я подошла к нему и прижалась щекой к его спине, обнимая его сзади, наш ребенок меж нами.

– Я не отдалюсь от тебя, что бы ни случилось. И теперь у тебя намного больше опыта; ты сможешь лучше меня контролировать. – Я помолчала. – Я – не Адриенна.

– Я знаю, – сказал он, опустив свои руки на мои. – Позволь мне подумать об этом.

Я согласно кивнула, зная, что это было все, что он мог мне тогда ответить, но зная также, что у него не было выбора. Он подтолкнул меня к тому, чтобы увидеть мое прошлое, и теперь мы оба зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад.

Он обернулся ко мне, взяв мои руки в свои. Я стояла, глядя на наши сплетенные руки и родимое пятно у основания моего большого пальца.

– Хорошо, – сказала я, погружаясь в его объятья, отчасти храм и отчасти наркотик, и позволила ему повести меня вниз по лестнице. Я сосредотачивалась на каждом шагу, стараясь стереть из памяти выражение его лица, когда он увидел ключ от чердака в моей руке, и звук детского смеха, эхом прозвучавшего за нашими спинами.

Глория

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Я припарковалась на грязном участке через улицу от Крайст-Черч и, заглушив мотор, осталась вяло сидеть на месте, пока Мими не толкнула меня костлявым локтем.

– Не думаю, что если мы тут еще посидим, кладбище станет к нам ближе. Полагаю, нам следует выйти и дальше идти пешком.

Внутренне собравшись, я вылезла из машины и помогла ей выйти с ее стороны, забрав из ее рук желтые гладиолусы, которые я купила в магазине у Тиш. Тяжело опираясь одна на другую и моля Бога, чтобы автомобиль на скорости не вылетел нам навстречу по Фредерика-роуд, мы пересекли улицу.

Генри и я были в Сент-Саймонсе чужаками, так что никто из нашей семьи не был похоронен на этом кладбище. Но мы похоронили здесь достаточно друзей и знакомых, поэтому я его хорошо знала – как и маленькую церковку посредине, она напоминала мне мать, наблюдающую за детьми. Много лет утекло с тех пор, когда я последний раз ходила по этим дорожкам, но, как научившийся ходить ребенок, не утратила с годами способность отыскивать дорогу в этом лабиринте.

Участок Фразье я узнала по описанию Авы, и мы остановились у надгробия Адриенны. «Мать нерожденных детей», прочитала я вслух, и сердце у меня сжалось.

– Ей было только двадцать шесть, когда она умерла…

Мими тихо стояла рядом, держа меня за руку.

– Ава говорила тебе, что Адриенна тоже была акушеркой?

Я покачала головой:

– Нет, что-то не припоминаю…

– Все это странно. Не столько то, что Мэтью женился на женщинах одной профессии… но… видишь ли, он настоятельно советовал Адриенне стать акушеркой.

– Вот как?..

Мими поводила плечами. Взгляд ее задержался на трех старых плитах.

– Да. Ава говорила мне, что он посоветовал ей учиться на акушерку. Как будто ему было такое предначертание – жениться на акушерке.

Холодок у меня на сердце распространился теперь по всему телу, вызвав дрожь в каждой клеточке в это жаркое июльское утро.

– Но это попросту невозможно! – вырвалось у меня. Причем таким тоном, каким я одергивала подросших детей, если они увлеклись играми и забыли сделать уроки. Это всегда приводило их в трепет и заставляло одуматься. Но в реальной жизни такое было исключено.

– Разве? – спросила Мими. И я снова почувствовала себя ребенком, который спрашивает, куда деваются души, когда умирает тело.

Я взяла Мими под руку и повела дальше. Шаг ее был нетверд, и я теснее прижала к себе ее руку.

– Не волнуйся, это недалеко. Если попадется скамейка, ты сможешь посидеть и отдохнуть.

– Если тебе хочется посидеть, так и скажи, – фыркнула Мими. – Если хочешь знать, я могла бы пробежать марафон. – И она с усилием зашаркала вперед, дабы подтвердить такую возможность.

– Ну разумеется. Если остальные участники улитки и черепахи, – пробормотала я, снова беря ее под руку, и повела к месту, где я была только раз, но запомнила свое посещение так, словно это было вчера. Трудно забыть могилу сразу четырех членов семьи, даже если умершие вам незнакомы.

Мы шли по извивающейся тропинке, пока не вышли на поляну с четырьмя простыми белыми плитами. Рядом с ними стоял мужчина в бейсболке. В руках у него была зеленая пластиковая лейка, дальше виднелся красный фургончик, и в нем еще две такие же лейки, но красные.

– Доброе утро, мэм. – Он приподнял бейсболку и улыбнулся. На мгновение я онемела. Я смотрела на него, раскрыв рот.

– Доброе утро, молодой человек, – сказала Мими. – Вы… Вы Джимми. Джимми Скотт. Верно? – Он продолжал улыбаться, но глаза его, когда он увидел нас, широко раскрылись.

– Я Глория Уэллен, – представилась я, ожидая, что он сейчас неким образом даст мне понять, что тоже узнал меня. Но он продолжал только пристально смотреть на меня. – А это моя мать, Шарлен Зинн. Вы учились в школе с моим сыном Джошуа. Давно. Мы переехали летом, после того как он окончил девятый класс. И вы встречали мою дочь, Аву Фразье.

Он снял бейсболку и отер рукавом лоб.

– Я помню Джошуа. Он был очень добр ко мне. И Ава тоже. Она хочет, чтобы я помог ей устроить огород с травами и кирпичными дорожками. Она не может сейчас ничего поднимать, ожидая ребенка, поэтому нанимает меня.

Я улыбнулась:

– Она говорит, что вы самый лучший ландшафтный дизайнер в округе. Пари держу, что это у вас от матери.

Его улыбка померкла.

– Вы знали мою маму?..

Я чуть шевельнула рукой, в которой держала букет гладиолусов.

– Немного. Мы познакомились, когда Джошуа сломал руку, а она в тот день была дежурной медсестрой. Она очень хорошо к нему отнеслась, сказала, что у нее большой опыт с такими детьми, так что хорошо, что мы попали именно к ней. Тогда-то мы и узнали, что наши мальчики оба в классе мистера Мортона. Однажды она показала мне свой сад… Никогда раньше я не видела ничего подобного…

– Я помню, – ответил Джимми. – Вы приходили. Но я не запомнил, что это были именно вы.

Я улыбнулась, вспомнив маленькую изящную женщину с тихим голосом и ласковыми карими глазами.

– Я встретилась с ней однажды, когда забирала из школы мальчиков, и пожаловалась, что у меня проблемы с глицинией, и она пригласила меня зайти посмотреть, как обстоят дела у нее.

– Папа не любил, когда к маме приходили гости. – Тон его был не враждебный и не извинительный, но слова как будто долго теснились у него в голове, прежде чем находили выход.

Я только кивнула в ответ, не желая вспоминать тираду, которую услышала лишь за попытку выразить восхищение садом его жены. Я протянула Джимми гладиолусы.

– Это ей, – сказала я. – Я всегда сожалела, что не могла сделать для нее большего. Что не попыталась с ней подружиться, хотя и думала, что ей нужен был друг.

Я улыбнулась, чувствуя, что готова вот-вот расплакаться, и почувствовала руку Мими у своего локтя.

– Она сказала мне нечто, что я помнила все эти годы. – Я закрыла глаза, ощущая на щеках влагу. – Она сказала, что быть матерью значит быть садовником, растящим человеческие души. Вы выхаживаете детей, заботясь, чтобы им было всегда достаточно света, вы питаете их, сажаете семена и собираете плоды. Она называла своих детей своими цветами. – Я сжала в руках гладиолусы и подошла к могиле Мэри Энн. Плита ее была вся в цветах. – Я хотела поблагодарить ее. Эти слова помогали мне в то самое время, когда быть матерью оказывалось труднее, чем я ожидала.

Отделив два цветка, я положила их на могилы двух маленьких девочек. И взглянула на Джимми, ожидая увидеть в его глазах возможный упрек, но увидела лишь благодарность.

– Мама любила гладиолусы, – сказал он. – Я знаю, моим сестрам они бы тоже понравились. – Он широко улыбнулся, став вдруг таким похожим на мать, что у меня опять сжалось сердце.

Мими, не дожидаясь, пока я что-то отвечу Джимми, заговорила с ним, как будто зная, что слова застряли у меня в горле.

– Ну, не будем вас отвлекать… Я полагаю, мы увидимся с вами у Авы. Обещаем угостить вас лимонадом и сладким чаем.

– Благодарю. Было очень приятно вас видеть. – Он надел бейсболку и вернулся к поливке, стараясь не забрызгать гладиолусы.

Мы повернулись и медленно пошли обратно в тени дубов на яркий солнечный свет. Я не была уверена, удалось ли нам чего-то достичь – и чего? – но по крайней мере шаг сделан, начало было положено.

Глава 23

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Когда я подъехала, Тиш и Бет уже прогуливались перед домом. Бет жила в соседнем квартале и почти каждое утро приходила к матери пить кофе, так что мне пришлось сделать только одну остановку, чтобы забрать обеих. Я открыла дверцы машины и ждала, пока они подойдут, потирая лодыжку. Башмак мне сняли только накануне, и я снова наслаждалась легкостью и свободой движений.

Бет открыла переднюю дверцу и сделала пригласительный жест в сторону матери.

– Красота уступает возрасту, – кокетливо улыбнулась она.

Тиш нахмурилась:

– Но у тебя ноги длиннее, и тебе труднее будет влезать и вылезать с заднего сиденья из-за твоего живота. Ты должна сидеть впереди.

Почуяв, что Бет сейчас вступит в спор, я вмешалась:

– Послушайте, почему бы вам не садиться по очереди? Тиш будет сидеть впереди по дороге в Саванну, а Бет по дороге обратно.

Обе взглянули на меня с некоторым удивлением, однако заняли свои места в предложенном мной порядке. Тиш похлопала меня по бедру:

– Видите? Я знала, вы будете хорошей матерью! Все по справедливости. – Она оглянулась на заднее сиденье. – А где ваша мать или Мими?

– Я приглашала их тоже поехать. Форсайт Парк недалеко от архива. И сегодня такое прекрасное утро… Но они настояли, чтобы заняться устройством детской. Я рожу только в феврале, но они говорят, лучше подготовиться заранее. Мы с Мэтью покрасили детскую в бледно-зеленый цвет, и он принес с чердака лошадку-качалку, но в остальном мы только сложили в углу кое-какие покупки. Но для мамы и Мими этого мало. – Я закатила глаза, хотя была приятно удивлена. – У мамы уже столько внуков! Трудно поверить, что появление еще одного будет замечено и даже отпраздновано.

Тиш потрепала меня по плечу:

– Это потому, что вы – единственная дочь. Есть что-то особенное, когда у дочери появляется ребенок. Как будто получаешь шанс начать все снова.

– И закрепить ошибки, сделанные впервые, – не без легкой игривой язвительности добавила Бет.

– Твоя правда. Посмотри только, каким чудовищем ты уродилась! – Тиш покачала головой, но она улыбалась.

Я переключила внимание на то, чтобы выехать со двора, удивленная непринужденной болтовней между матерью и дочерью, пытаясь представить себе такой разговор со своей матерью. Глория и Мими всегда говорили между собой именно так, но я обычно чувствовала при этом смущение.

– А это что? – спросила Бет сзади.

Я взглянула в зеркало заднего вида – она показывала мне книгу по истории, которую я перед отъездом бросила на сиденье в машину.

– Эту книгу мы с вашей мамой купили на распродаже. У меня не было времени ее основательно прочитать, но я ее пролистала. Похоже, там есть любопытная информация. Кто-то из вас не отважился бы почитать ее по дороге, не боясь тошноты? Мы могли бы выбрать оттуда сколько-нибудь имен, и они, возможно, дали бы нам ключ к поискам. Я составила список имен по фотографиям, сделанным мной на кладбище, и мы бы к нему добавили эти новые. К сожалению, снимки, которые я сделала на участке Фразье, оказались не в фокусе.

– С удовольствием уступлю эти поиски маме, – быстро проговорила Бет, вручая матери книгу. – У меня только что прошла утренняя тошнота, и я не в восторге от повторения этого испытания.

Тиш с демонстративным вздохом приняла из ее рук книгу.

– Полагаю, заняться этим придется мне. Подождите, найду очки. – И она углубилась в свою бездонную сумку, более походившую на брезентовый мешок.

– Вы получили какие-нибудь известия из археологического института о найденных мной останках? – спросила я.

Тиш хлопнула по сумке рукой:

– Я так и знала, что я что-то забыла! Боюсь, у меня те же симптомы беременности, что и у Бет, ну такая я стала рассеянная! Так недолго поверить, что беременность заразительна… – На мгновение она закрыла глаза, как будто для того, чтобы успокоиться. – Да, доктор Хирш звонил вчера. Я бы перезвонила вам немедленно, но в магазин приехала невеста, и мы битых два часа обсуждали с ней и ее женихом их свадьбу. Я совершенно забыла об этом.

– И что он сказал?

– О свадьбе?

– Мама! – раздался стон с заднего сиденья. – Ты нарочно или это твое новое развлечение?

– Если бы развлечение… Извините. Так вот про Хирша. Они раскопали могилу, и совершенно ясно, что это не часть кладбища плантации Смитов, потому что она довольно далеко. По их мнению, тело намеренно похоронили в этом уединенном месте. Еще они собираются доставить туда специальное оборудование, вдруг найдется что-то еще. Может быть, другие останки. Но на это потребуется время.

Она значительно помолчала, явно готовясь сообщить что-то еще.

– Так почему они все-таки думают, что останки погребли там намеренно? – не выдержала я ее интригующей паузы.

– Потому что… – протянула она.

Я поерзала.

– … помните, я говорила вам, что они нашли фрагменты черепа? Так вот, в этих фрагментах они нашли пулю, соответствующую отверстию в одной из костей. Британская оккупация была вполне мирной – если не считать мародерства и освобождения рабов – и никаких случаев физического насилия в документах не значится. Стало быть, это был единственный инцидент, либо намеренно скрытый, либо пропущенный по недосмотру.

– Вот это да… – выдохнула я. – Но как мог такой случай – особенно в период мирной оккупации – оказаться пропущенным по недосмотру?

Глаза ее блеснули, и я подумала, что она упустила свое призвание археолога или историка.

– Пуля была слишком мала, чтобы быть выпущенной из мушкета – так что это, скорее всего, пистолетная пуля. Эти типы были на вооружении обеих армий в то время, но пистолеты использовались только при рукопашных схватках. Поскольку таковых на острове не было – возникает вопрос, не так ли?

– Вы хотите сказать, что они подозревают криминал?

– Они не отрицают такой возможности. Но пуля – это еще не самое интересное, что они нашли в могиле.

Она снова сделала паузу, и на этот раз вмешалась Бет.

– Ну говори же наконец, мама!

– Вместе с телом было захоронено нечто похожее на сумку, с какими ходили врачи. Конечно, невозможно сказать, принадлежала ли она захороненному там человеку или ее туда бросили. Но они считают, что и человеческие останки, и остатки сумки относятся к одному и тому же периоду. Кожа сумки совсем разложилась, но инструменты в ней в полной сохранности.

Я нахмурилась, припоминая что-то увиденное мной в книге.

– Бет, откройте, пожалуйста, оглавление и найдите раздел о войне Джеймса Мэдисона – так еще назвали войну восемьсот двенадцатого года. Там есть рисунок, где британский доктор помогает больному малярией ребенку. Интересно, есть ли там упоминание фамилии или полка или что-то еще…

Она перелистала страницы и начала читать.

– «Хирург из полка Королевской пехоты ухаживает за ребенком, больным малярией. Утверждают, что он спас по крайней мере одну жизнь во время их краткого пребывания в феврале 1815 года до их эвакуации в марте после подписания Гентского договора».

Я вспомнила, что читала этот отрывок. Мой нос немедленно ощутил сильный запах мокрой шерсти.

– Как там могла быть вспышка малярии в феврале? Разве малярию не москиты разносят?

Тиш кивнула:

– Да, но некоторые формы этой болезни, если они не совсем залечены, могут развиться снова позже. Я думаю, инкубационный период может длиться до тридцати лет, но скорее всего год.

Я вспомнила, что где-то об этом слышала.

– А как лечили малярию в восемьсот пятнадцатом году?

Тиш задумалась, сложив губы куриной гузкой.

– Это суровое испытание для моей бренной памяти… Но думаю, хинин появился позже. Вероятно, они по-прежнему использовали хинную корку – раздобыть ее было не так-то легко, если ты не британский врач с запасом лекарств, привезенных с родины, где ее можно было купить… – Она постучала пальцами по рулю, привлекая мое внимание. – Я знаю, Пирс Батлер, муж актрисы Фанни Кембл, владелец плантации Хэмптон – Пойнт, умер от малярии после Гражданской войны. Эта болезнь на самом деле уравнивает все классы.

Я вздрогнула – какое счастье, что я не пришлась по вкусу москитам.

Бет в зеркале встретилась с моим взглядом.

– Фамилии нет.

Я кивнула.

– Но здесь говорится, что он был хирургом в полку морской пехоты. Возможно, нам удастся найти список медицинского персонала, служившего в британских войсках на Сент-Саймонсе?

– Под командованием адмирала Кокберна, – добавила Тиш. – Я знаю историю Сент-Саймонса. И не забудьте, у нас есть инициалы, вырезанные на могильной плите – «Т» и «Э». У Хирша доступ к информации лучше, чем у нас. Если мы сегодня ничего не найдем, я могу попросить его проверить, есть ли кто-то с такими инициалами в списке медперсонала. Он поручил кому-то найти для нас нужные файлы.

Она достала из сумки айпад.

– В архиве они не разрешают ручки или сумки, но разрешают лэптопы и бумагу для заметок. – Она снова нырнула в сумку и достала две пачки бумаги и два карандаша. – Это для вас.

Я скосила глаза и взглянула на экран ее айпада. Она впечатала туда «Т.Э. Морская пехота, 1815». А потом «лихорадка», «малярия» «война 1812 года».

– А при чем тут лихорадка? – недоумевающе спросила Бет, заглянув сзади через ее плечо.

– Так называли тогда малярию, дитя мое, – назидательно ответила Тиш.

– Ну, я тогда не жила…

– Спасибо, милая… – хихикнула Тиш.

– Не забудьте Джеффри Фразье, – напомнила я, слушая их. Кажется, обе получали огромное удовольствие. – Или любое упоминание этой фамилии.

И я сосредоточилась на дороге, слушая, как Тиш медленно впечатывает шесть букв, и испытывая возбуждение и легкую дурноту.

Я нашла место для парковки неподалеку от Ходжсон Холла, где размещались архивы Исторического общества Джорджии. Поднимаясь по крутым ступеням здания в итальянском стиле, Бет сказала:

– У них здесь хранится Библия семьи Демеров, но в основном сборные коллекции бумаг из семейных архивов первых поселенцев на Сент-Саймонсе. – Она открыла большую деревянную дверь в череде таких же, и мы с Тиш вошли вслед за ней в помещение, где работал кондиционер.

– Боюсь, что большая часть, если не все затребованные нами документы не в открытом доступе и не на флешке, а просто в коробках, так что нам придется пробыть здесь долго. Я предлагаю каждой из нас взять по коробке и выписывать все фамилии, какие нам попадутся. А потом мы сверим их со списком Тиш.

Потолки в большом зале, куда мы вошли, были высотой в три этажа, и висело объявление: «В этих стенах не позволяется ни есть, ни пить, ни курить и никаких других развлечений».

– Они действительно превратили историю в развлечение, – усмехнулась Бет. Тиш подошла к конторке предъявить удостоверение личности с фотографией и регистрационную карту.

Мы предъявили для осмотра сумки и прошли в читальню. Это была четырехугольная комната с высоким потолком и огромным окном, аркой опоясывавшим антресоли. Здесь был только один посетитель – пожилой мужчина, с увеличительным стеклом изучавший толстенную книгу. Рядом у него лежала бумага и карандаш. За большим столом, угнездившимся среди множества маленьких, сидела библиотекарша. Судя по карточке с фамилией, ее звали Кэти Бланкоу. Она строго на нас посмотрела, будто предупреждая взглядом о соблюдении тишины, и мы дружно достали мобильники, чтобы выключить их.

Мы уселись за стол, где лежали приготовленные для нас материалы – четыре большие коробки с бумагами.

– Кто первой кончит, возьмет четвертую, – быстро сориентировалась Бет.

– Идет, – обычным голосом сказала я со смешком и, спохватившись, приложила палец к губам: Кэти Бланкоу наблюдала за нами. Я достала из своей коробки первую папку. Мои спутницы последовали моему примеру. Открыв папку, я начала читать.

Три часа спустя, с болью в шее и ноющими плечами, я взглянула на Бет и Тиш. По выражению их лиц и пустым бумагам я поняла, что мы пришли к одинаковым результатам. Фамилия Фразье была упомянута несколько раз, но имя Джеффри не встречалось ни разу, как и никакое другое знакомое мне имя. Не было никаких упоминаний о вспышке малярии или о британской оккупации. Я сильно сомневалась, что мы найдем что-то в письмах двухсотлетней давности, тем не менее я не утрачивала оптимизма. Я начинала соглашаться с Мэтью: мое воображение создало другой мир и населило его персонажами, чьи имена я где-то встречала, однако не помнила, где и когда.

Я отложила карандаш и откинула с лица волосы.

– Все, что мы здесь имеем, это семейная переписка и домашние документы. Если наш Т.Э. был убит, я сомневаюсь, чтобы кто-то упомянул об этом в письме. – Я потерла глаза, отчего ощущение песка в них только усилилось. – Но я отказываюсь уйти отсюда с пустыми руками.

Отодвинув стул, я встала, подошла к конторке, и библиотекарша подняла на меня взгляд. С виду она была старше меня, но я заметила у нее в ушах наушники, откуда доносились едва слышные звуки.

Она вынула их быстрым ловким движением и сунула в ящик стола.

– Могу я вам чем-то помочь? – спросила она шепотом.

Я кивнула, стараясь держаться более уверенно, чем себя чувствовала.

– Есть ли у вас какие-нибудь старые книги, например, девятнадцатого века, о легендах и привидениях на Сент-Саймонсе? – Я тщилась припомнить еще какие-то литературные источники, основанные на реальных событиях. – Возможно, поэзия, – добавила я.

– Минутку! – Ее пальцы забегали по клавиатуре. – У нас есть несколько книг, опубликованных за последние пятьдесят лет, – предложила она.

– Нет, если это не репринты книг, изданных в девятнадцатом веке. Я ищу первые издания.

Покрытые розовым лаком ногти снова замелькали над клавиатурой.

– У нас есть «Краткая всесторонняя история острова Сент-Саймонс» Ричарда Стэнли Кобильта, – сказала она. В глазах ее отражался голубой экран.

– Эта у меня уже есть. А еще что-нибудь?

Пальцы снова застучали по клавиатуре.

– У нас есть еще том стихов, написанных британскими морскими пехотинцами в период пребывания их на побережье во время войны восемьсот двенадцатого года. – Она прищурилась, глядя на экран. – Он был издан в Лондоне в тысяча восемьсот двадцатом году. Есть один экземпляр. Похоже, это дар из коллекции Смитов. – Она взглянула на меня. – Хотите посмотреть?

Я слушала ее одним ухом, голова моя была занята поисками новых путей для поисков. Поняв, что она что-то у меня спросила, я кивнула:

– О да. Конечно, спасибо.

Она нажала несколько клавиш.

– Через несколько минут вам ее принесут. – Она раскрыла большой ящик в столе и, достав что-то, протянула мне. Это была брошюра. – Если вы интересуетесь историей Сент-Саймонса, вы, может быть, захотите взглянуть на коллекцию Смита в Историческом музее Саванны. Это здесь недалеко, хотя вам понадобится ваша машина. Быть может, это вам поможет.

Я взглянула на брошюру с портретом пожилого человека в профиль на обложке. Длинные бакенбарды, высокий галстук подпирал подбородок. Было очевидно, что в молодости мистер Смит был, наверное, очень красивым мужчиной, даже по современным стандартам.

Кэти Бланкоу встала, тоже разглядывая брошюру.

– Похож на пожилого Джорджа Клуни, верно? И очень успешный бизнесмен. В начале девятнадцатого века он владел небольшой, но очень прибыльной плантацией на Сент-Саймонсе. А кончил тем, что продал все и переселился в Бостон с сыном и освобожденной рабыней. Я полагаю, что его сын вернулся на Сент-Саймонс, и должно быть, его потомки и сделали этот вклад в музей. Вам придется дождаться выставки, чтобы узнать все подробности. – Губы ее слегка растянулись в улыбке, которую я бы назвала улыбкой библиотекаря, словно она опасалась, что улыбаться широко было все равно что громко разговаривать. – К сожалению, на этой работе я знаю о многом слишком мало.

Я взяла брошюру.

– Вы мне очень помогли, благодарю вас.

Я вернулась к столу и к последней пачке писем из четвертой коробки, а потом снова встала, чтобы забрать книгу, которую тем временем доставили на конторку. Обложка была вытертая и определенно старая, красновато-коричневого цвета с золотыми буквами на титуле и на корешке: Собрание стихотворений. Да уж. Книгоиздание в девятнадцатом веке не предполагало громких завлекательных названий.

Я осторожно раскрыла книгу. Запах пыли, накопившейся годами, поднялся с ее страниц. Любительская мелодраматическая проза о битвах, желаниях и страстях – иногда сразу о том, о другом и третьем – и уже хотела вернуть ее в склеп, в котором она покоилась, но тут мое внимание привлекло название «Колыбельная». И я прочитала:

Спи дитя,

Твой отец королевский слуга,

С твоей матерью, его вечной любовью,

Его океан разделяет…

Текст поплыл у меня перед глазами, и я начала напевать знакомую мелодию – ту самую, что пела мне мать, ту самую, что насвистывал Джимми. Но слова я помнила те, что были каллиграфическим почерком написаны Адриенной и спрятаны за рамой.

Я поморгала и потихоньку начала напевать следующее четверостишие:

Спи, дитя,

Я вернусь к тебе скоро опять,

Твоей матери стану я верно служить,

Навеки ее почитать и любить.

Кашель библиотекарши заставил меня замолчать. Бет и Тиш смотрели на меня выжидающе.

– Что это? – прошептала Тиш.

– Я не уверена. – Мой взгляд скользнул вниз. – «Представлен миссис Катрин Энлоу».

Я повернула книгу так, чтобы Тиш и Бет могли ее видеть.

– Я помню этот текст, Тиш. Адриенна спрятала его за рисунком в моей гостиной.

– Энлоу начинается с Э. Это что-то значит, ведь так?

Дыхание остановилось у меня в легких, я закрыла глаза и снова услышала слова, как будто я их знала всегда.

– Может быть, – сказала я, удивляясь тому, как нормально звучит мой голос. – Тут написано о верной любви. Может быть, это была его жена. – Я потерла руками лицо. – Трудно на что-то рассчитывать, но мы можем сообщить фамилию доктору Хиршу, чтобы он посмотрел, что найдется. Может быть, муж Кэтрин Энлоу служил на Сент-Саймонсе. А раз мы знаем его фамилию, мы сможем узнать, что с ним случилось.

Тиш протянула мне руку, и я подала ей свою, дрожащую.

Я была довольна своей находкой, но разочарована тем, что мы не узнали ничего определенного о Джеффри, о Памеле или Джорджине или каких-то других персонажах, преследовавших меня в моих снах.

Я уже хотела было предложить сложить все и отправиться на поздний ланч, когда Тиш начала постукивать карандашом по бумаге.

– Это интересно, – пробормотала она.

– Что? – спросили мы с Бет в один голос.

Я надеялась, что Тиш на этот раз будет более щедро выдавать информацию, нежели раньше, – у меня просто не хватит терпения выуживать ее из нее по кусочку.

– Видимо, это привлекло мое внимание, потому что вы акушерка, Ава, но в нескольких письмах, которые я прочитала, где говорится о рождении ребенка, упоминается одна и та же акушерка! Я не запомнила ее фамилию – возможно, потому что они вообще не упоминали ее по фамилии, – но я помню, там говорится, что она с маленькой фермы на Данбер Крик и принимала многих детей от Сапело до Камберленда с тысяча восьмисотого по восемьсот пятнадцатый год. Я не нашла о ней более поздних упоминаний.

– А как ее звали? – спросила я, с трудом удерживаясь, чтобы не схватить ее бумаги и не прочитать самой. Как зачарованная, смотрела я на ее блокнот, внезапно ощутив вокруг себя полное отсутствие кислорода.

Карандаш ее двигался по бумаге почти как в замедленной киносъемке. Она встретилась со мной глазами.

– Памела.

Глава 24

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Февраль 1815

Я сидела на кровати, щурясь в предрассветном свете и снова прислушиваясь к разбудившему меня звуку. Пар моего дыхания беззвучно растворялся в воздухе, как сон после пробуждения.

Два дня назад у Джеффри снова началась летняя лихорадка, сначала тупая головная боль, а потом озноб и жар. Прошлым летом я давала Джеффри и Робби хинную корку и думала, что я их вылечила. Я слышала, лихорадка возобновляется, но никак этого не ожидала. Однако мне было известно, что симптомы повторяются с периодичностью в два-четыре дня. И каждый раз они переносятся тяжелее, пока больной либо выздоравливает сам по себе, либо нет.

Я осторожно выскользнула из постели, хоть и знала, что разбудить Джеффри практически невозможно. Лихорадка истощила его, и его тело нуждалось в отдыхе. Сунув ноги в домашнюю обувь и набросив халат, я вышла в холл, дверь сама закрылась за мной с легким щелчком.

Я постояла, прислушиваясь к успокаивающему тиканью часов внизу, и ждала, не услышу ли чего-нибудь необычного.

Из комнаты Робби донесся тихий возглас, и я застыла на месте, молясь, чтобы это мне лишь показалось. Если у Робби начнется лихорадка, он гораздо менее готов к новому приступу, чем Джеффри. Но когда тот же звук повторился, я вошла к нему, встав на пороге. Воздух пропитался тошнотворным запахом смеси камфары и лаванды.

При свете единственной лампы Джемма стояла, наклонившись над кроватью, и растирала грудь Робби мазью. Старая лошадка-качалка с красным седлом, которую Джеффри смастерил для нашего сына, когда тот был совсем маленьким, стояла возле окна. Робби ее «перерос», но и слышать не хотел, чтобы убрать ее на чердак.

– Нет! – вырвалось у меня из груди, и тут я заметила присутствие в комнате еще одного человека. Я узнала служанку из дома Куперов на Кэннонз Пойнт, молодую Марту.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я в тревоге.

– Джемма послала Зевса принести дров, чтобы держать мастера Робби в тепле. Я помогла ей поставить припарки – это всегда помогает мастеру Куперу, когда у него начинается кашель, – не ответив мне напрямую, проговорила она.

Увидев у себя в доме Марту, я растерялась, но тревога о сыне оттеснила на время другие мысли. Я села в головах постели. Взгляд Робби блуждал, ко лбу прилипли потные волосы. Я наклонилась поцеловать его, и жар ребенка обжег мне губы. Я в страхе взглянула на Джемму, и та успокоила меня взглядом – так она смотрела на беременных, и им становилось легче.

– Все будет хорошо, мисс Памела. Джемма хорошо заботится о мастере Робби, – подала голос Марта.

– Зачем ты здесь? – снова спросила я. Моя тревога все возрастала.

Она стояла, разговаривая со мной.

– В Кэннонз Пойнт британские солдаты. Я пришла сказать Джемме и Зевсу…

О боже праведный… Мы уже знали, что британцы захватили остров Камберленд, и мистер Гоулд на маяке сдержал слово и наблюдал за признаками их возможного появления на Сент-Саймонсе. А поскольку у нас была только маленькая ферма, мы бы не первыми узнали, что у нас незваные гости. Наш Зевс был неравнодушен к Марте, и моя тревога превратилась в серьезные опасения.

– У вас все мирно? – спросила я осторожно, вспоминая рассказанные мне мужем истории, и я читала, что они сожгли Белый дом в Вашингтоне, и о кровопролитии, устроенном ими на Севере совместно с союзниками – индейцами.

– Да, мэм. Британские офицеры – люди порядочные и всегда вежливо говорят с мастером и мистрис Купер. Но они используют Кэннонз Пойнт как свою главную квартиру, и их солдаты говорят, что если мы уйдем с ними, то станем свободными.

Встретившись со мной взглядом, Джемма медленно покачала головой. Я снова посмотрела на сына, и чувство облегчения вызвало у меня приступ слабости.

– Мама? – прошептал Робби.

– Да, мой любимый?

– Мне нехорошо.

Я снова положила руку ему на лоб, у меня было такое чувство, словно мне ее ошпарили. Я перевела взгляд на Джемму.

– У нас больше нет лекарства…

Прошлым летом было так много больных, что я почти истощила весь свой запас медицинских средств от лихорадки. Хинную корку, которую я смешивала с вином, можно было достать только в обмен на что-то, а во время войны это было почти невозможно. Джемма и я знали, что растирания камфарой и кровопускания результатов не приносили.

– В Кэннонз Пойнте есть военный доктор, мисс Памела, – сказала Марта. – Я знаю, потому что звала его к мисс Ребекке. Его зовут доктор Энлоу.

Я услышала шаги в холле, и вошел Зевс с охапкой дров. Свалив ее у камина, он встал рядом, избегая встречаться со мной взглядом.

Марта, взглянув на больного ребенка, повернулась к Джемме:

– Мы уходим. Пойдем с нами, и ты будешь свободна.

Не глядя на нее, Джемма покачала головой. Марта быстрыми шагами пошла к двери. Я встала.

– Зевс?

Он не нашел в себе сил поднять на меня глаза.

Мне было трудно представить себе, что будет делать Джеффри весной без помощи Зевса, но что я могла поделать? Робби заплакал, и я им просто кивнула, но не в знак согласия или понимания, а только в растерянности, и молча следила за тем, как они уходили.

Джемма выжала в тазу тряпку и снова положила ее Робби на лоб. Я тронула ее за руку.

– Благодарю тебя, – сказала я.

Как и я только что, она кивнула и продолжила обтирать Робби личико. Его трясло, бледность уже больше походила на желтизну. Подавляя отчаяние, я старалась говорить спокойно:

– Я сейчас оденусь и посмотрю, что у нас есть в погребе, и принесу тебе все, что смогу найти. А потом мы посмотрим, смогут ли они выпить чаю или бульону.

Попытка организовать мысли и план действий пошла мне на пользу. Я знала, что необходимо движение, чтобы не погрязнуть в более тяжелых страхах. Я умылась и переоделась. Джеффри по-прежнему глубоко спал, его длинное тело не шевелилось под одеялом. Этот образ преследовал меня, когда я вышла из комнаты.

Холодный утренний воздух обжег мне щеки, трава под ногами отяжелела от измороси, насекомых не было слышно. Даже утреннее пение птиц звучало иначе. Щебет вьюрков и воробьев сменили резкие крики погонышей. Но мои птицы со своими песнями вернутся вместе с весенними красками болот – неизменный круговорот жизни, каким он казался далеким в этот мертвый сезон… Но не будет весны для меня без смеха Робби и прикосновений Джеффри.

Принеся в чайнике воды, я разожгла огонь в холодном очаге и засветила лампу, чтобы спуститься в погреб. Теперь я носила ключи на поясе и сейчас сняла ключ от нового замка, который велела Зевсу установить на двери. Зная, что только я и Джемма имеем доступ к лекарствам и травам, я чувствовала себя в безопасности.

Взявшись за ручку двери, я ощутила ладонью холод металла. Высоко держа свечу, я спустилась вниз по ступенькам, прошла мимо картофеля и других запасов и остановилась перед узкими полками, где я держала сосуды с травами. Я смотрела на полупустые полки, заранее зная, что там найду. Камфару, лаванду и мяту – ничего, что могло бы помочь Джеффри и Робби.

Пламя свечи отбрасывало на стену дрожащую тень, и я поняла, что это дрожит моя рука. Я поспешила выйти на тусклый свет, стараясь согреть промерзшие кости. Что предпринять? От Джорджины с ее бесполезным цветочным садом ждать помощи не приходилось. В случае своей болезни или болезни Натэниела она полагалась на меня, как и многие из наших соседей.

Меня терзала злость на Зевса, что он оставил Джеффри без своей подмоги, но гнев помог мне одолеть отчаяние, и я почти приветствовала это чувство, как женщина ликует в ответ на рождение ребенка после девяти долгих месяцев его ожидания. Я была в бешенстве на этих британских солдат, которые, не зная ни меня, ни моей семьи, отняли у меня средства к существованию, ничего мне не дав взамен, без сожаления и даже не имея смелости встретиться с нами лицом к лицу.

С возрожденной целеустремленностью, отчасти погасившей отчаяние, я собрала яйца, заварила для Джеффри и Робби чай и оставила их на попечение Джеммы, чувствуя себя вполне уверенной в том, что она о них позаботится. Верхом я ездила плохо, садясь в седло лишь в случае крайней необходимости, поэтому запрягла лошадь в фургон и отправилась в Кэннонз Пойнт на берегу Хэмптон-Ривер.

В элегантный особняк на каменном фундаменте и с деревянным верхом вела широкая лестница, откуда открывался вид на болота. Но сегодня этот вид был почти неузнаваем из-за палаток, стоявших повсюду, и костров, возле которых толпились солдаты в красно-синих мундирах, как петухи возле курицы.

Я не вошла в дом – у меня не было никаких дел к Куперам. Если британцы забрали то, что принадлежало моей семье, я знала, кто за это заплатит. Медленно подъезжая по главной аллее, я ожидала, что меня остановят и допросят, и я ловила на себе любопытные взгляды, однако, я полагаю, угрозы во мне не видели, так как никто ко мне не подошел.

Понимая, что моей удаче мог скоро прийти конец, я дрожащими руками привязала лошадь у кухни и направилась к большому дому, всматриваясь по дороге в лица солдат в надежде увидеть среди них дружелюбное.

У входа в большой дом одиноко сидел юноша, вытряхивая из сапога камешки. Он выглядел молодо, не старше семнадцати лет, и когда я заговорила с ним, сразу поднялся, поставив ногу в чулке в грязь.

– Я ищу доктора Энлоу, – сказала я как можно более авторитетно. – Не могли бы вы сказать мне, где его найти?

– Да, мэм, – отвечал он с простонародным акцентом. – Посмотрите вон в той палатке. Видите? Она большая, в самом конце.

– Благодарю вас, – ответила я и быстро зашагала, куда он мне показал, прежде чем он успеет спросить меня о моей цели.

Найти палатку было легко. Перед ней горел самый большой костер, над которым висел котел с кипящей водой и веревка, натянутая между ветвями дуба, где на ветру трепыхалось белье. Перед палаткой стоял длинный узкий стол, на нем были разложены медицинские инструменты, как будто их вымыли и теперь сушили. Многие из них были мне незнакомы, но другие, такие как ампутационная пила и щипцы, я знала хорошо. У огня сидел мужчина. Его лоб и щеки покраснели от холода и огня. Каштановые волосы были собраны сзади в косичку, на нем была белая льняная рубашка и шерстяной жилет. Он сидел перед бочонком, заменявшим ему письменный стол, на бочонке стоял переносной письменный прибор, открытый на чистом листе бумаги. Он окунул перо в чернильницу и долго медлил, перед тем как написать первую букву, так что на листок упала капля чернил.

– Доктор Энлоу? – спросила я, в моем голосе не отразился испытываемый мною страх. Я не боялась этого человека и не боялась британских захватчиков. Я боялась, что не смогу лечить, не имея лекарств или не зная, как ими пользоваться. Больше всего я боялась, что этот человек не даст мне то, что мне было необходимо, и я останусь без всякой надежды.

У него были красивые серые глаза, спокойные и умные. Он, казалось, удивился при виде меня, но тут же оправился настолько, что поднялся и поклонился мне.

– К вашим услугам, мэм.

– Мои муж и сын больны лихорадкой, – начала я без предисловий, – и мне нужна хинная корка для их лечения. Я думаю, у вас ее полный корабль.

Я ожидала, что он надо мной посмеется – простая женщина пришла предъявить требования к всемогущему британскому флоту. Я и сама не удержалась бы от улыбки, будь я на его месте. Однако меня удивила его реакция.

– Сколько лет вашему сыну, мистрис…?

– Фразье. Я мистрис Фразье. Моему сыну Робби исполнилось восемь… в декабре. – Мой голос сорвался на последнем слове, и его взгляд смягчился.

– Мой сын примерно такого же возраста. И я понимаю заботу матери, явившейся во вражеский стан за лекарством.

Я скрыла свое облегчение, увидев его понимание.

– Она есть у вас?

Он сдвинул брови:

– Да, в небольших количествах, но уверен, я смогу достать больше. Однако откуда вы знаете, что это все, что вам нужно?

– Я акушерка и кое-что знаю о целебных свойствах некоторых трав. То, что я не выращиваю сама, я вымениваю. У Джеффри – моего мужа – и Робби была вспышка лихорадки прошлым летом, и я полностью извела всю хинную корку, какая была у меня. Тогда она помогла, но лихорадка вернулась. Я знаю, такое случается… – Я сделала глотательное движение, не желая, чтобы он видел мои слезы. – Мой сын с трудом пережил первую вспышку. И еще очень слаб, чтобы без лекарств одолеть вторую.

– Вы уверены, что это лихорадка? Хинная корка – дорогое лекарство.

Я ожесточилась.

– Мы уже заплатили за это лекарство. Вы сказали нашим людям, что если они уйдут с вами, то будут свободны. Я думаю, это справедливый обмен. Я…

Он сделал жест рукой, останавливая меня.

– Нет, мистрис Фразье, я не это имел в виду. Я спрашивал, следует ли мне осмотреть больных, чтобы убедиться, что их правильно лечат. Если вы мне позволите, я хотел бы их осмотреть.

Колени у меня подогнулись. Только сейчас я поняла, насколько я была в напряжении, как будто держала на своих плечах всю тяжесть мира. Его сильная уверенная рука поддержала меня за локоть, дав мне возможность устоять на ногах.

– Благодарю вас, – пробормотала я. – Вы очень добры, но это было бы совсем лишнее, я вполне способна…

Он взял со спинки стула свою форменную тужурку и надел ее.

– Речь идет не о ваших способностях, мистрис Фразье, но просто о консультации, чтобы обеспечить правильное лечение.

Он начал застегивать большие золотые пуговицы.

– Вы, несомненно, уже заплатили высокую цену за мои услуги. Но могу я попросить у вас еще кое-что?

Я застыла и онемела. Мои мысли взвихрились и заметались.

– У… ув… уверяю… вас, денег у меня… нет.

– Мне не деньги нужны… – Он устремил на меня проникновенный взгляд серых глаз. Боже, что ему от меня надо? – Но ваш женский ум. – Я молча ждала продолжения. – Как мать вы наверняка сможете мне помочь. – Он взял сумку и осторожно положил туда несколько инструментов, взяв их со стола. Я ничего не понимала – но в его поведении не было ничего угрожающего или же настораживающего.

– Я не знаю, чего вы от меня хотите, сэр… – пролепетала я.

Он указал на маленькую дорожную шкатулку на земле возле стула.

– В Нортумберленде я оставил свою любимую жену Кэтрин и нашего семилетнего сына Вильяма. Я не видел их более трех лет, но я старался возместить им мое отсутствие тем, что пишу им стихи. Понимаете, дома я сочинял для Вильяма колыбельные, но так как музыку я писать не умею, то только стихи. А жена поет их нашему сыну. Таким образом мы трое как будто вместе… И он не забудет меня, пока я к ним не вернусь.

Я не могла поверить своим ушам. Такого я никак не могла ожидать. Но опять промолчала. Меж тем он собрался, и мы вместе пошли туда, где я оставила лошадь с фургоном. Несмотря на его вражескую форму, он мне понравился. Его любовь к жене и сыну превратила нас в родственные души, и я молилась, чтобы он чувствовал так же.

– А что вы хотите, чтобы я сделала? – все же спросила я. – В чем состоит моя роль? – Он помог мне залезть в фургон и сел рядом с коротким добродушным смешком.

– На сей раз вышла осечка! Застрял на первом куплете… Это меня озадачило, поскольку вы, наверно, заметили, что за словом в карман я не лезу.

Несмотря на гнетущее меня беспокойство, я не могла удержать улыбку.

– Пожалуй, – отвечала я намеренно сухо. – Так что же у вас написано?

Он откашлялся и громким тенором вывел:

Спи дитя…

Твой отец королевский слуга…

С твоей матерью, единственной им любимой,

Его разлучил океан…

Я оживилась.

– У вас прекрасный голос, и я узнаю мелодию! Это старая шотландская колыбельная, так ведь? Моя мать пела ее мне и моей сестре, когда мы были маленькие. Здесь есть много семей, происходящих из Шотландии, поэтому не так странно, что все мы с ней знакомы.

– Отлично! Тогда вы сможете помочь мне с продолжением, раз вы знаете, где нужно вставить соответствующие слова, чтобы не нарушить мелодию.

Я опустила глаза на свои сильно поношенные красные кожаные перчатки и глубоко вздохнула. Холодный воздух обжег мне легкие. Среди всего прочего мне предстояло еще и слагать стихи… Но коли надо, значит надо.

– Дорога не слишком-то длинная, но я постараюсь, – ответила я, благодарная за возможность отвлечься от тревоги.

Сочинительство меня слегка развлекло, на подъезде к дому мы дошли до середины второго куплета, но мое приподнятое настроение омрачилось – перед домом стоял экипаж Джорджины. Не успела я дойти до парадной двери, на пороге появилась моя сестра. Увидев моего спутника, она не могла скрыть удивления и приподняла бровь.

Не ожидая помощи, я спрыгнула и взбежала по ступенькам навстречу ей.

– Как…? – я не смогла закончить.

– Все в порядке, Памела. Твой муж и сын отдыхают, лихорадка спала на время. Джемма прислала сказать, что Джеффри и Робби опять заболели, так что я привезла еду и мою Мэри. Она молоденькая, но она помогала своей матери у меня в кухне с семи лет. Она может и тебе помочь, даст возможность Джемме ухаживать за больными. Должна признаться, меня немного удивило, что ты сама не обратилась ко мне. Большинство наших работников и домашней прислуги ушли с британцами. Я думала, что и Джемма уйдет, но я вижу, что она преданна тебе как всегда.

Я заглянула в светлые голубые глаза сестры и не увидела в них обмана и хитрости. Но ее дар не мог не показаться мне подозрительным. Ее подарки всегда дорого мне обходились.

Ощутив присутствие рядом с собой постороннего человека, я представила сестре доктора, внимательно следя за тем, каким взглядом она осмотрела нас, будто понимая что-то, чего на самом деле не было и в помине.

Устало поблагодарив ее, я повела доктора наверх, молясь про себя, чтобы мои муж и сын излечились и чтобы мне лишь показалось, как тень мелькнула в глазах Джорджины, когда она увидела меня с доктором Энлоу.

Глава 25

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Я поймала себя на том, что механически потерла свое родимое пятно у основания большого пальца. Та женщина, Памела, делала так же. Сидя на софе, я упрямо смотрела на Мэтью. Он хмурился, его поза – упершись локтями в колени – выражала какое-то его внутреннее несогласие.

Я поднялась и, скинув плед с колен, взяла музыкальную шкатулку. Я открыла ее, и нежные звуки донеслись сквозь пространство и время.

– Теперь ты мне веришь? – спросила я.

– Верю чему? Тому, что сегодня ты впитала в архивах большое количество информации? Что у тебя блестящее воображение, породившее тонкие подробности из жизни людей, живших две сотни лет тому назад? Да, этому я верю. Но могу ли я поверить, что это воспоминания о жизни, прожитой тобой когда-то? Нет. Это просто не логично.

Я захлопнула крышку музыкальной шкатулки.

– Тогда как ты это объяснишь? Откуда мне было знать эти слова, когда их не знала моя собственная мать? И откуда я знаю имя Памела?

Он откинулся в кресле, давая плечам отдохнуть. Мне было известно, что он практиковал это с пациентами, когда не желал, чтобы те догадывались, что он не настолько спокоен, как им бы хотелось.

– Ты нашла доказательство сегодня в старой книге стихов. Слова были написаны двести лет тому назад, так что они уже давно известны. Мелодия дошла до нас еще из Средневековья, так что и она широко известна. Это логично, не так ли? Ты слышала слова когда-то, раз или два – в школе, или по телевидению, или где-то еще. Твое подсознание их запомнило. И ты сама говорила мне, что Тиш упоминала акушерку по имени Памела – что значит, что ты читала где-то об этом раньше. Разве это имеет не больше смысла, чем твой сценарий о прошлой жизни?

Я поставила музыкальную шкатулку на стол между нами и постаралась говорить спокойно – чему я научилась от него.

– Я все время вижу Памелу в лодке или на пляже, и она любит воду. И я чувствую ту же любовь. Я чувствую, как будто я всю жизнь жила на берегу, вместо того, чтобы испытывать страх. – Я глубоко вздохнула, прикидывая, верю ли я сама в то, что я собиралась сказать. – Я хочу, чтобы ты взял меня покататься на лодке. Я не могу сказать, что когда-нибудь полюблю воду, как любишь ее ты, но я не думаю, что все еще ее боюсь.

Он начал отрицательно качать головой, прежде чем я договорила. Я подошла к нему и примостилась у него на коленях, пристроив голову между его щекой и плечом.

– Разве ты не знаешь, как я тебя люблю? Что я доверяю тебе свою жизнь? Да, гипноз в какой-то степени изменил меня – быть может, он уменьшил мой страх, и я действительно смогла бы выехать с тобой на лодке.

Я подняла голову. Он дышал так тихо, что я подумала, что он заснул. Наконец он сказал:

– Что-то не нравится мне эта идея.

– Вспомни, как перед моим первым интервью по поводу работы ты показал мне дыхательные упражнения, так что я могла пройти одна по дамбе в Брунсвик? Если я испугаюсь, я знаю, что делать. Но в этом не будет необходимости, я уверена. Ты же будешь со мной.

– Ты уверена?

Я кивнула, почти что ощущая брызги воды у себя на лице.

– Мне это нужно.

Наши губы встретились, и под закрытыми веками я увидела звезды. Кровь стремительно бежала у меня в жилах, как река, стремившаяся в океан. Он держал меня, и я ничего не боялась.

При звуке, с каким распахивается парадная дверь, мы отпрянули друг от друга. На пороге стояли Мими и Глория. В руках у каждой было по нескольку пакетов с покупками.

Мы бросились избавлять их от ноши. Пакеты были с игрушками – дамы здорово потрудились, обеспечивая развлечениями будущего малыша.

– Не смотри! – чуть не подскочила Мими, загораживая от меня верхушку пакета, откуда виднелось что-то похожее на очаровательную медвежью башку.

– Мы работали над детской, – объяснила моя мать. – Но это еще далеко не все. – Ну еще бы! – Так что мы продлим срок аренды жилья еще на несколько недель. Боюсь, времени нам потребуется значительно больше, чем мы рассчитывали. – Вид у нее был отнюдь не извиняющийся.

Мими выпрямилась, потирая рукой поясницу.

– Я надеюсь, Ава, ты ничего не имеешь против, но сегодня звонили из рамочной мастерской, и я ответила на звонок. Они сказали, что твой заказ уже месяц как ждет тебя. Поскольку я привезла фотографию, которую нужно было поместить в рамку, я решила, что мы можем убить двух зайцев…

И не успела я ей возразить, как она показала пальцем на один из пакетов в руках Мэтью.

– Они тут.

Мэтью тут же достал из пакета четыре отдельно упакованные рамки.

– Что это? – спросил он, взглянув на меня.

Сейчас я не знала, что и ответить ему… Сюрприз для мужа? Вряд ли… Очень хотелось сказать, что Адриенна желала их спрятать, и потому мне чесалось выставить их напоказ. Или что я хотела иметь какое-то доказательство, что переживаемое все мною существовало не просто в моем воображении.

– Я хотела сделать тебе подарок, но вот теперь не уверена…

Наши взгляды встретились, он разорвал первую упаковку и долго смотрел на рисунок, прежде чем обратить ко мне вопросительный взгляд.

Это был портрет женщины, стоявшей на берегу, с развевающимися на ветру темными волосами.

– Я нашла их за рамой с рисунком дома. Тиш говорила мне, что когда она видела Адриенну последний раз, та была в мастерской, где заказывала раму и просила спрятать эти рисунки внутри.

Мими и моя мать попадали в кресла, и я понимала, что надо бы дать им воды или еще как-то помочь им прийти в себя. Но я не могла оторваться от лица Мэтью и его выражения – как у человека, получившего удар, который выбил воздух из его легких.

– Последний раз, когда она видела ее?..

Было видно, что он не мог закончить.

– Перед тем, как она умерла. – Я дотронулась до рамы. – Я думаю, это жена Джеффри Фразье.

– Почему? – спросил он резко.

– Подобный рисунок есть в книге по истории, которую я нашла на распродаже, где ее называют неверной женой и предательницей. Художник, вероятно, воспроизвел его с того же портрета, что и Адриенна. – Я помолчала, глядя на развевающиеся на океанском ветру темные волосы, чувствуя, как будто их пряди бьют меня по губам. – Я думаю, это Памела.

– Потому что это ее ты видишь под гипнозом?

Я покачала головой:

– Нет. – Я искала слова, чтобы объяснить, почему я ее узнала. – Потому что когда я смотрю на ее портрет, у меня такое чувство, словно я смотрюсь в зеркало.

Глаза его расширились.

Ничего больше не сказав, он вскрыл следующий пакет – написанные каллиграфическим почерком слова колыбельной. Он пробежал глазами текст и опять вопросительно посмотрел на меня.

– Эти слова я нашла в книге стихов в архиве. Я их знала, вот только не знала, откуда они. Адриенна тоже, наверное, их нашла. И они ей понравились так, что она их записала. – Я помолчала. – Или потом… так что они тоже имели для нее особое значение.

Он опустил глаза и вскрыл третий пакет, где был рисунок дома. Мы оба смотрели на него молча.

– Он отличается от того, что висит у нас на стене. Я до сих пор не могла сообразить чем.

– Посмотри, на окнах занавески, а не ставни. И цветов нет нигде. Даже в горшках.

Я показала пальцем туда, где на заднем плане была видна кухня.

– И там двойная дверь в погреб, которого теперь уже нет.

Я побарабанила пальцами по столу, набираясь храбрости.

– Этот дом я вижу во сне или когда я под гипнозом. Дом, где жили Джеффри с женой.

Он не ответил, но начал складывать рамки.

– Почему ты подумала, что я захочу видеть их в окантовке?

Эти его слова укололи меня, и меня смутило, что он произнес их в присутствии Мими и моей матери. Я искала подходящий ответ, думая о том, как я всеми способами старалась устранить из этого дома Адриенну, но все же почувствовала настоятельную потребность заключить эти рисунки в рамки. Я вспомнила все, что узнала от Мэтью о подсознании, и словно кусочки пазла стали перемещаться у меня в мозгу.

– Может быть, потому, что мне казалось, Адриенна хочет сказать мне что-то и что я должна это понять.

Тревога, какую я увидела в его глазах, напугала меня больше, чем это могли бы сделать любые его слова.

Мими с трудом поднялась и, пришаркивая, подошла к нам.

– Не забудьте последнюю. Я принесла ее им сегодня, и они успели сделать все в течение дня. Сюрприза теперь не получится, но мне не терпится, чтобы ты ее увидела.

Доставая из пакета четвертую упаковку, я бросила на нее благодарный взгляд. Я заплакала, не успев снять с фотографии последний листок прозрачной бумаги. Это была я, в розовом вязаном платье с атласным поясом.

– Мы подумали, у вас найдется фотография Мэтью ребенком и вы повесите их рядом в детской.

Я проглотила разочарование, жалея, что они не привезли фотографий Мими и моей матери в этом же платье, с желанием повесить их все вместе. Я улыбнулась и поцеловала Мими в мягкие щеки, слабо пахнущие пудрой.

– Это была идея твоей мамы, – сказала Мими.

Глория выпрямилась.

– Раз уж ты послала ей платье, я решила, что пора ей начать собственную коллекцию. Оставь место для фотографии своей дочери рядом с твоей.

– Или я могла бы повесить их все четыре в холле, – выпалила я, сознавая, что обида подтолкнула меня на эту конфронтацию.

– Почему бы и нет? – сказала небрежно мать, подбирая один из пакетов. Сменив тему, она сказала: – Мэтью и Ава, не могли бы вы принести и все остальное? Мими вот-вот хлопнется в обморок от этой жары. Оставьте все у двери в детскую, вам еще нельзя входить туда.

– Я тебя слышу, ты же знаешь, – пробормотала Мими, забирая у меня фотографию, и начала медленно подниматься по лестнице.

Я повернулась к Мэтью, надеясь извиниться за то, что нарушила свое обещание оставить Адриенну похороненной. Но он уже вышел из комнаты, дверь в кабинет бесшумно закрылась за ним.

Две недели спустя, после того как рисунки Адриенны в рамках вернулись к нам в дом, я вышла в задний двор и вынесла Джимми сладкого чаю. Он взял стакан, сняв перчатки, и я наблюдала за его руками, когда он пил, думая, чьи руки они мне напоминают. Его пальцы, даже покрытые рубцами шрамов, отличались тонкостью и изяществом, совсем не такие, какими я представляла себе пальцы садовника. Но потом я вспомнила прекрасные цветы в его саду и терпение, с каким он их выращивал. Поэтому казалось вполне естественным, что только такие маленькие руки подходили для того, чтобы касаться нежных цветов.

– Очень вкусно, – сказал он. – Спасибо. – Он допил последний глоток и поставил пустой стакан на ступеньку.

– Чай приготовила моя мама – у нее это хорошо получается, правда?

– О да. – Движением подбородка он указал на мой сарай. – Я помню, вы говорили, что цветы вам не нужны. Но я думаю, что мы могли бы устроить хорошенький садик прямо перед сараем. Может быть, бугенвиллеи или азалии у стены и роговидный папоротник впереди? Они будут первое, что увидит всякий, кто выходит из парадного двора на задний. И мы могли бы проложить мощенные кирпичом дорожки оттуда в огород и сад трав.

Он понизил голос, как это делают в знак уважения, входя в храм.

– Адриенна любила цветы. Я помогал ей разбить сад. В журналах даже помещали его снимки, вы знаете? Я бы и вам мог помочь. Это был бы другой сад – сад Авы. – Он нахмурился. – Или может быть, нам следует подождать, пока вы здесь обживетесь.

Я прикрыла рукой глаза от солнца, чтобы лучше видеть его глаза.

– А зачем, Джимми?

Он пожал плечами:

– Тогда вы будете знать, что вы хотите вырастить, а что выполоть.

По коже у меня пробежала легкая дрожь, как будто я вышла из ярко освещенного места в тень. Я отвернулась от него, воображая кирпичные дорожки и глядя на колышки, которые он уже воткнул в землю. Я могла представить себе яркие цветовые пятна на серо-бежевом фоне постройки. Но я могла также и видеть этот дом, каким он был на рисунке Адриенны, лишенный красок и только сосредоточивший в себе все практичное и полезное. Я как бы стояла ногами в двух разных мирах, не будучи в состоянии определить, какой из них подлинный.

– Я не уверена… – начала я, но остановилась. Джимми уперся кулаками в бока, что иногда в нерешительности делала и я. Он улыбался, но я могла сказать, что он уже принял решение посадить цветы в моем саду.

– Почему вы не любите цветы, мисс Ава?

– Не то чтобы я их не люблю, просто… – Я остановилась, стараясь объяснить, что я годами наблюдала рядом с мамой, как она ухаживает за растениями, никогда не чувствуя их своими. Разновидности, которые она выращивала, никогда не были достаточно яркими, крупными или дикими. Они были бы прекрасны, как мирные воды озера на фоне темно-багровых гор, если ты не стремишься к бурным волнам океана на фоне лазурного неба. Что было легче объяснить, так это мое отвращение к ярким цветам вокруг и в этом доме, ощущение, которое я испытала еще до того, как узнала, что Адриенна была заядлой садовницей.

– Они мне нравятся, – сказала я, отказавшись от попытки объяснить что-либо рационально. – Я просто хочу сосредоточиться на чем-то одном для начала, и это будут мои овощи и травы. Может быть, следующей весной…

Слова застыли у меня на устах, когда Джимми подошел к своему вездесущему красному фургончику и достал что-то из-под груды пластиковых пакетов. Он держал в руке старый кожаный портфель, на темно-коричневой коже были следы водяных пятен. Ручка была слишком изношенной, чтобы за нее можно было его держать.

Подойдя ко мне, он отстегнул застежку.

– На случай если вы измените решение, я составил план. – Он достал несколько листов бумаги и сунул портфель под мышку. Держа передо мной бумаги, он сказал: – Я знаю, вам понравился сад моей мамы, так что я подумал, что мы могли бы поехать туда, и вы бы сказали мне, что вам там особенно понравилось. Не то чтобы мы стали его копировать, но это могло бы подать мне идею…

Голос его, казалось, растворился во влажном воздухе. Все умолкло, то ли на минуты, то ли на часы. Я смотрела на пластинку на защелке. Она была сильно поцарапана, но я могла заметить на ней три буквы, выгравированные на бронзе инициалы, из которых два первых были все еще различимы: АМ.

Мой голос звучал глухо.

– Джимми, откуда у вас этот портфель?

Он с удивлением поднял взгляд от своих планов.

– Я его нашел.

Его карие глаза смотрели ясно, и я знала, что он говорит правду.

– Где вы его нашли?

– В воде.

Он заговорил настороженно, и я вынудила себя улыбнуться застывшими губами.

– Счастливая находка! Неужели в океане?

Джимми покачал головой в бейсболке.

– Нет. Я удил рыбу в Данбарском заливе, и там он и оказался. Запутался в камышах у берега. Я чуть не замочил себе туфли, пока доставал его. – Он поставил портфель поближе к себе, словно опасаясь, что я отниму его у него. – Его пришлось несколько недель сушить на солнце. Зато теперь он как новенький.

– А внутри было что-нибудь?

– Да. Бумага. Много. Но она была мокрая, и чернила смылись, так что я ее выбросил.

– Только бумаги? Не книжка, не ежедневник – или что-нибудь еще?

Он покачал головой:

– Нет. Только бумаги.

Застыли у меня теперь не только губы, но и все тело.

– А давно это было?

Он закрыл один глаз и смотрел другим, как будто что-то обдумывая. Потом улыбнулся:

– Это было как раз после того, как вы повредили себе ногу. Я помню потому, что я принес вам цветы из моего сада, а потом пошел порыбачить. – Он нахмурился. – Я подумал, что его кто-то выбросил, и теперь он ничей, и я могу его подобрать.

Я чувствовала, что мои щеки вот-вот треснут от усилия сохранять на лице улыбку.

– Я думаю, вы правы, Джимми. Кто-то определенно его выбросил. Вам повезло, что вы его нашли. Я что-то не очень хорошо себя чувствую. Я думаю, я что-то съела, что не понравилось ребенку. – Улыбка моя начала таять. – Быть может, мы поговорим о саде потом?

На лице его выразилась озабоченность, и даже в моем состоянии я поняла, как легко распознавать его эмоции, читая их как по карте. И как он не похож в этом на Мэтью.

– Конечно, – сказал он, запихивая планы в портфель. – Позвоните мне, когда будете готовы.

Я кивнула и побежала в ванну, где полностью опорожнила желудок. А потом свернулась на полу в положении зародыша и прижалась щекой к холодному полу, сотрясаясь от дрожи.

Глава 26

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Февраль 1815

Доктор Энлоу насыпал небольшое количество порошка в стакан вина и передал его мне. Я тщательно размешала его ложкой и поднесла к сухим потрескавшимся губам Джеффри.

Он отвернулся, и я чуть было не пролила несколько драгоценных капель ему на подбородок.

– Джеффри, тебе нужно это выпить. Пожалуйста. Тебе станет лучше.

Глаза его смягчились.

– Я слышал, как доктор говорил тебе, что лекарства едва хватит на лечение одного человека. Разделив его между Робби и мной, ты не вылечишь ни одного из нас. Отдай все Робби. Я сильнее его.

Я закрыла глаза, словно от этого его ложь как бы исчезла. Бог наказывал меня за мой грех, за то, что я отняла Джеффри у моей сестры. А теперь я была вынуждена выбирать между ним и нашим сыном.

Я покачала головой и снова открыла глаза.

– Доктор Энлоу говорил, что лекарство есть еще в главной квартире на Камберленде. Он постарается его достать, и это будет скоро. Пожалуйста, Джеффри, выпей.

Он снова покачал головой, и напряжение лишило его сил.

– Мне уже лучше. Я выпью лекарство, если мне оно понадобится, когда доктор Энлоу достанет еще. А это отдай Робби.

Я не сомневалась, что доктор исполнит свое обещание.

– Пожалуйста, – прошептала я мужу на ухо, как будто могла заставить его изменить решение.

Он потянулся к моей руке и сжал ее.

– Навсегда, – прошептал он мне в ответ. – Ты помнишь?

Я кивнула, не доверяя своему голосу.

– Тогда не бойся, что я тебя покину. Все обойдется.

Я медленно встала, понимая, что мне его не разубедить.

– Ты выглядишь лучше. Я дам это сейчас Робби, а когда доктор привезет еще, я дам и тебе. – Я улыбнулась, как будто дважды сказанная ложь составляла правду.

Я вывела доктора Энлоу в холл и закрыла дверь. Руки у меня так сильно дрожали, что он взял у меня стакан.

– Это счастье, что вы здоровы, мистрис Фразье. Обычно болеют целые семьи.

– Я тоже так думала, когда прошлым летом заболели они оба. Мы были на свадьбе в Саванне и возвращались поздно вечером, и москиты так и роились над нами. Я была им не по вкусу, и меня они не кусали, а Джеффри и Робби были покрыты красными пятнами. Вскоре после этого оба и заболели. Я вижу теперь, что Бог наказывает меня. Я бы лучше умерла с каждым из них, чем выжить одной.

– Не говорите о смерти, – сказал доктор суровым голосом. – Я не позволю вам входить в комнату сына с этим словом на устах. Думайте только о том, как вы любите мужа и сына, и это придаст вам сил.

Я подумала о своей матери, как она переживала то, чего еще не случилось, воображая себе, как она будет жить. Горе ослепляло ее, так что она не видела хорошего в своей жизни. В конце концов к этой жизни ее перестало что-либо привязывать.

Я кивнула и, взяв стакан у доктора твердой рукой, вошла в комнату Робби.

Оставив обоих больных на попечение Джеммы, я проводила доктора из дома. Джорджина уехала, но я увидела над кухней дымок, где, как я поняла, Мэри занялась приготовлением еды. Я не помнила, когда я последний раз ела, и невольно оценила подарок сестры.

Доктор взял мою руку и поцеловал ее.

– У вас много мужества, мистрис Фразье. Не теряйте веры, и мы увидим вашу семью здоровыми.

– Благодарю вас, доктор. И меня зовут Памела. Я вам обязана за вашу помощь.

Он грустно усмехнулся:

– Нет, Памела, это я вам обязан за вашу помощь со стихами, которые я пошлю Вильяму. Я вернусь в палатку, запишу то, что мы с вами сочинили, и пошлю моей жене Кэтрин в Англию, потому что не знаю, будет ли у меня время закончить. Я надеюсь, стихи попадут домой раньше меня.

На сердце у меня было слишком тяжело, чтобы ответить ему улыбкой.

– Тогда Бог им в помощь. – Я смотрела, как он садится на мою лошадь.

– Благодарю вас за лошадь. Вы избавили меня от возвращения пешком.

– Я рада. Когда вы думаете, вы получите лекарства, доктор Энлоу?

– Как только смогу. Я вам обещаю. И вы можете называть меня Томас. Я вернусь до темноты, чтобы привести вашу лошадь. – Помахав, он потрусил по аллее.

Я пошла в кухню. Знакомая фигура выступила из-за дуба, напугав меня.

– Натэниел! – Я приложила руку к сердцу. – Вы меня напугали. Почему вы не дали мне знать, что были здесь?

Он смотрел на дорогу вслед удалявшемуся Томасу.

– Я не был уверен, что вы хотите, чтобы вам помешали.

Я нахмурилась. Что могла сказать ему Джорджина о моем посетителе?

– Разве ваша жена не сказала вам, что это британский доктор, который согласился посетить Джеффри и Робби?

– Да, она мне сказала. – Он внимательно присматривался к моему лицу, замечая и темные круги под глазами, и нечесаные с утра волосы. – Вам было тяжело с мужем и сыном, Памела. Вам надо отдохнуть.

– Я не могу. Но я благодарна за то, что Джорджина привезла мне Мэри.

Натэниел продолжал пристально смотреть на меня.

– Я здесь, чтобы повидаться с вашим мужем. Джеффри через Джорджину просил меня приехать.

Я плотнее завернулась в накидку, хотя знала, что пробежавший по телу холодок не имел никакого отношения к облакам и холодному ветру, шевелившему листья у моих ног.

– Почему ему понадобилось увидеться с вами? – На последнем слове голос у меня сорвался.

Натэниел смотрел на меня сочувственно.

– Мы здесь почти как в плену, Памела, и Джеффри болен. Он хочет убедиться, что его дела в порядке.

– Нет никакой необходимости… – начала я, но у меня перехватило дыхание, и я не могла продолжать.

– Я уже сказал Джорджине, чтобы она спрятала свои драгоценности и другие ценные вещи, и советовал бы вам сделать то же самое. Я распространю слух, что здесь лихорадка, и это, быть может, защитит вас от мародеров. Но мне было бы спокойнее, если бы вы приняли меры предосторожности. Есть у вас какой-нибудь тайник?

Я кивнула:

– На кухне есть в камине неплотно прилегающий камень, а за ним небольшое пустое пространство. Но у меня нет никаких ценностей. Ничего такого, что кто-то захотел бы украсть.

– Никаких драгоценностей?

Я покачала головой:

– Отец отдал все драгоценности мамы Джорджине. Мне они не были нужны, а она всегда любила блестящие вещи.

– А ваше обручальное кольцо?

Я схватилась правой рукой за левую. Сквозь красную кожу перчатки я ощутила широкий золотой ободок.

– Оно всегда было у меня на пальце, с тех пор как Джеффри надел мне его.

Натэниел взял мои руки в свои.

– Тем больше оснований беречь его. Лучше, чтобы оно было в безопасном месте, чем на руке жены британского матроса.

Закрыв глаза, я кивнула, понимая ход его мысли.

– Благодарю вас, Натэниел. Вы правы, как всегда, и я об этом позабочусь. Тайник в камине – надежное место. Скажите Джорджине, что она всегда может им воспользоваться.

Он пожал мне руку:

– Я скажу ей. И я зайду переговорить с вами перед отъездом, взглянуть, есть ли у вас все необходимое. – Он сдвинул брови. – Джорджина дала мне понять, что доктор живет у вас.

Прежде чем я успела найти слова для ответа, он энергично потряс головой и поднял руку, не дав мне начать.

– Нет, Памела. Вам не нужно мне отвечать. Боюсь, что у Джорджины снова разыгралось воображение. Я не стану беспокоить вас, ожидая ответа. – Он поднес мою руку к губам и поцеловал ее, как это сделал Томас. – Вы знаете, как я вас уважаю.

Я видела, как он вошел в дом. Его слова меня не успокоили. Я взглянула на окно спальни Робби, испытывая потребность вернуться к нему и к Джеффри. Но прежде чем вернуться к мужу и ребенку, мне нужно было спрятать ценности.

По пути к кухне я остановилась, вспомнив про две миниатюры в двойной серебряной рамке, которые месяц назад принес мне бродячий художник, вернувшийся на Сент-Саймонс. Я приберегала их до дня рождения Джеффри в марте. Они не представляли ценности ни для кого, кроме нас, но я содрогнулась при мысли, что тонкой серебряной рамки коснутся пальцы матроса. Или хуже, выбросят наши портреты, а серебро пустят на другие цели.

Достав из своей рабочей корзинки миниатюры, я вернулась в кухню. В камине пылал огонь, в висящем над ним котелке кипел бульон. Я поздоровалась с Мэри, месившей тесто.

Заверив ее, что Джеффри и Робби как раз очень любят печенье, я поднялась наверх, в бывшую комнату Леды. Встав на колени у камина, я сняла перчатки. Затем оглянулась на мышиную норку в стене, надеясь, что у меня не будет компании, и подвигала туда-сюда большой камень, чтобы легче было его отодвинуть. В комнате не было окон, и у меня не было свечи, но для моей цели мне не нужен был свет. Наконец камень поддался, я выдвинула его, и за ним обнаружилось темное отверстие.

Я достала миниатюры, поцеловала холодные серебряные рамки и опустила их в темное пространство за камнем. Так как было холодно, кольцо легко соскользнуло с руки. Я провела мизинцем внутри ободка, где было слово «навсегда». Подавив рыдание, я положила его рядом с миниатюрами и задвинула камень.

Затем поднялась и отряхнула юбки, сознавая, что мои действия были бесповоротны, что ими я запустила цепь событий, которые не смогу изменить. Так бывает, когда столкнешь с вершины горы камень и уже не можешь предотвратить или остановить его падение.

Завернувшись в накидку, я спустилась с лестницы и вернулась в дом к Робби и Джеффри, исполненная еще большей решимости вылечить их и подавляя чувство неизбежности, тенью преследовавшее меня.

Глава 27

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Я потерла глаза, недоумевая, откуда донесся звонок и почему мне так холодно жарким летом. Я села и поняла, что я на софе в гостиной, куда я, наверное, переместилась из ванной. Звонки продолжались, пока мой взгляд не упал на лежавший передо мной на столе мобильник.

Все еще с затуманенной головой, я ответила, не взглянув на экран.

– Алло?

– Привет, Ава, это Тиш. У вас сонный голос. Вы вчера дежурили?

Я потерла голову. Я по-прежнему была дезориентирована и видела перед собой камин вместо желто-голубой обивки софы.

– Нет. А что случилось? – Даже в своем одурманенном состоянии я помнила, что Тиш нужно уговаривать поделиться информацией.

– У меня есть известия от доктора Хирша из института археологии.

Я встала, надеясь, что движение поможет мне обрести реальность и я перестану ожидать, что увижу серое небо вместо голубого.

– Доктора Хирша? – переспросила я, чтобы не только подтолкнуть ее, но и напомнить самой себе.

– Да – помните? Мы нашли текст, написанный морским пехотинцем, но представленный Кэтрин Энлоу. Вы узнали стихи, и Адриенне они тоже, по-видимому, были знакомы. Сотрудник доктора Хирша порылся в архивах в Лондоне и нашел список пехотинцев, находившихся на Сент-Саймонсе зимой восемьсот пятнадцатого года. Угадайте, что он нашел!

Я уже знала. Я не была уверена, откуда, но я знала.

– Что среди них был человек по фамилии Энлоу.

– То есть их было два, но только один из них врач. Можете угадать его имя?

– Томас. – Я не собиралась произнести это громко, но оно как-то сорвалось с моих помертвевших губ.

Она удивилась, как удивляется ребенок, когда ему говорят, что не бывает пасхальных зайчиков.

– Как вы догадались?

– Удачная догадка, – сказала я. – Не так уж много имен начинаются с Т.

– Пожалуй, что и нет. И вы абсолютно правы. Теперь, когда мы знаем имя и фамилию, доктор Хирш просил своего сотрудника попытаться выяснить, что случилось с доктором Энлоу. Он, может быть, даже сможет узнать, есть ли у него какие-то потомки.

– Великолепно, – пробормотала я. Мне очень хотелось сообщить ей, что у Томаса каштановые волосы и сын по имени Вильям, живший с матерью в Нортумберленде. Но я не могла этого сделать. Голова у меня опять закружилась, и я стала ходить по комнате. Мой взгляд задержался на музыкальной шкатулке, и мне снова пришли на память слова Мими, когда она мне ее отдавала:

– Некоторые концы есть на самом деле начала. Если ты не запомнишь ничего, чему я тебя учила, помни это.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – раздался в трубке озабоченный голос.

– Да, все хорошо. Я только что проснулась, поэтому еще не совсем пришла в себя. – Я услышала шуршание шин и думала, что это машина мамы, но тут же вспомнила, что они с Мими сегодня на автобусной экскурсии по Саванне.

– Тиш, я должна идти. Мэтью вернулся сегодня раньше обычного.

Она вздохнула:

– О, я помню, что значит быть новобрачной. У вас не будет много времени для общения, когда появится ребенок. Так что вы правильно делаете, что пользуетесь этим сейчас.

Я не стала сообщать ей, что понятия не имею, почему он явился домой в середине дня или почему портфель Адриенны оказался у берега Данбарского залива четыре года спустя после ее смерти.

– Позвоните мне, когда узнаете еще что-нибудь.

– Конечно. И не забудьте, что следующее собрание археологического общества в четверг. Я заеду за вами в половине седьмого.

– Прекрасно. Тогда и увидимся.

Я отключила телефон, ожидая появления Мэтью. Когда этого не произошло, я подошла к парадной двери и распахнула ее. Он стоял за своей машиной, развязывая веревку, которой была прикреплена к крыше машины маленькая лодка. Она была с плоским дном и квадратным носом, шире, чем каноэ, но примерно такой же длины. Даже в перевернутом виде я могла прочитать написанное красной краской на борту название «Ава».

На лице у него было такое же выражение, как после того, как он просил меня стать его женой, как будто он был всем доволен и ожидал, что и все вокруг довольны. Я не могла примирить этого Мэтью с тем, кто был способен мне лгать, смотреть в лицо и говорить, что он не знает, что случилось с порт-фелем Адриенны.

– Сюрприз! – сказал он, подходя ко мне с распростертыми руками. На нем были его рабочие брюки и застегнутая доверху рубашка, но он был без пиджака и без галстука, и рукава рубашки были завернуты до локтя.

Все, что я готовилась ему сказать – обвинения, вопросы, сомнения, – исчезло, когда я позволила ему заключить себя в объятья, его запах влек меня к нему, как пыльца бабочку. Я ненавидела эту часть себя, часть, лишавшую меня рассудка, когда я была с ним, заставлявшую меня забыть, что мы с ним не одно целое.

– Что это? – спросила я, отступая от него, чтобы прояснить свои мысли.

– Это джонка. Мне нужна такая с тех пор, как моя затонула во время шторма в прошлом году. Я подумал, что раз ты считаешь, что готова к испытанию на воде, она лучше, чем парусная шлюпка. Надо научиться ходить, прежде чем бегать. – Он сунул руки в карманы брюк. – Но я не намерен принуждать тебя к чему-то, чего ты не хочешь делать. Она будет ждать, когда ты будешь готова.

Я смотрела на маленькую лодку, воображая, как я почувствую мерное раскачивание у себя под ногами, увижу над собой звезды в ночном небе и наконец почувствую себя дома. Это было воспоминание о событии, которого я не помнила, но знала, что пережила его.

Хотя я сама сказала, что готова к плаванию, я открыла рот, чтобы по привычке объяснить, что я не люблю воду, а еще больше лодки, что мне нужно спросить его о портфеле Адриенны, но все, что я сказала, было:

– Я не умею плавать.

Он ободряюще улыбнулся и открыл заднюю дверцу машины.

– Не волнуйся. У меня есть спасательные жилеты. – Он достал два оранжевых жилета и бросил их на землю. А потом снова потянулся на заднее сиденье и извлек оттуда крошечную копию двух больших жилетов. – Это для ребенка, когда он подрастет.

Я уставилась на крошечный жилет, внутренний голос напоминал мне, что я сама просила взять меня покататься на лодке, а потом снова подумала о портфеле и всем, что он означал. Я вспомнила, как Мэтью сказал мне вскоре после того, как мы переехали на Сент-Саймонс. «Я не хочу, чтобы между нами были тайны». Я хотела заговорить с ним, дать ему возможность защититься. Но я не была готова к тому, с чем я могла столкнуться, если бы он не смог.

– Они не красные, – сказала я, стараясь внести легкую ноту.

– Нет. Но я искал. Провел почти весь день между приемом пациентов, разыскивая красные жилеты, детские и взрослые. Но их нелегко найти. Надеюсь, что эти подойдут.

– Они чудесные, – сказала я, стараясь примирить происшедшее утром со своим теперешним состоянием. Я поморгала, у меня подступали слезы к глазам. – Все будет хорошо, правда? – Я подошла к нему и зарылась лицом ему в грудь, чтобы он не видел моих глаз.

Он меня не понял.

– Я буду с тобой. Мы будем двигаться медленно, как только ты почувствуешь какую-то неловкость, мы тут же вернемся.

Я не хотела говорить ему, что мои опасения относились вовсе не к воде. Кивнув ему в рубашку, я отстранилась.

– Пошли, пока я не передумала. Давай переоденемся и спустим лодку на воду.

Я выскользнула из его объятий, и мы побежали наверх переодеваться. Я оставила свою одежду на полу, чтобы не дать себе времени на размышления. Мы спустились вниз, держась за руки, но молча. Старые деревянные полы шептали о чем-то у нас под ногами.

Я помогла Мэтью донести «Аву» до пристани и следила за тем, как он спускал ее на воду. Он продолжал спрашивать, не боюсь ли я. Я не боялась и так ему и сказала, не в состоянии объяснить, что я почти онемела, как это случается, когда совершаешь знакомые привычные действия. А я ведь никогда еще не бывала в лодке, никогда даже не хотела приближаться к воде.

Он помог мне надеть жилет, потом закрепил свой, и еще раз убедившись, что со мной все в порядке, помог мне спуститься в лодку и занять одно из двух сидений, прежде чем отвязать нас от пристани.

Я наблюдала, как туча москитов кружилась над пристанью, колеблясь вместе с волнами. Мэтью взялся за весла.

– Ты готова?

Я кивнула:

– Да, конечно. – Я подставила лицо теплому ветерку. Руки я держала на коленях, не чувствуя потребности ухватиться за борта или размахивать ими в воздухе, как умирающая бабочка крыльями. Подо мной двигался целый мир, как рука, качающая колыбель. Я воображала, что если бы я закрыла глаза, я бы почувствовала на лице ночной ветер и услышала крики серой цапли, в то время как моя лодка несла бы меня к нему, ожидавшему меня мужчине. Я открыла глаза, щурясь от яркого полуденного света, стараясь представить себе его лицо.

– О чем ты думаешь?

Я взглянула на своего мужа, мысли мои налетали одна на другую, как два столкнувшихся поезда.

– Я думаю, какое у меня естественное ощущение. Как будто я занималась этим всю жизнь.

Ожидая увидеть облегчение в его глазах, я увидела колебание, неуверенность, чувство, что он уже вел с кем-то такую беседу, но не со мной.

Он отвернулся, сосредоточившись на движении весел сквозь воду, отталкивая лодку от пристани и от дома.

– Я думаю, что мы останемся здесь, где ты по-прежнему можешь ориентироваться, пока ты не освоишься.

Я покачала головой:

– Нет. Я хочу доплыть до Фредерика-Ривер, может быть, еще дальше. Я хочу… – Я остановилась, не помня точно, чего я хотела, но только чувствуя необходимость достичь конца моего пути, где бы он ни был, где кто-то ждет моего возвращения.

Я взглянула на Мэтью с изумлением, желая поделиться с ним только что сделанным мной открытием, но проглотила слова, увидев в его глазах сдержанность, словно он готов был сейчас же повернуть назад.

– Давай доплывем до реки, – сказала я. – Тогда мы увидим, как мы себя чувствуем, и решим, что делать дальше.

Он выпятил подбородок.

– Джонка – она для плавания только по спокойной воде, поэтому нам нельзя плыть дальше реки. Ее нос не рассчитан на то, чтобы разрезать волны, и нам нужно держаться подальше от других судов. Там их может оказаться много.

Я кивнула, не слушая, так как была занята другими – противоречивыми – эмоциями. Страх вернулся, но отступил перед другими ощущениями, словно ожидая своей очереди. Я не знала, было ли это потому, что я находилась на заливе, а не в Атлантике, что береговая линия ограничивалась для меня тростником и крабами, а не дюнами и кричащими чайками. Но мое предчувствие затмило все эмоции, даже страх, и когда я перевела взгляд на широкие плечи Мэтью и его сильные руки, державшие весла, я поняла, что его присутствие помогает мне подавлять страх.

Я слышала плеск волн, когда Мэтью греб по извилинам залива, ощущала жару и видела безоблачное небо. Мы заметили гнездо скопы в ветвях погибшего дерева, элегантно стоящую белую цаплю, но главным образом я ощущала покой, словно окутавший меня шалью, как будто вся моя жизнь была ожиданием этого момента.

Мы миновали троих рыбаков, удивших с маленьких лодок вроде нашей, и время от времени слышали в отдалении шум моторов, как жужжание навязчивых москитов. Мы приближались к реке, водный простор расширялся, но я все еще не желала вернуться обратно, все еще не была уверена в своем назначении.

Я собиралась сказать Мэтью, что хотела бы погрести, почувствовать, так ли это, как я думала, помнят ли это мои руки, когда что-то царапнувшее борт лодки заставило меня обернуться. Мимо нас пронесло течением искривленный сучковатый отросток давно умершего дерева. В нем запутался широкий женский шарф с белыми полосками на красном фоне. Я подумала о женщине, которой он принадлежал, как он попал в воду, и жалеет она о нем. Подумала я и о других потерянных в воде вещах, и как большинство из них уносит в море, где их уже никогда не увидеть.

Подняв взгляд, я увидела, что Мэтью наблюдает за мной, как будто читая мои мысли, как будто мы с ним ведем беседу и все это я сказала вслух.

– Джимми Скотт нашел в заливе портфель Адриенны.

На мгновение он перестал грести, воздух вокруг нас внезапно застыл.

– Он мне не сказал.

– Он не знал, что это ее вещь, потому что бумаги размыло водой. Но я увидела на замке ее инициалы.

Его выражение не изменилось.

– Где он его нашел?

Вдали зашумел мотор, но ни один из нас не оглянулся.

– Он рыбачил. Портфель, должно быть, застрял в камышах, а иначе он был бы уже где-то в Атлантике.

Шум мотора становился все громче, но взгляды наши сомкнулись в танце, где ни один из нас не знал наверняка, каково будет следующее движение партнера. Я ожидала, что он скажет мне, что ничего не знал о портфеле и как он оказался в заливе. Вода под нами колыхалась, я ждала, затаив дыхание.

– Да, – сказал он, слегка наклоняясь вперед. – Там он и должен был оказаться.

Я не была уверена, что я хотела сказать, потянувшись за веслом, желая только плыть обратно домой, как будто убегая от истины, которую я не могла вынести. Прежде чем мои пальцы коснулись дерева, мы оба поняли, что мотор шумит уже невдалеке и уже заглушает все вокруг… Маленькая белая лодка вылетела сзади из-за поворота и держала курс прямо на нас.

Я инстинктивно приподнялась, забыв все правила, которые внушил мне Мэтью, прежде чем позволить мне спуститься в лодку. Налегая на весла, Мэтью с трудом ухитрился двинуть нашу лодку в сторону и избежать столкновения, но мы оказались параллельно волне, вызванной другой лодкой.

– Ава! Не вставай…

Его слова заглушила огромная волна, ударившая в наш борт, и последнее, что я помню, падая в воду, была протянутая ко мне рука Мэтью.

Я ощутила соленый вкус воды, когда мир вокруг меня заглох, жидкий мир, который я смутно помнила с начала нашего путешествия. Секунды показались мне целой жизнью. Мы погрузились в момент покоя, когда я знала все и в то же время ничего, понимая, что вода может унести нас в любом направлении, как бы мы ни боролись с течением.

Чьи-то руки ухватились за мой спасательный жилет, но все, о чем я могла думать, был Джимми, говоривший что-то о цветах. Я смотрела на лица незнакомых людей в поисках Мэтью, сердитая и сбитая с толку, и все же с предельной ясностью видя все, что было позади меня, и все, что было впереди, и что я была в середине пути, стараясь понять, что мне вырастить в моем саду и что выполоть.

Меня подняли в белую лодку и осторожно положили на сиденье. В глазах у меня щипало. Я увидела склонившегося надо мной Мэтью и снова услышала его слова: «Они думают, что я ее убил». Я отвернулась. Мне подали полотенца и спросили, не нужен ли врач.

Я настояла, что со мной все в порядке, и позволила им помочь мне снова перебраться в джонку, коснувшись руки Мэтью, когда он помогал мне перебраться в лодку, и потом снова отпустив ее. Я опять почувствовала, как движется подо мной вода, когда лодка устремилась к дому, стараясь разобраться в том, что я видела и почему Мэтью не удивило, что портфель Адриенны оказался в заливе.

Глава 28

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Февраль 1815

Холодный дождь покалывал мне кожу, ветер почти сбивал с ног. Я едва замечала, что продрогла до самых костей, не чувствуя внутри ничего – пустая ракушка на берегу, пока ветер не унес ее в океан.

Робби поправлялся с каждой дозой лекарства, которого оставалось уже всего ничего. И хоть Джеффри меня уверял, что чувствует себя лучше, я знала по его тусклому взгляду, что он от меня уходит, что его дух вселился в его тень. Он уже два дня не мог ничего есть, все больше слабея; жар и озноб прекратились, но я знала, что через несколько дней они возвратятся.

Я погоняла лошадь. Моя старая кляча, казалось, не замечала моих усилий. Руки у меня окоченели – изношенная кожа красных перчаток не спасала от непогоды. Я не отрываясь смотрела на дорогу. Дольше недели я не имела известий от Томаса. У него было много обязанностей, но мне не терпелось дождаться его приезда ко мне. Желание услышать цокот копыт его лошади как ножом врезалось в мою душу; разочарование, вызванное его отсутствием, я ощущала как ампутацию конечности.

Мое появление в лагере стало привычным зрелищем, но я никого не видела, так как большинство солдат скрывались от непогоды в палатках. Я низко опустила капюшон, почти закрыв им лицо, доверяя лошади самой найти дорогу. Я привязала лошадь у большого дома и поплелась по грязи к медицинской палатке, где на кольях было натянуто промасленное полотнище, закрывавшее вход от дождя. Я резко отдернула его, услышав знакомый голос.

– У меня есть деньги заплатить вам, Томас. Мой муж очень богатый человек.

Томас ответил что-то так тихо, что я не расслышала.

– Я же прошу о таком пустяке! Я знаю, вы можете помочь мне, если захотите.

Я услышала в голосе сестры знакомую мне враждебность. Сам звук ее голоса вызвал у меня желание сделать шаг назад. Непримиримая натура Джорджины наложила на меня свой отпечаток.

Голос Томаса стал громче:

– Дело не в деньгах, мэм. Просто мне не разрешается покидать Сент-Саймонс. Если я пойду на это, я рискую быть расстрелянным как дезертир. Уверяю вас, я делаю все, что могу, чтобы достать лекарства, которые я оставил на Камберленде.

Голос Джорджины более походил на шипение, чем на льстивый тон, к которому она прибегала, чтобы добиться своего.

– Не думайте, что я не пользуюсь влиянием. Ради вас я пойду на многое. Но могу и создать здесь для вас очень неприятную ситуацию. Надеюсь, когда мы увидимся в следующий раз, вы дадите мне более обнадеживающий ответ.

Пола палатки поднялась так внезапно, что я отпрянула, оказавшись лицом к лицу с собственной сестрой и Томасом Энлоу. У него был извиняющийся вид, она же выглядела только довольной.

– Надеюсь, ты не приехала просить у доктора помощи, сестра, ибо он не желает ничего сделать для нас!

Я положила руку ей на плечо.

– Ты приехала сюда ради Джеффри и Робби?

Она подняла брови, как будто обдумывая мой вопрос.

– Да, – проговорила она медленно. – Они так больны, и доктор Энлоу – наша единственная надежда. – Ее сотряс спазм, она прижала платок ко рту и отвернулась в приступе кашля.

Я нахмурилась:

– Ты больна?

Она кивнула, все еще прижимая платок ко рту и глядя на доктора.

– Ты знаешь, как холод и сырость действуют на мою грудь. Но вот потеплеет, и, я уверена, все как рукой снимет.

Она с улыбкой повернулась к доктору:

– Не забудьте, о чем я вам говорила!

– Это трудно забыть, мэм. – Он слегка поклонился, но я уловила сардоническую нотку в его вежливом тоне.

– Я должна идти. – Легкая улыбка тронула губы Джорджины. – Джеффри просил меня заезжать почаще. Надеюсь, ты не оставляешь его без внимания…

Защищаться или объясняться было бесполезно. Она всегда отличалась способностью искажать и извращать чужие слова так, чтобы они совпадали с ее намерениями. Она стала бы говорить, что победа на ее стороне, однако в действительности ее противник либо просто уступал, либо отказывался вступать в спор.

– Приезжай так часто, как ты захочешь, Джорджина, – сказала я. – Робби особенно любит твое общество, ты помогаешь ему забыть о болезни. Он все время спрашивает, когда ты привезешь ему еще гусеницу. Его последняя превратилась осенью в бабочку и улетела.

Глаза ее расширились, словно она хотела охватить взглядом не только меня, но и дождь, и окружающую грязь.

– Ведь так всегда бывает, верно? Они засыпают как гусеницы, а потом просыпаются как бабочки. Это замечательно, да? Скажи Робби, что я привезу ему первую же гусеницу, которую найду весной!

Она снова закашлялась, прижимая платок ко рту, и, помахав мне, вышла под дождь. Но тут же вернулась. Глаза у нее блестели, как будто она затаила какой-то секрет.

– Я бы на твоем месте вернулась домой к мужу, Памела. Каждый раз, когда ты уезжаешь, он наблюдает за твоим отъездом и возвращением. Он болен, но не слеп. – И она выскочила, прежде чем я успела ответить.

Томас пригласил меня зайти в палатку, но я осталась стоять, где стояла, под ограждавшим вход полотнищем.

– Есть новости? – спросила я, догадываясь по выражению его лица, что их не было.

– Мне еще не давали отпуск. Обещаю, что дам вам знать, как только получу разрешение уехать. Поверьте, я понимаю всю остроту вашей нужды.

Я кивнула, опустив глаза на грязный подол моей юбки и на ботинки, чтобы он не видел моих слез.

– Я вам верю. – Я достала из сумки два листа бумаги. – Мы с Робби сочинили для вас еще два куплета. Ему скучно проводить целые дни в постели, и я попросила его мне помочь. Он очень умненький.

Улыбка мелькнула на губах доктора.

– Он очень, очень умный мальчик – очень похож на моего Вильяма. – Взгляд его смягчился. – Но мне нечего дать вам взамен. – Он немного поколебался. – Вот разве что совет…

– Какой же? – Я взглянула на него настороженно.

Он поджал губы, мысленно взвешивая слова.

– Доверяйте своему сердцу и собственным глазам и ушам. Они вас не обманут.

Я смотрела на него, не вполне уверенная, что поняла его.

– Я… постараюсь, Томас.

– Хорошо. А теперь поезжайте домой и посидите у огня, чтобы отогреться, прежде чем вы войдете к своим больным. Им не будет пользы от вас, если вы заболеете.

– Я не могу отдыхать, Томас. Мне легче прикладывать холодные примочки к их головам или менять им белье. Я боюсь того, куда могут забрести мои мысли, если их постоянно чем-то не занимать.

Он взял обе мои руки в свои.

– Я знаю, что значит сильно любить, и понимаю вашу боль.

– Правда? Вы знаете, как дышать одним дыханием, как будто оно исходит из одного тела? Умирать ежеминутно, когда вы в разлуке? Я не думала, что такая любовь часто встречается…

– Нечасто, Памела. Поэтому нам с вами так повезло.

Я улыбнулась, отнимая у него руки.

– Надеюсь, вы правы.

Я простилась с ним и поехала назад, забывая о дожде и думая о гусеницах и бабочках и о любви, длящейся вечно.

Подъехав, я остановилась перед домом и взглянула на окно нашей спальни – Джеффри смотрел на меня. Я помахала ему, но в ответ увидела только опустившуюся занавеску. Пустое окно. И Джеффри там как будто никогда не было.

Глория

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Июль 2011

Я разглядывала сад Авы, недоумевая, почему в землю воткнуты колышки, отмечающие дорожку, но больше ничего не сделано. Я подошла ближе, ощущая отсутствие Авы, как человек чувствует отсутствие солнца в зимний день. Ребенком она всегда держалась за меня, бродя за мной из комнаты в комнату, как будто тоже не ощущала тепла вдали от меня. С этого началось мое отвращение к телефону; я всегда боялась, что солнце может скрыться навсегда.

Я задумчиво изучала ее огород с травами, которые она не умела применить на кухне. Но я видела, где должны быть цветы – рядом с кухней, так, чтобы всех, кто заходил на задний двор, приветствовал бы душистый и разноцветный сюрприз. Думала ли об этом Ава? Или хотя бы о том, чтобы посадить там свой любимый страстоцвет?

Первое название цветка, которое Ава произнесла в детстве, было «страстоцвет». Произнести его было гораздо труднее, чем «роза» или «маргаритка», но что бы ни говорила и ни делала Ава, меня не удивляло. Для нее весь мой сад был просто местом, где можно копаться под солнцем в грязи. И лишь страстоцвет был для нее ее личным чудом.

Ее любовь к этому цветку вызывала у меня недоумение, как и ее водобоязнь. Мими говорила, что это все потому, что Ава была маленькой старушкой, и это заметно по ее карим глазам. Но все, что я могла видеть в ее глазах, было мое собственное отражение, и это пугало меня больше всего. Почему маленькая девочка смотрела на мир с вопросами и неуверенностью женщины средних лет?

Какие-то звуки донеслись в этот момент с дорожки, ведущей к заливу. Я еще там не бывала, заранее опасаясь москитов. Сейчас, насквозь мокрые, ко мне приближались Ава и Мэтью. Я сразу поняла, что что-то случилось, поскольку они не прикасались друг к другу. Обычно они были как металл и магнит, поэтому я встревожилась, увидев Аву, значительно опередившую Мэтью. А увидев ее бледное лицо с отсутствующим выражением, я просто испугалась.

Поставив стакан на землю – я пила чай и вышла на улицу со стаканом, – я подбежала к ним.

– Что случилось?

– Ава упала в воду, – сказал Мэтью. – Она и ребенок в порядке, но Ава расстроилась.

Я обмерла. Они двигались как при замедленной киносъемке. Передо мной пронеслись все годы, что я была матерью Авы – я их провела на обочине ее жизни, не понимая ее боязни воды и упорства на футбольном поле. Я была фельдшером на поле сражения, залечивала ее раны и ссадины, не вникая, каким образом они были получены. Теперь, глядя на отсутствующее выражение ее лица, я знала, как я была не права, – так же, как знала, что семя, посеянное в самую плодородную почву, никогда не прорастет без солнечного света.

Я повернулась к Мэтью:

– Что она делала у воды? Разве вы не слышали о ее водобоязни? – Краем глаза я заметила, что Мими вышла из сарая, где она убиралась, и испытала облегчение. Я чувствовала себя неуверенно, но Мими всегда руководила эмоциональной жизнью Авы с точностью хирурга.

– Конечно, я знал… – Мэтью замолчал, осознав: что бы он ни сказал сейчас, это не сможет служить оправданием его поступков в глазах не симпатизирующей ему аудитории.

Я ожидала, что Ава заметит приближение Мими, но нет, она даже не повернула головы.

– Мама.

И я, словно это было у нас заведено, приняла Аву в мои объятья. Она снова стала моим ребенком, и на краткое мгновение мне показалось, что мне дан шанс начать сначала, как будто такое было возможно.

Мэтью остановился рядом.

– Ава, пожалуйста…

Она трепетала в моих объятьях, дыхание ее было судорожным, она была беспомощна, как напугавшаяся малышка.

И не отодвинулась от меня, когда увидела Мэтью.

– Я хочу, чтобы ты уехал, – сказала она ему. – Сейчас же. На несколько дней в квартиру в Саванне. Мне нужно разобраться с моими мыслями, а я не могу сделать это, когда ты рядом. Прошу тебя!

– Нет, Ава. Нам нужно поговорить. И это невозможно, если я буду в Саванне.

– Я не могу. – Она тяжело перевела дыхание. – Я не могу. Не сейчас. – Она покачала головой. – Я должна во всем разобраться. Одна.

Он протянул было руку к ее волосам, но уронил ее.

– Прости. Напрасно я поддался на твои уговоры. Я не должен был позволить тебе сесть в лодку. Это слишком рано.

Ава снова покачала головой:

– Ты знаешь, почему я расстроена. А если не знаешь, нам не о чем сейчас говорить.

Казалось, он был готов спорить, но я знала, что это бесполезно, раз Ава уже приняла решение, и он тоже, наверное, это знал.

– Ладно, – кивнул он. – Но только на несколько дней. Мы должны все это прояснить.

Он поднялся по ступенькам и открыл дверь.

– Мэтью.

Он повернулся к ней, и я отвернулась. В его глазах была такая боль, как будто он пришел на похороны.

– Ты это не отрицал, – сказала она тихо, но полным надежды голосом.

Он долго не отвечал, и Ава, казалось, съежилась, как будто его молчание сделало ее меньше ростом.

– Я не причинил ей боли, – проговорил он наконец.

– Тогда скажи мне, как ее портфель оказался в воде.

Я видела, что она близка к слезам, но она хорошо умела сдерживаться. В этом у нее был большой опыт.

Мэтью крепче сжал дверную ручку.

– Это не так легко, Ава. В жизни все нелегко. – Она расправила плечи. Руки ее легли на небольшую выпуклость живота.

– Любить легко.

Он взглянул на нее так, как будто она его ударила.

– Мы поговорим об этом позже. – Он открыл дверь.

Ава сделала шаг к нему.

– Она как будто старается разлучить нас. Разве ты не понимаешь? Адриенна видела то, что видела я, ведь так? Что она еще видела, когда ты ее гипнотизировал, и чего ты не хочешь, чтобы я узнала? Что она такое обнаружила, что заставило тебя выбросить ее бумаги в залив?

Лицо его ожесточилось, и на мгновение я не узнавала того Мэтью, которого знала. Я думала, что он заспорит с ней, но он только сказал:

– Я люблю тебя, Ава. Этого должно быть достаточно.

Он повернулся и вошел в дом, осторожно закрыв за собой дверь.

Ава долго смотрела ему вслед. Потом повернула ко мне лицо, нежное, как цветок после ливня.

– Что мне делать, мама?

Быть может, она впервые задала мне такой вопрос. Интересно, как бы ответила ей Мими?

– Речь идет об Адриенне? – Ава очень мало говорила мне о первой жене Мэтью; Тиш с большой готовностью дополнила ее рассказы.

Ава кивнула.

– Ты любишь его?

– Да.

Я глубоко вздохнула, отыскивая слова, о которых я давно думала, но у меня не было повода произнести их вслух.

– Иногда приходится верой преодолеть расстояние между любовью и доверием, даже когда кажется, что между ними пролегла пропасть. Ты думаешь, он имел какое-то отношение к смерти Адриенны?

– Нет, – отвечала она без колебаний. – Но он что-то скрывает и не хочет об этом говорить.

– Тогда тебе придется бороться, чтобы все это выяснить. Ведь ты же борец, Ава, во многих отношениях, о которых ты даже сама не знаешь.

Она посмотрела в мои серые глаза, глаза моей матери, и я подумала, не увидела ли она в них еще какую-то истину. А в ее глазах я искала обвинение в том, что всю жизнь оглядывалась назад, чтобы не видеть того, что было прямо передо мной.

– Так что же мне делать? – спросила она снова. Я поняла, насколько она была растеряна и насколько я была не готова помочь ей найти выход. Казалось, что Мэтью, уходя, взял с собой часть ее, оставив Аву, которую я с трудом могла узнать.

Я оглянулась. Где Мими? Срочно был нужен ее совет. Но она разглядывала сад. Я проследила за ее взглядом и вспомнила другой сад и другую мать, сказавшую мне, что в ее саду она растила души своих детей.

Я убрала со лба Авы прядь волнистых волос, заправив ее ей за ухо.

– Я не стану уговаривать тебя любой ценой узнать правду. Ты должна сама принять решение. Что тебе нужно решить прежде всего, это сильна ли ты достаточно, чтобы справиться с правдой, какую бы ты ни обнаружила.

– Ты думаешь, я достаточно сильна?

Она смотрела на меня, как своевольный ребенок, какой я ее помнила. Я с трудом удержалась от улыбки. Этот образ быстро исчез, и, быть может, впервые я увидела ее такой, какой она была на самом деле – взрослая женщина, в скором будущем сама мать, и я поняла, что знала ответ на ее вопрос, что я всегда его знала.

– Да, – сказала я. – Но ты должна сама в это верить.

Мими подошла и встала со мной рядом. Я ожидала, что она объяснит Аве и мне, что следует делать дальше. Но она молчала, как будто отрешившись от своего положения человека, знающего все ответы на все вопросы, и сделав меня своей наследницей.

А я повела всех в дом, чувствуя себя теперь более уверенно, занявшись практической деятельностью.

– Прими душ и переоденься. Это внесет в твои мысли ясность.

Ава кивнула и, пройдя через кухню, тяжелыми шагами стала подниматься по лестнице. Мими бросила на меня уничтожающий взгляд, как будто я потерпела неудачу в первой же своей попытке занять ее место.

– Пойду приготовлю еще сладкого чаю.

– А потом что?

Я подумала немного, заглядывая в холодильник, с удовольствием ощущая у себя на лице холодный воздух.

– Я думаю, мы пойдем и повесим в детской все три фотографии с розовым платьем.

Моя мать тяжело опустилась на табуретку и посмотрела на меня с тем же выражением надежды, какое я видела у Авы.

– Наконец-то. – Это было все, что она сказала.

Глава 29

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Август 2011

Волны плавно накатывались на скалы, проникая между ними. Я сидела на скамейке в тени маяка, наблюдая за бегунами и просто гуляющими по мосткам. В конце пирса сидели с удочками старик и юноша, еще один мужчина в черных носках и сандалиях стоял рядом с ними, крича что-то в телефон.

На пляже поджаривались загорающие. Стояла середина лета, и даже по утрам было нечем дышать. Мими называла это время «собачья погода», хотя даже собаки не отваживались покинуть тень деревьев и машин. Две девочки в одинаковых купальниках сидели на песке под широким в желтую полоску пляжным зонтиком и розовыми пластиковыми лопатками строили из песка замок. Их мать устроилась поблизости, читая дамский журнал. Пожилой мужчина прогуливался около скал с собакой. Было уже больше половины девятого – когда на пляж обычно не допускались собаки, – но этот мужчина уже давно прогуливался с собакой по этому пляжу, когда эти правила еще не вступили в силу.

За пляжем простирался узкий пролив, а за ним Джекилл-Айленд. А за ним океан, с его вечными приливами и отливами. Над водой летали два черных ножеклюва, то ныряя, то снова появляясь на поверхности в своем неизменном охотничьем танце, а я ожидала, что вот-вот подступит страх и у меня заболит грудь. Но все, что я чувствовала, было предвкушение, как будто я всю жизнь шла с завязанными глазами по длинному коридору и теперь повязку должны были снять с моих глаз. Я даже воображала себе присутствие рядом со мной кого-то обнимавшего меня, как обнимают человека, перед тем как проститься с ним.

Я в третий раз взглянула на часы и тут услышала, как кто-то назвал мое имя. Джон МакМахон сел рядом со мной и, сняв темные очки, смотрел на меня своими аквамариновыми глазами с теплой улыбкой.

– Я рад, что вы позвонили, – сказал он. – Я этого не ожидал после нашей последней встречи.

– Я знаю. Я сама этого не ожидала. Но ситуация меняется. Благодарю вас, что вы пришли.

– Не беспокойтесь. – Он вручил мне конверт. – Извините, я не мог удержаться. Где бы ни был, я повсюду ищу фотоаппараты. Это удивительно, сколько их выбрасывают с непроявленной пленкой внутри.

Я не смогла не рассмеяться.

– Не нужно извиняться. У меня не было случая посещать распродажи последнее время. Что-нибудь интересное? – спросила я, держа в руках конверт.

Он пожал плечами:

– Взгляните сами.

Это были три фотографии одних и тех же людей, только в разных позах. Три женщины, три поколения. Их одинаковые подбородки и миндалевидный разрез глаз свидетельствовал о родстве меж ними. Они стояли у рождественской елки, окруженные подарками в ярких обертках, и на всех на них были одинаковые вязаные жилеты. По выражению их лиц можно было понять, что жилеты эти были нечто вроде рождественской шутки.

Мое внимание привлекла самая молодая из женщин, лет около тридцати или тридцати с небольшим. Ее жилет был расстегнут пониже груди, открывая обтянутый красным свитером живот, выступавший над поясом брюк. На каждой из трех фотографий они держали в руках сонограмму, как будто на фотографии их было не трое, а четверо.

– Они не сестры, – сказал Джон. – Но я подумал, они вам понравятся. Жаль, что мы не знаем, кто это, потому что, думаю, они желали бы сохранить эти забавные снимки.

Я кивнула, укладывая фотографии обратно в конверт.

– Согласна. Но спасибо, это прекрасные снимки.

Он выждал, пока я не положила конверт в сумку, – чтобы потом его выбросить.

– Так о чем вы хотели поговорить?

Мимо, держась за руки, прошла седовласая пара с одинаковыми тугими локонами. Я посмотрела на них с завистью.

– Я хотела поговорить с вами об Адриенне.

Он ждал, пока я продолжу.

– Ваша сестра говорила вам когда-нибудь, что проходила сеансы лечебного гипноза?

Он удивился.

– Да, правда. Она этому подвергалась. По меньшей мере дважды. Она курила еще со старших классов в школе. Я пытался заставить ее бросить, и Мэтью тоже. Но она не поддавалась. И однажды она вдруг решила, что пришло время прекратить, и сделала это сразу. Ее не интересовали никакие вспомогательные средства или сигареты с низким содержанием никотина. По ее мнению, все это требовало слишком много времени. Она хотела бросить сразу и говорила мне, что читала об использовании гипноза. Это был один из наиболее быстрых способов.

– Почему для нее было так важно быстрее покончить с этой привычкой?

– Я не уверен – она никогда не говорила. Но это в ее характере. Она всегда была импульсивна. Стоило только Мэтью упомянуть об акушерстве, как она тут же захотела стать акушеркой. Я думаю, это было просто в ее натуре.

– И Мэтью ее гипнотизировал.

– Да. И я думаю, это помогло, потому что я не видел, чтобы она курила после этого. Не то чтобы у меня была возможность видеться с ней много, но…

– Что вы хотите сказать?

Он смотрел на пролив, и мне показалось, как будто он воображает себе свою сестру на яхте, с развевающимися на ветру волосами.

– Это было за четыре или пять месяцев до ее смерти. – Он коротко засмеялся. – Если бы я знал, я бы посоветовал ей наслаждаться сигаретами.

– Она что-нибудь говорила вам? Собственно о гипнозе?

– Нет. Но… – он остановился.

– Но что, Джон? – потеребила я его руку.

– Она… она изменилась. Одно время я думал, это было из-за никотиновой абстиненции. Но это было нечто большее. Она определенно изменилась.

– Это тогда она отдала вам кольцо? Когда она сказала, что оно ей не принадлежит?

– Да. Точно. Ава, о чем это вы?

Я откинулась на скамье.

– Я не уверена. Но… я нашла портфель Адриенны.

Он вздернул голову.

– На самом деле его нашел Джимми Скотт. В Данбарском заливе.

– И…?

Я покачала головой:

– Бумаги пропитались водой, так что он выбросил их.

– Как он попал туда?

Я пристально смотрела на свое обручальное кольцо, боясь этого вопроса, как боялась и ответа.

– Я не знаю.

– Вы спрашивали Мэтью?

– Он этого не отрицал, но если не будет доказательств, я не стану торопиться с выводами, и я думаю, что вам тоже не следует этого делать. Он сказал мне, что не причинял ей боли, и я ему верю.

Глаза Джона сузились.

– А ее ежедневник?

– Джимми сказал, что он нашел только бумаги.

Джон взял мои руки в свои.

– Не будьте слепы. Он не отрицал, что выбросил его, потому что тогда он может сказать, что не лгал вам. Я не имею представления, что могло там быть, что он бы хотел уничтожить. Но портфель не мог быть в чьих-то других руках, кроме его.

Теперь я жалела, что рассказала ему о портфеле. Я хотела вернуть свои слова, как океанские приливы возвращают волны. Но я вспомнила слова матери, что она считает меня сильной, и поняла, что я уже перешла тот предел, когда я еще могла избежать того, чтобы оглянуться и увидеть, что меня преследует.

– Я не знаю, что и думать. Но я знаю, что я люблю моего мужа, и какова бы ни была истина, это ничего не изменит.

Он покачал головой, взглянул на наши сплетенные руки и медленно высвободил свои пальцы из моих.

– Так что же вам нужно, чтобы я сделал?

– Ничего – пока. Но я не хочу, чтобы вы говорили вашим родителям о портфеле, пока я не узнаю больше. Я прошу вас сделать это ради меня. Ради Мэтью. Ради вашей прежней дружбы.

Он смотрел на воду. Небо отражалось в его глазах.

– Я сделаю это. Ради вас.

Я наклонилась и удивила его, поцеловав его в щеку.

– Благодарю вас. Вы добрый друг.

Взглянув на часы, он встал и сунул руки в карманы.

– Есть кое-что, чего я вам не сказал.

Я тоже встала, слушая крики двух девочек, гонявшихся за волнами.

– Мэтью приходил ко мне однажды в то последнее лето. Он сказал, что думает, что у Адриенны роман. С врачом на ее работе. Общий друг видел их однажды в ресторане в парке за очень оживленной беседой.

Что бы я ни ожидала от него услышать – но только не это.

– Вы спрашивали Адриенну?

– Да. Она только засмеялась. А потом сказала, что если бы кого-то из них можно было обвинить в любовной связи с кем-то, то не ее.

Я с трудом разлепила губы.

– Почему вы рассказываете мне об этом сейчас?

– Потому что это имеет отношение к мотиву. И почему Мэтью не хотел, чтобы кто-то видел ее записки.

Я отвернулась к воде, находя в плеске береговых волн что-то знакомое и успокаивающее. Какие-то воспоминания всколыхнулись у меня в голове, но я только слышала голос Мими: «Некоторые концы есть на самом деле только начала».

– Знаете, вы не правы насчет Мэтью.

Джон долго смотрел на меня.

– Я надеюсь. Ради вас.

Он попрощался и ушел несколько отчужденный, плотно сжав губы. Я пошла в противоположном направлении, к маяку и магазинам в центре, постоянно ощущая за своей спиной притяжение океана, напоминающее о том, что все меняется, оставаясь в то же время прежним.

Колокольчик над дверью цветочного магазина звякнул при моем появлении. Запах влажной зелени и цветов был как бальзам для моей души.

В магазине кругом стояли цветы в вазах. Окно было задрапировано голубыми и зелеными лентами. В глиняных горшках преобладали желтые и оранжевые тона, подсолнечники и хризантемы, как приветствие лету. Все было устроено здесь со вкусом – иного в магазине Тиш я и ожидать не могла.

– Алло! Есть тут кто-нибудь? – позвала я, и из глубины помещения появилась Бет. Летом она каждое утро проводила в магазине несколько часов, помогая матери.

– Вы, должно быть, умеете читать мысли! Мама только что собралась вам звонить. Очевидно, британцы содержат свои архивы в образцовом порядке.

Определенно, она походила в этом на мать – информацию из той и другой приходилось вытягивать.

– В самом деле? – спокойно улыбнулась я. – И что же она обнаружила?

В этот момент появилась Тиш – в зеленом фартуке с надписью белыми буквами «Неувядаемые гвоздики». В одной руке у нее был непременный желтый блокнот, другой она размахивала какой-то бумагой.

– Помощник доктора Хирша только что прислал это по факсу!

Я выжидающе глядела на нее, пока она не положила листок на стекло прилавка, заваленного разными набивными игрушками, кружками, керамическими вазами и воздушными шариками. Мне пришлось щуриться, чтобы прочитать мелкие буквы, причем каждая была украшена орнаментом, что еще более затрудняло чтение.

– Что это такое?

Лица Тиш и Бет были немного торжественны и выражали некое предвкушение.

– Пожалуйста, не могли бы вы мне просто сказать все как есть? – жалобно попросила я.

Со вздохом разочарования Бет перешла на мою сторону прилавка.

– Я привыкла к старинному шрифту, так что давайте лучше я вам прочитаю. Это свидетельства об офицерах полка королевских морских пехотинцев, произведенных после тысяча семьсот девяносто третьего года. Здесь полные данные об их службе, включая иногда даже имя и профессию их отцов. Здорово, да? Только если они были женаты, имя жены редко упоминается.

– Интересно, – сказала я, следя за ее пальцем, как она двигала им по строчкам.

Палец ее остановился на одном имени, и она постучала по нему ногтем.

– Вот он, ваш Томас!

Я присмотрелась к причудливым буквам, разбирая полное имя Томаса – Томас Эдвард Энлоу. Там ничего не говорилось о жене или ребенке, но упоминалось, что его отца звали Джон Патрик Энлоу, и он был торговец. Что-то еще было приписано отдельно, тоже трудно читаемое.

Бет придвинула к себе листок и подняла на меня глаза. «Числится в списках утонувших. Март 1815 года».

Мне стало зябко.

– «Числится утонувшим»? И поточнее?

Бет пожала плечами:

– А что вы хотите… Британцы прекрасно хранят документы. Но их отступление из Соединенных Штатов было такое скоропалительное! Битва при Новом Орлеане и оккупация Камберленда и Сент-Саймонса произошли через месяц после подписания Гентского договора. Договор прекратил военные действия. Так что это был практически приказ британцам уйти, что они и сделали в самый короткий срок… Только представьте, какой там царил тогда хаос…

Говоря, она гордо взирала на меня, словно командовала войсками. Я же была не в силах стряхнуть с себя оцепенение.

– Здесь могут быть только догадки, – продолжала она. – «Числится» – это может быть и убит… Может быть, наш «Т.Э.» с пулей в черепе похоронен в земле… А может, упал за борт из лодки, пока шла погрузка, или уплыл на каком-нибудь другом корабле, а потом умер неизвестно где… Если бы все было так просто…

– С пулей в черепе, ты сказала? – задумчиво отозвалась Тиш. – Но кто бы мог желать его смерти? Впрочем… Если он тот человек из книги Авы, который помогал при вспышке малярии… – Глаза ее широко раскрылись. – Ведь предполагается, что жена какого-то предка Мэтью вступила в связь с кем-то, кто здесь служил. Может быть, это был любовный треугольник?.. Отсюда и пуля…

– Извините, – прервала ее я. – Но не думаю, что все было именно так. – Я притворилась, что изучаю бумагу, чтобы не видеть их настороженных лиц. – Значит, он так и не вернулся в Нортумберленд?

– Нортумберленд? – изумленно переспросила Тиш. – Откуда вы знаете, что он был из Нортумберленда? – Она нахмурилась, озадаченная. – Помощник доктора Хирша говорил мне, откуда был родом Томас Энлоу, но я не помню, чтобы я говорила об этом вам…

Колокольчик над дверью звякнул, и вошел покупатель. Бет пошла его обслужить.

– Что же дальше? – спросила я Тиш.

– У доктора Хирша? Они, возможно, отыщут родню и проведут генетическую экспертизу. Это довольно сложно, кости очень старые. Но доктор Хирш надеется на успех, по нескольким волоскам на черепе.

Каштановых? – хотела спросить я, но не спросила. Я уже знала.

А спросила вот что:

– Есть у вас компьютерный список могил, которые мы с вами осмотрели на кладбище?

– Конечно. Я приготовила его к следующему заседанию исторического общества.

– У вас нет случайно сейчас доступа к файлу?

Она покачала головой:

– Нет. Но я пришлю вам его по электронной почте из дома. Хотя это будет не раньше девяти вечера. У меня еще одна свадьба.

Я помялась.

– А вы… вы хорошо знаете могилы на этом кладбище?

– О, можете меня испытать! Я и сама всегда удивляюсь, сколько бесполезной информации накапливается у меня в мозгу.

– Смит. Джорджина и Натэниел.

Она наморщила лоб. Глубокие складки залегли у нее между бровей.

– Смитов там много – причем не одна ветвь. И все они переженились между собой. Я не уверена, что когда-нибудь слышала о Джорджине, но это не значит, что там нет ее могилы. Но я знаю наверняка – Натэниела Смита в списке нет.

– Почему?

Она удивила меня, с ходу ответив на мой вопрос:

– Потому что он умер где-то на Севере – в Бостоне, кажется. Разве библиотекарша вам не рассказывала?

Ах да – поездка в архив, разговор с библиотекаршей… Я так погрузилась в поиски Томаса Энлоу, что совсем забыла подробности того разговора.

– Да, да… мы беседовали… но, кажется, она не упоминала фамилию Смит, или я не обратила на это внимания.

– Я знаю, что его звали Натэниел. Видите ли, я была с Бет и ее классом в историческом музее в Саванне…

Упоминание музея освежило мне память.

– Она еще дала мне брошюру!

– Вы ее сохранили?

Я натужно думала, стараясь припомнить, что я могла с ней сделать, но ничего не вспоминалось.

– Куда же я ее сунула…

– Не тревожьтесь, найдется. Вещи всегда находятся. Но почему вас так интересуют эти Натэниел и Джорджина Смит?

– Я думаю, что Памела и Джорджина – сестры.

– Памела – акушерка, о которой я читала в письмах в архиве?

Я кивнула.

– Она была женой Джеффри Фразье. Та, которая якобы сбежала с британским пехотинцем, когда они уходили с острова. Но я в это не верю.

Прежде чем она успела спросить, почему, я сказала:

– Библиотекарша говорила что-то еще о Натэниеле. Вы не помните что?

На самом деле я отлично помнила, но хотела лишний раз убедиться.

– Да, она сказала, что в какой-то момент он продал свою плантацию на Сент-Саймонсе и переехал на Север с сыном и освобожденной рабыней.

– Я это тоже помню, – сказала я. Но, подумала я, у Натэниела не было детей, Джорджина не могла их иметь.

– Что? – спросила она. – Вы как будто хотели сказать что-то еще.

– Да, я подумала, переехала ли с ним туда его жена, поскольку о ней не упоминалось.

– Действительно… Я пришлю вам список могил, как только вернусь домой. И это наконец, может быть, даст вам ответ.

Я взяла сумку с прилавка и повесила ее через плечо.

– Список мне может и не понадобиться. У меня есть еще несколько часов до работы, так что я остановлюсь на кладбище и посмотрю, может быть, обнаружу там что-нибудь.

Тиш проводила меня до двери. Я помахала Бет.

– Все в порядке? У вас с Мэтью? Я звонила ему по поводу заказа растений для его офиса, и у него был такой подавленный тон, что я не могла вас не спросить. Он сказал мне, что он уже неделю в Саванне. Простите, что вмешиваюсь, но я хотела, чтобы вы знали – я всегда здесь, если вы захотите поговорить.

Меня до такой степени занимали мысли о Натэниеле и Джорджине, что не было времени подумать о Мэтью. Я постаралась улыбнуться.

– У нас маленькое осложнение, но все образуется. Не знаю как. Но все придет в норму.

Она улыбнулась и обняла меня.

– Хорошо. Я еще никогда не встречала двух людей, которые бы так подходили друг к другу, как вы. Позвоните мне и расскажите, если что-то найдете.

– Обязательно. Спасибо вам.

Колокольчик прощально звякнул мне вслед. Я остановилась на минуту на тротуаре, глядя на маяк, который был все тот же, но выглядел по-другому. И на магазины, которых тогда не было. Резко повернувшись, я зашагала туда, где оставила велосипед. Мне не терпелось поскорее добраться до Крайст-Черч и найти там Джорджину, чего бы мне это ни стоило.

Глава 30

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

1 марта 1815

Запахи пота, горячки и каминного пепла – камин не чистился более двух недель – пропитали весь дом и были постоянным напоминанием, что мы живем в изменчивом мире, и надежда в нас гаснет и гаснет. Последние три дня Джеффри не впускал меня в комнату, позволяя заходить к себе только Джемме, Джорджине и Робби, который уже поправился достаточно, чтобы выходить из своей комнаты. Джорджина уверила меня, что Джеффри в таком горячечном состоянии, что мысли у него путаются, и будет лучше, если я соглашусь не тревожить его.

Я не спорила, не имея на споры физических сил, которых хватало лишь на самые простые и необходимые действия. Но когда он спал, я не оставляла его, держа руку у него на груди, чтобы ощущать биение его сердца. Мое сердце болело, но целью моей было излечение мужа, достигнув чего, мы смогли бы собрать в единое целое обрывки наших жизней. Он поймет тогда, что мои ежедневные поездки к доктору Энлоу были ради него, а не по какой-либо другой причине.

Я сидела в гостиной, зашивая дырку на штанах Робби, когда услышала топот копыт по подъездной аллее. Я встала, чтобы выглянуть в окно, испытывая почти что дурноту от надежды увидеть Томаса. В течение последней недели холод и дождь со снегом не давали мне возможности попасть к нему. Мое возбуждение резко упало при виде Натэниела на черном коне – бока коня блестели от пота, от больших ноздрей шел пар.

Я смотрела, как он вошел в дом, и дверь тяжело ударилась об стену, когда он ее распахнул. Я выбежала ему навстречу с шитьем в руках, от его одежды пахло горелой листвой и зимним воздухом.

– Они уходят. Все. Уходят сегодня. – У него в руках была газета. – Джон Купер нашел ее в Кэннонз Пойнт, где британцы ее бросили. Она вышла еще неделю назад, и в ней говорится, что с Британией был подписан мир в Генте двадцать четвертого декабря и Конгресс ратифицировал договор шестнадцатого февраля. Это было уже две недели назад! Так что конфискация ими нашей собственности была незаконной, так как война закончилась больше двух месяцев тому назад.

Я увидела наверху лестницы Джемму, которая услышала шум из комнаты больного. Она смотрела на меня вопросительно. Все, о чем я могла думать, был доктор Энлоу и лекарство, которое он обещал. А теперь он уезжает, и все мои надежды рухнули. Но я не могла всего этого сразу сказать Джемме.

– Нет. Они не могут уйти. Я должна найти док-тора Энлоу и узнать, когда он вернется, – ответила я Натэниелу.

Натэниел смотрел на меня сочувственно.

– Они уже убрали палатки в Кэннонз Пойнт и начали отправлять имущество и солдат по реке на корабли, находящиеся в проливе. Уже несколько дней они вывозили наших людей и имущество. Это беззаконие.

Джемма спустилась по лестнице и встала рядом со мной, как будто чувствуя, что известия, принесенные Натэниелом, наносят мне последний сокрушительный удар. Я взглянула на шитье в моих руках и увидела, что шерсть измочена слезами, а нитка безнадежно запуталась. Работа выскользнула у меня из рук.

– Нет, – пробормотала я. – Этого не может быть.

– Это так. Я сам слышал от Джона Купера, когда он принес мне газету. Я хотел сразу же поехать в лагерь, найти там доктора и узнать, что можно сделать насчет лекарства для Джеффри. Но Джорджина настояла, что поедет сама, поскольку она с ним знакома и знает, где его найти. Я согласился – это ускорило бы дело, и настоял, чтобы она взяла с собой нашего Аарона, для безопасности. Боюсь только, времени у нас остается совсем мало.

Он достал из жилетного кармана часы.

– Оставайтесь здесь и ждите. Я велел Джорджине возвращаться прямо сюда и передать вам, что она узнает. А тем временем мне нужно оповестить наших соседей, чтобы они успели потребовать возвращения им их людей до отплытия кораблей.

Я покачала головой:

– Нет, я не могу ждать. Сидение здесь меня убьет. Если я поеду в Кэннонз Пойнт, я наверняка встречу Джорджину по дороге. Я возьму с собой Джемму, так что я не буду одна. Мэри позаботится о Робби и Джеффри и объяснит ситуацию Джорджине, если мы с ней разминемся.

Он нахмурился, глядя на Джемму – какой от нее будет прок, если кому-то захочется причинить мне вред, говорил его взгляд. Я видела, однако, что он понимает всю невозможность отговорить меня трогаться с места и бросаться в полную неизвестность.

– Ладно, пусть так, – отвечал он со вздохом. – Но я настаиваю, чтобы вы взяли для защиты мой пистолет.

Он достал из-за пояса маленький кремневый пистолет и вручил его мне.

– Вы умеете им пользоваться?

Я кивнула. Не имея сына, мой отец учил меня охотиться и владеть оружием. Я осторожно взяла пистолет и опустила его в глубокий карман юбки.

– Он заряжен, но можно сделать только один выстрел, так что цельтесь хорошенько.

Он подождал, пока я еще раз кивну, и продолжил:

– Возвращайтесь, как только узнаете новости. Сейчас, когда Джеффри болен, ваше благополучие – на моей ответственности.

– Да, Натэниел, я поняла вас. – И, не простившись с ним, я побежала наверх дать инструкции Мэри и обнять Робби.

– Ты остаешься за хозяина, – сказала я, целуя его в лоб. Он сидел на полу с деревянными солдатиками, которых вырезал ему Джеффри. – Пока твой отец не поправится, – добавила я.

– Да, мама.

– Я люблю тебя, Робби. – Я удивила его, крепко его обняв, что ему нравилось все меньше и меньше по мере того, как он становился старше.

– До свидания, – сказала я, стараясь не замечать тревогу в его глазах и в то же время стараясь их запомнить, как будто мы прощались навсегда. Потом я зашла к Джеффри.

Человек, лежавший в постели, был его тенью – скелет, плотно обтянутый кожей. Стеклянные глаза не видели ничего, как будто он уже смотрел в другой мир. Я присела на край постели, не уверенная, что он замечает мое присутствие.

Отвернувшись, я вытерла себе глаза тыльной стороной ладони.

– Почему ты плачешь, Памела?

Я сморгнула слезы, звук его голоса пробудил во мне надежду. Он был в сознании, что значило, что очередной приступ лихорадки миновал. Я увидела, как он попытался поднять руку, но она бессильно упала.

– Потому что мне так тебя не хватало, – сказала я, глотая слезы.

– И мне тебя не хватало. Когда я просыпался, я не видел твоего лица.

– Мне сказали, что ты не хочешь, чтобы я входила к тебе.

– Если я так и говорил, то это говорила лихорадка. Прости меня.

Я прижалась головой к его груди, слушая успокаивающее биение его сердца.

– Нет, мой дорогой, в прощении нет необходимости. – Я поднялась и взяла его за руку. Его взгляд упал на мой безымянный палец.

– Где твое кольцо?

Я не узнала его тон – он был подозрительным, как будто это произнес чужой человек.

– Натэниел сказал мне спрятать мои ценности от британцев. Они грабили плантации, унося все – не только серебро и драгоценности, но и хлопок и рабов. – Я еще не говорила ему про Зевса. – Кольцо у меня – единственная ценность. – Я старалась говорить непринужденным тоном, но выражение его лица оставалось озабоченным.

– Ты однажды сказала мне, что никогда не снимешь его с пальца. Что это свидетельство твоей верности.

Я вспомнила слова Джорджины, как она говорила, что я пренебрегаю своим мужем, и о том, как он смотрит в окно, когда я возвращаюсь от Томаса. Сколько яду внесла она, ухаживая за ним, подумала я.

Стараясь выдерживать равнодушный тон, я сказала:

– Тогда я достану его и снова надену, если так для тебя спокойнее. Но сначала мне нужно сделать нечто очень важное. Я оставлю тебя одного с Мэри и Робби, и они позаботятся о тебе, пока я не вернусь.

Он попытался сесть.

– Куда ты едешь?

– Британцы уходят. Я должна узнать, когда я получу лекарство.

На его впалых щеках вспыхнули ярко-розовые пятна.

– Ты снова поедешь к этому доктору… Энлоу?

Я помолчала, чувствуя, что я умираю, но зная, что не могу себе это позволить.

– Да. Он единственный, кто может помочь нам.

– Пожалуйста, не езди. Ты мне нужна здесь. Больше, чем любое лекарство.

Я вспомнила, как однажды видела олениху, которая запуталась в кустарнике. И чем больше она старалась вырваться, тем больше запутывалась. Мой отец пристрелил ее, чтобы она не мучилась. Но я долго потом не могла есть оленину.

– Джеффри, мне необходимо поехать. Когда у меня будет лекарство и ты поправишься, можешь бранить меня сколько захочешь и напоминать мне о моем долге почитать и повиноваться. Но не теперь.

Он пытался сесть, и я стиснула руки, чтобы ему не помогать.

– Ты хочешь покинуть меня. Не уходи, Памела. Не уходи!

Я уже плакала, не скрываясь, несмотря на то, что я знала, что его бредовые суждения вызваны длительной лихорадкой и слабостью. Но от сознания этого мне было не легче, когда я наклонилась поцеловать его.

– Я вернусь. Я обещаю.

С неожиданной удивительной силой он сжал мне локти.

– Я найду тебя, куда бы ты ни ушла, я тебя найду.

– Я не покидаю тебя, Джеффри. Я стараюсь тебя спасти, потому что я скорее умру, чем проживу один день без тебя. Навсегда, ты помнишь?

Я еще раз поцеловала его и легко освободилась, его силы были исчерпаны.

– Будь здоров, дорогой мой. – В последнюю минуту я увидела, как он снова пытался сесть, голова его упала на подушку. Я выбежала из комнаты и сбежала по лестнице, на бегу завязывая накидку. Пистолет в кармане ударял меня по ноге.

Джемма уже запрягла лошадь в фургон и ждала меня. Меня все еще трясло. Я взяла у нее вожжи, и мы покатили в Кэннонз Пойнт.

На Сент-Саймонсе было мало дорог, и все же я никого не встретила. Я решила, что это потому, что британцы эвакуировались на лодках по реке. Я не замечала ни холода, ни деревьев, которые обычно окутывали меня словно одеялом в холодные ночи. Теперь они только загораживали свет, отвлекая меня от моей единственной цели – спасти жизнь Джеффри.

Приближаясь к повороту на дорогу, ведущую к старому форту, я услышала стук копыт. Я поехала медленнее, думая, где я смогу найти убежище, если это британские солдаты в поисках чего-то, что они еще не успели захватить. Джемма, напряженно смотревшая вперед, испуганно дотронулась до моей руки. Я начала смотреть, где бы мне свернуть с дороги, когда увидела коня и на нем всадницу.

Всадница резко осадила коня, который вздыбился, так что капюшон упал с ее головы, открыв белокурые волосы.

– Памела, – крикнула Джорджина, когда справилась с конем. – Слава богу. Я боялась, что мне придется проделать весь путь до Данбарского залива.

Передав вожжи Джемме, я спустилась из фургона, не обращая внимания на то, как высоко мне пришлось подобрать юбки. Я схватила коня под уздцы и взглянула на Джорджину.

– Какие у тебя новости? Ты видела Томаса?

Она начала говорить, но слова ее перебил приступ кашля. Она поднесла ко рту платок, и когда она его отняла, я увидела на белом полотне кровавые пятна.

– Ты больна! Почему ты мне ничего не сказала?

Всматриваясь в сестру впервые за долгое время, я заметила, как потускнели ее волосы и как впали щеки. Я была слишком занята моим мужем и сыном, чтобы раньше что-то заметить.

Как будто не услышав меня, она сказала:

– Ты должна спешить, Памела. Томас уже на берегу и готовится перебраться на корабль. Он сказал, что мог бы взять тебя с собой в Камберленд и помочь тебе потом вернуться сюда. Но они не могут ждать. Может быть, уже слишком поздно!

Она быстро соскочила с коня.

– Возьми моего коня. Я возьму с собой Джемму, но сначала мы заедем ко мне. Томас сказал, нам могут понадобиться деньги на подкуп, а у меня мамины драгоценности. Я возьму более быструю лошадь и встречу тебя, если смогу, у маяка – там ждут британские корабли, и Томас сказал, он будет ждать тебя там. Но ты меня не жди. Я найду способ передать драгоценности в Камберленд, если тебя не будет на берегу, когда я туда попаду.

– Но где Аарон? Тебе небезопасно ездить одной.

На лице у нее отразилось презрение.

– Он ушел с британцами, как только мы прибыли в Кэннонз Пойнт. Хотелось бы посмотреть, как он станет переживать холодные зимы в Канаде. Я слышала, их всех отправят туда. Но не беспокойся обо мне, сестра. В конце концов, до сих пор со мной все было благополучно.

Я крепко обняла ее. Я знала, как много значат для нее драгоценности нашей матери и как тяжело ей было бы с ними расстаться. Я ощутила тяжесть пистолета у себя в кармане, напомнившую мне о нем, и достала его.

– Возьми, – сказала я ей. – У меня нет никаких ценностей, на которые можно было бы польститься. Но если кто-то попытается отнять у тебя драгоценности, тебе понадобится защита.

После секундного колебания она взяла у меня пистолет, кивнув в знак благодарности. Когда мы были моложе, я научила ее стрелять, и хотя стреляла она неважно, наличие у нее оружия уже могло напугать вора. Она могла по крайней мере ударить им в грудь человека, который бы попытался приблизиться к ней.

– Я найду способ вернуть тебе драгоценности, – пообещала я, подбирая юбки и садясь в седло.

– Я знаю. – Странный огонек блеснул у нее в глазах. – Помни, не дожидайся меня. Сейчас отлив. Если они даже уже оставили берег, ты еще можешь застать их. Если тебе будет не хватать мужества, помни, что ты делаешь это ради Джеффри. Это придаст тебе силы сделать то, что потребуется.

Когда она передавала мне поводья, я стиснула ей руку.

– Спасибо, Джорджина. Я не забуду твоей доброты.

Лицо ее было непроницаемо.

– Я делаю это не по доброте. Ты – моя сестра.

– Джеффри дома. Он слишком слаб, чтобы подняться с постели. Пожалуйста, скажи ему, что я делаю это ради нас. И что я вернусь к нему так скоро, как только смогу. – Я повернулась к Джемме. – Делай то, что попросит тебя мистрис Смит. Она поможет тебе вернуться домой. – Я подавила рыдание. – Добрый нам всем путь.

– Не останавливайся ни для кого, – напутствовала меня Джорджина с серьезным видом. – Ты меня понимаешь? Если на острове есть дезертиры, они пойдут на все, чтобы захватить лошадь.

Я повернула коня и ударила его каблуками в бока. Ветер замораживал на моем лице слезы, когда я скакала по усыпанной ракушками дороге, не ощущая ничего, кроме преследующего меня страха, и приближаясь к заливу и ожидавшей меня там судьбе.

Глава 31

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Август 2011

Вот наконец и Крайст-Черч. Мышцы ног ныли до жжения. Жаль, я не взяла с собой чистую сухую рубашку, а только воду – большая бутылка воды лежала у меня в сумке. Я сделала глоток, перешла дорогу и вошла в ворота кладбища.

Оно мне было уже хорошо знакомо, но показалось на этот раз гораздо более тесным, чем в предыдущие посещения. Слишком много надгробий. А должно быть свободнее, так мне помнилось…

Я быстро нашла участок Фразье, с облегчением отметив полное отсутствие туристов или кого-либо еще. Нос мне наполнил запах тубероз в вазе на могиле Адриенны. Я сразу же поняла, что недавно здесь побывал Джимми.

Я присела на корточки у надгробия Адриенны и снова прочитала надпись: «Мать нерожденных детей». Моя рука протянулась к моему разбухшему животу, ощущая внутри какое-то движение. Движение ребенка было еще рано чувствовать, но я ощущала его внутри в его жидкой оболочке.

Я с волнением приблизилась к последнему ряду надгробий, Джеффри и двух его сыновей. Тревога и скорбь, которые я испытала здесь в первый раз, не покидали меня, как старая рана, болевшая при прикосновении. Но на этот раз было еще и нечто новое: чувство ожидания, такое же, как у меня уже было, когда я сидела на скамейке на пляже, наблюдая за волнами, дразнившими берег.

Я смотрела на холодный камень, недоумевая, почему я не могу избавиться от мысли, что я не замечаю чего-то главного. Я подождала еще несколько мгновений, воображая, что я знаю, как выглядел Джеффри, и сожалея, что у меня не было его портрета, чтобы увидеть, были ли его глаза голубые. Потому что тогда я бы узнала, по крайней мере… что? Что это был человек, которого я видела в моих снах? Что он был вполне реален и что я каким-то образом его действительно знала?

Я повернулась и прошла вперед, рассматривая другие могилы, втиснувшиеся между поколениями. Могилы родителей Мэтью, умерших, когда он был в колледже, его бабушки и деда и перемежающиеся серые плиты других предков – представителей поколений между Джеффри и Мэтью.

Я не ожидала найти среди них Джорджину, но я задерживалась на каждом имени, мимо которого проходила. Вероятно, поэтому я сначала не заметила это имя, и мне пришлось вернуться к нему.

Роберт Вильям Фразье

Родился 13 декабря 1806.

Умер 9 мая 1879.

Что было, то и будет;

и что делалось, то и будет делаться,

и нет ничего нового под солнцем.

Робби! Почти что вскрикнула я. Это должен был быть он. Год его рождения следовал за рождением и смертью двух других мальчиков, похороненных вместе с Джеффри, и ему должно было быть восемь с половиной лет, когда умерли его родители.

Я опустилась на колени у надгробия, даты и буквы танцевали перед моими затуманенными глазами. Он выжил и дожил до старости. И, судя по соседним могилам, у него была жена и свои дети. Сев на пятки, я подсчитала, что Робби был, наверно, прапрапрапрадедом Мэтью.

Я провела пальцами по выгравированному имени, такому знакомому мне имени. Я могла видеть голубые глаза маленького Робби, его темные локоны, ощущала его маленькую руку в своей. Я знала его запах, и как он любил, чтобы ему читали перед сном, а не пели.

Я прижала руку ко рту. Неужели так сходят с ума? Или то, что Мэтью называл нелогичным, было возможно во вселенной, которую мы все еще пытались познать? Предки Мими утверждали, что человеческая жизнь – это круг, от детства к детству. Я не знала ответа. И может быть, мне и не нужно было его знать.

Я стояла, охваченная чувством удовлетворения. Робби прожил свои дни на своем любимом острове, возле океана и болот, заполнявших, как кровь, его жилы. Он женился и вырастил детей в доме, где будет жить мой еще не родившийся ребенок. Это был круг, продолжение семьи, связанной, как окружавшие нас заливы и устья рек, в питающем нас водном чреве.

Сообразив, что мне еще надо обойти большую территорию, я отошла от могилы Робби и остановилась, вспомнив, что сказал мне куратор архива и о чем мне напомнила Тиш. Что-то про Натэниела Смита. «Он все продал и переехал на Север с сыном и освобожденной рабыней».

Я вернулась к могиле Робби. Если его родители умерли в 1815 году, кто же его вырастил? Не был ли он тем самым сыном, которого Натэниел увез с собой на Север и воспитал? Если в Историческом музее Саванны был экспонат из его усадьбы, я, несомненно, могла это выяснить.

Я пошла дальше по кладбищу, мысли мои вились так же, как эти дорожки. Я надеялась, что, когда я найду Джорджину, все элементы пазла займут свои места. Мои сны прекратились, вспышки воспоминаний не заходили дальше моего детства в Антиохе. Но мне было необходимо знать больше, знать, что случилось с Джорджиной и Памелой. И Томасом. Потому что все это было каким-то образом связано со мной. С Адриенной. Я не могла этого объяснить, но я знала: нечто отталкивающее меня от Мэтью имеет свои корни в случившемся еще до моего рождения.

Я нашла несколько могил Смитов – и даже девочки по имени Джорджина. Однако ее фамилия была Гамильтон, и она умерла в возрасте семи лет. Я обошла почти все кладбище, когда оказалась около четырех могил семьи Джимми.

Как и могила Адриенны, они были ухожены, пыль тщательно вытерта с надгробий, и на каждом лежали свежие желтые гладиолусы. Легкая улыбка коснулась моих губ, когда я вспомнила, как Джимми рассказывал мне о своих сестрах. Вспомнила я и его обгоревшие руки. И как он старался спасти свою семью из горящего дома.

Что-то желтое привлекло мое внимание. Это были перчатки Джимми, и я знала, что он ищет их. Осторожно пройдя между могилами, я наклонилась их поднять и, выпрямившись, увидела что-то, чего я не видела раньше. Это была маленькая решетка для вьющихся растений за могилой Мэри Энн, между нею и Скутер. Ее основание покрывал цветущий страстоцвет. Его не было там последний раз, когда я была на кладбище, и Джимми рассказывал мне про Скутер и Буер, и как его мать любила свой сад.

Странное чувство охватило меня. Как будто я уже все это видела. Я вспомнила, как я стояла здесь с Джимми и делала снимки для Тиш. Я их проявила и напечатала, но еще не отдала ей. Было что-то в этих могилах, от чего по моему телу побежала дрожь.

Я снова взглянула на надгробия и прочитала единственную надпись на могиле Мэри Энн: «И на увядшем дереве распускается цветок». Это была чудесная эпитафия. Откуда бы она могла быть? Джимми было только пятнадцать лет, когда умерли его родители, и другой семьи у него не было. Поэтому его и взяли МакМахоны. Но даже если они и были достаточно щедры, чтобы оплатить похороны и памятники, я не могла представить себе, чтобы эту эпитафию составил посторонний.

Бабочка порхала над могилой. Мой взгляд снова обратился к надписи, к дате смерти на всех четырех надгробиях. 30 июня, 1980.

Я вспомнила свой телефонный разговор с матерью после моей встречи с Джимми, когда я спросила ее, помнит ли она эту семью и случившуюся с ними трагедию. «Мы уже переехали, и многого я не помню. Это было трудное для нас время. Твой дедушка внезапно заболел, и папе пришлось взять дело на себя. Твои братья упросили нас задержаться до Четвертого июля, чтобы посмотреть фейерверки на пирсе, что означало, что нам пришлось спать на матрасах, потому что мебель уже перевезли. Неудивительно, что я мало помню из случившегося тем летом».

Но отец мой работал в конторе коронера, прежде чем возглавил похоронное бюро. Если был пожар, в котором погибли четверо, он должен был знать об этом. Скорее всего, он был вовлечен в поиски останков. Что означало, что моя мать знала об этом во всех подробностях. «Твои братья упросили нас задержаться до Четвертого июля, чтобы посмотреть фейерверки на пирсе».

Я снова сосредоточилась на дате: 30 июня, 1980. Еще целых пять дней до Четвертого июля. Бабочка продолжала кружиться, словно в каком-то гипнотическом ритме, но я уже не видела ее и как будто смотрела фильм из моей прошлой жизни с моим участием.

Сделав шаг назад, я почувствовала запах пепла, как предвестник бури. Я видела пламя и слышала крики, слышала шипение и хлопки, как будто вокруг меня происходили маленькие взрывы. Я видела висящую надо мной одежду и знала, что я в чулане и что я забилась туда, чтобы спрятаться. Я поняла, почему я слышала крики. Потому что мы не были вместе, я была одна.

Я уронила перчатки Джимми на пыльную землю и смотрела на них, удивляясь, что все еще нахожусь на кладбище, а не в кошмаре наяву. Пятна заплясали у меня перед глазами, и я села, боясь, что потеряю сознание. Я обхватила колени руками и прижалась к ним лбом, надеясь, что все сейчас исчезнет.

Но запах дыма и пепла был еще сильнее, чувство страха и опасности разрушало мой защитный рефлекс, как пламя медленно сжигает бумагу. Я сидела, держась за колени, но я снова была в чулане, я кашляла и пыталась закричать, но не могла. Крики за дверью прекратились. Я так устала, что прислонилась головой к стене, и глаза у меня закрывались, хоть я и старалась держать их открытыми.

А потом дверь открылась, и ко мне протянулись знакомые руки. Меня подняли и вынесли из чулана, в ночном воздухе сильно пахли цветы. Меня положили под большое развесистое растение, от которого пахло летом, и я смотрела на багровеющее небо. Теплые руки отпустили меня, и я осталась одна на мягком ложе из земли и цветов – запах, напоминавший мне мою мать.

Я сидела на земле, ошеломленная, тяжело дыша. Я не была уверена в том, что я только что испытала. Это были воспоминания чего-то давно похороненного и забытого, чего-то травмирующего и меняющего жизнь. Единственное, в чем я была уверена, это в том, что это не были воспоминания из чьей-то чужой жизни. Это были воспоминания из моей собственной жизни.

Звуки голосов поблизости вернули меня в настоящее, и я поднялась на ноги. Мимо меня прошла небольшая группа людей с камерами. Я оставалась на месте, глядя на страстоцвет, недоумевая, откуда он взялся здесь. Я не помню, чтобы говорила Джимми, что это мой любимый цветок или что я люблю его, потому что он привлекает бабочек.

«Почему эта девочка пряталась в чулане? Чьи руки спасли ее?» Точно так же, как образы Памелы и Джорджины, эти люди и события были вполне реальны: фильм шел на экране моего подсознания. Когда я была под гипнозом, Мэтью подвел меня к двери с надписью «Секреты» и сказал, чтобы я открыла ее. Я это сделала. И вошла в нее. Я помнила также чье-то невидимое присутствие рядом со мной, толкавшее меня вперед, и я думала, не принадлежало ли оно кому-то находившемуся в этом же помещении. Казалось, я погрузилась в ослепительно яркий мир, осветивший все, в том числе и то, чего я не хотела видеть.

Мне нужно было вернуться в эту секретную комнату, чтобы я снова могла побывать там и потом закрыть за собой дверь. Я не хотела заглядывать в темные углы, где пожар и горе ожидали, пока на них прольется свет.

Дрожащей рукой я потянулась за телефоном и нажала номер Мэтью. Несмотря ни на что, я хотела услышать только его единственный голос. Он единственный мог вернуть меня туда, где это все началось. Включился автоответчик, и я закрыла телефон, не оставив сообщения. Его голос извлек на поверхность все эмоции, и я не могла доверять себе. Он увидит, что я звонила, и перезвонит мне. Я почувствовала некоторое удовлетворение, как будто сделав первый шаг в начале долгого путешествия.

Несколько минут я выжидала, убеждаясь, что я в состоянии перейти улицу. Потом села на велосипед и покатила домой, выжимая наибольшую возможную скорость, желая стереть прошлое и все секреты, которыми нельзя было ни с кем поделиться.

Когда я вернулась, машины матери не было около дома, и я почувствовала облегчение. Я все еще не была готова говорить с кем-то о том, что я видела и чувствовала, – и я не была уверена, что когда-нибудь буду. Я принялась грызть ногти – нервная привычка, которую я на время утратила, учась в медицинском колледже, когда поняла, что в мире есть проблемы и поважнее и что я могу помочь их решать, вместо того чтобы обгрызать ногти до крови.

Взгляд мой невольно упал на живот, и я подумала о том воздействии, какое оказывает стресс на младенцев в утробе матери. Я остановилась в холле старого дома, слушая бой старинных часов – они всегда врали, – и поняла, что то, что я чувствую, это не стресс. Это предчувствие, ожидание, что чертенок выскочит из табакерки.

Я попыталась избавиться от этих мыслей, вспоминая время до того, как я повредила себе лодыжку и открыла ящик Пандоры. Привидения старого дома окружили меня, когда я подошла к лестнице и, дотронувшись до перил, вспомнила, что я знала, какое у меня будет ощущение, еще до того, как я коснулась их в первый раз. Я оглянулась на рисунок Адриенны, висевший между окнами в гостиной, не понимая, почему его изображение показалось мне неправильным, пока я не увидела, что она изобразила его таким, каким я его помнила, как будто он все время существовал в моей памяти. И каким она тоже видела его раньше.

Казалось, духи раньше обитавших в этом доме людей сердились на меня за то, что я закрыла глаза, оставив их в неизвестных могилах вместе с похороненными с ними историями. Истина осталась скрытой меж страниц исторических книг и в воспоминаниях давно умерших людей.

Я поднялась в спальню, и меня сразил запах пепла. Однако камин был пуст, его не топили с тех пор, как Мэтью переделал его, подведя туда газ. Мне это показалось неправильным, и я решила, что его нужно восстановить в прежнем качестве, если мое мнение будет принято во внимание.

Включив душ, я сбросила пропитавшуюся потом одежду и встала под струи воды. Вода лилась по моим волосам и коже, даря мне покой – я так в нем нуждалась. Несколько раз глубоко вздохнув, я потянулась за мылом. И тут мое обручальное кольцо на пальце блеснуло. Я замерла. Пар клубами поднимался вокруг меня. Вода становилась теплее, однако я чувствовала, как будто стоял холодный зимний день и кто-то предупреждает меня, чтобы я спрятала свои ценности в тайнике.

– Уйди, – сказала я громко, будто и в самом деле слышала голос Натэниела, будто кольцо Памелы действительно лежало сейчас в тайнике в кухне. А что, если оно там так и лежит? Я отмахнулась от этой мысли. Но мое тело отказывалось повиноваться, болезненное ощущение предчувствия вернулось. «А что, если оно там так и лежит?» Был только один способ удостовериться.

Я уронила мыло и выключила воду. Наскоро промокнув себя полотенцем, я кое-как быстро оделась и, схватив телефон, выбежала из дома, имея целью сарай. Распахнувшаяся дверь ударилась об стенку, подняв в воздух вместе с привидениями тучу комаров. Я не закрыла ее за собой, начав подниматься по узкой лестнице. Моя беременность и опасения за свое здоровье – были единственное, что удерживало меня от того, чтобы прыгать через две ступеньки.

Я осторожно пересекла темную комнату с наклонным потолком, куда свет проникал только с лестницы, и опустилась на колени перед камином. Руки сами знали, где найти нужный нетвердо лежащий камень. В тусклом свете увидеть его было бы трудно, но мне и не нужно было ничего видеть.

Я несколько раз пошатала его туда-сюда, и он повернулся свободно в моих руках, открыв дыру. Откуда мне было знать, что это и есть тайник? Я всматривалась в темноту, как цыганка в хрустальный шар, только вместо того, чтобы увидеть будущее, ожидала обнаружить кусочек прошлого.

Какое-то время я колебалась. Я до смерти боялась пауков, наверное, потому, что росла с братьями, которые развлекались тем, что мне их подбрасывали. Наклонившись ближе к отверстию, я тщательно в него подула, надеясь убрать паутину и ее обитателей. Потом, не думая долго, я сунула руку внутрь, и мои пальцы тут же наткнулись на что-то, похожее на маленькую книжечку в мягкой обложке. Я осторожно ее потащила к себе…

Что это?.. Я ожидала найти две миниатюры, которые Памела спрятала вместе с кольцом. Но кольцо уже нашлось. Его носила мать Мэтью, и Адриенна, и я сама держала его в руке. Тот, кто достал кольцо, должен был взять и миниатюры. Но мне нужно было знать наверняка.

Стиснув книжку в одной руке, я снова засунула другую внутрь и, растопырив пальцы, пошарила. Жаль, что здесь не было моей матери, которая могла бы своими большими руками нащупать все, что бы там ни было. Но мои пальцы хватали только воздух.

Держа в руках находку, я подошла к лестнице и быстро спустилась, спеша увидеть, что же я такое нашла. Дойдя до нижней ступеньки, я подняла книгу вверх, и мой рот сам собой раскрылся от изумления. Хотя, думаю, удивляться мне было нечему.

Смахнув грязь со стола, я пододвинула высокий табурет и села. Мягкая кожа книжки была вытерта из-за частого пользования. Я знала, кому она принадлежала, еще до того, как увидела буквы АМФ в нижнем правом углу.

Адриенна знала о тайнике. Но откуда? Если Мэтью не показал ей его, откуда бы ей знать о его существовании? Глядя на камин, трудно было предположить, что за одним из камней спрятан тайник. Если только Адриенна не узнала о его существовании тем же способом, что и я.

Глубоко вздохнув, я открыла обложку с календарем. «Ежедневник, 2007». Год смерти Адриенны. С тех пор ежедневник исчез. Стало быть, для Адриенны было важно спрятать его. Со спокойствием, какого я от себя не ожидала, я начала листать страницы.

Это была записная книжка. Записи о встречах и напоминания о текущих делах – взять вещи из чистки, еще что-то подобное, ее и Мэтью рабочее расписание. Но были здесь и рисунки. Замечательные рисунки.

Лица людей, птицы и насекомые, маяк и цветы крупным планом – азалии. Я почти видела ее в магазине или же в банке, что-то зарисовывавшую в своем ежедневнике. Понятно, что ее родители хотели бы его получить. Но Адриенна прятала его не поэтому.

Я продолжала листать страницы, замечая, как изменились ее рисунки с середины марта. С тех пор там были дети и младенцы, некоторые целиком, некоторые только лица. Я вспомнила наброски безликих младенцев… «Мать нерожденных детей».

Потом мне бросилось в глаза одно имя. Доктор Билл Уокер. Первая встреча у них была тринадцатого апреля, и тогда же назначена новая на следующей неделе. Его имя появляется все чаще, некоторые встречи имели место в ресторане, название которого значилось там же. Я вспомнила, как Джон рассказывал мне, что Мэтью думал, будто у нее был с каким-то доктором роман на работе. Это могло бы быть причиной, почему Адриенна прятала ежедневник…

Примерно в июле встречи сошли на нет, словно в ее жизни ничего не происходило. Но кое-что происходило. Они с Мэтью готовились к участию в регате следующей весной, и она отдала рисунок дома в окантовку и спрятала под ним еще три. У нее были два сеанса гипноза с Мэтью, так как она старалась бросить курить. И она встречалась с братом, по крайней мере один раз, чтобы отдать ему кольцо, которое, по ее словам, ей не принадлежало. Она умерла в конце августа, но, судя по ее календарю, жизнь ее кончилась где-то в июле.

Я перелистала пару страниц назад и увидела еще два упоминания доктора Уокера. Это был гинеколог, он несколько раз консультировал моих пациенток, но больше я ничего не знала о нем. Достав телефон, я позвонила моей коллеге Диане Вайз, которая взяла на себя роль моего руководителя и за короткое время стала мне другом. Она жила и работала в Брунсвике более двадцати лет и знала почти всех. Она отозвалась на второй звонок.

– Привет, Диана, это Ава. У тебя найдется минутка ответить на один вопрос?

– Для тебя всегда. – Ее деловой тон благотворно повлиял на меня, вытеснив все напряжение и все волнения, одолевавшие меня по возвращении с кладбища.

– Что тебе известно о докторе Билле Уокере? Я знаю только, что он гинеколог, но это все. Он женат?

– И даже очень. Что за странный вопрос. Мне теперь любопытно знать, почему ты это спросила.

– Я скажу тебе потом – обещаю. И брак у него счастливый?

– Да. Но должна тебе сказать, что его супруга – другой мужчина. Тебя это интересовало?

Я настолько поразилась, что на мгновение онемела.

– Да нет, вовсе нет… Я просто… Впрочем, не важно. Это не имеет значения. – Я прикусила губу, стараясь придумать какой-нибудь еще вопрос, чтобы поддержать разговор и, возможно, получить интересующую меня информацию. – Ты не знаешь, занимается ли он только посторонними пациентками или и персоналом тоже?

– Вряд ли у него есть для этого время. Не думаю. Он занимается беременностями, сопряженными с риском, особенно когда примешиваются генетические осложнения.

«Мать нерожденных детей». Страницы поплыли у меня перед глазами.

– Ава – ты слушаешь?

Я откашлялась.

– Да, спасибо, Диана. Ты очень мне помогла. – Я закончила разговор, чувствуя, что у меня было больше вопросов, чем ответов.

Мой телефон зазвонил. Мэтью… Я подождала, пока звонки прекратятся, и написала: «Я не готова говорить сейчас. Позвоню позже». Нажав на кнопку «отправить», я, спохватившись, добавила: «Я люблю тебя».

Через мгновение получила ответ: «Я тоже тебя люблю. Позволь мне вернуться домой».

Я взглянула в ежедневник Адриенны, где назначались две встречи в июне. «Пока нет», – ответила я.

– Ава? – в дверь заглянула моя мать. – Я увидела твое полотенце на полу в ванной и поняла, что ты где-то поблизости.

Я встала, прижимая ежедневник к боку, чтобы его не было заметно. Я еще не была готова делиться с кем-то тем, что я обнаружила.

– Я не слышала, как ты подъехала, а то я бы вышла. Тебе что-то нужно?

– Только ты. – Она неуверенно улыбнулась. – Мы закончили в детской и готовы тебе показать.

В ее голосе было что-то заставившее меня остановиться и заглянуть ей в лицо, которое, как я думала, я знала наизусть. Но выражение было какое-то новое, и в глазах была нерешительность, которой я раньше не замечала. Глория Уэйлен всегда принимала решения и придерживалась их, никогда не передумывая. Однажды она сказала мне, что принять решение – правильное или неправильное – всегда лучше, чем не принять никакого решения.

Она удивила меня, протянув мне руку, и я удивила сама себя, взяв протянутую руку в свою. Не думаю, чтобы я когда-то держалась за ее руку, с тех пор как была маленькая. Когда она повела меня из сарая к дому, я заметила лежавшую на земле маленькую белую решетку для вьющихся растений. Я вспомнила, где я такую последний раз видела. Ну конечно, на кладбище, меж двух могил. Я вспомнила, как удивилась, увидев ее там, и подумала, говорила ли я раньше Джимми, что страстоцвет – мой любимый цветок, потому что он привлекает бабочек.

Я сделала шаг – и снова перенеслась в темный чулан, услышала плач и крики, ощутила чувство одиночества и запах пепла…

– Ава? Ты идешь?

Я кивнула словно в трансе и, войдя за матерью в дом, поднялась по лестнице. Я смутно заметила, как мать открыла дверь в детскую, как я сама вошла туда и оказалась в сказке, порожденной детской мечтой, с любовью созданной двумя женщинами, уже любившими моего еще не родившегося ребенка.

Запах пепла по-прежнему был очень сильный. Мое внутреннее стремление его игнорировать вызывало у меня головокружение. На окнах висели легкие белые занавески с вышитыми на них вручную страстоцветами. Над белой колыбелью кружилась карусель сонных цирковых животных. Лошадка-качалка с чердака, окрашенная в пастельные тона, стояла в углу на ее обычном месте.

Все было так чудесно, что никакой благодарности не будет достаточно…

– Тебе нравится? – спросила Мими.

Я молча кивнула, разглядывая серых и белых цапель на стенках под потолком, словно наблюдавших за малышами. И в углу – решетку с вьющимся по ней страстоцветом и оранжевыми бабочками над пурпурными лепестками.

– Это прекрасно, – пролепетала я, медленно поворачиваясь, прежде чем остановиться у колыбели, и только тут заметив над ней три фотографии, с оставленным рядом местом для четвертой.

Я наклонилась поближе, не уверенная, был ли раздавшийся за моей спиной звук чей-то вдох, или это было одно мое воображение. На всех трех фотографиях были девочки в одинаковых розовых платьях, черных туфельках и носочках с кружевом. Даже банты в наших волосах были почти одинаковые. Но на этом сходство кончалось.

– А я и не знала, что у тебя были каштановые волосы, Мими, – сказала я тоненьким голосом.

На фотографиях у Мими и моей матери были темные волосы и глаза цвета грозовых облаков. У всей моей семьи, матери, отца, братьев, даже почти у всех племянников и племянниц глаза и волосы были одинакового цвета – у всех, кроме меня. Может быть, будучи единственной дочерью, я и должна была от всех отличаться… Мне никогда не случалось об этом задумываться.

Мой взгляд остановился на вьющихся растениях на стене, и я подумала о решетке на кладбище. Я была уверена, что никогда не говорила Джимми о моем любимом цветке, но как же он там оказался и кто его посадил?

Я смотрела на три фотографии, увидев наконец то, что мать и Мими хотели, чтобы я увидела. Я никогда не видела их всех трех рядом и, взглянув на них теперь, поняла почему.

Я долго стояла, дрожа всем телом и воображая себе Джимми с его зигзагообразным носом, и как он разговаривал с могилами сестер, словно ожидая, что они вот-вот вернутся. Я подумала о своих непонятных переломах в раннем детстве. А главным образом, я думала о моей матери, никогда не подпускавшей меня к себе, называвшей меня своей дочерью во всех отношениях, но не в своем сердце.

«Что ты должна решить – это достаточно ли ты сильна, чтобы принять истину, какова бы она ни была». Слова матери звучали у меня в голове, пока я боролась с ответом на вопрос, задать который мне ни разу не пришло в голову.

Я повернулась к ним, опираясь на колыбель. Из всех вопросов, какие я хотела задать, я произнесла только один:

– Почему?

Глава 32

Глория

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Август 2011

Когда Ава была маленькая, ее излюбленный вопрос был: «Почему?» Почему небо голубое? Почему мотыльки летят на огонь, раз они там погибают? Почему динозавры больше не водятся? Она теряла интерес к ответу, не успевала я закончить свое объяснение, как будто вместо ответов ее волновали только возможности. За годы я пришла к пониманию хода ее рассуждений – так же, как я поняла, что есть ответы, которые услышать не хочется. Я приехала в Сент-Саймонс с готовыми ответами, но когда был задан вопрос, я все еще была к нему не готова. Я так долго старалась не держаться за мою дочь слишком крепко из страха ее потерять, а теперь, глядя ей в лицо, когда она изучала эти портреты, я поняла, что потеряю ее в любом случае.

Она отвернулась от колыбели, переводя взгляд с меня на Мими – и опять на меня. Казалось, она ожидала, что в комнате есть кто-то еще, кто скажет ей, что произошла чудовищная ошибка. Глаза ее казались мертвыми, когда она уронила единственное слово, таившее в себе тридцать лет тайн – и всю любовь, какую могло вместить сердце.

Прежде чем начать говорить, я взглянула на Мими, которая опустилась в качалку.

– Нелегко на это ответить, Ава. – Я вздернула подбородок, чтобы показать, что я все так же сильна. – Тебе была нужна мать, а мне дочь. – Это звучало так просто, и в каком-то смысле так оно и было.

– Поэтому ты и взяла меня? И притворялась, что я твоя?

– Ты моя. Я никогда ни минуты в этом не сомневалась.

Она качала головой, пока я еще говорила, не желая слушать.

– Как? Как это случилось?

Еще одно ее любимое слово. Я чуть было не улыбнулась.

Я опустилась на диван перед качалкой Мими, выпрямившись и сжав руки. На мгновение мне пришла в голову мысль, что, если бы я расслабилась, откинулась на подушки дивана, было бы легче перенести бурю. Быть может, раздайся в этот момент телефонный звонок, известивший меня, что кто-то знает, что я сделала, я бы вынесла это. Но ничто уже не имело значения.

Я перевела дыхание.

– Я видела тебя раньше только один раз… перед пожаром. Ты и твоя сестра сидели на заднем сиденье машины Мэри Энн на стоянке около школы. Обе ноги у тебя были в гипсе. Мэри Энн сказала, что ты упала, но я не поверила ей. Я уже слышала рассказы о ее муже и видела ее не раз с подбитым глазом. Она пыталась внушить всем, что она очень неловкая, но я помнила, как однажды я зашла посмотреть на ее сад и увидела Флойда. Так что я все отлично понимала. Она, наверно, сама наложила тебе гипс, потому что он не позволил бы ей отвезти тебя в больницу. Там бы задали слишком много вопросов.

Я взглянула на Аву, думая, что мне, быть может, лучше немедленно замолчать. Но по тому, как она упрямо выпятила подбородок, я поняла, что так легко мне не отделаться.

– После этого я пыталась несколько раз сблизиться с ней, но она не поддавалась, всегда настаивая, что все у нее хорошо и она сама может позаботиться о себе и своих детях. Она захлопнула передо мной дверь, и я отстранилась.

Я наблюдала за тем, как Ава воспринимала все это. Все ее эмоции были на виду. Поэтому она не умела лгать. Она рано научилась сначала действовать, а потом просить прощения, ей никогда не приходилось отрицать свою вину. Мими тоже была упряма, и Ава всегда говорила, что это у нее от бабушки. Что она думала об этом сейчас?

– Так что же случилось в ночь пожара?

Я разгладила руками юбку, вспоминая летний вечер, когда луна и звезды светили ярче обычного.

– Мы с Генри собирались построить дом побольше на месте бывшей плантации Смита. Мими настаивала, что нам нужно посмотреть, как она выглядит на закате, прежде чем мы решим купить ее.

Я начала покачиваться на диване, как я это делала, успокаивая своих детей.

– С наступлением темноты – мы уже шли к машине – вдруг раздалось что-то вроде хлопка или взрыва, а потом заплакал ребенок, и мальчик закричал, призывая на помощь. Разумеется, мы поспешили узнать, в чем дело. – Скотты жили неподалеку за лесом. – Я остановилась, вспомнив вкус дыма. – Дом уже горел, когда мы туда подбежали, и мы не видели никого, кроме Флойда Скотта, шатавшегося, смеясь, вокруг, как пьяного, с лопатой в руках. А потом мы увидели, над чем он смеется.

Я закрыла глаза, стараясь стереть из памяти сцену, так долго жившую в моей памяти.

– Я услышала крик Джимми и вопли ребенка в доме. А на земле я увидела женщину. – Я не сказала Аве о крови на лопате, которой здоровенный мужчина размахивал над хрупкой женщиной.

– Это была Мэри Энн, и мы сразу увидели, что она мертва. – Я промолчала о подробностях. Есть вещи, о которых не следует помнить.

Солнце клонилось к закату, последние золотые лучи проникали сквозь отверстия в ставнях. Свет упал мне на лицо, но я уклонилась, все еще переживая ту ночь, когда сбылось мое самое большое желание. Но сбылось оно такой ценой, какую я не была уверена, что кто-то из нас был в состоянии заплатить.

– Мы услышали, как Джимми кричит и зовет на помощь отца. Верхний этаж был уже в огне, пламя вырывалось из всех окон. – Я помолчала. – Я думаю, я увидела тебя в саду первая. На тебе была выделявшаяся в темноте белая ночная рубашка. Ты лежала за лозой страстоцвета, как сорванная камелия.

Ава тяжело дышала, удерживаясь, чтобы не заплакать. Я знала, что этому она выучилась от меня.

– Я рванулась к тебе, опасаясь, что ты могла пострадать, но Флойд увидел меня и тебя тоже. – Я заговорила быстрее, чтобы поскорее завершить рассказ. – Он с лопатой был ближе к тебе, чем я. Я не могла бежать слишком быстро – я поскользнулась в лесу, упала на что-то и поранила колено. Генри побежал к дому, чтобы спасти Джимми, и не видел, что делал Флойд.

И тут появился Джимми и увидел приближающегося к тебе отца. Я видела, что он обгорел. От пожара стало светло как днем, и я увидела, что на его руках не осталось кожи. Но когда он увидел приближающегося к тебе Флойда, он с неожиданной легкостью схватил с земли камень для огораживания клумбы и, когда Флойд занес над тобой лопату, ударил его. Изо всех сил. Так сильно, что высокий плотный мужчина упал как подкошенный.

Наши глаза встретились, в них застыл ужас; молчание нарушал только бой старинных часов внизу.

Генри сказал мне идти в машину и ждать его там. Я не противилась. Так бывает – ты живешь нормальной жизнью, и вдруг происходит что-то чрезвычайное, к чему ты совсем не готова. Я ни о чем не думала. Я подняла тебя, и ты обняла меня за шею и положила головку мне на грудь. И для меня все было решено. – Я вздохнула и помолчала. – С того самого момента я и полюбила тебя, как будто ты всегда была моя.

Я судорожно сглотнула, стараясь не заплакать, как будто мы с ней соревновались в этом.

– Я взяла тебя в машину и там ждала. Дом горел, я слышала звуки, похожие на взрывы, и звон разбитого стекла. Это было уединенное место, поэтому никто и не вызвал пожарных. Я держала тебя на руках, пока Генри не вернулся к машине. С Джимми все будет в порядке, сказал он. Он обо всем договорился. Заработал мотор, и мы поехали. Я боялась хоть что-то сказать. Боялась задать какие-нибудь вопросы, которые могли бы отнять тебя у меня.

– Что он сделал? – спросила Ава. Голос у нее был хриплый, как будто она надышалась дыма. Как будто тоже вспоминала вместе со мной.

Я бросила быстрый взгляд на Мими в поисках помощи.

– Все было ненормально, и никто не мог ясно ни о чем думать. Джимми умолял Генри никому не говорить о том, что он сделал. Он был убежден, что его могут отправить в тюрьму для малолетних преступников. Что бы ни говорил ему Генри о том, что он только старался защитить тебя и при этом были свидетели, Джимми ему не верил.

Я вздернула подбородок, как будто одно это движение могло объяснить то, что можно было объяснить только запахом детских волос и нежным прикосновением маленьких рук к материнской шее. Я секунду подумала, нащупывая мысленно точный момент, когда все изменилось.

– Я не думаю, что Генри приходило в голову взять тебя, пока Джимми не скрылся в лесу. Прежде чем сбежать, он просил Генри позаботиться о тебе. Может быть, с этого все и началось. Я не знаю. Но Генри знал, что Джимми далеко не убежит – у него были слишком тяжкие повреждения. Поскольку Генри служил в добровольной пожарной дружине, у него была с собой рация, и когда он, вернувшись в машину, вызвал «Скорую помощь», он дал им знать, где искать Джимми, если тому понадобится помощь.

Он перенес тела к горящему дому, чтобы можно было подумать, что Флойд погиб вместе с семьей и чтобы ни у кого не возникло подозрений. Он вызвал пожарных только тогда, когда все уже почти сгорело, чтобы трудно было определить точно, что произошло. Так что, когда тела Мэри Энн и Флойда нашли у дверей, казалось, что оба пытались выбежать, но задохнулись в дыму.

Ава смотрела на меня, как утопающий может смотреть сквозь воду на солнце. Я хотела остановиться, но знала – она этого не позволит. И продолжала:

– Когда мы вернулись домой, Мими – которая гостила у нас в это время – уже уложила двух младших спать, а двое старших смотрели в цокольном этаже телевизор. Мы ожидали, что позвонит телефон, чтобы сообщить нам, что за ребенком приедут, потому что Джимми, наверное, им рассказал. Но когда никто не позвонил, мы начали строить планы. – Я постаралась улыбнуться. – К тому моменту мы оба просто влюбились в тебя. Ты была так счастлива с нами, как будто этого кошмара никогда не было. И ты тоже помогла нам забыть его.

– А моя сестра?

– Они нашли останки. Генри написал в отчете, что это были останки двух маленьких девочек. И он обладал достаточным влиянием, чтобы убедить остальных согласиться.

Ее прекрасные глаза широко раскрылись, и я могла прочитать в них каждое слово, которое она думала, стараясь представить себе последнюю долю информации, которая возложила бы всю вину на меня.

– Но почему? Почему папа так рисковал?

Я помолчала, рассматривая свои коротко остриженные ногти без маникюра, ища слова, которыми я могла бы объяснить ей необъяснимое.

– Потому что он любил меня. У меня только что был выкидыш, и доктор сказал, что мне больше не следует пытаться завести ребенка. Эмоционально я была развалина. Вот почему твой отец думал, что нам нужно построить новый дом для себя и для мальчиков – чтобы я больше не думала о дочери, которую я не могла иметь, но о которой не переставала думать.

Она так сжала губы, что они у нее побелели.

– И вы упаковали все и переехали в Антиох, где никто не знал, что я не ваша, никому бы не пришло в голову спрашивать. Где похоронное бюро пришлось как раз кстати, когда потребовалась новая идентификация для украденного ребенка. Как это было удобно для всех вас. – Она помолчала немного, прерывисто вздохнув. – А как же Джимми? Он меня не хватился?

– Я не была на похоронах, не желая оставлять тебя и боясь, что Джимми потребует, чтобы я отдала тебя обратно. Но на похоронах Джимми узнал Генри, и Генри был уверен, что всему конец, что нам придется тебя отдать и считаться с последствиями. Но у Джимми была своя тайна. Все, чего он хотел, только чтобы Генри пообещал ему, что тебя воспитают в любящей семье. Генри предложил ему жить у нас, но Джимми не захотел покинуть Сент-Саймонс и своих мать и сестру, а мы не могли там оставаться. К тому же Джимми уже поселился у МакМахонов и был там счастлив. – Я пожала плечами. – Может быть, отдав нам тебя, он был уверен, что его тайна останется тайной. – Я на мгновение умолкла. – Он только заставил Генри пообещать ему одно.

В глазах Авы застыла враждебность.

– Что?

– То, что тебя вырастят садоводом, как твоя мать. Я всегда занималась садом неохотно, сажая у парадной двери гардении в горшках. Но я научилась вместе с тобой, потому что так хотел Джимми. Потому что я знала, что Мэри Энн научила бы тебя, будь она жива.

Ава взглянула на Мими, как будто ожидая подтверждения, и, вероятно, прочла его в глазах своей бабушки. Повернувшись ко мне, она сказала:

– Вся моя жизнь была ложью. Всю жизнь я не знала своего подлинного имени, и вы никогда не думали, что я могу захотеть его узнать.

Я покачала головой:

– Нет, это было совсем не так. Ты была нашей дочерью, и сестрой, и внучкой. Ничто из этого не было ложью. И мы собирались рассказать тебе, это правда. Но когда ты подросла, не находилось подходящего времени. Ты была счастливым ребенком. Как мы могли рассказать тебе и отравить твое счастье?

Мими наклонилась вперед в кресле. По тому, как она дрожала, я могла понять, что встать она была бы не в состоянии.

– О, Ава, твоя жизнь не была ложью. У тебя семья, которая любит тебя с тех самых пор, как ты в ней появилась. Это не ложь, каким бы именем мы тебя ни назвали. Я годами боролась с твоими родителями, убеждая их рассказать тебе о случившемся, но я рада, что они меня не послушали. Потому что это была бы вторая самая большая трагедия в твоей жизни. – Она на мгновение закрыла глаза с прозрачными веками. – Ты выйдешь отсюда в смятении и гневе, но мы тебя не осудим. Даже и тогда мы будем любить тебя всем сердцем. И мы не можем сожалеть об этом.

Капля крови появилась на губах Авы, так сильно она их прикусила. Она снова повернулась ко мне:

– Не знаю, что для меня тяжелее принять – что вы лгали мне всю мою жизнь, произнося мое имя, или то, что все это, в сущности, не имеет ко мне отношения. Я была просто удобна вам для того, чтобы заполнить мной пустоту. Чтобы надевать на кого-то розовое платье и повесить на стенку еще одну фотографию.

Я не знала, что можно причинить мне такую боль, не прикасаясь ко мне.

– Нет, Ава. Ты не права. Я люблю тебя, потому что ты такая, как ты есть. Потому что ты упряма и всегда сначала делаешь шаг, а потом смотришь, куда он тебя ведет, потому что ты честная, добрая, умная. И потому, что ты способна так безоглядно любить. Ты бросаешься очертя голову и отдаешь все, что у тебя есть. Я думаю, поэтому твои братья и приняли твое появление в нашей жизни – потому что ты одаряла их любовью с такой щедростью. – Я икнула и поняла наконец, что я плачу. – Я люблю тебя, потому что ты – моя дочь, независимо от того, кто дал тебе жизнь. И всегда буду любить.

Она трясла головой, пока я еще говорила, как будто этим движением она отрицала все, что я сказала.

– Вы не моя мать. Моя мать умерла, и как бы вы себя ни называли и что бы ни говорили, это ничего не изменит. Вся моя жизнь была сплошная ложь. Из-за вас. И я не хочу больше видеть вас. Никого.

Она устремилась к двери, но я успела увидеть, что она тоже плачет. Она остановилась, не поворачиваясь к нам лицом.

– Так кто же я? Кристина или Дженнифер?

Я так давно не думала об этих именах, что мне потребовалось время, чтобы вспомнить.

– Ты Тина. Кристина Мэри.

Ава опустила голову.

– Скутер. Джимми называл меня Скутер, потому что я еще не могла ходить, а уже ерзала на заду. Это, наверно, единственное, что я знаю о своей семье.

Она взялась за ручку двери, но я ее остановила.

– Я назвала тебя Ава, потому что это значит «жизнь». Не потому, что ты начала новую жизнь, но потому, что ты вернула мне мою.

Ава поколебалась только одно мгновение.

– Не трудитесь прощаться. Просто уходите. – Она вышла в холл, тихо закрыв за собой дверь, словно боясь потревожить еще и других призраков.

Глава 33

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Август 2011

Обычно я спала неглубоко по ночам, когда дежурила, поэтому, проснувшись на следующее утро в восемь часов, быстро вскочила с постели. Голова отупела, рассудок не мог переварить все, что обрушилось на меня за короткое время. Я проверила телефон – не пропустила ли я вызовы? Слава богу, за минувшую ночь ни у одной из моих пациенток роды не начались. Я не сомневалась, моего опыта и профессионализма хватило бы на то, чтобы принять ребенка, но мозг мой витал где-то в другом месте.

Я приняла душ, оделась и, взяв телефон, увидела, что Тиш звонила трижды, пока я была в ванной, но сообщения не оставила. Я положила телефон в карман и не стала ей перезванивать. Я была еще не готова ни с кем говорить. Мне нужно было во многом разобраться, причем самой. И было только одно место, где я могла это сделать: место, где все началось.

Воздух был влажный, мох на деревьях обвис под собственной тяжестью. Я села в машину, где был кондиционер – и в то же время потому, что я не была уверена, что у меня хватит сил добраться туда и обратно на велосипеде.

Подъезжая к повороту на плантацию Смитов, я заметила там множество машин и более оживленную деятельность, чем мне случалось наблюдать раньше. Не доставили ли уже новое оборудование, о котором говорила мне Тиш? Сбросив скорость, я свернула направо и вскоре увидела развалины старого дома с изумительным садом – все это вместе напоминало старуху в нарядном платье.

Цветы на жаре поникли, и мне казалось, что запах пепла по-прежнему висит в воздухе. Но на деревьях чирикали птицы, две белки скачками стремительно понеслись в лес, напоминая, что жизнь продолжается и как-то соседствует и сосуществует с тленом и разрушением.

Я побрела по дорожкам мимо цветов. Вот и решетка с вьющимся страстоцветом – у обгорелых камней камина. Я не заметила ее в первый раз, потому что я ее не искала. Сама собой перед глазами возникла картина – двухлетний ребенок лежит под прикрытием страстоцвета…

– Привет, мисс Ава. Пришли поговорить о вашем саде?

Я быстро повернулась, сердце у меня заколотилось.

– Джимми, я не видела вашего фургончика…

Он повел в сторону подбородком.

– Я оставил его с другой стороны. Его отсюда не видно.

Он был без перчаток, и я вспомнила, что нашла их на кладбище.

– Я нашла ваши перчатки, но оставила их в велосипедной корзинке. Я привезу их попозже, если хотите.

Он снял бейсболку и привычным движением – оно мне запомнилось – отер рукавом лоб. Но на этот раз я обратила внимание на его светлые волосы, потемневшие от пота, и тонкие умелые руки, которые мы, вероятно, унаследовали от нашей матери.

– Или я их заберу, когда приду поработать в вашем саду. – Он улыбнулся, и я знала, что он думает о цветах, которые он решил там посадить. Он был не из тех, кто уступает, и еще неизвестно, кто из нас выиграет в этом споре.

Я подошла к нему поближе.

– Ты знаешь, кто я, Джимми?

Слегка наклонив голову, он застенчиво кивнул.

– Как давно ты знал?

Он поморщился, размышляя:

– Я думаю, с тех пор как ты повредила себе ногу и не заплакала. Ты и маленькая никогда не плакала. Даже когда папа сломал тебе ноги, ты не плакала. Я подумал, что двух таких людей быть не может. – Он снова улыбнулся. – И ты на меня похожа.

Мне захотелось громко расхохотаться.

– Значит, ты умнее меня. – Я подошла ближе и взяла его искалеченные руки в свои. На ощупь они оказались прохладнее, чем я думала – как будто шрамы могли хранить жар тридцатилетней давности. – Спасибо, – сказала я, глядя в его карие глаза, такие же, как мои. – Ты спас мне жизнь.

Он пожал плечами, все еще улыбаясь:

– Нет. Я просто вытащил тебя из дома. Самое трудное сделали твои папа и мама.

– Нет, Джимми. Они поступили дурно.

Он пристально на меня посмотрел, и я вспомнила, как однажды подумала, что он намного умнее, чем некоторые считают. Я съежилась под его наблюдательным взглядом, стараясь не слышать правды в его словах.

– Я убежал. Боялся, что попаду в тюрьму, хотя твой папа сказал, что этого не случится. Но я знал, что в тюрьме полно таких людей, как мой папа, и это было все, о чем я мог думать.

Он прищурился на солнце.

– Видишь эти увядшие цветы возле ограды? – Он повел головой в сторону отделенной от леса полоски земли. – Я посадил там весной туберозы, и выросла только одна. И потому, что ее единственную полностью освещало солнце. Не думаю, что я поступил неправильно, посадив остальные в полутени. Потому что не сделай я этого, я бы не нашел для них потом самое лучшее место.

Я нахмурилась, подумав, не ошибаюсь ли я на его счет, понял ли он в самом деле, что я говорю.

– Если бы мой папа не рассказал начальству, что случилось, мы могли бы быть вместе. Мы бы вместе росли.

Он подошел к клумбе с петуниями и начал вырывать их с корнями, добавляя их к уже образовавшейся куче.

– Сначала я не знал, кто такая Глория, когда она пришла взглянуть на могилы. Я не видел ее в ночь пожара, так что не знал, что она твоя мама. Но я помнил ее с того времени, когда мы учились с Джошуа в одном классе, и она заходила посмотреть мамин сад. Она мне понравилась. Мне нравилось, как она слушала маму, как будто мама могла сказать ей что-то важное. Это было забавно, потому что она сказала, что никогда не разводила сад и хочет, чтобы ей помогли выращивать глицинию. Мама сказала, что нужно иметь терпение и выращивать то, что нравится. И чтоб ошибаться она не боялась, потому что ошибки – это способ чему-нибудь научиться. Как у меня с туберозами. – Он помолчал. – Я понял, что она твоя мама, когда она принесла мне посадить страстоцвет.

Джимми снова сосредоточился на петуниях, и я присела с ним рядом, подавляя свое раздражение.

– Но ты говоришь что-то не то, Джимми. Какое это имеет отношение к тому, что мои родители украли меня и лгали мне все эти годы? Тебе это безразлично? Ты вообще в своем уме?

Не поднимая глаз, он продолжал дергать петунии.

– Мне небезразлично, что мамы и Буера нет здесь со мной… Да, твои родители тебе лгали… Но, может быть, потому, что не хотели ранить тебя правдой? Это огромная ужасная вещь. И может быть, ты не была готова услышать ее до сих пор. Даже ребенком ты не любила, когда правда оказывалась не такой, какую ты бы хотела. Ты ломала игрушку и ожидала, что она будет в порядке, если ты захочешь. – Он присел на пятки и поднял на меня глаза. – Мне кажется, тебе и мне все равно повезло.

Я встала на колени и, ища выход своему раздражению, начала вырывать петунии из земли.

– Еще меньше суток, как я узнала, что ты мой брат, и мы уже с тобой ссоримся.

Он усмехнулся:

– И это здорово, а?

Несмотря на свои противоречивые эмоции, я не могла удержаться от улыбки.

– Нормально.

Выражение его лица стало задумчивым.

– Ты считаешь, у твоих родителей будут неприятности, если кто-нибудь об этом узнает?

Я хотела сказать, что это мне безразлично, но я знала, что это неправда.

– Я не знаю.

– Тогда я думаю, нам лучше никому ничего не говорить без необходимости. Плохой человек умер. Второй раз его уже не убьешь.

Я перестала вырывать цветы, вспомнив, что он сказал раньше. «Тогда ты узнаешь, что ты хочешь вырастить, а что выполоть». Мне не хотелось бы это признать, но он был прав. Он пострадал больше меня, и все же он понимал, чего было важно держаться – а что выполоть. Моя семья утаила от меня нечто важное, но они подарили мне прекрасную жизнь, и больше любви, чем хватило бы на целую жизнь.

Я долго смотрела на своего брата, а потом так крепко его обняла, что, стоя на коленях, он еле удержался, чтобы не упасть.

– Я думаю, ты самый умный человек, какого я когда-либо встречала.

– Шш-ш. Только никому не говори, ладно?

Усмехнувшись, он погладил меня по спине теми же руками, на которых он вынес меня из горящего дома и передал в объятья семьи, которая любила и лелеяла меня, не думая о том, откуда я у них появилась.

Вернувшись домой, я почти ожидала увидеть перед домом машину матери. Несмотря на то что я сказала, ни Глория, ни Мими никогда не уступали без борьбы, и я знала – они не уедут к себе в Антиох, не повидавшись со мной. Поскольку Мими не звонила, я поняла: они дали мне время.

Я пыталась решить, позвонить ли мне первой или явиться к ним без звонка, и тут увидела на кухонном столе ежедневник Адриенны, где я оставила его накануне, когда мать повела меня в детскую.

Взяв его в руки, я вспомнила о разговоре с Дианой Вайз и консультациях Адриенны со специалистом в области осложненных беременностей. Адриенна и доктор Уокер работали вместе, так что могло быть несколько поводов для их встреч. Но только один из них постоянно приходил мне на ум.

С ежедневником в руках я поднялась в детскую. Прежде чем уйти, Мими и Глория закрыли дверь, и у меня не хватало решимости заглянуть туда сегодня утром до встречи с Джимми. Но моя беседа с ним многое изменила, заставила меня взглянуть на многое по-другому. Я чувствовала себя как слепая, неожиданно обретшая зрение. В каком-то смысле так оно и было.

Я стояла в дверях, ощущая запах свежей краски и еще раз глядя на все, что я уже видела накануне: лошадку-качалку, колыбель, три фотографии. И миниатюры, изображавшие цветы, птиц и бабочек на стенах. Как будто Мими и Глория воплотили мое представление об идеальной детской при посредстве иглы, ниток и краски. И любви.

Чувство вины, зародившееся во мне после разговора с Джимми, взяло верх над всеми моими остальными эмоциями. Мими и Глория пересекли целый штат, чтобы приехать ко мне, зная, что я в них нуждаюсь. Не для того, чтобы сказать мне правду о том, что случилось когда-то, но чтобы дать мне знать, что я не одна. И они подарили мне и моему ребенку эту прекрасную детскую. «Мне кажется, нам с тобой все равно повезло». Быть может, начни я сейчас же, у меня было бы достаточно времени до моей смерти, чтобы выразить им благодарность…

В кармане зазвонил телефон, я достала его и бросила взгляд на экран. Тиш. Перед тем как ответить, я глубоко вздохнула, чтобы голос звучал спокойнее. И с опозданием вспомнила, что она уже звонила мне трижды, а я ей так и не перезвонила.

– Привет, Тиш.

– Вы где? – произнесла она, задыхаясь.

– Дома. В новой детской. – Голос у меня дрогнул, но я надеялась, что она этого не заметила.

– Я пыталась до вас дозвониться.

– Да, извините. Я видела, что вы звонили, но вы не оставили сообщения, и я подумала, что это не так уж важно. Я была… занята…

– Пари держу, вы не нашли могилу Джорджины на кладбище. Я могла бы избавить вас от труда, ибо в моем списке ее тоже нет.

Она помолчала. Я села в качалку. Сколько пройдет времени, пока она кончит и я останусь одна с моими мыслями?

– Это значит, что она уехала на Север с Натэниелом, и об этом просто не упоминается. Или она все еще здесь.

– Угу…

Когда я не попросила ее объяснить, что все это значит, она сказала:

– Итак, что вы хотите услышать сначала – хорошую новость или плохую?

Я закрыла глаза. У меня не было сил разыгрывать с ней эту игру.

– Тиш, я не очень хорошо себя чувствую, поэтому, если у вас есть что мне сказать, выкладывайте.

Я услышала рядом с ней голоса и поняла, что она не слышит меня.

– Извините, я сейчас на плантации Смитов, где вы нашли могилу британского доктора. После того как вы ушли от меня, мне позвонил доктор Хирш. Они нашли нечто очень важное.

Я слушала ее краем уха, по-прежнему поглощенная всем, что узнала, и чувствовала себя безнадежно одинокой, поскольку единственного человека, с кем мне хотелось сейчас говорить, я препроводила в Саванну…

– Вы не хотите спросить меня, что же они нашли? – В голосе Тиш звучало нетерпение.

– Нашли… где? – очнулась я, но слишком поздно, она уже, вероятно, мне это сказала.

– Рядом с могилой доктора. Они нашли еще останки. И похоже, что женские.

Поле моего зрения сузилось, и передо мной замелькали пестрыми вспышками воспоминания. Я увидела Джорджину и Памелу на дороге в Кэннонз Пойнт и услышала слова «Бог в помощь». А потом увидела, как Памела передает Джорджине пистолет.

– Ава? Вы слушаете?

– Да. Извините. Я думала, кто бы это мог быть… Я знаю, это слишком рано, но они могут сказать, как она умерла?

– Вы имеете в виду, есть ли пулевое отверстие вроде того, что мы нашли у доктора? Нет. И никакой заранее вырытой могилы. Похоже, ее просто бросили в яму и засыпали землей. Но нет никаких свидетельств, что в нее стреляли. В осколках черепа можно только обнаружить что-то вроде прокола. Они не уверены, чем он мог быть сделан, но только не ножом.

– Вы правы, это важная новость. – Образы Джорджины и Памелы вернулись, и я старалась представить себе, что было с ними дальше, но не могла. – Послушайте, можно я вам перезвоню? Мне… мне нужно идти. – Не дожидаясь ответа, я отключилась. У меня слегка кружилась голова. Я пыталась вспомнить, сколько я выпила воды, и не был ли это симптом обезвоживания.

Я встала, чтобы пойти за водой в кухню, и ежедневник соскользнул у меня с колен на пол. Кожаная обложка раскрылась, и я увидела знакомый черно-белый снимок с маленькими буквами и цифрами в правом верхнем углу.

Мушки замельтешили перед моими глазами. Я поняла, что задерживаю дыхание. Медленно наклонилась, подняла ежедневник с пола и осторожно вынула из него сонограмму. Взглядом специалиста я изучала изображение – плод шестнадцать недель: круглая головка, мягкий носик, ручки и ножки. В шестнадцать недель будущий ребенок покрыт защитным пушком и под кожей начинает откладываться жирок. И этот формирующийся человек в состоянии слышать внешние шумы и даже видеть сны. Прищурившись, я рассмотрела маленькие буквы и цифры: август 15, 1997. За две недели до смерти Адриенны.

Я снова села в качалку и долго качалась, чувствуя, словно я еду в открытом лифте, и он падает в шахту, на пролетающих этажах мелькают лица, устремленные ко мне с выражением ожидания.

Я перестала качаться, вспомнив слова матери, спрашивающей меня, достаточно ли я сильна, чтобы услышать правду, и как она сказала, что я сильная. Я положила сонограмму в ежедневник, достала свой телефон и после минутного колебания нажала номер Мэтью.

Я не знала, какие нужны мне ответы. Но знала, что, каковы бы они ни были, он и я должны отыскать их вместе.

Глава 34

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Август 2011

Солнце клонилось к закату, когда к дому подъехал Мэтью. Я сидела на софе в гаснущем свете, в тени. Ключ повернулся в замке, и он вошел в прихожую.

Он совсем не изменился. Сердце и все мое тело заболело от его близости. В руке у него был букет роз из магазина Тиш. Она, наверное, встретила его на пороге с уже готовым букетом, раз он добрался за такое короткое время. И ехал он, наверное, всю дорогу на скорости семьдесят пять миль в час.

Он подошел к лестнице, но я его окликнула.

– Мэтью.

Он с удивлением повернулся ко мне, но улыбка его погасла, когда он заметил мое выражение, и исчезла совсем, когда он увидел на столе передо мной ежедневник и сонограмму. Положив цветы на стол в холле, он подошел ко мне, руки его повисли как плети. Я хотела покончить с этим сразу и вернуться к тому моменту, когда мы впервые с ним встретились и видели впереди только новые перспективы. Но прятаться от правды не означало, что ее нет.

Уловив мое состояние, он не подошел ко мне, зная, какой эффект имеет для меня его прикосновение. И это было бы непростительно. Он сел в кресло напротив, темная волна волос упала ему на лоб. Я хотела дотянуться и убрать ее, но знала, что не могу это сделать.

Он провел пальцем по ежедневнику, потом взял сонограмму. Я пожалела, что не включила свет, чтобы видеть его глаза.

– Где ты это нашла?

– В кухонном доме, наверху, за камнем в камине. Вероятно, их спрятала там Адриенна.

Он смотрел на сонограмму, ребенок там был едва различим, но его присутствие между нами разделяло нас, словно это был океан.

– Я не знал о тайнике.

– Я знаю, – ответила я спокойно. – А то бы ты уничтожил и ежедневник, как и портфель.

Взгляд его был настороженным.

– Ты думаешь, я убил Адриенну?

Я была рада, что он не пытается снова мне лгать.

– Улики косвенные, но все указывает на тебя, ведь так? Почему она была в машине в ту ночь и куда она ехала? Я не думаю, что у нее был роман – этому нет свидетельств, – хотя Джон говорит, что ты думал именно так, что, разумеется, дает тебе повод.

Я помолчала. Он ждал, что я еще скажу. И я продолжила:

– А потом то, как ты убрал из сарая все, что принадлежало ей, и нашел на чердаке ее портфель и выбросил его, покопавшись перед тем в старом погребе. И всякий раз, когда я спрашивала тебя об этих вещах, у тебя было готовое оправдание, которое я принимала. Потому что я доверяла тебе. Потому что я любила тебя.

Я указала на ежедневник и сонограмму.

– Беременность, должно быть, обнаружилась при вскрытии, но я думаю, ты уже знал об этом.

Он посмотрел на меня, и я с облегчением увидела его глаза, глаза, которые я видела ласковыми и нежными и смеющимися. Он ничего не сказал.

– Потому она и бросила курить, – вздохнула я, – потому что была беременна. Поэтому она и просила тебя загипнотизировать ее в первый раз, но все пошло не так. Она что-то увидела, верно? Как и я. Она увидела что-то, ее изменившее.

Он осторожно положил сонограмму на стол, сел и откинулся на спинку кресла, положив ладони на колени.

– Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я убил ее, потому что она была беременна? Ты в это действительно веришь?

– Я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Потому что единственное, во что я сейчас верю, это в то, что я люблю тебя. Я думаю, так было всегда, еще до нашей встречи.

В глазах его мелькнуло понимание, но он не перебил меня.

– Я знаю, что ты не тронул Адриенну. Я верю, что ты пытался защитить ее, с готовностью принимая на себя все обвинения, потому что ты такой, какой ты есть. Я верю, когда ты говоришь мне, что не имел отношения к ее смерти, хотя все, что я обнаружила, вся твоя ложь говорят мне, что ты виноват. Но я верю в тебя, Мэтью. Я люблю тебя и верю тебе абсолютно и бездоказательно. И я хочу, чтобы ты так же поверил и мне.

Он глубоко вздохнул:

– Я только хотел защитить тебя, Ава. Прости, если я причинил тебе боль. Но правду бывает тяжело вынести…

Я напряглась, но взгляда не отвела, вспоминая слова матери. «Тебе нужно решить, достаточно ли ты сильна, чтобы выдержать правду, какой бы она ни оказалась».

– Сейчас у меня хватит сил услышать все.

Он подался вперед, опустив локти на колени и стиснув между ними ладони. В старом доме было тихо, он лишь немного поскрипывал, словно вздыхая и приготавливаясь слушать.

– Она не сказала мне, что беременна. Я говорил ей, что с этим нам следует подождать, и она говорила мне, что принимает противозачаточные таблетки. Поэтому она не думала, что осчастливит меня этим известием. Но я ничего не подозревал, когда она попросила меня помочь ей бросить курить. Она и раньше говорила об этом, поэтому мне казалось, что ей просто хочется бросить курить…

– И ты согласился?

– Да. Я согласился. Я предполагал, что худшее, что может случиться, была бы простая потеря времени. У меня не было опыта, и я не понимал, что процесс может быть различным, в зависимости от цели гипноза. Моей единственной задачей было проникнуть в ее подсознание. – Он провел рукой по лицу. – И я этого достиг. – Он резко поднялся. – Ничего, если я выпью?

Я кивнула, отчаянно желая выпить сама. Я ничего не сказала, следя за тем, как он подошел к столику у окна и налил в стакан пальца с два виски. Он сделал глоток, затем еще один – и продолжил:

– Это напоминает мне, как я гипнотизировал тебя первый раз, когда я сказал тебе закрыть дверь, а ты вместо этого вошла в нее. Может быть, потому, что у вас обеих очень сильная воля. – Он пожал плечами и сделал еще глоток. – С ней я использовал метод, похожий на тот, что я использовал с тобой. Но моей основной целью было отучить ее курить. Когда она расслабилась, я отправил ее по лестнице в сад с ключом, представлявшим то место, где она могла освободиться от своей привычки. Ее задача заключалась в том, чтобы прополоть сад от стрессов, побудивших ее начать курить. – Он остановился.

– И что случилось? – подсказала я.

Он взглянул на меня. Лица его в сгущающейся темноте было почти не видно.

– Она нашла другую дверь и другой ключ и вошла.

Я застыла, боясь, что он не станет продолжать.

Но он снова заговорил:

– Она вернулась в детство, до того как ее удочерили МакМахоны. И увидела свою биологическую мать. – Он снова сел напротив меня, а я включила лампу на столе рядом со мной. Оба мы оказались в желтоватом свете, но я не видела его глаз.

– Ее мать была прикована к постели и не могла говорить. При ней была сиделка – отца не было, и не было признаков, что он где-то есть. Но что привлекло особенное внимание Адриенны, это включенный на туалетном столике у постели телевизор, по которому сиделка смотрела сериал и не начинала кормить больную, пока фильм не кончался.

Он поболтал светло-янтарной жидкостью в стакане.

– Она рассказала мне об этом только намного позднее, когда я нашел сонограмму. И тогда я понял, почему она не сделала этого раньше. То, что она увидела, побудило ее начать отыскивать своих биологических родителей. Раньше ей это в голову не приходило. Она нашла документы и обнаружила, что ее родители умерли примерно за полгода до ее удочерения. Отец разбился на мотоцикле за месяц до смерти матери. – Он умолк.

– А мать?

– Она покончила с собой. – Он бросил на меня беглый взгляд. – Адриенна спрашивала МакМахонов, что им известно о ее матери, но они знали только то, что значилось в свидетельстве о смерти.

Я выпрямилась, прислушиваясь к бою часов, но ни один из нас не сказал ничего, как будто мы ожидали, пока соберутся вокруг нас старые призраки.

– Без моего ведома она наняла частного детектива, который и сообщил ей все, что она хотела знать.

Я подумала о том, что мне рассказывала Диана Вайз, и похолодела.

– И все, чего она знать не хотела… – добавила я.

Глаза у него потемнели, взгляд устремился куда-то внутрь, и я ощутила безотчетный укол ревности, будучи исключенной из его мыслей и воспоминаний.

Он осторожно поставил стакан на стол.

– У ее матери была болезнь Хантингтона. – Он помолчал, словно давая этому слову и всему, что оно значило, дойти до моего сознания.

Я знала о болезни Хантингтона из занятий по генетически передающимся заболеваниям, когда училась на акушерку. Мне передалось отчаяние Адрианны, как будто она была рядом. Приводившая к физической и умственной деградации, эта болезнь была неизлечима и смертельна. Если больной носил в себе этот ген, его отпрыски наследовали его с вероятностью пятьдесят процентов, у ста процентов из них в конечном счете проявлялись эти симптомы, и они умирали.

– Она прошла исследование, которое обнаружило у нее этот ген. – Он взял стакан, как будто забыв, что он пустой, и снова поставил его. Но я успела заметить, что рука у него дрожала. – Она снова мне ничего не сказала и ждала, пока станет возможно установить наличие или отсутствие этого гена у ребенка. Результат был положительный.

Я переживала горе Мэтью как свое собственное, воображая, что он должен был чувствовать, видя изображения безликих младенцев в студии Адриенны, оплакивая ребенка, которого ему было не суждено держать на руках. Я старалась съежиться на софе и стереть из памяти все, что я узнала, не желая больше знать правду. Но его рассказ еще не был закончен, и я знала – чтобы двигаться дальше, я должна была оглянуться на прошлое.

Я стиснула руки, чтобы не потянуться к нему и не коснуться его.

– Когда она сказала тебе?

– Она не сказала. Я увидел сонограмму случайно. Я искал аспирин, который она всегда держала в сумке, и там она и оказалась. Когда я ей ее показал, она мне все рассказала. Она не должна была так долго нести в себе эту тяжесть одна. И все то время, пока она страдала, я замечал, что она изменилась, но как же я был далек от истины… Я-то думал, что у нее роман…

Взгляд его упал на мои руки – я держала их на животе, обхватив зародившуюся в нем трепетную жизнь. Я не сказала ничего и ждала, чтобы он продолжил.

– Я сказал ей, что мы справимся с этим вместе. Что я позабочусь о ней и ребенке, что ей не нужно бояться, что я останусь с ней, что бы ни случилось…

Я не хотела задавать ему следующий вопрос. Но тайны, как шелковые шарфы, вытягиваемые из цилиндра фокусником, связаны одна с другой, начало и конец нераздельны, и истина спрятана где-то между…

– Как умерла Адриенна?

Мэтью смотрел в свой стакан, как будто наблюдая обратный ход событий. Когда он снова заговорил, я подумала, что он не слышал моего вопроса.

– Можно подумать, с моей квалификацией и опытом я должен был видеть признаки. Но когда речь идет о ком-то близком к тебе, ты словно слепнешь. Взгляд ее погас, что было понятно при сложившихся обстоятельствах. Поэтому я и предложил принять участие в регате, чтобы показать ей, что у нее есть еще многое в жизни. У большинства больных симптомы заболевания обнаруживаются только в среднем возрасте. И это подняло ей настроение, она казалась почти прежней. Только после… я понял, почему.

Я выпрямилась. В ежедневнике после июля уже не было договоренностей о консультациях. Как будто ее жизнь тогда и закончилась, но я знала, что это было не так, потому что она отдала рисунки в окантовку и встречалась с братом.

Наши взгляды встретились. Мы поняли друг друга.

– Она кончила самоубийством?

Он кивнул. Движение было медленным и затрудненным, как будто причиняло ему боль.

– Я был так счастлив, что она вела себя как обычно. Мне не приходило в голову, что у нее уже есть план. И она сводит концы с концами – типичный признак состояния перед самоубийством. И я этого не замечал, потому что не хотел видеть.

Я подошла к нему, взяла у него стакан и примостилась рядом с ним в кресле, крепко его обняв.

– Мне очень жаль, – пробормотала я, сознавая, насколько несуразны мои слова, но будучи уверена, что он все поймет. Положив голову ему на плечо, я ждала, пока он заговорит.

– Она не оставила никакой записки. Но я понял, когда мне позвонил ночной патруль, почему ее машина съехала с дороги. Единственно чего я не мог понять, это почему она предпочла утонуть.

Знакомый холодок пробежал по моей коже, и я начала дрожать.

– Я понимаю одно, почему она оказалась так далеко от дома. Ей потребовалось время, чтобы обрести решимость. Хоть она и была акушеркой, но была очень брезглива. И так и не смогла привыкнуть к виду крови.

Да-да, Тиш рассказывала мне, что это Мэтью посоветовал Адриенне стать акушеркой и как она была компетентна в профессии, но что это не стало ее призванием. Моя дрожь усилилась, и Мэтью теснее привлек меня к себе.

Я уткнулась лицом ему в шею.

– И ты позволил Джону и его родителям думать о тебе самое худшее, чтобы они не знали, что она сделала…

Он отодвинул меня от себя и обхватил руками мое лицо.

– И ты никогда во мне не сомневалась. Несмотря на все, что ты знала, ты никогда во мне не сомневалась!

Я покачала головой и положила его руку себе на сердце.

– Потому что я тебя знаю. Как будто у нас с тобой одно сердце на двоих.

Он нежно поцеловал меня. Я отстранилась, глядя ему в глаза. Его слова звучали у меня в ушах. «Она однажды мне сказала, что иногда, когда я смотрю на нее, ей кажется, будто я вижу перед собой привидение».

– Это ведь не вся история? Она снова была под гипнозом и увидела что-то еще, правда? Так она узнала о тайнике в старом кухонном доме, хотя ты о нем ничего не знал.

Я почувствовала, что он отстраняется от меня, но я крепко обнимала его за шею.

– Теперь твоя очередь, Мэтью. Ты должен мне поверить. Я хочу, чтобы ты загипнотизировал меня снова. Я не могу это объяснить, но у меня такое чувство, как будто мы с Адриенной были как-то связаны… раньше. Что то, что случилось, должно было случиться.

Он начал качать головой, но я прижала рукой ему подбородок.

– Я никогда не сомневалась в тебе, Мэтью. Пожалуйста, не сомневайся во мне сейчас.

Его глаза потемнели и стали серьезными. Он откинул волосы мне со лба и еще раз поцеловал меня.

– Хорошо, – сказал он. – Когда ты хочешь снова попробовать?

Соскользнув с его колен, я взяла его за руки.

– Почему бы не прямо сейчас?

Глава 35

Памела

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Март 1815

День угасал, когда я спустилась по Фредерика-роуд к заливу, довольная тем, что на этот раз у меня был быстрый конь. Вспоминая совет Джорджины не останавливаться ради чего-нибудь или кого-нибудь, я не придержала коня, услышав стук копыт. Я скакала в сторону берега, где песок поглощал воду у сент-саймонского маяка. Судя по звуку, я намного опережала своего преследователя, но не осмеливалась оглянуться.

Достигнув дюн, я остановила коня, зная, что мне легче будет добраться до воды пешком, не рискуя сломать ногу. Я хлопнула его по крупу, надеясь, что он найдет дорогу домой, и побежала к воде, не замечая холода в своем волнении.

Я пожалела, что не взяла с собой мои инструменты, в случае если я увижу Томаса раньше, чем явится Джорджина с драгоценностями нашей матери. Быть может, мне пришлось бы расплачиваться или своим трудом, или самими моими инструментами. Но я оставила их в фургоне в кожаной сумке и надеялась, что Джемма их сбережет.

Вскарабкавшись на дюны, я оглянулась, надеясь увидеть Томаса. Ничто на голом песке не напоминало наш летний пикник, когда Джеффри и Робби спали рядом со мной и солнце грело мое лицо. Это пустынное мрачное место и темный океан были мне чужды, как будто я покинула мой любимый дом, – и только сейчас ощутила холод.

Я смотрела на горизонт, где стоял на якоре огромный военный корабль, и шлюпка с восемью мужчинами тронулась по направлению к нему. Я побежала, раз увязнув ногами в холодном песке, крича им, чтобы они остановились. Но ветер относил мои слова вдаль от воды в высокую траву.

– Томас! – кричала я, размахивая руками гребцам, а океан относил крик все дальше и дальше, унося вместе с ним все мои надежды.

Человек в шлюпке обернулся. Я подбежала к самой воде, юбки мои намокли, но я ничего не замечала. Я напрягла зрение, чтобы увидеть лицо Томаса, но даже в тусклом свете и на разделявшем нас расстоянии я увидела, что обернувшийся человек был не Томас, хотя лицо его было мне знакомо. Это был парень, первым направивший меня к палатке Томаса, которого я часто встречала, посещая впоследствии доктора.

– Лайэм! – Я отчаянно замахала. Мои ботинки были в воде, ноги онемели от холода. Я оглянулась, опасаясь, что человек, преследовавший меня, появится в дюнах и может задержать меня. – Где Томас? – закричала я.

Мне пришлось повторить вопрос дважды, прежде чем он услышал меня за шумом волн.

– Я не знаю! Может быть, на корабле! Мы уходим последними! – прокричал он в ответ.

Я чуть не упала в волны, ноги не держали меня…

– Лайэм – вернитесь за мной! Я должна попасть на корабль! – Но мои слова снова затерялись в ледяном ветре.

За дюнами я услышала крик. Я повернулась, ожидая увидеть наконец своего преследователя. Но кто бы то ни был, я его не видела. Паника охватила меня, когда я вспомнила, как Джорджина предупреждала меня о дезертирах, в отчаянии способных на все.

Я снова повернулась к океану, где Лайэм и товарищи налегали на весла. Выросшая на острове, я хорошо плавала. Я прикинула расстояние меж собою и лодкой, вспоминая слова Джорджины: «Если тебе потребуется мужество, вспомни, что ты делаешь это ради Джеффри, это придаст тебе силы сделать то, что необходимо сделать».

Лайэм все еще смотрел на меня, крича что-то, чего я не могла разобрать.

– Подождите меня! Я сейчас! – крикнула я. Не раздумывая, я скинула на песок накидку и бросилась в ледяные волны.

Холод пронизал меня, лишая дыхания. Но отчаяние толкало дальше и глубже. Я открыла рот, чтобы закричать, но он отвернулся, весла продолжали работать. Большая волна накрыла меня с головой, наполнив рот соленой водой. Они не видят меня, пронеслось у меня в мозгу. Я плыла, борясь с волнами, но тяжелые мокрые юбки, запутавшие мне ноги, тянули вниз.

Я цеплялась за надежду, что Лайэм увидит меня и повернет, но лодка все уменьшалась, приближаясь к военному кораблю, где, как я думала, ждал меня Томас.

Я услышала свое имя – с берега, а не с лодки. Кровь стучала у меня в ушах, я старалась из последних сил держать голову над водой. Я устала, руки одеревенели. И снова я услышала свое имя, и сердце мое узнало его раньше ушей. Джеффри.

Волна подбросила меня на гребень, и я увидела его, стоящего на берегу с раскачивающимся на ветру фонарем в руке. Он глядел мимо меня на исчезающую лодку. Но Лайэм был слишком далеко, чтобы увидеть или услышать меня.

– Джеффри! – закричала я, но мой голос, как льдина, канул в воду. Джеффри повернул голову, как будто чувствуя, что я близко.

Еще одна волна подбросила меня, и я увидела, как он упал на колени, фонарь выпал у него из рук и погас.

– Я найду тебя, Памела! Где бы ты ни была, я тебя найду!

Я хотела крикнуть ему, что никогда не покину его, но уже начала уходить под воду, мое тело сдалось раньше, чем сдался мой дух. Луна вышла из-за облаков, свет упал на темную поверхность воды. Я потянулась вверх, как будто луна могла выдернуть меня из ненавистного, темного, холодного океана – на берег, к моим мужу и сыну. Но луна уплывала все дальше, холодное, бесчувственное светило угасало над моей головой, пока мне не настал конец.

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Август 2011

Я проснулась в затемненной комнате, освещенной одной только настольной лампой. Мое лицо было мокро от слез, чувство потери сжимало сердце. Мэтью помог мне подняться и сел на софу рядом со мной.

– Итак, Памела умерла, и Джеффри поклялся найти ее, где бы она ни была. – Он мягко улыбнулся, но взгляд его был встревоженный. – И это имеет какое-то отношение к моей вере в тебя.

– Отчасти… – Я дотронулась ладонью до его щеки, зная, что ему придется нелегко, но это было необходимо для нашего общего исцеления, как вытащить из пальца занозу. – Ты помнишь, я говорила, что Адриенна и я как-то связаны между собой?

Он кивнул, тревога не исчезла из его глаз.

– Расскажи мне, как ты ее гипнотизировал второй раз. Мне нужно знать, что она видела.

– Я ничего не понимаю, – ответил он очень спокойно.

Как же тяжело специалисту-психологу, каждый день имеющему дело с реальностью, признать, что есть что-то за пределами его знания! Я взяла его руки в свои, чтобы дать ему почувствовать, что в этом он не одинок.

– Я тоже не понимаю. Быть может, нам обоим следует признать возможность, что вселенная шире, чем мы ее себе представляем. Что есть вещи, которым нельзя научить, которые можно понимать только сердцем.

Он взглянул на наши сплетенные пальцы, затем медленно отпустил мои руки и откинулся на софе.

– Хорошо, – сказал он. – Второй сеанс был после того, как я узнал о ее беременности. Она сказала, что хочет увидеть свою мать, какой та была до болезни. Она не хотела, чтобы ее единственное впечатление о родной матери было таким тяжелым. Я с ней согласился.

Я взяла его пустой стакан и встала, его рассказ было почти невозможно слушать. Я представила себе, насколько тяжело было его переживать. Я налила в стакан щедрую дозу виски и, вернувшись, дала стакан ему в руки.

– Продолжай.

– Мы снова вернулись в сад, который нашли в первый раз. – Он помолчал. – Но она нашла другую дверь и вошла в нее.

Он встал, рука его дрогнула, и виски расплескалось через край и на пол, но ни один из нас не попытался его вытереть. Сердито шагая, он подошел к окну. За окном было уже темно, ночь поглотила краски дня.

– Что она видела? – спросила я, но я уже знала.

– Джорджину.

Слово эхом раздалось в пустой комнате, мелькая, как призрак, среди мебели. Призрак остановился между мною и Мэтью.

Он отхлебнул из стакана, прежде чем продолжать.

– Я выслушал эту занимательную историю – ничем другим я не мог ее считать – о женщине, жившей здесь две сотни лет тому назад. Что мне показалось удивительным, так это то, что Адриенна рассказывала эту историю, как будто она была главным действующим лицом. И когда она пришла в себя, я позволил ей думать, что верю ей, когда она считала себя вновь родившейся Джорджиной Смит.

Он снова сел в кресло напротив меня, как будто ему тоже было легче думать, когда меня не было рядом.

– После этого она стала одержима историей моей семьи, собирая все сведения в своем портфеле, роясь в архивах в Саванне. И я подыгрывал ей, довольный тем, что это отвлекало ее от ее диагноза, занимало ее, приносило ей удовлетворение, которого не приносила ей работа.

Я попыталась улыбнуться.

– Значит, для тебя это был шок, когда я под гипнозом не вспомнила о сломанных в детстве ногах, а заговорила о Памеле и Джорджине.

Он встретился со мной взглядом, но не улыбнулся.

– Да, можно так сказать.

Неуверенно, как будто мой язык знал, что я на самом деле не хочу этого знать, я спросила:

– Она сказала тебе, как умерла Джорджина?

– Да. Она мне сказала, – ответил он, глядя на меня со вниманием. Он снова наклонился вперед, уперев локти в колени. – Она сказала мне, что Джорджина послала сестру к британцам, чтобы наказать ее за то, что та отняла у нее единственное, что Джорджина желала, но не могла иметь. Она, должно быть, верила, что сможет убедить Джефф-ри в том, что жена покинула его и что даже если Памела вернется, он не примет ее обратно.

Я закрыла глаза. Джеффри.

– Но она была больна, я думаю, туберкулезом. Она, должно быть, знала, что умирает. Что у нее не было шансов остаться с Джеффри, даже и без Памелы.

– Я не могу поверить, что говорю об этом как о чем-то бывшем в реальности. Этого не может быть. В этом нет смысла.

– Я не прошу тебя этому верить, Мэтью. Только слушай без предубеждений. Только верь в меня.

Он кивнул и продолжал историю Адриенны.

– Джорджина до конца надеялась, что у британского доктора найдется для нее лекарство. Но она также верила, что он слишком озабочен Памелой, ставя интересы Памелы выше, чем интересы ее, Джорджины. Это приводило ее в бешенство. Она считала, что всегда была на втором месте для всех, кроме своей матери. А ее мать умерла, когда за ней ухаживала Памела. И это еще усилило ее растущее чувство несправедливости со стороны других по отношению к ней.

Я вспомнила разговор с Тиш о второй могиле, найденной рядом с могилой Томаса, и как все уверены, что останки там – женские.

– Джорджина умерла в тот же день?

– Судя по рассказу Адриенны, да. – Он тяжело вздохнул, как будто освобождаясь от годами хранившихся тайн. – Я не хотел говорить тебе об этом, считая, что все это продукт воображения Адриенны. Даже когда ты заговорила о Памеле и Томасе Энлоу и о рисунке дома, каким Адриенна видела его глазами Джорджины. Я не хотел, чтобы история Адриенны стала пророчеством.

– А теперь?

– Я все еще не уверен.

Какое-то время мы оба молчали.

– Что случилось с Джорджиной? – спросила я наконец.

– Она назначила Томасу встречу на плантации Смитов, будто Памела будет ждать его там. После того как Джорджина убедилась, что Памела поскакала на побережье, она вернулась домой и застала там Томаса. Когда он узнал, что Памелы нет в доме, он не поддался на уговоры Джорджины подождать и собрался уезжать.

Мэтью снова умолк. С непроницаемым лицом он вспоминал.

– Джорджина не продумала свой план как следует. Иначе она бы сообразила, что ей не удастся задержать доктора, поскольку британцы уходили, и он должен был уйти с ними. Или что у Джеффри могло бы хватить сил встать с постели и отправиться на поиски Памелы. Может быть, ее болезнь оказала воздействие на ее мыслительные способности, а может быть, гнев на сестру зрел в ней так долго, что она не была способна мыслить ясно. Но какова бы ни была причина, она оказалась в отчаянном положении.

– И с оружием, – напомнила я, ощущая тяжесть пистолета в своем кармане и холод металла, когда Памела передавала его Джорджине.

– Да, – кивнул Мэтью. – Остальное Адриенна не могла воспроизвести отчетливо, но если ты веришь, что она говорила о последних минутах жизни Джорджины, этого можно было ожидать.

Мы просто смотрели друг на друга. Его слова, как пули, ранили меня.

– Мне хочется верить, что то, что случилось дальше, был несчастный случай. Но если мы верим в историю Адриенны, нам остается только недоумевать, как Джорджина намеревалась объяснить присутствие Томаса на Сент-Саймонсе после ухода британцев и исчезновение Памелы, если только у нее не было плана отправить его на Камберленд одного. В любом случае Джорджина хотела лишь держать доктора под прицелом, пока не поняла, что ему уже слишком поздно бежать догонять Памелу. Адриенна говорила, что Джорджина направила на него пистолет, но тут за ее спиной раздался крик. После чего она испытала страшную боль в голове, прежде чем услышала выстрел. А потом она уже больше ничего не помнила.

Настала моя очередь смотреть на него в растерянности. Я вспомнила последний день Памелы, ее отчаянную скачку к океану. И то, что Джорджина поехала домой не одна.

– Джемма, – прошептала я, – с Джорджиной была Джемма!

Мы опять молча смотрели друг на друга, одновременно приходя к пониманию.

– Это должна была быть Джемма. Она, наверно, подумала, что Джорджина хочет убить доктора, и старалась ей помешать. – Я закрыла глаза, напряженно думая. – Тиш сказала, что рядом с могилой доктора на плантации Смитов нашли другую могилу. Они уверены, что останки в ней женские. В черепе маленькое отверстие в области затылка. Не думаю, что это след ножа, но не могу определить, чем был нанесен удар.

Я сидела на софе в полном изнеможении, как будто только что пережив события того далекого дня.

– Бедная Джорджина. И бедная Джемма. – Я мгновение подумала, снова прислушиваясь к тишине старого дома. Тишина не была спокойной, напоминая скорее шепот, доносившийся сквозь стену лет. – Натэниел, видимо, похоронил их, но не установил плиту на могиле Джорджины, чтобы не давать пищу слухам. Нет памятника и на кладбище Крайст-Черч, и никаких упоминаний о ее отъезде с Натэниелом в Бостон.

– Если все случилось так, как мы думаем, тогда я уверен, что в архивах хранится письмо Натэниела другу или родственнику, где он упоминает о том, что отправил Джорджину вперед одну где-то в марте восемьсот пятнадцатого года. Ему нужно было поддержать слух, который он распространил среди соседей, чтобы объяснить ее отсутствие. Он, может быть, даже говорил, что ей необходима перемена обстановки, чтобы избежать позора вероломства и предательства ее сестры, поскольку предполагалось, что Памела сбежала с британцами.

Я кивнула.

– А Джемма и была та освобожденная рабыня, которая уехала с ним и Робби в Бостон. В любом случае доктор Энлоу и Джорджина умерли, а Памела исчезла. Джеффри, наверное, тоже скоро умер. Только Натэниел остался собирать осколки.

Мэтью потер себе лицо, и я невольно спросила себя, выгляжу ли я такой же утомленной, как он. Он удивил меня своей улыбкой.

– Но Робби ведь вернулся?

– Да. Он похоронен на кладбище с женой и детьми и другими членами семьи, жившими между ним и тобой. Как будто так было изначально предназначено судьбой.

Он встал, и я тоже, позволив ему заключить меня в объятья.

– Ты в это веришь? – спросил он. – Ты веришь, что ты и Адриенна жили когда-то, как Памела с Джорджиной?

– Не знаю. Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем точно, пока мы живы. Но есть какое-то утешение, приносимое верой, что мы возвратимся на землю, что нам дается еще один шанс. – Я нахмурилась, чувствуя, как мозг пытается справиться со всеми бурлящими в нем мыслями. – Что, если прегрешение Памелы состояло в безоговорочном принятии ею всего, вере в то, что ей говорили? Может быть, я здесь поэтому, чтобы научиться на ее ошибках и начать сначала?

Мэтью поцеловал меня в затылок.

– Тогда я должен верить, что болезнь Адриенны была послана ей в наказание, что она не могла иметь детей и дожить до старости… А я не хочу в это верить. Она была хороший человек, и я любил ее. Я хочу верить, что не было никакого предназначения, и она сама определила свою судьбу.

Я приняла его слова, понимая его потребность верить так, как он верил, и зная, что истина где-то посередине. Я уткнулась ему в шею, воображая, что ощущаю запах трубочного табака. Я больше не хотела говорить, но было еще одно, что мне было необходимо сказать ему. Отодвинувшись, я взглянула ему в глаза.

– Адриенна не потеряла свое кольцо. Перед смертью она отдала его Джону.

На его лице выразилось удивление.

– Она сказала ему, что оно ей не принадлежит. – В горле у меня образовался комок, так как я наконец поняла, что она имела в виду, и это не имело никакого отношения к тому, что оно некогда принадлежало матери Мэтью и другим его предкам. Оно принадлежало кому-то, кого она никогда не видела, женщине, которую Мэтью было суждено встретить и полюбить. Оно принадлежало мне.

Он прижался лбом к моему лбу.

– Оно по-прежнему у Джона?

Я кивнула.

– Он показывал мне его. Там внутри выгравировано «Навсегда». – Мне пришло на память еще кое-что. – Памела сказала Натэниелу, где находится тайник, и он, должно быть, достал кольцо и миниатюры перед отъездом, а потом передал их Робби, когда тот вернулся на Сент-Саймонс. Интересно, что с ними случилось.

Мы долго молчали, обняв друг друга, и я думала о любви, которая должна была длиться вечно, и о том, как муж обещал жене найти ее, где бы она ни была.

Раздался звонок в дверь, и мы отпрянули друг от друга. Мэтью пошел открывать. Я почувствовала запах талька и духов, прежде чем услышала голоса моей матери и Мими.

Они мялись в холле, извиняясь за вторжение, на их лицах не было заметно ни малейшего раскаяния. Они стояли рядом, вместо того чтобы быть одна впереди другой, как я привыкла их видеть.

Глория заговорила первой:

– Мы помним, как ты сказала, что не хочешь нас больше видеть, но нам было нужно повидаться с тобой. Еще раз попросить у тебя прощения.

Мими ткнула пальцем в сторону Глории:

– Она не хотела уезжать, а ты знаешь, что я не могу вести машину, так что мы здесь застряли.

Все три головы в ожидании повернулись ко мне.

Я не могла тронуться с места, как будто стояла на эскалаторе, который внезапно остановился. Мне хотелось сделать шаг, но я могла только с трудом удержаться на ногах.

– Мэтью… – начала я, понимая, что еще ничего не сказала ему о моей предполагаемой могиле на кладбище и той ночи, когда я стала Авой Уэйлен. Или о том, как мне всегда казалось, что я должна вернуться на Сент-Саймонс к соленой воде болот и океану, который по-прежнему влечет меня к себе.

– Мэтью, – повторила я, опускаясь на софу, потому что была не уверена, что смогу устоять на ногах. – Я недавно узнала, что я сестра Джимми Скотта, Кристина. Думали, что я сгорела во время пожара, но Джимми вытащил меня из дома, и я выжила. – Я прикусила губу, встретившись глазами с матерью. Я долго смотрела на нее, недоумевая, как любовь и гнев могут уживаться в одном сердце. – И мама с папой спасли мне жизнь.

Мой муж умел, когда нужно, воздержаться от вопросов, зная, что когда-нибудь услышит все остальное, но понимая также, что история еще не закончилась.

Я смотрела в серые глаза матери, так не похожие на мои, но полные любви. Все эти годы она любила меня, ожидая звонка, когда ей скажут, что я не принадлежу ей. Но я принадлежала ей, а она мне, с того самого мгновения, когда я обвила руками ее шею и опустила голову ей на сердце.

– Прости, Ава…

Я не дала ей закончить.

– Не надо, я все еще не пришла в себя и даже немного сержусь, но я поговорила с Джимми, и он помог мне расставить все по местам. – Я чувствовала на губах вкус соли, той самой соли, что была в воде заливов и устий рек, соединявших, как ленты, одну жизнь с другой. Я улыбнулась. – Это я должна просить у тебя прощения.

Я не могла продолжать. Все, что я могла сделать, это подбежать к матери и крепко ее обнять. Наши слезы смешались. Она обняла меня, гладя руками по спине, как будто это давно вошло у нас в привычку.

– Мне очень жаль, Ава. Мне так жаль, что я держала тебя на расстоянии. Я слишком боялась тебя потерять и знала, как это будет больно, если я позволю тебе стать слишком близкой мне. Мне следовало бы знать, что этого не случится. Но что бы я ни делала, я делала это потому, что любила тебя. Ничто не может этого изменить.

Я теснее прижала ее к себе, поняв наконец, как тяжело было бы нам расстаться, чего она все время подспудно ждала… Некоторые призваны растить души, и она растила свой сад со слепой преданностью, принимая вместе с солнцем и голод, и наводнения. Я еще не могла передать словами, как счастлива я была, что она моя мать, что она научила и меня быть страстной садовницей. Я обняла ее еще крепче и прошептала: «Я тоже люблю тебя».

А потом повернулась к Мими и обняла ее.

– Ты можешь больше не краситься под блондинку, – прошептала я, улыбаясь сквозь слезы.

Она пропустила меж пальцев свои белокурые локоны, все еще густые и блестящие, как мои.

– Ну, может быть, еще какое-то время – по крайней мере, чтобы появиться такой на всех фотографиях, которые будут сделаны на семейной встрече.

– Какой такой встрече? – встрепенулась я в недоумении.

Мими и Глория переглянулись.

– Твой отец и братья с семьями приезжают в Сент-Саймонс на День труда. Они все хотят познакомиться с Джимми. Мы уже сняли для них квартиры и внесли задаток.

Я смотрела на них в изумлении. Однако успела быстро понять, что изумляться тут нечему. Это была одна из миллиона причин, почему я их всех так люблю.

Мэтью подошел ко мне и обнял за плечи.

– Что ж, я рад, что нам не придется ждать до Рождества. Чудесно будет собраться всем вместе.

Я улыбнулась ему и заметила, что усталое выражение у него почти исчезло. Он улыбнулся мне.

– Да, – сказала я, поглаживая чуть заметно подросший живот. – Чудесно.

Эпилог

Ава

Сент-Саймонс-Айленд, Джорджия

Сентябрь 2011

Запахи барбекю доносились с заднего двора, где хозяйничал мой брат Стивен. К величайшему восторгу Джимми, я приняла его план устройства сада, и среди вымощенных камнем дорожек расцветали во всем блеске осенние цветы. Это было сделано в честь садовниц в моей жизни, Глории и Мэри Энн, и отчасти в дань памяти Адриенны, оставившей свой сад на мое попечение. Я заботилась о нем, всегда помня, чему научил меня Джимми. «Знай, что ты хочешь вырастить и что выполоть».

Присутствовали Тиш и Бет с мужьями, и родители Адриенны с Джоном. Мэтью и я согласились, что Джон должен узнать правду, но предоставили ему судить, говорить ли об этом родителям. Мы не знали, сказал он им или нет, но они приняли приглашение и тепло приветствовали меня, так что я поняла, что старые раны понемногу затягиваются.

Не оборачиваясь, я почувствовала рядом с собой присутствие Мэтью. Он улыбнулся мне той улыбкой, какую я увидела у него в нашу первую встречу. С того момента мне стало казаться, что я любила его всю жизнь.

– Пойдем на пристань. Мне надоело делить тебя со всеми. Согласна?

Я кивнула. После моего первого плавания с ним по заливу я не пыталась сесть в лодку, однако вода уже не имела надо мной прежней власти. Не думаю, что я стала бы спокойно купаться в океане, но тайна неизвестности была снята, на вопрос «почему?» был дан наконец ответ.

В небе была полная луна и ярко светили звезды, освещая ведущую к пристани тропку, украшенную блестками и бумажными фонариками. Квакали древесные лягушки, над нами пролетела ночная птица, вспорхнув с верхушки дерева. Вечер был теплый и влажный, как кокон, ожидавший превращения нас во что-то иное после пережитых испытаний.

Мы сели на скамейку и, задрав головы, смотрели на небо, где вот уже тысячи лет сияли звезды в одних и тех же созвездиях. Глядя на них, поколения до нас водили по ним суда и загадывали желания. Сидели ли когда-нибудь вот так же Памела с Джеффри, разглядывая звезды и небо – неизменные с тех пор, как начала вращаться Земля?

– Сегодня звонил доктор Хирш, – сказала я. – Он хотел сообщить мне, что они отправляют останки доктора Энлоу в Англию, чтобы захоронить их вместе с останками его жены. Было дано разрешение захоронить останки Джорджины на участке Фразье на кладбище Крайст-Черч. Рядом с памятником Памеле. «Любимой жене и матери». Я думала высечь на памятнике еще и стихи, но поняла, что это лишнее – в выбранной мной эпитафии сказано все, что Памела желала бы, чтобы мир о ней знал.

Теперь я часто бывала на кладбище. И не испытывала больше потребности собирать чужие фотографии и не чувствовала присутствия рядом со мной Дженнифер, как будто мы обе поняли, что настало время проститься.

Мэтью поцеловал меня в висок, я прижалась к нему.

– Я рад, что Томас на пути домой, – сказал он. Потом взял меня за руку, и я почувствовала, как что-то холодное скользнуло мне на безымянный палец.

Я подняла руку и взглянула на Мэтью.

– Джон вернул мне его. Сказал, что оно ему не принадлежит.

Я осторожно сняла с пальца кольцо Памелы и поднесла его поближе к глазам. Ободок показался мне тяжелым, как мост, соединяющий годы любви и надежды его прежних владельцев. Мэтью взял у меня кольцо, снова надел его мне на палец, и я кожей почувствовала – «Навсегда». Кольцо словно всегда было у меня на руке, а я будто соединилась со старым другом.

– Благодарю тебя, – сказала я, уловив блеск в его глазах, соперничающий с блеском звезд.

– Оно принадлежит тебе, – проговорил он тихо. – Я думаю, так было всегда.

Поцелуй его был долгим и глубоким, и только доносящийся от дома смех напоминал нам, что пора возвращаться.

– О, чуть не забыл! – вспомнил вдруг Мэтью, доставая что-то из заднего кармана. – Я пылесосил твою машину и вот что нашел.

Брошюра! Я узнала брошюру с выставки коллекции Натэниела Смита в Историческом музее Саванны.

– Завалилась между сиденьями. Если там есть что-нибудь интересное, мы могли бы всей компанией поехать завтра в Саванну и заглянуть в музей…

Я взяла у него находку и в свете бумажного фонарика разглядела обложку.

– Этот портрет Натэниела был, должно быть, написан, когда он был уже стариком. Не знаю, почему, но он не показался мне знакомым, когда я впервые его увидела. – Раскрыв брошюру, я стала ее перелистывать.

На фотографии, изображающей акушерские инструменты, я задержалась. Все они были аккуратно разложены и вынуты из футляров из кожи, но было пустое место, означавшее, что какого-то инструмента на месте нет. Перфоратор, тут же подумала я. Не понимаю, откуда мне это могло быть известно, но я как будто видела перед собой инструмент с двумя ручками и острием на конце, используемый или для того, чтобы выпустить околоплодную жидкость, или, в отсутствии кесарева сечения, при извлечении мертвого плода. Как я могла это знать?.. Я вообразила себе Памелу на берегу, сожалеющую, что при ней нет ее инструментов, но при том успокоенную сознанием, что они остались у Джеммы.

Я повернулась к Мэтью:

– Череп, который, как мы предполагаем, был череп Джорджины – Тиш говорила, в нем маленькое отверстие – верно?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

Я смотрела на акушерские инструменты, и отсутствие одного из них говорило мне больше, чем любые археологические раскопки. Мне было никогда не узнать этого точно, но я чувствовала уверенность, что, пытаясь спасти жизнь Томасу, Джемма отняла ее у Джорджины.

– Я не знаю, – ответила я, все еще не уверенная, насколько велико было доверие ко мне Мэтью. – Так просто, пришла одна мысль. – Я провела рукой по фотографии. – Говорила я тебе, что Бет занималась исследованием жизни Натэниела Смита в Бостоне? Освобожденная рабыня, которую он привез с собой, Джемма, стала там известной и очень популярной акушеркой.

– Может быть, в музее есть что-нибудь и о ней.

– Надеюсь, – кивнула я, продолжая листать брошюру. И тут посередине второй страницы…

– Смотри! – Перед нами была фотография двух написанных маслом миниатюр в серебряной рамке. У женщины были темные волосы и глаза, локон на лбу и мягкая улыбка. Я знала это лицо, как свое собственное. Так же, как я это знала, увидев рисунок Адриенны с изображением этой же женщины.

Памела.

Я прочитала вслух надпись под снимком. «Джеффри и Памела Фразье, Сент-Саймонс, около 1812 года. Из коллекции Натэниела Смита, переданной штату Джорджия потомками воспитанника мистера Смита, Роберта Фразье, 1923 год».

Я приподняла брошюру повыше, желая рассмотреть портрет Джеффри, и все закружилось вокруг меня. Это ты, подумала я. Глаза голубые, какими я их и запомнила. Я взглянула на Мэтью и увидела явное сходство. Если бы не цвет глаз, это был один человек.

«Где бы ты ни была, я найду тебя». Я коснулась лица Мэтью, он всматривался в меня.

– Ты нашел меня, – сказала я. Сердце у меня пело от радости. Я обняла его за шею.

– Ты нашел меня, – повторила я.

– Да, – прошептал он мне на ухо. Понял ли он, зная, что, в общем-то, это не имеет никакого значения? Мы нашли друг друга.

Я позволила себе раствориться в нем, сознавая, что приближающаяся ночь и вода окружают нас, как будто мы находимся в материнской утробе. Небо сверху следило за перемещением человеческих душ. Мэтью взял меня за руку, его пальцы коснулись кольца, как талисмана, и он повел меня к старому дому – дому, омываемому воспоминаниями, как океанскими волнами, без начала и без конца, напоминая мне, как иногда бывает невозможно отделить одно от другого.

Content

Карен Уайт
Танцующая на гребне волны

Благодарности

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог