Рута Шейл

Двоедушник

© Рута Шейл, 2016

© М. Козинаки, фотография на обложке, 2016

© А. Лисин, модель на обложке, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Лицо города

Антон

Сидит на ступенях. Смотрит в стену. Точнее, в то, что от нее осталось. Желтая штукатурка. Остатки лепнины. Полуколонны в сколах и трещинах.

Горело здесь все, что ли? Рухнувшие перекрытия черные, словно покрытые копотью.

Вслушивается. Медленно встает. Тянется за оружием.

Он позвал их, и они пришли. Всегда приходят.

На этот раз двое. В спецовках или униформе, как у пожарных. В темноте не различить.

Секунда на то, чтобы принять решение. Две – на прыжок.

Он сбегает вниз по остаткам лестницы, когда ступеньки обрываются, перемахивает через перила.

Кусок арматуры и самодельный нож против двух его кистеней.

Он мог бы покончить с этим очень быстро, но нарочно не торопится.

Цепи в его руках набирают скорость. Сам не двигается. Только кисти. Как на тренировке. Ничего нового.

Лунный свет играет на металле. Стремительно вращающиеся цепи образуют два серебристых круга.

К нему невозможно подобраться. Те двое, кажется, тоже это понимают. И не пытаются.

И вдруг – скользящий шаг вперед, еще один – в сторону. Между ними – поворот, замах. Арматурина с лязгом откатывается в угол. А тот, кто ее держал – бесшумно, – к стене. Другой на его месте, наверное, умер бы. Но этот и так мертв. Снова вскочил, метнулся в центр зала – и был отброшен с накрепко стянутыми цепью запястьями.

Вторая по-прежнему рассекает воздух.

Я знаю, что будет дальше. Просто чувствую. Игни, черт. Прекрати. Не делай этого!

Конечно же, он делает. Вскидывает левую руку вверх – жест приветствия, адресованный мне, – и следом молниеносно обхватывает ладонью лезвие направленного в него ножа.

На-ме-рен-но!

Не могу этого понять. Он должен, ДОЛЖЕН чувствовать боль! Мы не слишком-то разные. Оба – телесны, материальны, осязаемы… Не знаю, как еще выразиться.

Должен… Но он не чувствует. Даже в лице не изменился. Сделал то, что хотел, – теперь расправляется с ними, быстро и методично.

Я просыпаюсь не сразу. Проходит достаточно времени, чтобы постельное белье пропиталось кровью.

Едва открыв глаза, ругаюсь в полный голос, дую на рассеченную ладонь и пулей вылетаю из постели в поисках аптечки. При этом бьюсь затылком о второй ярус кровати. Никак не привыкну.

Как я и подозревал, аптечки здесь нет.

Хватаю первое попавшееся полотенце – кажется, соседское, – наматываю на руку, стараясь не рассматривать рану. Не смотрю, но чувствую. Похоже, все плохо.

Босиком бегу в ванную комнату, хлопаю дверью перед носом менее расторопного соседа по общаге. Отбрасываю ткань и сую ладонь под холодную воду.

Правой рукой нащупываю забытую кем-то пачку сигарет. Тащу одну зубами, так же вслепую нахожу зажигалку. Пальцы не слушаются. Наконец затягиваюсь и выпускаю дым в потолок. Губы дрожат.

Несколько раз ко мне пытаются вломиться разъяренные товарищи по несчастью, в смысле по этой дыре, которую кто-то придумал называть хостелом. Я помалкиваю. Только вода шумит.

Сигарета заканчивается. Беру вторую. Машинально думаю о том, что кровь тоже скоро закончится.

Кисть руки онемела. Хоть гвозди вколачивай.

– Тох, Тоха! – Моя девочка. Ну наконец-то хоть что-то обнадеживающее! – Ты, что ли, там застрял?

Продолжая держать под струей воды раненую руку, здоровой тянусь к щеколде.

Шанна врывается в мое табачно-кафельное убежище решительно, как коммандо, разве что через голову не кувыркается, и приносит с собой струю свежего воздуха оттуда, со светлой стороны мира.

– У-у, – произносит она, с ходу оценив серьезность ситуации, и снова запирает дверь. Закрывает воду, машет, отгоняя дым от лица.

В коридоре гремят гневные вопли соседей. Но через мгновение все дружно заткнутся и начнут ловить каждый звук, доносящийся отсюда.

– Дай сюда. Гадость.

Шанна вынимает из моих пальцев недокуренную сигарету и гасит ее в моей же крови на дне раковины. Символично.

Затем берет меня за руку. Ничего не чувствую. Тотальная анестезия.

– Боль-хвороба из чужого короба…

Интересно, за дверью это слышно?

Пробивающийся сквозь щели свет дает мне возможность видеть ее затылок с коротко остриженными волосами, очертания скулы и кончик носа.

Холод понемногу отступает. Шанна шепчет и поглаживает мою ладонь. Я закрываю глаза. Ее руки теплые и мягкие. Украдкой наслаждаюсь ощущением. Знаю, что нельзя, но до той грани, за которой не смогу остановиться, еще далеко. Можно потянуть время.

Шанна тонкой струйкой пускает воду, набирает ее в горсть и смывает со стенок раковины доказательства моей смертности.

И все еще держит меня за руку.

Просто держит. Ничего особенного.

– Передай своему Игни, что я убью его, если он еще раз так сделает, – шепчет она сердито.

– Он ведь уже мертвый, – шепчу в ответ.

– Все равно.

От звука наших голосов в полутемной ванной и от того, как Шанна поливает водой мою ладонь, чертова грань приближается совсем уж резко.

– Больше не надо, – говорю я дурацким хриплым голосом.

Это «больше» натягивается между нами невидимой колючей проволокой.

Шанна тут же отдергивает руку.

– Чеши на кухню. Завтракать будем.

Она больше не шепчет. К счастью.

Мы появляемся в коридоре вместе с клубами табачного дыма, словно огнеборцы после удачной битвы со стихией.

Оваций не последовало. Никого нет. Видимо, соседи плюнули, решив, что мы застряли надолго.

– Переоденусь только, – говорит Шанна и направляется к своей комнате. Уютная и теплая даже в своей мешковатой пижаме. Сейчас сменит ее на широченные штаны и какую-нибудь растянутую водолазку с длинными, как у смирительной рубашки, рукавами.

Не потому, что ей нравится так выглядеть, а потому, что не хочет меня провоцировать.

Так и неспровоцированный, я тоже двигаю к себе. За тапочками.

Потом иду в кухню. С водолазкой угадал. Вместо штанов – джинсы. Размером с парашют.

Шанна суетится у плиты. Я терпеливо жду.

– Деньги закончились, бро, – говорит она. – Скоро и этот клоповник не потянем.

Ненавижу это «бро». Но терплю.

– Может, дернем в центр? – продолжает она. – Там я смогу подзаработать. Продержимся до тех пор, пока у тебя заказы не появятся.

В ее голосе сквозит лютая тоска по нормальной жизни.

– Давай, – говорю. – Мне, в принципе, пофигу.

Поворачивая руку, разглядываю ладонь. Даже шрама не осталось.

Шанна ставит передо мной тарелку с яичницей и отворачивается, чтобы вымыть сковороду. Задирает водолазку, скребет ногтями поясницу. Со своего места я отчетливо вижу, как на ее коже проступают мурашки.

Снова захотелось курить.

Пялюсь в глаза яичнице. А она – в мои. Протыкаю вилкой желток. Яичница плачет одним глазом. Он растекается по белой тарелке пятном, похожим на Апеннинский полуостров.

Пахнет растворимым кофе, общажной кислятиной и безысходностью.

Управившись со сковородкой, Шанна садится на стул с точно такой же, как у меня, тарелкой.

– Паркинсончик словил? – усмехается она, аккуратно разрезая яичницу ножом, будто на обеде у английской королевы.

Вилка в моей правой и правда мелко подрагивает.

– Пусть уж лучше меня, чем кого-то другого.

Невероятно, но она действительно понимает, о чем я.

– Игни вообще в последнее время притих. Даже подозрительно. Людей не трогает. Достается только Есми. И тебе.

– Сплюнь. – От одной только мысли тремор перекидывается на левую руку и, кажется, веко начинает дергаться.

Молча жуем. Солнце щедро заливает замызганные стекла. Каждый волосок на голове Шанны словно светится изнутри.

У нее очень тонкие пальцы. Наверное, у всех скрипачей такие.

Пытаюсь запомнить цвета. Самому так не придумать. Правда, красок у меня нет уже давно. Только простой карандаш. Но я все равно пытаюсь.

– Когда поедем в город? – спрашивает моя персональная ванильно-розовая фея и слизывает с губы хлебную крошку.

– Собирайся.

Она вылетает из кухни с радостным визгом.

Князев, ты совсем, что ли, упоролся? «Персональная ванильно-розовая фея»…

Достаю из кармана сигареты. Выхожу на крыльцо у подъезда. Город… Значит, снова вокзал. Электричка. Потом таскаться с вещами по незнакомым улицам. И неизбежно ночевать в каких-нибудь местных руинах до тех пор, пока не подкопим на крышу над головой.

Выдыхаю вверх. Дым повисает над головой огромным вопросительным знаком.

Мечтал, что, когда вырасту, буду придумывать новые дома, – а сам ночую в старых.

Высоковское кладбище

Стимпанк-костюм выглядел классно, но не согревал. Стоило только выйти на продуваемую ветром набережную, озноб мгновенно охватил все тело. До мурашек. Глаза заслезились, хоть гогглы напяливай. Используй по назначению, а не прическу держать.

Судя по тому, как бодро переминалась с ноги на ногу Ксюша, ей тоже приходилось несладко.

– Кр-расиво тут, – изрекла подруга и шмыгнула носом. Кто бы спорил. Река – вот она, прямо за парковкой. Сейчас вода казалась густой, как тушь, и глухо билась о плиты набережной. Если обернуться, то… Красоты все равно не разглядеть – тьма кромешная, – но местные знают, что она там есть. Правда, на любителя. Поросший березами и кленами крутой склон с вот уже век как брошенными постройками старого мукомольного завода. Тридцать три огромных емкости для зерна – допотопный элеватор. Даже поблизости стоять, и то не по себе. Местечко – редкостная глушь. Однако организаторов ночного клуба это не остановило. А может быть, наоборот.

– Надо было вызвать такси, – затосковала Ника, кутаясь в легкую куртку. За стеклянными дверями покинутого клуба тяжело ухала музыка. Разноцветные лучи шарили по чернеющему осеннему небу, но здесь, на узкой полоске дороги между рекой и лесом, они казались чуждыми и совсем неуместными.

– У тебя, что, деньги лишние есть? – не слишком уверенно возразила Ксюша. – Коваленко же сказал, что подвезет.

– Ну и где он, твой Коваленко?

– Не знаю. Собирается, наверное. Велел ждать у входа. Слу-ушай, а неплохо они тут все устроили, да?

– Угу.

Говорить не хотелось. Холодно. Но клуб впечатлил и Нику. Особенно с учетом того, что в хозяевах обозначился некий товарищ с ее факультета. Параллельный поток, кажется. Оттого она ожидала увидеть что-то более скромное. Под стать всему городу. А тут какой-то брошенный железнодорожный вокзал, забытый всеми «объект культурного наследия» – и вдруг поспешная реконструкция, материалы, технологии, в точности воссозданный по чертежам облик фасада. Не зря горожане с самого начала присматривались к проекту с интересом – вышло пафосно и стильно. Особенный звук, особенный свет, стимпанк, модные диджеи, лес и река в качестве бесплатного приложения.

Общественный транспорт – в качестве мечты.

– Да он просто забыл про нас и уехал, – все-таки проворчала Ника, одновременно нащупывая в кармане мобильный телефон. Откинула со лба челку, поводила негнущимися пальцами по дисплею, прищурилась. – Ты как хочешь, а я звоню в такси.

Не успела. Рядом остановился видавший лучшие времена серебристый «Логан». Магнитола орала не хуже «особенного звука». К тому же в тесном салоне уже сидело трое ребят. Но Ксюшу все это не смутило, поэтому Ника предпочла не возмущаться.

– Я же говорила! – воскликнула подруга. Подхватила юбку – «никакая не серая, а пепел розы!» – и первой полезла на заднее сиденье. Задача оказалась не из легких. Из-за кринолина. Того самого, который обычно принято надевать под, а не сверху, как это сделала она.

Ника бочком втиснулась следом, едва разминувшись с опасной деталью Ксюшиного наряда.

Машина дернулась и бодро рванула по набережной навстречу моргающим желтым светофорам. Вместо того чтобы убавить громкость музыки, парни ее перекрикивали. Ксюша не отставала. Болтала за двоих. Знакомые-то ее, вот и пусть отдувается, решила Ника. Втиснутая в угол, сама она смотрела в окно и помалкивала.

Хорошо еще, что ехать недалеко.

– …Да точно, она это. Мы ее на открытии видели, вспоминай. На сцене танцевала. А потом появились листовки, что пропал человек. С фоткой этой рыжей.

– Жесть! – выпалила Ксюша и испуганно округлила глаза. – Значит, она сразу на следующий день…

– Ушла из дому и не вернулась, – отчетливо произнес кто-то из парней. В этот момент одна композиция закончилась, а другая еще не зазвучала, и фраза неожиданно повисла в тишине. А Ника вдруг почувствовала себя чертовски неуютно среди этих незнакомых и странно одетых – каждый вырядился в меру своего понимания стиля «стимпанк» – ребят.

Сама она тоже постаралась выглядеть а-ля «техноледи». Но если вычесть корсет, круглые гогглы и юбку из невесомого тюля, то «техно» уже не останется. Да и от «леди» – всего ничего. Обычная студентка-первокурсница провинциального ВУЗа. Русоволосая и зеленоглазая, со светлыми бровями и россыпью бледных веснушек на носу. Вероника Бородина. Сама она предпочитала называться Никой, хотя мама периодически настаивала на Вере. Но с такой непримечательной внешностью, да еще и Вера… В общем, Ника сопротивлялась, мама не отступала, конфликт длился годами, зашел в тупик и давно удручал обе стороны.

Магнитола выдала очередной бит. Хочешь не хочешь, а придется слушать. Разговор – тоже.

– Кстати, заметили, что все эти похищения начались после открытия клуба? – проорал Коваленко, готично взъерошенный, бледный, с подведенными черным глазами. Напрочь не въехал в стиль вечеринки.

– Скажи еще, что сам Нелидов их и крадет.

– Зачем сам? Павлуша у нас теперь Директор Клуба. Служба безопасности, все дела. Прид-дурок.

– Зато с папашей повезло!

Свернули на Высоковский проезд. Узкая петляющая дорога через промзону. Пешком бы Ника здесь не пошла, хоть так и гораздо быстрее, чем делать крюк через половину района на автобусе. За внушительными заборами автосервисов и гаражных кооперативов ютилось старое кладбище. Сразу за его оградой, едва заметная с проезда, таращилась пустыми глазницами давно и основательно разрушенная часовня. Излюбленное место фотосессий местных готов и сталкеров. А Ника не относила себя ни к тем, ни к другим.

Не доехав до кладбища десятка метров, машина остановилась.

– Ну че, девчонки… к вам или к нам?

В наступившей тишине стало слышно, как судорожно вздохнула Ксюша.

– Э-э, в смысле? – тоненьким голосом отозвалась она и засмеялась чужим, незнакомым смехом.

– Блин, Лисницкая, а не поздняк целку строить? – страдальчески произнес готичный Коваленко. – Типа, я вас на халяву подписался катать? Короче, так. Едем к Лехе, у него хата свободна. Леха, у тебя ведь хата свободна?

– Угу, – засопел «Леха», – только в пять утра все равно всех выгоню.

– Да я, я же… Мы так не… – промямлила Ксюша и коротко вскрикнула, когда сидящий рядом парень с редкой бородкой на румяном лице полез ей под куртку. Ника, которая сидела у двери, несколько раз подергала за ручку. Безрезультатно.

– Открой, – произнесла она негромко. Но все услышали. Коваленко попытался сказать что-то еще, даже повернулся к ней, и тогда Ника повторила, глядя прямо в его равнодушные, невнятного цвета глаза: – Открой. Мы никуда не едем.

Некоторое время они молча друг друга разглядывали. Словно видели впервые. В некотором смысле, так оно и было. Ника старалась выглядеть спокойной. Хотя внутри плескалась паника.

Щелчок.

Едва оказавшись снаружи, она выдернула из машины подругу. Пока те трое не передумали. Взвизгнув шинами, серебристый «Логан» скрылся из виду. Сразу стало очень темно и тихо.

Безлюдный Высоковский страшил теперь гораздо меньше, чем то, чего удалось избежать.

– Прости. Честно, я не думала, что так получится. И ни о чем таком с ними не договаривалась. Ой, мамочки… – Ксюша прижала ладонь к губам и глядела теперь на Нику так, словно сделала открытие. – А ведь он и правда намекал… Я еще подумала: просто шутки идиотские. Ну и ду-ура… Если бы не ты…

– Да прям если бы не я. Этот Коваленко вроде бы не совсем с головой не дружит. Короче, сэкономили…

Взявшись за руки, они медленно шли вдоль кладбищенской ограды. Ветер трепал пышные юбки, пахло влажной листвой и дождем. Ни людей, ни машин. Единственным звуком, нарушавшим безмолвие, был стук каблуков их сапог. Разговор невольно перешел на шепот.

– Свет. – В ответ на вопросительный Никин взгляд Ксюша указала пальцем в сторону кладбища и остановилась. – В часовне. Никогда раньше не видела.

– Мало ли… – Ника продолжила идти, но ушла недалеко. Подруга догнала ее, замершую напротив высоких кованых ворот.

– Ты чего?

– Плачет кто-то.

Теперь уже обе застыли, вслушиваясь в кромешную тишину Высоковского. Там, за решеткой ограды, она казалась еще гуще и неподвижней, чем здесь, на дороге, под фонарями.

– Кошка, что ли, орет… – шепнула Ксюша.

Ника мотнула головой:

– Не-а, не кошка. Ребенок, точно. Там. – И, не моргая, она уставилась на ворота. Сама была бы рада ошибаться. Но интуиция подсказывала: то, что раньше представлялось сюжетом из теленовостей, случилось с ней самой. И теперь важно не спасовать.

– Никулечка, а тебе не кажется, что это плохая идеечка? – проговорила Ксюша, схватив ее за руку. – Может, ну его в малину, это кладбище? В часовне же кто-то есть. Наверняка услышат.

– А вдруг не услышат? – Ника высвободила ладонь и неуверенно направилась к воротам. – Вот включишь завтра новости, а там скажут: «На старом кладбище нашли мертвого младенца». И как тебе будет?

– Вряд ли хуже, чем сейчас, – вполголоса произнесла Ксюша, но все-таки двинулась следом. – Черт бы побрал этого Коваленко. Зря я тебя не послушала. Сидели бы сейчас дома… – бубнила она без остановки, пока Ника не шикнула на нее перед тем, как протиснуться в щель между неплотно прикрытыми створками.

– Я и сама боюсь. Не ной.

Еще как боялась. Не зря всякий раз обходила мрачноватый Высоковский проезд десятой дорогой.

Но именно сейчас неожиданно вынырнуло из памяти и замерло перед внутренним взором полузабытое, тревожное, как ожидание боли, детское воспоминание. Тот самый вопрос, каждое слово которого пропахло лекарствами и поблескивало эмалью, словно больничный кафель: так что на самом деле было в тех снах?

Однако что его связывало с Высоковским кладбищем, и почему ей вдруг показалось, что именно там она найдет на него ответ, Ника не знала.

Теперь плач слышался довольно отчетливо. Явно не кошка.

Желая хоть что-то разглядеть, подруги включили фонарики мобильников. Свет выхватил из темноты косые силуэты памятников, кресты и ворохи палых листьев. Под ними едва угадывалась дорожка. Влажная почва остро пахла чем-то нехорошим и проминалась под ногами.

– Вот видишь – нет здесь ничего страшного. – Ника хотела сказать это как можно бодрее, но голос прозвучал глухо, как в погребе. Несчастный младенец заходился в плаче совсем близко. Сделав несколько шагов, она резко остановилась, поводила лучом фонарика по надгробиям. Неподалеку прямо на земле белело какое-то тряпье.

– Сюда, – скомандовала Ника и первой бросилась вперед, на бегу стягивая куртку. Чуть не поскользнулась на размокшей глине, едва устояла, в последний момент ухватившись за ограду. – Потерпи, маленький! Господи, кто только додумался оставить здесь…

Ника склонилась над тем, что приняла за перепачканные пеленки: это оказалась грязная ветошь вперемешку с клочками бумаги – и разворошила все руками.

– Ничего не понимаю… Я ведь точно слышала. Ксюш, ты…

Ее прервал визг подруги.

Враз похолодев, Ника вскочила, вскинула руку с телефоном – никого. Хлюпало и шелестело где-то сбоку. Впрочем, непрекращающийся вопль не оставлял сомнений: перепуганная Лисницкая неслась в сторону, противоположную выходу. Белеющая в темноте юбка делала похожей на привидение ее саму. Первой мыслью было, что мнительной подруге со страху что-то померещилось, вот и рванула. Слабонервная оказалась. Ищи теперь… Ника кинулась вдогонку, пока Ксюша окончательно не заблудилась. Бежала на шум. На сапоги, вызывая омерзение и заставляя скользить, липла сырая кладбищенская глина вперемешку с листьями. «В часовне спряталась», – догадалась Ника, когда заметила между деревьями два недобрых глаза – тускло светящиеся оконные проемы полуразрушенной церквушки.

Она немного сбавила шаг, чтобы отдышаться, и вдруг поняла, что по-прежнему слышит шелест и хлюпанье.

Прямо за спиной.

Ника обернулась.

Это был бы человек, если бы он… шел. Он двигался, раскинув руки в стороны, похожий на крест. Только ноги не шевелились.

Закричать не получилось. Вместо этого из горла вырвался сдавленный стон.

Ника попятилась к старой часовне, не решаясь повернуться спиной к тому. Споткнулась, растянулась в грязи, но сил на то, чтобы подняться, уже не хватило.

Зажмурилась, спрятала лицо в ладонях. «Сейчас все исчезнет, исчезнет, это просто кажется, этого не может быть никогда и ни за что, мы живем в двадцать первом веке, призраков не существует, их никто не видел, а если видел, то невзаправду, вот и мама все время говорит про духов, можно подумать, духи толпами по нашей квартире ходят, но я ее понимаю, у нее работа, ей приходится говорить о том, во что хотят верить люди, а я не хочу верить в духов и призраков, не хочу, не хочу, не…»

Звяканье. Как будто тащат цепь. А потом он заговорил. Для нежити у него оказался на удивление приятный голос.

– Что, застрял? – Дзынь. И еще что-то вроде кхр-р. – Ничего, сейчас исправим…

Ника сжалась в предчувствии удара. Толчка. Прикосновения. Она не знала, чего ожидать. Хотя нет, знала. Смерти. Внутри все горело. И дышать не получалось. Порыв ветра взлохматил волосы. «Умри-и, – свистнуло в провалах окон часовни и понеслось, петляя между деревьями. – Ум-мри-и-и…» Как голоса сразу всех покоящихся здесь мертвецов.

Но ее никто не трогал.

Ника выглянула из своей внутренней темноты, раздвинув пальцы. Тот никуда не исчез, но он смотрел – если вообще смотрел – в противоположную сторону. А навстречу ему медленно приближался другой. Цепями бряцал именно он. Держа за рукоятки, волочил их за собой по земле в обеих руках. И вел дружескую беседу.

– Да ладно тебе, соглашайся. Говорят, там лучше, чем здесь, – заявил этот Второй, с виду чуть более человечный, чем первый. Цепи взлетели в воздух.

А в следующее мгновение перед лицом Ники опустился занавес. Длинный полог цвета «пепел розы». С кринолином.

– Я ведь говорила-а, не надо было сюда идти-и! – подвывала вновь обретенная Ксюша Лисницкая в перерывах между рыданиями, а сама, между тем, вцепившись ей в руку, тащила Нику за собой – откуда только силы взялись? – в ту самую часовню без окон. Зато с вполне надежной дверью. – Я думала, ты меня бро-осила…

Вдвоем они забились в угол, цепляясь друг за друга и тяжело дыша.

– Я домой хочу-у, – скулила Ксюша. Ника бы тоже не отказалась оказаться у себя дома, но пока те двое оставались снаружи, путь к бегству был отрезан.

Едва восстановилось дыхание, она взобралась на кучу битого кирпича и осторожно выглянула наружу через узкий оконный проем.

Не померещилось. Оба по-прежнему были там. Дрались.

И Второй, очевидно, одерживал верх.

Цепи в его руках оказались оружием. Два кистеня с небольшими шипастыми шарами на концах. Шары рассекали воздух с бешеной скоростью, чудом не задевая его самого. Первый едва успевал уворачиваться. Но успевал, что обычному человеку вряд ли бы удалось. И плакал – плакал ли? – не переставая.

Мутного лунного света, который едва сочился сквозь рваные тучи, явно не хватало, чтобы разглядеть обоих получше. Но Ника продолжала смотреть.

Они кружили друг напротив друга. Шаг вперед, замах, прыжок – слились. Темный с темным. Накрепко. Не различить, где кто. Затем тот, что больше походил на живого человека, буквально выдрался из захвата Первого. Отскочил в сторону. Стиснул ручки обоих кистеней в кулаке и ладонью свободной левой руки молниеносно провел по правой сверху вниз. Стряхнул что-то с пальцев. На мгновение пропал, снова появился – за спиной противника.

Вот черная тень с раскинутыми в стороны руками сгибается пополам и валится на колени. Дзынь. Кхр-р. Врезается в землю увесистый железный шар. Вырывается из нее и снова набирает скорость. Комья глины разлетаются в стороны.

Второй двигается легко и словно бы заученно. Кистени кажутся продолжением его рук. Цепи почти невидимы. Невероятная скорость.

Черная тень падает. Еще удар. Видимо, достигает цели. Тоненькое печальное хныканье.

Второй, похожий на обычного человека, замирает, словно раздумывая, что делать дальше. В этот момент лунный свет все-таки находит прореху в рыхлых облаках, и происходящее резко приобретает четкость. Вырисовывается все до последнего бугорка у него под ногами.

Его плечи тяжело поднимаются и опускаются. Слипшиеся от пота волосы торчат в разные стороны. Глаза закрыты. Минует пара мгновений – и он поворачивается, намереваясь уйти.

Но не уходит.

Тень все еще шевелится, напоминая огромного раздавленного паука с растопыренными лапами.

Серебристая сталь начинает выписывать в воздухе две сияющих восьмерки – поначалу медленно, потом ускоряясь с едва различимым равномерным гулом.

– Если б я не верил, что там лучше… – слышится голос слегка задыхающегося «парня» на фоне этого монотонного звука, – то сам бы давным-давно уже вздернулся.

Ника успела зажмуриться за мгновение до того, как услышала отчетливый хруст.

И кубарем скатилась со своего наблюдательного пункта. Перед глазами расплылась мутная дымка. Ника моргнула. Еще раз. Вытерла ладонью влажный лоб. Отыскала взглядом подозрительно притихшую Лисницкую. Та тоже приникла к одному из окон, неотрывно наблюдая за расправой снаружи.

– Это… Он его… Убил, что ли?

Подруги молча уставились друг на друга, не решаясь вслух ответить на этот страшный вопрос. Впрочем, ответа и не требовалось.

– Девчонки, службы сегодня не будет. Приходите завтра, – громко произнес кто-то позади них.

Вздрогнув от неожиданности, они одновременно обернулись на голос.

Игни

Провожу рукой по черному пластику обвеса, смахиваю на землю налипшие осенние листья. Ладонь становится влажной. Столько времени прошло, а я все еще удивляюсь тому, что способен чувствовать.

Ветер. Холод. Жжение на месте новой татуировки. Вкус и запах дыма. Вдыхаю. Отмечаю горечь. Вместе с выдохом отдаю миру часть себя.

И пусть кто-то попробует сказать, что это не жизнь…

Ну, хорошо. Не вполне обычная жизнь.

Есми. Аз есмь. Я есть. А если «аз» мертв, то твоя бессмертная душа – единственное, что у тебя теперь «есмь».

Они – те, кто есть всегда. Закономерный результат внезапной гибели. Не понимают произошедшего. Стремятся существовать по-прежнему. Обалдевшая от страха живая составляющая целого, у которого уже не жива другая составляющая.

Мало кто позволяет забрать себя добровольно. Но и я лишний раз согласия не спрашиваю.

Я живу, пока оплачиваю долги. За жизнь, которой однажды не позволил прерваться. Хотя ненавижу эту чертову спасенную жизнь и от всей души желаю ей… Смерти. Вмешался в глобальный план? Переиначил две судьбы? Вот и плати теперь – другими. Есми. Мелкие разменные монетки в моем ежедневном, нет, еженощном сборе податей с городских помоек. Ну, как помоек… Чаще всего это места пожаров, кладбища, развалины с историей. Короче, вы понимаете, что за экскурсионные маршруты ожидают меня везде, куда бы я ни приехал.

Новый город – новые трущобы. Новые истории смертей.

Все самое лучшее.

Щелчком отбрасываю окурок. Красная точка описывает дугу в темноте и медленно гибнет под моим взглядом.

Он там. В щели фундамента. И будет – завтра, послезавтра.

Значит, я тоже есть. Аз есмь.

Ключ в замок зажигания, мгновенный отклик двигателя – привычная вибрация. Шлем превращает меня в чудовищного Хищника.

И я чувствую себя хищником.

Можно, конечно, притвориться здесь своим. Слиться с потоком машин, зайти в круглосуточную кафешку, да хоть пойти в кино на последний сеанс. Но надо отдавать долги, поэтому любая моя попытка свернуть с привычного курса все равно заканчивается провалом.

Я не могу не убивать Есми.

Чертовых потеряшек, застрявших между лицом и изнанкой города.

Я говорю «убивать», хотя все не совсем так. Нельзя убить то, что уже мертво. Но это самый верный способ убедить мертвое в том, что оно… Именно такое. Я убиваю чертовски правдоподобно.

Иногда я думаю о том, что случится, когда я выкуплю жизнь Антона окончательно. Рано или поздно это произойдет. Что тогда?

Отправлюсь на изнанку – гордый, свободный и нафиг никому не нужный. И посмотрю в глаза Тем, Кто Собирает Долги.

Я перестану быть. Иногда я думаю об этом. Но сейчас, когда ладонь скользит по влажному сиденью моего мотоцикла… Я верю в то, что живу.

Часовня на Высоковском кладбище

– Ого! – Тощая красноволосая девица с головы до ног оглядела обеих подруг. В одной руке – маленькая поблескивающая лаком скрипка, в другой – надкусанное яблоко. Она подкинула его довольно высоко, ловко поймала той же рукой и впилась в него зубами. Сок брызнул во все стороны. – Вы иш какого века шуда швалилишь, дамы?

На костюмы намекает. А у самой-то – кладбище, часовня, скрипка. Армейские ботинки и кожаная косуха не по размеру. Вообще ничего особенного.

– Там только что… убили кого-то, – поспешила поделиться Ксюша. Но новость не произвела на красноволосую ожидаемого впечатления.

– А-а. Ну, бывает. – Только плечами пожала. И хрустнула остатками яблока. – Вы лучше домой идите. Идите-идите. Нечего тут делать.

Швырнула огрызок в оконный проем и отошла, разом потеряв интерес к ним обеим. Мгновение спустя часовня наполнилась заунывно-погребальной музыкой. Не игра, а неспешная прогулка кошачьих когтей по… всему телу. От макушки до пяток.

– Ну, бывает, – с гримасой передразнила незнакомку Лисницкая. И добавила: – Нет уж, до утра я отсюда точно ни ногой. Хватит с меня на сегодня маньяков и при…

Ксюша снова оглянулась на окно и осеклась. Вскарабкалась на кучу мусора, высунулась наружу чуть ли не по пояс.

Площадка перед часовней была абсолютно пуста. Ника видела это даже со своего места.

– Призраков! – пискнула Лисницкая. Подхватила кринолин и отодвинулась подальше от двери.

Ника тоже не горела желанием покидать убежище до рассвета, а потому последовала примеру подруги. Только молча.

Она ни в чем не была уверена.

Источником тусклого света, который они с Ксюшей заметили с улицы, служило множество расставленных на полу свечей. Они едва слышно потрескивали и чадили, наполняя часовню особенным дымным запахом.

Неприветливая особа с красными волосами сидела на высоком подоконнике. Придерживая подбородком инструмент, самозабвенно водила смычком по струнам. При этом извлекала из скрипки такие жуткие звуки, от каких, казалось, вибрировали нервы.

Но в часовне была не только скрипачка.

Когда Ника медленно обходила старую церковь, разглядывая остатки фресок на стенах, она едва не споткнулась о чьи-то вытянутые ноги.

– Отойди! – вскрикнула девица и направила на нее смычок, как учитель – указку. – Пять шагов назад – и ни шагом ближе! Не вздумай к нему прикасаться!

– А иначе что? – с вызовом произнесла Ксюша, немедленно оказываясь рядом с подругой. – Драться будешь?

Однако они ее послушались. Отступили, но разглядывать лежащего не перестали.

– Он вообще в порядке? – засомневалась Ника. Потому что ни один здоровый и… живой человек не смог бы так беспробудно дрыхнуть под адовы звуки скрипки красноволосой.

– Крейцер! Этюд номер один! – вместо ответа объявила девушка. Сдержанно, словно зрителям, кивнула и добавила: – Нравится? Думаю вот, не подзаработать ли искусством. Где у вас тут народу-то побольше?

– У него кровь идет. Может, «скорую» вызвать? – подала голос Ксюша. Шею вытянула, даже на цыпочки привстала, чтобы лучше видеть.

– Проваливайте, – безапелляционно заявила вдруг странная особа, проигнорировав слово «кровь».

– Да это же он! Убийца!

Ника и сама узнала. Вне всяких сомнений. Этот самый парень пять минут назад сражался на кладбище с непонятной сущностью. Вот только как он успел здесь оказаться? Да еще и переодеться…

– Мы видели его с призраком! – уверенно заявила Ксюша. К слову сказать, парень на полу на шум по-прежнему не реагировал. Лежал ничком, подложив одну руку под голову вместо подушки, а вторую вытянув в сторону. С пальцев действительно капала кровь…

И Ника не выдержала.

– Да что здесь происходит? – Подскочив к нахальной девице, она едва сдержалась, чтобы не стащить ее с подоконника за ногу. Желание стало особенно нестерпимым, когда та принялась во весь голос распевать на латыни. Играть при этом не перестала, и Нике приходилось перекрикивать весь этот шум. – Сначала призрак… Или кто это был – ходячий мертвец? Зомби из преисподней? А этот? Когда он успел зайти сюда, лечь и уснуть? ОН ВООБЩЕ ЖИВОЙ?

Докричалась. Девица отложила скрипку, ловко встала на колени и склонилась вниз так, что их с Никой лица оказались на одном уровне. Единственная длинная алая прядь, оставленная посреди коротко стриженной макушки, переместилась вперед и скрыла один хитрющий янтарный глаз. Второй насмешливо поглядывал то на Нику, то на Ксюшу.

– При-израки? – с издевкой повторила красноволосая. – Зомби? Ходячие мертвецы? А-а, я, кажется, поняла! Девчонки, вы… сумасшедшие? – Последнее слово было сказано страшным шепотом.

Пока Ника придумывала достойный ответ, несостоявшийся мертвец зашевелился. Перекатился на спину, по-прежнему не открывая глаз, потянулся и шумно вздохнул.

– Опять рука-а… – сонно пробормотал он, нащупывая что-то возле себя. – Как я это все ненавижу… Хоть вообще не просыпайся. Шан, Шанна… Сделай что-нибудь, – жалобно попросил он, неловко пытаясь подняться.

Ника никогда раньше не видела, чтобы люди так прыгали. Только шурхнуло над головой – и подоконник опустел. А высота – больше Никиного роста. Да плюс расстояние…

Красноволосая Шанна тем временем уже присела возле своего ожившего приятеля. Помогла ему встать, подперла его плечом, и оба медленно двинулись к выходу. Они переговаривались совсем тихо, но в крошечной часовне каждое слово раздавалось отчетливо.

– Надо выйти, ты же знаешь. Иначе не получится – место намоленное… Не стоило нам здесь оставаться.

– Знаю. Был неправ. В следующий раз найдем что-нибудь получше.

– С душем?

– И с кухней.

– О-о…

И это они-то с Лисницкой сумасшедшие?

Кстати, о подруге. Стоило странной парочке скрыться за дверью, как непривычно притихшая Ксюша положила ладонь на плечо Нике.

– Раз все живы и здоровы, предлагаю покинуть помещение. Если я снова увижу хоть что-то необычное – точно свихнусь.

– Ты понимаешь, что нам не показалось? – упрямо отозвалась Ника. Но, судя по ее умиротворенному тону, Ксюша все уже себе объяснила.

– Показалось, не показалось… Может, просто пошутил кто-то. Или фильм снимали. На мобильный. Артхаус, короткий метр – сейчас это модно. Пошли, а? Спать дико хочется.

Но через несколько шагов непоколебимая Ксюшина решимость слегка пошатнулась. И с каждым последующим шагом она ее все больше утрачивала. «А что, если это снова окажется там?» – читалось в ее полных тревоги глазах. Подвиг самопреодоления. Она боялась, но двигалась к двери, не желая, видимо, пасовать перед подругой. Которая и сама предпочла бы подождать, когда рассветет, погаснут фонари и можно будет идти не оглядываясь.

Пока тянули время, вернулись те двое. Парень заметно повеселел. Шагал самостоятельно. Даже напевал себе под нос.

– Привет! – обратился он к ним, будто только сейчас заметил. А может, так оно и было. Зато теперь Ника смогла разглядеть его получше. С виду ничего особенного. Темноволосый, бледный, совсем не атлет. Одет, прямо скажем, так себе. Встретишь – не обернешься. Правда, глаза интересные. Чистого серого цвета, – как только углядела при таком свете? – с длинными прямыми ресницами. Спокойные. Не слишком подходящее слово, но именно оно первым пришло на ум. А правый рукав по-прежнему в темных пятнах… Ничего ей не показалось!

– Антон. – И протянул левую руку.

– Ника. Мы уже уходим. Простите за… – Она запнулась, не подобрав сразу нужное слово. Вроде бы и извиняться не за что. Само собой получилось.

– Вторжение, – очень кстати подсказала подруга.

– Я провожу, – не предложил, а произнес он как нечто само собой разумеющееся. Даже в голову не пришло отнекиваться.

Пока Антон натягивал куртку поверх испачканного свитера, подруги обменивались взглядами с его спутницей. Если у той и были наготове едкие комментарии, она предпочла оставить их при себе.

Уходили под этюд Крейцера номер какой-то там. Тоскливый – аж зубы заныли.

За порогом все залил туман. Из-за обрушенного крыльца таращился единственной фарой черный мотоцикл. Ника слабо в них разбиралась, но с виду не старый. Наоборот – стремительные очертания обвеса, хром, металл и ни царапинки. Неплохо. Значит, бомжи с достатком…

Светало на глазах. Только красок не прибавлялось. Запах тоже остался прежним, ночным. Прелая листва, сырость, влажный асфальт. По сонному еще Высоковскому пронесся одинокий автомобиль.

Ника достала из кармана мобильный. Почти шесть утра. И куча пропущенных от мамы.

Шли молча. Каждый – в собственной тишине.

С Ксюшей попрощались возле ее пятиэтажки. Подождали, когда та исчезнет в темноте подъезда, и двинулись дальше. Вдоль длинного бетонного забора – в глубь дворов, туда, где чернело несколько деревянных бараков. В одном из них Ника имела несчастье жить.

– Антон, ты веришь в призраков?

– Нет, но они, к сожалению, верят в меня.

Приятный голос. Мягкий и… спокойный. Похоже, это слово накрепко приклеилось к парню в Никином воображении.

– То есть?

Знакомые закоулки. Вдоль и поперек исхоженные. Словно вынырнула из другого мира. Обратно в свой. И привела с собой живое доказательство того, что действительно там побывала.

– То есть являются без приглашения. Игни сказал, что ты тоже можешь их видеть.

– Игни?

– Тот, кто был на кладбище.

– А… – Ника ненадолго умолкла, обдумывая услышанное. – Значит, все-таки не ты.

– Не совсем я. Это сложно объяснить. – Кажется, сначала решил не продолжать, но потом передумал. – Нас как бы двое. Игни, он… Моя вторая душа.

– Ха-ха, – выдохнула Ника. А что она могла сказать? – Прикольно. Типа раздвоение личности?

– Типа того.

Нормально так поговорили. Все ясно. Антон – обыкновенный псих. Тихий сумасшедший. Но искренний. Верить ему хотелось. Шанна эта его тоже не вполне нормальная. Угораздило вообще с такими связаться…

– Не вижу я никаких призраков, – возразила Ника после минутного молчания. – Призраки – это по маминой части. Она их обожает. Просто жить без них не может. Правда, только при клиентах. Она гадает за деньги. Без призраков – никуда. А я… Нет-нет. Только сегодня…

– Сегодня ты видела его потому, что Игни был рядом. Вы ведь обе видели, верно? – терпеливо, как маленькой, разъяснял Антон своим приятным голосом. Жаль только, нес лютую чушь. – Это… побочный эффект. Но он уверен, что ты можешь сама. Ошибся? Раньше такого никогда не было. – Он почесал затылок и озадаченно поглядел в небо. Как будто там был написан правильный ответ. – Скажи, зачем ты вообще пошла на кладбище?

– Хм.

Ника сунула руки поглубже в карманы, запрыгнула на бордюр и пошла маленькими шажочками, тщательно выверяя каждый. Антон протянул ей руку, но Ника сделала вид, что не заметила.

– Я услышала, как плачет ребенок.

– Нет, не то. Подумай еще.

Он выжидающе смотрел на нее, а она – себе под ноги.

– Ну… На самом деле, это ерунда. Мне показалось, что там я смогу узнать кое-что. О себе. Глупо, правда? Давай не будем об этом. Кстати, пришли. Здесь я и живу.

Обычно Ника стеснялась собственного дома и не позволяла редким кавалерам себя провожать. Аварийное жилье. Формулировка жуткая, и выглядит оно так же. Деревянная двухэтажная халупа с заколоченными фанерой окнами на первом этаже, откуда жильцы давным-давно съехали. Счастливчики, было куда… Зато на втором по-прежнему обитали Ника с мамой и еще одинокая старушка-соседка. Та на расселение уже не уповала, наоборот – побаивалась связанных с этим хлопот. Твердо решила дожить свой век в родных стенах.

Ника так не хотела. Ей-то еще жить и жить…

Но стесняться дома при том, кто ночует в заброшенной часовне, нелогично. Судя по тому, что совсем недавно он без проблем спал на полу, Антон вообще не придавал значения бытовым неудобствам.

– Это не глупо, а очень серьезно, – сердито произнес он возле самого подъезда. Остановился под надломленной веткой старого клена, но прощаться не спешил. Пришлось и Нике задержаться. – Игни считает, что тебе нужно больше доверять самой себе. Он не стал бы говорить, если бы это не было важно. Понимаешь?

– Не понимаю, – честно призналась Ника. Она страшно устала и хотела сейчас только одного – добраться наконец до кровати. А не размышлять над странными речами случайного знакомого, который верит в то, что у него две души. Такой молодой, а уже с приветом.

– Кажется, тебя зовут.

Только не это! Мама. Заметила. Доказывай теперь, что не ухажер.

Наверху открылась форточка. Совсем плохи дела.

– А ну-ка, поднимайтесь! Оба.

Так далеко в освоении личной территории Ники еще никто не забирался. Из парней, разумеется.

Деревянное крыльцо в пять ступеней, косой треугольник жестяного козырька. Узенькая скрипучая лестница в темном подъезде. Старая проводка, которую никто уже не пытался починить. Какой-никакой свет проникал внутрь сквозь длинное и узкое оконце на втором этаже, с мутными стеклами, которые за несколько десятилетий, казалось, вобрали пыль внутрь себя и отмыванию не поддавались.

Дверь в квартиру оказалась приоткрытой. Ну, мама…

В тесной прихожей потолкались локтями, стягивая куртки. Ника наугад кинула обе на вешалку. Кажется, попала. По очереди вымыли руки под тонкой струйкой ржавой воды из крана. Антон протиснулся в кухню первым. Все еще взъерошенный после сна, в потертых джинсах и заляпанном кровью свитере, он вписывался в убогую обстановку Никиного дома гораздо лучше ее самой.

– Ангелина Власовна, – представилась мама. Выслушала ответное «Антон… э-э… Князев», коротко кивнула. – Завтракать будете? – Не дожидаясь ответа, смахнула с клеенки невидимые крошки и поставила в центр стола тарелку с хлебом. Следом появились сыр, колбаса и чашки. Нике досталась мамина. Треснутая, с потертым котенком на боку. Ее собственная, куда более нарядная – подарок одногруппников – оказалась перед гостем.

Говорить не хотелось. Да и не о чем было.

Пока они с Антоном молча жевали, Ангелина Власовна сходила в спальню и вернулась оттуда со свернутой вещью в руках. Протянула ее растерянному парню. Ника узнала расцветку. Свитер из папиного гардероба. Неприкосновенный, как и все, что о нем напоминало. Даже странно, что мама так быстро прониклась доверием к человеку, которого видела впервые в жизни.

– Переодевайся, – произнесла она тоном, не предполагающим отказа. – Свой здесь оставь. Постираю. Вероника потом вернет. В ее комнату иди. Прямо и налево. Да не переживай ты так, – махнула рукой, хотя вконец ошарашенный «Антон… э-э… Князев» даже слова не успел вставить. – Удобно.

Спровадила гостя, а сама отвернулась и принялась шарить в кухонном шкафчике. Ника задумчиво рассматривала мамину спину в цветастом халате и ее длинные черные волосы, собранные в пучок на затылке. Мама быстро обнаружила то, что искала, и Ника услышала перестук камешков в небольшом кожаном мешке.

– Ой, нет, – застонала она. – Только не начинай!

Очень некстати вернулся Антон. Папин джемпер оказался сильно ему велик. Длинный, почти до колен, и в ширину с избытком. Снова усевшись, Антон машинально поддернул рукава до локтей.

Ника искоса глянула на его правую руку. Совершенно чистая кожа. Ни повязки. Ни кровавых ран. Ни царапинки.

Мама с грохотом придвинула к столу табурет, втиснулась между столешницей и плитой. В руке она держала хорошо знакомый Нике мешочек. Гадальный. Горстью зачерпнув содержимое, мама сыпанула его перед собой. Между чашками и тарелками заскакали мелкие белые камушки. Обыкновенный гравий.

– С могилы взяли? – неодобрительно поинтересовался Антон, и Ника поспешно отставила свою чашку в сторону. Она этого не знала.

– Что б ты в этом понимал… – пробормотала Ангелина Власовна, с прищуром рассматривая получившийся узор. По мере «вглядывания» профессионально-суровое выражение на ее лице постепенно сменялось неподдельным удивлением. – Две души-и? – Сухие пальцы с тяжелыми серебряными кольцами поспешно собрали с клеенки гадальные камни. – Две души, счастливое спасение…

«Мрак кромешный, – грустно подумала Ника. – Они еще и на одном языке разговаривают?»

– Кто-то из близких? – взволнованно спросила гадалка, чем только подтвердила гипотезу.

– Случайный прохожий. Студент. Зима была, гололед. Машину выкинуло на остановку. Прямо на людей. Он оттолкнул мою маму, а сам попал под колеса.

– И она еще не знала, что ждет ребенка…

– Знала. Тот парень умер у нее на руках. «Скорая» не успела. Но перед этим мама пообещала, что назовет меня его именем.

– Ну, ясно. Классика…

Ника встала со своего места, нарочно громыхнув стулом. Брякнула чашку в раковину, пустила воду. Еще и гора вчерашней посуды, как обычно. Она стучала тарелками так, словно решила не оставить в доме ни единой целой. Мама и Антон не обращали на нее никакого внимания. А Ника невольно продолжала прислушиваться к разговору. Хоть и понимала, что оба несут отборный бред. Но до чего слаженно!

– Смерть за тобой ходит, – сказала Ангелина Власовна, в очередной раз раскидав перед Антоном камешки. – Знаешь об этом?

Если подумать, общие слова. А за кем смерть не ходит? Но забавный гость и тут не подвел.

– Ага, – говорит. – Коровья.

И хорошо, что оба не видели в этот момент выражения лица Ники! Еле сдержалась, чтобы не расхохотаться.

– Так бывает, когда заберешь у нее что-нибудь ценное, – охотно пояснил он дальше. – Например, не дашь сгубить стадо коров…

– Так ты стадо коров у смерти отобрал? – не сдержалась Ника. Когда еще такая веселуха выпадет!

– Нет. Кое-что посерьезней…

К сожалению, любопытную тему развивать не стали. Мама переключилась на рассказ о работе. Точнее, о похищениях. Ника прекрасно знала эту историю. К известной в городе гадалке Геле обращались родители обеих пропавших девочек. Она не смогла им помочь. Даже денег не взяла. Увидела только место, откуда уводили девчонок, и то, что они еще живы. Но где находятся теперь – загадка.

– Между небом и землей… – проговорила она и сейчас, пытливо глядя на хмурого Антона. – Не понимаю, что это значит. Между небом и землей. Как такое может быть?

– Я тоже не знаю, простите. Лучше спросить у Игни.

– Что еще за Игни?

– Ночной. Думал, что освободится от меня, если разорвет связь имен.

Кажется, наконец-то засобирался. Так рассыпался в благодарностях за бутерброды, что мама ему еще и с собой всучила. Для той, красноволосой, не иначе.

Ника из вежливости подала куртку. Мысленно радуясь, что собрание тайного общества умалишенных на сегодня закрыто.

– Связь имен тут ни при чем, – заговорила вдруг Ангелина Власовна, когда Антон уже стоял на пороге. – У твоего Игни есть только одна возможность освободиться – твоя, мальчик, смерть. Да и то не факт, что сам выживет. Хотя если дух его достаточно окреп…

– Еще как, – коротко подтвердил парень.

– Убить тебя он не сможет – силенок не хватит, – продолжала гадалка. – Из вас двоих пока что ты главный. Будь осторожен, береги себя… Да, и вот еще что. Антон…

– М-м?

Она взяла его под руку и потянула к вешалке, в сторонку от Ники. Отвернулась, зашептала. Быстро же у них общие секреты образовались!

Впрочем, Ника все равно услышала.

– Скажи, как ты вообще с этим живешь?

Улыбка у него тоже оказалась спокойной. Как глаза и голос.

– Нормально. Привык. Спасибо вам. Впервые в жизни рассказывал все, не опасаясь, что назовут чокнутым.

– И тебе спасибо, двоедушник, – чуть слышно проговорила Ангелина Власовна, когда дверь за Антоном уже закрылась. – Я тоже рада, что тебя встретила.

Антон

В то время как некоторые сомневаются в существовании души как таковой, я отхватил мелким оптом еще и вторую.

Вернее, он – меня.

Еще вернее, мы оба не выбирали.

Несмотря на то, что «душа» звучит эфемерно, эта – вполне себе материальный чел с моей внешностью (ну, допустим, пока что не совсем с моей, но со временем мы, вероятно, станем так же неразличимы, как два камня для человека, не привыкшего приглядываться к камням), который шляется по ночному городу и убивает нечисть двумя здоровенными железяками.

Нечисть – мое определение. Сам он называет их Есми. Ну, Есми так Есми. Это его работа. Его, так сказать, предназначение.

Первое время мы еще пытались дергаться. Когда нам было по пятнадцать, Игни попытался от меня свалить. Думал, будет легко. Типа, ушел и не вернулся – и все дела. Солнышко встало, утро настало – а он, такой, настоящий человек, не подкопаешься…

До сих пор не знаю, как это выглядит со стороны. Когда сплю, я вижу все, что с ним происходит. Сон как сон. Я ни на что не влияю. Сидит себе в первом ряду такой скучающий обыватель, ногу на ногу закинул, позевывает… Каждую ночь – один и тот же сюжет. Реально скучно.

Вот только если в актера на экране выстрелят или, там, ножиком ткнут, кровь потечет у того несчастного в первом ряду. Все по-честному, без дураков.

Потом я просыпаюсь, и он перестает быть. А я начинаю.

В ту ночь, когда он решил сбежать, я тоже его видел. На стройке, за школой.

Он сидел на краю бетонной плиты. Тощий, оборванный. У него почти мое тело и почти мое лицо. Голос, повадки, привычка ерошить волосы на затылке. Только злость и невероятная живучесть – собственные.

Смотрел вниз с высоты четвертого этажа.

Я мысленно умолял его не прыгать. Дико не хотелось в больницу.

Он и не собирался. Возвращаться – тоже. Не знаю, что за сила тащит его ко мне в момент пробуждения. Но тогда он сумел с ней совладать.

Я видел его, а потом перестал. Экран погас. Музыка, титры…

Я не проснулся. Ни в то утро, ни на следующее.

Открыл глаза спустя двое суток. В своей собственной постели. Выходные, родители на даче. Обо мне даже не вспоминали. И слава богу.

Если бы они оказались дома и стали меня тормошить, я бы не проснулся никогда.

Целых двое суток Игни боролся со мной. Но все же вернулся. Феномен ходячий.

Заодно понял, что не может существовать без меня.

После, в отместку, я не спал три ночи подряд. Глючило страшно. В школу таскался, как чертов зомби, на автопилоте, литрами глотал кофе и все свободное время тупил в Интернете. Но не ложился. Решил: раз он смог, значит, и я смогу.

Отомстил… Больше себе, чем ему. Потерял сознание на остановке, неудачно упал, башкой долбанулся…

Заодно понял, что не могу существовать без него.

Мы вообще многое понимали случайно…

Я не знаю, о чем он думает. Сплю, вижу картинки – и только. Зато он словно живет в моей голове. Словно? Ха, он действительно там живет. И это бесило и бесит меня гораздо сильней того, что мы чертовски неравноправно друг о друге информированы.

Когда он спас меня, еще нерожденного, от смерти, то как бы взял мою жизнь в кредит. Теперь он должен расплачиваться – ими, Есми.

Каждую ночь возвращать долги.

Я живу, пока он платит. Он живет, пока он платит. Все чертовски запутано.

Так мы поняли, что не можем избавиться друг от друга.

Живу и не знаю, что он выкинет в очередной раз. Есми он выносит лихо, что и говорить, каждую ночь наблюдаю этот экшн.

А что, если Игни убьет обычного человека? Случайного прохожего? Спящего на остановке бомжа? Студента после вечеринки? Девушку, спешащую домой от подруги?

Ты никогда от этого не отмоешься, Антон Князев. В жизни не докажешь, что невиновен. Пойдешь по статье за особую жестокость. Сядешь – и будешь сидеть. Если вообще сможешь жить дальше.

Хотя нет. Изложишь все вышесказанное – получишь шанс отделаться принудительным лечением.

Дурацкая шутка, понял.

Есть еще кое-что. О чем вообще лучше не размышлять, если не намерен лезть в петлю прямо сейчас.

Игни – неживой. До недавнего времени я не задумывался о том, что у него могут быть… э-э… потребности, свойственные обычным людям.

Проще говоря, что его может сорвать не на убийство, а на изнасилование.

Как оказалось, вполне. Правда, в тот единственный раз все произошло по взаимному согласию – что чувствовал при этом Антон Князев, разумеется, не волновало ни Игни, ни его случайную подружку, – но это новое знание о сущности «ночной души» оказалось для меня полной неожиданностью.

И вот тут меня передергивает по-настоящему.

Ирония в том, что выход Игни из-под моего контроля и правда был неизбежен. По причине, которую невозможно предугадать. Слишком изощренно. Слишком жестоко. Слишком… Больно, черт, да, именно так.

Эту причину назвала мне Наставник. Уберегла от беды нас обоих. Меня и Игни.

– А почему именно «наставник», а не «наставница»? – поинтересовался я во время одной из наших встреч, когда она в очередной раз обругала меня за логичную попытку обозначить ее в женском роде.

– Потому же, почему «продавец», а не «продавщица». Хотя, кому как. Некоторым и «продавщиха» сойдет.

Учителя русского языка бывшими не бывают. Раз за разом она исправляла мою речь, а потом незаметно для меня стала исправлять мысли.

Дом в Парниковом переулке

Третья пара подходила к концу, а абонент Лисницкая по-прежнему оставался недоступен. Это было не то чтобы странно. Непривычно просто. Обычно Ксюша предупреждала, когда намеревалась забить на универ и заняться чем-то поважнее. Хотя бы для того, чтобы Ника с утра не торчала одна на остановке.

А сегодня мало того, что прождала, так теперь еще и не дозвониться. При том, что только вчера болтали по телефону. Могла бы и намекнуть.

Но намекала Ксюша на другое. Ходила вокруг да около и едва сдерживалась, чтоб не проболтаться. Но напрямую так и не сказала. Пришлось довольствоваться собственными догадками.

Все сводилось к тому, что у подруги намечается свидание. Тем же вечером. Что до подробностей, то вместо них Ксюша ограничилась многозначительными «м-м», «э-э» и обещанием рассказать обо всем завтра.

Именно последнее – выходит, на занятия она все-таки собиралась, – и мешало Нике с привычной тщательностью конспектировать лекцию. Вместо этого она бездумно пялилась в окно. Из-за пробки машины едва тащились, на остановке в сторону дома – толпа студенческой молодежи. Еще не разъехались, плохо. Придется возвращаться в переполненной маршрутке. На одной ноге и с сумкой в зубах. В библиотеке, что ли, переждать?

Ага, переждешь тут… Лисницкая, отзовись!

Очередная эсэмэска улетела вслед предыдущим – безответным.

Еле дождалась конца пары. Из аудитории выскочила первой, успела в гардероб до нашествия первой волны однокурсников. Схватила куртку – и бегом. На ту самую остановку. Топтаться в ожидании транспорта и снова набирать номер подруги. «Абонент не абонент».

Листовки еще эти. Как нарочно на глаза попадаются. Хотя и не удивительно: ими сейчас весь город оклеен.

Весь город выучил их наизусть.

Елизавета Королева. Волосы рыжие, глаза голубые. На фото – видная, яркая. Улыбается профессионально. На камеру. Это про нее в субботу Ксюшины знакомые говорили, Коваленко с компанией, что она в клубе танцевала. До того как исчезнуть.

Анастасия Ткачук. Настя. Светленькая, глазастая. На мальчика немного похожа. Волосы русые, глаза серые. Джинсы, зеленая парка. Ушла из дому и не вернулась.

Где же вы, девчонки?

«Между небом и землей». Ох, нет. Только этой мистики в голове не хватало…

Маршрутка. В надежде хоть немного отвлечься, Ника сунула в уши наушники. Незамысловатая музыка. Скоро все выяснится. Наверняка Ксюша сидит себе дома. К семинару не подготовилась, вот и решила перестраховаться. Или снова умчалась на свидание. В худшем случае заболела и просто не подумала о том, что подруга будет переживать. А телефон разрядился.

Незачем паниковать раньше времени.

Пока Ника доехала до своей остановки, она почти себя успокоила. Даже нарочно шагала помедленней. Думала о том, как бы прямо с порога не обрушить на ничего не подозревающую подругу всю силу своего негодования.

Подумаешь – не позвонила.

Второй подъезд, второй этаж, квартира номер сто двадцать два. Еще когда в школе учились, Нику завораживала эта магия чисел лисницкого адреса. И дом. И подъезд. И ярко-синяя входная дверь. Ника особенно любила бывать здесь в гостях. Ксюшина комната казалась ей идеалом личного пространства – небольшая, уютная, светлая. А в остальных – картины на стенах. Вместо вешалки – раскидистые оленьи рога. Чучело совы в углу, за шкафом…

Только сейчас заметила, что синяя краска на двери облупилась и местами темнеет ржавыми пятнами.

Открыл Ксюшин папа. От одного взгляда на его лицо у Ники упало сердце.

– Ника… Проходи. А мы утром звонили Ангелине Власовне. Тебя решили пока что не тревожить. Вдруг найдется…

– Найдется?…

Забыв разуться, Ника прошла в кухню. Знакомые картины на стенах. Бледно-зеленая скатерть на столе, мягкий уголок. Шторы с кисточками.

Не хватает только самой Ксюши.

Кроме родителей подруги там была незнакомая девушка. Едва ли намного старше Ники. Неформалка какая-то. В камуфляжных штанах и черной футболке, на обритой голове – косынка. И пирсинг в носу.

Перед ней лежала листовка.

«Ксения Лисницкая, 1997 г. р. Волосы черные, глаза карие».

Внезапно ощутив головокружение, Ника опустилась на край дивана, который Ксюша почему-то всегда называла «лосем».

– Ты знаешь, куда она собиралась вчера вечером? – Поняв, видимо, что от родителей толку не будет, девушка-волонтер с пирсингом решила взять инициативу на себя.

– Да нет… – Ника почему-то избегала смотреть ей в глаза. Вместо этого наблюдала за тем, как мама Ксюши трясущимися руками льет кипяток в фарфоровый заварник. – Мне показалось, что на свидание. Но она этого не говорила. Так чтобы прямо. Поэтому я могу ошибаться. Скорее всего, ошибаюсь.

Ника узнала фотографию на листовке. Она сама снимала. Прошлой осенью, в парке. Наверное, из соцсети взяли.

– Но я могу спросить у своей мамы. Про то, где была Ксюша до того, как…

Зря она это сказала. Ксюшина мама и так была белой как мел, а теперь и вовсе чуть не лишилась чувств. Покачнулась, присела, закрыла лицо руками.

В прихожей задребезжал дверной звонок.

– Психолог, отлично, – кивнула девушка-волонтер. Выбралась из-за стола, вопросительно глянула на Нику. – Ты идешь?

Правильно, здесь сейчас не до них.

– Так откуда твоя мама может знать, куда ходила вчера Ксения? – поинтересовалась она уже на лестнице, обматывая шею длинным шарфом.

– Она гадалка.

– А-а. – В голосе послышалось явное разочарование. – С расклейкой-то поможешь?

Возле подъезда стояла видавшая виды «Волга». К ней и подошли. Девушка-волонтер открыла багажник, извлекла оттуда пачку листовок, запечатанных в целлофан, и протянула ее Нике.

Почему-то сам факт, что «неформалка» способна управляться с такой колымагой, как эта машина, немного успокаивал. Раз она такая самостоятельная, может быть, и Ксюшу найдет?

Взяв под мышку пачку листовок, Ника двинулась к своему дому.

Привычная обстановка собственной квартиры показалась ей не такой, как обычно. Чужой какой-то.

Мама сидела за столом у нее в комнате. Молча. Ника вытащила из пачки одну листовку и положила ее на стол.

– Можешь посмотреть, где она сейчас?

– Ты же не веришь в мои предсказания, – ответила Ангелина Власовна, впрочем, без привычного сарказма. Просто констатировала факт. И ворчливо добавила: – Камни принеси.

Пришлось выполнять.

Раньше Ника интуитивно избегала прикасаться к маминым предметам для гадания вообще и камням в частности. Сама себе объяснить не могла почему. Неприятно, хоть расстреляй, а в чем причина – кто его знает. С могилы, оказывается, камушки. Но на самом деле причина брезгливости крылась не в этом.

На полке кухонного шкафчика, за банкой с печеньем, черный кисет выглядел вполне безобидно.

Ника ткнула в него пальцем и быстро отдернула руку. Паучьи лапки не выросли. Укусить не попытался. Даже не шевельнулся.

Просто дурацкий мешок с камнями.

Нечего тут бояться.

Выдохнула, схватила и бегом к маме. Швырнула на стол. Украдкой вытерла ладонь об джинсы. До чего гадко…

Мама взяла мешочек со стола очень бережно, как раненого птенца. Нике от этого только противнее стало. Пару раз встряхнула, распустила шнурок, сунула руку внутрь. И потемнела лицом. Так, как Ника в жизни не видела. То ли вот-вот заплачет, то ли закричит.

Вместо камней сквозь ее пальцы тонкой струйкой посыпался песок.

– Ты трогала его когда-нибудь раньше? – тяжело спросила мама.

– Нет. Никогда.

– Она все еще помнит. Она ищет тебя… Как я надеялась, что все это само собой рассосется. Спустя столько-то лет…

Ника застыла, не зная, что сказать или сделать. Выражение маминого лица напугало ее гораздо сильнее этих непонятных слов.

– Давай прогуляемся. Здесь как-то душно стало. – Ангелина Власовна одним движением сгребла песок в кисет, сунула его в карман домашней кофты и первой вышла из комнаты.

Слева от единственного подъезда Никиного «аварийного жилья» – если не знать, то не найдешь – пряталась в зарослях кустарника низкая железная калитка, которая вела в огороженный забором маленький палисадник. Именно туда, под нависшие ветви кленов, и направилась сейчас мама.

Когда-то давно, когда в доме еще кипела жизнь, этот палисадник был излюбленным местом посиделок местной молодежи. Они же позаботились об удобствах – притащили сюда трехногий обеденный стол, два стула и корявый буфет. На тщательно утоптанном клочке земли чернело кострище. Чья-то заботливая рука обложила его обломками кирпичей.

Спрятав нос в воротник куртки, Ника присела на край одного из стульев и молча наблюдала, как мама рвет газету и кидает клочки на землю. Следом отправились листья и тонкие ветки, собранные здесь же, под ногами.

Октябрь. Шесть – сумерки, восемь – уже ночь. Сквозь ветки шиповника виднелись светящиеся окна соседнего дома. Самого обычного.

Когда разгорелся огонь, в палисаднике стало почти уютно.

– Я хочу рассказать тебе кое-что, – сказала мама. – Чего раньше никогда не рассказывала.

С этими словами она отправила ненавистный Нике кожаный мешочек прямиком в огонь. Некоторое время бесформенный темный комок еще различался в пламени, но очень скоро слился со всем тем, что обречено было стать золой на пятачке палисадника.

Ника вспомнила, что так и не расклеила листовки. Но все равно кивнула.

– Ты ведь знаешь, что до твоего рождения мы с твоим отцом жили в военном городке…

Еще бы не знать. В паспорте Ники, возле слов «место рождения», значился город с неблагозвучным названием Черневский Труд. Ближайший к военной части роддом находился именно там. Вот и увековечился в документах. Но не в памяти.

– Квартиру нам дали большую, просторную, – продолжала Ангелина Власовна, – в дореволюционном, правда, доме. Но тогда и этому радовались. Когда ремонт затеяли и содрали пять слоев старых обоев, то нашли под ними газеты. С новостями о коронации последнего царя. Посмеялись – зато первое собственное жилье! Остальное, думали, дело наживное. Вот только с работой у меня совсем не ладилось. В Труд этот кататься – не ближний свет. Там и своих работников не знали куда девать. А я тогда шила здорово. В магазинах, конечно, все уже было, но пока до них доберешься… и вот я одной подкладку на пальто заменила, второй платье для дочки на выпускной пошила. И пошел, как говорится, клиент.

Огонь быстро съел бумагу и ветки и сник, лишив палисадник едва возникшего очарования. Скрипнула незаметная калитка. Ника узнала по шагам: Любовь Петровна, соседка. Наверное, разглядела огонь и решила поддержать компанию. Пусть. Все равно ничего уже не слышит.

Ангелина Власовна поприветствовала соседку кивком.

– И вот однажды, – вновь заговорила она, – пришла ко мне женщина. Имя у нее было красивое. Редкое. Да и сама она – тонкая, нервная. Как поэтесса или художница. Шубу принесла починить. Слово за слово – и рассказала, что вдова. Трижды. Последнего мужа – офицера – сорок дней как схоронила. Мало того, что тоскует, так еще и живет одна в таком же, как наш, доме. Мерещится, говорит, всякое… а я ее, дура, пожалела. И сказала, чтоб заходила просто так, без повода. Я-то все равно постоянно дома. Вместе веселей. Подруг среди офицерских жен у меня еще не появилось. Соседка, правда, остерегала от такого знакомства. Но я по молодости пропустила мимо ушей…

– А как ее звали? – перебила Ника маму.

– Хм?

– Ну, красивое, редкое имя.

– Этого я тебе не скажу, и не пытай. Так вот, с тех пор стала она каждый день ко мне наведываться. Стихи свои читала – угадала я насчет поэтессы-то. И приходила всегда днем, когда отца твоего дома не было. Страшно боялась она с ним встретиться, и знакомиться не желала…

– С папой? Почему? – Мама говорила серьезно, а вот Ника не удержалась от улыбки. Ее отец никогда не отличался строгостью и уж тем более никого не страшил. Наоборот – был излишне компанейским. И вечно у них в доме гостили, ночевали, появлялись и уходили какие-то его друзья-приятели. Ника с детства привыкла к обществу взрослых. Можно сказать, ее все понемногу воспитывали. И папу никто не боялся. Включая саму Нику.

– Да потому, милая, что двоим мозги запудрить – это тебе не одну дурную бабу окрутить. Боялась она, видать, что муж мой сразу во всем разберется и общаться с нею запретит. А я без этого общения уже и не могла. Привязалась к ней очень. Вот только раз голова заболела, и я легла. Другой раз заболела, снова легла. На третий неделю провалялась. На четвертый повезли в Труд на отцовской служебной машине. Врачи только руками разводят – здорова, хоть в плуг запрягай. Да мне и правда сразу легче стало. Но как только домой – криком кричу, до того плохо. А как отец твой в увольнении на сутки – отпускает… Замерзла?

– Что? – Ника и правда дрожала от холода на своем стуле, но не замечала этого, увлеченная маминой историей.

– Давай-ка в дом. Только простуды нам не хватало.

В квартире первым делом включили свет. Во всех комнатах сразу. И телевизор тоже. Ника угнездилась в кухне со своей, «нарядной» чашкой в руках. Сумрачность палисадника осталась там, снаружи, за деревянной рамой окна. Не посмела сунуться дальше.

– Мам, а потом?

– Промучилась я недели три и думала уже, что настало мне время умирать. И подруга куда-то пропала. Нет и нет, да и не до нее мне было. Я с температурой под сорок, имя свое едва вспоминаю… а она мне во сне привиделась. Отец еще, как назло, в ту ночь в наряд заступил. И кажется мне, будто приходит она, на диван садится и стихи свои читает. Спокойная такая. И говорит: «Я знаю, как тебе помочь, но ты взамен пообещай мне кое-что. Так, пустяк. Тебе ведь имя мое нравится? Вот и назови свою дочь, как меня. Да не волнуйся – все пройдет, пройдет…» а я и во сне понимаю, что брежу. Дочь? Какая еще… «Обещаю! – кричу. – Только помоги! Пожить еще очень хочется!» Кивнула она мне – и вышла, дверь за собой захлопнула. Дальше темнота, ничего не помню.

Мама замолчала, положила руку на сердце. Она и сама невысокая, худенькая. Но не на поэтессу похожа, а на человека, который много и тяжело работает. Одевается во все черное, косметикой не пользуется, волосы стягивает на затылке в старомодный пучок. Поэтому кажется старше, чем есть на самом деле.

Отдышавшись, Ангелина Власовна продолжала:

– Наутро я первым делом в городскую поликлинику бросилась. И узнала, что ребеночек у меня будет… а подруга та моя в ту же ночь, сказали, померла.

Ника всей спиной почувствовала дуновение холода. Как сквозняк из окна, только это был совсем не сквозняк.

– Вот до сих пор иногда думаю, во сне ли ее видела, или она правда приходила ко мне. Перед смертью.

– Так ее Вероникой звали?

– Нет! Говорю же – не спрашивай. Не сдержала я обещания. Не стала живую тебя в честь нее, мертвой, называть. Да и вообще о той истории не вспоминала. До тех пор, пока все это с тобой не началось.

«Все это». Словосочетание, которым они с мамой обозначали несколько лет ада семьи Бородиных. Глянцевую кафельную плитку, белые халаты, таблетки и уколы. «Все это» началось, когда Нике исполнилось семь, и закончилось в десять. Из-за «всего этого» от них ушел папа. Не выдержал того, что его любимая дочь – сумасшедшая и лечится у психиатра.

И страшно кричит по ночам. А утром ничего не может вспомнить.

Это была правда. Ника до сих пор не знала, что именно видела в тех детских снах. Три года, покрытых тайной кошмара. И ни психотерапия, ни гипноз, ни лекарства не могли вытащить ее оттуда.

До тех пор пока мама не начала гадать.

– Камни… – Внезапная догадка взволновала Нику. – Твои камни были с могилы той женщины, верно?

– Да. Поеду завтра. Одним днем обернусь. Только туда и обратно.

Туда – это в Черневский Труд, догадалась Ника. Без камней мама не сможет гадать. Значит, денег у них снова не будет.

На тумбочке в прихожей все еще лежала пачка нерасклеенных листовок. Сквозь целлофановую упаковку с фотоснимка махала рукой и улыбалась Ксюша Лисницкая.

Ника сунула ноги в ботинки, спрятала в карман моток скотча. Заглянула в кухню предупредить маму, и обнаружила, что та до сих пор стоит в той же позе со скрещенными на груди руками.

– Ма-ам, – тихонечко позвала Ника и помахала листовками. – Я ушла! – Никакой реакции. Взгляд в пол, плечи опущены. – Да ладно тебе, ну… Может быть, просто так совпало. При чем тут какое-то имя?

Наконец Ангелина Власовна встрепенулась. Посмотрела на дочь – а сама словно никак не вернется из того дореволюционного дома в военном городке.

– При том, что она хотела жить. Вместе с тобой, вместо тебя. И быть бы тебе сейчас двоедушной. Как тот мальчик, Антон. Кстати, разыщи его! Он может узнать про похищения.

Опять эта тема про души… До чего тяжело жить с человеком, который верит во всякую ересь. Зато теперь понятно, почему мама то и дело вспоминает об этом Антоне.

Совместный бред объединяет.

Плеер включен, наушники в уши, скотч наизготовку. До чего противный звук, когда отдираешь очередной кусок клейкой ленты! Выйдя из подъезда, Ника заглянула в палисадник через решетку ограды. Старушка-соседка до сих пор сидела перед погасшим костерком. Интересно, Любовь Петровна вообще заметила, что они с мамой уже ушли?

Листовки закончились очень быстро. Надо было взять побольше. Клеила рядом с предыдущими двумя сообщениями о пропаже. Елизавета. Настя. И Ксюша.

С чего мама вообще взяла, что Антон может что-то о них выяснить? Мутный парень без определенного места жительства. Антон-двоедушник. Городской сумасшедший. Ни рыба ни мясо. Больно надо его разыскивать.

Любовь Петровна все еще сидела в палисаднике. Ника поднялась в квартиру, заглянула в мамину комнату – темно, телевизор бормочет. Зашла на цыпочках, потихоньку нашарила пульт, выключила. Пусть спит.

Взяв со стола тетрадь с конспектами, Ника с ногами забралась на продавленный диванчик, который переезжал с ними из квартиры в квартиру, начиная с того самого военного городка. Полистала, зевнула – готовиться надо. Вот только глаза закрываются…

Старая ветла скребется в окно засохшими ветками. Тени на стене кривые, но узнаваемые. Оконная рама с форточкой. Кактусы на подоконнике. Подлокотник дивана. А вот та тень, в углу, наискосок от двери – ее собственная, Никина.

Только не совсем. Ника сутулится, а та, что отбрасывает тень, сидит с прямой спиной. И волосы волнистые, длинные. Твоей маме имя мое очень нравилось. Оно могло бы быть твоим. Красивое, редкое. Хочешь, назову?

Но вместо этого взвыла, завизжала неистово, с дивана спрыгнула и метнулась в сторону окна. Сгинула, только крик по-прежнему разрывал тишину почти безлюдного старого дома.

Ника открыла глаза.

Она сидела на полу.

Кричала она сама.

Игни

Поначалу я ничего не помнил о себе прежнем. Мои былые привычки, мечты и увлечения были скрыты от меня точно так же, как и лица некогда близких мне людей. Но они ведь должны были быть, верно? с того самого момента, как осознал себя не мертвым, я пытался вытащить из памяти хоть что-то из той, утраченной жизни. Снова и снова ломился в закрытую дверь в собственной голове, за которой, как мне казалось, все еще хранились ответы.

Они и вправду хранились. Просто мне нужен был ключ.

В ту ночь я шатался по городу. К пустой остановке подъехал последний автобус. Конечная. В салоне было всего трое пассажиров, и все вышли здесь.

Я вспомнил ее. Сразу. Как только увидел. Изменилась. Сильно. Но я – еще сильнее. Развернулся и пошел следом. А в середину груди словно кол вогнали. И проворачивают. Так, что дышать трудно. Шел и шел за ней, как привязанный. Кроме нас на улице – никого. Она, наверное, с ночной смены. Я, можно сказать, тоже. Подумал: обернется – решит, что грабитель. Хотя я, скорее, напоминал сбежавшего из детского дома бродяжку. И вызывал не страх, а брезгливость.

Улица обзавелась коттеджами с высокими заборами. Покрылась брусчаткой, засияла фонарями.

Прежней осталась только наша изгородь. Мы с отцом всегда красили ее в зеленый цвет. Сейчас даже следов краски не осталось. Одни почерневшие доски.

Она поставила сумки на землю и завозилась с замком. Я слышал, как позвякивают ключи. Время шло, а дверь не отпиралась.

Связка полетела на землю. Мама закрыла лицо руками.

– Можно я попробую?

Она посмотрела мимо меня. На секунду я испугался, что стал невидимым, как Есми. Подобрал ключи. Руки помнили… Сначала немного вправо. До щелчка. И еще прижать дверь коленом, чтобы легче было провернуть.

Петли скрипят. Двор по ту сторону изгороди завален снегом.

– С-спасибо.

Стерла слезы рукавом. Подняла сумки и пошла к дому.

А я смотрел на ее опущенные плечи, сбившуюся набок серую шаль. Смотрел на ее руки без перчаток. И сам не замечал, как пытался нащупать тот самый осиновый кол в своей груди. Хоть на секунду бы выдернуть. Чтобы втянуть в себя воздух.

Она обернулась уже у крыльца. Позвала:

– Может, зайдешь ненадолго? Согреешься!

Я привык к холоду, но ей об этом знать необязательно. Побежал так, что шапка с головы слетела. Вернулся, подобрал, кое-как натянул обратно. Снова рванул к ней.

Мама улыбалась. Окрыленный этим, я сделал сальто через голову. Нарочно поскользнулся, свалился в сугроб. Ледяная корка оцарапала щеку, но я все равно барахтался в снегу подольше.

Она смеялась в голос, а я стоял напротив и тоже хохотал в голос – как дурачок. Счастливый тем, что смог ее развеселить.

– Как тебя зовут, артист?

– Антон.

Почему я не соврал? Должен был соврать.

Она смотрела на меня так, будто я ее ударил.

– Сколько тебе лет? – спросила чуть слышно.

– Пятнадцать.

– И чей ты такой будешь, Антон?

– Ничей, – теперь я тоже шептал, как провинившийся ученик.

– Проходи.

Я помнил здесь все. Каждую трещинку на обоях, каждую скрипучую половицу. Таких стало больше.

– А знаешь, у меня был сын, – сказала она и провела меня в кухню. Забыла снять пальто, что-то поставила разогреваться на электрическую плитку. – Его тоже звали Антон. Сейчас у него были бы свои дети…

Передо мной появилась тарелка супа. Хлеб. Горячий чай.

Мое тело приспособлено к тому, чтобы убивать Есми. Я слышу их плач. В темноте вижу так же ясно, как днем. Иногда мне вообще не нужно смотреть, чтобы видеть. И я подозреваю, что двигаюсь чуть быстрее обычных людей. Но тот бездарный демиург, который создал меня таким, не предусмотрел одного.

Я вынужден есть, если не хочу грохнуться в голодный обморок. А поскольку времени на поиски еды у меня нет, чаще всего я довольствуюсь тем, что многие посчитали бы несъедобным.

Она рассказывала про сына. То есть про меня. Честно пытался слушать, но не получалось. Суп был слишком вкусным. Еле сдерживался, чтобы не хлебать через край.

– Оставайся, – говорит. – Ничьим быть нельзя. В школу-то хоть ходишь?

Я промычал что-то неопределенное. Рот был полон хлеба.

– Как же твои родители? Где они? – Мама протянула руку, хотела погладить меня по голове. Нет, передумала.

Я сидел, помалкивая. С шумом втягивал чай.

– А хочешь, я тебе его покажу?

Достала из шкафчика снимок. Положила передо мной, но из рук не выпустила.

У меня светлые глаза и светлые волосы. Были.

Я ведь помню тот день, ма… Наш последний Новый год.

– Пойду, наверное…

Поднялся неловко, задел рукавом чашку. Остатки чая растеклись по столешнице. Фотография мгновенно пропиталась коричневой влагой. Мама даже не заметила. Смотрела в сторону.

– Иногда мне кажется, что он вот-вот придет. Откроет дверь своим ключом. Включит свет.

Я не приду, ма. Я умер.

Когда я уходил, она не обернулась.

А я пошел через наш двор наискосок, по сугробам. Захлопнул калитку. Пустая улица. Прибавил шаг, затем побежал, привычно проклиная все, что с нами случилось. Тот день. Себя. Антона Князева. Ноги сами несли меня к бетонной коробке местного долгостроя. Я зашел внутрь, поднялся по ступеням. Четвертый этаж. Выше некуда.

Я не приду, ма. Я умер. Я задолжал кому-то что-то. Не знаю, правда, кому и что. Я даже умереть не смог по-человечески.

Это то, что сильнее меня. Как ломка, понимаешь? То, что каждую ночь гонит на поиски. За шкирку вышвыривает под дождь и снег, упираешься – кладет лицом в землю: «Давай, ищи, тебе же самому это нужно, тебе это нравится, хоть ты еще и щенок… Научишься. Полюбишь. Жить без этого не сможешь».

А я и сейчас уже не могу…

Они смотрят, ма. Эти… люди. Одинаково. А еще у них глаза белые. У них пальцы жгутся. К ним нельзя подходить близко. Я ставлю ловушки. Сам придумал. Но потом все равно приходится…

Я сначала боялся, и было долго. А потом понял, что нужно не руками. И стало быстро.

И вот снова начинается. Но я терплю, мамочка. Терплю…

Общежитие на улице Пискунова

Всего-навсего страшный сон.

«Это все» не вернулось. Людям периодически снятся кошмары. И никто к врачу не бежит. Это нормально.

Вчера что-то еще нехорошее случилось… Хуже дурацкого сна. Ах, да. Ксюша пропала…

Ника натянула халат поверх пижамы, босиком вышла из комнаты. Никого. Мама, наверное, первой же электричкой унеслась в Черневский Труд – камни добывать. Завтрак оставила: под салфеткой прятались бутерброды и два вареных яйца. Кофе Ника сделала сама. Сыпанула в кипяток ложку растворимого, молоком разбавила и сочла получившуюся бурду вполне годной на вкус.

С горячей чашкой в ладонях она устроилась возле окна и стала смотреть на улицу. Еще меньше листьев. Скоро совсем не останется. Асфальт мокрый, но если и дождь, то такой, несерьезный. Все, что немного дальше, тонет в белесой дымке. В такую погоду только и сидеть дома с книжкой. Укрыв ноги пледом и с плеером под рукой. А одеваться, до остановки топать, ждать автобус, а потом еще и ехать – это нет.

До чего в институт неохота, кто бы знал…

Да и разве можно думать об учебе, когда за партой рядом – пусто?

Ника ополоснула чашку под струей воды и направилась в свою комнату. Собиралась еще раз проверить телефон – вдруг Ксюша ответила на вчерашние сообщения? Хоть бы дала о себе знать! И чуть было не споткнулась о красный пакет возле двери. Заглянула внутрь, скривилась и тяжело вздохнула. Ну, блин…

В пакете лежал пахнущий стиральным порошком и тщательно отутюженный свитер Антона Князева.

Даже уехав, мама умудряется доставать!

Вот пусть сама и возвращает.

Мобильный не порадовал. Ни одного нового сообщения. Ника швырнула телефон на диван, словно именно он был источником всех неприятностей.

Книги… Вот что поможет сбежать от круговерти мыслей. Даже просто убить время в ожидании новостей. После обеда можно позвонить родителям Ксюши – вдруг что-то прояснится! Но до обеда еще надо дожить и желательно не сойти с ума.

Мистика или про любовь? Ника открыла книжный шкаф и пробежалась пальцами по корешкам. Любовь совсем не в тему, и без нее сейчас тошно.

А мистики и в жизни хватает.

Мысль о мистике заставила Нику покоситься в сторону двери. Краешек красного пакета вызывал беспокойство. Надо было сразу в шкаф затолкать, чтобы глаза не мозолил.

У него, наверное, и шмоток-то немного. У Антона. А одежка, которую дала ему взамен свитера мама, вообще никакущая. Схватит еще воспаление легких в своей часовне. Сам-то вряд ли придет. Постесняется.

Так и пришлось натягивать джинсы, выуживать из шкафа толстовку потеплее и тащиться на улицу с красным пакетом подмышкой. Чтоб тебе пусто было, Антон Князев! И маминой заботе о тебе – тоже.

Хорошо, что до Высоковского кладбища пятнадцать минут медленным шагом. Иначе бы точно не поперлась.

По пути Нике попадались расклеенные ею же накануне листовки. С каждого столба и забора глядели Ксюшины глаза.

Днем кладбище выглядело совсем иначе, чем ночью. Ничего сверхъестественного. Напротив – тоскливо и прозаично. Ржавые ограды, неухоженные могилы, почти полностью скрывшаяся под листвой тропинка. Торчащие в стороны ветки какого-то жесткого кустарника, которым она заросла до самой часовни.

И как только ночью-то удалось продраться?

Кирпичная развалюха встретила знакомым неодобрительным взглядом узких окон. Ника поднялась по ступеням, помялась перед дверью, но все же потянула на себя деревянную створку.

Отдать пакет – и сразу домой.

Внутри никого не оказалось. Ни Антона, ни его красноволосой подружки.

О таком варианте Ника почему-то не подумала.

Она выглянула в то самое окошко, из которого наблюдала драку… кого-то с кем-то. Потопталась там, где нашла Антона. Взглянула на подоконник, сидя на котором играла на скрипке Шанна.

Если б только знать тогда, что спустя сутки с Ксюшей произойдет такое! Заперлась бы с ней в квартире и не высовывалась все выходные. Повсюду ходила бы с подругой за руку. Даже телефон бы выключила.

Если бы… Если бы…

Почему мама сказала, что Антон Князев может помочь?

– Эй, девушка! Здесь нельзя находиться, это не место для прогулки!

Вздрогнула от неожиданности, оглядываясь. Мужик какой-то. Сторож местный, наверно.

– Простите, я уже ухожу, – отозвалась Ника и правда двинулась к выходу. Под ногами похрустывал битый кирпич и осколки стекла.

– И чего вас сюда как магнитом-то тянет? – не унялся сторож. – Все гнилое, дряхлое. Рухнут перекрытия – и до свиданья! Поминай как звали. И замок вешали, и окна заколачивали, – бубнил он ей в спину даже снаружи, не отставая ни на шаг. – Замок сперли, фанеру сперли. И все равно лезут. Что за народ…

Она остановилась так резко, что сторож чуть на нее не налетел.

– Может быть, вы видели здесь недавно двоих ребят? Моего возраста. Парень и девушка с красными волосами. Приметная такая.

– Да кто только не шляется! – рявкнул мужик. Развернулся и шустро припустил в сторону своей бытовки.

Тишина на кладбище царила невероятная. Слышно было только, как ветки от ветра поскрипывают где-то высоко над головой. И шум машин доносился с проезда.

Казалось бы – сделала все, что смогла. Возвращайся домой с чистой совестью, лопай конфеты и читай про любовь. Но Ника с решением медлила. Минут пять подождала у кладбищенских ворот, теребя в руках пакет, а затем пошла в сторону, противоположную дому. К остановке.

Шанна что-то говорила о заработке искусством. На улице, значит, собиралась играть. А раз так, то искать ее нужно на Покровке. Там таких талантов – через каждые десять шагов. Один бренчит на гитаре, второй песни орет – соревнуются, кто громче. А другие с перевернутыми шапками между прохожими вертятся. У этих двоих из часовни и шапки-то, наверное, нет. Можно, правда, футляр от скрипки приспособить, так еще жалостливей картина получится. Глядишь, чего и насобирает скрипачка. Если кого-то от ее игры мигрень не одолеет.

Мысленно негодуя, Ника все-таки вышла из автобуса на главной площади, у кремля, а оттуда привычным для любого горожанина маршрутом отправилась прочесывать главную улицу.

Гитарные аккорды и бодрые голоса певцов доносились со всех сторон. Но рядом с тем, что творилось здесь же, возле театра драмы, они меркли, как фонарь по сравнению с луной.

Вторник. Дождь. Разгар рабочего дня. Но слушатели у Шанны были. Человек пятнадцать, не меньше. Ника замерла в толпе. Засмотрелась на тонкую девушку в черном, которая играла так самозабвенно, что Ника на время забыла, зачем пришла.

Скрипка рыдала. Жаловалась, шептала печальную историю. Ее голос трепетал между фонарями и булыжной мостовой. В стенах несуществующей тюрьмы, в которую превратилась улица. Казалось, даже бледные призраки всех тех, кто прогуливался здесь столетие назад, покинули свои переделанные под магазины особняки и тоже вслушиваются. Склоняют голову, утирают слезы рукавами саванов…

Длинная прядь, лежавшая на плече скрипачки, вдруг встрепенулась вместе с очередным пассажем, и музыка стала крепнуть. Распахнув крылья, мелодия устремилась ввысь, в серое осеннее небо. «Не сдаваться!» – велели звуки, и все, кто стоял вокруг, невольно расправили плечи. «Не сдаваться!» – пела скрипка, и ей вторил каждый дом на улице: «Преград не существует. Их придумали люди!»

Шанна закончила играть, но народ не спешил расходиться, ожидая продолжения. Тогда она размашисто поклонилась, давая понять, что на сегодня все, и присела на корточки, чтобы собрать купюры из скрипичного футляра, – насчет него Ника угадала.

С внезапным приступом неловкости она подошла ближе.

– Привет.

– Здравствуй, – откликнулась Шанна, не поднимая головы. Бережно уложила скрипку и смычок в освободившийся футляр, защелкнула замки и только после этого распрямилась, глянула с прищуром. – А-а, это ты. Любительница ночных прогулок по кладбищу.

Вблизи и при свете дня Ника нашла ее симпатичной. Открытое лицо с четко очерченными скулами, немного раскосые глаза. Нос с горбинкой, которая ничуть ее не портила. Короткая мальчишеская стрижка с торчащей челкой тоже очень ей шла.

– Здорово играешь, – искренне сказала Ника.

– Ага. Спасибо.

Совсем не выглядя польщенной, Шанна подхватила скрипку, закинула на плечо спортивную сумку и медленно пошла в направлении площади. Ругая себя за нерешительность, Ника пристроилась рядом.

– Я тут принесла кое-что. Для Антона. Вот, – робко произнесла она и протянула пакет.

Шанна взяла его свободной рукой.

– Ага, – повторила она. – Передам.

Дивная многословность.

– Мне бы с ним поговорить…

– Ну и говори. Я-то здесь при чем?

– Я не знаю, как его найти. – Ника решительно вооружилась всем терпением, какое только нашлось у нее в запасе.

– А-а, в этом смысле. Ну, пошли.

Хотя, они и так уже шли. Невысокая Шанна в сапогах на толстой подошве, а рядом – Ника. Молчать в компании скрипачки оказалось на удивление комфортно.

Ника ходила по этой улице всю свою жизнь, но ни разу с нее не сворачивала. А ведь всего в нескольких шагах от центра город волшебным образом менялся. Совсем как маска с улыбкой в пол-лица и плачущей второй половиной.

Изнанка города пестрела дырами в заборах, стыдливо прятала за новостройками бараки наподобие Никиного «аварийного жилья». Штукатурка облетала с задних фасадов бывших купеческих домов, да и передние выглядели неухоженными. Слишком много «истории». Никому не нужной, но страстно желающей быть.

– Мы сейчас в общаге живем, – заговорила вдруг Шанна. – Холодно стало где попало ночевать. Открыли ночлежный сезон.

– И давно вы так… кочуете? – неуверенно поинтересовалась Ника.

– Чуть больше года. С тех пор, как Тоха школу закончил.

Собеседница оказалась словоохотливой. И вроде бы не темнила.

– И что, у вас совсем нет дома?

– Долгая история, – сказала Шанна и сморщила свой идеальный нос. – Тоха от родителей ушел из-за Игни. Я тоже от своей бабки свалила. На фиг делать то, чего не хочешь? Но сама бы я вряд ли до побега додумалась. Можно сказать, что Тоха меня спас. Даже не можно сказать, а в самом деле спас. Я ему жизнью обязана, ясно? Вот и помогаю им с Игни. Он ведь тебе рассказал?

– Э-э… Да. Но это странно.

Спутница Ники поежилась и попыталась закрыть шею воротником.

– Хах, думаешь, ты первая, кто так говорит? Что-то холодно сегодня, тебе не кажется? – Не дождавшись ответа, она продолжила: – Верить ему или нет – дело, конечно, твое. Только Тоха никогда не врет. Ну, почти никогда. Просто человек такой, понимаешь? Стой-стой, нам сюда…

И свернула – кто бы сомневался – к желтому обшарпанному дому, самому невзрачному на всей улице. Прямо под окнами первого этажа, трепыхаясь на ветру, сушилось постельное белье. Наверняка Антону пришлось сильно постараться, чтобы найти именно ТАКОЕ общежитие при том, что в городе полным-полно других, НОРМАЛЬНЫХ. Зато центр.

Черный мотоцикл стоял тут же, у подъезда. Из распахнутой настежь двери несло мешаниной запахов: жареный лук, сырая штукатурка и кошачья моча.

– Классный транспорт, – зачем-то сказала Ника. – Антона или твой?

– Вообще-то Игни. Мы с Тохой убежденные пешеходы. У нас даже прав нет. Ну, чего ты там застряла? Заходи давай! – Шанна явно чувствовала себя здесь своей. – Ты не представляешь, как здорово жить под целой крышей! Когда за шиворот не льется и по ногам не бегает, – откровенничала она все то время, пока они шли по длинному коридору. – Там у нас кухня, – кивнула она на одну из дверей. – Сейчас вещи брошу – и в магазин. Пельменей куплю, пожрем нормально. А то от фаст-фуда уже кишка кишке колотит по башке… Хай, Тоха!

Вслед за Шанной Ника оказалась в длинной узкой комнате. В самом дальнем ее конце, напротив арочного окна без шторы, восседал на табурете Антон Князев. Спиной к входной двери. Перед ним мерцал молочной белизной экран ноутбука. Судя по характерному стуку, Антон быстро набирал что-то и даже не подумал прервать свое занятие, чтобы поздороваться. Так и разговаривал, глядя в экран.

– Ты сегодня быстро, – сказал он Тем Самым Голосом. Слушать бы и слушать.

– Удачный день, бро! – похвасталась Шанна. Скинула сумку на пол, опустила рядом футляр со скрипкой и подошла к приятелю, чтобы сунуть ему под нос открытый бумажник. Антон глянул, одобрительно цыкнул, и его пальцы снова забегали по клавишам. – А что у тебя?

– Да все отлично. Один заказ прям сейчас доделаю, еще за два заплатили. Если надо, завтра можем по магазинам прошвырнуться. Ты ведь хотела что-то из одежды прикупить?

– Новые ботинки, – обрадованно затараторила Шанна. – Тебе, между прочим. Ты вообще видел свои ботинки? Их же ни в один ремонт не принимают. Говорят, в таких только в гроб класть. Покойнику ходить не надо, а чтобы ходить – новые покупайте…

– Да видел я свои ботинки, не пыли.

– Кстати, Ник, где у вас тут рынок?

Антон резко обернулся – сообразил, что в комнате есть кто-то еще.

– Шаннка, конспиратор, чего не говоришь, что у нас гости?

Смутился, что ли? Зато отлепился, наконец, от своей табуретки.

– Да я вообще в магаз, – чирикнула та, – а вы пока это… общайтесь.

И скрылась за дверью. Антон и Ника остались наедине.

– Прости. Она иногда болтает не думая. – Ника не сразу поняла, что он извиняется за монолог подруги про ботинки. – Не очень-то у нас тут уютно, да? Ты проходи. Садись.

Единственным объектом для «садись» была та самая табуретка возле подоконника-стола. Ника заняла ее, попутно отметив, что ноутбук у Антона вполне ничего себе. Не из дешевых.

Антон остался стоять рядом, и теперь ей приходилось смотреть на него, задрав голову.

– Я тебе свитер принесла, – вспомнила вдруг Ника уважительную причину своего здесь появления. – Мама его отстирала.

– Передавай ей спасибо. Она у тебя мировая.

– А еще… – Тут следовало технично перейти к истинной цели визита, но это, конечно, не получилось. – Она почему-то думает, что ты можешь узнать про похищенных девушек. И про Ксюшу.

Антон не удивился.

– Я видел листовки. Игни мог бы попробовать что-нибудь выяснить. Он так сказал.

– Но? – произнесла Ника и добавила в ответ на его вопросительный взгляд: – Есть ведь какое-то «но», верно?

– Вообще-то да. Одно его условие. Не уверен, что ты согласишься…

Ника сама не заметила, в какой именно момент перестала мысленно хмыкать в ответ на эти «он» и «у него». Привыкла, наверное. А может, острое желание помочь Ксюше сделало неважным все остальное. Правда, насчет помощи тоже еще бабушка надвое сказала. Но это все равно лучше, чем просто сидеть и ждать новостей от полиции и волонтеров.

– Какое именно условие?

– Он хочет, чтобы ты поехала с ним, – ответил Антон неохотно.

– Я? С ним? – не ожидая такое услышать, Ника опешила. – Но куда? Зачем?

– Так и думал, что откажешься… – проговорил он, хотя она пока что, вроде, не отказалась. – Этого он не уточнил. Но я догадываюсь. Игни собирается найти… э-э… свидетелей.

– Свидетелей не было, – твердо сказала Ника. Она знала это точно. Все знали.

Никто ничего не видел.

– Они есть, – настаивал Князев. – Просто не совсем обычные. И они не станут говорить с Игни. Зато с тобой, возможно, да.

– Пф-ф, – выдохнула Ника сквозь зубы. Вот и как к такому относиться? – В принципе, я не против, чтобы куда-то поехать и с кем-то там пообщаться. Если это действительно поможет Ксюше.

– Ника, я и сам толком не знаю… Но ничего другого предложить не могу.

Она собиралась еще раз заверить Антона в окончательности своего решения, однако сделать это помешал хлопок двери. Вернувшаяся Шанна радостно потрясала пакетом с продуктами, горя желанием немедленно устроить пир.

От приглашения присоединиться Ника отказалась.

* * *

– Город совсем не изменился, – делилась за ужином мама. Из Черневского Труда она вернулась около полуночи. Ника поела раньше и теперь просто сидела рядом, чтобы маме не было скучно. Люстру включать не стали – довольствовались светом вытяжки над плитой и фонарей с улицы. – А помнишь Танечку Казакову, подружку твою по садику? Я ее на вокзале встретила. Она в Германии учится, как раз приехала родителей навестить. Из такой глубинки – а смогла, пробилась. И все-то у нее, знаешь, продумано. До самой пенсии распланировала. Вот выучусь, говорит, теть Гель, работать буду, деньги откладывать, потом замуж выйду за немца… А в Труд возвращаться не собирается.

Никакую Таню Казакову Ника, конечно, не помнила. Но мама так увлеченно о ней рассказывала, что уточнять не хотелось. Перечислив многочисленные Танечкины достоинства, вспомнила наконец о более важном:

– А что насчет Ксюши? Есть новости? Ох, беда-то какая… Надо ее родителям позвонить. Сейчас уже, наверное, поздно…

Ника не успела ответить. В дверь постучали. Именно постучали – звонок давным-давно не работал.

Мать взглянула на дочь:

– Ты кого-то ждешь?

– Н-нет…

Ангелина Власовна пошла открывать. Ника осталась за столом и прислушивалась к разговору в прихожей.

– Здравствуй. К Вере? – спросила мама, как показалось Нике, напряженно. Еще и назвала ее этим дурацким именем. Сколько раз из-за этого ссорились.

– К вам. Покажите мне те места, где пропали девушки, – ответил пришедший.

Узнала голос. Еще бы не узнать.

– Ты и сам можешь выяснить, – не то вопрос, не то утверждение.

– Но не так быстро.

– Ну, проходи… – предложила мама. – Игни, верно ведь?

Игни. Ника почувствовала холод в груди. Она согласилась искать свидетелей похищения вместе с ним, но не думала, что это случится так скоро. Да еще ночью.

С Игни… Или Антоном. Хотя, вообще-то, какая разница?

А потом он зашел в кухню, и она сама себе ответила.

Похож. Даже очень. Но не точная копия.

Вообще, если не присматриваться – а Ника мгновенно отвернулась, – то можно спутать. Или в темноте, как тогда, на кладбище. Но если всмотреться (этим она занялась уже потом, когда убедилась, что он на нее не смотрит), то и волосы другие, и нос, и линия скул.

Похожи в целом, но разные в частности. Бывает же…

А высокий какой – можно сказать, высоченный. Наверняка на целую голову выше нее. Хотя, Антон, наверное, такого же роста, но в случае с Игни эта разница воспринималась иначе. Более ощутимо.

Теоретически Ника знала, что люди, страдающие раздвоением личности, способны перевоплощаться до неузнаваемости. И дело вовсе не в том, чтобы сменить старые джинсы на черные кожаные брюки, а пуховик – на байкерскую куртку с заклепками.

Даже не в умении управлять мотоциклом только по ночам.

Игни действительно выглядел по-другому. Смотрел и двигался по-другому. Совсем иначе пахнул.

Последнее невозможно было не заметить. Этот запах Ника уловила еще до того, как увидела самого гостя. Довольно сильный, горький, травянистый. Не поддающийся однозначному определению. Он не был приятным или неприятным. Он вызывал тревогу.

Ангелина Власовна тоже почувствовала. Прежде чем разложить на столе карту города, она приоткрыла форточку.

Это была та самая карта, на которой гадалка показывала места пропажи девочек их родителям. До сих пор карандашные галочки остались.

Игни – Ника решила, что все-таки не Антон, – подошел ближе. Исходящий от него горький аромат стал еще ощутимее.

Из-под ворота куртки виднелся край татуировки. Острые черные углы, часть какого-то орнамента, а по контуру – покрасневшая воспаленная кожа. У Антона точно не было ничего подобного.

– Я не знаю город, – произнес он, хмуро разглядывая схему. – Что здесь находится?

– Старая водокачка, – опередила маму Ника. – А вот это – заброшенная гостиница. Ее закрыли на реконструкцию несколько лет назад, но так и не начали ремонт. Вроде бы.

– Сразу две брошенки… – Игни задумчиво потер подбородок. – Если честно, фиговое совпадение. А третья?

Увы, для потустороннего существа, каким представляла его Ника, «вторая душа» выражался чересчур прозаично. Вот изрек бы сейчас что-то вроде: «То состояние, в котором я нахожу эти прекрасные образчики архитектуры позапрошлого века, повергает меня в глубочайший сплин и жесточайшую мехлюндию», – сразу бы поверила в его компетентность. А «фиговое совпадение» – так она и сама может.

Редкостная ерунда в голову лезла. Должно быть, нервное.

И из-за этой ерунды Ника прослушала, как мама предложила Игни погадать на своих камнях, но тот отказался – мол, несрочно.

– Надеюсь, я смогла тебе помочь, – заключила наконец Ангелина Власовна. И склонилась над столом, чтобы свернуть карту. – Время позднее. Нам с Вероникой пора…

– Спать.

Игни шепнул это слово ей на ухо. Потом вдруг посмотрел прямо на Нику, дважды коснулся пальцем запястья – время! – и так же, жестом, дал понять, что будет ждать на улице.

Про карту мама забыла. Про все остальное, кажется, тоже. И медленно побрела в свою комнату.

Размышлять о произошедшем было некогда. Ника бросилась к себе, одним рывком натянула джинсы, вторым – толстовку. Сунула ноги в кроссовки. Куртку надевала на ходу, спускаясь по лестнице на улицу.

Мотоцикл стоял на обочине. Только сейчас она поняла, что ехать придется на этой чертовой пугающей штуковине. От одной только мысли в ногах появилась противная слабость, а в сердце – предчувствие неизбежной гибели.

– Ты ее загипнотизировал, что ли? Мою маму? – Ника тянула время. Спокойно! Срочно собраться и не паниковать!

– Это называется отвести глаза. Действует, правда, недолго. Обычно хватает как раз на то, чтобы слинять. Особенно здорово помогает, когда ездишь без прав.

– А ты ездишь без прав?

– Да шучу я… Садись, – Игни протянул ей шлем. Жутковатый, с мордой Хищника из голливудского фантастического боевика. Ника взяла его дрожащими руками.

Ну же, надо решиться.

Она мысленно порадовалась, что Игни не видел ее попыток забраться на сиденье. Получилось с третьего раза. Оказалось – удобно. Почти как в кресле. И немного радостно от того, что преодолела страх.

– Готова? Держись давай. – Судя по голосу, Игни улыбался. Видимо, обратил внимание на ее акробатические потуги. Он на ощупь нашел ее руки и заставил обхватить себя за талию. Точно, про «держаться»-то она и забыла.

– Ну, и каких же свидетелей мы будем искать среди ночи? – спросила Ника для того, чтобы скрыть смущение.

– Самых лучших. Мы будем искать Есми.

Антон

– Да пей, не бойся. Не отравлю, – шамкает странная старуха, которая просит называть себя Наставником. Плещет в чашку зеленоватую бурду с резким запахом. Вид не вызывает желания пробовать. – Голова-то и сейчас, небось, болит?

Киваю, не удивляясь, откуда она это знает. На моем лице, наверное, написано, что живу с постоянной долбежкой в висках. Привык и не надеюсь на облегчение.

– Пройдет, – говорит она с убежденностью.

Особо не верю, конечно, но послушно делаю маленький глоток. Лимон и мята. Вкус довольно приятный. Сначала ничего не происходит. Под выжидающим взглядом старухи снова подношу к губам чашку. И вдруг ощущаю, что боль притупляется, а затем исчезает вовсе. Очертания предметов вокруг становятся резче, и сами они видятся теперь отчетливей. Наверное, были такими и раньше, просто я этого не замечал.

Зато теперь с удивлением и даже радостью любуюсь корявым алоэ на подоконнике, ветхой скатертью и зонтиками сушеного укропа, которые зачем-то развешаны под потолком. Под каждым колышутся вялые нити паутины.

– Как вы обо мне узнали? – спрашиваю, окончательно осмелев.

– А чего тут узнавать-то? Днем и ночью по городу бродишь – это раз. – Она загибает один крючковатый палец, а я одним глотком осушаю чашку до дна. – Полынью за версту несет – это два. Кто ж тут двоедушника не распознает?

– Двое… кого?

– Душника, бестолочь! – внезапно горячится старуха. Спасибо, хоть клюкой не огрела. Вместо этого бухнула на стол передо мной стопку книг в засаленных обложках. Не старинных, а просто старых. – Читай. Про тебя – на букву «дэ».

Беру верхнюю. Ага, «Мифы русского народа». Открываю наугад: «Например, заблудившись в лесу, человек, живущий по законам мифа, знает, что это леший сбил его с дороги…»

Сказочки? Издевается, что ли?

Кажется, отношение к происходящему слишком явно отражается на моем лице.

– Сказала же – на «дэ»! – Старуха все-таки тыкает мне в ногу своей палкой.

Уф-ф… Листаю. Нахожу. Читаю вслух:

– «Двоедушники – люди, рожденные с двумя душами – человеческой и демонической».

Ну все, думаю, началось в колхозе утро. Сейчас начнет доказывать, что я одержим бесами, и мне срочно необходим ритуал изгнания.

Дальше – больше:

– «Из Двоедушников происходят вампир, мора, волколак, босорканя…» Э-э…

– Читай, читай.

– «В то время как вторая душа блуждает по свету, – послушно продолжаю я, – Двоедушник крепко спит, и разбудить его, пока она не вернется назад в тело, невозможно…» – Ну, это я и без «Мифов» понял. – «Если изменить местоположение спящего Двоедушника (например, повернуть его головой на то место, где были ноги), душа не сможет вернуться, и Двоедушник…» Умрет?

Старуха молча кивает с прикрытыми глазами, как сонная черепаха. Теперь продолжаю читать без прежнего скепсиса. Можно сказать, со страхом.

– «Как правило, вторая душа Двоедушника блуждает по ночам, а под утро возвращается…» – в точку. Можно подумать, автор трактата лично знал пару-тройку таких, как я. И вот добивает меня окончательно: – «Полагают также, что потребность второй души покидать тело и вредить людям не зависит от личной воли Двоедушника, что это происходит, когда наступает определенный момент, и тогда Двоедушник вынужден делать это, иначе он умрет…»

Опять это слово!

Узнать еще десяток причин гибели двоедушников – то есть таких, как я – мешает морщинистая рука, которая накрывает страницу.

– А теперь выслушай меня, мальчик, очень внимательно. Повторять не стану.

И я действительно ловлю каждое слово Наставника. Потому что чувствую: больше мне никто никогда этого не расскажет.

– Если однажды твоя вторая душа не вернется, ты умрешь. Если он не будет выходить на охоту, ты умрешь. Но как только расплатится за твою жизнь, он покинет тебя навсегда. Будешь жить, как обычный человек…

– М-м, Наставник… – перебиваю я, заранее напрягаясь в ожидании контакта ноги с клюкой. Но старуха меня прощает. Кивает – говори, мол, так и быть. – Он действительно будет… вредить людям? И я не смогу ему помешать?

– Ты задаешь правильные вопросы. – В подтверждение этого получаю дополнительную порцию приятного лимонно-мятного зелья и кусок пирога впридачу. – Сможешь помешать. И должен, потому что отвечать за него придется тебе, – поясняет старуха, а я вдруг понимаю, что меня больше не напрягает ее невнятная речь. Беспокоит другое. То, что она говорит, не совпадает с тем, как она выглядит. Как будто из старушечьего тела вещает кто-то совсем другой. – Это сложно. Но я научу, – продолжает она тем временем. – Только есть одна вещь, которую ты должен узнать прямо сейчас. Самая главная. То, с чем придется жить, пока он не расплатится и не уйдет.

Я не позволяю себе подать голос. Просто всем видом демонстрирую, что готов слушать дальше.

– Никакой постели!

Фраза прозвучала старомодно, но я понял, что речь не о подушках с одеялами.

Не то чтобы она меня поразила. Но все же… Никакой постели?

В свои почти семнадцать я не представлял, что такое встречаться с девушкой. «Постель» светила мне разве что в мечтах. В классе имел репутацию дурачка со справочкой. Никакого интереса со стороны девчонок. Вдруг буйный. Одноклассники не просто по широкой дуге обходили – они меня еще и побаивались.

Все, кроме Лены.

Ее обходили тоже. Просто так, без причины.

С виду не уродина. Даже наоборот. Только когда говорит, ничего непонятно. И все время прячет руки за спину. Но это же не повод…

Лена пришла в наш класс в середине года, и ее просто не приняли.

Мы с ней сидели за последними партами. Оба были одними из худших по успеваемости.

Не то чтобы я предложил ее проводить. Не то чтобы она согласилась. Мы просто двигались в одном направлении с одинаковой скоростью. Нам было по пути. Каждый день.

Она всегда сама тащила свою сумку с учебниками и не настаивала на беседе. Меня это устраивало.

Возле своего подъезда она говорила «пока» и уходила. Я тоже говорил «пока» и уходил.

В тот раз она задержалась. Постояла молча, а потом зачем-то поцеловала меня в щеку. Пока я соображал, что надо делать в такой ситуации, она поцеловала меня еще раз. Теперь уже в губы. А потом сказала «пока» и ушла.

Я тоже сказал «пока» и ушел.

Думал о Лене весь остаток дня и вечер. Своим поступком она что-то со мной сделала. Можно сказать, как ни старался, думать о другом не получалось. Вряд ли это была любовь. Что-то иное. Не любовь. Просто стыдные мысли.

А ночью Игни чуть не убил человека.

Да, мужик и сам упорно нарывался. К тому же он был сильно охмелевший. Ему не понравилось, что Игни припарковал мотоцикл у подъезда. Мотоцикл стоял нормально. Никому не мешал. Кроме того мужика. Слово за слово – зацепились. Драка.

Провокации случались и раньше. Но Игни никогда на них не велся.

Наутро мне хотелось фигануться из окна.

Полиция, шок в глазах родителей, уверения, что ночью я был дома и у меня нет никакого мотоцикла. Комиссия по делам несовершеннолетних. Деньги, уговоры и мой старый добрый друг Пал Валентиныч. Психиатр.

Но я бы никогда не подумал, что между тем случаем и поцелуем Лены есть какая-то связь.

Черт знает что.

Так я думаю. Чертыхаться вслух, разумеется, не осмеливаюсь. Но честно признаюсь, что ничего не понимаю.

– Воздержание, Антоша, – объясняет она терпеливо и наверняка не мне первому, – это твой единственный шанс на власть над второй душой. Только так ты сможешь не подчиняться Игни, а подчинить его себе. Но для начала ты должен подчинить себе себя самого. Обуздаешь все то, что делает тебя слабым, – накинешь узду на него. В любой момент остановишь его руку, занесенную для удара, и заставишь ползать по земле, умоляя тебя прекратить эту пытку. Ты – примарант, первая душа. Тебе решать.

Все это звучит как избавление от главного из моих кошмаров, но я не готов дать ответ прямо сейчас. Мне требуется время, чтобы окончательно расставить приоритеты.

– Думай, Антоша, думай… Как надумаешь – приходи. А то ведь знаешь, как оно говорится. Человек закован в свое одиночество и приговорен… – Наставник делает паузу, предлагая мне тем самым закончить фразу самому. Но я теряюсь. Тогда она зловеще тянет: – к сме-ерти… Так говорил Лев Николаевич, свет наш, Толсто-ой…

У меня мелькает ощущение, что если я снова сюда вернусь, то она получит мою душу в пожизненное рабство. Точнее, обе моих души.

– Вы тоже? – спрашиваю я уже на пороге. Она глядит вопросительно. Или попросту не расслышала. Формулирую точнее: – У вас тоже есть вторая душа?

– Была, – говорит она и машет сморщенной, похожей на куриную лапку рукой. – Да сплыла, родимая.

И закрывает передо мной скрипучую деревянную дверь.

Куйбышевская водокачка и Ляхово

Сначала Игни натянул поверх куртки нечто вроде портупеи, потом достал из сумки-багажника шипастые шары на цепях. Свернув кистени, он закрепил их за спиной. Судя по тому, как быстро он экипировался, процесс был отработанный и совершался машинально.

На бетонной набережной одиноко высилась башенка с круглыми окнами, похожими на глаза. Какой-то остроумный шутник-граффитчик пририсовал мясистый нос и широко открытый зубастый рот.

Выразительная такая получилась голова…

Но первая девушка была похищена не отсюда.

«Елизавета Королева», – вспомнила ее имя Ника. Вслед за второй душой она двинулась дальше, к темнеющему за деревьями полуразрушенному зданию. «Зачем тебя вообще сюда понесло, Лиза?»

Огромные арочные окна на первом этаже, исполинские трубы, торчащие из земли. Белые квадратные колонны и красный кирпич стен.

Заходить внутрь категорически не хотелось.

– Здесь жди, – скомандовал Игни, и Ника ощутила прилив благодарности. Чтобы не совсем снаружи топтаться, она все-таки сделала шаг под уцелевший над дверью козырек. Игни пропал из виду почти сразу.

Темнота здесь была какая-то рваная в тех местах, где крыша еще сохранилась, лежала плотной густо-черной массой, а под открытым небом расползалась, как старое одеяло. Ника не видела, что делал Игни, но до нее доносились отзвуки его шагов.

Внутри, должно быть, полно колодцев.

Под ногами виднелись шестиугольники чудом сохранившейся плитки. От нечего делать Ника попыталась представить, как все это выглядело раньше. Суетящиеся люди. До блеска начищенные трубы. Безостановочно работающие насосы с циферблатами и огромными вентилями. Когда-то здесь кипела работа, а теперь прорастает трава.

Задумавшись, Ника не сразу поняла, что больше не слышит шагов Игни. И вообще ничего – в заброшенном зале воцарилась полная тишина.

– Эй, – негромко позвала она. – У тебя там все в порядке?

Ни звука.

Осознание того, что она стоит одна посреди развалин, практически в лесу, вдалеке от людей, дорог и фонарей, пронзило ее насквозь.

Ника нерешительно шагнула в дверной проем и остановилась, чтобы приглядеться. Когда глаза немного привыкли к темноте, она смогла различить узкие проходы между прямоугольными дырами в полу. Самоубийственно даже соваться…

Выдохнула. Пошла.

А что, если Елизавета Королева вообще не пропадала? Интересно, обыскивала ли полиция эти ямы? Да тут и кроме них много мест, куда можно…

– Жить надоело?

Ника вздрогнула и чуть не оступилась. Игни возник из ниоткуда. Схватил ее за руку и потащил обратно на улицу. Еле успевала ноги переставлять.

– Ты не отзывался, и я подумала…

– Думаю здесь я, – рявкнул он неожиданно. – А ты стоишь там, где тебя оставили, и никуда не суешься. Еще раз так сделаешь – можешь забыть о моем предложении кого-то там искать. И без тебя проблем до чертиков.

Надо же, какой строгий! Ника собралась было обидеться – никогда прежде никто так грубо с ней не разговаривал, – но передумала. Пусть злится. Лишь бы помог.

– А что там с… э-э… Есми? – спросила она, следуя своей последней мысли. И приготовилась к новому всплеску негодования. Но его не последовало.

– В колодце никого. Были, точно. Совсем недавно. А сейчас нет.

– Это плохо?

– Это необычно.

Почти бегом они вернулись на то место на набережной, где оставили мотоцикл. Между бетонными плитами и рекой светлела узкая полоска песка с травой и тиной. Именно туда и устремился сейчас Игни, а Ника остановилась в нескольких шагах – там, где он отпустил ее руку, прежде чем спрыгнуть вниз, к воде. Мало ли, вдруг это тоже было что-то из разряда «ты стоишь там, где тебя оставили»?

– Теперь-то чего тупим? – проворчал и снова потянул за собой.

Не угадала…

Подошвы ботинок погрузились во влажный песок с негромким «чваф-ф».

– Здесь есть, – отрывисто сказал Игни. Присел возле самой кромки воды, опустил в нее руку и замер. Словно глубоко задумался и забыл, зачем пришел. Ника тоже застыла. Интуитивно поняла: вот-вот случится что-то очень жуткое. ОЧЕНЬ. Как никогда в жизни. Даже в голове зашумело. Перед глазами остался только Игни – и вода. Много воды. Все остальное вокруг превратилось в подобие темного туннеля. И страшно было даже искоса взглянуть на стену этого туннеля, казалось, его тьма затянет в себя. Или того хуже – впитается в саму Нику…

– Есть, – повторил он спустя пару минут напряженного молчания. А после сделал то, чего Ника совсем не ожидала.

Поднялся и крепко обнял ее со спины. Как тисками сдавил – не пошевелиться. И зашептал в самое ухо:

– Меня он видеть не должен. Я говорю тебе, ты передаешь ему. Поняла? Повтори.

– Да, но…

– Повтори, сказал! – потребовал он и еще сильнее стиснул Никины плечи.

Голова и так была, как в тумане, а внезапная близость Игни спутала все окончательно. Ника тряслась, но не от холода. Она ничего не понимала. Хотела все делать правильно, но не удавалось. И то, что делал он, пугало и волновало одновременно.

– Я говорю ему то, что ты говоришь мне, – выговорила она наконец.

– Умница, – похвалил Игни, после чего, сам себе противореча, зажал ей рот ладонью.

Если бы не это, истошный крик распугал бы всех здешних призраков.

Потому что сразу вслед за этим из воды показалась тощая белая рука. Бледная, но явно человеческая рука.

Или уже не совсем человеческая?

Шлеп – впечаталась в илистый берег скрюченная пятерня. Шлеп – вторая. Кто-то медленно выползал ей навстречу из-под воды.

Лишенная возможности кричать, Ника попыталась вырваться из объятий Игни – безуспешно. Все равно, что в ванной с цементом. Свободными оставались только ноги. Чем она и воспользовалась – сначала пыталась пинаться, потом просто бессильно болтала ими в воздухе, чувствуя, что задыхается. Беззвучно орала все ругательства, какие только пришли на ум. Кажется, даже кусалась.

Вслед за руками из воды показались голова и плечи. Кровь гулко пульсировала у Ники в висках. Привычный мир разлетался. Вдребезги.

– Сейчас я тебя отпущу, – отрезвил ее уверенный голос Игни. Ника дышала тяжело и шумно, как бегун на длинной дистанции, но, пожалуй, снова могла себя контролировать. – Только, пожалуйста, не ори. Я здесь. Он ничего тебе не сделает.

Нет-нет-нет! Ника прильнула к нему всей спиной, обхватила руками. Только бы не отпускал, иначе ее несчастное сердце перестанет биться, а рассудок навсегда потеряет ясность, потому что это проще, намного проще, это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРОЩЕ, чем поверить в увиденное.

– Если ты мне поможешь, я позволю тебе уйти, – скороговоркой заговорил Игни.

Ника растерялась. И только после чувствительного тычка в спину вспомнила, что нужно делать.

– Если… т-ты мне п-поможешь… – с запинками принялась повторять она.

– Я хочу знать, кто увел отсюда девушку с рыжими волосами.

– Я х-хочу з-знать…

– Кто… ты… такая?

У существа оказался слабый голос. Оно не говорило, а выдыхало слова из впалой груди. Еще Ника заметила, что его ноги скручены проволокой. Наверное, поэтому оно так и не встало с земли, продолжая полулежать, приподнявшись на тощих руках. А теперь вознамерилось рассмотреть ее повнимательней.

– Раз я смогла позвать тебя, то и ответить заставлю, – подсказал Игни.

– Не угрожай… Меня мало что пугает там, где я сейчас нахожусь… – Его улыбка оказалась вполне человеческой. И ямочки на щеках. Черты лица казались неуловимо знакомыми.

Несмотря на кажущуюся хрупкость, двигался речной житель довольно шустро. Ползком перемещался вокруг, подтаскивая тело вслед за руками, и вынуждал Нику поворачиваться, чтобы оставаться к нему лицом. Игни по-прежнему держал ее за плечи. Не сбежать.

– Я тебя сразу узнал… – выдохнул Есми. – Ты приходила сюда. Стояла там, на мосту. – И указал рукой со слипшимися пальцами. – Плакала. Сильно плакала. До сих пор во рту солено… – Он почмокал распухшими от воды губами. Выглядело это отвратительно. – Ты не хотела жить?

– Хотела, – ответила Ника, на сей раз без подсказки Игни. – И сейчас хочу. Очень.

– Вот и я хотел… Жить… Меня жена ждала. Дочка маленькая. С работы. Не вернулся. Связали ноги, кинули в воду. Деньги. Колбасный завод. Не дождалась. Ненавижу. Теперь я их жду. Здесь. Ненавижу. Давно жду. Холодно…

Ника вслушивалась в бормотание Есми, который перестал наконец таскаться по песку и замер прямо у ее ног, и внезапно у нее в голове мелькнула догадка.

– Горан Карпович? Вы – Горан Карпович?

Конечно. Она уже слышала и про колбасный завод, и про женщину, которая, не дождавшись пропавшего без вести супруга, нашла утешение в объятиях его партнера по бизнесу. Эта история периодически всплывала в новостях, но не в связи с несчастным супругом, о котором все благополучно забыли, а благодаря его повзрослевшей дочери. Валерия Карпович. Ярчайшая представительница городских мажоров. Одна из немногих. Постоянный объект интереса местных СМИ. Тема для осуждения и порицания. При этом журналисты и вспоминали – мельком, вскользь, – ее лет двадцать как исчезнувшего родителя. С вялыми домыслами о том, куда же он мог подеваться.

Вспоминали, впрочем, все реже. Да и фото двадцатилетней давности почти не показывали. Какой смысл. Если и жив, то наверняка сильно изменился.

А у него по-прежнему та же улыбка и ямочки на щеках.

– Давно жду, холодно… – твердил утопленник, как заведенный, все то время, пока Ника рассказывала ему про дочь. Намеренно опустив подробности образа жизни Валерии Карпович.

Игни уже не подавал голос. Слушал.

– Скажите, вы видели здесь девушку с рыжими волосами? Она приходила к водокачке. Кто-то увел ее. Кто это был? – вернулась Ника к тому, с чего начала, уже по указанию Игни. Иначе и дальше слушала бы причитания несчастного существа, с каждым словом все сильнее проникаясь к нему жалостью. Жил себе человек. Любил жену и дочку, во что-то верил. Работал, думал, добивался. Но все это неважно, когда лежишь на дне реки…

– Не видел, – просипел Есми. С каждым словом из его рта по подбородку стекала вода. – Но знаю важное. Тебе скажу. Ты мне имя вернула. Дочь вернула. Я тебе скажу. Наклонись. Ближе. Еще…

Словно под гипнозом, Ника попыталась опуститься, но Игни ее удержал. Тогда Есми сам встал на колени и задрал голову. Его белесые, отдавшие свой цвет реке глаза смотрели на Нику снизу вверх.

– Тех, из колодца, забрал Птичий Пастырь.

Он протянул к ней свободную руку. На сморщенной от постоянного пребывания в воде коже поблескивали капельки влаги.

– Я не могу, – почти простонала Ника, как только поняла, что он желает к ней прикоснуться. – Не могу, не надо… Простите! – прибавила она и шарахнулась в сторону.

Она сделала то, чего не должна была делать. Потерявший бдительность Игни оказался лицом к лицу с мертвецом.

– Неживой! – обрадовался утопленник. Чуть не подпрыгнул от восторга, связанные ноги не позволили. – А мы тебя ищем. А ты сам пришел.

«А мы тебя ищем, а ты сам пришел», – приговаривал он, даже когда Игни резко выхватил из-за спины свои кистени. Едва успел – шипастые шары в последний миг отбросили в сторону летящее на него белое тело.

Существо плюхнулось в темную воду, подняв фонтан брызг.

– Ника, беги!

– Бежим вместе, чего ты ждешь? – Она заметалась, не решаясь ни подойти ближе, ни бросить его одного.

– Уходи, говорю! – заорал он ожесточенно, а сам двинулся к воде, навстречу уже выбиравшемуся на берег неугомонному Есми.

Дзынь. Кхр-р. Игра «кто быстрее». Охотник и жертва. Нет, оба охотники. Или жертвы. Как посмотреть.

Цепи раз за разом рыхлили влажный песок, но так ни разу и не коснулись того, кто метался вокруг Игни бледным угловатым перекати-полем.

Оба слишком быстрые – не уследить. Только звуки. Много, разные. Звяканье цепей, плеск воды, глухие удары и хриплое, шумное дыхание того, из реки.

Игра «кто раньше устанет». Тот, что кажется живым или тот, что мертвым. Хотя оба мертвые…

Наконец одна из цепей обмоталась вокруг руки утопленника. И он, и Игни замерли, как будто сами не ожидали такого поворота. Игни сделал рывок вниз, на себя. Цепь протащила упавшего Есми по песку к ногам второй души, где тот и остался лежать, неестественно выгнувшись. Как изломанная кукла в человеческий рост. Глядел почему-то на Нику. И шевелил губами. Улыбался? Ей?

Игни занес руку для последнего удара.

– Оставь его. Пожалуйста. Не надо.

Теперь на нее смотрели оба.

– Пожалуйста, – с нажимом повторила Ника.

Шар с шипами по широкой дуге опустился вниз. Мимо.

Игни рывком освободил второй кистень. Цепь размоталась и снова отбросила того, кто был когда-то Гораном Карповичем, в воду.

– Пошли, Мать Тереза, – сказал Игни и размашистым шагом направился к мотоциклу.

Ника с трудом поспевала за ним. Перед глазами все плыло. Как будто это ее сейчас… Только что не…

Как будто это ей угрожала смерть.

– Что теперь будет?

– Шашлык из меня будет, – отозвался Игни равнодушно. – Думаешь, просто так сказал, что он не должен меня видеть? Сейчас остальным растрезвонит, и готово дело. Вода – она везде. Из тарелки супа достанут… Ты-то чего задергалась?

– Он хотел до меня дотронуться… – Даже сейчас от этой мысли ее начинало потряхивать.

– Ладно, чего теперь… Садись. Времени мало.

Оружие в багажник он не убрал. Оставил за спиной. Просто забыл?

Уехали, правда, недалеко. Игни остановил мотоцикл там, где уходили в землю громадные опоры одного из девяти городских мостов. Снял шлем, обернулся.

– Слушай, я вернусь ненадолго. Хочу кое-что проверить. Птичий Пастырь еще этот… Ничего так и не прояснилось. Подождешь?

Зачем спрашивал? Ответа все равно не дождался. Бросил ее у черта на куличках. Ключ из замка зажигания забрал. И ушел.

Только сейчас, оставшись в одиночестве, Ника поняла, что дрожит, – то ли от холода, то ли от всего увиденного. А может быть, оттого, что ей страшно жить в этом новом городе. Среди парней с двумя душами и бледных созданий, обитающих на дне водоемов.

Даже мама разбирается во всем этом лучше. Нет, не просто разбирается. Она гармонично существует с таким знанием внутри.

Ника сунула руку в карман, нащупала телефон и ключи от квартиры. Все-таки некоторые вещи были неизменными, как смена дня и ночи.

По мосту над головой пролетали редкие машины, а здесь, внизу, плескалась невидимая в темноте вода и пахло сыростью.

Да, некоторые вещи неизменны.

Ей по-прежнему дорог этот город. Каким бы он ни был и что бы еще не предстояло о нем узнать.

Мрачного парня, который держал ее за плечи, почему-то тоже хотелось записать в разряд неизменностей.

Последняя мысль была прервана неожиданным появлением второй души. Игни молча спрятал в мотокофр свою железную амуницию, звякнул ключами – дерганый, резкий.

– Хочу кое-что тебе показать.

– К-конечно, – кивнула Ника, заранее робея оттого, что сейчас снова придется его обнимать. – А что именно?

– Я знаю, где сейчас первая пропавшая.

– Тебе утопленник сказал? Он все-таки вспомнил?

– Неважно. Так ты едешь?

Еще бы!

Ника с готовностью протянула руку за шлемом.

И город рванулся им навстречу.

* * *

Ника никогда не бывала здесь раньше. Видела это место только из окна троллейбуса. Сотню раз мимо проезжала. Обычная остановка. Серые кирпичные пятиэтажки. Овраг. Деревья. Но про психиатрическую лечебницу знала. Как и любой горожанин.

Ляхово. Когда-то была деревня, а сейчас – городской частный сектор. Но для всех название служило синонимом сумасшедшего дома. В каждом городе своя психушка.

Игни петлял дворами. Порой Нике начинало казаться, что он попросту заблудился. Частные домишки, гаражи, повороты, словно ведущие их по кругу, редкие фонари, затем вообще пустырь. И наконец – бетонный забор, возле которого они остановились.

От запаха полыни в сочетании с видом этого забора на душе заскребли кошки.

Едва сняв шлем, Игни потянулся и закурил.

– Идем, – сказал он и направился к щели между двумя плитами. Судя по всему, наличие здесь лазейки секретом не было – к ней вела тщательно утоптанная тропа.

– Она что, в сумасшедшем доме?

Ника взобралась на бетонное основание, с легкостью протиснулась на другую сторону и спрыгнула не глядя – все равно ничего не было видно, темень полная. Игни придержал ее за талию. Смягчил приземление. И нетерпеливо потянул дальше.

– Не совсем так.

– А ты откуда знаешь?

– Все равно ничего не поймешь.

– Здесь тоже есть Есми?

Ника допытывалась не из простого любопытства.

Когда он говорил с ней, было не так страшно.

– Да, – Игни отвечал словно через силу. И ускорял шаг. Теперь они почти бежали. – Но сейчас они нам не нужны.

Под ногами теперь была асфальтированная дорожка, как в парке. А вокруг – деревья со следами весенней побелки на стволах. Разбросанные тут и там двухэтажные корпуса, каждый за своей оградой. Некогда красные, а сейчас почерневшие, с высокими окнами, до середины заложенными кирпичом на первых этажах. Одноэтажные беленые здания. Возле одного из таких, совсем небольшого, с уютным палисадником, Ника заметила угловатые очертания качелей и горки. Фонарь над входом, решетки на окнах, даже на втором этаже. Детское отделение.

Кое-где желтели окна: в темных утробах корпусов слабо светились ночники дежурных.

Игни спешил дальше. Двигался целенаправленно, будто по внутреннему навигатору.

Или кто-то невидимый в свою очередь тащил его за руку.

В глубь территории, к заброшенному корпусу.

Белый фундамент выделялся в темноте единственным светлым пятном. Красные кирпичные стены здания терялись во мраке единственного неосвещенного уголка больничной территории.

Чем ближе они подходили, тем меньше Нике хотелось продолжать этот квест.

И расхотелось окончательно, когда на черном асфальте она увидела нечто еще более темное. Большое пятно с вытянутыми краями, похожими на раскинутые руки. От этой пугающей поблескивающей кляксы тянулся к зданию длинный влажный след. И исчезал внутри.

– Здесь она упала, – сказал Игни. – Потом ползла. Пошли.

Когда Ника наконец поняла, что это такое, она резко зажала рот обеими ладонями. К горлу подкатила тошнота.

Это с какой же высоты нужно было рухнуть, чтобы так… размазало?

Внутренний голос умолял ее остаться на месте. Пусть Игни сам туда лезет, раз так нужно. Желудок умолял о том же.

Но Ника пошла. И шагнула внутрь под невнятное бормотание второй души о каком-то полупути.

Она почти ничего не видела. Нащупывала ногой место почище, делала шаг, молилась, чтобы не провалиться вниз, в подвал, и, наоборот, не получить по затылку чем-нибудь, рухнувшим сверху. Игни ушел вперед. Вернее, просто сгинул. Кажется, темнота его совсем не смущала.

В стылом ночном воздухе ощущался сладковатый запах чего-то органического, не принадлежащего этому зданию. И все той же полыни.

Штукатурка на стенах шелушилась, обнажая отсыревшую дранку. В одном месте в потолке зияла дыра, из которой свешивались доски пола второго этажа. Такие же дыры темнели в полу на первом.

Нику подвела ее осторожность. Почувствовав под ногой достаточно твердую поверхность, она смело на нее ступила, но подошва ботинка поехала на чем-то скользком. Потеряв равновесие, Ника рухнула на обломки перекрытия.

В воздух поднялось облако известковой пыли. Ника тяжело закашлялась, стараясь не вдыхать слишком глубоко. Встала на колени – кажется, кости целы… Потерла слезящиеся глаза – и с воплем вскочила, прижавшись спиной к стене с остатками кафельной плитки. Здесь было чуть светлее благодаря оконному проему. Лиза Королева тоже была здесь.

Ника увидела босые ноги. Облупившийся красный лак на ногтях. Она не должна была видеть. Девушка лежала лицом вниз. Но ступни почему-то были вывернуты кверху. Выше на джинсах – тоже красное… и вокруг. Много. И так же поблескивает, как влажный след, который тянулся с улицы.

Игни мгновенно оказался рядом. Обнял ее и попытался увести, но Ника не держалась на ногах. Хотел отойти – вцепилась и не отпускала. Тогда он снял с себя куртку, накинул ей на плечи и держал, держал крепко, стараясь унять ее дрожь.

– Я что, умерла?

Чужой, незнакомый голос. Ника замерла. Игни не позволил ей посмотреть.

– Я умерла, да?

Голос с хрипотцой. Низкий, дрожащий. В эту минуту – от явного ужаса.

– Почти, – ответил Игни. – Ты застряла.

– Я не хочу! – Визгливые нотки. Режущие слух. – Что со мной произошло? Это что… я?

Вторая душа отпустил Нику, шагнул вперед. Он был безоружен.

– Я могу тебе помочь.

– Я умерла! – взвизгнула девушка-Есми. – Чем ты мне поможешь?

– Помогу уйти.

Медленно ступая, Игни подошел к ней совсем близко. Теперь их разделяло только лежащее на полу тело самой Лизы.

– Пообещай, что не будешь сопротивляться.

– Я боюсь. Не хочу, чтобы было больно. Я больше не выдержу.

Она дернулась в сторону, намереваясь сбежать, но Игни удержал ее за рукав. Рванул на себя, обхватил, прижал. Ника украдкой за ними наблюдала. Теперь двое казались единым целым.

– Я сделаю небольно. Я умею, – процедил Игни сквозь зубы. Как будто ему самому был невыносим такой тесный контакт. – Ты только не сопротивляйся. Иначе ничего не получится.

В наступившей тишине отчетливо слышался каждый шорох. Вторая Лиза учащенно дышала. Но уже не плакала.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Ника шевельнулась – ноги затекли. Игни обернулся на звук. Похоже, он вообще забыл, что она тоже здесь.

– Выйди, – попросил он негромко. – Подожди меня на улице. Не надо тебе на это смотреть.

Ника и сама не хотела.

Кое-как она доковыляла до выхода, то и дело оступаясь на осколках битого кирпича, выбралась наружу, держась рукой за стену, и тут же сползла по ней на верхнюю ступеньку крыльца.

Судорожно сглотнула, борясь с тошнотой.

Игни был последним, кого Лиза обнимала перед уходом. Ее последним парнем.

Так больно, наверное…

Он задержался ненадолго. Выходя, едва не споткнулся о съежившуюся на крыльце Нику.

– Надо позвонить в полицию, – сказала она блеклым голосом.

– Сам все сделаю.

Он продолжал стоять на месте. Пощелкал зажигалкой. Ника ощутила табачный дым.

– Это была ее душа?

Помолчал, сделал несколько затяжек. Выдохнул в сторону.

– Не душа. Есми.

Гадкое слово.

– Душа бесплотна, – пояснил он. – Есми выглядят так, как выглядели люди при жизни. Они думают, что все еще живы. Они… просто Есми, ну, как тебе еще объяснить?

Можно вообще ничего не объяснять.

– Почему ты не нашел ее раньше? Почему только сейчас?

– Ты уже спрашивала. Это сложно. Ты не поймешь.

И он пошел прочь. Как ни в чем не бывало. Словно не побывал только что там же, где побывала она.

А Ника впервые в жизни пожалела, что не курит.

Игни

Итак, мы перешли от обороны к наступлению. «Мы» – это, разумеется, Князев. Вооружен, как морпех, и очень опасен. Посмотрим, что у него тут за арсенал… «Мифы русского народа». М-м, ценно. «Славянская мифология». Не книга, а кладезь полезной информации. И – барабанная дробь – «Энциклопедия русских сказок»!

Ранен и убит.

А я-то гадал, чем он себе мозги фарширует вот уже несколько дней. Решил убедить себя в том, что я – сказочный персонаж? Типа уйдите от меня, большие серые пятна…

Хотя черт с ним, пусть побалуется.

Думая так, наворачиваю круги между могилами. На этот раз остановились в какой-то глуши. Ни живых, ни мертвых. Вот и приходится на кладбище ошиваться. Здесь, наверное, лет тридцать никого не хоронили. Потому что лет тридцать как некого хоронить.

Только зря время трачу. Пусто, стерильно даже.

Возвращаюсь. Просто иду и смотрю по сторонам. От самого кладбища мало что осталось. Еще немного, и лес скроет остальное. Решетки, служившие когда-то оградами, лежат вповалку. Трава пробивается сквозь прутья. Могилы сровнялись с землей. Редкие кресты. Обломки гранитных плит.

Ну, думаю, начитается он этой мифологической фигни – дальше-то что? Бабка ведь не просто так ее подсунула. А зачем – не знаю. Да вот так, не знаю, и все. Пока они с Князевым шептались, я… Отсутствовал, короче. Все дело в том вареве, которое он у нее пил. Мозговышибательная дрянь. Хоть в комитет по защите прав вторых душ жалобу подавай.

Шучу неумно. Никто меня не защищает. Сам за себя.

Ладно, к черту, привычно отмахиваюсь я от лишних мыслей и почти уже ухожу, когда вдруг слышу его.

Очень тихий. Далекий. Но в окружающем звуковом вакууме мне хватает и этого.

Плач Есми.

Он не здесь, не на кладбище. За территорией. Причем с противоположной стороны.

Суицидник, что ли?

Делать нечего – двигаю туда. Если повезет, то даже возиться не придется.

Замечаю издалека. Суицидник, точно. Суицидница.

Алое платье в белый горошек. Старомодное, в пол. Черные волосы, сама бледная, как все Есми, с бесцветными глазищами. Бежать не пытается. Ждет, пока подойду.

Ну, разумеется… Петля на шее. Зрелище еще то. Когда я приближаюсь, она доверчиво протягивает мне конец веревки.

Сколько же тебе было, когда ты… Четырнадцать? Пятнадцать?

Я понимаю, чего ты хочешь. Я, в общем, хочу того же. Просто как-то… тоскливо и тошно. И ты еще тут со своей веревкой.

Сам же не хотел возиться. Вот, получай – легкая добыча…

Ты глядишь на меня – взгляд Есми это нечто особенное, все вы смотрите, как на последнюю надежду, а потом нападаете со спины, – а я… ну, не могу. Не голыми же руками тебя убивать. Черт, платье это… в горошек… Детское какое-то… И нечего так смотреть, хоть бы зажмурилась, что ли, даже приговоренным к расстрелу перед казнью мешок на голову надевают. Чтобы они не видели глаз палача. Или наоборот?

Беззвучно шепчешь одними губами. Разбираю почти машинально. Это несложно: «Со-ня. Со-ня».

И я не выдерживаю. Сам накрываю ладонью твое лицо. И делаю то, о чем ты просишь.

Затягиваю петлю.

Изнанка. Я верю, что там лучше, чем здесь, на лицевой стороне. Потому что иначе давно бы сделал то же самое с собой.

Спи, спи спокойно… Уже все.

Бегом возвращаюсь к тому месту, где оставил мотоцикл. Внутри пустота, но это нормально.

Шарю по карманам в поисках ключей и только тогда понимаю, что до сих пор держу в руке обрывок веревки. Твою ж…

Тишину взрывает рев двигателя. Свет фар в спину. Очень надеюсь, что мимо, но не тут-то было. Мои желания редко исполняются.

Тормозят. Выходят. Пятеро. Черт принес, иначе не скажешь.

– Эй, пацан, ну-ка, сюда поди!

Музыку врубили, нарочно слепят дальним. Подхожу. Тот, кто позвал, ниже меня, но в плечах раза в два шире. Бритый череп, руки в карманах. Надо думать, у него там не телефон и бумажник.

– День, – говорит, – сегодня какой-то стремный.

– Хочешь следующий в больнице встретить? – ухмыляюсь я.

Оценили юмор. Гогочут так, что даже музыку заглушают.

– Ладно, – вдоволь насмеявшись, продолжает низкорослый. – Гони ключи от своей табуретки и проваливай отсюда на все четыре. Даже догонять не будем.

– Зато мне твое ведро даром не нужно, – отвечаю на его же языке. – Поэтому проваливай просто так.

Группа поддержки снова ржет хором. А этот прямо на глазах мрачнеет. Рычит:

– Ты че, пацан, неубиваемый? Да ты хоть знаешь, что я с такими делаю?

Я знаю другое. Что завтра для него не наступит. Ни для кого из них.

Он только думает о том, чтобы напасть, а я уже нападаю. Он только собирается вытащить из кармана руку с кастетом, а я уже слышу, как звякает, разматываясь, цепь. Привычная тяжесть в ладонях.

Шаг. Еще. Голова отключается. Тело знает, что делать дальше.

Я разбиваю фары их машины. Обе – одним ударом. Осколки пластика брызжут во все стороны. Свет гаснет. По контрасту темнота становится еще чернее. Музыка по-прежнему орет. Так интересней.

Я их вижу. Они меня – нет. Так тоже интересней.

Замах – бросок.

Воздух полнится ругательствами. Через секунду добавляются крики. Через две слышатся стоны и снова ругательства. Еще немного, и настанет тишина. Думаю только об этом. Внезапно резкая боль пронзает затылок. Как будто с высоты об асфальт приложился. Даже не помню, когда в последний раз страдал мигренью. Да никогда!

И вдруг – до бордовых кругов перед глазами. До тошноты. Может, какая-то особенная болезнь вторых душ? Хотя ничего неординарного, просто-напросто башка болит.

Не просто.

Открываю глаза и вижу бордюр. Несколько окурков, мятую пивную банку. Одуванчики еще какие-то. Поднимаюсь на колени. Шатает. Ложусь обратно. Те, недобитые расползаются в поисках своей тачки. Я лежу смирно. Я знаю, в чем тут дело.

Князев.

Чертов Князев со своими «мифами» и «сказками» наперевес. Чертова бабка – наверняка заодно нашептала, как заставить агрессивно-депрессивного меня отвешивать поясные поклоны и целовать землю перед каждым, кто не-Есми.

Ничего себе, смена власти…

«Игни не может причинить вред человеку».

«Игни должен повиноваться всем приказам человека».

«Что я там еще тебе должен, а, хозяин?» – заорал бы я, если бы смог. А так – постанываю в надежде, что отпустит. И – уже для себя, просто потому, что от этого становится чуть легче – повторяю: «Со-ня. Со-ня».

Особняк Каменской

Утром Нике влетело от мамы. Но не то чтобы сильно. Смиренно выслушала и насчет «куда тебя носило с этим чертом на мотоцикле», и «не отпирайся, вся куртка полынью провоняла». Еще про «каков поганец, заколдовал меня, что ли, пусть только сунется, я ему такое колдовство устрою»… и другое в этом духе.

А потом: «Ночью первую пропавшую девочку нашли, знаешь?»

Знаю, мама. Лучше бы не знала…

Молчала. Болела. Вся, целиком. Внутри и снаружи.

Занятия просидела как на иголках. Сосредоточиться не удавалось. Впрочем, Ника и не надеялась на то, что сможет слушать преподавателей. Она и в универ-то приехала лишь затем, чтобы не коротать день в пустой квартире наедине с мыслями о той девушке, Лизе, которая так непонятно и жутко умерла.

А вдруг следующей найдется Ксюша?

Вот так же. «Упала. Потом ползла». Большое влажное пятно на асфальте. Упала. Откуда?

И понеслось: вторая душа. Речной утопленник. Игни. «Я сделаю небольно. Я умею». Надо бы найти Шанну. Поговорить с Антоном. Иначе она с ума сойдет.

Ника была практически уверена, что снова найдет скрипачку возле театра драмы. Но ошиблась.

Ни зрителей, ни Шанны, ни ее магии. Только спешащие по своим делам редкие прохожие с одним и тем же выражением лица: «Не влезай – убьет».

Не дойдя до площади, Ника свернула в арку между домами. В очередной раз поразилась резкой смене декораций. Контрасту между слегка подпудренным штукатуркой лицом города и его же убогой изнанкой.

Ноги сами вывели к нужному перекрестку. На противоположной стороне улицы по-прежнему сушились развешанные на натянутой веревке пододеяльники. И – вот удача! – прямо по курсу маячил знакомый красноволосый затылок. С единственной длинной прядью.

Шанна прохаживалась возле магазина. Явно кого-то ждала. Ника нарочно медленно прошла мимо. Не сработало – скрипачка уткнулась в телефон и ничего вокруг не замечала. Пришлось подойти вплотную и банально кашлянуть.

– Ой, привет! – Надо же, как родной обрадовалась. – А ты как тут?

– Учусь неподалеку, – ответила Ника и неопределенно махнула рукой себе за спину.

– Я-асно… а я Тоху жду. Прикинь, в общаге свет вырубили. Проводка задымилась или типа того. Всех выгнали. Вонища жуткая. Вот мы и решили пока что…

– Продуктами затариться, – договорил за нее появившийся рядом Антон Князев. И улыбнулся не менее радостно, чем его подруга минутой раньше: – Здравствуй, Ника!

Улыбка, правда, тут же сошла с лица.

– Слу-ушай… я честно не думал, что он так сделает. Иначе с самого начала не стал бы тебе предлагать.

– О чем ты?

– Ну, Игни… Ночью… – Антон поудобней взял пакеты, и все трое двинулись к переходу. – Он ведь прикрывался тобой… от Есми. Тоже мне, додумался. И в тот жуткий дом тебя зачем-то потащил. Мог бы сам разобраться. Чего добился? Сволочь трусливая…

– Так, подожди, – Ника постаралась говорить непринужденно. Хотя последние слова ее резанули. – Откуда ты знаешь?

– Видел, – ответил он просто. – Тебя и его. И все остальное. Я всегда вижу Игни. Что-то вроде сна. Но не совсем так.

– Точнее, совсем не так, – заметила Шанна и вдруг резко остановилась, хватая за рукав Антона. – Стопэ, ребята, – сказала она глухим голосом. – Нам туда нельзя.

На ее лице отчетливо читался ужас. И что самое страшное, Антон теперь выглядел так же. Оба неотрывно уставились в одну точку. Через дорогу.

Бабка какая-то. В пальто, скрывающем руки так, словно их нет вовсе. Похожая на кучу серой, облепленной репьями шерсти, к которой смеха ради приставили старушечью голову.

Но выглядело не смешно.

Светофор моргнул, красный свет сменился зеленым. Люди торопливо двинулись на другую сторону. Бабка топталась на месте. Как будто не могла шагнуть с тротуара на «зебру».

– Чего она там застряла? – спросила Ника.

– Перекресток! – нервно пояснила Шанна. – Не ее тема. Кто-то должен ее перевести. Прикинь, какая неудача? – Она неожиданно вытянула в сторону бабки руку, показывая средний палец. – Валим, ребята, валим!

Судя по всему, «валить» для обоих было делом привычным. Дернули слаженно. Ника замешкалась и отстала. Зато успела заметить, как какой-то добросердечный мужчина предложил старушке помощь.

– Не оглядывайся! – крикнула Шанна. И рванула наискось через очередной перекресток. Проскочила в полуметре от летящего на нее автомобиля. Водитель длинно просигналил. Наверняка обругал вдобавок.

Вскочив на бордюр, Ника, конечно же, оглянулась.

А бабка нехилый такой спринтер. Уже притопывает возле очередного светофора. Как будто все это время они не бежали, а неспешно прогуливались.

Мальчик с портфелем. Откуда только взялся? Жуткая старуха без рук склоняется к нему, что-то шепчет. Тот кивает. Идут.

– Ник, ты же местная! – воскликнула Шанна. – Куда дальше?

«На площадь!» – осенило Нику. Движение там будь здоров: развязка, транспорт, народу полно. И целая куча перекрестков.

– Дворами! – скомандовала она, уже на ходу мысленно прокладывая маршрут. Все трое опрометью бросились через детскую площадку, поросшую бурьяном. Поплутали между домами и выскочили чуть раньше, чем Ника рассчитывала, прямо к зданию пединститута. Еще один рискованный забег между машинами, гудки в спину. Мимо фонтана – к подземному переходу. Здесь уже люди. Много людей…

– Все, – тяжело выдохнул Антон, как только нырнули под землю. Привалился спиной к стене, Шанна встала рядом. Ника хватала воздух широко открытым ртом и никак не могла надышаться.

– Сюда она не сунется. Подземка – это вторая не ее тема, – пояснила красноволосая скрипачка, тоже задыхаясь.

– Кто… Она… Такая?

– Коровья Смерть!

От непривычно быстрого бега у Ники кружилась голова, во рту противно пересохло. Перед глазами мельтешили багровые точки. Те двое пришли в себя гораздо быстрее.

– Тох, а это… продукты наши где? – спросила Шанна уже без одышки.

– Бросил, – обреченно признался Антон. – Там где-то. Сама попробуй побегать с пятью килограммами картошки, моркови, капусты и – что ты там еще напоследок набрала? Десяток кирпичей?

– Лучше бы мне отдал! – с досадой выкрикнула девушка. Зло пнула стену тяжелым ботинком.

Кажется, она чуть не плакала. – Ну, все! Горячий душ и кухня свалили от меня!

– От меня ноутбук свалил, я же не психую, – заметил Антон примирительно, но это не помогло.

– Пусть Игни вещи притащит, должна же от него быть хоть какая-то польза, – проворчала Шанна и, отвернувшись, пошла к выходу. Антон последовал за ней. Оба подозрительно быстро перестали волноваться по поводу возможной новой встречи с жуткой бабкой. Зато Ника волновалась нешуточно. Несколько раз вдоль и поперек просканировала взглядом площадь, прежде чем покинуть подземный переход. Когда наконец решилась, она снова догнала Антона и Шанну, уже возле входа в кремль.

Достопримечательности, что ли, осмотреть решили?

Шанна по-прежнему дулась. Что до Антона, то он, казалось, и думать забыл о потерянных вещах, как только увидел военную технику. Самолет, «катюши» и танки находились здесь все то время, что Ника себя помнила. С самого детства, когда она в компании такой же детворы, как сама, не по разу облазила их все. То есть ничего интересного в этом музее под открытым небом она не находила. В отличие от Антона, который внимательно читал таблички, а потом застывал возле каждого облепленного детьми «экспоната». Как маленький.

– Он, что, танков никогда не видел? – с легкой насмешкой поинтересовалась Ника. Шанна отрицательно помотала головой. Иронии при этом не разделила. Нике стало неловко, и она поспешила сменить тему. – Разве нам больше не нужно убегать от этой… Коровьей Смерти?

– А хочешь, я тебе ее покажу? – оживилась красноволосая скрипачка.

Ника передернула плечами:

– Вообще-то я ее уже видела.

– Такую – еще нет! Спорим? Да ладно тебе, пошли! Да не бойся ты…

– Только без этих твоих спецэффектов, – вмешался вдруг Антон. Оказывается, не только на танки пялился. – Человек неподготовленный… я вас здесь подожду, – прибавил он и устремился к макету подводной лодки.

А Шанна направилась к арке Дмитровской башни. Выйдя из кремля, с прищуром огляделась по сторонам и вместе с группкой прохожих двинулась на противоположную сторону дороги.

– Вот! – Она с довольным видом ткнула пальцем вниз и поддала ногой ворох тряпья на гранитных ступенях, ведущих к памятнику. Пока до Ники медленно доходило, что именно это было старухиной одеждой, Шанна пояснила: – Полчаса – больше удар не держит. Проверено. Я когда первый раз увидела, решила, что она прямиком в преисподнюю провалилась. Р-раз – и только барахло на земле осталось. А знаешь, в чем фишка?

Ника, конечно, не знала.

– Вот валяется эта хрень на улице. Дворник приходит – и в урну его. Потом оно попадает на свалку. Бабка такая восстает, из помойки выбирается и заново принимается нас искать – прикинь?! В общем-то, поэтому мы еще живы. Она никогда нас не поймает. Нереально.

– А зачем ей вообще вас ло…

Ника замолчала на полуслове. Показалось, или тряпье едва заметно шевельнулось?

– Ша-ан… – начала было она, но тут куча уже вполне отчетливо дернулась и поползла прямо к ее ноге.

Ника взвизгнула и взлетела вверх по ступеням. Проходящая мимо семейная пара покосилась на нее с осуждением. А красноволосая девушка начала отчаянно хохотать. Прям пополам сложилась от смеха.

– Да не дрейфь, сгинула она! – наконец успокоила Нику Шанна, утирая слезы. И в подтверждение своих слов разворошила мыском ботинка грязные обноски. – Это я сделала. Смотри. – Она провела перед собой рукой со скрещенными пальцами. Бабкино тряпье совершило прыжок. Затем к вороху присоединился пустой пакет из-под чипсов. Все это время Ника боролась с позорным желанием дать деру. – Я просто пошутила!

Просто пошутила она. Фокусница.

– Наигралась? – Очень вовремя подоспевший Антон Князев смотрел на подругу с неодобрением. – Просил же – без спецэффектов…

Смотри не смотри, а виноватой Шанна все равно не выглядела. Вместо того чтобы мучиться угрызениями совести, она жадно рассматривала вывеску ближайшей пиццерии.

– Тох, у тебя деньги остались?

– Рублей двести, – ответил Антон, машинально похлопав по карманам куртки. – А что?

– А то, – передразнила его Шанна. – Жрать охота так, что просто ангст…

– Пойдемте, – негромко сказала Ника. И повторила, когда на нее наконец-то обратили внимание: – Пойдемте, я добавлю.

– Человечище! Мы обязательно вернем. В смысле вот он обязательно вернет. Не сомневайся.

И окончательно повеселевшая Шанна первой скрылась за стеклянными дверями кафешки.

* * *

Потом шли по набережной под моросящим дождем. С этими-то двумя все ясно – им было все равно, куда идти. Но неотвязное присутствие Ники начинало выглядеть странно. Только когда позади осталась та самая гостиница, откуда, по словам мамы, похитили вторую девушку, Ника наконец решила заговорить.

– Что теперь собирается делать Игни? Мы ведь так ничего и не выяснили.

Антон и Шанна обменялись быстрыми взглядами. Кажется, даже едва заметно друг другу кивнули.

– То же самое, – сказал Антон. – Искать Есми.

– Ему снова понадобится моя помощь?

– Нет.

– Если надо, то я пойду! – заверила Ника.

– Не пойдешь, – отрезал парень и поглубже натянул на голову капюшон.

Дождь усиливался.

– Ты же сам говорил, что Есми ничего ему не расскажут. Они ведь… враги, верно?

– Захочет – справится. – Это прозвучало пренебрежительно. Да и вообще, обычно разговорчивый Антон на этот раз проявлял чудеса лаконичности.

– Лучше не настаивай, – почти не размыкая губ, посоветовала Шанна, которая пряталась от дождя вместе с Никой под ее зонтом. И добавила уже громко: – Чертов дождь! Как всегда, вовремя!

– Если хотите, можете переночевать у меня, – неуверенно предложила Ника.

Судя по тому, как загорелись глаза у Шанны, она была двумя руками за, но Антон не позволил ее восторгу вылиться наружу. Опередил:

– Спасибо, Ник, но ты и так нас очень выручила. Ночевать – это уже слишком. Я не самый приятный гость, особенно ночью… Нет, – твердо прибавил он в ответ на умоляющий взгляд подруги. – Не-ет. Даже не вариант.

– Хотя бы помы-ыться… – проныла та и красноречиво поскребла пальцами стриженый затылок. – О! А это что за жемчужина архитектуры?

– Дом с привидениями, – машинально ответила Ника. Потому что горожане называли здание именно так.

Грязно-коричневые стены, античный портик с колоннами, полукруглые балконы. Вечно запертая серая дверь. Двухэтажный нежилой особняк. Внутри, должно быть, красивая отделка. Если хоть что-то сохранилось.

– «Яркий образец архитектуры ретроспективизма неоклассического направления, – вслух прочла Шанна надпись на фасадной табличке. – Восходит к образцам вилл эпохи итальянского Возрождения выдающегося зодчего шестнадцатого века Андреа Палладио». Тох, ты хоть одно слово понял?

– Понял, ага, – с тяжелым вздохом подтвердил Антон. – Ну, что? Ты или я?

– Давай я. Ты же в прошлый раз лазил.

Справа от особняка над невысокой кованой оградой нависали ветви яблонь – часть бывшего хозяйского сада. Шанна поежилась, вынырнула из-под зонта и скрылась за углом. Оказавшись по ту сторону ограды, она недолго бродила вокруг дома в поисках подходящей лазейки – Ника слышала, как шуршат под ногами незваной гостьи опавшие листья. Спустя некоторое время серая железная дверь скрипнула и приоткрылась. Изнутри пахнуло сыростью.

– Заходите, – глухо произнесла Шанна. – И не пытайтесь повторить самостоятельно, – прибавила она, взглянув на Нику. С хитрым прищуром и дружеским тычком в плечо. – Офигеть, как люди раньше жили, да?

Точнее не скажешь. Даже с учетом многочисленных ремонтов и переделок его разными владельцами-арендаторами «под себя», старый дом поражал высотой потолков и просторностью комнат. Лепнина, наверное, родная. Паркет, скорее всего, тоже никогда не менялся. Все остальное – увы и ах. Продавленный диван, несколько стульев без спинок и письменный стол с замочными скважинами на каждом ящике еще помнили, должно быть, работников того научного общества, которое занимало особняк последним. С тех пор здесь вряд ли ступала нога человека. Судя по нетронутому слою пыли.

– А почему дом с привидениями? Вроде же нет никого, – полюбопытствовала Шанна. Вдвоем с Антоном они ловко перетаскали немногочисленную мебель в один угол. Получилось неплохо. Относительно уютно даже.

Стремительно темнело. Электричества в доме, разумеется, не было. Единственным источником света служили уличные фонари. Так себе источник. Хотя не совсем в темноте, конечно. Друг друга видели, еще часть пола и кусок стены. Все остальное тонуло в сумраке.

– Это городская легенда, – замогильным голосом произнесла Ника. Почему-то каждое сказанное здесь слово звучало именно так – глухо и мрачно. Хотя в пустом доме, по идее, должно раздаваться эхо. А этот будто нарочно приглушает все звуки. – В советское время рабочие переделывали здесь лестницу и нашли замурованный в стене клад. Он пролежал в тайнике пятьдесят лет. Хозяева надеялись вернуться, но так и не вернулись. А после того как тайник вскрыли, по ночам из дома начали доноситься шорохи. Прохожие замечали в окнах огни и тени… Словно привидения устраивают здесь балы.

– И еще они воют и играют в кегли своими головами, – буднично добавила Шанна. – Ты это… насчет приглашения-то, как, не передумала?

Ника помотала головой.

– Тогда поехали. Тоху одного надолго оставлять нельзя. А ночью так вообще…

– Нашла беспомощного, – фыркнул Антон. Уселся прямо на пыльный диван и уткнулся в телефон. – Хоть до утра гуляй. Радуйся жизни…

– А я тем временем подохну тут в гордом одиночестве, – оптимистично закончила фразу красноволосая скрипачка. – Не раскисай, бро! Скоро буду.

Как ни крути, а возвращаться домой в компании Шанны было гораздо лучше, чем в одиночестве. Потому что в голову нет-нет да и лезли мысли о сверхскоростной старухе, речных утопленниках и даже недоказанных призраках старого особняка, которые, должно быть, вовсю наслаждались сейчас обществом Антона Князева.

– Волнуешься за него?

Уж слишком напряженно вглядывалась Шанна в окно пустого троллейбуса. И болтала меньше, и не выпускала из рук телефон.

– Умом понимаю, что ничего не произойдет, – откликнулась та не оборачиваясь, – а все равно думается. Когда рядом, все-таки спокойнее…

Ника молча покивала, а Шанна продолжила говорить – уже больше сама с собой, чем с нею:

– Со стороны, наверное, странно выглядит, что я за ним таскаюсь. В смысле любая другая на моем месте уже плюнула бы на эти переезды постоянные и свалила в нормальную жизнь. Но я так не могу. Тоха храбрится, хотя сам знает, что без меня пропадет. Даже не в еде дело или там покупках… у них с Игни такая штука дурацкая происходит… Вот представь, ложится спать здоровый человек. Просыпается – то синяк в пол-лица, то вообще кровища хлещет. Нарывается Игни, а прилетает Тохе. Я, конечно, слабая. Много чего не знаю. Так, по верхам нахваталась. Могу только боль снимать и раны, если несильные, залечивать. Правда, по-крупному Тохе еще не доставалось. Не знаю, смогу ли помочь. Но лучше бы и не пришлось.

– Где ты этому научилась? – спросила Ника, мигом припомнив старую часовню, драку Игни с призраком и кровь на руке Антона. Значит, действительно может.

– Уржешься, если скажу. – Помолчала, но желание излить душу, видимо, пересилило. – Та старуха, которую ты сегодня видела, на самом деле моя бабка.

– Э-э…

– Коровья Смерть – моя ба-буш-ка, – по слогам произнесла Шанна. – Так понятней?

Да уж, все сразу встало на свои места.

– Не-а, – призналась Ника, чем изрядно повеселила свою спутницу.

– Не пугайся ты так. Не родная, – хихикнула Шанна, наблюдая за сменой эмоций на Никином лице. – Она меня у родителей еще в детстве украла. Цвет волос видишь? Думаешь, крашу? Ни фига! Собственный. Наоборот, ничего поделать не могу. Вот поэтому меня бабуля и нашла. Ты, говорит, родилась, чтоб место мое занять. Как помру – все, что ведаю, тебе передам. А дотоле талдычь, глупина, куда какую лебеду ложить, чтобы вереды известь. А не слухать и лениться будешь – персты попереломаю… а еще у нее вместо рук грабли.

– Гра-абли?

– Ну. Поэтому она их и прячет. Короче, до семи лет я людей вообще не видела. В школу пошла – ни букв, ни цифр не знала. Зато про вереды – хоть ночью буди – все расскажу. Учителя думали, что я из староверов. Поэтому, мол, и говорю странно, и дикая такая… Ничего, привыкли. Ну, и я тоже. На бабкино место, правда, совсем не хотелось. Зверье я люблю, даже муху не могу прихлопнуть. Не то что корову… Но это ж еще непонятно когда будет. Так я тогда думала…

– Тут я тебя очень хорошо понимаю. Коровьей Смертью становиться… Бр-р! Поэтому ты и сбежала? – Ника так увлеклась, что чуть не пропустила свою остановку. В последний момент выскочили.

– Угу. Только не с первой попытки удалось. Я еще в тринадцать лет слинять пыталась. Думала, родители школьной подружки меня к себе возьмут. Казалось, это так просто: захотели и забрали. Бабка тогда наняла двоедушника, чтобы меня вернуть. Игни. Много денег ему заплатила – на них он потом мотоцикл купил – и два дня жизни сверху пообещала. Сказала, что даст ему возможность увидеть дневной свет. Это, наверное, еще сильнее подействовало. Так вот, за все это он в момент меня выцепил. Мелкий был, тощий. А скрутил запросто. И обратно к бабке притащил. Ой, что тогда было…

– Наказала?

– Не то слово, – покачала головой Шанна. – Потом много времени прошло, и он снова меня разыскал. Только уже Тоха. Я-то не знала. Обругала его по-всякому. Словами, которых от бабки нахваталась. А он такой: Игни тебя вернул, он же тебя и вытащит. Я его теперь вот так держу… – Она сжала пальцы в кулак и потрясла им перед лицом. – Оказывается, все это время он учился подчинять себе вторую душу. Наставника какого-то встретил. А потом сам Игни к бабке заявился. Избу подпалил, меня за руку – и аля-улю, бабулечка! Вот такая история…

Ника вынырнула из рассказа Шанны только на пороге собственной квартиры. Отперла дверь, включила свет. Мамы снова не было.

И как-то резко потянуло в сон.

– Мрак, а не история, – пробормотала она, с трудом удерживая глаза открытыми. – Проходи. Только у нас тут не очень…

А сама на ощупь, как зомби, двинулась в свою комнату.

– Да все отлично, – прозвучал голос гостьи откуда-то издалека.

– Все-таки мне нужно увидеть Игни. – И подушка по-особенному мягкая, и одеяло само попалось под руку. – Как думаешь, он придет?

– Ну, конечно.

– Мы снова будем искать Есми… – гнула свое Ника. – И на этот раз обязательно все выясним… Только вот спать жутко хочется.

– Так и спи. Спи, я тут сама разберусь, – шепнула Шанна с такой знакомой ласковой интонацией, что не возникло даже намека на желание возразить. Именно так говорил с Никиной мамой Игни. Перед тем как увести Нику с собой.

Последним, что она услышала, был ее собственный голос:

– А что такое вереды?

Ответа так и не узнала.

Антон

– Рисуешь?…

Не отвечаю. Вожу карандашом по влажной бумаге. Все наши вещи пропитаны сыростью. Удивительно, что мы все еще не подхватили какой-нибудь туберкулез.

Мне кажется, что плесень уже прорастает у меня внутри.

Над нашими головами – небо всех оттенков коричневого. Особняк, напротив которого мы стоим, отражается в мокром асфальте, как в зеркале. Мы вышли на улицу, пользуясь тем, что моросящий дождь ненадолго унялся. Я – чтобы рисовать, Шанна – просто так.

На листе возникают очертания дома. Треугольный портик с фронтоном. Колонны ионического ордера. Полуциркульные окна.

Он прекрасен.

– Красиво очень, – заключает Шанна и шмыгает носом.

– Я хочу не рисовать дома, – завожусь я. Сотню раз уже обсуждали, и все равно цепляет, как в первый. – Я хочу их строить.

– Дома, дома, дома… – Она прыгает вокруг, поглядывая на рисунок то с правой, то с левой стороны. Пальцы быстро зябнут, но я продолжаю работу. – Да ты достал уже со своими домами! Вот почему ты не спрашиваешь, чего хочу я?

Сам виноват, нарвался. Теперь молчу, чтобы не усугублять.

Шанна приплясывает. Взгляд отрешенный. Ежится в своей потертой курточке. Надо бы новую. Снова расходы…

– Ты даже не знаешь, что мне нравится, – говорит она, но не с обидой, а с каким-то незнакомым мне выражением.

– М-м.

– Ангелы. Эскалаторы. Целоваться. Твои рисунки…

Вот же ее пробрало! Обстановка, что ли, способствует?

– Еще мне нравится один человек.

Приехали.

– А мне нравятся дома.

Прячу карандаш в карман и устремляюсь обратно в особняк. Она тоже возвращается. Мы сидим в разных комнатах – две замшелых изнутри детали одного механизма. Не пересекаться взглядами. Даже случайно друг друга не касаться. Не думать…

Все это уже было. Однажды я чуть не сорвался.

У любого терпения есть предел.

У любого металла – запас прочности.

Не помню, что это был за город. Поначалу мы переезжали гораздо чаще – боялись погони. Тогда я затупил, конечно. Уроки Наставника прошли для меня впустую. Я просто не ожидал удара еще и с этой стороны.

У меня не особенно много опыта в подобных делах. Хотя, казалось бы, оба были перед глазами. С той самой ночи.

Девушка шла по пустому мосту. Вскидывала руку, едва заслышав попутку. Но никто не останавливался.

С ней явно что-то творилось. То шагала, то вдруг бросалась к перилам и свешивалась вниз, как будто хотела перелезть на другую сторону. Но не решалась. Снова шла. Снова голосовала. Мимо.

В последний раз даже не обернулась на шум мотора – машинально махнула, не надеясь на удачу.

Ее обогнал мотоцикл. Притормозил, остановился в нескольких метрах впереди.

Игни никогда не брал попутчиков. Чего ему тогда-то стрельнуло?

Я тоже смог ее рассмотреть. Глазастая, светленькая. Лицо и плечи в веснушках. Клетчатый сарафан, босоножки, рюкзачок. Смешная девчонка. Не более.

Ничто не предвещало беды.

Думал – побоится, откажется. Но она глядела на Игни, как завороженная. А он, черт бы его побрал, так же пялился на нее.

Обменялись парой фраз. Договорились. Она села и сразу прижалась к его спине. Лицо такое, точно он ее последняя надежда. Странно, что мне пришло в голову именно такое сравнение. Но оно верное.

Игни не мог этого видеть, в отличие от меня. Ее лицо в тот момент. Широко распахнутые глаза. Убитый, целлулоидный взгляд.

Следующей ночью она снова ждала на мосту.

Какой-то мужик предложил ее подвезти, но она отказалась. Стояла на обочине и смотрела вдаль.

Она ждала Игни.

Он приехал и отвез ее домой.

Тогда я сумел бы его остановить, но ничего не заподозрил.

Потом он сам ее ждал. У подъезда. Она вышла. Прическа, коротенькая юбка. Влажно блестящие губы. Руки-прутики и острые коленки. По-прежнему ничего особенного. Даже имени ее не помню. Маша? Даша?

Они спустились к реке. Туда, где заканчивался парк и начинался параллельный мир: канализационные сливы, старые покрышки и битое стекло. Она замерзла. Он отдал ей рубашку. Затем оба присели на край бетонной плиты, за которой плескалась зеленоватая вода.

Я видел их со стороны. Как обычно.

– Почему ты все время в ссадинах? – спросила она и взяла его руку. Тихонько подула на разбитые в драке костяшки пальцев.

– Почему ты все время плачешь? – спросил он вместо ответа.

– Потому что я глупая. И сама придумываю себе проблемы.

Прямо сейчас она придумывала их Антону Князеву. Сама того не подозревая.

Закрыла глаза, положила голову ему на плечо. Он был не против.

Я ненавидел их обоих. Игни и эту девчонку с незапомнившимся именем. Потому что знал, что будет дальше.

Так все и произошло.

Я до сих пор думаю, что Игни сделал это назло мне. По той же причине, почему иногда поддается Есми.

Просто чтобы я не расслаблялся.

Он знал, что я избегаю общения с девушками. Знал, что боюсь потерять контроль. Знал, что случится, если все-таки сорвусь.

Я не сдержу его чертову внутреннюю агрессию. И без того с трудом справляюсь.

Да ладно, не мог же он на самом деле влюбиться в эту… Машу-Дашу! Бред полный.

Я не допускаю мысли, что Игни способен чувствовать. Он – неживой. Неживые не чувствуют. И это отличает их от нас, живых. Точка.

Зря я сбросил ее со счетов. Той жизни, что в ней была, хватило бы на двоих.

Все, что я увидел дальше, впиталось в меня и осталось внутри надолго, очень надолго.

Старый театр на Рождественской. Тесное пространство. Поднимаются по винтовой лестнице. Голубые обои, белые перила. Потолок высокий, но стены давят. Комната. Небольшое возвышение вроде сцены, напротив – стулья. Справа и слева громоздятся остатки декораций. Бутафорские фонари, плоский фанерный дом с облезлой краской. Пыльная ткань.

Стоят рядом, как будто забыли, зачем пришли. Два темных силуэта на фоне занавеса.

Она опускается вниз, тянет его за собой. Он что-то говорит, но я не разбираю слов.

А потом обоих словно срывает с резьбы. Ищут, находят, сцепляются, неумело друг другу помогают. Я не столько вижу, сколько слышу их. Сначала шорохи. Дыхание. Треск и как будто бусины рассыпались. «Ты уверена?» – его голос. Длинный выдох – ее. Стон – его? Ее?

В этот момент наша с ним связь играет со мной злую шутку.

Я всегда чувствую его боль.

Как оказалось – не только боль.

И это самая изощренная пытка, какую он только мог для меня придумать.

Я протаскиваю через себя каждое его движение, каждое ее ответное, умираю тысячу раз в единицу времени, разлетаюсь вдребезги, перестаю быть, не имею значения, прекращаюсь…

Снова и снова. И это сильнее меня. Сильнее всего, что я знал раньше.

Свет гаснет. Милосердно. Вовремя.

Я просто отключаюсь. Еще раз. Во сне.

Второй уровень небытия. Дальше – только изнанка.

Открыл глаза. Внизу живота так горячо, что даже шевелиться больно. Не сразу вспомнил, где я. Над головой – грязный потолок, пыль, паутина и высохшие мухи. Лежу на кровати. Уже хорошо.

– Ты кричал во сне.

Шаннка. Рядом. Моя Шаннка. Моя вечно грустная девочка.

К черту запреты.

К черту Игни.

К черту все, что будет с нами дальше.

Поймал ее за руку, потянул к себе. Она сопротивлялась, но я держал крепко. Сам не понимал, что делаю. Туман в голове не рассеивался, а только густел. Все не так. Не так, неправильно. Не как у него.

Ей все-таки удалось вырваться, и она осталась сидеть на краю кровати со сжатыми кулаками. Дышала хрипло. Мы оба дышали так.

– Игни?

Я не ответил. В голове стучало: все неправильно. Это. Все. Неправильно.

– Разве ты не понимаешь, что он тебя провоцирует? – сказала она привычным спокойно-насмешливым тоном. Швырнула в меня полотенце. – Сходи на озеро, поплавай. Заодно остынешь.

Он снова оказался удачливей меня. Снова оказался лучше.

А я укутался в одеяло, повесил на шею полотенце и потащился к этому чертову озеру.

Так я узнал, что такое любовь.

Бывшая гостиница «Россия»

С Князевым разругались так, что мама не горюй. Вдрызг. Бессмысленно и беспощадно. Ника сама от себя не ожидала. И от него – тоже.

– Если с тобой что-нибудь случится, меня посадят! – орал Антон, не на шутку злой и заведенный. – Как ты не понимаешь, что все это – по-настоящему? и Есми по-настоящему, и шею ты свернешь по-настоящему в этих ваших с «ночным» развалинах. На него надеешься? А ничего, что ты в этой ситуации приманка? – И наконец – как только в голову пришло – хлестко припечатал: – Авантюристка!

Никины аргументы были не столь железобетонными, но приводила она их не менее громко и яростно.

– Из-за тебя мы теряем время! – Для наглядности она поочередно выложила перед Князевым три листовки, содранные со столба по пути в особняк. – Они тоже пропали по-настоящему. И умирают! Сидишь тут, как в бункере, тюрьмы боишься – а вдруг и других уже… Они уже… – И тоже в долгу не осталась: – Трус несчастный! А еще Игни обвинял…

При упоминании этого имени громкость Князевского тона снизилась, зато яду прибавилось.

– Тоже мне, нашла храбреца! Да ты хоть знаешь, что он возвращался, чтобы прикончить того речного Есми? При тебе не стал. Героя благородного состроил. Рыцаря печального образа. А сам попросту засс… стремался.

– Тох… Это уже лишнее, – осадила его Шанна. Сама она в перепалке не участвовала. Сначала сбивчиво извинялась то перед Никой, то перед Антоном, потом запуталась в том, перед кем виновата, и притихла. Только сейчас подала голос.

– Хватит решать за меня! – совсем уж по-детски выкрикнула Ника. Антон добавил что-то еще, но она не дослушала. Выскочила на улицу, шваркнула курткой по оштукатуренной стене и опустилась на корточки рядом с входной дверью. Лицо пылало. От стыда. От злости. От всего вместе. Так и не научилась отстаивать свою точку зрения. Вот и сейчас как-то глупо вышло.

А главное, жалко. Всех. Ксюшу Лисницкую – так, что даже думать страшно. Пока на лекциях сидишь или, вон, с Князевым препираешься – страх отступает. Но стоит лишь на мгновение вспомнить… Нет, лучше не вспоминать.

Лизу Королеву. Ужасная смерть.

Горана Карповича тоже жаль. Он так и остался человеком. Не превратился в зомби, как в голливудском фильме. Он понимал все, что с ним случилось. Страдал… Игни убил его. Наверное, так было правильно. Да и можно ли назвать убийством смерть того, что и так уже мертво? Но все-таки… Ох, об этом тоже лучше не думать.

И еще ей было отчаянно жаль Шанну. Забавную Шанну, ершистую с виду, но так желающую всем угодить. Она ведь и правда верит, что чертова дыра с луковой вонью и общей кухней может быть домом. Что магазинные пельмени – это домашняя еда, а мутный парень с двумя душами заменит ей семью. Улыбается, шутит. Каждую ночь не спит, чтобы у Антона Князева был шанс проснуться.

И от этой темы глаза защипало…

Ника шмыгнула носом. Еще раз. И еще.

Запрокинула голову, чтобы слезы затекли обратно. Наверху бескрайним шерстяным одеялом темнело осеннее небо.

– Ник, Ника-а…

Ой, нет. Когда утешают, только хуже становится. Сейчас снова извиняться начнет. А она – плакать.

Но Шанна не начала.

– Ты это… На Тоху не очень обижайся, ладно? Есть у него такой пунктик. Фобия. Что из-за Игни кто-то пострадает, а отвечать придется ему.

Ника молчала, только сопела громко. Мало ли, какие у кого пунктики! Что, теперь на людей из-за этого кидаться?

– Он не зря боится. Один раз так и случилось. Игни чуть не покалечил живого человека.

– Я… н-не знала. Ничего себе, – всхлипнула Ника. Слезы удалось унять, а вот с голосом пока не совладала.

– Тоха после этого много времени потратил, чтобы хоть как-то его приструнить. – Шанна присела рядом. – Игни долго не принимал то, что с ним произошло. Бесился. Ненавидел всех вокруг. Себя. Тоху. Живых. Есми. Вообще всех. Он и сейчас-то не подарок. А в тот раз просто совпало. То ли кто-то не так на него посмотрел, то ли замечание сделал… Игни слетел с катушек. Силу не рассчитал или нарочно – не знаю, врать не буду. Ты же видела, как это происходит. С Есми. А теперь поставь против Игни обычного, не слишком трезвого дядьку. Хардкор?

– Ну, – согласилась Ника.

– Тоха жил тогда в очень маленьком городе, – продолжала Шанна. – Его быстро вычислили. Пришли к родителям. Те попадали на колени. Умоляли мужика пострадавшего забрать заявление, кучу денег ему заплатили. Мол, сын их несчастный с головой не дружит. В психушке полеживает, справка есть… Дурачок якобы, что с него взять.

Она помолчала, глядя в черноту за кованой оградой, где вниз, к реке, круто уходил склон набережной.

– А чтобы это не повторилось, Тоха вынужден и за собой следить, и за Игни тоже, – договорила Шанна минуту спустя. – Его Наставник научил. Сказал, что Тохе нельзя… м-м… спать с девушками. Нельзя терять контроль. Иначе все полетит к чертям.

Ника вскинула удивленные глаза на свою собеседницу. Ничего себе порядочки!

– Вот и я так же ресницами хлопала, когда узнала, – усмехнулась та. – А теперь подумай, стоит ли на него дуться. Или фиг бы с ним. Покричали – разбежались. Завтра будет новый день…

Приближающийся гул мотора. Яркий свет в лицо.

Сбросил скорость, подкатил к обочине. Резкий запах полыни. Как в прошлый раз – за версту.

Тащит две спортивные сумки.

– Должна же от него быть хоть какая-то польза! – весьма точно изобразил Игни недовольный тон Шанны. Бросил вещи из общаги прямо перед дверью. Сверху положил набитый продуктами пакет из супермаркета. Не тот, который сгоряча выбросил Антон, но похожий. Пояснил с издевкой: – Подарок тебе. Хоть и не заслужила.

Потом повернулся к оторопевшей Нике.

– Готова? Идем?

В самом начале этой же улицы стояла бывшая гостиница «Россия» – огромное пустующее здание, которое Ника помнила действующим. Несколько лет назад, когда его еще пытались реставрировать, под фундаментом нашли сотни человеческих останков. В городской газете писали, что они могут быть наследием погоста, который был здесь до строительства. И что, вроде бы, кости до сих пор лежат там, внутри, в обычных коробках. Места на кладбище им так и не нашлось.

Именно из брошенной гостиницы похитили Настю Ткачук. Глазастую Настю. И сейчас Игни предлагал Нике отправиться туда вместе.

Она оглянулась на Шанну. Та неопределенно пожала плечами: тебе решать.

– Готова, – подтвердила Ника. Встала рядом с Игни, посмотрела на него снизу вверх и добавила: – Идем.

* * *

Она стояла в коридоре. Невысокая. Мальчишеская фигурка. По левую руку – обшарпанные двери. Много дверей. Запертые, приоткрытые, распахнутые настежь. По правую – арочные окна галереи и пустые цветочные горшки.

Ника ее узнала. Даже со спины. И обрадовалась: надо же, как удачно вышло! Зайти сюда и сразу встретить Настю. Короткие светлые волосы, джинсы, зеленая куртка. Почему-то без обуви… Стоит босыми ногами на вытертом паркете. Плавно разводит руки в стороны. Вороны… Откуда здесь столько ворон?

Повинуясь приглашению, со всех сторон к ней слетаются черные птицы. Девушка стряхивает их одним небрежным движением, и вороны взмывают под потолок. Облепили две рожковые люстры без плафонов. Изредка хлопают крыльями, а так – тишина.

По-прежнему не оборачиваясь, Настя манит кого-то из глубины коридора.

Хорошо, что Ника была подготовлена предыдущей встречей с Есми. Даже не дернулась. Да и эти оказались не такими жуткими как утопленник. Бледные, тощие. Лиц почти не различить. Рук, ног, одежды – тоже.

Зато их много. Десять? Двадцать?

– Давно здесь торчат, – пояснил Игни приглушенно. – Лет… двести, может, больше. Это не все. Внизу еще есть. Их кости до сих пор в подвалах лежат. Есми устали. И рады уйти.

Неужели те самые, с уничтоженного кладбища? Да что там какие-то кости. Они же Настю нашли!

– Настя! – позвала Ника. – Это ты?

Игни фыркнул и, закатив глаза, покачал головой. Весь его вид красноречиво говорил: «Что за идиотка?»

Босая девушка медленно повернула голову на звук.

Лица не было.

Вместо него – длинный костяной клюв, крючком загнутый вниз. Шершавая черная кожа, отверстия для глаз. Маска! Всего лишь маска… Зато глаза в прорезях – вполне человеческие. Блестящие. Безразличный взгляд.

– Настя, ты меня слышишь? – Ника искоса взглянула на Игни и сделала шаг вперед. – Где ты была все это время?

Клюв качнулся из стороны в сторону: нет.

Ника догадалась.

– Ты, что, говорить не можешь?

То же молчаливое отрицание. И радость от встречи схлынула так же быстро, как появилась.

Что-то не так.

Найденная и, как казалось, спасенная Настя Ткачук не бросилась им навстречу. Она осталась стоять на месте. Снова отвернулась. Распахнула объятия для призраков обветшавшей гостиницы. Склонила вниз голову в странной птичьей маске.

И исчезла.

В опустевшем коридоре остались только Ника, Игни и вороны. «Ночная душа» не сводил с птиц глаз. Те, казалось, так же пристально таращились на него.

– Зато теперь мы знаем, что за хрень такая Птичий Пастырь, – прошептал Игни. Словно вороны на люстрах могли подслушать.

– Да, – в тон ему произнесла Ника. – Горан Карпович тоже про него говорил.

– И если сейчас мы видели вторую пропавшую девушку, то логично предположить, что на водокачку за Есми приходила первая. Она тоже была Пастырем. А потом перестала.

На Ксюшу идею не распространил. И на том спасибо.

– Она разбилась… из-за этого?

– Видимо. По ходу, Пастыри нужны, чтобы забирать Есми. Сразу много, – рассуждая так, Игни одновременно попытался пятиться в сторону лестницы. Птицы взволновались. Словно им это не понравилось.

– Кому могло понадобиться столько Есми? – прошептала Ника. Она замерла, боясь пошевелиться.

Игни тоже оставил попытки к бегству.

– Кому могло понадобиться? Ну, например, такому же как я… – медленно сказал он, по-прежнему разглядывая пернатых. И неожиданно заключил: – А ведь эти ребята нас отсюда не выпустят. Они охраняют тех, кто еще остался в подвалах. Охраняют… от нас.

– Передай им, что нам ничего не нужно! – пискнула Ника.

– Как только, так сразу.

Игни менялся на глазах. Взялся за рукоятки кистеней за плечами, подобрался, как перед прыжком, замер. Кажется, даже дышать перестал. Но главное – он улыбался. С неподдельной радостью. Как игрок, получивший долгожданный выигрыш. Как узник, выпущенный на свободу.

Он выглядел совершенно счастливым.

– Я их отвлеку, а ты беги к лестнице. Тебе надо выйти на улицу. Они не покинут пост.

– Я дождусь снаружи! – пообещала Ника. Сердце уже выстукивало истеричное «как же я пойду одна», но на возражения не было времени.

Игни помедлил – судя по прищуру и сжатым губам, прикидывал, как действовать в дальнейшем. Остроносый, скуластый, бледный. Взъерошенный мальчишка, ничего особенного, – но с таким бешеным азартом на лице! Бояться бы – так нет же, сам неприятностей ищет. И радостно в них влипает.

– Не жди, не надо, – добавил он внезапно. И вдруг подмигнул. Хитро-хитро. Как своей. – Я сегодня дома не ночую.

Стоило им разделиться, вороны стали падать вниз. Две из них метнулись по коридору вслед за Никой. Остальные окружили Игни.

Вот только птицами они больше не были.

Черные балахоны на костлявых плечах. Широкополые шляпы. Рогатины в качестве оружия. И маски с длинным загнутым клювом. А в глазницах пустота. Абсолютная черная бездна вместо несуществующих глаз. Ника смогла в этом убедиться, когда пара таких существ отрезала ей путь на лестницу.

Назад! Там хотя бы Игни. Почти невидимый среди черного движущегося скопления складок ткани и клювастых голов. Слишком много. Не добраться.

Но он сам ее заметил. Одним длинным броском шара на цепи расчистил путь, дернул к себе.

Пол вокруг него был усеян мертвыми птицами.

– Давай к аварийному выходу. Пожарная лестница справа.

Пока Ника лихорадочно соображала, о чем речь, мимо ее плеча пролетел железный шар. Вдребезги разбил оконное стекло. Осколки фонтаном выплеснулись наружу.

Ника не оглядываясь взобралась на подоконник. Ей казалось, что она все делает слишком медленно, и кто-то сзади вот-вот вцепится в штанину ее джинсов.

Поставила одну ногу на ступеньку карниза – неширокую, но прочную, каменную. Такие разделяли все этажи. Нащупала перекладину лестницы, собралась перекинуть вторую ногу, но не смогла ею двинуть.

Что-то держало.

Ника взвизгнула и дернулась. Раздался треск разрываемой ткани. Тогда Ника вцепилась в перекладину обеими руками и, рывком подтянувшись и слыша тот же душераздирающий звук, перебралась на лестницу.

Левой ноге стало холодно.

И виноват в этом был не человек-птица, а ржавый гвоздь в подоконнике, на котором остался висеть большой кусок ткани от Никиных джинсов.

Неважно. Зато сама цела.

Еще крепче стиснув железную поперечину, она осторожно заглянула обратно в окно.

Птиц на полу стало больше, но толпа нападавших не редела. Непонятно, откуда они брались. Хотя вот же. Снова и снова слетаются на люстры. Справа, слева, из всех коридоров, из каждой комнаты. И затем бросаются вниз. Двое. Еще пятеро. Еще…

Птицы, которые намеренно падают, – жуткое зрелище.

Однако Игни это, кажется, не волновало. Он по-прежнему наслаждался происходящим.

Словно слушал собственную музыку и танцевал под ее звуки. С закрытыми глазами и странной блуждающей полуулыбкой на лице. То замедляясь, то ускоряя движение. Вокруг него гудело два сплошных кольца сверкающего металла. По периметру этого круга количество птичьих тел на полу росло буквально на глазах.

Надолго ли у него хватит сил? А потом?

Решение нашлось почти мгновенно. Антон! Ведь если его разбудить, Игни должен исчезнуть отсюда.

Нике казалось, что она права.

Влажные ладони скользили на перекладинах. Ноги просто подгибались. Тем не менее Ника без происшествий спустилась до последней перекладины… и застряла. Лестница предательски заканчивалась в паре метров от земли. А по ощущениям, вообще в паре этажей.

Дальше – только прыгать.

И она прыгнула. Приземлиться, как в кино, правда, не получилось. Получилось – на пятую точку. При этом еще и ногу подвернула и кожу на ладонях содрала.

Некогда себя жалеть. Не переломы же.

Не обращая внимание на боль, Ника бросилась обратно в особняк. Какой нескончаемо длинной казалась ей теперь улица, по которой она прогуливалась под ручку с подругами. Куда нарочно приезжала, чуть раньше выходя из дому, чтобы дойти до института по набережной. Узкий тротуар, деревья вдоль дороги, старинные дома… Сплошная лирика.

Но сейчас она замечала только трещины в асфальте, все остальное напоминало размазанную картинку.

Только когда она забарабанила в серую железную дверь, Ника почувствовала, каким взрывом во всем теле отдается каждый удар.

В ответ из дома не доносилось ни звука.

Пришлось свернуть за угол, туда, где каменный забор сменялся витой оградой. Вычислить окно, за которым, по прикидке Ники, находилась комната Антона и Шанны, и бросить в него камушек, найденный тут же, под ногами.

Хлопнула дверь. Не та, железная, а еще одна. Видимо, здесь был черный ход.

Шанна появилась в саду. Неспешно подошла к решетке ограды с другой стороны. Терла глаза и выглядела сумрачно.

– Антона надо срочно разбудить! – выпалила Ника.

– Совершенно невозможно, – зевнула красноволосая девушка. – Технически. А ты чего такая… драная? Случилось что?

– Люди-птицы! Игни… Там… Один. А их много.

– А-а, ну, это… Пусть развлекается. Тебе-то что? Домой езжай.

– Он же погибнет! – в отчаянии выкрикнула Ника. Ей казалось, что Шанна попросту ее не понимает. Или не хочет понять.

– Ха! – только и произнесла та. Совершенно без признаков беспокойства. – Скорее, эта ваша гостиница провалится в тартарары, чем мы потеряем Игни. Он неубиваем, как старый кнопочный телефон. Езжай домой, честно тебе говорю. И не парься.

Развернулась, снова скрылась в глубине сада.

А Ника побрела обратно к гостинице. Шипя и кусая губу, когда приходилось наступать на больную ногу. Ее собственный телефон – не старый и не кнопочный – раскалился в кармане от пропущенных и сброшенных маминых звонков. Да и сама она была очень даже убиваемая.

Но не могла просто взять и уйти.

Снаружи старое здание выглядело таким же необитаемым, как раньше. Колыхалась от ветра зеленая строительная сетка. Чернели окна давным-давно пустующих номеров. Ни шума, ни звона цепей, ни движения внутри.

Ничего.

Ника снова достала телефон. Вызвала такси. Какие уж тут маршрутки…

Навязчивая картинка – Игни, лежащий на полу там, внутри, – стояла перед глазами всю дорогу. И дома. И даже во сне.

Игни

Похоже, Пастыри тоже могут ходить через Полупуть.

Догадка кажется важной, и я позволяю себе ею насладиться некоторое время. Сам прохаживаюсь по периметру холла, разбрасывая пинками птичьи тушки. Нормально так отожгли…

Эта босая, в маске Доктора Чумы, явно не своими ногами отсюда утопала.

И та, вчерашняя, не с крыши навернулась.

Она из Полупути вывалилась. Причем, вот так ирония, реально на полпути. В тот момент, когда резко перестала быть Пастырем.

Сбежала? Вряд ли. Полупуть сам по себе – идеальное средство погони.

Значит, отпустили.

Значит, она сделала то, что требовалось, и больше не могла это продолжать.

Одноразовое удовольствие? Одноразовые Пастыри.

Собрали Есми, отдали Есми – и пишите заявление по собственному желанию.

А ты, вторая душа, жди вторую находку.

И я жду. Если повезет, мне светит такая же легкая добыча, как и прошлой ночью.

С этой точки зрения Полупуть представляется мне чем-то вроде воздушного коридора. Ни стен, ни пола, ни потолка – но довольно четкое положение в пространстве. Если бы эти штуки были видимыми, небо было бы изгрызено ими, как проеденное древесным жучком полено.

Полупуть – это тоже маршрут. Мертвячий маршрут. Грубовато, но точно. Та самая яркая линия на карте. Нужно только четко обозначить пункт назначения.

Иными словами, мне достаточно фотографий на листовках, чтобы найти оставшихся двух потеряшек разом. Если бы не одно но.

Став Пастырями, они перестали быть собой.

Прицел сбивается. Женский голос в системе навигации популярно шлет меня куда подальше.

Я и сам предпочитаю лишний раз не связываться. Вместо того чтобы просто оказываться в нужном месте, заморочился с мотоциклом.

Так, как сделал бы живой человек.

Проверяю. Девчонка в зеленой парке прям стоит перед глазами. Нет контакта.

По идее, должно было получиться.

Но не получается.

Повторяю с последней. Глухо. Может, вообще зря стараюсь?

Значит, два вывода, с трудом шевелю я извилинами, отвыкнув от этого дела. Все мозги по кладбищам проканифолил. Либо Полупуть не ведет к самим Пастырям, либо к тому месту, где они находятся. Честно говоря, впервые встречаюсь с чем-то подобным. Полупутем нельзя уйти только на тот свет. Прямо сюжет для мистического романа: филиал «того света» на этом, контора неживых вроде меня. Я б даже предложил свои услуги. Оклад, премия, отпуск на южных островах. Размечтался…

Если, думаю, с этой птичьей принцессой сейчас не срастется, надо хотя бы парочку тех, из подвала зацепить. Стремные они, конечно. Засиделись. Десяток за одного потянет. Да и я не Пастырь, чтобы их пачками утилизировать. Но тоже вряд ли станут сопротивляться.

На сопротивленцев меня уже не хватит.

Почти решил, что лучше так, чем никак, но все же в последний раз проверил контакт с девушкой в зеленой куртке.

И Полупуть меня впустил.

Мне не нужно знать место. Достаточно ее лица с фотографии.

Картинка – шаг.

Первое ощущение – сильный запах газа. Особенная такая едкая вонь.

Еще не успел оглядеться, а уже догадываюсь, где оказался. Промзона. Завод. Или ТЭЦ.

Но важно не это.

Я нахожу ее сразу. На козырьке складского навеса. С самого края свисает кисть руки.

Хорошо, что Ника не со мной. Без нее проще. Никто не орет, не истерит и не кидается из стороны в сторону.

Озираюсь в поисках Есми. Обычно же рядом торчат, а эту куда черти унесли?

Настя, кажется. Настя.

Приходится снова лезть в Полупуть. Едва не расплачиваюсь за поспешность, потому что выхожу из него на приличной высоте.

Светофорная площадка одной из заводских труб. Под ногами метров эдак триста. Над головой – густой коричневый выхлоп. Покачивает…

Здесь она и тусуется. Сидит перед ограждением на самом краю, свесив ноги в пустоту. Любительница, блин, острых ощущений.

Подхожу, сажусь рядом. Конкретно не по себе.

– А и бэ сидели на трубе…

– Всегда мечтала побывать. – Ветер треплет воротник ее куртки. Моей тоже. И в ушах свистит. – Красиво?

– Ничего так, – отвечаю. – Помнишь что-нибудь?

– Не-а. – Она болтает ногами и смотрит вниз, на свое изувеченное тело. – Только как падала. Но это очень быстро было.

Как и предыдущая.

– Теперь убьешь меня?

Не люблю вопросы, на которые не могу придумать больше одного ответа.

– Слушай… – продолжает она. Внизу из цеха появляется охранник. Бродит, покуривая, под тем самым навесом, на котором лежит мертвая Настя. – Может, подождешь немного? С сестренкой хочу попрощаться. Прежде, чем насовсем…

– Ладно, – киваю. – Только по-быстрому.

Поворачивается, глядит прямо в глаза. На лбу – отпечаток ограждения, в которое она упиралась.

– Жаль, она меня не увидит. Ведь не увидит, да?

– Почему? Может.

Вот кто меня за язык тянул? Приходится договаривать.

– Если я буду поблизости.

– Блин. – Она придвигается так резко, что я невольно отклоняюсь. – А ты… Как там тебя?

– Антон.

– О’кей. Антон, а ты со мной пойдешь?

– Само собой. – Отпущу я ее одну, как же! – Только не хочу, чтобы нас вместе видели. Проблемы потом будут.

С поиском вероятного убийцы по фотороботу, например.

– Да она… Да я… я же все ей объясню!

– Что, что именно ты объяснишь? – Мы встаем одновременно. Легкая техническая площадка скрипит и едва ощутимо прогибается. Этого достаточно, чтобы мое желание почувствовать под ногами твердую опору приобрело небывалый масштаб. – Что ты к ней, вообще-то, мертвая явилась? Когда будешь говорить, отворачивайся, кстати. У тебя глаза белые.

– Как это белые?

Забавно наблюдать у девчонок-Есми эту характерную для них реакцию. Страх некрасоты.

– Как у Доктора Манхэттена, – подкалываю я. Мелко мщу за то, что приходится торчать с ней на этой верхотуре.

Охранник застывает с задранной кверху головой. Смотрит не на нас – он внезапно обнаружил кое-что на козырьке. Бросает окурок и бегом возвращается в цех.

Не до нас ему, короче.

– Ладно. – Мне не терпится поскорее отсюда свалить, поэтому я заранее на все соглашаюсь. – Ты первая, я за тобой. Только сразу в квартиру не суйся. А то сестрицу удар хватит.

– Без тебя знаю.

Грубиянка-Есми по имени Настя. Везет же мне.

Она исчезает в Полупути. Поглядываю вниз, прикидывая, как скоро позвонят ее родным с известием об этой трагедии. По всему выходит, что времени у нас немного. Мысленно стонаю, все мышцы ноют – здорово она меня укатала своими птицами, – а сам покорно следую за ней. Куда деваться.

Настя уже топчется на детской площадке. Кусает обветренные губы.

– Иди, – говорю. Я устал, реально устал. Пользуясь случаем, падаю на скамейку под каким-то раскидистым кустарником. Шарю в карманах.

– А ты? Сам говорил, что должен быть рядом.

– Не рядом, а поблизости. Здесь – в самый раз.

Она кивает, хотя на лице отражается сомнение. Потом уходит.

– Только давай недолго там! – кричу ей в спину. – Туда и обратно. И не дури! Я тебя везде найду.

Отмахнулась. Да и черт с ней.

Жду, курю и смотрю на ночные окна. Раньше не мог. Стискивало внутри. Прошло.

Теперь меня мало что пробирает.

От нечего делать представляю, что Ника тоже здесь. На другом конце скамейки. Волосы распущены, прячет лицо, свет фонарей позади, нога на ногу, мерзнет.

Моя Ника молчит. Настоящая тоже молчала бы, наверное. И плакала.

Нужно привыкать к воображаемым друзьям… Рано или поздно они должны были появиться.

Пять минут, десять, пятнадцать. Задерживается. Скоро меня потащит обратно к Князеву.

Хорошо, что глаз не спускал с подъезда, проворонил бы иначе.

Настя выскочила и смутной тенью метнулась вдоль дома в соседний двор.

Детский сад, младшая группа… Не соображает еще, что я везде.

Едва делая шаг из Полупути, ловлю ее, разогнавшуюся, но не рассчитываю.

Катимся на газон. Подминаю ее под себя, прижимаю всем телом. Ревет бесшумно. Вырваться не пытается.

– Ну, и что это было?

– Она меня не отпускала, – захлебывается словами, – у нее телефон зазвонил, и я сбежала, она сейчас искать меня будет и сюда придет…

И то верно.

Хорошо, что поздно: свидетелей нет. Вернее, уже рано. Но для меня всегда поздно.

– Отпусти меня, а? – просит она и судорожно сглатывает. – Какая тебе разница? Ты себе других найдешь. А я хоть иногда ее видеть буду.

– Ты просто не понимаешь… – Господи, как же я это ненавижу! Ее ненавижу. Глазищи белые, как под пленкой. Стараюсь не касаться кожа к коже. Жжется. – Я – не судья. Не мне решать.

Поняв, что договориться не получится, она пытается вырваться из моих рук. Неловко, безнадежно. Ворочается, толкает, но слишком слабо. Я сильнее. Зажимаю ей рот, чтобы не орала. Услышат.

– Закрой глаза, – шепчу. Вдыхаю ее запах. Потная кожа, немытые волосы. Все, как у живых. – Не смотри на меня. Так легче. По себе знаю.

Треплюсь и треплюсь, несу первое, что приходит в голову, лишь бы не молчать. Сам себя отвлекаю. Получается долго. Я ее мучаю. Но не могу заткнуться и сосредоточиться. Прошу у нее прощения. Мне это важно. Я прошу. Это важно. Я прошу. До тех пор, пока она не обмякает подо мной. И после еще некоторое время говорю, не ослабляя хватку, по инерции продолжаю, хоть она и не слышит.

Просто так легче. По себе знаю.

Университет и особняк Каменской

Подруга снилась Нике и раньше. Сны давали надежду. То Ксюша вообще не пропадала. То возвращалась домой и объясняла свое долгое отсутствие какими-то очень курьезными причинами, над которыми потом потешалось все их семейство. То приходила в институт и тоже смеялась над собой: заблудилась, перепутала…

Но на этот раз было по-другому.

Она постучала в окно.

Ника услышала не сразу. А когда поняла, что происходит, – тут же вскочила. Сперва подумала: Игни. Кто еще мог так беспардонно заявиться среди ночи? Отдернула занавеску, выглянула – Ксюша…

Как только держалась на узком карнизе?

В этот самый момент Ника и догадалась, что все еще спит. Правда, когда дергала шпингалет, ее колотил самый настоящий озноб. И руки дрожали натурально.

Ксюша забралась на подоконник. Такая же, как всегда. Вернее, почти такая же – волосы слиплись и спутались. На ней была знакомая Нике одежда. Черная куртка с меховым воротником. Черные брюки. Не хватало только обуви…

Она сидела в странной позе – на пальцах, не касаясь опоры босыми пятками. А за спиной висела маска с длинным загнутым клювом.

Ника медленно протянула руку и погладила подругу по колену. Живая. Теплая. Та мотнула головой: нет. Совсем как Настя в гостинице. Только смотрела умоляюще. Широко распахнутыми глазищами с размазанной тушью. Густые черные потеки.

– Ты тоже не можешь говорить? – спросила Ника растерянно.

Нет. Тонкие серьги-сердечки качнулись при движении головы из стороны в сторону. Ксюша сложила пальцы в щепоть и изобразила, будто пишет. Ника поняла. Метнулась в комнату, нашарила на столе ручку, выдрала из первой попавшейся тетради с конспектами чистый листок.

Протянула.

Пока подруга выводила на бумаге непохожие на ее почерк каракули, Ника разглядела ссадины на Ксюшиных руках и грязь под ее сломанными ногтями.

– Птичий… пастырь? – наконец прочитала она. – Это тот, кто тебя похитил?

Нет. Отложила листок с ручкой и сложила ладони у себя на груди.

– Это ты! – догадалась Ника. Вопросы тут же хлынули потоком: – Ксюшечка, где ты сейчас? Что с тобой случилось? Тебе… больно?

Нет. Снова взяла ручку и бумажку.

Ника пристально вгляделась в корявые буквы.

– До-мой… Ты хочешь домой?

Ника встала на цыпочки и бережно провела рукой по Ксюшиным волосам, разделяя пальцами спутавшиеся пряди. Ксюша смотрела вниз, и слезинки падали на подоконник с кончика ее носа.

Из-за того, что окно было отворено настежь, комната мгновенно выстудилась. Ника мерзла, дрожала, смотрела на Ксюшу и от этого тряслась еще сильнее. И не знала, что делать дальше.

– Чем я могу тебе помочь? – едва шевеля губами, спросила она. – Напиши. Я тебя найду. Обещаю!

Снова этот взгляд. Безмолвный крик одними глазами.

– Во…лю…крис? – От неожиданной догадки Нику бросило в пот. – Но почему?

Вместо ответа на нее глянула клювастая маска из черной сморщенной кожи.

Оставив листок, Ксюша махнула рукой: пока-пока! – и вдруг повалилась спиной назад.

Ника едва сдержала крик. Легла животом на подоконник, свесилась наружу, ожидая увидеть самое страшное.

Внизу никого не было.

Стылый воздух мгновенно пронял ее насквозь.

Ника схватила листок с Ксюшиными каракулями, затворила окно и забралась в постель. Укуталась в одеяло, сжалась и подтянула ноги. Колотило беспощадно. Не то от холода, не то от волнения – сама уже не понимала. Все спуталось.

VOLUCRIS. В памяти всплыла неоновая вывеска ночного клуба, устроенного в переделанном здании дореволюционного вокзала. Владелец – Павел Нелидов. Молодой и дерзкий Никин однокурсник. Сын богатого папочки. Старье плюс инновации равняется новому молодежному тренду. Идея выстрелила. О клубе заговорили.

Или как там еще в таких случаях принято? Пипл схавал…

Но как связано исчезновение Ксюши с нелидовским клубом?

Странный сон… Бред бредовый…

– Вера, подъем! В институт опоздаешь! – Мама приоткрыла дверь и кричала из коридора. – Про вторую пару можешь даже не врать, знаю, что к первой… – Не дождавшись ответа, зашла. Решила растормошить лентяйку-дочь. – Какая тут у тебя холодища… Окно открывала? Может, еще и куришь?

Ника с трудом продрала глаза. Ей казалось, что она вообще не спала. Все тело словно катком укатали.

– Мне уже поздно начинать, я старая, – проговорила она с трудом. Супер. Похоже, еще и простудилась. – И не называй меня Верой. Ненавижу Веру.

– А я ненавижу Нику.

Надоевшую до зевоты тему имени обе предпочли не развивать.

– Мам, представляешь, Ксюха снилась. Такая реальная, что…

И запнулась, почувствовав под ладонью лист бумаги.

Одеяло откинула, взяла записку, быстро пробежала взглядом.

Нет. Не может быть. Невероятно.

Три неровные строчки. Не вдоль и не поперек, а наискось, по диагонали:

птичий пастырь

домой

VOLUCRIS

* * *

На университетской парковке белый нелидовский «Кайен» выглядел выпендрежником.

Точь-в-точь как и его владелец, который ошивался рядом с машиной в компании двух неуловимо схожих между собою девиц.

Ника топталась возле корпуса и делала вид, что кого-то ждет. А сама потихоньку приглядывалась к мажору.

До этого Павел Нелидов и Вероника Бородина существовали в разных вселенных. Не пересекающихся ни в одной точке пространства и времени. Не интересные и чуждые друг другу, как какой-нибудь папуас с острова Новая Гвинея и президент небольшого европейского государства. Но если она хотя бы теоретически знала, что Нелидов учится на параллельном потоке, то сам он понятия не имел ни о какой Нике. Как и еще о тридцати сокурсниках, которые составляли всю ее группу.

На занятиях почти не пересекались, а если и бывали общие пары, то «обеспеченный мальчик из хорошей семьи» попросту прогуливал.

И вот надо же, явление Христа народу.

Когда он развернулся и двинулся в сторону главного корпуса, Ника пошла следом, как приклеенная. Пялилась искоса так, словно рассчитывала прочитать мысли. И понимала, что на маньяка он не тянет. Совсем-совсем. Не бывает у маньяков таких небрежно-рваных стрижек, лисьих глаз и темных бровей. А еще маньяки не ходят в белых кашемировых свитерах. Или?..

Ох, да откуда ей знать.

Все это продолжало крутиться у Ники в голове и потом, когда шестьдесят человек расселись в огромной аудитории-аквариуме. Нелидов – на галерке. Обычно Ника такого себе не позволяла, но на этот раз уселась там же, неподалеку. Преподавателя не слышно, надписей на доске не видно.

Но сейчас ей все это и не нужно.

Просто подойти на перемене и пообщаться? Анекдот из серии «ой, говорящая собака». Или еще лучше: «Паша, скажи, в твоем клубе случайно не превращают в птиц похищенных девушек?», а он такой: «Да, точно! Давно собирался тебе рассказать! Превращают!» Или записку написать. И подбросить в его сумку с британским флагом. Текст – что-то вроде: «Я все знаю. Отпираться бесполезно. Отпусти Лисницкую, а не то…»

Дальше Никина фантазия буксовала. Потому что все варианты упирались в неизбежную встречу с таинственной «службой безопасности» Нелидова, о которой трепались Коваленко и компания.

Интересно, что будет, если на эту встречу придет не она, а Игни?

Надо бы рассказать ему про Ксюшу. И про клуб. Еще бы с Антоном при этом не пересечься… Расстались совсем не по-дружески. Наверняка он знает, что она опять искала приключений на то самое свое место. Даже не наверняка, а точно знает. Сам видел. Во сне. Двоедушник чертов.

Про Игни вспомнила совершенно зря. Только окончательно загрустила. Вчера получилось так, как будто она его бросила. Там, в гостинице. Бросила и сбежала. Эта мысль колола в груди невидимой занозой.

– Смотрю, и ты туда же? На мальчика-мажора запала?

Ника заморгала и очнулась. Аудитория опустела, а она по-прежнему таращилась на парту, за которой только что сидел Нелидов.

Спрашивала староста – Катька Коренец. Кто же еще! Глаза и уши группы. А в экстренных случаях еще и язык.

– Тебе показалось, – буркнула Ника, проглотив первый, более острый вариант ответа. Надо было все-таки выдать – может, Коренец отстала бы сразу. А так семенила рядом до самого буфета и трещала на ухо.

– Не хочу тебя огорчать, но ты не в его вкусе. Нелидову рыженькие нравятся. Заметила, что он только с такими встречается? – Угу, делать больше нечего. – И богатые. Чтоб все и сразу. Короче, не нашего полета птица.

«Не нашего!» Тоже еще, додумалась.

Отстояв длиннющую очередь, Ника получила наконец свой кофе с булочкой и протиснулась за столик возле окна. Катька – следом. Свободных мест не оказалось, и староста устроилась прямо на подоконнике. В час пик, каким был обед, многие так делали.

– Ты реферат по социологии написала? – поинтересовалась Катька и тут же отхватила от куска пиццы. – Череж недею ждавать. – Прожевала, добавила уже по-человечески: – За него зачет автоматом обещали.

Зачет автоматом – это плюс. Реферат – это минус. Ника про него забыла. В чем и призналась.

– Давай прямо сейчас в библиотеке засядем? – неожиданно предложила Катька. – Половину я конспектирую, половину ты. Дома перепечатаем и обменяемся. А то там так много, что и за неделю не управиться. Список у меня с собой!

Ника задумалась. Вариант, конечно. Допоздна просидеть за книгами, потом поехать к Антону. Вернее, к Игни.

Полдня хотя бы не впустую.

– А давай, – согласилась она. Одним глотком допила оставшийся кофе, закинула на плечо сумку и покорно двинулась в обитель знаний вместе с Катькой.

Книг по списку набрали полные руки. Еле дотащили, сгрузили на стол возле окна и разделили по-честному: каждой по пять.

Сидя под раскидистым фикусом, Ника один за другим конспектировала труды незыблемых столпов советской социологии. Попутно думала о Нелидове.

Ничто так не способствует полету мысли, как работа, этого самого полета не подразумевающая.

Рыженькие ему нравятся. Богатые. Пыль в глаза. Так и представила подобную: огненная грива, кожаный прикид, стразы. Он выходит из своего «Кайена». Она подлетает к институту на черном байке и…

На скорости бьет его машину в бок.

Нормальный такой повод для знакомства!

Стоп.

Катька подсунула ей под руку очередной том извечных истин и пихнула локтем, но Ника этого даже не заметила.

Черный байк, кожа, длинные волосы… Все это постепенно складывалось в единое целое. Складывалось, складывалось. И вдруг сложилось.

План получался рискованный. Даже дерзкий. Но попробовать стоило. Потому что если получится, у нее появится шанс выяснить что-нибудь о клубе. А если нет, она все равно ничего не теряла.

– Кать, сколько сейчас времени?

– Не зна-аю… – после паузы ответила та. – Мне кажется, мы уже всю жизнь здесь сидим. Сейчас, погоди… О, нет! Половина девятого. Точно всю жизнь.

Ника захлопнула тетрадь и с наслаждением потянулась. Кроме них двоих в читальном зале оставалось еще несколько таких же упертых ботаников. За окнами – темень. И дождь со снегом. Домой бы… Но об этом пока оставалось только мечтать.

– Поеду, ладно?

– Ага, – Катька строчила без остановки, даже глаз не отвела от книжки. – Я еще полчасика, и тоже все. До завтра!

Натягивая в гардеробе куртку и поплотнее наматывая длинный шарф, Ника чувствовала внутри нарастающую дрожь. Как перед походом к стоматологу. Или накануне экзамена. В течение дня она тоже испытывала определенное беспокойство, но оно утихало благодаря череде занятий, разговорам и библиотечной писанине. А теперь, когда все это закончилось, и от встречи с Антоном Князевым Нику ничто больше не отделяло, – волнение охватило ее с небывалой остротой.

Страшно не хотелось заново выслушивать князевские доводы про тюрьму и собственный Никин авантюризм. Да и захочет ли он вообще ее видеть?

Нет, не то. Не поэтому сердце колотится, как ненормальное, а руки в перчатках зябнут даже в карманах куртки.

Игни.

Попала. Он – источник переживаний.

Кажется, действительно попала. Но в другом смысле.

«Глупости», – подумала Ника и сама на себя разозлилась. Подошла к зеркалу, скорчила рожицу. Собрала волосы в хвост, но решила, что стало хуже. Распустила обратно. Хотя какая разница? Под капюшоном все равно не видно. Размотала наушники, сделала громче звук.

До остановки почти бежала. Хотя спешить было некуда. Просто поспевала за темпом любимой музыки.

Пролетавшие мимо машины обдавали обочину смесью воды и грязи. Ника пряталась под навесом и беззвучно шевелила губами, повторяя слова песни. Первая же маршрутка оказалась попутной. Полупустая. Зато можно выбрать, где сесть, и сидеть одной.

Телефон в кармане коротко завибрировал. Эсэмэска от мамы. «Домой собираешься?» Прежде чем ответить, Ника долго смотрела на улицу. Мимо проносились деревья, фонари и окна чужих квартир.

«Буду позже. Я у Антона».

Телефон помолчал. Словно задумался. Спустя пять минут ожил снова: «Хорошо. Не задерживайся».

Ночная набережная с невидимой в темноте рекой с одной стороны и сонными нежилыми особняками с другой показалась Нике старинной знакомой. Маршрутка миновала бывшую гостиницу «Россия» – Ника снова ощутила укол совести где-то в середине – и здание ресторана, нависшее над откосом на длинных подпорах-колоннах. Сквозь стеклянные стены было видно, что посетителей в заведении нет.

«Образец архитектуры ретроспективизма» встретил ее темными окнами и еле слышными звуками скрипки внутри.

Ника постучала в серую дверь. Она ожидала увидеть Шанну. Но вышел Антон.

– Привет. – Холодок в приятном голосе Князева и его недобрый прищур говорили о том, что он все знает. И помнит. И продолжает осуждать. – Ко мне?.. Или к нему? – прибавил он язвительно.

Ника растерялась. На радость от встречи, конечно, не рассчитывала. Но это желчное «к нему»… Покоробило. Чего уж там.

– Случилось кое-что важное. Я хотела об этом поговорить, – сказала она кротко. Самая лучшая тактика, если не хочешь навлечь на себя еще больше критики.

– Говори. Я ему передам. – Руки в карманы джинсов сунул, плечом дверной косяк подпирает и глядит выжидающе. Войти не спешит пригласить.

А Ника не торопилась рассказывать. Так и стояли, играли в «кто кого переглядит».

Антон сдался первым.

– Все с тобой, короче, ясно. – Усмехнулся – как ледяной водой окатил. Но все же посторонился, пропуская в дом. – Заходи.

Ника не стала ломать голову над тем, что же ему там ясно. Кажется, Князев вообще понимал в происходящем больше, чем она сама.

Проводив до комнаты на втором этаже, которую они с Шанной облюбовали и приспособили для житья, Антон с ногами забрался на узкий диванчик и отвернулся, потеряв к Нике всяческий интерес.

На полу, в пол-литровых стеклянных банках теплились три оплавленных свечи.

Ника скромно присела на колченогий стул без спинки, сложила руки на коленях и прикинулась частью интерьера.

Шанна играла. Закрыв глаза, не замечая ничего вокруг. Неизъяснимо печальная мелодия то стелилась по вытертому паркету, то поднималась к потолку кружась, как завитки табачного дыма, где и таяла без остатка и вновь возрождалась. Потрескивали свечи. Грустил, впитывал стенами музыку старый дом. Когда-то здесь раздавались голоса. Звучала музыка. Смеялись дети.

Давно, невозможно давно…

Антон не спал. Лежал неподвижно, смотрел на пламя свечей. И тоже слушал.

– Привет, – шепнула скрипачка. Ника даже не заметила, когда стихла музыка. Кажется, звуки все еще повторялись эхом в пустующих коридорах и комнатах заброшенного особняка. – Игни ждешь?

Ника кивнула и бросила быстрый взгляд на Антона. Глаза закрыты, лицо расслаблено. Так не засыпают. Так теряют сознание.

– Как думаешь, придет?

– Он ведь знает, что ты здесь. Если посчитает нужным – явится.

– А если нет?

Шанна подошла к невидимому в темноте столу. Оттуда донеслось короткое шипение – видимо, она открыла бутылку с газировкой. И вместо ответа заговорила о другом.

– Игни нашел вторую.

– Что-о? – Подумалось мгновенно: почему в новостях об этом не было ни слова? Ах, да. Некогда было смотреть телевизор. А потом: значит, с ним самим все в порядке. Ох, не о том она думает. – Настю? Она жива?

– Нет.

Ксюша. Она ведь следующая!

А они по-прежнему ничего не знают. Группы волонтеров прочесывают город. Ищут в подвалах, на чердаках и в заброшенных домах. Вроде бы даже в лесу.

Игни находит только мертвых… Ничем он ей не поможет.

– Тоха не из-за поисков девчонок злится, – виновато сказала Шанна. – Не думай, что он такой сухарь. Ему самому несладко.

– А чего тогда? – Разбираться в мотивах Князева прямо сейчас не хотелось. Но молчать было невмоготу.

– Напрягается по поводу тебя и Игни. Как бы это сказать… Что вы слишком сблизитесь.

Спасибо темноте! Лицо, наверное, вспыхнуло.

Тут следовало бы категорично возразить, но Ника задала вопрос. И он прозвучал резче, чем ей хотелось бы:

– Ему-то что?

– Ему-то, как раз, очень даже что… Все сложно, – прибавила Шанна.

И замолчала. Подбирала слова.

– Помнишь, я говорила, что Тохе нельзя терять контроль с девушками? И в духовном плане, и в том самом… Ну, телесном. Хм. Это не так-то просто. В смысле Игни волен делать все, что ему в голову взбредет, а так как Тоха постоянно его видит, то… Э-э… Не понимаешь?

Ника начинала догадываться. И то, что приходило в голову, было мало похоже на хорошие новости.

– Ну, вот представь, что тебе нельзя, скажем, есть сладкое. Под страхом смерти. Или наказания. А хочется. При этом оно везде тебя окружает. Ты даже во сне сладости видишь. Так вот. Игни ничего не связывает. Ему можно… э-э… Есть сладкое. Не то чтобы он с каждой встречной. Один раз всего было. Но нам хватило. – Ника отметила это нам с легким удивлением. – Одно дело – терпеть, не особо зная, от чего отказываешься. И другое – когда тебя против воли заставляют это знать. И ты все чувствуешь, только сделать ничего не можешь. Двойное изнасилование, понимаешь? – Шанна тяжело выдохнула, переплела пальцы, несколько раз стиснула и разжала ладони. – Какой-то ерунды тебе наговорила, да?

Слова оставили осадок. И требовалось время, чтобы понять, какой именно.

– Один раз… – повторила Ника. – У Игни, что, была девушка?

– Громко сказано. Так, случайное знакомство. Ну, погуляли пару раз. Вспыхнуло. И сгорело. Что-то с ней не то оказалось. Она ему рассказала, а он не принял. Больше с ней не встречался. Хотя чему удивляться. Сама подумай – какой нормальный человек будет бродить по ночам, да еще с кем-то вроде Игни? Ой, – Шанна заморгала, глядя на Нику. – Прости. Тебя я не имела в виду.

Ника не успела обидеться. В глубине дома скрипнула половица. Обе одновременно обернулись к двери.

Как сказала бы Шанна – явился.

Принес с собой запах дождя и полыни. Мокрая куртка, влажные джинсы. Улыбается.

– Привет, мелкая! – Проходя мимо Шанны, Игни слегка взъерошил ей волосы. Покосился на скрипку. – Сбацаешь что-нибудь?

Шанна коротко кивнула. Взяв инструмент, приняла положение для игры и занесла над струнами смычок.

Игни бухнулся на свободный стул, вытянул ноги и кивнул Нике:

– Рассказывай.

Соберись. Да соберись же!

– Ксюша ко мне приходила. Теперь она тоже Пастырь. И… вот. – Она протянула сложенный вдвое листок с каракулями Лисницкой.

Пока Игни, хмуря брови, изучал записку, Ника нет-нет да и поглядывала в сторону спящего Князева. Действительно – двое. Игни и Антон. Нет, сомнений давно не осталось, но все же немного странно, когда вот так. В одной комнате.

Когда-то она читала, что если собаки долгое время живут с людьми, то они приобретают сходство с ними. Так вот, эти двое тоже были похожи, как хозяин и, хм, его любимый пес. Непонятно чем. Но бесспорно.

Подумалось: некоторые заводят собак, с которыми потом не могут справиться. И сами становятся на них похожи…

– Волюкрис… – протянул Игни. Пощелкал пальцами, вспоминая. – Знакомое что-то.

– Это клуб. Мы с Ксюшей были там до того, как она пропала, – пояснила Ника и добавила: – Он недалеко отсюда. У самой реки, внизу. Под метромостом.

– Хочешь, чтобы я туда съездил?

– Можем поехать вместе, – предложила она неуверенно.

– Незачем. Я сам. Тем более здесь недалеко. Удачи пожелаешь?

– Уда… – начала Ника, но запнулась.

Игни махнул рукой Шанне и вышел не попрощавшись.

Запах полыни остался.

Шанна тут же прекратила играть.

– Дождешься его, или домой?

Ника бы дождалась. Но она пообещала маме не задерживаться.

– А то подожди. Кофе угощу.

Похоже, кофеманили здесь часто. Независимо от времени суток.

– Давай по кофе – и домой, – сдалась Ника.

К тому же она так и не объяснилась. И поспешила начать, когда Шанна разливала по пластиковым стаканчикам густой черный напиток из термоса.

– Можешь передать Антону, что волноваться не о чем. Вряд ли мы с Игни… сблизимся. Я о нем не думаю. В этом смысле. И он обо мне, скорее всего, тоже. Он вообще… очень холодный.

Красноволосая девушка мелодично рассмеялась из своего угла.

– «В сердце, что кажется холодным, порой скрывается страсть, неизвестная огненным душам», – произнесла она нараспев, явно кому-то подражая. И добавила совсем иным тоном: – Да не переживай ты так! – Подошла, села рядом. Сунула в руки Нике горячий стакан и подула на свой. – Просто помни об этом, если вдруг надумаешь с «ночным» развлечься. По Тохе шарахнете…

Вот вроде бы и объяснились. Расставили все по местам. Только легче ни капельки не стало. «Развлечься». Слово-то какое… Грязное.

Сидели молча, прихлебывали кофе.

Опустошив свой стаканчик, Ника поставила его на пол, рядом с ножкой стула.

– Теперь точно пора.

Ника успела сделать несколько шагов.

А потом услышала протяжный выдох. Всхлип. И стон.

Шанна услышала тоже. Метнулась к спящему.

– Шанн, что-то не так? – подбежала Ника.

Отмахнулась. Забормотала:

– Боль-хвороба из чужого короба, откуда пришла, туда и пошла. Кто тебя послал, тот по тебе заскучал…

– Шанн! Шанна!!!

Шепчет, шепчет, раскачивается, шепчет…

– Тебя заклинаю, обратно отсылаю, за синие реки, за высокие горы, туда где тебя не найдут заговоры. Вернись к пославшему, горя не знавшему. С ним оставайся и не возвращайся…

Кровь. Это, что, кровь? Мамочки, как много.

– Слово мое сильно!

– А Игни? Что с ним?

Шанна повернулась. Лицо блестит от слез. Губы дрожат.

– Я не знаю… Раньше такого не было. Черт, ничего не получается…

Серые глаза с длинными прямыми ресницами. Спокойные. Как у Антона: «Хочешь, чтобы я туда съездил?»

– Боль-хвороба из чужого короба, откуда пришла, туда и пошла. Кто тебя послал, тот по тебе заскучал… Он не вернется.

– Что?

– Он не вернется! – Выкрик звонким эхом разлетелся по комнатам. – Не сможет. Ника, найди его. Пожалуйста, пожалуйста, найди его… я бы сама. Но ты же видишь… Игни не вернется. Я уверена.

– И что тогда? – с трудом двигая непослушными губами, спросила Ника и почувствовала, как пол начинает уходить из-под ног.

– Они погибнут. Оба.

Боль пахнет полынью и кофе. У нее серые глаза.

Теперь Ника знала это точно.

Игни

Ник, Ника-а…

А хочешь, скажу, как меня убить?

Легко и просто.

Отрезать от Полупути.

Вот как сейчас.

Я не могу вернуться. Маршрута не получается. Нет, я вижу его. Свою первую душу. Только не шагнуть.

Может, мне только кажется, что вижу. Точно так же, как и тебя.

Если выпустить мне всю кровь, я подохну, как любой живой. Это плата за телесность. Но лучше так, чем духом бесплотным. Привык уже. Нормально.

Ты бы сейчас плакала? Или отвернулась бы и ушла? На меня не очень-то приятно смотреть. Самому противно.

Ты воображаемая не плачешь. Не человек, а каменная дева. Валькирия. Богатырша. Боевая подруга.

Шучу, не обижайся.

Ты, это… Не отвечай, если не хочешь. А я еще расскажу. Чтобы не отключаться. Я слышал, если уснуть, когда так вырубает, то можно потом не вернуться.

Киваешь. Сидишь рядом. Не смотришь.

Он тоже неживой, это точно. Живой бы со мной не справился. Тем более в одиночку. Я вообще еще не встречал того, кто был бы сильнее меня. А этот – намного. Он старше. Опытней. И птицы его слушаются.

И тех девчонок – тоже он. Больше некому. Лизу, Настю. Ксюшу твою.

Ник, я полежу немного, ладно? Глаза закрывать не буду. Просто полежу.

А вот еще, прикинь, заморочка выяснилась. Полупуть начинает глючить, если спящего Князева повернуть ногами на место головы. Вот казалось бы, какая, на фиг, разница, в каком положении лежит князевское тело, если оно по-прежнему князевское?

Но для Полупути это – сбой координат. И я не могу вернуться. Только по-живому. Ножками дотопать. Опять же – смотря откуда…

Что за криворукий инженер эту штуку проектировал?

Зато если вернусь – доползу, доковыляю, припрусь, одним словом, весь такой внезапный, – то бинго. В следующую ночь опять ни царапины. Мои раны становятся его ранами, и ему их зализывать.

Такая фигня.

Нет, не сплю, обещал ведь.

Ник, а если кровь изо рта, это, значит, легкое задето? Пена какая-то. Не знаешь? Вот и я тоже.

Устал говорить. В тишине хочу.

Если б ты мне еще вон ту карточку в карман сунула… а то потеряю. Где взял, где взял… Купил. Я, вообще, знаешь ли, законопослушный.

Но ты не можешь. Ладно. Сам потом…

Тогда хотя бы руку вот сюда. Да, сюда. Спасибо. Лучше. Так почти не больно.

А Дашка, она… Себя продавала. В институт не поступила, родителям боялась признаться. Возвращаться не хотела в свою Едьму – не прикалываюсь, правда такое название.

Вот и зарабатывала. Долго не решалась мне сказать. А когда сказала, я ее предал.

До сих пор иногда разыскать тянет. Зря я так, наверное. Нужно было по-другому. Погорячился…

Ник, ты чего, обиделась, что ли? Ладно тебе, не уходи! Не уходи, пожалуйста, я обещаю больше о ней не рассказывать. Ник, останься. Не бросай меня здесь. Ник, Ника-а…

У меня, кроме тебя, никого нет.

Мукомольный завод Башкирова

– Вы меня не подождете? Нужно будет вернуться обратно.

– Долго? – Молодой, похожий на гопника таксист выглядел недовольным.

– Полчаса! – выдохнула Ника и растопырила пальцы: – Пять! Заплачу пять тысяч. Только дождитесь.

Неохотно кивнул. Она вышла, и черная «десятка» с треснутой фарой задним ходом откатилась на парковку под мост. Ника постаралась запомнить место.

Запустила пальцы в волосы, втянула голову в плечи и медленно побрела через дорогу с видом полного отчаянья.

Разве здесь вообще можно кого-нибудь найти?

Клуб выглядел безжизненным. Ни прожекторов, протыкающих лучами небо. Ни грохота музыки. Ни машин у входа. Выходной, наверное.

Неоновая вывеска, правда, сияла. Пафосно и неуместно.

VOLUCRIS. Только сейчас Ника поняла, что Ксюша косыми буквами на удивление точно изобразила шрифт.

Ксюша…

Ника с ненавистью посмотрела на здание.

Позади – абсолютно черный склон холма. Даже деревьев не различить. И еще эти здоровенные штуковины бывшего элеватора. Внутри что угодно можно спрятать – никто никогда не найдет.

Или кого угодно…

То и дело спотыкаясь о крупный гравий, Ника обошла громадину мукомольного цеха. Запрокинув голову, посмотрела на пристройку элеватора, пересчитала редкие узкие окна. Прошлой зимой отсюда сбросились две школьницы. Взобрались на самый верх по пожарной лестнице и спрыгнули, взявшись за руки. Ника не могла понять, насколько невыносимой должна быть жизнь, чтобы на такое решиться. Здесь даже внизу стоять страшно. Темно, безлюдно. Брошенное здание загораживает собою небо. Люди хоронят людей, но никто не догадался хоронить дома. Может, поэтому они, мертвые, мстят нам, живым?

Ника стряхнула накатившее оцепенение и побрела туда, где заметила свет, – к небольшой двухэтажной постройке за «мукомолкой». Едва ли младше своего соседа, оно, тем не менее, могло похвастаться новенькими пластиковыми окнами и дверью с кодовым замком.

Повезло – кто-то тусовался на улице. Дымил. Любовался видом.

Выбора не было. Ника подошла, хоть и боялась до ощущения пустоты в животе.

Пока мялась и подбирала слова, мужчина заговорил первым.

– Потеряла кого?

– Да, – ответила она и приблизилась смелее. Вроде бы нормальный дядька. С криком не набрасывается. – Своего друга. Он собирался в клуб, но не вернулся.

– Так нет никого, сама видишь. Закрыты сегодня. Хотя один какой-то бродил тут.

– Как он выглядел? – заволновалась Ника.

– Да в темноте-то не разберешь. Только в клуб он не пошел. Вон там, на пятачке покрутился, а потом развернулся, через ворота махнул – и в развалины. – Мужчина мотнул головой в сторону старого завода. – И птицы за ним.

– Птицы?

– Целая стая. Вроде ворон. Жирные. Ор подняли. Я еще подумал: вроде как за парнем гонятся. Хотя вороны на людей не охотятся… Это совсем недавно было. Может, он до сих пор еще там.

– Спасибо, – кивнула Ника и собралась было бежать.

– Стой! – окрикнул ее дядька. – Не одна ж полезешь? Сейчас за фонариком схожу, контору закрою, и вместе поищем твоего приятеля. Да не бойся ты, не обижу. – Бояться, очевидно, было поздно. – Я тут ночным сторожем. Дочка у меня твоего возраста. Школу заканчивает.

– Я уже в институте, – робко улыбнулась Ника.

– Тем более. Ученая, значит. Жди давай.

Дружелюбный сторож скрылся из виду совсем ненадолго. Вернулся с фонарем и связкой ключей. Скомандовал:

– За мной! – И направился к воротам.

Какое счастье, что не придется идти туда в одиночку.

– Звать-то как? – С этими словами мужчина отпер замок и откатил в сторону железную воротину. На створке еще сохранился кованый крест, изображающий крылья мельницы, и ржавые колосья пшеницы.

– Ника.

– Может, хоть ты мне объяснишь, Ника-земляника…

По пустующему цеху гулял ветер. Внутри оказалось полным-полно узких путей-коридоров между кирпичными колоннами. Под потолком ветвилась целая система толстых коленистых труб.

Луч фонаря рыскал по стенам и полу. Никин провожатый шагал вперед и без остановки говорил спокойным размеренным голосом. Должно быть, поэтому она не бросилась метаться, как угорелая, а так же спокойно шла следом. И волевым усилием вдумывалась в его слова, а не в то, какая находка их ожидает.

– И чего вас, молодых, на приключения-то тянет? – неспешно вещал охранник. – Вот и мой старший оболтус туда же. Зацепингом увлекся. Знаешь, что за штука? На электричках они катаются. К вагонам цепляются и висят там, как груши на ветках в урожайный год. А поезд едет… я как узнал – ремнем отходил по первое число, не посмотрел, что лоб великовозрастный. Какого черта тебе, говорю, спокойно-то не живется? Мать, отец – люди как люди. Работать не хочешь? Даст Бог, прокормим, пока живы. Компьютер новый? На тебе. Телефон – тоже на. В долги залезли. Купили, какой нравится. А он вон что удумал. Жить ему скучно стало… Твои-то, небось, тоже волнуются?

Словно в подтверждение в кармане под ладонью Ники вздрогнул телефон. Достав его, прочитала: «Где ты?» Следом тут же пришло еще одно сообщение: «Антон, конечно, хороший мальчик, но вы еще слишком мало знакомы, чтобы у него ночевать».

Ох, мама-мама…

После того как обошли первый этаж, поднялись на второй.

– Мама волнуется, – наконец призналась она честно.

– А тебе ее и не жаль вовсе. Потому что кажется, что ты будешь жить вечно. И ничего с тобой не случится. С кем угодно, только не с тобой. Подумаешь – мамка. Что с ней станет. Поплачет и переживет. Приятель-то важнее. Правильно говорю?

– Я очень люблю свою маму, – запротестовала Ника.

– А раз любишь, так и бросай это дело. По развалинам шастать. И другу своему скажи. А то оба доищетесь приключений. Только поздно будет.

Лишь бы уже не стало.

– Вот он! Туда гляди! Твой? – Луч фонарика заплясал в углу между стеной и окном. – Парень, эй! Ты как, жив?

Игни не шевелился. Лежал лицом к стене. Одежда и волосы – белесые от пыли. Пол под ним – черный. Или нет, это в темноте так кажется. А когда свет туда попадает – отливает красным…

– Дочка, «скорую» вызывай! – хриплым от волнения голосом произнес сторож. – Без сознания он. Трогать нельзя – мало ли что случилось. – И огляделся по сторонам в поисках возможной причины. Но ее не было.

А Ника чувствовала, как ее стремительно наполняет возникшая внутри ледяная пустота.

– П-подождите, не надо «скорую», – ответила она. – Я сейчас…

Встав на колени, робко протянула к Игни руку и позвала:

– Антон… – Выговорить другое имя оказалось не под силу. – Слышишь? – Не отвечает. Глаза закрыты. Кровь на виске. Ника стерла ее ладонью. Обернулась к мужчине: – Помогите его поднять.

– Да нельзя, говорю же…

– Я знаю, что делать. Пожалуйста… Меня такси ждет.

– Чокнутая, – в сердцах сказал сторож, но все же склонился, закинул себе на плечо руку лежащего парня и, кряхтя, кое-как его приподнял. – Держи его с другой стороны. Вот так. Вдвоем дотащим. Машина далеко?

– У клуба.

– Дотащим, – повторил он и вдруг прибавил: – Гляди-ка!

Без предупреждения потянулся за чем-то на полу, почти отпустив Игни. Нике пришлось напрячь все силы, чтобы его удержать. К счастью, это длилось недолго.

Мужчина протянул ей пластиковую карточку с фотографией.

Ника машинально взяла.

Водительские права. Должно быть, выпали из кармана куртки. Игни не соврал. Как он вообще ухитрился их получить?

«Ландер Антон Олегович. 08.08.1997. г. Дзержинск».

Шли медленно. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой оставляли позади пыльную темноту завода. Игни выдыхал шумно. Как вдыхал – Ника не слышала. Только этот прерывистый выдох через рот, каждый – будто последний. Он старался идти сам. Не хотел, чтобы его вели, дергался, пытался высвободиться. Не получалось. Снова едва не падал – Ника со сторожем подхватывали – получалось только хуже. И когда ей казалось, что все – ни вперед, ни назад ступить уже нет сил, осталось только рухнуть прямо здесь и остаться лежать вместе с Игни, сердце звонко выстукивало: «Ан-тон Лан-дер».

И она не падала. И ему не давала упасть.

За воротами остановились.

– Беги за своей машиной, дочка, – тяжело дыша, проговорил сторож. – Мы здесь подождем.

И Ника побежала. Сама удивилась, что смогла. Она уже не чувствовала усталости. Вообще ничего. Кроме стука своего сердца.

Как хорошо, что таксист ее дождался! «Десятка» по-прежнему одиноко маячила на пустой стоянке с включенными фарами. Ника подошла к водительской двери, но даже слова сказать не успела.

– Э, нет, – категорично заявил парень. – Ты себя видела? Зарезала, что ль, кого?

Ника растерялась. А когда догадалась опустить глаза и оглядеть себя, поняла, что он имеет в виду.

Одежда – куртка, брюки, даже шарф – пропиталась кровью Игни. Ладони липкие, волосы справа висят сосульками. Жутко даже представить, как выглядит лицо.

– В полицию бы позвонить, да черт с тобой, – не сказал, выплюнул таксист. И ударил по газам. Видимо, пока в сообщники не записала.

Последняя надежда выбраться отсюда самой и вытащить Игни умчалась в темноту вместе с «десяткой».

Хотелось закричать и разбить что-нибудь о землю.

Тупик. Тупи-ик…

Назад не пошла. Велела себе не раскисать. Еще успеет, а сейчас – не время. Надо взять себя в руки и думать. Она так и сделала. В прямом смысле. Обхватила себя за плечи. Так-то лучше.

Ника перебирала в памяти имена из телефонной книжки. Ни у кого из подруг машин не было. Родители подруг – не вариант. А здесь справа – клуб, слева – дорога. Метров триста пешком – и автобусная остановка. Вот только и автобусы в такое время не вариант.

Интересно, где Игни оставил свой мотоцикл? Хотя… Где бы ни оставил, с мотоциклом она попросту не справится.

Размышляя, Ника ходила туда-сюда вдоль дороги, не глядя по сторонам. Еще и бормотала себе под нос, поэтому не сразу услышала шум мотора.

Выбора все равно нет. Не из чего выбирать.

И она шагнула на проезжую часть. Ярко-красный автомобиль вильнул в сторону, пронесся мимо и взвизгнул тормозами.

– Жить надоело? – злобно выкрикнула блондинка в такой же алой, как и ее машина, куртке. Хлопнула дверью, крутнулась на шпильках и решительно направилась к Нике.

По мере приближения злость с ее лица словно ластиком стирали.

– Что с тобой случилось? – спросила она совсем тихо, когда подошла. И уставилась на Никину одежду.

Ника ее узнала.

Городская знаменитость Валерия Карпович. Дочь речного Есми. Ничего себе, ирония.

Но выбора по-прежнему не было.

– Это не моя кровь, – поспешила заверить она перепуганную девушку. – Нам в центр нужно. Подвезете?

Тыкать в ответ не осмелилась.

– Нам – это кому? Много вас? – сощурилась та.

– Двое. Я и мой друг. Он там. – Ника показала рукой. Все равно ничего не видно.

– Сейчас развернусь, – коротко кивнула Валерия, и Ника мысленно порадовалась, что та не оказалась равнодушной гадиной, которой все ее представляли.

Опять бегом вернулась к воротам. Машина уже стояла на обочине с распахнутыми дверями. Сама Валерия достала из багажника ярко-розовый плед. Протянула Нике.

– Заворачивай парня. Все сиденья мне перепачкаете. И куртку с него сними. Брось на коврик, потом отмою.

Имела в виду, естественно, коврик.

Дядька-сторож помог справиться. Вдвоем кое-как укутали Игни в мягкую ткань с легким запахом духов, устроили его на заднем сиденье. Ника села рядом.

– Береги себя, дочка. Мамку береги.

– Спасибо! – успела сказать она до того, как машина рванула с места.

Двое незнакомых людей не отказали им в помощи. Значит, кому-то там, наверху, нужно, чтобы так было.

– Может, в больницу? – Валерия то и дело посматривала на обоих пассажиров в зеркало заднего вида. Ника видела отражение ее идеально подведенных глаз.

– Нет, все будет в порядке. Нам на Верхне-Волжскую надо. Номер дома не помню. Покажу.

– Ну, смотри. Тогда через Сенную махнем.

Ника покивала. Привалилась плечом к плечу Игни – к счастью, он уже не дышал надрывно, а просто сопел, как все во сне – и спрятала нос в лохматых кисточках пледа. Сразу два ангела-хранителя сделали все, чтобы Антон Ландер остался в живых. Нет, три… Еще она, Ника.

– Симпатичный, – произнесла вдруг Валерия насмешливо. Первоначальный испуг отступил, и к ней вернулось явно привычное расположение духа. – Кто его так разукрасил?

Ника не ответила. Только плечами пожала, чего собеседница наверняка не увидела.

– Наши, что ли, отрихтовали? – продолжала Валерия. – Да нет, Вик бы мне сказал. И клуб сегодня закрыт… Кто тогда?

Клуб! Так вот откуда она ехала! Ника снова промолчала, интуитивно ощущая, что каждое лишнее слово может выйти ей боком.

– Ты всегда такая милая с теми, кто делает тебе одолжение?

– Прости… те, – выдавила наконец Ника. – Я ничего не видела.

Знала бы Валерия, кому она помогает. Убийце своего папы. Ника не слишком много знала о природе Есми, но раз Горан Карпович сопротивлялся Игни, значит, не хотел уходить.

Значит, все-таки Игни убийца.

Клуб еще этот… Знает ли Валерия, что там действительно происходит?

Розовый плед под Никиной рукой пришел в движение – «вторая душа» попытался освободиться. Но Ника обняла его обеими руками.

– Живой! Очухался! – тут же прокомментировала блондинка.

Лучше бы за дорогой следила.

– Не пустил меня, – пробормотал он негромко, но вполне отчетливо. Кровавые пузыри на губах – плохо дело. – Даже не дал подойти. Такой же как я.

– Ш-ш… – Ника еще крепче в него вцепилась.

«Отличный момент для откровений выбрал, ничего не скажешь», – подумала она и поспешила предупредить разогнавшуюся Валерию:

– Следующий дом. Да, этот. Спасибо.

– Особняк Каменской? Ты шутишь? – светская львица уже не скрывала веселья. – А твой товарищ, значит, потомок купеческого рода?

«Начитанная», – отметила про себя Ника. Как минимум знает историю родного города.

В очередной раз не получив объяснений, Валерия замолчала и только наблюдала за тем, как Ника выходит на улицу и идет к дому. И снова подала голос, когда увидела Шанну, которая вышла на стук:

– Непло-охо, смотрю, парень устроился!

Обе девушки не обратили на нее никакого внимания, слишком занятые Игни, которому они помогали выбраться из машины.

– Да, плед можете оставить… себе, – блондинка сникла, но уезжать не спешила и следила за происходящим с неиссякаемым интересом.

Посмотреть и правда было на что. Игни вроде бы и порывался идти самостоятельно, но не слишком успешно, точнее, совсем безуспешно, потому что в результате этих попыток все трое шатались из стороны в сторону, почти не продвигаясь вперед. К тому же вторая душа не утруждал себя скорбным молчанием мученика, а вовсю ругался. Иногда весьма заковыристо.

– Отвлеки ее! – не выдержала наконец Шанна. – В дом я его не потащу. Пусть отсюда проваливает. Только чтобы эта не видела.

Ника была очень даже не против. Во всяком случае, когда она выбралась из-под тяжелой руки Игни, собственное тело показалось ей легче перышка.

– Валерия, так неудобно просить об этом снова, – издалека начала Ника, вставая так, чтобы блондинка повернулась спиной к Шанне и не видела дальнейших ее маневров. – Вы уже очень сильно меня выручили, да еще и жизнь человеку спасли… – Она как могла тянула резину, то и дело поглядывала поверх плеча своей собеседницы. Еще никогда не наблюдала, как Игни прекращает свое ночное существование и передает эстафету Антону. – Может, подвезете меня до дома, поможете в самый последний раз?

Только на мгновение отвлеклась, посмотрела прямо на Валерию, чтобы не таращиться все время ей за спину. Услышала, как стукнула железная дверь, – и никого.

– Садись уже, – с тяжелым вздохом снизошла Валерия Карпович. Подозрительно оглядела тротуар, особняк и окрестности. – И чего я с вами связалась? Одна в кровище, второй исчез.

– Да не исчезал он, – возразила Ника. Еще не хватало подобных умозаключений от завсегдатайши «Волюкриса»!

– Хочешь сказать, твоя подружка в одиночку его внутрь затащила, а потом еще и дверь захлопнула? и все это за полминуты?

Вместо ответа Ника в который раз посчитала за лучшее промолчать.

Антон

Старые дома пахнут говяжьим бульоном. Застывшей корочкой жира в забытой на плите кастрюле. Фенолом. Старые дома звучат пыльным кашлем в кулак. Шарканьем тапочек, детским плачем. Старые дома тянутся стенами к солнцу. Ржавчину греют, плесень. Старые дома тянутся к людям. Люди проходят мимо. А они все тянутся.

Я рисую слезы в выбитых окнах, рисую себя. Я штрихую тени в собственных трещинах. Голуби взмывают в небо с моих плеч. Я смертельно болен, мои трубы ломит, когда дождь и ветер. Это я смотрю на мир сквозь прицел оконной рамы, щурясь осколками стекол. Осыпаюсь лоскутьями обоев. Протягиваю руки к людям. Они проходят мимо. И я опускаю руки…

Ты тоже проходишь. Не узнаешь меня под слоями штукатурки. Не слышишь, как я кричу тебе, или думаешь: показалось. Я хотел бы бежать за тобой, но слишком прочно врос фундаментом в землю. Я хотел бы обнять тебя, но только поскрипываю ставнями. Я хотел бы быть с тобой, но нельзя.

Ты стоишь на остановке, поглядываешь на часы. Ждешь кого-то. Меня?

Мы хотели встретиться. Гулять по вечернему городу. Считать фонари. Сегодня? Уже сегодня?

И я прихожу.

Не я – он.

Неужели и ты не видишь разницы? Даже ты теперь нас путаешь?

Бежишь к нему, что-то говоришь, захлебываясь словами, вжимаешься в его руки. Вы стоите в толпе, но не сливаетесь с нею. Вы – часть иной реальности. Осколки друг друга. Вы притираетесь сбитыми гранями, вы соразмерны, вы однозвучны. Вот прямо сейчас вы уже одно целое. Так пальцы сцепляются, так совпадают бугорки и впадинки, так вдох переходит в выдох. Ты – в него. Он – в тебя.

На вас засматриваются. Вы очень красивые, когда вместе.

Он возьмет тебя за руку. Вы будете заходить в каждый магазин. Ты будешь переодеваться сотню раз. Он будет смотреть на тебя, а все остальные – на него. А ты будешь счастлива, что он видит только тебя.

Потом он затащит тебя в ночной кинотеатр, где вы будете единственными зрителями – в каждом городе первым делом находит такие места, круглосуточность это его конек, – и там сделает с тобой то, что должен был сделать я.

Твой первый раз. Ты берегла себя для меня.

Он будет нежен. Он это умеет.

Все, что я мог обещать тебе, это глоток вины и горсть запретов: не смотри на меня, не трогай меня, не будь для меня…

Он сможет дать тебе все, чего ты хочешь. Давно уже хочешь, не отпирайся. Знаю.

К тому же ты веришь, что он – это я. Мы действительно сильно похожи.

Пусть – в глубине моих стен распадаются провода. Пусть – лопаются трубы, взрываются вены. Пусть – я буду ждать много дней, прежде чем придут эти люди. Выломают дверь, спугнут тишину. Они будут искать здесь мертвых детей, но найдут только мертвый дом.

Они станут говорить и пускать дым в мой потолок. А потом уйдут, оставив окурки на моем паркете.

Я бережно впитаю каждый крошечный огонек. Впущу его в себя, каждым сантиметром стен изнывая от боли, и буду выдыхать твое имя из впалой деревянной груди. До тех пор, пока пламя не пожрет обрывки обоев. Пока дочерна не вылижет мои наличники. Не изгрызет мою кровлю. И тогда мой крик взовьется искрами. Я буду звать тебя из самого сердца этой пытки, уже рассыпаясь в пепел: моя девочка, моя девочка, моя де…

– Все будет хорошо. Теперь я справлюсь, – уверяет меня голос, похожий на твой, но я не понимаю смысла фразы. Просто цепляюсь за нее краем сознания. – Терпи, Тошенька, терпи, еще немножечко…

Университет и яхт-клуб

После впечатляющего появления Ники на пороге мама перестала с ней разговаривать. Объяснения выслушала, но трагизмом ситуации не прониклась. Испорченную одежду дочери она собрала в черный мусорный пакет. С непроницаемым лицом кинула его возле двери и стала куда-то собираться. На вопросы не отвечала. И вообще вела себя так, словно Ника превратилась в невидимку-Есми.

В квартире остро пахло сердечными каплями.

Мама ушла. Закрыла дверь своим ключом. Ничего, сама же собственного бойкота не выдержит. Вечером сделает вид, что обо всем забыла.

Ника направилась в душ, попутно стягивая свитер.

Семь утра. Позади – бессонная ночь. Впереди – пять институтских пар и тестирование по логике, которое нужно выполнить без ошибок, если не хочешь в конце семестра сдавать зачет по ненавистному предмету. Ника предпочла бы первое.

От горячей воды стало только хуже. А холодную она не переносила.

Несмотря на две кружки кофе, глаза не открывались. Ника отодвинула тарелку в сторону, сложила руки на столе и уткнулась в них лицом. Хотя бы часок подремать… Если уснет на лекции, не избежать публичного позора. Интересно, как там Игни? Вернее, Антон. Надо было взять у Шанны номер мобильного. Иначе как еще узнаешь? Сил на то, чтобы тащиться к ним после занятий, точно не останется…

На свежевымытые ладони налипла мелкая пыль.

Ника подняла их и внимательно рассмотрела. Крупицы чего-то смутно знакомого… Фу, это же мамины дурацкие камни! Снова, что ли, рассыпались?

Она вскочила, обшарила кухонные шкафчики. Мешочка не было. Такого ситцевого, в дурацкий цветочек, с бантиком – сама видела, как мама на машинке тачала, взамен сожженного кожаного кисета. В ящиках стола тоже не обнаружился. Ника и представить не могла, что захочет его видеть. Но лучше бы нашелся.

На всякий случай заглянула в комод и платяной шкаф в маминой комнате. Гадкие камни как сквозь землю провалилась. Может, мама с собой забрала? Мало ли, куда она поехала. Клиенты иногда просят погадать у них дома.

Немного успокоив себя этим, Ника все-таки выглянула в окно и оглядела палисад. Он прекрасно просматривался со второго этажа сквозь голые ветви кленов. Весь – и сломанный буфет, и качели, и стулья.

И пятно недавнего кострища посередине.

Спать резко расхотелось. Наоборот – бодрой козочкой заскакала по комнате, собирая тетради и книжки. В институт, подальше от этого сумасшедшего дома. К людям. Обычным людям. С одной душой и стандартным набором студенческих проблем. Хоть ненадолго почувствовать себя нормальной…

Желание осуществилось наполовину. Ника вполне непринужденно болтала с одногруппниками о грядущем тесте и с виду производила впечатление благополучного человека. Но мыслями витала далеко. Настоящее имя Игни, которое она узнала случайно и, может быть, не должна была знать, не давало покоя. Антон Ландер куда сильнее напоминал обычного живого человека, чем его абстрактное прозвище. И волновал Нику куда больше. Она пыталась, но никак не могла объяснить себе, почему всякий раз, когда она мысленно называла его по имени, ей начинало не хватать воздуха. На помощь внезапно пришла народная мудрость из серии «отложил на осень, а там бросил», «не сможешь, так отложишь» и литературное: «Я подумаю об этом завтра».

Сейчас ее ждали заботы поважнее. Например, Павел Нелидов.

Если и подбираться к клубу, то только через него. Правда, прежде ей предстоит подобраться к нему самому. Тоже не из тривиальных задачка. Учитывая симпатию объекта к рыжеволосым обеспеченным фуриям.

По крайней мере, со слов Катьки Коренец.

Сам Нелидов, как назло, снова отсутствовал. Прикидывая варианты, перебирая их так и этак, Ника опустошила очередной – со счета сбилась, который, – стаканчик кофе из автомата, потусовалась в буфете, вернулась в аудиторию и выглянула в окно.

Темнеет все раньше… Еще немного, и они будут видеть дневной свет только за этим самым окном. А в остальное время – долгую ночь, снег и холод.

Кучка студентов-счастливчиков из числа тех, у кого меньше пар, высыпала на крыльцо. Постояли и разбежались. Кто домой, а кто – в очередной раз гулять по центральной улице города, вдоль и поперек уже исхоженной, но от этого не терявшей привлекательность.

Двор постепенно опустел. Кто-то подергал Нику за рукав – пора было возвращаться за парту. Преподаватель уже занял свое место и пока что терпеливо ждал, когда молодежь организуется сама.

Организовались все, кроме Ники, которая увидела Шанну.

Внизу, на улице. У входа в корпус. Впервые сама ее разыскала. И пришла. Что-то точно случилось. Нехорошее…

– Извините, – пискнула Ника. Сгребла в охапку то, что было на столе. Уронила ручку, но поднимать не стала. Выскочила за дверь аудитории и уже в коридоре, на бегу, кое-как затолкала вещи в сумку.

Даже не оделась. Выбежала на улицу без пальто.

– Как дела? – сказала Ника вместо приветствия и уставилась на красноволосую девушку, пытаясь прочитать ответ на ее лице.

– Да ничего, – в словах прозвучало удивление, видимо, Шанна не поняла причины столь стремительного Никиного появления. – Я не знала, когда ты выйдешь. Стою вот, жду… Это, Ник… Спасибо тебе.

«Спасибо!» Она пришла, чтобы поблагодарить! Значит, все живы. Отлегло. И одновременно стало холодно.

– Ага, – кивнула Ника. – Только пойдем внутрь. Пальто возьму.

Вместе вернулись в пустой гардероб. Идти на неуважительно покинутую лекцию не хотелось – до ответственного теста еще час, время позволяло прогуляться. Ника забрала пальтишко, которое пришлось одолжить у мамы: ее собственная куртка отправилась в мусорный контейнер. А новую никто не обещал.

– Тоха отлеживается, – между тем рассказывала Шанна. – Еще не вставал. Игни, конечно, знатно укатали, ну да ничего. Следующей ночью опять огурцом будет. Это Тохе тяжело. Но теперь уже не страшно. Ник… ты ему жизнь спасла. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Ника, хотя совсем не чувствовала себя супергероем.

– Игни тебе что-нибудь говорил? Ну, о том, кто его…

– Сказал, что кто-то не дал ему подойти, и еще: «Он такой же, как я». Вот и все, – ответила она рассеянно. Убедившись, что опасения не оправдались, Ника снова нырнула в планы по покорению клуба и дрейфовала в них, хотя сама не верила в то, что сможет провернуть нечто подобное в действительности. – Слушай, а может, перекусим? Тут рядом местечко есть неплохое. «Вражкова чашка» называется. Недорого и вкусно. Мне с тобой посоветоваться надо.

– О’кей, только чур я угощаю! – обрадовалась Шанна. – Тем более мы с Антоном тебе за пиццу так и не вернули.

О том, что «недорого» для нее и для Шанны может обозначать разные вещи, Ника как-то не подумала. «Чашка» – не затрапезная пиццерия, а вполне себе ресторан чешской кухни. Ну и ладно. Решила, что со счетом потом вместе разберутся. Деньги у Ники были, только на днях получила стипендию. Да и Шанна при виде кованой барной стойки и пражских пейзажей на стенах не стушевалась. Плюхнулась на кожаный диван, раскрыла кожаную папку с меню и принялась внимательно его изучать.

Выбрали почти одно и то же. Сошлись во вкусах.

– Такой же, как он, – вернулась Шанна к окончанию рассказа Ники. – Это нормально. Зато понятно, почему он оказался сильнее Игни. Чья-то вторая душа оптом чистит ваш город от Есми.

– С помощью Пастырей, – заметила Ника. – И птиц, превращающихся в людей.

– Птицы превращаются в людей? Ого. – Шанна почесала свой чуть вздернутый нос. Резкие тени, которые отбрасывала висящая над столом лампа, делали ее похожей на красивого мальчика. – Знаешь что? я думаю, это воины. Похищенные девчонки не могут сражаться с Есми сами. А Есми не всегда покорно уходят на изнанку. Чаще всего они сопротивляются.

Изнанка. Ника сразу представила себе то, что сама так называла, – городские подворотни. Непонятно только, почему души умерших людей, которые продолжают считать себя живыми, должны туда уходить? Тем более, что по лицевой стороне они и так не бродят. Или же Шанна вкладывала в это слово другой смысл. Ника собиралась расспросить поподробней, но в этот момент перед ними появились тарелки с горячим, и мысль об изнанке сразу отступила на второй, а то и третий план.

– О шом ты хошела пошоветоваша?

– Хм?

– Посоветоваться, – повторила Шанна, но через секунду снова наполнила рот.

– Хозяин этого клуба учится со мной на курсе.

– Хошешь эго… Тьфу ты. – Пришлось дожидаться, пока она в очередной раз прожует. – Хочешь его обольстить, прижать спиной к… э-э… подушке и добиться откровенности?

Похоже, в располагающей обстановке Шанна становилась совсем уж невыносимой. Или попросту вредной.

– К стенке, – поправила Ника. Сделала вид, что не поняла намека. – Проблема в том, что ему плевать на таких, как я.

– А чем ты ему нехороша? – спросила Шанна и сыто икнула.

– Небогатая. Не рыжая.

Классно обобщила. Самой понравилось.

– Тебе чего, замуж за него надо или цену себе набить? Пойдем. – Шанна встала с решительностью, какой Ника от нее не ожидала. Оставила на столе крупную купюру, даже сдачи дожидаться не стала. – Будем делать из тебя богатую и рыжую.

Менять цвет волос Ника отказалась наотрез. Ее вполне устраивал собственный – натуральный русый, слегка золотящийся на солнце, с красивыми переливами. Ника ни разу не красилась и не хотела начинать даже при условии призрачного успеха всего мероприятия.

– Фиг с тобой, – сдалась Шанна после нескольких неудачных попыток переломить сопротивление. – Я тебя, в принципе, понимаю. Да если б я могла избавиться от этого чертова красного пигмента… Но – тебе со мной повезло. У меня есть парик. Ладно, три… и нечего так смотреть, – фыркнула она, поймав Никин ироничный взгляд. – Тебе смешно, а у меня трагедия. Всю жизнь – в одном цвете. Тоска… О, смотри! Зайдем?

Ника едва за ней поспевала. Вдвоем они свернули в один из сияющих витринами бутиков, которыми в изобилии могла похвастаться главная улица города. Не запредельно дорогой, но Ника все равно никогда ничего здесь не покупала.

– Важен не ценник, а то, как ты в этом выглядишь, – поучал красноволосый стилист-имиджмейкер, с невероятной быстротой перебирая наряды. Что-то отвергалось сразу, что-то падало на руки девушке-продавцу, а потом все равно отвергалось. – Если б мне только было, куда во всем этом ходить!.. – говорила Шанна и мечтательно щурилась. Она действительно получала удовольствие от процесса. В отличие от Ники, которой сразу стало скучно. Редких покупателей она разглядывала с гораздо большим интересом, чем товар.

С огромным трудом сошлись на паре узких брюк и чем-то таком же обтягивающем для верха. Хорошо хоть, без леопардовых пятен и тигриных полосочек. Ника искренне не желала изображать звериную шкуру.

Из примерочной вышла на негнущихся ногах – никогда раньше не влезала в настолько узкие брюки! Но собственное отражение в зеркале неожиданно ей понравилось. Такой Ника себя еще не видела. Вроде ничего особенного – всего-навсего другая одежда. Зато теперь очевидно, что у нее стройные ноги. Длинные даже без каблуков – раньше не замечала. И талия… есть. И вообще… Все есть.

Кроме свободы, чтобы широко шагать и размахивать руками.

Шанна молча показала поднятый вверх большой палец. Еще какие-то сапоги сунула. Лиловые. Не кожа, не замша, а не пойми что. Ника поймала себя на мысли, что рассуждает, как ее мама: «Обувь должна быть удобной, натуральной и служить много лет». А черт бы с ними, с годами. Ей нужен всего один день… Тем более, до чего красиво! Сапожки сели как влитые. И оказалось, что в них можно ходить. Правда, недалеко и недолго.

– Куртку свою дам, – расщедрилась Шанна после того, как расплатились за вещи. Вскладчину. У Ники чуть-чуть не хватило. – Да не бойся, не эту, – хихикнула она, заметив, видимо, мелькнувший на Никином лице ужас. – Эта вообще Тохина. А ту я берегу для… Лучших времен. Если они когда-нибудь наступят.

Ника и рада была бы ее утешить, но не знала как. Действительно, «если».

– А теперь смотри сюда. Самая главная фишка. Залог твоего вау-впечатления. – Шанна достала из кармана и крутанула на пальце связку ключей. Ника не сразу поняла, что она имеет ввиду. А когда поняла…

– Нет. Нет, нет и еще раз нет.

В памяти всплыла собственная фантазия про мятый нелидовский «Кайен». Следом возникла другая: кредит длиной в полжизни, чтобы возместить ущерб. Нелидову так точно. А может, еще и Игни…

– Я просто подойду к нему в универе. И познакомлюсь.

– В универе ты будешь одна из, – приземлила ее Шанна. – Он даже имени твоего не запомнит. Но если ты подкатишь на черном мотоцикле… Слушай сюда. Днем ключи всегда у меня. Если завтра увидишь своего мажора, звякни мне – пригоню мотоцикл поближе. Тебе и ехать-то никуда не придется. Десять метров по прямой. Зато он офигеет. Сразу. Гарантирую.

Как раз насчет офигения Ника не сомневалась. Вид собственной машины, разбитой на стоянке, кого угодно удивит.

– А ты сможешь пригнать мотоцикл? Уже пробовала?

– Че там. – Шанна тряхнула своей единственной длинной прядью. Ника не отказалась бы обладать такой же уверенностью. – Тот же велосипед, только с мотором. Короче, договорились. Готовься. Жду звонка. Только давай Тохе пока ничего говорить не будем. Убьет обеих.

В этом сомнений тоже не было.

Обменялись номерами и расстались до завтра. Шанна бодро зашагала в направлении кремля, а Ника поплелась обратно в университет, заранее предвкушая беду.

* * *

Она от души надеялась не увидеть «Кайен» на парковке. Ни на следующий день, ни во все другие дни своей жизни.

Но он появился.

Павел Нелидов – тоже. С самого утра мелькал то в коридоре, то во дворе, то снова в коридоре. И даже на последнюю общую пару прилежно явился.

Не явилась сама Ника. Убедившись, что светловолосый отпрыск богатого папочки плотно обосновался на излюбленной галерке, она сбежала до того, как закрылись двери аудитории. И устремилась на улицу.

– На, держи. Переодевайся. – Шанна сунула ей в руки обещанную куртку и с одобрением наблюдала, как Ника скидывает мамино пальто и натягивает обновку. – Во-от… – Рассмотрела результат со всех сторон и осталась довольна. Ника чувствовала себя немного стесненно в черной кожанке – все-таки Шанна была стройнее. Но роскошный лисий воротник и меховые «хвосты» на спине выглядели так стильно, что примирили Нику с вынужденным неудобством.

Мотоцикл Игни стоял за углом учебного корпуса, в тесном Университетском переулке. Пугающее сочетание металла, пластика и спящих пока неведомых «лошадиных сил».

И ей придется всем этим управлять.

– Садись, – скомандовала Шанна. Ника сделала шаг вперед, затаила дыхание, как перед прыжком в воду, но все-таки заставила себя положить ладони на рукоятки байка. Собралась с духом и перекинула ногу через сиденье. Сердце ухнуло вниз, когда она увидела перед собой кучу датчиков и переключателей. Справа красный, слева белые. Хромированные скобы ручного тормоза. Шанна незаметно повернула ключ, и приборная панель засияла, как новогодняя елка.

– Стартер, – коротко поясняла она, щелкая соответствующими тумблерами. – Фара. «Драйв-нейтраль». Ехать-не ехать, если тебе так понятней. Поворотники. Все остальное не трогай. Лучше вообще ничего не трогай. Подъехала, вот сюда ткнула – и ключ из замка. Да, не забывай про стояночный тормоз, иначе моц сам себя угонит. Въезжаешь?

Ника не «въезжала». Все ее внимание было поглощено звуком двигателя. Его утробное урчание отзывалось снаружи сдержанной вибрацией. Зверь, замерший перед прыжком, который был частью своего хозяина и вряд ли обрадуется новому седоку. Попробуй с таким совладай…

– Тахометр, одометр, спидометр, штучки-дрючки и прочие манатки, – не меняя тона, сострила Шанна и остановилась, только когда Ника в ужасе на нее уставилась. – Шучу, не напрягайся! Можешь не запоминать. И вообще, меньше слов – больше дела. Разгон – торможение. Давай.

Ладони потные. Сердце выпрыгивает из груди. Даже вздохнуть страшно. И кажется, что впереди – не улица, а полоса препятствий. Нет домов, нет неба, нет ничего за пределами дороги. На асфальте – грязное месиво талого снега пополам с реагентами. И зверь, только и ждущий, чтобы отомстить самозванке. Все.

«Пожалуйста, не злись! Помоги мне!» – взмолилась Ника. Заставила себя сделать глубокий вдох. «Драйв», медленно прибавить газ…

Рывок. От неожиданности Ника сжала оба ручных тормоза сразу. Мотоцикл встал, как вкопанный. Чуть через голову не кувыркнулась.

Но смогла. Смогла. Смогла!

– Супер! – выкрикнула Шанна. – Давай еще раз, только аккуратнее!

Теперь уже не рывок. Плавный широкий шаг. Нет, не так. Ощущение было таким, будто ее подхватили две огромные ладони и просто перенесли на пару метров вперед. Порыв ветра в лицо. Набрать бы скорость и отпустить себя в полет… Отпустить себя. Хотя бы раз в жизни.

– Стоп. Лучше! Уже не так резко.

Кажется, Ника начинала понимать одержимость Игни дивным механическим зверем, грозным с виду, но удивительно покладистым на деле.

– Ник, еще не пора?

Она совершенно забыла про время. И о том, для чего все это затевалось.

– Ну-ка, подожди. – Шанна ловко убрала Никины волосы назад, собрала и туго стянула их «невидимками» на затылке и надела ей на голову обещанный парик ярко-рыжего, почти морковного цвета. Поправила, закрепила еще несколькими заколками. По плечам Ники рассыпались густые локоны, длинная челка упала ей на глаза. – Годится, – со вздохом сказала Шанна. – Гони. Только не навернись, иначе…

– Игни убьет нас обеих, – закончила за нее Ника.

Немного прирученный байк рыкнул двигателем и плавно покатил к университетской парковке.

Ника почти с ним сроднилась.

И даже кажется, что Игни рядом.

Взяла курс на белый «Кайен». Успела вовремя – Павел Нелидов как раз вышел из дверей универа и направился к машине. Очень удачно – один и не спеша.

Мотоцикл не подвел. Не его вина, что ему достался такой непутевый водитель.

От волнения Ника «перегазовала». И слишком поздно это поняла. Распахнутая дверь «Кайена» приблизилась неожиданно быстро. Только что казалась недостижимо далекой, и вдруг оказалась возле переднего колеса. И еще огромные испуганные глаза Нелидова.

Чудом не задела. Ника в последний момент успела вывернуть руль и уже приготовилась к неизбежной встрече с оградой. Но не случилось. Переднее колесо встало в аккурат между решеткой и бампером «Кайена». Еще бы чуть-чуть, и притерлась.

Это был полный провал.

– Тебе жить надоело, гонщица? – обалдевшим голосом бесцеремонно произнес Нелидов. Впрочем, в остальном он проявил себя джентльменом. Руку подал, придержал мотоцикл, пока Ника весьма неэлегантно с него сползала. Про «нейтраль» и ключ в замке зажигания она вспомнила сама. Хоть в этом не прокололась. – Первый раз за рулем? – предположил он после того, как они совместными усилиями установили «моц» на тот самый стояночный тормоз, о котором напоминала Шанна.

– Второй, – призналась Ника. Даже почти не соврала.

– А чего без защиты ездишь? Или у тебя, как у кошки, девять жизней?

– Кажется, только что осталось восемь, – ответила она незнакомым низким голосом. Похоже, он принадлежал не ей, а рыжеволосой диве в куртке с лисьим воротником. Сама Ника в это время была далеко. И тряслась там от только что пережитого ужаса. – Спасибо вам.

– Тебе. Павел.

– Вероника.

Так и стояли друг напротив друга. Нелидов цепко просканировал взглядом ее лицо. Потом оглядел морковные локоны, лисий воротник и все, что ниже, вплоть до лиловых сапожек. Затем мотоцикл. Снова Нику – все так же оценивающе. Разве что зубы не проверил. Ника тоже не отводила взгляд. Вовсю разглядывала его рваную стрижку, девчачьи ресницы и брови вразлет. Он напоминал гламурного колдуна Хаула из «Ходячего замка» Миядзаки. А Ника симпатизировала этому персонажу.

– Торопишься?

Вместо ответа она медленно покачала головой из стороны в сторону. Умом понимала, что ее затягивает уже не в собственную, а совсем чужую игру. Но что-то внутри подсказывало, что делать. Раньше она никогда не испытывала подобного.

– Хочешь, прокатимся?

Лицо Ники приняло выражение, которое, по ее мнению, должно было обозначать наивный восторг.

– А куда поедем?

– В ресторан. Любой, какой скажешь.

– Да ну, скука. – Наглеть так наглеть! – У нас в городе нормальных-то нет. Может, чем-нибудь еще удивишь?

– Удивлю. Прыгай в машину.

Ника была уверена, что он повезет ее в клуб, но вышло иначе.

Всю дорогу Павел хранил заговорщицкое молчание, только улыбался и касался ее руки, когда вопросы становились совсем уж назойливыми. Нике было из-за чего волноваться – знакомые улицы за окном очень быстро закончились.

И началась трасса, знакомиться с которой страшно не хотелось. Чуть позже вообще в лес свернули. Дорога, правда, не заняла много времени. Сначала уперлись в шлагбаум, который поднялся по мановению нелидовской руки. Затем между деревьями блеснула вода. На берегу стоял сруб на сваях. Избыточно пышный «русский стиль». Снаружи изба избой, а вокруг – иномарки бизнес-класса. Но удивительно безлюдно. Ковры, позолота и медвежьи шкуры наверняка прилагались. И точно. Все это ждало Нику внутри, как оказалось, яхт-клуба. Наконец-то обнаружила вывеску.

– Вино? Шампанское? Куртку оставь, – без паузы проговорил Павел, положив ладонь ей на плечо, – будет прохладно.

– Чай, – по-дилетантски ответила Ника. – Если можно.

Усмехнулся. Сейчас поймет, что не такая уж она отчаянная, какой хочет казаться. Ну, и ладно. Главное – завести разговор о «Волюкрисе». Вот только как?

Он прошел в пустующий бар и на мгновение скрылся под стойкой. Извлек оттуда термос, насыпал в него чая, по щепотке из разных банок, налил кипяток.

– Пошли, – мотнул головой Нелидов. – Сейчас сама все увидишь.

И исчез за резной дверью, захватив с собой термос. Ника последовала за ним, чувствуя себя глупышкой Софи, которая не верила россказням о том, что волшебник Хаул похищает девичьи сердца. А зря, люди попусту болтать не станут…

За дверью оказался выход на длинный пирс. По обе стороны от него дремали, чуть покачиваясь, большие и маленькие яхты. Некоторые из них можно было бы назвать катерами, другие напоминали корабли.

Павел обернулся, подождал, пока Ника налюбуется большими лодками и вспомнит про чай.

– Сюда, – он протянул ей руку и помог подняться по узкой сходне на борт одного из этих красавцев, которые выстроились у причала, словно соревнуясь в дерзости очертаний и белизне бортов. – Осторожно, здесь ступенька.

Вслед за ним Ника спустилась вниз по узкой металлической лесенке и оказалась в неожиданно просторной каюте – снаружи не скажешь, что здесь может быть столько пространства. Уютного пространства с деревянными панелями на стенах, кожей и сукном. Мебель была лишь чуть меньше привычной, но от этого создавалось ощущение нереальности. Словно чудом пролезла в кукольный дом.

Павел поставил термос на стол и тут же потянул Нику к иллюминатору.

– Ну, что, удивил? Смотри, как красиво!

– Невероятно, – согласилась она. Снаружи плескалась вода. Пошел снег, и белоснежные хлопья плавно опускались вниз – сначала несколько, потом больше, потом словно кто-то растряс по ветру огромную пуховую перину, и все окружающее скрылось из виду. Осталась только вода и эта круговерть снежинок над нею.

– Жаль, прокатиться сейчас не получится, – тоном змея-искусителя прошептал Павел-также-известный-как-Хаул за Никиным плечом. – Яхта на приколе и скоро отправится зимовать в ангар. Но если захочешь, мы вернемся сюда весной.

После этих слов его ладони, которые уже вовсю путешествовали у нее по спине, устремились ниже, в тесные карманы ее брюк, и крепко сжали то, что было под ними.

Его смелые прикосновения, призванные заставить забыть обо всем на свете, произвели обратное действие. Ника словно отрезвела.

Ничего себе далекоидущие планы! Да он попросту пускал ей пыль в глаза. Впрочем, как и она дурачила его. Кто правдоподобней. Время шло, а она ни на миллиметр не продвинулась к цели своей поездки. И вообще – не заиграться бы.

– Э-э, Павел…

– Ну, наконец-то. А я все думал, когда же ты назовешь меня по имени?

Смутил, подлец. Но на этот раз Ника не поддалась. Отстранилась, вернулась к столу и уселась на диванчике, закинув ногу на ногу. И как ни в чем не бывало продолжала о своем.

– Я недавно была в твоем клубе, – защебетала она в надежде повернуть беседу в нужное русло. – Очень понравился. Как тебе только в голову пришло устроить его в старом вокзале?

– Ну, вот такой я крутой креативщик. – Сел рядом. Сощурился. Смена темы, значит, не понравилась. Но Ника не для того укрощала мотоцикл, а затем тащилась в такую даль, чтобы красотами природы любоваться.

– Ой, слу-ушай… Такое дело. – Она выдержала паузу, стараясь не сбиться с легкомысленного тона рыжеволосой мотоциклистки на собственный угрюмый. Вот оно, самое главное. – Не подумай, что я тебя гружу. Скажешь нет – значит, нет. В общем, я тут с предками разгавкалась. Вот прям насмерть. Отец орет, что карманные деньги мне урежет. А я – ну и ладно, без вас обойдусь. Дверью бахнула, ушла ночевать к подруге. И так, знаешь, тошно стало… и вернуться не могу, и жить на что-то надо.

– Тебе денег, что ли, дать? – Нелидов резко заскучал. Похоже, вообще пожалел, что притащил сюда эту нахалку. Наверно, хотел как лучше, а она тут грязными ногами да по хозяйскому паркету.

– Нет! Ты ж мне не папик, – поспешно возразила Ника. Пусть хоть немного расслабится. Не такими уж грязными. – А давай я у тебя в клубе подработаю? Предки угомонятся, да и просто прикольно.

– Обещать не буду. – Судя по тону, кавалер стремительно и необратимо терял интерес к своей новой знакомой. – Кадрами у нас Вик рулит. Завтра приезжай. Посмотрит на тебя. Может, пригодишься…

Вик. Это имя она уже слышала. Валерия Карпович упоминала какого-то Вика. Что он все про всех знает или типа того.

– Вик – это твой друг? – Запас Никиной наглости подходил к концу. По капле выжимала.

– Партнер, – коротко ответил Нелидов и снова придвинулся. Выглядел, правда, не столь расслабленным, как раньше.

Кожаный диван громко скрипнул под тяжестью их тел.

– Может, позже о делах? – Павел протянул руку и провел кончиками пальцев ей по щеке. – Сейчас есть гораздо более важное…

И потянулся губами. Ника отвернулась. Поцелуй пришелся вскользь.

– Я… Мне… – Ладони взмокли. Пришлось сжать их в кулаки, чтобы он ничего не заметил. – В общем, мне сейчас нельзя.

До чего же у него взгляд острый. Бритвенно-режущий. Или это в полумраке кажется? Словно на кусочки разделывает. Сам на маньяка не похож, но вот когда так смотрит…

– Чего-о?

– Эти дни, – пискнула она, надеясь в душе на его порядочность. А то ведь проверять полезет.

Не стал. Нос наморщил, взглядом уже не полосует. Скорее, изучает.

– Поехали, – коротко сказал он, даже не стараясь сохранять видимость былого расположения. – Дел еще по горло.

Надо думать, весной она сюда уже не вернется. Как бы это пережить?

Всю обратную дорогу Хаул номер два хмурил свои прекрасные брови и, похоже, силился смириться с тем, что просчитался. Принцесса превратилась в тыкву даже раньше, чем часы пробили полночь. А Ника смотрела в окно и с нетерпением ждала того момента, когда можно будет снять, наконец, дурацкий парик. И чертовы пижонские сапоги, которые и в самом деле оказались неудобными.

Игни

Я нашел ее на склоне. Упала, наверное, выше. Потом скатилась сюда и застряла в кустарнике. Одежда в клочья. На земле вокруг тела – джинсовые лоскуты, обрывки синтепона. Кажется, даже пучки волос… Губы искусаны, десны разбиты в кровь… Ладно тебе, хорош пялиться.

Ник, я все сделал. Как смог. Я больше ничего тебе не должен.

Завтра сама узнаешь.

Есми-Ксюша сидит рядом. Такая же… поюзанная. Подбородком в колени уткнулась. Волосищи до пояса. Красивая. Была.

– Может, – говорю, – хочешь кого-нибудь увидеть? Попрощаться?

– Нет, – мотает своей копной кудрявой. – Стыдно…

У нее нос шелушится. Лицо такое нежное, детское. С короткой стрижкой за мальчишку бы принимали. Хотя фигурка вполне… Хм. Все по возрасту развито.

Глядит на меня. Задумала что-то. Мнется.

– Валяй, излагай. – Разбрасываю пинками сырую листву возле нее, приземляюсь на расчищенное место. Достаю сигареты.

– Дай.

Протягиваю ей одну. Самому расхотелось. Огонек зажигалки отражается в белесых глазах.

Дымит невзатяг. Не умеет. Щурится. Я терпеливо жду, пока она созреет до диалога.

– Я так и не успела, – признается она, вдоволь намолчавшись. – Ну, пока жила… Никого к себе не подпускала, понимаешь?

Понимаю. И заранее тоскую. В последней просьбе не принято отказывать. Но если б я со всеми вами соглашался…

– Не, ты только не подумай, что мне прямо сейчас надо.

Поздно. Уже подумал.

– Я даже не целовалась ни разу.

И придвигается. Глаза закрыты. Очень похожа на настоящую. Забытая сигарета тлеет в дрожащих пальцах.

– Тебе ведь несложно. Это ничего не значит.

Да, мне несложно. Да, это ничего не значит.

Едва коснувшись ее губ, я отворачиваюсь. Что-то как-то…

– Еще… – не просит, а умоляет.

Ладно, фиг с тобой.

Опрокидываю ее спиной на траву, сам нависаю над ней, и ладони погружаются в покрытую гнилой листвой влажную вязкую почву. Становлюсь единым целым с грязью. Мы оба становимся единым целым с грязью. Земля похрустывает у меня на зубах, когда я слизываю запекшуюся кровь с ее губ. Ее дыхание пахнет могилой. Я вбираю в себя ее выдох и отдаю обратно. Она постанывает каждый раз, когда я к ней прикасаюсь. Сначала робко, потом все настойчивей. Извивается, льнет бедрами. Глина забивается под ногти, когда я подсовываю руку ей под голову. Второй придерживаю подбородок. Ее язык холодный, острый. Внутри, наверное, такая же ледяная. Не хочу этого знать. Она шарит руками по моим джинсам, на удивление быстро справляется с молнией. Черт. Это уже за рамками договора.

Лихорадочно вспоминаю анатомию. Держу вроде правильно.

Надо резко. Никогда не делал. Просто знаю в теории. Резко, одним движением. Резко.

И у меня получается.

Позвоночник – очень хрупкая вещь.

Мне удается. С первого раза.

Не хруст. Скорее щелчок. И тяжесть, когда шейные мыщцы уже не держат голову.

Ее губы остаются приоткрытыми. Влажные и все еще теплые. Ненадолго.

Ник, я реально все сделал.

Подбираю выпавшую из пальцев Есми сигарету. Снова зажигаю, докуриваю – по следам ее губ. Застегиваю джинсы. Стою над ее телом. И думаю о том, что когда-нибудь мне повезет. Я встречу ветхую старуху. А лучше деда. Дедушку-Есми. Увидит он меня и скажет: «Наконец-то! Заждался я тебя, внучок. Вот он я, забирай с потрохами, взамен ничего не прошу. Никаких последних желаний. Только вечный покой и шашки с соседями по кладбищу». И шаркающей походкой потащится на изнанку сам, прямо на ходу рассыпаясь в прах.

И вот тогда я буду, блин, счастлив.

Никину подругу найдут нескоро. Место глухое. Парк… Одно название. В лесу и то чище.

Сам я никуда сообщать не собираюсь. Пусть Шанна разбирается. Утром.

В Полупуть не лезу. Достали эти мертвячьи приколы. Пешочком тащусь вверх по склону. Ноги вспоминают, что они есть. Хорошо. Живенько. Дальше асфальт. Ни одного фонаря. Звезды над головой. Бензином пахнет. Живу-у…

Иду наугад. Сам не знаю куда. Дорога рядом. Я ее слышу. А значит, рано или поздно встретимся.

Спустя несколько поворотов выхожу к цивилизации в виде темного колеса обозрения, нескольких каруселей и батута. Тут же рядом – невысокий помост уличной сцены. Чуть дальше, на другом конце едва освещенной фонарями дорожки – шашлычная. Вроде даже обитаемая. Вспоминаю, что надо бы пожрать. Так почему бы не здесь.

Эти тошниловки все на одно лицо. Вернее, на одну вонь.

Соображаю, что, когда обнаружат тело, здесь обо мне наверняка вспомнят.

Но мне плевать.

Проходя мимо сцены, замечаю прислоненный к ней венок из искусственных цветов. Еще какие-то листовки – неновые, выцветшие, но под скотчем еще можно прочитать то, что поярче.

Стихи, что ли? Подхожу, ломаю глаза, разбирая написанное. «Ты ушла совсем молодой, ой-ой-ой, злая судьба тебя забрала, ла-ла-ла». Гениально. Рядом – принтерная распечатка, заботливо упакованная в канцелярский «файл»: «Даша, прости нас за равнодушие».

И фото – размытое, мутное. Словно сделанное с телеэкрана.

Здесь она младше, чем я ее помню. Совсем еще девчонка.

Дашка.

Моя Дашка.

Доигрались…

Отдираю бумагу, складываю, прячу во внутренний карман куртки. Бегом добираюсь до шашлычной. Открыто, но безлюдно. Жду у барной стойки. Телевизор работает. Пахнет замкнутым пространством. Спустя минуту из подсобки появляется чернявая работница общепита. Вытирает руки полотенцем, глядит нелюбезно. Понимает, видимо, что трезвый, и смягчается.

– Чиго тэбе? – говорит она, едва заметно коверкая слова. – Из еды только сосиски в тесте. Больше готового нэт.

– Годится. – Знала бы она, чем я питаюсь, когда нет времени посетить такую знатную забегаловку, как эта. – И пиво.

Последнее – просто дань месту и времени. Набраться не получится. Чертов ускоренный обмен веществ.

– Что там случилось? Венки, фотографии… – спрашиваю я, наблюдая за ее возней с микроволновкой. Хочу, чтобы будто невзначай, но голос внезапно подводит. Это все равно остается незамеченным.

– Нэздэшний, что ли? – вопросом на вопрос отвечает эта насквозь здешняя жительница. – Бродяжку до смэрти забили. Летом было.

Она ставит передо мной бутылку, и я опустошаю ее залпом, отчаянно желая отключиться прямо здесь и сейчас.

– Повторить?

Киваю. Вытираю губы. Вслед за пивом на стойке появляются сосиски, но от вида еды хочется блевать.

– Вы ее видели?

– Гоняла отсюда. Она клиентов высматривала. А ночевала в парке. Мнэ проблэмы нэ нужны…

Летом. Значит, приехала в город раньше меня. Может быть, сразу после того как расстались.

– Что она здесь забыла, не знаете?

– Говорит, парня своего искала. Хотела помириться. Я ее кормила иногда. Бесплатно. Тоже ведь чья-то дочка. У самой трое.

Она глядит на меня не моргая. Глаза черные и выпуклые, как маслины.

– Знал ее, что ли?

– Да.

– Тебя ждала?

Киваю, а сам вокруг ничего уже не вижу. И слышу через раз. Белый шум.

– Погоди.

Скрывается в своей подсобке. Возвращается с листком бумаги. Сует мне в руки.

– В розыске он. Фоторобот дали, просили здесь повесить. Не стала. Только клиентов отпугивать.

Все.

Я кидаю деньги рядом с несъеденными сосисками. Выскакиваю на улицу. Фонари двоятся. Чертово колесо в двойном экземпляре. Перед глазами туман. Дашка, дурища, ты хоть понимаешь, что натворила? Спотыкаюсь об венок. Срываю его и отшвыриваю в сторону. К черту. В преисподнюю. Асфальт с размаху бьет в колени. Через секунду я выворачиваю содержимое желудка в ближайшие кусты. Дашка, твою ж мать…

Снова начинается эта внутренняя дерготня. Типа, ты не прифигел ли, убогий? Пора возвращаться. Пора-а возвраща-аться!

И тащит за поводок.

Упираюсь ладонями и коленями в землю, не двигаюсь с места.

Это все равно что дергаться в петле в надежде порвать веревку собственной шеей.

У нас, неживых, нет свободы выбора.

Живые сами отказываются выбирать.

Я выбираю быть здесь. Хоть и опоздал почти на полгода.

Сейчас я здесь, Дашка. И никуда не ухожу.

Я найду его, Дашут. Теперь я его знаю.

Ромодановский вокзал

Возле дома начала собираться толпа. Все, как один, глядели вверх – туда, где виднелась одинокая темная фигурка с раскинутыми в стороны руками. Кто-то предложил вызвать полицию. Кто-то заметил, что уже вызвали.

Незнакомая девятиэтажка в чужом дворе. Рядом – несколько таких же. Бетонные коробки, квадратом окружившие облезлую детскую площадку. Ветер гоняет по асфальту палую листву, мятый пакет и обрывки газеты.

Девушка стояла на самом краю крыши, запрокинув лицо к свинцово-серому небу. Снизу кричали, чтобы она не порола горячку. Предлагали спуститься самой. Вряд ли она слышала. Слишком высоко.

– Доченька, доченька… – запричитал голос прямо за спиной у Ники. Обернувшись, она увидела Ксюшину маму.

Так значит там, на крыше – это…

Ника бросилась к подъезду. Заперто. Кодовый замок. Подергала дверь – не поддается. Вернулась назад, хотела крикнуть, что сейчас поднимется, но не хватило дыхания. И все никак не удавалось вдохнуть полной грудью. Воздух вырывался изо рта белым облачком пара, только звук не получался.

Девушка на крыше повернулась спиной к улице. Как тогда, на подоконнике Никиной комнаты. Распахнула крылья. Огромные, с заостренными маховыми перьями.

И шагнула назад.

А упала Ника.

С кровати – на пол.

Вскрикнула, потирая ушибленный локоть, встала на ноги и тут же уткнулась лицом в плечо подбежавшей мамы. Звуки вернулись. Цвета, знакомые запахи.

– Доча, что же это такое, как же так… – шепотом приговаривала мама и гладила ее по волосам. А Ника смотрела в одну точку, все еще не веря в то, что на этот раз действительно видела сон. Страшный сон, не более.

Нервы ни к черту…

– Ксюха приснилась, – скупо пояснила она, как только пришла в себя. Высвободилась из маминых рук, пошарила рядом с подушкой в поисках телефона. Забыла, зачем искала. Собираться надо. Сегодня важный день. – Кстати, где твои камни? – поинтересовалась словно бы невзначай, когда рылась в шкафу в поисках подходящей одежды. – Я давно их не видела.

– Камней больше нет.

– А?

– Камней больше нет, – тяжело повторила мама. Села на край кровати, безнадежно вздохнула. – Не хотела тебе говорить, но так будет лучше… Их нет. Они разрушаются. Даже у меня.

Ника оставила в покое стопки с вещами. Что-то в мамином голосе заставило ее опуститься на колени рядом и взять маму за руку.

– Что это значит?

– Она нашла тебя. Чертова мертвая ведьма знает, что ты здесь… и тянет свои руки… Ну, ничего. Не дотянется. Я тебя не отдам.

– Так как ее все-таки звали? – тихо спросила Ника.

– Не нужно тебе этого знать, – покачала головой Ангелина Власовна. – И имени ее здесь звучать незачем. Только беду накликаем… Нет тебя, нет! Померла! – добавила она совсем другим, жестким тоном.

В темный угол исподлобья глянула, обмахнулась крестным знамением и вышла из комнаты.

Ника посмотрела туда же. Ничего особенного не увидела. Продавленное кресло и выцветшие обои. Быстренько оделась и на всякий случай поспешила за мамой. Мало ли.

– И куда это ты так вырядилась? – подозрительно спросила Ангелина Власовна, едва завидев дочь на пороге кухни. Ника быстро глотнула кофе. Обожгла язык, сморщилась, осторожно сделала еще один глоток.

Она торопилась в клуб.

– Репетиция, – наспех соврала Ника. – Готовим концерт для детей из приюта. Вот и… Для полного погружения.

– Ну, иди. – Мама подозрительно прищурилась. – Погружайся. Раз надо.

Надо, мама. Знала бы ты, как…

Уже на пороге Ника вспомнила про рыжий парик. Лучше бы не шокировать Нелидова резкой сменой имиджа. Пришлось повозиться с заколками, но в итоге получилось не хуже, чем у Шанны. Хорошо еще, что мама не успела увидеть дочь такой. Хотя снова можно было списать все на роль.

Пока ехала в маршрутке, страха не было. Вернее, Ника старалась о нем не думать. Смотрела на улицы города. На сонных утренних попутчиков. Листала ленту новостей в соцсети – фотографии котят, одни и те же книжные цитаты и повторяющиеся шутки.

Никаких пропавших девушек.

От остановки до клуба нужно было пройти приличное расстояние пешком. Общественный транспорт туда не ходил. Улица тупиковая – бывшим вокзалом и заканчивается. Старый город. Дома, наполовину вросшие в склон. Темно-красный кирпич, мутные окна, двери с растрескавшейся краской. Дальше – элеватор. Тот самый, откуда она вытаскивала Игни. При свете дня – обычные развалины. Ничего примечательного. А вот и офисы, где работает ночным сторожем ее неожиданный помощник. Сейчас там, наверное, полно народу. Работа кипит. И никому нет дела до того, что творится неподалеку. Птицы. Пастыри. Чья-то вторая душа…

А что, если именно Нелидова? Возможно ли распознать в человеке двоедушника… днем? Тот же Антон с виду парень как парень. Не зная – не заподозришь. Вот Игни – да. Если бы она встретила кого-то вроде него, то, скорее всего, не ошиблась бы.

Ночью. Днем – нереально.

Парковка возле клуба снова оказалась пустой. Не считая пары автомобилей, ни один их которых не был «Кайеном» Павла. Значит, его самого тоже могло не быть.

Ника дошла до дверей клуба и чуть не развернулась обратно. Правда, глупо было бы так сразу сдаваться. Нелидов предложил приехать сегодня. Надо хотя бы попытаться.

Если не пустят – это будет уважительная причина. Оправдание для совести. По крайней мере.

Только теперь она начала бояться по-настоящему. Никто не знал, что она здесь. Нужно было хотя бы Шанну предупредить. Ника решила, что напишет ей сообщение, когда окажется внутри.

Ладно, не армия же маньяков там засела. Люди работают.

Ее пропустили сразу. Ни одного вопроса не задали. Прошла сквозь рамку металлоискателя, вывернула сумку перед глазами непроницаемого с лица охранника. И почти нос к носу столкнулась с Валерией Карпович.

– Это ты, что ли, на собеседование?

Блондинка увлеченно водила пальцем по экрану смартфона, поэтому сходу не признала в ней свою ночную пассажирку. Ника кивнула и попыталась замаскировать лицо ярко-рыжими прядями. Валерия жестом пригласила следовать за ней и первой направилась к длинному коридору, звонко цокая каблуками по зеркальным плитам пола.

Ника шагала позади и, пользуясь случаем, во все глаза разглядывала обстановку.

В ту ночь, когда они с Ксюшей были здесь на стимпанк-вечеринке, все казалось совсем другим. Люди в невообразимых костюмах. Рваные ритмы. Ломаные движения. Всеобщее веселое сумасшествие, которому хочется поддаться. Довести до абсурда, прожить до конца, истратить без остатка, без оглядки на утро, здесь и сейчас. Для этого и существуют ночные клубы. Легитимное безумие. К тому же еще и групповое.

А тут, оказывается, есть на что посмотреть. Вокзальное прошлое, конечно, почти не угадывается. Но вдруг из-за поворота выныривает чугунная печка. Круглая, с двумя заслонками. Из той поры, оттуда, и форма окон осталась прежней – арочной. Вряд ли меняли. Полукруглый потолок над танцполом. Вытяжки даже сейчас зачем-то гоняют на полную мощность. Сквозняк гуляет по лицу, и со всех сторон слышится монотонный гул. Сам зал напоминает гигантский вагон-теплушку. Одна сторона совсем не тронута ремонтом. Драные обои, под которыми виднеются другие обои, половина стены отсутствует вообще – она просто обрушилась, и ее оставили как есть. Только запечатали в толстое стекло. Даже бликов не дает. Можно по незнанию не заметить и попытаться пройти насквозь…

Словно в ответ на предположение стекло подернулось темной дымкой и постепенно стало совершенно черным.

– Электрохромное. Нравится?

Засмотревшись на необычное дизайнерское решение, Ника не заметила, что Валерия Карпович ушла, не прощаясь, а ее заместил неприметного вида молодой человек с тихим голосом. Настолько тихим, что даже не ошарашил своим неожиданным появлением.

– Необычно, – признала Ника. Незнакомец показался ей одним из местных подсобных рабочих. Черная рубашка и джинсы – как униформа. Длинные темные волосы, собранные в хвост. Правильные, но какие-то блеклые черты лица. Напоминает молодого священника из небольшого сельского прихода. И грустный. Здесь, наверное, сотрудникам продыху не дают, а вот платят не очень щедро.

– Моя идея, – сообщил он вдруг, и тут Ника поняла, что ошиблась. Перед ней вовсе не рабочий, а… – Виктор. Можно просто Вик, – представился парень. Протянул руку и слегка сжал Никину ладонь.

Тот самый партнер Нелидова по бизнесу. Который все обо всех знает.

Просто удивительно, как даже такая капля информации меняет взгляд на человека. И вот уже униформа переходит в категорию «скромно, наверняка дорого и со вкусом». И неприметность становится сдержанностью. А вообще – у богатых свои причуды. Некоторые вон принципиально из спортивных костюмов не вылезают. Машина размером с дом, а внутри такой экземпляр в рваных кедах. Что до Вика, то он словно задержался в собственном неформальском прошлом. Вот и прическа оттуда же. Впрочем, как и все, имеет право на самовыражение.

К ее удивлению, молодой человек предложил ей руку с явным намерением устроить экскурсию по клубу. Ника с готовностью взяла его под локоть. Тем лучше. Надо только постараться запомнить, что тут и как. И понять, здесь ли Лисницкая.

– Паша сказал, вы нуждаетесь в работе, – заговорил Виктор. Ника машинально кивала, не забывая смотреть по сторонам. – Мы открылись недавно, штат укомплектован. Но Паша очень за вас просил. Рекомендовал как отличного профессионала…

«Интересно, в какой сфере», – мысленно хмыкнула она.

– …по эйч-ару.

О-оу!

– И это именно то, что для нас актуально. У меня, к сожалению, недостаточно времени, чтобы самому следить еще и за коллективом. Все, что вы видите вокруг, – моя непосредственная работа. Концепция каждого мероприятия тоже моя забота. И если вы готовы не просто работать здесь, со мной…

«Ох, неслучайный акцент!»

– …но и жить, и дышать нашим общим…

«Снова подчеркнул».

– …делом, то добро пожаловать в «Волюкрис»!

– Могу приступить прямо… сейчас.

Последнее слово прозвучало не совсем убедительно.

Они стояли в ярко освещенном коридоре второго этажа. Наверное, административная часть. Даже не поняла, как попала сюда, сыщица. Зато сразу заметила, что стены расписаны черными кляксами, которые при внимательном рассмотрении оказались летящими птицами.

Вряд ли просто совпадение.

Воздух здесь вентилировался не столь тщательно, как внизу, и Ника сразу почувствовала сильный аромат. Он был бы приятным, если б не резкая «церковная» нота – смесь запахов ладана и дымка, который остается после того, как задувают свечу.

Уж не твоя ли вторая душа по ночам хулиганит, Виктор-можно-просто-Вик?

Круг подозреваемых расширялся. Как назло, поблизости появилась вездесущая Валерия Карпович со своим смартфоном. На этот раз она смотрела прямо на Нику. Причем весьма красноречиво. Еще немного, и…

– Как тебе наша новая сотрудница, а, Вик? – неожиданно улыбнулась Валерия. И подмигнула Нике.

Узнала. Но не выдала.

– Поступает в твое полное распоряжение. Расскажи, что да как. – С этими словами он едва заметно поклонился им обеим. – Прошу меня извинить. Дела.

– О’кей. – Проводив его взглядом, Валерия снова обратила свое внимание на Нику. – Ну, и как там твой приятель, разговорчивая? Жив?

– Все в порядке. Спасибо.

На самом деле, Ника этого не знала. С той ночи она не видела ни Антона, ни Игни. Только Шанну, которая уверяла в феноменальной способности вторых душ приходить в себя за сутки. Оставалось верить ей на слово, потому что те двое прочно находились вне зоны доступа.

– И прическу, смотрю, сменила. Ничего так. Бодренько. Работать-то сможешь? Или просто по приколу?

Говоря это, энергичная блондинка распахивала перед Никой каждую дверь по очереди. Кабинеты. Компьютеры, столы. Улыбчивые сотрудники. Валерия называла имена. Ника представлялась тоже. Запомнить даже не пыталась – слишком много. Бухгалтерия, креативщики, маркетинг, дизайнеры… Ровным счетом ничего подозрительного. Ничего, мало-мальски похожего на тюремные застенки. Ни-че-го.

Вернулись в зал, где Валерия заново продемонстрировала фокус с «умным стеклом», издалека махнула кому-то рукой и уселась на барный стул возле стойки. Кивком пригласила Нику последовать примеру.

Баром рулил колоритный парень с густо татуированными руками. Причем так, что залюбуешься. Пшикнул, подбросил, добавил, снова подбросил, потряс и эффектно отправил два высоких бокала в дрифт по идеально гладкой столешнице.

Кофе. Со льдом и сиропом. Спиртным, вроде бы, не пахнет.

– Так значит, Павел и… э-э… Виктор владеют клубом вместе? – спросила Ника, когда поняла, что дальнейших объяснений по поводу работы не последует.

Валерия уставилась на нее, словно хотела высмотреть что-то определенное. Но не смогла. Ника старательно хлопала ресницами с самым простодушным видом.

– Вик – мой, ясно? – категорично заявила Карпович после затянувшейся паузы. – Я слишком долго окучиваю эту поляну, чтобы позволить кому-то еще на ней пастись. – Поняв, что собеседница ошарашена, смягчила тон: – Отвечаю на твой вопрос. Это место нашел Вик. Павел – просто банковский счет. Его отец поверил в задумку Вика. К тому же он страстно желал видеть сына бизнесменом. Убил двух зайцев сразу. Но все, что здесь есть, – это Вик. Его идеи, его страсть, смысл всей его жизни. Реконструкцию провели всего за год, Вик работал, как ненормальный, и всех остальных подгонял. Я тоже спрашивала, почему именно старый вокзал… – Валерия прикусила губу, задумчиво помешивая соломинкой свой напиток. Она говорила о Викторе с теплотой в голосе, искорками в глазах и легким румянцем. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять – он для нее больше, чем шеф. Даже если вынести за скобки метафору с поляной. – Неподалеку отсюда есть детский дом-интернат. Вик там вырос. А нянечкой у них была женщина, которая помнила этот самый вокзал таким, каким он был до закрытия. Вик столько раз говорил, а я все равно постоянно забываю… – Валерия наморщила лоб и быстро пересчитала что-то по пальцам одной руки, беззвучно шевеля губами. – В семьдесят четвертом году, если не ошибаюсь, случился оползень. Пути завалило. Решили не восстанавливать, видимо, не очень-то было нужно. Рельсы разобрали, здание бросили. Постепенно оно пришло в полную негодность. Фактически Вик купил кусок земли и старые камни. А все из-за рассказов той женщины. Он буквально заболел этим вокзалом. Мальчишкой часто приходил сюда и сочинял истории про поезда. Однажды провалился в какую-то дыру, сломал ногу – до сих пор помнит, как ему тогда влетело. Короче, еще тогда придумал, что купит это здание, отреставрирует и будет в нем жить. Почти так и вышло. Вот и стену эту наполовину сломанную оставил, потому что где-то там гвоздем нацарапано имя его первой любви. Причуда, конечно, но в этом весь Вик. Может, потому и сентиментальный, что детдомовский. Не все люди предают свои детские мечты. Кого-то они жить заставляют. Двигаться вперед. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Ника, а Валерия вдруг резко отставила в сторону бокал. Наверняка успела пожалеть, что разоткровенничалась.

– Можешь пока пошляться здесь, если хочешь. Испытательный срок – две недели. Этого достаточно. Посмотрим, что ты за птица.

Ника не собиралась задерживаться здесь на такой долгий срок. Упоминание птицы ей тоже не понравилось. А вот предложение «пошляться» вполне устроило.

Едва оставшись в одиночестве, она вышла в гардероб и настрочила эсэмэску Шанне: «Я в клубе».

Понаблюдала, как на парковке появился Виктор. Сел в машину – гораздо скромнее нелидовского «Кайена». Но не уезжал. Словно ждал чего-то. Вскоре клуб начали покидать сотрудники, которых она видела на втором этаже. Кто на личном транспорте, кто пешком. А ведь рабочий день в разгаре. Еще даже не обеденное время. Странно…

Но, пожалуй, даже удачно для того, чтобы осмотреться.

Ника немного побродила по пустым зеркальным коридорам. Обнаружила несколько маленьких комнат без окон. Мягкая мебель, низкие столики… Сплошной приват. Вышла на лестницу. Так, наверху уже побывала. А что, если вниз? Такая возможность тоже имелась.

Неприметная серая дверь. Толкнула – незаперто.

Зеркал здесь не было. Как и следов ремонта, пусть даже косметического. Кирпичная кладка стен, покрытых граффити. Очередная печка, точнее, ее остатки с почерневшим от гари очагом топки. Ржавый железнодорожный фонарь с мятым корпусом на стене – неужели висит здесь с начала прошлого века? Удивительно, что не стащили.

В воздухе стоял застарелый запах гари и сырой бумаги.

Ника услышала шорох. Даже не шорох, а как если бы кто-то с хрустом наступил на битое стекло. Оглянулась – следом никто не спускался.

Уж не здесь ли прячут Ксюшу?

Около полудня. Значит, «ночных душ» можно не опасаться. И вообще – все ушли, сама видела. Надо идти. Другой такой возможности могло не представиться.

И без того низкий потолок постепенно опускался. Лица то и дело касались невидимые нити паутины.

Комнаты без дверей. Заглянула в первую – пусто. Жесткие прутья кустарника вместо пола. Во второй – то же самое плюс ржавый остов пружинной кровати. В третьей…

– Бородина, кого-то потеряла?

От неожиданности Ника вздрогнула и все-таки стукнулась макушкой о низкое перекрытие. Оказалось – Нелидов. Всего-навсего. Не о чем переживать.

– Не-а, – даже рассмеялась от облегчения. – Валерия сказала, что я могу все здесь осмотреть. Меня взяли на работу.

– Ответственно подходишь к заданию, – сказал Павел неестественно строгим голосом. Да что с ним такое? – А хочешь, покажу кое-что действительно интересное?

– Вообще-то мне уже пора, – поспешно отговорилась Ника и развернулась, желая сбежать. Но странный Нелидов резко схватил ее за запястье. Как клещами сдавил.

– Поверь мне, это очень интересно. Тебе понравится.

Втащил в пустую комнату, а оттуда – в следующую, смежную. Туда, где была дверь, незаметная из коридора. Здоровенная железная дверь с целой кучей замков.

Как в бункере.

Нелидов оставил Нику внутри и вышел.

– Ничего личного, Бородина, ты уж извини, – бросил он через плечо. – А узнал я тебя сразу. Могла бы не тратить время на маскарад. Ты чем-то интересна Вику, и я устроил ему встречу. Теперь он исчезнет из города и оставит клуб мне. Я так понимаю, ты тоже горела желанием с ним познакомиться? Значит, моя совесть чиста. Бывай!

Дверь захлопнулась. Металлические штыри бесшумно ушли в невидимые пазы. Ника оказалась в ловушке.

Здесь можно было стоять в полный рост. Единственное полуподвальное окно – под самым потолком, маленькое и зарешеченное – пропускало немного дневного света. Достаточно, чтобы понять – комната пуста. Пол, наверное, когда-то был деревянным, но доски превратились в труху, не выдержав времени и сырости.

Трясущимися руками Ника выцарапала из кармана телефон. Батарейка почти разряжена… Надо беречь. Сигнала сети нет. Ника побродила по периметру с поднятой вверх рукой. Поймала в районе окна. Телефон в ладони ожил. Шанна.

«Игни нашел третью девушку, уже знаешь? Мертва».

Нашел. Он нашел Ксюшу. И ничего ей не сказал!

Еще одно сообщение. Тоже от Шанны.

«Только сейчас приперся».

Теперь она сама здесь. А Ксюша…

Умерла. Умерла. Умерла.

От внезапного приступа слабости Ника покачнулась. Чтобы не упасть, оперлась ладонями о стену, прислонилась к ней лбом и закрыла глаза.

Что с тобой сделали? Ты тоже падала? Падала. Ночью. Одна.

Снова шорохи за спиной. Кто-то вошел в комнату.

– Можешь позвонить с моего, – все тем же тихим голосом произнес Виктор. Ника обернулась. Неуловимым движением он бросил ей телефон, который она поймала только чудом.

– К-кому?

– Своему двоедушному приятелю. Скажи, чтоб приезжал. Прямо сейчас.

– Я не буду, – не слишком уверенно сказала она. Виктор сделал вид, что уходит. – Нет, подождите! Мне надо подумать.

Подумать, не выменять ли свою жизнь на Антона Князева. И, может быть, Шанну. Себя, Веронику Бородину, которую ждут дома, – на двоих, которых никто не ждет. Никто не заметит их пропажи.

Так, стоп. Это здесь совсем ни при чем!

Да нет же, при чем…

Ника хотела домой. Больше всего на свете.

Не позвонит – останется здесь навсегда.

Смерть от жажды – мучительная и долгая. Ты понимаешь, что умираешь. Ты чувствуешь, каково это. Все мысли только о воде. Которой нет. Тебе снится, что ты пьешь. Просыпаешься, и понимаешь, что воды по-прежнему нет.

Как человек, который в жизни ни в чем не испытывал нужды, Ника впадала в панику перед этим нет. Она боялась не смерти, а пытки.

При мысли о жажде во рту мгновенно пересохло.

– Нет, – сказала она упрямо.

Виктор пожал плечами. Забрал телефон. И вышел.

Ника опустилась на корточки возле стены. Спине стало зябко даже несмотря на куртку.

Надо же было так сглупить. Сначала с Нелидовым, теперь с Виктором этим. Оказывается, не она ему нужна – он искал Антона. Да что можно взять с Князева, кроме бессмертной души?

Кроме двух бессмертных душ…

Не станет она никуда звонить.

Маму жалко… Скоро та девушка-волонтер будет сидеть у них в кухне, а по всему городу появятся новые листовки. «Вероника Бородина, 1997 г. р. Ушла из дому и не вернулась».

Шанна знает, где ее искать. Она догадается и что-нибудь придумает.

Нужно подождать.

Ксюша умерла. А хотели на Хэллоуин всей группой собраться. Она была бы Белой Пешкой, а Ксюша – Черной.

Теперь черная пешка Ксюша мертва.

Ника достала телефон. Подсветка совсем тусклая. Подумав, написала Шанне: «Только не приезжайте сюда! Ему нужен Антон! Позвоните в полицию».

Подошла к окну, возле которого появлялась связь, подняла руку вверх и постояла так, шепча «пожалуйста» сама не зная кому. Только бы не разрядился прямо сейчас!

Досчитала до десяти и проверила. Отправлено.

В полиции должны поверить. Ника пропала не первая. И предыдущие не выжили. Ни одна из них.

Она надеялась, что у Шанны с Антоном хватит ума послушаться.

Игни тоже лучше сюда не соваться. Однажды он уже не справился. Незачем его впутывать.

Ника отыскала в телефоне последнее снятое видео. Ее тюремная камера наполнилась Ксюшиным смехом. «Ник, ты что, все это снимаешь?» Гремит посудой за кадром. «Да, посмотрю, как ты делаешь, и повторю». Появляется у плиты, оборачивается, машет рукой. «Начинаем наше утреннее кулинарное шоу…» Пытается жонглировать яблоками. Задевает сковородку. Та с грохотом падает. Ксюша хохочет и лезет под стол. «Чего ты сидишь, помогай уже, вот, на…»

Дальше тишина. Батарейка села окончательно.

– Слушай, засада, – медленно договорила за Ксюшу Ника. – Сахар закончился. Кто побежит? – и добавила уже за себя: – Давай вместе.

Вместе. Давай вместе.

Она села на землю, вытягивая ноги, и снова замерла. Все еще сжимала в руке бесполезный телефон. Уперлась затылком в стену, закрыла глаза. Поспать бы…

Но сон не шел.

Игни не сказал ей про Ксюшу. Не позвал туда, к ней. Не приехал сам. Словно ее все это не касалось.

Игни. Нужен.

Несмотря ни на что…

В ее беспокойном, не приносящем отдыха забытьи Ксюша снова и снова падала.

Ника встала, потерла глаза, обняла себя руками. Попыталась пройтись, но ноги подкашивались. Слабость не отпускала. Шатаясь, она кое-как добралась до противоположной стены, так же медленно вернулась обратно. Висок начинала буравить робкая пока что боль. Только бы не разыгралась…

Из-под потолка в самом дальнем углу подмигивал зеленый огонек камеры видеонаблюдения.

Отлично.

Зверски хотелось пить. Как и удовлетворить естественные потребности. И если с жаждой еще удавалось смириться, то мочевой пузырь напоминал о себе все настойчивей.

Ника подошла к двери и пнула ее ногой.

Ни звука.

Потопталась на месте, раздумывая, как привлечь к себе внимание.

Но этого не потребовалось. Виктор появился сам. Встал в дверном проеме, скрестив руки на груди.

– Надумала?

Его внешнее сходство с молодым священником начало казаться каким-то зловещим. Запах дыма и ладана. Как на похоронах.

– Отведите меня в туалет.

– Звонить будешь?

– Нет.

Снова ушел. Никино «Это нечестно!» отскочило от гладкой поверхности металлического листа.

Виктор вернулся, когда она уже почти готова была смириться с обстоятельствами и наплевать на всех возможных наблюдателей.

С металлическим стуком поставил у входа эмалированное ведро. Но для Ники и оно показалось пределом мечтаний.

– И воды принесите, – добавила она, пока Виктор еще не скрылся из виду.

Непонятно, услышал ли.

Камера еще эта…

Ника, как смогла, закрыла себя одеждой ниже талии.

Казалось бы, мелочь, но теперь ожидание стало немного комфортнее.

К тому времени, когда она привела себя в порядок, в подвале снова появился Виктор. Принес с собой густой церковный дух и пластиковую бутылку. Запечатанную. Ника проверила.

Значит, жаждой ее морить не собираются. По-крайней мере, пока.

Он наблюдал за нею все то время, пока она жадно глотала воду.

– Я не буду звонить, – который раз сказала Ника, вытирая губы. – Хоть убейте.

– Да и не надо, – Виктор говорил ровным тоном проповедника. – Наверняка ведь уже сообщила, где ты. Сам придет.

От уверенности, которая прозвучала в его словах, Нику бросило в жар.

– Ну, обратится он в полицию, – продолжал этот явный безумец, который выглядел едва ли не нормальнее ее самой. – Там ответят, что заявления принимаются только от родственников. Тогда он пойдет к твоей маме. Не застанет ее дома. Прождет несколько часов. Психанет. И бросится тебя спасать. Так все и будет. Я ведь прав?

Ника с ужасом осознала, что положительный ответ написан сейчас на ее лице.

– Что вы с ним сделаете? С Антоном?

– Ничего. Он мне не нужен. Мне нужен его альтерант.

– Вторая душа? – Ника не знала. Просто догадалась. – Игни?

– Тебе виднее, как он себя называет. – Виктор наконец-то сдвинулся с места. Закрыл за собою дверь, оставшись внутри. С Никой. – Что касается «души», то это слишком большой аванс для таких, как я и он. Душа без души – парадокс, согласись? В первый раз, когда он сам сюда пришел, я сглупил. Не сообразил, как его использовать. И только чуть позже…

«Для таких, как я и он». Ладан и дым погасшей свечи.

Никакой это, к черту, не парфюм!

– Вы тоже двоедушник! – выдохнула Ника. – Но сейчас ведь не ночь… я не понимаю.

– Конечно, не понимаешь.

Виктор не злорадствовал. Не насмехался, не пытался унизить. И от вопросов не уходил. Можно было подумать, просто развлекал разговором. В ожидании Князева. Который скоро появится здесь.

– Нужно немного подумать. – Еще и глядит сочувственно, как на смертельно больную. – Раз я живу днем и ночью, значит…

– Тот, второй, постоянно спит…

Виктор прикрыл глаза и слегка кивнул.

– Только не тот. Та. Моя Виктория.

Виктор и Виктория… Две души. Парень и девушка.

– Разве такое возможно? – хотела подумать, но произнесла вслух.

– Не более, чем само существование альтерантов, – мягко усмехнулся Виктор. – Это очень грустная история. Я не хочу тебя расстраивать.

Он замолчал, но уходить не торопился. Ника стояла напротив. Подпирала плечом стену, куталась в куртку, но согреться не удавалось. Она дрожала, словно в лихорадке. Подвальная сырость, казалось, добралась до самых костей. Ника отчетливо понимала, что Виктор и есть тот самый «такой же, как я», который едва не убил Игни на заброшенном мукомольном заводе. Это он превращал людей в Пастырей, чтобы собирать Есми. А потом убивал их – кстати, как? Сбрасывал с самолета?

Единственная возможность это узнать – задать вопрос. Прямо сейчас.

– Расскажите, – попросила Ника. И повторила, как только почувствовала, что он колеблется: – Расскажите. У нас ведь много времени, верно?

Кажется, именно этого он и ждал.

– Я задолжал слишком много. Я спасал ее всю жизнь. Нет, не сознательно. Просто родился для того, чтобы она жила. А она родилась, чтобы умереть… – Он говорил и ходил из стороны в сторону вдоль стены. Помогал себе жестами, когда не хватало слов. Замирал, замолкал надолго, заговаривал снова. Будто выбрасывал слова в стылый воздух подвала. И они устремлялись к потолку, но очень быстро замерзали и падали. – Она должна была погибнуть еще в роддоме. Мы лежали рядом. От нас обоих отказались. Пустая палата. Только мы – я и она. Уже тогда никому не нужные. Была зима. Холод, темень. И мы, два с рождения ничьих человека. Шерстяные одеяла, пеленки, обогреватели. Все очень близко. Уже тогда она умела молчать, а я – вопить изо всех сил. И когда одно из одеял задымилось, я орал тоже. Никто не подходил. Пустая палата. И мы…

Остановился. Отдышался. Ника боялась шевельнуться и спугнуть этот приступ откровенности. Делился ли он этим раньше?

– У нее потом шрамы от ожогов навсегда остались. На плече, и вот здесь, и здесь, – показал на себе, коснулся пальцами руки и шеи. – Врачи сказали, что, если б не мой истошный крик, она бы точно умерла. Прямо там, в своей кроватке. Потому нас и назвали одинаково. Ее – в честь меня. Меня – в честь нее. Виктор и Виктория.

Мы попали в один детский дом. Так и не сдружились. Слишком разные. Мечтательная она и хулиганистый я. Но какая-то неведомая сила постоянно нас сталкивала. За ней ходила смерть. А натыкалась на меня. Она тянулась к оголенному проводу – моя рука оказывалась там раньше. Она тонула – я был единственным, кто слышал крик о помощи. Она болела – я мгновенно заражался и лежал на соседней койке, принимая на себя ее боль и жар…

Она влюбилась. Безответно. Сама искала смерти. Но и тут я подставил безносой подножку. Клянусь – не нарочно. Просто в ту ночь не спалось. Бродил по коридору, и вдруг дернуло выйти на улицу. А там она. Уже в петле. Еле успел…

С тех пор мы не расставались. У смерти не осталось шансов, так я думал. Мне казалось, она отступила, бросила свою недобитую добычу и скрылась в поисках новой. Но я ошибался…

Виктор в очередной раз замолчал, остановился у своей стены. Достал зажигалку, пощелкал, глядя на вспыхивающее и гаснущее пламя. Спрятал обратно в карман.

– Смерть стала хитрее. И на этот раз ударила в спину. Я только начал пробовать себя в бизнесе. Дела быстро пошли в гору. Мы зажили так, как никогда раньше. Казалось, все позади – детский дом, вонючая однушка на окраине, копеечные зарплаты официантки и грузчика. Мы хотели посмотреть мир. Мы только начинали жить. Мы любили друг друга. У нас наконец-то появились деньги…

Стреляли в меня. Она просто оказалась рядом. Я был уверен, что это самое безопасное в мире место – быть со мной рядом. Снова ошибка… я умер мгновенно. Она до сих пор не пришла в себя. Она в коме. Понимаешь? Все это время она в коме, и только поэтому я здесь. Вторая душа. Альтерант. Не знаю, как это вышло… Но я задолжал очень много. За всю ее жизнь. И теперь должен расплачиваться…

«Ты – не вторая душа, – подумала Ника, потихоньку переминаясь на затекших ногах. – И уж тем более не альтерант. Ты ангел-хранитель для своей Виктории. И чокнутый псих – для всех остальных».

– У Виктории не хватило бы сил ждать, пока я сам соберу столько Есми… и тогда я придумал. Меня слушаются птицы. Они могли бы охотиться за меня. Но птицы – это стая… Стае нужен вожак. Пастырь. Тот, за кем пойдут Есми. Тот, за кем полетят птицы. Я долго пробовал. Находил людей. В разных городах, чтобы не вызывать подозрения. Но все они не выдерживали боли и погибали…

«Ничего себе новости. – У Ники похолодело внутри, хотя казалось бы, холодней уже невозможно. – Так значит, девчонки не первые… и им, можно сказать, повезло…»

– Постепенно я научился дозировать боль. Но не это главное. Они выживали, когда я отдавал им часть себя.

– Часть… себя?

Кивнул. Потер ладонями глаза. Снова кивнул.

– Я понял случайно. Та д-девушка, она… – Виктор достал из кармана сигарету, и только когда прикурил, Ника заметила, как трясутся его руки. – Она меня сп-провоцировала. Решила, что я позвал ее для этого. И потом… Выдержала обряд. Несколько дней была без сознания, металась и бредила, думал, не выживет… а она открыла глаза. И птицы приняли ее, как меня.

– Вы ее… изнасиловали?

– Она пережила обряд. Это важнее. Точно так же, как остальные. Я выбирал места десятков смертей. Водокачка – наследие лихих девяностых. Знала бы ты, сколько тел навсегда упокоилось в ее штольнях… Гостиница стояла на костях, а когда их нашли, то даже не позаботились о том, чтобы перезахоронить останки. Третий дом сожгли вместе с жильцами. Освободили место под новостройку – как же я люблю наш город… Один дом – один Пастырь. Я пытался использовать дважды, но ничего не получалось. Это было мучительно и бесполезно.

– Почему они падали?

– Что?

– Почему они падали? – Ника сама себя не слышала, ей казалось, что она только шевелит губами. Но Виктор ответил.

– Потому что я их отпускал. И они уходили через Полупуть – но недалеко. Ровно настолько, чтобы никто не связал их смерть ни со мной, ни с вокзалом. Ты ведь поняла, насколько важен вокзал?

– Детские мечты… – непослушными губами прошептала Ника. – Всего лишь детские мечты!

– Моя симпатия к Ромодановскому здесь ни при чем, – произнеся это название, Виктор улыбнулся, как улыбаются при звуке имени любимого человека. – Любой вокзал – это путь на изнанку города. С любого вокзала можно уйти и никогда не вернуться… Просто этот вокзал – мой.

– Что такое изнанка? Кто должен туда уйти?

Ника застыла. Виктор перестал отвечать.

– К тебе гости. – В его карих глазах отразилось искреннее сожаление. И Нике подумалось, что прямо сейчас он свернет ей, любопытной, шею. Без всякого желания. Даже с отвращением. Но свернет. – Нам пора идти.

Сдержался.

Наверху их ждали. Но не люди.

Черные балахоны, птичьи маски, шляпы и посохи. Птицы, которые превращаются в людей. Люди, которые превращаются в птиц.

А еще – Антон и Шанна. В центре зала с темной стеклянной стеной.

Даже парой слов не перекинуться – к ним было не подойти. Виктор сразу направился к выходу. Перед тем как покинуть клуб, Ника успела оглянуться. Увидела непроницаемое лицо скрипачки – уж она-то могла бы не приходить! Но сделала свой выбор. Оба сделали – или им так только казалось. Антон еле держался на ногах. Все еще очень слабый. Но улыбался. Ей, Нике.

Черные спины заслонили обоих.

На улице Виктор жестом подозвал машину.

– Альтерант должен быть здесь ночью. Это важно. Не опоздай. Я буду ждать.

Антон

– Да какая, к черту, полиция? Если это тот же хрен, который с Игни схлестнулся – а больше некому, – то он неживой. Он через Полупуть ходит!

– Посмотри за окно. Что видишь? День. Полупуть закрыт на сервисное обслуживание!

Имеет в виду, что вторые души не шляются по городу в светлое время суток. В ее словах есть резон. Но на мое решение они не влияют.

И мне по-прежнему хочется убить эту идиотку Нику, которая поперлась туда одна. А лучше бросить ее там наедине с… дневной душой, ночной? Какая, на фиг, разница! Результат тот же, зато рук не замараю.

– Ника не знала про свою подругу. – Иногда мне кажется, что Шанна читает в моих мыслях, хотя всегда уверяла в обратном. – Игни ей не сказал.

– Игни – мудло.

Молчит неодобрительно. Ненавидит, когда я ругаюсь.

– Ладно, все… – Сажусь на диван, натягиваю драные носки и нащупываю ногами ботинки, но не обуваюсь. Так и сижу, тяну время сам не знаю зачем. – Надо ехать.

– Подожди, переоденусь.

– Не подожду. – Ей достается авансом. Не умею быстро переключаться. – Здесь остаешься.

– Тох…

– Нет, сказал!

– Между прочим, у вас с Игни одинаковая манера выражаться. – Голос подводит. Обиделась. – Один – мудло, второй – хамло. Как я вообще с вами двоими живу?

Ее «с вами двоими» мне не нравится. Но это правда. Фактически, так и есть.

– Тох, одного я тебя не отпущу. Он ведь не поболтать о том, о сем тебя приглашает.

Сам знаю. Не понимаю только, чем она-то мне поможет. Улечься рядышком в одной могиле – это не помощь.

– А вдруг ты вообще не вернешься?

Футболку наполовину стянула, обернулась, глядит янтарными глазищами.

– Куда мне тогда? К бабуле обратно? Да я лучше вместе с тобой… Там…

Бретельки черного бюстгальтера соприкасаются между ее лопаток, образуя большую букву «Х». Стоит на фоне разбухшей от сырости штукатурки. Дом бугрится чумными бубонами, загнивает некротической плесенью. Дышит смрадом, жадно впитывает тени, паутинно цепляется…

Моя девочка. Единственное светлое, что есть в этой комнате. Я боюсь за нее.

– Шаннка…

– А?

Сопит, возится с молнией толстовки.

– Иди ко мне.

– Подожди секунду. – Не расслышала, что ли? – Дурацкий замок, заедает…

– Нет, сейчас иди.

Хорошо, что заедает. Не придется снова застегивать.

Как только она оказывается рядом, я обхватываю ее руками за плечи и тяну за собой на диван. Сопротивляется, но не настолько, чтобы я не смог с ней справиться.

– Да, но Игни… – Выдыхает снизу, в шею. Сама неуверенно нащупывает пряжку моего ремня. Дрожит. Руки ледяные.

– К черту Игни.

Она горячая, как печка. Дыхание жаркое. И трясет ее от того, что температура поднимается.

Это все сырость.

Покашливает нехорошо. Слишком хрипло.

И горячо, горячо, до чего горячо-о…

Мочка ее уха проколота в трех местах, но сережки она не носит.

Вид этих трех дырочек сводит меня с ума окончательно.

Ей, наверное, очень больно. Из-за простуды она не может кричать, только шипит сквозь зубы. Ресницы слиплись. Плачет. Крови больше, чем я думал. Мы друг другу не подходим.

Потерпи, маленькая. Я постараюсь быстро.

Господи, какая же ты узкая…

Это совсем не похоже на то, что я испытывал через Игни. Не так остро.

Не так беспощадно.

Она даже не пытается притвориться, что ей со мной хорошо. Просто ждет. Позволяет мне делать то, чего я давно желал, но представлял совсем иначе.

Иначе – как у него. Когда оба забывают обо всем, кроме того, что происходит сейчас между ними. Неважно даже, что рядом есть кто-то третий…

Зря я о нем подумал. Следом потянулось совсем уж абсурдное – как поступила бы Шанна, если бы он захотел того же? Влепила бы пощечину или с тем же видом жертвенного агнца легла бы под него и терпела, кусая губы, просто потому, что живет с нами обоими?

– Да пошел он!

Я встаю. Мне уже ничего не хочется.

– Что? Что случилось? – Она выглядит больной и уставшей. Приподняв голову, безразлично наблюдает за тем, как я бью рукой в стену. В последний момент разжимаю кулак, и удар приходится на раскрытую ладонь. Даже сейчас испугался боли, слабак.

– Уже ничего.

Она остается лежать. Отворачивается к стене, стискивает коленями кисти рук. Давит рвущийся наружу кашель. Решит теперь, что причина в ней. Но на объяснения нет сил.

Сажусь рядом. Глажу ее по плечу. Такой большой и такой бестолковый.

Чувство вины. Собственная бесполезность. И паника. В ожидании того, чем ответит мне Игни.

Где все это было раньше? До того, как?..

– Дай мне пять минут, – просит она, хрипя больше прежнего. В голосе слезы, но я не осмеливаюсь лезть с расспросами. – Выйди, пожалуйста.

Вот и куда ей, такой, ехать?

Но я подчиняюсь. Я жду. Топчусь за дверью, дымя сигаретой, словно нервничающий отец под окнами роддома.

Я жду, потому что устал спорить и потому, что действительно хочу поехать туда вместе с ней.

Ромодановский вокзал

Время тянулось как никогда медленно. Загустело до степени осязаемости – казалось, его можно потрогать руками – и клубилось вокруг сероватой дымкой. Стягивалось, сжимало, облепляло лицо и плечи, пока не превратилось в кокон. Ника находилась внутри. По ночной набережной изредка проходили люди – не быстрее обычного. Мимо пронесся автомобиль – тоже с обычной для города скоростью. И только ее собственное время перестало совпадать с этим общим ритмом жизни. Оно мерялось теперь не минутами, а скорее ударами сердца. И пульсацией крови в висках.

А вдруг он вообще не придет?

Должен. Обязан. Он знает, что случилось. Раз знает все, что происходит с Антоном.

Он должен прийти…

Ника ждала возле старого особняка. Это место стало для Антона чем-то вроде дома. Игни должен догадаться, что она здесь.

Должен, должен… Ничего он ей не должен! И вообще никому. Игни сам по себе. Как там Шанна говорила? «Если посчитает нужным – явится».

Всего-то два часа прошло. А кажется – вот-вот рассветет.

Ника оборачивалась на каждый громкий звук. Ожидала, что приедет.

Но он открыл ей дверь. Все это время был в доме. Оказывается.

Просто раньше не открывал.

– Заходи, – сказал вместо приветствия. Тряхнул длинной челкой. Волосы отросли. Только сейчас заметила.

– Некогда, – отказалась Ника. – Нас ждут. Ты же знаешь.

– Знаю. Заходи, поговорим.

Нашел время… Ника даже притопнула от досады. Еще и уговаривать придется!

Поднялись в ту самую комнату, где жили Антон и Шанна. Крепко пахло кофе и табачным дымом. Смесь этих запахов вызывала дурные воспоминания. Едва ли она когда-нибудь забудет.

Игни по-турецки уселся на пол и продолжил оттирать свою куртку ветошью. Вокруг было разбросано уже испачканное тряпье. Скомканные лоскуты в крови.

– В общем, такое дело… – Он смотрел куда угодно, только не на нее. Сначала себе под ноги пялился, потом уставился в потолок. – Я никуда не поеду.

– В смысле? – изумилась Ника. Хотя уже начала догадываться, что сбываются самые худшие подозрения. Просто пока отказывалась в это верить.

– В самом прямом. Я не буду помогать Антону.

– Ты… Струсил, что ли?

– Нет. – Теперь он пристально смотрел в черноту за окном. – Я о таком всю жизнь мечтал. Свою вторую жизнь. Если Антона не станет, я… останусь один.

Что-то такое всплыло в памяти. Ах, да. Разговор Антона с мамой в тот день, когда он провожал Нику с кладбища. «У твоего Игни есть только одна возможность освободиться – твоя, мальчик, смерть», – сказала она тогда. Неужели невольно подсказала второй душе выход?

– Я надеялся, что Антон не выживет после того, как меня отделали, – продолжал он равнодушно. – Но Шаннка, ведьма, вытащила. Она сильнее, чем я думал. И сейчас ты мне очень помогла. Спасибо тебе.

Лучше бы он этого не говорил. Внутри Ники все узлом связалось. Помогла? Она – ему? Да не собиралась она помогать! Не для того чтобы заманить туда Антона, поперлась в клуб! Это просто чертово стечение обстоятельств…

Она вернется. С ним или без него. Может быть, еще не поздно все исправить. Живым он стать захотел… Не получится!

Живыми так не становятся.

Только бы ничего не заподозрил…

Пользуясь паузой – все это время Игни находил вокруг себя новые объекты для интереса, – Ника присела с ним рядом. Глядела в упор, а он старательно отворачивался. Игни принял решение, но не казался счастливым. Наоборот – подавленный какой-то.

Тонкий нос с горбинкой, тени под глазами. Запах полыни – его запах.

Засохшие темные капли на щеке.

Да что же это…

– У тебя кровь… здесь, – Ника показала на себе.

Дернулся, вытираясь. Все осталось, как было.

– Ты ранен? – зачем-то спросила, хотя сама понимала, что это не его кровь, – собственной так не испачкаешься.

Игни посмотрел на нее насмешливо и в то же время с жалостью.

– Правду сказать? Или отмазаться?

– Правду. – Короткий выдох.

– Князев дал мне карт-бланш. Я убил человека.

И после ответа пальцами хрустнул. Так отчетливо, нарочно. И глаз не отводит. Какой реакции ждет – непонятно.

Ника с трудом заставила себя остаться. У нее была цель.

– За что?

– За дело, – сказал и отвернулся.

Он был каким-то незнакомым. Немногословным более обычного. Близко, но в то же время далеко. Убийца. Теперь уже точно. Окончательно и бесповоротно: убийца.

Ей хотелось его ненавидеть, но не получалось.

Протянула руку, заставила повернуться к себе.

Смотрит. Взгляд из другого мира, которому он принадлежал больше, чем этому.

– Ну, что еще?

Не говори, не надо… и так тяжело.

«Это нужно для дела», – подумала Ника, заключив, таким образом, сделку с совестью.

И нашла его губы.

Думала, оттолкнет. Но он ответил. Требовательно, жадно. Схватил, чуть не повалил на пол. Она удержалась только потому, что он ее держал.

Дышала только потому, что он дышал вместе с ней.

Он брал и отдавал взамен. Он слушал ее. Понимал. Отзывался. Слишком охотно. Слишком… весь. Так быстро…

И хотел большего. Здесь. Сейчас. С нею.

Срочно вспомнить, зачем пришла…

Полынь. Горечь.

Игни. Игни…

Во внутреннем куртки. Заставил повозиться.

Ника вытащила ключ от мотоцикла, спрятала в кулаке. С усилием отстранилась, давая понять, что продолжения не будет. Он отпустил. Едва оказавшись на ногах, она отошла настолько, чтобы он не смог до нее дотянуться.

Игни так и остался сидеть с закрытыми глазами. Слишком далеко ушел и никак не вернется. Пришлось возвращать.

– Мне кажется, ты заблуждаешься насчет смерти Антона.

Ага, зашевелился. Глядит с растерянностью, ресницами хлопает. Никак не поймет причину такой резкой смены настроения. А Ника продолжала говорить. Чем дальше – тем яростней:

– Может, ты и правда перестанешь быть его второй душой. Я ничего в этом не понимаю. Но человеком не станешь. Точно тебе говорю. Потому что люди чувствуют. А ты? Ты знаешь, что такое боль?

– Конечно. – Все еще не понимает. И вроде бы оправдывается. – Просто научился ее терпеть.

– А любовь? А привязанность? Ты готов пожертвовать собой ради тех, кто тебе дорог? – напирала Ника.

– Н-не знаю…

– Это потому, что таких людей, как ты, – нет. Ты никого не любишь. И ничего не чувствуешь – кроме ненависти к Антону, которую сам же себе и придумал. Вот поэтому ты неживой, Антон Ландер. И останешься неживым. Что днем, что ночью.

– Постой, все не совсем так… – Он повел рукой, словно хотел схватить что-то невидимое. Но оно ускользнуло. – Я ведь только что чувствовал… Сейчас, с тобой.

– Что? Что именно? Ты можешь это назвать?

Молчит. Хватает ртом воздух. Конечно, не может. Куда ему.

Ника сама не понимала, откуда в ней столько злости. Будто кто-то изнутри диктовал слова, которые наверняка его заденут. Искреннее недоумение Игни, его попытки оправдаться только сильнее разжигали пламя негодования. Сейчас он выглядел мальчишкой, которому дали новую игрушку и тут же же отобрали, а вдобавок прочитали нотацию о плохом поведении. Он действительно не понимал, в чем провинился.

Слова закончились. А хотелось сделать еще больнее. Ему. Себе. Чтоб не тянуло обратно в его руки. Чтоб не казалось, что он теперь ее, Никин, раз так заводится в ответ.

– Убийца, альтерант бездушный! – выпалила она, сбежала вниз и шарахнула дверью.

Отыскала мотоцикл, резким пинком убрала подножку. Снова эти тумблеры бесконечные… Зажигание. Стояночный тормоз. Что там дальше?.. Ах, да. «Драйв», акселератор.

Сейчас поймет. Услышит рев мотора и выбежит.

Плевать на него сто раз.

В свете фары мокрая дорога блестела, как зеркало. Хорошо еще, что нет дождя. Только ветер в лицо. Мигом остудил, выдул из головы лишние мысли. Главное – доехать, а там… Договориться? Пригрозить?

Как она собирается сделать и то, и другое, Ника пока не знала.

Она – бессмертная. С ней ничего не может случиться.

С кем угодно, только не с ней.

Твердила эти слова, как заклинание. Добравшись до бывшего вокзала, оставила мотоцикл у входа. Рванула к дверям, но не дойдя вернулась. Открыла мотокофр.

Кистени. Цепи с шарами тяжеленные – чуть не выронила себе на ноги. Удержать бы, не то, что размахивать. Но выглядят внушительно.

На всякий случай…

Неумело держа оружие за рукоятки – шары на цепях волочились вслед за ней по земле – Ника вошла в вестибюль ночного клуба. В любой другой день ее с кистенями в руках развернули бы уже у входа. Но сейчас некому было разворачивать. Ни охраны, ни работников гардероба, ни уборщиц – ни одного человеческого лица. Даже люди-птицы свои клювы не высунули, чтобы встретить долгожданную гостью.

Зато если как следует раскрутить и врезать одной из этих штуковин с шипами по полу, можно оставить о себе долгую память. Любо-дорого представить, как красиво разлетятся вдребезги эти тщательно подогнанные одна к другой зеркальные плиточки.

Ника решила, что позже обязательно так и сделает.

А сейчас некогда. Надо двигаться дальше. Надо успеть.

Зал с танцполом тоже оказался пуст. Куда все подевались? Только несколько ворон под потолком встретили ее хлопаньем крыльев и хриплым карканьем.

Ника подошла к стеклянной стене. Попыталась рассмотреть хоть что-то за ее непроницаемой чернотой. Снова подавила желание пустить в ход кистени, хотя могла бы поспорить, что при встрече с оружием Игни умное электрохромное стекло поведет себя как самое обычное – превратится в россыпь осколков.

Вдруг – словно стена испугалась, уловив мысли Ники, – темная поверхность помутнела, и за ней стали угадываться расплывчатые силуэты. Поначалу смутные, они постепенно приобретали четкость и объем. И вот уже можно было различить две фигуры. Виктор и Шанна. Стоят рядом на дощатом перроне. Его длинный светлый помост выделяется в ночной темноте.

Еще днем никакого перрона здесь не было.

Холм – был. Клены и березы на склоне, вытоптанный пустырь – тоже. А сейчас… рельсы? Да, ржавые, местами просевшие и совсем засыпанные землей.

Те самые пути, которые были разобраны в семьдесят четвертом году после того, как на вокзал сошел оползень.

Начинаясь тупиком у перрона, железнодорожное полотно едва заметно поблескивало там, где на него падали разноцветные отблески иллюминации ночного клуба, а после тонуло во мраке. Фонари над рельсами казались тусклыми желтыми шарами, но давали достаточно света, чтобы разглядеть нескончаемую полосу тумана. Или не тумана?

Не тумана.

Это были Есми. Призрачные людские силуэты вереницей теснились на шпалах. Бесконечная очередь на тот свет. Виктор и Шанна возвышались над толпой призраков, как два военачальника над своей армией. Антон был там же. Лежал, свернувшись в клубок, на самом краю перрона, и не подавал признаков жизни.

Ника заметалась вдоль стены. Зал с танцполом и «умным стеклом» был когда-то залом ожидания. Значит, отсюда должен быть выход на платформу! Наконец нужная дверь обнаружилась – за шторой из плотной черной ткани. Над ней светилась зеленым табличка, сообщающая, что в случае пожара бежать нужно именно сюда.

Незаперто. Ника шагнула на улицу и задохнулась от ветра, который хлестко ударил в лицо.

Есми. Сколько же их здесь? Не меньше сотни. А может и больше.

Цена жизни Виктории. Долг за все ее счастливые спасения.

– Ты пришла одна, – печально констатировал Виктор. – Мне очень жаль.

И вытянул руку.

Пистолет. Ника только в кино такое видела.

С искаженным, как от сильной боли, лицом Вик направил оружие на лежащего Антона. Даже сквозь завывания ветра Ника расслышала вскрик Шанны.

– Подождите! – Ника не решалась подойти ближе. Застыла на месте, лихорадочно соображая, о чем еще с ним говорить. – Может быть, я могу чем-то помочь?

– Нет, – ответил Виктор и с горечью в глазах покачал головой. – Ты и так опоздала. Нам пора уходить…

Чьи-то руки мягко высвободили рукоятки кистеней из ее дрожащих от напряжения пальцев. А потом отодвинули в сторону саму Нику.

Очередной порыв ветра бросил в лицо запах полыни.

– Как ты здесь оказался?

– Полупутем до «мукомолки», а дальше пешком, – ответил Игни и улыбнулся – открыто и совсем не обиженно. – Я ведь неживой. Ты ничего о нас не знаешь.

Он прошел вперед и встал между Антоном и Виктором. Сложенные пополам кистени он держал в руках за спиной, как бесполезную игрушку.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты отвел их на изнанку. Вместо меня.

Они общались, как старые знакомые. Почти что друзья. Словно случайно встретились посреди оживленной улицы и обсуждают последние новости. Один – бесконечно уставший от борьбы за любимую. Второй – от борьбы за то, чтобы называться живым.

Они не хотели больше бороться.

– Я сделал бы сам, но не могу ее оставить, – объяснял Вик. – Ее нельзя оставлять. Она пропадет здесь одна, без меня. А ты… Тебя ведь ничего не держит, верно?

Игни кивнул. Ветер трепал его волосы и распахнутый воротник куртки.

– Я их не трону, – прибавил Виктор. – Обещаю. Может быть, мое слово и то, что парень не проснется, станет небольшой компенсацией за твою услугу…

После этих слов Шанна метнулась к Антону, обхватила его обеими руками, попыталась закрыть собой. Только вряд ли она могла помешать тому, о чем говорил Виктор.

– Понимаешь, – продолжал тот, словно оправдываясь, – я всегда был уверен, что мне придется ее покинуть. Меня пугала не изнанка, а то, что, стоит мне уйти, она снова… не переживет. И все окажется напрасным. Но… Не знаю, слышал ли ты эту историю. О второй душе, которая смогла расплатиться и остаться здесь. Вместо нее на изнанку отправился другой. Доверенный. Принес себя в жертву, чтобы она могла жить.

– Бред, – заключил Игни. – Если бы можно было подарить кому-то свой долг, все вторые души бы так делали.

– Нет! Это шанс! Шанс для меня и Виктории быть вместе – не единым целым, а двумя людьми, как было раньше! Ты отведешь Есми на изнанку. Тебя ничего не держит. У тебя нет близких. Ты совсем один, тебе неважно, лицо или изнанка… я знаю. А может, там даже лучше! Там могут быть другие такие, как ты…

– У меня есть выбор? Время подумать?

Виктор качнул головой.

– Тогда сделай одолжение – подожди немного, – попросил Игни. Развернулся и направился к Нике.

Она ровным счетом ничего не понимала, но с трудом сдержалась, чтобы не вцепиться в него намертво. Сдержалась. Стояла, сжав кулаки так, что ногти больно впивались в ладони.

– Что происходит? Куда ты собрался? – Плохо скрываемая паника уже металась у нее в груди в поисках выхода.

– Послушай… я понял, что ты хотела услышать от меня там, в доме. – Игни, напротив, выглядел необычайно спокойным. Не хмурится, не кусает губы… Расправил плечи, голову поднял. И видно, как бьется на шее тонкая жилка. – Я понял, – повторил он. – Я скажу.

Наклонился и шепнул ответ ей на ухо.

– Угадал?

Убил. Одной-единственной фразой. Ника и сама не знала, чего именно тогда от него добивалась. Она злилась, и кричала, и думала, что права. Просто все пошло не так, как она рассчитывала. Вот и взбесилась. Но точно не ждала ничего подобного.

Правда, то, что он только что сказал, стоило того, чтобы ждать. Гораздо дольше.

И того, чтобы бежать за ним. Заставить вернуться. Отмотать время назад, отменить этот день, это место, этих людей с их трагедиями, историями и правдами… Все то, что вынуждает его уйти.

Но она не побежала. Не заставила. Не отмотала.

Он ушел. Спрыгнул с платформы, спрятал руки в карманы и зашагал вдоль колонны призраков. Ни разу не оглянулся.

Только когда белесые силуэты тронулись, наконец, с места и один за другим начали исчезать за гранью, разделяющей свет и тьму, Игни махнул рукой. Не Нике – в никуда. Всем присутствующим. И прибавил шаг.

Вскоре Ника потеряла его из виду, а вдалеке, светящимся пунктиром повторяя изгиб реки, начали загораться маленькие яркие точки. Есми освещали себе путь. Каждый – своим огоньком. Бесшумная траурная процессия. Самая печальная из возможных.

До Ники наконец-то дошел смысл происходящего, и она рванулась вперед, но Виктор не позволил. Схватил ее сзади за локти и держал до тех пор, пока не перестали быть видны последние огни Есми.

Надо было тоже сказать Игни правду.

Теперь никогда уже не скажет.

Никогда, так ведь?

Ветер резко стих. В наступившей тишине стало слышно, как судорожно всхлипывает Шанна.

– Не дышит… – Подняв заплаканное лицо, она переводила мутный взгляд с Виктора на Нику.

– Его вторая душа ушла, не расплатившись сполна, – произнес Вик. – А значит, существование в кредит закончено. Ему уже не помочь.

Ника отвернулась, не в силах наблюдать за тем, как Шанна пытается вернуть Антона к жизни.

– Отпустите нас, – тихо попросила она. Виктор по-прежнему стоял у нее за спиной. – Вы обещали.

– Немного терпения. Уйдете, как только Вика придет в себя.

Но то, что произошло дальше, разом перечеркнуло шансы неизвестной Виктории на жизнь. Сделав совершенно напрасными усилия ее второй души по сбору Есми.

Антон Князев вернулся. Зашевелился, потер глаза – изумленная Шанна выпустила его из объятий и вскочила на ноги. Князев же огляделся по сторонам и наконец сел на краю платформы спиной к остальным, свесив ноги вниз.

Он выглядел, как человек, который прекрасно выспался. Впервые за всю жизнь.

– Игни вернул долг! – провозгласил Антон и раскинул руки в стороны, словно собирался обнять весь мир. – Нас больше ничего не связывает. Я свобо-оде-ен!

Звук удара. Какая-то сила швырнула Виктора спиной на стену, и он сполз по ней, бледнея на глазах. Пытался что-то сказать, но вместо этого только беззвучно шевелил губами.

– Он ненарочно, – с беспечной радостью пояснил Антон. – Его даже не спросили. Раз он их привел, значит, отдает за меня. Логично, правда?

– Логично… – сдавленно повторил Виктор. Неловко поднялся, сделал шаг вперед и вскинул вверх руку, растопырив пальцы. – Но хотя бы один должок я сегодня верну… Тому, кто помог мне вас найти.

В ответ на его жест с неба упали птицы.

Справа и слева от Ники возникли фигуры в птичьих масках и с посохами наперевес. Рядом с Антоном – еще две. Встали неподвижно, как конвоиры.

Только возле Шанны никого не появилось.

И вскоре стало понятно почему.

Шаркая ногами и распространяя вокруг тошнотворный запах помойки, из здания бывшего вокзала на перрон выбралась жуткая бабка в тряпье вместо одежды. Едва переставляя ноги, обутые в дырявые лапти, зашаркала по деревянному настилу.

Это была Коровья Смерть.

– Допрыгалась, кулема тряпошная, – прошамкала старуха. Медленно подобралась к остолбеневшей от ужаса Шанне и выпростала из-под своего рванья одну руку. С длинными костлявыми пальцами, растопыренными в стороны, как… грабли. – Пошла за мной, дуреха… Глубко забралась, да глупо споймалась…

И первой потащилась обратно в клуб. Шанна покорно двинулась следом. Шла не оглядываясь. Втянула голову в плечи, сжалась и стала казаться меньше, чем была.

– Вы… вы же обещали, что нас не тронете! – выкрикнула Ника, повернувшись к Виктору. – Игни все сделал, он не виноват, что так вышло!

– И я сдержу слово, – бесцветным голосом ответил Виктор. – Ты и он, – кивнул на Антона, – можете быть свободны.

Ника не поверила. Сделала два робких шага к зданию. Ее безмолвные сторожа даже не шевельнулись. Антон, который уже не выглядел счастливым, сориентировался быстрее. Вскочил, схватил ее за руку и поволок к тем же дверям, за которыми только что скрылись Шанна и жуткая старуха.

– Жми резче, еще догоним, – бросил он на бегу.

Шанны и бабки нигде не было.

Ни в зале с танцполом, ни в зеркальном лабиринте коридоров, ни у выхода.

Нигде.

Когда долгожданная улица уже показалась за стеклянными дверями прямо по ходу движения, их окрикнул знакомый голос.

Валерия Карпович. Такая же, как всегда: алая куртка под цвет машины, узкие джинсы. Но без обуви.

– Ты ничего не забыла мне рассказать? О том, кто убил моего отца? – спросила блондинка и нервно рассмеялась, прочитав недоумение на Никином лице. – Не трудись. Вик уже сделал это за тебя. Вот он. – Палец со сверкающим красным лаком ногтем указал на Антона. – Он убил моего папу. Хотя мог бы оставить в живых. И тогда бы я с ним увиделась. Но он, – снова тычок, – все решил за меня. А у тебя хватило наглости попросить меня ему помочь. И знаешь что? Я тоже не дам вам шансов.

И она медленно подняла вверх руку с растопыренными пальцами.

Канатная дорога

– Назад! – рявкнул Антон. Сам оседлал мотоцикл, на мгновение замешкался при виде многочисленных кнопок. Было заметно, что они озадачивают его ничуть не меньше, чем когда-то саму Нику.

– Ты же не умеешь водить, – прорыдала она, одновременно перекидывая ногу через седло.

– Зато видел, как делает Игни.

Рывок вперед. Двигатель взвыл и заглох. Фыркнул и снова надрывно заработал.

– Плохо смотрел! – взвизгнула Ника.

– Не мешай.

Разгон. Плавный, как надо. Ветер хлестнул по глазам, растрепал волосы. Пришлось зажмуриться и спрятаться за спиной Князева. Вслед неслось карканье. Или так только казалось? Оглянуться было страшно. И вообще шевелиться. Надо подумать о вечном. А еще лучше – вспомнить какую-нибудь молитву. Ведь если даже их не догонят вороны, то встреча с асфальтом или столбом неизбежна.

Антон – не Игни. Он не справится. И вместе они не справятся тоже.

Скорость упала. О том, что это произойдет, Ника догадалась мгновением раньше. По тому, как всхрапнул мотор мотоцикла перед тем, как заглохнуть окончательно.

Антон кое-как дотянул до обочины, с силой разжал Никины руки, накрепко обхватившие его за талию.

– Скорее, скорее, – проговорил он, стаскивая Нику с мотоцикла, и поволок ее в сторону от дороги.

Музыка появилась внезапно. Вернее, до Ники внезапно дошло, что она ее слышит. Они оказались прямо напротив маленького сквера, о существовании которого Ника не подозревала. С детства помнила на этом месте только неухоженный, заросший деревьями берег и дикий пляж.

Пробравшись между расставленых там и тут палаток, Ника с Антоном протолкались в самый эпицентр веселья – к сцене-ракушке. Оба надеялись, что среди людей, грохота музыки и света прожекторов птицы их потеряют.

– Надо переждать, – буркнул Князев. Со всех сторон радостно скакали девушки и парни. Чтобы Нику хоть немного реже толкали, он обнял ее за плечи.

Кажется, они единственные не подпевали музыкантам. Ника стояла, как неживая – только сейчас, во время этой неожиданной передышки, она по-настоящему осознала произошедшее.

Игни ушел. А перед этим сказал ей, что… Что…

«Нет больше их, нет больше нас, мы проиграем этот бой в тот самый миг, когда решим, что этот мир – не наш с тобой», – пели два голоса, мужской и женский.

Слезы хлынули сами собой.

До плачущей Ники никому не было дела.

Стая ворон пронеслась низко над головами людей. Птицы сделали круг, вернулись, расселись на верхушках деревьев, почти невидимые на фоне черного неба.

– Бежим…

И снова вокруг ни единого фонаря. Подвернутая на кочке нога, низкие ветки царапают лицо. Когда добрались до монастырской ограды, идти стало легче – обратно к цивилизации отсюда вела разбитая асфальтированная дорога. И хотя приходилось преодолевать крутой подъем, это было лучше, чем почти вслепую бежать в темноте там, внизу.

Деревянные дома с заколоченными фанерой окнами, а за ними – стекло и бетон многоэтажек. Безлюдный автовокзал. Спящий на лавочке бомж. Привокзальная забегаловка. Элитный гипермаркет. Лицо и изнанка города. Стена к стене, одно к одному, а вместе – не складывается.

– Куда теперь? – растерялся Антон.

– Давай за мной. – Ника устремилась в ближайший переулок. В отличие от Князева, она точно знала, «куда теперь».

– Шикарно! – одобрительно выдохнул тот. – А что там впереди?

По виду и правда непонятно. Возникшее прямо по ходу движения сооружение больше всего напоминало современный охраняемый ангар. Скошенные углы, антенны, подмигивающие красным огни камер слежения.

– Сейчас поймешь, – с трудом выговорила Ника и первой перескочила через турникет, совершив прыжок, подобного которому никогда раньше не делала. Антон последовал ее примеру. Несмотря на явную усталость, его глаза светились мальчишечьим восторгом.

К круглой платформе одна за другой причаливали кабинки канатной дороги. Снижалась скорость, открывались двери, но полностью движение не прекращалось. Кабинки дрейфовали мимо, а в самом конце платформы прощались с землей и набирали скорость.

Едва оказавшись в кабинке, Ника в полный рост вытянулась на сиденье. Антон рухнул ничком на соседнее. Сил на то, чтобы говорить, не было у обоих.

Вороны мельтешили снаружи. Если и видели, то все равно не могли добраться. Или потеряли? Только бы потеряли!

– Слушай. Ты, наверное, уже в курсе… – вполголоса сказала Ника, как только отдышалась. – Про то, что произошло ночью.

Выразилась расплывчато, но Антон понял.

– Про убийство? – сказал он, переворачиваясь на спину. – В курсе, конечно. Тот сам виноват.

Он говорил непривычно спокойно. Без паники перед тюрьмой, без ненависти к своей второй душе. Так, все это не имело к нему отношения.

– Кто это был?

– Преступник. Но от этого ни фига не легче.

Видеть во сне и знать, что все по-настоящему…

– Понимаю. – Ника сжалась на своем месте, на мгновение слишком живо представив, как это было. Запретила себе воображать. – Что ты собираешься делать дальше?

– Искать Шанну, – сказал Антон не задумываясь, словно это само собой разумелось. – А ты?

– Искать Игни, – ответила она ему в тон.

– Походу, я был прав насчет вас обоих. – Он закинул руки за голову и улыбнулся, явно довольный своей прозорливостью.

– В тот момент, когда ты это говорил, – не был.

– Да ладно, рассказывай. А то я Игни не знаю.

Ника не стала с ним препираться. Она сама прятала улыбку.

– В каком-то смысле, тебе проще. – Антон сменил тему и посерьезнел на глазах. – Потому что я и так скажу, где он сейчас. И сложнее одновременно. Потому что попасть туда невозможно.

Кабинка неторопливо двигалась между исполинскими опорами, цепко держась единственной «рукой» за трос. Каждый раз, когда очередная опора проплывала мимо, монотонное жужжание прерывалось на миг дробным тумм-тумм. Сквозь стеклянную верхнюю часть кабинки можно было любоваться видом на реку, но Ника не могла заставить себя пошевелиться. Они с Антоном повернулись лицом друг к другу, и теперь жесткие клеенчатые сиденья казались самым удобным местом для того, чтобы непринужденно разговаривать.

– Игни ушел на изнанку города, – продолжил Князев после минутного молчания.

– Это что… метафора какая-то?

– Как бы тебе объяснить…

Он посмотрел в небо, вернее, в потолок, как часто делал, когда подыскивал ответ. Взъерошил волосы на затылке тем же движением руки, каким это делал Игни. Нике даже не по себе стало.

– Изнанка – это такое место, где мертвые дома ждут мертвых людей.

Доходчиво растолковал, ничего не скажешь! Кажется, и сам это понял. Вон снова задумался.

– Так сказал Игни. Когда он уходил, я еще некоторое время мог его видеть. Только его. Все окружающее было… словно в каком-то тумане. Размытое. Потом вообще исчезло, но прежде чем картинка пропала окончательно, он сказал эту фразу. Мертвые дома ждут мертвых людей. Да. Дословно так.

Веселое местечко, судя по всему.

– Но чтобы туда попасть, тебе пришлось бы… э-э…

– Умереть? – предположила Ника.

– Фигню не пори, – с неожиданной резкостью сказал Антон. – Я имел в виду стать двоедушницей. Только серьезно об этом не задумывайся, я ведь так, гипотетически. К тому же тебе уже поздно. Просто насколько понимаю, изнанка – она… как альтерант самого города. Его вторая душа. И поэтому живым туда вход заказан. В отличие от таких, как Игни.

Час от часу не легче!

Стать двоедушницей… Кому поздно, а ей, быть может, в самый раз. Ведь по словам мамы она и должна была этой самой двоедушницей быть, если бы не обман с именем.

Сразу вспомнилось, как уходил Игни. Его прощальные слова. Изнанка… Даже там он будет ее ждать. Ника знала точно.

Ламп или чего-то подобного в их неожиданном убежище не имелось, поэтому было особенно заметно, как уходит морозная ноябрьская ночь. Становятся мягче тени. И небо светлеет.

– Ну, а ты? Как собираешься Шанну с бабкой искать?

– Пока не знаю, – признался Антон. – Начну с той глухомани, где впервые ее увидел. Людей поспрашиваю. Шаннка яркая, ее сложно не заметить. Рано или поздно встретимся.

– Она ведь должна стать Коровьей Смертью, – вспомнила Ника.

– Этого не случится. Я найду ее раньше.

Раздалось отрывистое тумм-тумм, и ход кабинки замедлился. Платформа. Первые утренние пассажиры намеревались составить им компанию, но при виде по-хозяйски развалившейся на сиденьях парочки передумали. И в обратный путь Антон и Ника опять отправились вдвоем.

– Я еще думаю про Виктора, – сказала Ника. – Он снова будет похищать людей.

– Только вряд ли в этом городе. Здесь он собрал все, что мог. Есми – медленно восполняемый ресурс. – Ого, со знанием дела выразился! – А выходы на изнанку есть везде. Поэтому… можешь быть спокойна.

– Не могу, – вздохнула она. И процитировала по памяти слова из услышанной в сквере песни: – Мы проиграем этот бой, когда решим, что этот мир не наш с тобой.

Судя по скепсису на физиономии, пафосом момента Князев не проникся. Только угукнул, как филин. Впрочем, несмотря на настрой, свою лепту в общее дело все-таки внес:

– Тогда надо найти примаранта. Э-э… самого двоедушника.

– Терминологией владеешь? – хмыкнула Ника.

– По верхам нахватался. В общем, найти его половину и повернуть.

– Повернуть… – повторила она, пытаясь понять, какой смысл может иметь подобное действие.

– Если во время сна двоедушника повернуть так, чтобы голова оказалась на том месте, где находились ноги, то его вторая душа не найдет обратной дороги, и оба погибнут, – проговорил Антон четко, как по книге. – Господи, даже не верится, что меня это больше не касается.

– Угу, – в свою очередь уподобилась сове Ника. Лежала-лежала, болтая ногой, и вдруг подскочила. Вытащила из кармана мобильный, попыталась включить, но батарейка разрядилась окончательно. – Дай твой, – требовательно сказала она и нервно покусывала губы, пока Антон вспоминал, в каком из карманов спрятал «трубку». – Интернет включи. Угу.

Забрав телефон, она принялась за поиски. Первый запрос результатов не дал. Переформулировала. Вторая попытка. Не то. Снова. Должны ведь остаться новости. Сводки происшествий. Хоть что-то.

И они остались.

Да не просто какие-то там «сводки».

Ника взвизгнула и едва не бросилась Антону на шею. Сдержала боязнь раскачать кабинку, которая и без того казалась ненадежной.

– Та самая! – воскликнула она, и потрясла в воздухе князевским мобильником. – Виктория Извекова, двадцать три года, последние два находится в бессознательном состоянии после случайного ранения, полученного во время уличной перестрелки. Для нее собирали деньги через благотворительный фонд. Должны были делать операцию на мозге в немецкой клинике, но так и не сделали – состояние больной нетранспортабельное… Здесь даже фото есть! Адрес фонда… Реквизиты, номера телефонов…

Тумм-тумм. Стеклянные створки дверей в очередной раз разошлись в стороны. На платформе их ждали.

– Выходите, – скомандовал скрипучий старческий голос. – Уже и так на штраф накатали. Кто платить-то будет?

Ника все еще ликовала, когда Антон подтолкнул ее в спину. Обреченно выдохнул:

– Здравствуйте, Наставник… – и шагнул на платформу следом за Никой.

– Здравствуйте, Любовь Петровна, – сказала та.

Обеим было непонятно, кто из них больше удивился.

* * *

Ника попыталась вспомнить, как долго Любовь Петровна жила в их доме. И не смогла. То жила, то не жила. Они с мамой думали, что соседка периодически навещает внуков, вот и не показывается месяцами. Запасные ключи от ее квартиры хранились у них в тумбочке – на всякий пожарный. И во время длительных отъездов Любови Петровны Ангелина Власовна заглядывала проведать соседкину жилплощадь. Цветы полить да и просто поглядеть, что да как. Проводка – гнилая, газовая колонка – дырявая. Мало ли.

Сама Ника бывала здесь раньше. Квартира как квартира. Еще меньше их собственной: одна комната, кухня и санузел. Далеко не евроремонт. Запах нафталина, которым соседка пересыпала вещи, пыли, плесени и старости.

Тем более странно было оказаться сейчас в этом месте. Сидеть на знакомом диване, да еще в компании Антона Князева, который при виде соседки вдруг начал мяться, мямлить и вообще всячески стремился слиться с диванной обивкой. И постоянно называл тщедушную Любовь Петровну увесистым словом «наставник».

Мама тоже была здесь. С прямой спиной восседала в кресле и изредка бросала на дочь испепеляющие взгляды. Если б не Любовь Петровна, наверное, уже высказала бы ей все в лицо, без обиняков. А так – поскромничала. Отсрочка казни.

– Ты бы, Власовна, дурака не валяла с камнями-то, – отчитывала ее соседка. – Хочешь дочь до психушки довести? Один, вон, уже плавал – знает. Ну, будет у нее две души, дальше что? Зато здесь, – она потыкала в собственный лоб скрюченным пальцем, – все дома. Я как тогда твой рассказ услышала – покоя и сна лишилась. Ничего себе, думаю, девчонка мучается! Та-то, мертвая, вовек теперь не отстанет!

Мама ничего не ответила, только рукой махнула, а у самой глаза на мокром месте.

– Ну, была бы она двоедушницей, и что с того? – Любовь Петровна распалялась все сильнее. – Некоторые, вон, всю жизнь свою бездушными коротают – и ничего. И я жила со второй душой, и этот, – мотнула головой в сторону притихшего Князева, – тоже, вроде, неплохой парень. Да я ж ее не брошу, дочку твою, ты пойми. Сколько таких уже выучила – пальцев на обеих руках не хватит, чтобы пересчитать.

– Нет, – отрезала мама. – Не для того я за нее всю жизнь борюсь, чтобы вот так запросто ведьме подарить.

– Боролась, – язвительно сказала соседка. – А камушки-то тю-тю! Скажи ей имя, Власовна, Христом Богом прошу. Пропадет ведь девчонка.

– Нет, – повторила мама. Вскочила со своего места и вылетела из комнаты. В прихожей оглушительно хлопнула дверь.

Ника судорожно сжала пальцами колени. Если бы у нее появилась вторая душа, она смогла бы снова увидеть Игни.

– Он догадывался, – подал голос Князев и оглушительно чихнул. Еще там, возле канатной дороги Наставник Антона щедро обсыпала их обоих каким-то порошком с острым травянистым запахом. Пояснила, что это собьет со следа птиц. Теперь оба с разной степенью интенсивности шмыгали носом, терли глаза и сотрясали воздух чиханием. – Игни с самого начала догадывался про альтеранта Ники, – добавил он хриплым голосом. – Говорил, что она должна видеть Есми, но почему-то не видит. Я еще тогда подумал: странно, он ведь редко ошибается…

– Однако же на изнанку угодил раньше времени, догадливый наш, – едко прокомментировала старуха.

– Он сможет вернуться? – взволнованно спросила Ника.

– А я знаю? – вопросом на вопрос ответила Любовь Петровна. – Я там не была. А тебе вот что скажу: ищи свое второе имя. Могилу ищи. Не слушайся матери, она не смыслит в том, о чем говорит. Хоть та ведьма твое «чудесное спасение» сама же и подстроила, но живешь ты все равно в неоплаченный долг. А раз так, то долго не протянешь. Убьют или сама убьешься – всякое бывает. И спать уже не сможешь. Она тебе не даст. Где схоронили ее, хоть знаешь?

– Приблизительно, – пролепетала Ника. Еще недавно она думала, что у нее хотя бы есть выбор. А его, оказывается, нет.

– Езжай туда. Ищи, не ошибешься – она сама тебя позовет. Обрадуется, что ты явилась, мимо не пропустит. Да, и вот еще что…

Соседка ненадолго покинула комнату и вернулась со школьной тетрадкой в руках. Старой, с пожелтевшими листками и рваной обложкой.

– Твоя вещь, кажется, – сказала она и сунула тетрадку Нике. – Вдруг поможет. Да бери, не робей. Мамка твоя отдала. Давно уже. Боюсь, говорит, в доме держать. А сжечь – рука слабеет… Давайте-ка оба за стол. Обедом накормлю. Потом на кладбище езжайте. Времени у тебя, Ника, почти нет.

– Мне надо найти Шанну, – снова подал голос Антон. – Некогда по кладбищам мотаться.

– А дорожку ты у солнышка спросишь? – Ника удивилась, сколько яду умещалось в хрупком старческом теле. – Или у березки? У ветерка? Сказочник!

Любовь Петровна ушла в кухню и теперь громко говорила оттуда, перекрикивая шум воды и стук тарелок.

– Ты поможешь ей, а она поможет тебе! Ты же помнишь, как твой Игни ловко людей находил?

– Да уж, – сказал Антон скорее Нике, чем ее соседке, которая явно не могла его слышать. – Шаннку тогда минут за двадцать в целом городе вычислил. И потом, когда мы ее у бабки своровали. Через весь лес к нужному дому вышел, как будто его за руку тащили. Да и вообще… Он называл это Полупуть. Что-то вроде портала к тому месту, куда тебе нужно попасть. С людьми тоже срабатывает. Я думал, с пропавшими девчонками так же будет. Окажется вообще легкотня. Но не получилось. Игни считал, что загвоздка в самом вокзале…

– Ну, и где вы там оба есть? – снова раздался громкий голос Любови Петровны. – То торопятся незнамо как, то не дозовешься. Щи стынут!

Переглянувшись, одинаково измученные и сонные, они покорно двинулись на зов и уселись друг напротив друга за маленький квадратный стол без скатерти.

Ника вяло ковыряла ложкой прозрачные ломтики вареной капусты. Погрузиться в мысли о собственной незавидной доле мешало отчаянное желание пойти к себе домой, забраться под одеяло и провести там пару суток, не меньше. Антон сидел напротив с постным видом и тоже помешивал ложкой в тарелке. Запах щей, казалось, пропитал здесь все. Одежду и волосы точно.

Чтобы хоть немного продрать глаза, Ника раскрыла зеленую тетрадь, которую дала соседка.

На линованной бумаге теснились строки, выведенные угловатым ученическим почерком. Никиным.

– «Я знаю его с той стороны, где рвано», – прочла она вслух в перерывах между шумным прихлебыванием Князева, который все-таки принялся за суп. – «Он знает, куда выйти, чтоб не вернуться…» Хм.

И вдруг зажмурилась, затараторила с чужим, подхваченным где-то выражением. Как если бы сотню раз слышала песню и копировала врезавшиеся в память интонации певца.

Мы каждую ночь придерживаемся плана,

Одновременно желая и боясь проснуться.

Я знаю его с той стороны, где дыры.

Он говорит, что тоже, хотя все иначе,

Но кто-то один должен быть конвоиром,

А второй – безответственным смелым мальчиком…

Замолчала, чтобы перевести дыхание. Любовь Петровна замерла у плиты с полотенцем в руках. Задумчиво качала головой и отчего-то вдруг напомнила Нике ее собственную давно умершую бабушку.

Князев продолжал невозмутимо уплетать щи.

– Я знаю его с той стороны, где больно, когда сил уже нет: хватит, стоп, не надо… – почти прошептала Ника, понимая, что просто не сможет остановиться, пока не дойдет до последней строчки. – Я знаю ровно столько, сколько позволено, чтоб безнаказанно быть с ним рядом.

Сердце колотилось, как бешеное. Чертовы стихи. В самую душу влезли и все там перевернули… а ведь никогда поэзию не любила.

Игни… Игни, где ты? Как ты? Что с тобой сейчас?

– Любовь Петровна, я хочу… – начала Ника, еще не зная, о чем собирается спросить.

А соседка уже отвечала:

– Она сама тебе диктовала. Во сне. И кстати, можешь тоже называть меня Наставник.

Ромодановский вокзал

– Наверное, мы что-то пропустили, – должно быть, в десятый раз повторил Антон и пнул подвернувшийся камушек. – Давай начнем сначала.

– Я устала, – простонала Ника. – У меня ноги болят. Может быть, ее вообще здесь нет…

– Где ей еще быть-то? Кладбище тут одно, – резонно заметил беспощадный Князев. Делать нечего – пришлось тащится к первой аллее и снова пялиться на каждый памятник.

После разговора с соседкой Ника была уверена, что сразу отыщет нужную могилу. Невидимая сила возьмет ее за руку и приведет, куда надо. Но эта самая сила то ли спала, то ли отсутствовала, то ли просто не понимала, что от нее требуется.

Вот и пришлось выкручиваться самостоятельно. Усопших с красивыми именами здесь оказалось предостаточно. С редкими – тоже. Изабелла, Муза, Стефания… Обнаружилась даже Афиногения.

Становиться Афиногенией Нике не улыбалось. Ей вообще разонравилась идея кем-то становиться. Отчаянно хотелось спать и домой.

Зато Князев прямо-таки пылал энтузиазмом.

– Алина? – предлагал он с таким видом, будто торговал картошкой на рынке. – Ядвига, хм? А вот, смотри, еще одна Вероника. Вы даже чем-то похожи.

– Тьфу на тебя, – вяло отреагировала Ника, едва скользнув взглядом по фотографии женщины с простым крестьянским лицом.

– Смотри, здесь еще тропинка. Кажется, в прошлый раз мы ее не заметили.

Ника считала, что они прошли по десятку подобных тропок, и ни на одной ее ничего не привлекло, но раз ему кажется…

Пришлось идти и проверять.

А ведь и правда, в этой части кладбища они еще не были. Иначе Ника наверняка запомнила бы неприметную оградку с маленьким крестом. Фото ребенка…

У Ники что-то всколыхнулось внутри. Накатила беспричинная тоска, и завертелось в голове: нет никакого смысла, все мы там будем…

Зачем вообще что-то делать, если в конечном счете каждый поступок, каждый нелегкий выбор, да что там – даже счастье, сведутся к периметру такой вот ограды? И кто-то другой будет ходить мимо. Совершать поступки, делать выборы, быть счастливым – до собственного итога.

А все, что останется от предыдущих, – маленькое овальное фото и выбитая на табличке дата с такой же странной дробью, как на этой. Даже непонятно, что означает.

– Чего ты там зависла? – Антон заметил наконец, что Ника не идет следом, и вернулся. Проследил направление ее взгляда, кивнул понимающе:

– О тщете всего сущего задумалась?

Послал же Бог экстрасенса.

– Я тоже часто думал. Раньше, когда Игни еще был… Прости, – тут же добавил он, правильно истолковав внезапный блеск в ее глазах. – Думал, жить незачем. Но ведь зачем-то я выжил. Значит, во мне есть смысл, которого я пока что не знаю. В каждом из нас. Может быть, мой смысл в том, чтобы спасать Шанну. Или в том, чтобы… Черт, я понимаю, что это звучит мелко, но что, если особого смысла нет? И в нашей жизни никогда не случится чего-то особенного. Такого, чтобы сказать: да, именно для этого я и живу… Надо просто просыпаться по утрам. Готовить еду. Спускаться в метро. Читать книги, узнавать последние новости. Стареть… и быть с кем-то рядом, потому что тогда не так страшно.

– Скажи, ты ее любишь? – очень серьезно спросила Ника. От его ответа зависело то, как она решит для себя вопрос о собственном существовании.

– Не знаю, – пожал плечами Антон. – Может, просто привык, что она всегда рядом. Может быть, что-то другое… Но я не могу бросить ее в беде. И еще хочу начать жить заново. Говорить то, что думаю. Делать то, что нравится. И с тем, с кем нравится. Я должен сказать ей это… Если сразу не пошлет, конечно, а то и огрести можно, у Шаннки рука тяжелая, – прибавил он совсем уже несерьезно.

– Я тоже много чего не успела сказать Игни.

– Мы оба не успели.

Ника порывисто развернулась и уткнулась лицом Антону в грудь, обхватив его за талию. Он обнял ее вздрагивающие плечи и покорно ждал, пока налетевшая буря исчерпает себя и унесется прочь. А Ника плакала не сдерживаясь, всхлипывая и подвывая.

Ее жизнь наводнилась новыми смыслами.

– Давай проверим там, – предложил Антон, когда Ника затихла и осталась стоять, не решаясь первой разомкнуть объятия.

– Да, д-давай…

В самом дальнем углу, усыпанный сухими ветками и палыми листьями, виднелся еще один памятник. Простенькая гранитная плита без фотографии. Урна с гравием – очень знакомым гравием. Ни фамилии, ни дат – только имя, выбитое простым и строгим шрифтом: Арсеника Аристархова.

– Это она, – хриплым от волнения голосом произнесла Ника.

– Похоже на то, – согласился Антон. – Ника – Арсеника. Даже привыкать не придется…

И Ника вдруг поняла, почему мама так упорно именовала ее Верой. Созвучие не нравилось. Хотя вряд ли нужно было винить в этом именно дочь. Называла бы сразу Олей – и никаких проблем.

– Что дальше?

Вопрос Антона вернул ее к проблеме сегодняшнего дня.

Ожидания снова не совпали с реальностью. Правда, Ника сама точно не знала, чего ждала. Как это вообще происходит… у взрослых людей?

И спросить не у кого.

– М-м… – Она походила вокруг могилы из стороны в сторону. Отважно сунула руку в урну, захватила в пригоршню гадких камней, которые дома всегда вызывали необъяснимое омерзение.

Сквозь пальцы обратно в урну заструился мелкий песок.

– Похоже, имя не сработало, – произнесла она неуверенно.

– Может, срок годности истек?

– Смешно.

Ника в очередной раз обошла памятник.

– Я здесь, я пришла, – сказала она, чувствуя себя при этом невероятно глупо. Нащупала в кармане свернутую трубочкой тетрадь со стихами. Раскрыла на случайной странице, зашептала. При Князеве застеснялась декламировать громче: – «Твое имя – в многоточиях, в чьих-то строчках – вместе с прочими. Между мною, тобой и ночью – жирный прочерк».

Обернувшись, переглянулась с Антоном, который смотрел в тетрадь из-за ее спины и тоже читал.

Продолжили вместе: «Даже если тебе захочется наши “позже” сменить на “срочно”, между мною, тобой и ночью – выстрел. В точку».

Помолчали немного. Делили мысли на двоих. По-прежнему ничего не происходило.

– «Сердце – автоматной очередью», – снова заговорила Ника.

– «Ты – нарочно, а я – нарочито…» – подхватил Антон.

– «Но между мною, тобой и ночью: «Ты же хочешь?» – закончила она своим обычным голосом, без интонаций поэта-самоучки. – Надо же… Как будто про меня написано.

– Ты просто слышишь то, что хочешь слышать. На этом строится вся ваша девчачья поэзия. Я и сам так могу. Ща, погоди… – Он нахмурил лоб и зашевелил губами. Тоже, что ли, решил сымпровизировать пару четверостиший?

– Взял и все испортил! – притворно рассердилась Ника. Шлепнула ему по плечу тетрадью, но потом, словно одумавшись, прижала ее к груди и нежно погладила обложку. – Не обижайся, моя хорошая. Просто кто-то здесь ничегошеньки не смыслит в поэзии.

Стало ясно, что ждать больше нечего. Гипотетическая вторая Никина душа не поднимется над своим последним приютом белесым облачком и не станет вселяться в новое тело, как в ужастиках, втягиваясь через рот и уши. Попросту говоря, Ника не чувствовала ничего необычного.

– Ладно, пошли отсюда, – сказала она, когда окончательно уверилась, что и не почувствует. – Не сработало.

Даже расстроилась. В глубине души успела смириться с тем, что станет такой же, как Игни. Можно сказать, хотела этого.

– Слушай, а как это вообще происходит? Вот у тебя вторая душа с рождения. Ты всегда об этом знал?

Они возвращались к станции. Надеялись, если повезет, успеть на ближайшую электричку.

– Ну что ты, нет, конечно, – охотно принялся рассказывать Антон. – До семи лет я вообще ничем не отличался от других детей. Да и в семь во мне тоже не угадывался будущий пациент психушки… Я просто начал ходить во сне.

– А мне кошмары снились, – заметила Ника.

– В общем, это какой-то переломный возраст. Но Игни еще не существовал отдельно. Насколько я понимаю – и Наставник говорит так же, – вторым душам нужно время, чтобы… выучиться, что ли. Получить знания о мире, в котором им предстоит выживать. Он как бы ходил в школу вместе со мной. И только через несколько лет, в период… М-м… Э-э…

– Полового созревания? – подсказала Ника, удивившись, что Антона может смутить разговор на подобные темы.

– В общем, да. В это самое время я стал отчетливо видеть Игни другим человеком. Он продолжал учиться, но теперь уже не только со мной. Учиться убивать он продолжал, короче…

Вошли в скрипучий, изрисованный граффити вагон. Створки дверей сомкнулись с жутким грохотом. Прокуренный тамбур. Вместо мягких сидений – деревянные скамьи. Но выбирать не приходилось.

– Если бы этот Виктор поинтересовался моим мнением, – продолжал Антон, – я сказал бы, что его затея с переданным долгом – полная чушь. Даже если бы Игни отдал тех Есми не за меня, а за него, он все равно перестал бы существовать. Его девушка проснулась бы, а он бы исчез навсегда. Потому что физические тела вторых душ – это не подарок изнанки, а ее аванс. Так объясняла Наставник. Вторые души телесны до тех пор, пока возвращают долг. Ну… Просто если бы две души ютились в одном теле, оно долго бы не протянуло, сама понимаешь. Ни днем, ни ночью не знало бы покоя. Но тот, кто не рождался, живым не станет. И я не верю, что эту систему можно просто взять и обвести вокруг пальца такими уловками, как подаренный долг.

Нике хотелось еще немного поговорить об Игни, но пока она размышляла, как непринужденно перевести на него разговор, Антон погрузился в созерцание берез, полей и полустанков за окном. Ника, от нечего делать, тоже.

– Провожу тебя, а потом за вещами – и снова на вокзал, – поделился планами Князев. – Нужно же с чего-то начинать. Деньги у меня пока есть. Попробую немного поработать в дороге. Не люблю этого делать, но… Ник, ты меня вообще слушаешь? Ника-Арсеника!

Ника замерла от неожиданности.

– Как ты меня назвал?

– Арсеника, – повторил Антон как ни в чем не бывало. – Красиво же. Тебе подходит.

Всю оставшуюся поездку оба хранили молчание.

* * *

– Я… Всю жизнь…

Очередная тарелка отправилась в свой недалекий и недолгий полет.

– …потратила на то, чтобы ее…

Блюдце. Звон разбитого стекла, только на полтона выше.

– …уберечь!

Целый аккорд. Несколько чашек, железная миска. На общем фоне вилки рассыпались почти беззвучно.

– А она взяла и одним днем все перечеркнула. Нравится? Довольна теперь?

Посуда в зоне досягаемости закончилась. Мама переводила дух.

– Это все из-за неживого, так?

– Мам, но ведь ничего не случилось, – в очередной раз повторила Ника. Собственно, эта фраза и составляла весь ее арсенал в заранее проигранной словесной дуэли. – Я – это по-прежнему я.

– Случится, – выдохнула Ангелина Власовна и вдруг тяжело опустилась на стул. Обмахнулась полотенцем, прижала руку к сердцу. – Форточку открой. Воздуха не хватает…

– Я сейчас! – Ника взобралась коленями на подоконник, выдернула верхнюю створку, спрыгнула на пол. – Может быть, таблетки? Скажи какие, я принесу!

– Спасибо… Принесла… Уже… Что смогла…

Ника поняла, что дело плохо, когда мамина рука опустилась на столешницу и больше не шевельнулась.

Телефон. Собственный мобильник разрядился еще ночью. Мамин не найти. Городской давно отключен…

Кинулась к соседке. Забарабанила в дверь – что ж за дом-то, ничего не работает! Умрешь – никто и не заметит.

Любовь Петровна открыла сразу. Сейчас она снова была чудаковатой старушкой из соседней квартиры. Неизменный ярко-синий платок на голове, рассеянный взгляд водянистых глаз и дрожащие от болезни Паркинсона руки.

– Маме плохо!

Этих слов оказалось достаточно, чтобы соседкин Паркинсон… как рукой сняло. Любовь Петровна прошла в комнату, шаркая тапочками, сняла трубку с допотопного телефонного аппарата и вызвала «скорую». Вернулась в обнимку с какими-то склянками.

– Ну, а ты? – спросила, переступая порог. – Почему все еще здесь? Или передумала?

Ника непонимающе посмотрела ей в спину.

Вернулись в квартиру Бородиных. Любовь Петровна засуетилась вокруг Ангелины Власовны. Та сидела неподвижно, с сомкнутыми веками и идеально прямой осанкой. Дышала, казалось, ровно.

– Что это у вас тут за снаряды рвались, – ворчала соседка, внимательно глядя себе под ноги. Пол ровным слоем покрывали осколки того, что еще недавно было всей здешней посудой. – Беги, с мамкой все в порядке будет. Рано ей еще уходить. Не отпустим, – заключила Любовь Петровна и повторила уверенно и строго, как будто мама Ники пыталась вырваться и убежать: – Не отпустим. А ты беги, выручай своего Игни. Получится. Ты не такая, как он. Он со своим первым с рождения срощенный. А ты вон сколько от судьбы пряталась. Поэтому силы ваши со второй душой пока неравные. Ну да ничего, окрепнет, оклемается… Столько в земле пролежать – еще и не каждый выдюжит. Дождалась она тебя, видно, сильно жить хотела. Вот только на новое тело ей теперь надеяться не приходится. Профукала. Может, так оно и лучше… На изнанку-то она тебя протащит, а уж что там дальше – прости, не видала и врать не буду.

«Куда? Куда мне бежать?» – спросила бы Ника раньше. Но сейчас не стала.

Она сама знала ответ.

Как и то, что с мамой не случится плохого, пока Наставник остается рядом.

Как и то, что Антон Князев дожидается внизу, чтобы попрощаться.

Как и то, что пришло время возвращать долги.

Антон действительно мялся под козырьком подъезда с сумкой на плече.

– Скажи мне еще раз, – сказала Ника вместо приветствия.

– Что именно? – Но уточнять не пришлось, сам догадался. – Арсеника?

– Красивое имя, – улыбнулась Ника. – И очень мне подходит… Идем, – прибавила, хватая его за руку.

– Подожди. Да подожди же… – Антон сопротивлялся, но не слишком энергично. Ее сил хватало на то, чтобы не выпускать его руку. – Ты какая-то странная.

– Это не я…

Звук вел ее за собой. Скрипучий и навязчивый, как помеха на радиочастоте. И как она могла раньше принимать его за плач ребенка? Есми. Ес-с-сми. «Аз есмь». А если «аз» уже на изнанке, то дорога туда же – это то единственное, что у нее теперь «есмь».

Забор. Аллея. Деревья по обе стороны. В глубине, за фонарями и лавками, пятиэтажный первый корпус. Дальше, дальше… Второй – остановилась, прислушалась. Снова не то… Третий. Внутренний передатчик немедленно сходит с ума от разночастотных визгов. Морг, ясно. Надо бы зайти сюда чуть позже.

Пока что – дальше. Окна не светятся. Только крайнее на первом этаже. Лучше по пожарной – меньше шансов нос к носу встретиться с персоналом больницы.

Откуда она это знала?

Ей рассказали Есми.

Ника подпрыгнула, подтянулась. Легко добралась до второго этажа и глянула вниз через плечо. Совсем забыла, что с нею Князев. Ого, а что с лицом? Так на нее еще никто никогда не смотрел…

– Ты… Как ты это сейчас?.. – Он жестом показал, откуда и куда она взобралась одним махом.

– Это не я, – повторила Ника. Звучало, как песня. – Сам справишься?

– Не у тебя же помощи просить, – пропыхтел он, безуспешно пытаясь повторить то, что только что сделала она. В прыжке дотянулся руками до нижней ступеньки, повис, но не удержался и снова оказался на земле.

– Лучше стой где стоишь, – велела Ника. Почти так же говорил ей Игни, когда уходил искать Есми на заброшенной водокачке.

Теперь она поняла почему. Обуза – всегда помеха.

Ника дергала за ручки все двери пожарных выходов, но они были заперты. Окна, наверное, тоже, да и карниз слишком узкий, чтобы идти и проверять.

Тогда она закрыла глаза. Фотография Виктории Извековой, найденная в интернете, еще не успела забыться. Ника с легкостью восстановила в памяти строгое узкое лицо девушки, словно сестра-двойняшка похожей на Виктора, ее вторую душу.

И сделала шаг в Полупуть.

Ничего особенного не почувствовала. Ни сопротивления стен, сквозь которые она прошла, ни давления, ни боли. Но еще до того, как открыть глаза, поняла, что она уже не на улице – там, где она оказалась, было душно до головокружения, а от вони лекарств и немытого человеческого тела до того спирало дыхание, что Ника предпочла бы вообще не дышать. К сожалению, такой опции ее новая ипостась не предполагала.

Дверь палаты была закрыта. Через два прямоугольника полупрозрачного стекла сюда проникал свет ламп из больничного коридора.

Виктория лежала на койке у стены. Тонкие руки поверх клетчатого одеяла, лицо под кислородной маской. Иглы под ключицами и в предплечьях. В такт ее сердцебиению ровно попискивал кардиомонитор. Аппарат искусственной вентиляции легких издавал шумные, но тоже равномерные звуки.

Вторая сидела на стуле в углу. Есми.

Оглянулась на звук шагов Ники, плавно развела руки в стороны и снова сложила их на коленях.

– Ты пришла…

Виктория-Есми была похожа на свою фотографию в Сети гораздо больше, чем та, на койке. Тонкий овал лица, такие же черные, как у Виктора, волосы. Огромные печальные глаза. Ника так и видела их вместе в тесной комнатке коммуналки. Виктория точно так же сидит на стуле с поникшими плечами и низко опущенной головой. Виктор гладит ее по спине и просит потерпеть еще немного. Скоро все наладится. Не будет больше ночных смен и приставаний пьяных посетителей. Двух часов в электричке, бесконечных долгов, которые они брали, чтобы вернуть предыдущие, не будет тоже, а ту заштопанную куртку, в которой она ходит с осени до весны со времен детского дома, он лично сожжет на заднем дворе. В ответ она кивает и быстро, чтобы он ничего не заметил, стирает ладонями слезы. Она никогда не жалуется. Просто сейчас накатило…

И он не обманет – неизвестно, чего ему это стоило, но у них и вправду появятся деньги. Сначала на то, чтобы расплатиться с долгами. Потом на одежду – поначалу Виктория будет бояться надевать новые платья, пряча их в шкаф на какой-то «особенный случай». Но вскоре их станет так много, что некуда станет прятать.

Виктор купит машину. А перед самым днем рождения Вики перевезет все их вещи в новую квартиру. По-прежнему съемную, но не идущую ни в какое сравнение с осточертевшей коммунальной дырой.

Там же он сделает ей предложение. И она согласится. Более счастливой, чем в тот момент, она не будет никогда.

В тот вечер они выйдут на набережную – оба молчаливые, как и обычно. Вика возьмет его за руку и подумает, что вовсе необязательно расти в семье, чтобы знать, что это такое. Сама она знает точно. Их маленький мир – это и есть семья.

«Пока что маленький, но чуть позже…» – замечтавшись, она не заметит, что впереди дорога. Хорошо, что Виктор остановится как раз в тот момент, когда напротив притормозит черный автомобиль.

«И мы обязательно должны взять кого-нибудь из нашего детского дома», – решит Вика. Все это время она глядит себе под ноги, чтобы не смущать прохожих своей счастливой улыбкой. – «Или даже двоих. Марка. Порок сердца – такая ерунда! Надо узнать, сколько будет стоить операция… И Яночку. Ласковая девчонка. А с глазами… Да тоже ерунда. Интересно, она по-прежнему любит?..»

Пуля попадет Вике в голову в тот самый момент, когда она вспомнит, как приютская девочка Яна ощупывала книжные страницы и требовала – «почитай!», – даже если в комнате не было никого, кроме нее.

Виктория должна была умереть гораздо раньше. Задохнуться в дыму пожара, захлебнуться в реке, попасть под машину, упасть с крыши. Смерть пыталась вымарать ее с упорством ученика, до дыр протирающего ластиком страницу с неправильно написанным словом.

Вот только в чем была ее неправильность – Виктория не понимала.

Она избегала смерти десяток раз. Не умрет и теперь.

Владелец беспощадного ластика промахнется. Не станет Виктора.

Но настоящий кошмар будет ждать впереди…

– Я этого не хотела, – шептала Виктория. Девушка-Есми с бесцветной радужной оболочкой глаз. – Я умоляла просто дать мне умереть, но Вик не позволил. С ним что-то случилось. Ему надо помочь…

Она говорила все тише и тише. Нике пришлось присесть рядом, чтобы не пропустить ни слова.

– Он стал другим. Он похищает людей. Он их мучает. Два года искал способ. Научился. Он делал с этими девушками страшные вещи. А я все видела и не могла помешать. Говорила ему: я устала. Перестань меня любить… Знаешь, как превращаются в Пастырей? – Не получив ответа, вздохнула: – Лучше тебе и не знать…

Сидит, раскачивается. Теребит подол больничной рубашки.

– А я ему говорю: перестань меня любить, хватит меня уже любить. А он говорит: потерпи еще немного. Скоро перестану…

Желтые стены, моргающая лампа, все никак не разгорающаяся в полную силу. Они шли рука об руку. Очень медленно. Ника улыбалась и кивала, хотя на самом деле давно уже не слушала.

– А я ему говорю: перестань меня любить! – как безумная, твердила Виктория. Повторяла эту фразу на все лады – то с вопросительной интонацией, то восторженно, то страшным шепотом, словно сокровенную тайну. – А он: потерпи, скоро перестану…

Она была в рубашке и тапочках. На улице – около нуля. Но она даже не заметила.

– Кто это? – спросил Князев, который все это время прилежно ждал возле пожарной лестницы.

– Неважно… – Ника отвела его в сторону, чтобы хоть недолго не слышать бормотание спятившей окончательно девушки-Есми. – Слушай, я попробую найти Шанну на изнанке. Если не получится, то хотя бы эту бабку, Коровью Смерть. Ты только не волнуйся…

Странно, что сама она нисколько не волновалась. Ощущение собственного всесилия щекотало изнутри наподобие пузырьков шампанского.

– Иди. Мы еще встретимся… Иди, – повторила Ника и легонько подтолкнула Антона в спину.

Лучше так, чем долго и многословно.

Вернулась к Вике, обняла ее за плечи. Не знала, что делать, само получалось.

Игни тоже так мог. Обнять. Закрыть глаза. И просто пожелать оказаться в другом месте.

Зачем ему вообще понадобился мотоцикл?

Ах, да. Пытался чувствовать себя живым.

Глупый. Для чего быть живым, если не-живым ты можешь ВСЕ?

Ты не бессмертный. Ты просто уже мертв.

А значит, с тобой ничего не может случиться.

С кем угодно, только не с тобой.

Ника открыла глаза. Глубоко вдохнула прохладный воздух с запахом влажной листвы и зашагала по шпалам прочь от здания бывшего вокзала. Виктория покорно засеменила следом. Хорошо хоть, молча.

Мертвые дома ждут мертвых людей. А как им понравится недомертвец вроде нее, Ники-Арсеники?

За спиной что-то лязгнуло. С таким звуком герои фильмов вытаскивают меч из ножен.

– Вика, подойди ко мне!

Вот тебе и «бессмертный», вот тебе и «ничего не случится»… Самое время рассказать о собственном бессмертии Виктору, потому что именно он напоминал сейчас Коннора Маклауда с мечом наперевес. Валерию Карпович эта история тоже наверняка позабавит. Хотя ей бы, скорее, подошел средневековый сюжет про Чумных Докторов.

Если уж Игни с ним не справился, то ей, Нике, даже пытаться нечего…

– Вика! – снова позвал Виктор.

Девушка-Есми ослушалась. Вместо того чтобы броситься навстречу возлюбленному, попыталась найти защиту за спиной Ники. Но не дошла – почти сразу споткнулась и растянулась на путях. Рядом оказалась Валерия. Прыгнув вверх, она взмахнула черными крыльями и плавно приземлилась рядом с лежащей Викторией. Рывком заставила ее подняться, толкнула в спину в направлении клуба.

– А я ему: перестань меня любить, а он мне… – завела было старую пластинку Виктория и вдруг остановилась, сжала кулаки и выкрикнула во весь голос: – ПЕРЕСТАНЬ! МЕНЯ! ЛЮБИТЬ! СЛЫШИШЬ? ХВАТИТ! МЕНЯ! ЛЮБИТЬ!

– Да кому ты нужна, чокнутая? – ухмыльнулась Валерия, но тут же посерьезнела, заметив выражение лица Вика. – Кто она такая? – прибавила она, напряженно переводя взгляд с приятеля на Есми в пижаме и тапочках и обратно. Ждала объяснений.

И дождалась – от Ники.

– Она – его примарант, – заговорила она, намеренно используя словечки Князева. – Он – ее альтерант. Они – двоедушник. Единое целое.

– Он… Она… – растерянно произнесла Валерия. – Кто? Вик, что это значит? Ты… Ты ведь обещал мне будущее. А сам, получается, оставил меня в прошлом? Логика где?

– Логика в том, что тебе не все рассказали, – снова ответила за Виктора Ника. И прибавила: – Лер, Лера… Дай нам уйти. Я заберу ее на изнанку, и ты никогда нас больше не увидишь.

Валерия повернула голову к Нике. Выглядело это так, будто блондинка внезапно лишилась зрения и ориентировалась только на звук.

– На изнанку? – прищурилась она. – Ты собираешься уйти на изнанку города?

– Именно.

– Там мой папа…

Ника ухватилась за эту мысль и заговорила со всей теплотой, какую только сумела в себе найти.

– Да, он на изнанке, верно. Возможно, я его встречу. Если хочешь, я передам…

– Передай, – кивнула Валерия, – что я…

Окончание фразы Ника прочла по ее губам.

«Бегите».

Того, что произошло вслед за этим, она уже не видела.

Птичий Пастырь восстал против своего Создателя.

Что будет с Виком, когда его первая душа уйдет на изнанку города? Выживет и станет самостоятельным, как когда-то мечталось и Игни? Или окажется там, куда ведут ржавые рельсы?

Забавный бы вышел побег… Не от преследователя, а ему же навстречу.

И чем все это закончится для Валерии Карпович, которая сама выбрала участь Пастыря, чтобы стать хоть немного ближе к своему Виктору?

Впрочем, это уже не имело значения. И вообще ничего.

Все было неважно. Кроме того, что скоро она увидит Игни.

Ника

Тогда ты шепнул мне: «Помнишь, я говорил, что знаю, что такое боль? Ни черта подобного. Боль – это когда я тебя не вижу».

Когда я тебя не вижу, мне тоже больно, Игни.

Я не успела ответить. Слишком долго собиралась с духом. И не успела.

Страшно, Игни, до чего страшно… Быть не-собой, говорить чужими словами и думать чужими мыслями. Смотреть на свои ладони и понимать, что они уже не-свои.

Страшно идти вперед. Ты ведь тоже шел… Ты боялся? Вряд ли. Ты ничего не боишься, а я…

Разбиваюсь вдребезги, разрываюсь в клочья, чтобы снова собраться, но уже не в то, чем была раньше.

Что, если ты вообще меня не узнаешь? Не захочешь видеть, не примешь – такой, как сейчас…

Но я все равно иду за тобой.

Я иду за тобой, потому что не могу иначе. Я иду, потому что должна.

Потому что подвела тебя и хочу все исправить.

Потому что ты будешь ждать.

Потому что ты будешь.

Потому что ты…

Изнанка города

Ромодановский вокзал и Ляхово

– Игни? Это как «огонь», что ли?

Спрашивала девчонка, которая вот уже с полчаса наворачивала круги возле вновь прибывшего. Похоже, новые лица были здесь слишком большой редкостью, чтобы быстро оставлять их в покое.

– Как «зажигание».

– Ого! И что, соответствует истине? – Остановилась напротив. Руки заложила за спину, голову склонила набок. Буравит чуть раскосыми серыми глазищами. Игни не оставалось ничего другого, как отвечать тем же. Симпатичная. Красивая даже. Восточные скулы. Легкий румянец. Волосы на пробор – справа угольно-черные, слева – белоснежные. Челка углом. И этот подчеркнуто заинтересованный взгляд. – Ну, добро пожаловать в Предел Порядка, Игни, как «зажигание».

– Идель, напомни, сколько у него? – Это уже коллега глазастой. Лицо какое-то девчачье. Полголовы обрито наголо, на другой половине наоборот, рваные пряди, спускающиеся до плеча. Периодически откидывает волосы за спину. Дебильная привычка – то и дело башкой трясти. Сидит за столом и, кажется, в сотый раз переписывает одну и ту же бумажку. Ошибается, комкает, швыряет бумажный шарик в корзину. Три попадания из пяти бросков. Негусто.

– Шесть тысяч пятьсот двадцать один, – с усмешкой произнесла девушка по имени Идель. Сощурилась прежде чем отвернуться. Подошла к столу, нависла над ним и принялась водить пальцем по бумаге.

– Он, что, за президента откупался? – заржал тот. Впрочем, веселиться оставалось недолго.

– Не-а. Антон Князев какой-то, цена – тысяча душ в базарный день… Эш, дружище, ты безнадежен. «Поступили» пишется через «о». «В распоряжение» – через «с». Все заново.

– Я просто зачеркну, – сказал он, испепеляя бумагу ненавидящим взглядом.

– Беспредел беспорядка, – сказала Идель и укоризненно вздохнула. Оперлась локтем на плечо компаньона, снова углубилась в чтение, то и дело посмеиваясь. Видимо, орфографическими ошибками проблемы текста не ограничивались.

Наконец с характерным хрустом смяла лист в ладонях и точным броском отправила его в корзину. Меткая.

Эти двое были одеты, как под копирку: кожаные тренчи с капюшонами, перчатки без пальцев, сапоги на массивной подошве. И многочисленные цепи повсюду, куда только фантазия подсказала их прицепить. Если униформа, то очень своеобразная.

– Я познаю порядок через хаос, – высокомерно заявил Эш.

Идель тонко хихикнула:

– Ты прям анархист какой-то.

Оба вели себя так, словно вдруг забыли о своих обязанностях. Игни равнодушно ждал, пока на него снова обратят внимание.

– Ладно, все, – наконец заключила девушка. – Вот здесь – твоя подпись, Антон Ландер. – Она ткнула пальцем в единственное пустое место на исписанном листе. – Потом можешь быть свободен.

Он подмахнул не глядя.

– Свободен? Просто свободен, или?..

– Ну да. Просто. – Идель пожала плечами и отошла. Но перед этим многозначительно переглянулась со своим коллегой. Игни успел заметить. – Осмотрись тут пока. Чтобы знать, с чем тебе придется иметь дело. Так-то у нас тихо. Редко, когда случаются… эксцессы. Вот, кстати, начни свою экскурсию с Ляхово. Знаешь, что это?

– Психушка. – Все сказанное прозвучало, как «если у тебя есть хоть капля здравого смысла, лучше и не узнавать».

– Точно! – обрадовалась она. – На лицевой стороне – психушка. А здесь… э-э… Ее изнанка. Ты только сразу не пугайся. Местечко спокойное. Народу мало, и все такие… в себя погруженные. Одним словом, Есми, что с них взять. Если хочешь, могу проводить!

– Сам найду. – Что бы ни скрывала в себе изнанка психиатрической лечебницы, Игни намеревался выяснить это в одиночестве. Обуза – всегда помеха. Тем более, если это болтливая девчонка в кожаном плаще с заклепками в виде черепов.

Нарочно не воспользовался Полупутем, хотя мог бы мгновенно оказаться в нужном месте. Вышел в дверь. Пусть гадают, куда он теперь направится.

На лицевой стороне города здесь был ночной клуб. На изнанке – вокзал. Такой, каким его задумали пару веков назад и каким он был до разрухи. Игни шел по коридору, с любопытством разглядывая ковровые дорожки и рожковые люстры. И зал ожидания, похожий на вагон-теплушку, с пустыми лакированными скамьями. Мертвые дома тоже уходят на изнанку. Не сразу, как люди, а постепенно. По мере того как время съедает стены. Дома́ ждут долго, это медленная смерть. Надеются, что все вернется. Что кто-нибудь влюбится в лепнину на фасаде, высоту потолков и вытертый паркет. И захочет провести всю свою жизнь в их комнатах. Но никто не хочет… и пора уходить. Некоторые, особенно непримиримые, вцепляются в жизнь столь же крепко, как их фундаменты – в землю. Непонятной человеку логикой камня и дерева находя выход в цепочке «кто-нибудь умрет – кто-нибудь придет». Но это не о тебе, вокзал. Ты молодец, приятель. Ушел достойно. И не вернулся, когда на лицевой стороне тебя превратили в банальную развлекаловку.

На изнанке ты остался собой. Жаль только, там, в городе, никто не может больше видеть, как медленно ползет на твоих часах секундная стрелка. Не поспешит на отходящий поезд, не помашет рукой с перрона. Все правильно. Это жизнь. Твоя новая жизнь… Наверное, Нике бы здесь очень понравилось.

Мысленно зачеркнул последние слова. Потом попытался вспомнить, когда вообще ел, и не смог. Но голода не чувствовалось. Похоже, еще одна проблема отпала сама собой. Давно бы так…

Прежде чем закрыть глаза, он обогрел ладонью массивную позолоченную ручку входной двери. Зачем вообще нужны двери, если каждому здесь доступен Полупуть?

Теперь это и твоя новая жизнь, Антон Ландер. Привыкай.

Ветра нет. Ничем не пахнет. И непонятно, удался ли шаг, или он по-прежнему внутри вокзала. По ощущениям – никакой разницы. Даже температура воздуха средняя. Ни жарко, ни холодно. Никак.

Полупуть не подвел. Все белесое, как в тумане. Ни день, ни ночь, опять же, а так – нечто среднее. Холм и пустырь за оградой. Ляхово. И чего о тебе было так много трепотни? Да, яблоневый сад. Вырубленный на лицевой стороне, должно быть, задолго до начала строительства. Еще водонапорная башня – строение шестигранной формы из красного кирпича, возвышающееся на более широком основании. И один-единственный больничный корпус, безнадежно заброшенный в самом городе. Тот самый, в котором нашлась одна из пропавших девушек.

Тишина. Игни ступал по траве, но не слышал звука собственных шагов. Словно под ногами была вата.

Он ожидал, что это место – не Ляхово, а вообще изнанка – окажется более… населенным, что ли. А здесь если и были Есми, то даже они на глаза не попадались. Не говоря уже об остальных. Таких, как Идель, Эш и сам Игни.

Приблизившись к новому, сияющему чистотой стекол зданию, не стал торопиться входить внутрь. Уселся на землю чуть поодаль и решил понаблюдать.

В чем-то должен быть подвох.

Не то чтобы его это сильно волновало. Что бы там ни было, вряд ли оно его убьет. Смерть неживого в мире неживых – это слишком. Даже для второсортного ужастика.

Игни грыз травинку и смотрел на дом. Дом, казалось, тоже смотрел на Игни. Изучал всеми своими окнами.

Даже забавно: там, на лицевой стороне, пустырь загроможден жилыми корпусами. А этот, брошенный, глядит немым укором. Зато здесь он – единственный и прекрасный. Только всем пофигу.

Ему, Игни, в принципе, тоже. Просто надо же о чем-то думать. Желательно, понятном и близком. Как горечь травяного сока во рту или неожиданная пустота изнанки, напоминающая затишье в больничном коридоре во время тихого часа. В смысле все где-то есть, но временно попрятались.

Еще там, на пути между лицевой стороной и изнанкой, он решил: если найдет хоть малейший зазор, крошечную возможность вернуться обратно, то сделает это. А если нет…

Тогда все, что было раньше, так и останется на лицевой стороне города.

Забыть. Выкинуть из головы. Будто и не было.

Теперь он один, как и мечтал. Жив и ни от кого не зависит. Тогда какая разница, что творится вокруг? Люди или Есми? Холод, жара или бессменная комнатная температура? Последнее даже комфортней.

А Ника… Ну, что Ника? Поплачет и забудет.

Все, прекращай. Хватит.

– Привет!

Голос прозвучал совсем близко. И звонко, как в пустой комнате. Не по-уличному. Неестественно.

Игни глянул мельком. И так узнал.

– Привет, Соня.

– А я тебя ждала, – застенчиво призналась та и опустилась рядом на траву. Подоткнула под колени длинный подол из алой ткани в горошек, сцепила пальцы в замок. – Когда здесь появляется кто-то новый, мы сразу чувствуем. А мы с тобой… немного связаны. Я просто хотела поблагодарить. Сейчас мне намного лучше. – Она привычно потянулась к шее в поисках веревки, но тут же отдернула руку.

– Ты и выглядишь лучше. Рад за тебя. – Он непринужденным, братским жестом взъерошил волосы девочке-Есми. Тень улыбки на задумчивом личике. Уже хорошо. – Скажи, здесь всегда так… – Еще и слово не подберешь. «Многолюдно» – мимо, «жизнерадостно» – тоже не в кассу. – Позитивно?

– Это изнанка, – напомнила она строго. – Мы все здесь ненадолго.

– А… – Кажется, он начинал понимать. – То есть некий… перевалочный пункт?

Вместо кивка Соня моргнула.

– Мы слишком привязаны к месту своей смерти. Даже после того как вы, Двоедушники, отправляете нас на изнанку, мы продолжаем по привычке возвращаться туда, где погибли. Нам нужно время, чтобы порвать эту связь. И смириться с разрывом. Только тогда мы сможем уйти окончательно.

– Куда? Еще дальше?

– Я пойму это, когда уйду, – терпеливо объясняла девочка-Есми звенящим голоском. – И ты поймешь, когда настанет время уходить. Жаль только, что там мы не сможем болтать, сидя на траве. Мы вообще не узнаем друг друга. Мы станем другими.

Игни хотел сказать, что он-то как раз не торопится «уходить». Даже сомнительно годная для жизни изнанка с ее туманами и акустикой концертного зала гораздо предпочтительнее еще более сомнительно годного «там». И если у него теплилась надежда как-нибудь свалить отсюда, то оттуда уже точно не вариант.

Все это за секунду пронеслось в голове, чтобы в конечном счете в ней же и остаться. А вслух он произнес:

– Знаешь, что там внутри?

Новенький больничный корпус излучал опасность едва ли не сильнее, чем его руины с лицевой стороны города.

– Сновидение, – уверенно сказала Соня. – Очередное из них.

Еще одной тенью улыбки на ее губах Игни был обязан собственному идиотскому выражению лица.

– Ты помнишь, что видел во снах ты сам, вторая душа?

– Антона Князева, – без запинки ответил он.

– Точно так же, как изнанка города спит и видит сам город, – пояснила Соня. Подхватила юбку, передвинулась ближе. Устроилась напротив. – Ты смотрел на Антона не глазами. Ты вообще не смотрел. Изнанка тоже не смотрит. Она просто знает. Отсюда, – ее пальцы легко коснулись его груди в области сердца, – и вот отсюда, – вспорхнули к виску. Прохладные. Хотелось, чтобы она подольше не убирала руку. Но убрала. – А теперь представь, что именно она узнает в этих снах… Любовь? Надежду? Веру? Да, но гораздо чаще – совсем иное.

«И это иное торчит сейчас в том чертовом доме», – сумрачно додумал Игни. Ну, Идель, шахматная, блин, королева! Дай только вернуться.

– Не ходи туда один, – шепнула Соня, прежде чем сгинуть Полупутем.

Миг – и ее не стало рядом.

– Не пойду, – пообещал Игни.

И пошел.

Пинком распахнул дверь. Приемный покой. Стойка регистратуры. Забранные решетками окна. Дальше.

Широкая лестница. Кафельная плитка на стенах. Уличный туман сквозь стекла наполняет коридоры тоскливой белесой серостью.

Казенный дом, вот как это называется.

Не кровати, а койки. Кресла с ремнями для фиксации рук и ног.

Дерматиновый диван и низкий столик напротив – ножки того и другого привинчены к полу. Таблички с номерами палат. Некоторые двери – железные, с узкими зарешеченными прорезями.

Не хватает только шарканья тапочек и стойкого лекарственного запаха, сдобренного душком тушеной капусты.

«Сон изнанки». Думаешь, ты такой страшный? Ты – ничто для того, кто долгое время сам был всего лишь сном.

Чтобы окончательно в этом увериться, Игни выдернул из-за плеча один из кистеней. Нарочно посильнее ударил билом об пол. Знакомый громкий звук. Такой земной. Такой настоящий.

Диван за его спиной скрипнул под навалившейся тяжестью.

Игни резко обернулся. Парень. Ровесник, едва ли старше. Спортивный костюм, короткая стрижка «ежик». Проплешина за ухом, вместо волос – длинный уродливый шрам. Расселся на диване, хотя еще секунду назад там было пусто. Опирается на длинную рукоятку топора. Лезвие в крови, и еще что-то налипло… Незнакомец дрожащей рукой вытирает лоб. На коже остаются смазанные красные разводы.

– Привет, – сказал Игни, что было явно не уместно в данной ситуации.

– Привет, – глотая звук «р», отозвался парень. Голос звучал искаженно, как если бы его искусственно модулировали. Или нарочно пытались изменить.

– Ты здесь один?

– Ты здесь один? – повторил он тем же механическим тембром и снова потер лицо перепачканной ладонью.

Фигня какая-то.

– Видимо, то самое сновидение, – сказал Игни уже себе, потому что беседа явно не клеилась.

– Видимо, – скрипуче согласился парень.

Он подергал рукой, пытаясь оттолкнуть топор, но тот словно приклеился.

Странный тип глядел на Игни и заискивающе улыбался, скаля мелкие острые зубы.

Звякнула цепь – рука дрогнула.

Топор взлетел в воздух. Тело парня дернулось следом так стремительно, что Игни едва успел отскочить. Можно подумать, эта штуковина сама собой управляла.

В этот момент включились звуки.

Игни увернулся. Рывком выдернул из-за плеча второй кистень. Это не Есми. Плюс? Минус? Один из шаров сразу же попал парню по ноге. Хруст. Тот даже не пытался уклониться… Плюс. Словно не чувствовал боли. Топор со свистом разрезал воздух, таща его за собой, как марионетку. Все-таки, минус. Снова по ногам. Ноль реакции. Алые брызги веером разлетались в воздухе, оседая на кафельной плитке, вслед за каждым движением цепи. Это не Есми. И у него кровь.

Очень невовремя подкатила тошнота. Вслед за пониманием, что этот псих не остановится, пока не превратится в фарш. Острые зубы совсем рядом. Чертов придурок сильно пострадал, судя по тому, с каким шумом и бульканьем он выдыхал, но снова занес руку.

Игни отмахнулся не глядя. От безысходности. Раздался отчетливый звук ломающихся костей. Хриплое дыхание того. Бесполезно.

– В сторону, – властно приказал кто-то третий и, схватив за шиворот, буквально выдернул его из-под удара. Оттолкнул к стене с такой силой, что Игни не устоял на ногах. Отпрыгнул сам. Движением кисти метнул в нападавшего небольшой сверкающий диск. Это была только видимая часть предмета. Другая – тонкая, почти прозрачная струна, – обвилась вокруг запястий свихнувшегося парня. Вторая такая же спутала лодыжки, и он рухнул на пол.

Дальнейшее Игни видел неотчетливо. Перед глазами все плыло.

Поверженный «сон изнанки» выл и катался по полу, размазывая кровь.

– Ты как? – Нежданный спаситель протянул Игни руку, но встать тому почему-то не удалось. Ни с первой, ни со второй попытки.

– Гил, ты все испортил!

Тяжелая артиллерия прибыла. Идель и Эш возникли из Полупути – оба прятали лица за черными полумасками – и с любопытством разглядывали огромный топор, все еще зажатый в руке того несчастного. Идель попыталась выдернуть топорище. С такой гримасой, словно наступила на таракана.

– Ты вообще нормальная? – напустился на нее Гил. – Послала мальчишку черт знает куда. Одного. Без объяснений. Как, по-твоему, он должен был выкручиваться? И «сон» его видел!

Игни хватило только на то, чтобы заползти за диван. Хорошо еще, что ничего не ел. Зажал ладонью рот, отдышался. Отпустило.

– Да ладно тебе, не нуди, – отмахнулась Идель. – От одного раза ничего не будет. Для того, чтобы «сон» его запомнил, у него слишком непримечательная физиономия. Он шесть с фигом тысяч Есми на изнанку привел, я просто хотела посмотреть на него в деле.

– Ну, и как? Насмотрелась?

– М-м… Честно говоря, ждала большего. Эй, герой! – обратилась она к Игни. – Ты там как вообще? Жив? Не обижайся. Я просто пошутила. Добро пожаловать в Предел Порядка!

– Да пошла ты, – огрызнулся он, поднимаясь.

На неверных ногах подошел к Гилу – высоченному бритоголовому парню в цепях и коже, как и двое его «коллег». Нос и рот великана скрывал клетчатый платок с кистями. За плечом виднелся пластиковый приклад карабина, и еще один – деревянный, полированный. Частью какого оружия он является, удалось определить позже, когда Гил повернулся вполоборота. Арбалет.

Игни вытер ладонь о джинсы и протянул руку для рукопожатия. На двух других даже не взглянул. А проходя мимо, сплюнул кровь на и так уже порядком испачканный пол.

Идель поморщилась.

– В Предел возвращайся! – крикнула она вслед. – Когда дуться надоест!

Подобрав с пола кистени, он вместо ответа со всей силы шибанул входной дверью.

Далеко, правда, не ушел. Швырнул оружие на землю – надо хотя бы травой отчистить – и повалился рядом на живот. На том же месте, где разговаривал с девочкой-Есми. Перекатился на спину, уставился в небо.

Черт бы тебя побрал, новая жизнь! И здесь покоя не видать. Хотя сам виноват, конечно. Слишком много на себя взял.

Ты видишь страшные сны, изнанка. Теперь мы будем делить их на двоих.

Оставила бы шанс, а? Малюсенький, сотую долю процента. Надежду на то, что когда-нибудь… Пусть мясники с топорами. Пусть спятившие маньяки, пусть самоубийцы и садисты. Но что, если хотя бы однажды. Хотя бы мельком, на секунду, издалека увидеть Нику. Она там, в городе. Ты ведь тоже устала от грязи, изнанка… Давай поможем друг другу. Пожалуйста. Пожа-алуйста-а…

Еще немного, и с деревьями заговоришь. С камушками всякими. Идиот.

Встал, отряхнулся. Подобрал кистени и свернул, как были, со следами крови на металле. Через Полупуть – в Предел. Других вариантов все равно нет. Даже здесь. Как не было и на лицевой стороне.

Его вечная чертова дорога без развилок. И снова придется тащиться по ней в одиночку.

Игни закрыл глаза. А открыл в той же комнате на вокзале, из которой начинал свой путь здесь. Смятые бумажки по-прежнему раскиданы вокруг корзины. Идель, Эш и Гил – за столом. Во главе восседает хмурый человек в мятом льняном костюме.

– Все в сборе, отлично, – произнес он после того, как вновь прибывший с грохотом отодвинул стул и уселся подальше от остальных. И почти без паузы продолжил: – У нас возникла проблема. Могу точно сказать, что раньше мы с таким никогда не сталкивались. На изнанку проник живой.

Мукомольный завод Башкирова

– Ерунда! – скептически прокомментировала Идель. – Просто кто-то из недопокойничков оттягивает неизбежную встречу с вечностью. Ариман, ты из-за этого нас от дел оторвал?

– Конвоир Уразаева, встань! – потребовал обладатель божественного имени. Негромко, но внушительно.

Идель нехотя подчинилась. Руки по швам, взгляд в никуда: «Как же меня все это достало!»

– Ты можешь навскидку отличить живого от «сна изнанки»? «Сон» – от Есми?

– Да.

– Что произойдет, если Есми будут беспрепятственно ошиваться на лицевой стороне, а живые – на изнанке? – Ариман экзаменовал обстоятельно. Игни даже показалось, что специально для него.

– Беспредел беспорядка, – буркнула Идель.

– А если без стеба?

– Хаос.

– Верно. – Ариман кивком разрешил своенравной Идель сесть на место, затем поднялся сам. Заложил руки за спину и принялся мерить шагами комнату. – Объясняю для новичков. То, что произошло, невозможно, скажем так, технически. Пути на изнанку видны только вторым душам. И Есми. И только они могут по ним пройти. Вот почему так важно найти этого человека. Смог один – смогут и другие. Нужно выяснить, как именно он это сделал. И перекрыть этот канал раньше, чем кто-нибудь еще додумается им воспользоваться. Кстати, о новичках. – С этими словами он остановился за спиной Игни. Его голос раздавался теперь прямо у него над головой. – Что за неведомая дурь заставила Антона Ландера в первый же день лезть в драку со «сном изнанки»? Если у кого-то из здесь присутствующих все еще амбиции в одном месте играют, то…

В этот момент Игни, старательно разглядывавший столешницу и собственные руки, почувствовал на себе четыре взгляда. Насмешливый – Идель, и более-менее понимающие – всех остальных.

– Случайно вышло, простите, – буркнул он, по-прежнему ни на кого не глядя.

– Случайно вышло, – передразнил Ариман. – Он видел твое лицо? «Сон»?

– Да, – признался Игни неохотно.

– Запомни, если хоть что-то странное заметишь – не геройствуй, а сразу ко мне. И чтоб дальше – без самодеятельности. Будешь курировать заречную часть. Там как раз не хватает дерзкого самоуверенного конвоира вроде тебя. Что те, что эти распоясались.

Ха! Похоже, вместо долгожданного покоя, тишины и самопознания его ждала банальнейшая служба.

А еще остальные после этих слов облегченно выдохнули, или показалось?

– Не радуйся, от поисков живого это тебя не освобождает, – добавил Ариман, хотя Игни никак не проявил своих эмоций. – Отнесись, будь добр, со всей серьезностью. Остальных это тоже касается.

Зашевелились, перешептываются. Совет окончен? Видимо, так, раз все встали и двинулись к выходу. Он тоже. Но Ариман окрикнул:

– Задержись, пожалуйста!

Прямо классика жанра: «А вас, Штирлиц…» и так далее.

Вернулся.

Сел на стул, который раньше занимала Идель.

Уставился на пустые книжные полки. Подумалось: а ведь неслучайно на изнанке города нет книг. Даже давно никем не читанные и пылящиеся где-нибудь на чердаках книги не становятся мертвыми. Парадокс, казалось бы, но если задуматься… Книги не привязаны к людям. Их жизнь не зависит от того, перелистывают ли страницы чьи-то пальцы. Даже рваные и пожелтевшие, они продолжают хранить в себе свою собственную жизнь. Это не мы с ними делимся, а они – с нами. И всегда оставляют за собой право быть прочитанными.

А те, что перестают быть окончательно, – слишком большая роскошь для изнанки города. Их снова возьмут в руки уже там, где смогут оценить сполна.

Есть ли в мире что-то более самодостаточное и жизнелюбивое, чем эти тихие бумажные спутники людей? Игни пытался вспомнить, но ничего не пришло в голову.

– Печально, правда? – Ариман сел на свое начальственное место и тоже разглядывал пустующий стеллаж. – Одна из тех вещей, к которым я так и не смог привыкнуть. Как и к отсутствию сна и еды. Ну да ладно…

Ненадолго задумался, помолчал, потирая ладони. Игни терпеливо ждал. Еще никогда у него не было столько свободного времени.

Интересно, давно ли Ариман здесь распоряжается? На вид лет тридцать, но это ничего не значит. Может, просто хорошо сохранился. В густых каштановых кудрях – ни одного седого волоса. Опущенные уголки глаз придают лицу постоянно печальный вид. Между бровей – глубокая морщинка. Похож на какого-то поэта Серебряного века. Игни почти ничего о литературных делах не знал, но картинка из учебника Князева сама собой всплыла в памяти. Старомодное лицо, если так вообще можно говорить о лицах. Хотя и это объяснимо, если вспомнить, что Ариман постоянно смотрит в вечность. Как знать, не примет ли его собственная физиономия отрешенное выражение после того, как он проживет тут пару-тройку лет.

– Ты уверен, что ничего не знаешь о живом?

До Игни не сразу дошел смысл вопроса. Он уже и думать забыл о том разговоре.

– Не верю я в подобные совпадения, – видя его замешательство, пояснил Ариман. – Живой появился почти одновременно с тобой. Вот я и подумал, что кто-то проскользнул тем же путем. Им и правда ходили. Какая-то девушка-Есми. И вторая душа. Совсем молоденькая, слабая. Нам в Пределе такие неинтересны. Сказала, что ее примарант погиб, а до этого долго скрывался. Грустная история, но чего только не бывает… Люди умирают по не зависящим от нас причинам. Потом еще один появился. Тоже стопроцентно наш. Неживой. Этот вообще ничего не говорил. Так и не добились.

Так, стоп. Чувак, даже думать об этом не смей.

Это не она.

– Что грозит живому, когда мы его найдем?

– Да ничего… – Ариман едва заметно пожал плечами. – Обо всем расспросим и выкинем обратно на лицевую сторону. Главное, чтобы не было слишком поздно. Жизнь и изнанка несовместимы. Хотя бы потому, что здесь сложно найти хоть что-то, пригодное для еды. Сколько живой протянет в таких условиях? В конце концов – даже если он каким-то невероятным образом выживет – рано или поздно изнанка его интроецирует.

– Интрое…

– Сожрет. Это вопрос равновесия в мироздании. Лицевая сторона стремится к порядку. Она оберегает жизнь. Вот почему люди не видят Есми. Изнанка тоже стремится к порядку. Она оберегает смерть. Вот почему живым здесь не место. А мы – Предел Порядка – наблюдаем за процессом. И изредка вмешиваемся, чтобы помочь… подтолкнуть в нужную сторону. Порядка, разумеется.

Дальше можно было не продолжать. Черт знает что… Но нет, Ника не может быть этим живым. Она осталась в городе. Она в безопасности. Если только не натворила каких-нибудь глупостей…

Не сейчас. Он потом проверит. Это просто. Так же просто, как перемещаться Полупутем. Нужно только знать, кого ищешь, и следовать за ним. Все равно что задать точные координаты в программе навигации. Неважно, дом это или человек. Важна лишь правильность информации. Малейшее отклонение, как тогда, с пропавшими девушками – и нужная связь через Полупуть не установится. Но с Никой никакого отклонения быть не может. Игни ее знал. Ощущал практически столь же четко и верно, как себя самого.

– За мной никто бы не пошел, – постарался произнести он с полной уверенностью. Пытался убедить себя и собеседника разом. Тот, кажется, поверил. С собой, конечно, сложнее.

– Нет, но шесть с половиной тысяч Есми! – внезапно хохотнул Ариман и сразу перестал напоминать печального поэта. – Ты их динамитом глушил, что ли?

– Это не мои, – признался Игни. – Подаренный долг.

Ариман снова переменился в лице. Драматично изогнул бровь, глядя прямо перед собой.

– Столько лет прошло, а кто-то все еще на это ведется… Серьезно, раз в пару лет нет-нет, да и пытаются протащить улов за того парня. Удивлен, что я в курсе? Да просто это моя собственная байка.

Последовала пауза. Игни даже решил, что разговор окончен. С трудом заставил себя дождаться официального подтверждения, не рвануть проверять свою гипотезу насчет Ники. Но не тут-то было.

– Я рассказал эту историю другу. Вернее, врагу. То есть он думал, что мы друзья, а я был уверен в обратном…

Просто удивительно: всего пару минут назад Игни казалось, что впереди куча времени, а сейчас каждая секунда была на вес золота, и надо же, как назло нарвался на приступ ностальгии.

– Мы встретились, когда оба уже были вторыми душами, – Ариман говорил медленно, как старик, в тысячный раз пересказывающий одну и ту же историю. – Почти невероятное, но оттого еще более ценное совпадение – найти такого же, как ты сам, в своем же городе. Поверь, нам было о чем поговорить.

– Представляю, – кивнул Игни, чтобы избежать перечисления общих тем.

– Ну, так вот. Он был… слабей и неопытней меня. Но, может быть, более удачлив. Или это я так для себя объясняю то, что он постоянно оказывался впереди. При том, что категорически не желал мириться с насилием. Он никогда никого не убивал.

В этом месте должен прозвучать вопрос, догадался Игни. Промолчал. Не спасло.

– Он их уговаривал! Вслушайся. Уговаривал Есми уйти добровольно!

– И что они? – полюбопытствовал Игни. История начинала его заинтересовывать.

– Будешь смеяться. Соглашались! Не все – те, кто упрямился, доставались мне, а у меня не было ни малейшего желания психотерапии разводить… Иногда ему неслабо доставалось. Не всем нравится, когда им в душу лезут. Но гораздо чаще Есми соглашались.

Даже не знаю, в какой момент мы окончательно разошлись во взглядах. Меня злило, что он – альтруист недоделанный, который от мысли о драке бледнеет и сползает по стенке, – справляется с Есми быстрее и проще, чем я. Это сейчас я понимаю, что дело было не в количестве, а в качестве. Он делал то, что считал правильным, невзирая на систему, в которой оказался. Он продолжал идти своим путем, как будто… Не умирал! Даже после смерти он был живее, чем я, вот что меня действительно бесило.

«Похоже, до сих пор бесит», – с тенью сочувствия подумал Игни, отметив сжатые под столом кулаки и плохо скрываемую желчь в голосе собеседника.

– А еще он был влюблен. Даже это у него было. Обычная живая девушка ждала его, ни о чем не подозревая. Он не хотел уходить на изнанку. Хотел остаться с ней. И тогда я ляпнул, что есть один способ. Рискованный, но верный. Дескать, можно передать свой долг другому. Тому, кто согласится отправиться на изнанку вместо тебя. Наплевав на собственные обязательства.

В тот раз он мне не поверил. Но я видел, что наживку заглотил. Он думал. Колебался. Пытался расспрашивать как бы невзначай. Я мысленно угорал и подливал масла в огонь. Мол, лично знаю того, кто так сделал. Не просто остался, а живет как обычный человек. Да-а, все живы и счастливы. Кроме того, ушедшего. Но и тот не жалуется. Не может.

Я даже предложил свои услуги. Чисто для убедительности, в последний момент все равно бы отвертелся. Но он как благородная душа отказался сам.

Потом уехал из города. Его дневная душа пошел навстречу… Они искали того, кто согласится на такое добровольно. И тут-то моя сказка разошлась огромными тиражами. Я уже и думать о нем забыл, как вдруг является. Ты, говорит, не передумал? А я…

Ариман замолчал. Игни с трудом сдержался, чтобы не броситься в Полупуть немедленно. Нельзя. Еще не время. А вдруг и правда получится? Найдут. Его-то – с полпинка. И если в этот момент Ника будет рядом…

Нет, лучше не рисковать. Он должен встретиться с ней первым. Желательно наедине.

Если, конечно, тот живой – это действительно она.

– Иди, можешь быть свободен. Живого ищи. И остальным передай, пусть напрягутся. Дела подождут, – заключил Ариман. Сам того не подозревая, индульгенцию выдал.

Игни медленно поднялся, так же не спеша направился к выходу, всем видом демонстрируя средненький уровень энтузиазма. Как и пристало не слишком прилежному подчиненному. Взялся за ручку двери, но что-то внутри дернуло задержаться.

– А ты? – Сам не заметил, как перешел на панибратское обращение. – Ты передумал?

– Ну, разумеется, – рассеянно ответил Ариман. – Иди. Утром доложите о результатах.

* * *

Его ни на секунду не оставляли в одиночестве. Идель чуть ли не за руку водила. Эш не спускал подозрительного взгляда. Какого подвоха ждал, правда, непонятно. И только мрачный бритоголовый Гил держался особняком и просто делал свою работу.

Они не знали, кого ищут, поэтому прочесывали все постройки по очереди. Сначала облазили близлежащий мукомольный завод – новенький, как и все изнаночные здания, с паровой машиной, транспортером для подачи муки и раструбами системы просеивания под потолком. Если бы не тревога за Нику, все это надолго завладело бы вниманием Игни. Но не сейчас.

Через Полупуть проникли в элеватор. Предварительно разойдясь во мнениях по поводу того, нужно ли это делать.

– Только время потратим, – терпеливо убеждал Игни, искренне не понимая, почему для остальных это не столь очевидно. – Ни один нормальный живой человек туда не полезет. Вы где-нибудь видите дверь? Окно? Хоть что-то, что вело бы внутрь?

– Лучше убедиться, – пробасил Гил.

У Игни возникло ощущение, что он бьется головой об стену.

– Это бессмысленно! – А еще тщетно, попусту, лишне, вхолостую, псу под хвост. – Вы живых давно видели? Прикиньте, они все еще пользуются дверьми!

Идель помалкивала, а на лице Эша, как в книге, читалась полная неспособность вести конструктивный диалог в политкорректных выражениях.

Тридцать три емкости для хранения зерна. Решили разделиться. Идель осталась с Игни.

Они стояли на дне глубокого колодца. Метров пять в диаметре – несмотря на темень, все просматривалось от стены до стены. Никого. Быстро в этом убедившись, Игни хотел сразу же перейти в следующий, но Идель остановила:

– Не спеши. Можно с тобой поговорить?

О’кей. Он остался в центре круга. Сунул руки в карманы и ждал продолжения.

– Послушай, там, в Ляхово, когда я за тобой наблюдала… – Она подошла вплотную. Почти прижалась, смотрела снизу вверх своими лисьими глазищами. И делала вид, что с трудом подбирает слова. – Ты был очень и очень… Хм. Такой рисковый. Нервный… – В пустом пространстве зернохранилища каждое ее слово разносилось эхом. – Я уже забыла, каково это – когда кто-то проявляет эмоции… Что, крови боишься? Как девчонка?

Ясно. Кто о чем.

Еще недавно все как один отказывали ему в человеческих чувствах. Зато теперь приписывают то, чего нет и в помине.

– Ландер, Хаос тебя раздери! Эти шесть тысяч Есми до сих пор не дают мне покоя. Я не понимаю, как такое возможно. Скажи, ты и в остальном такой… выдающийся?

Игни молчал, а она шептала куда-то ему в шею, дышала жарко. Уже от этого в голове заклинивало.

– И знаешь еще что… – Ее губы возле мочки уха. Окончательная разгерметизация. – Я хочу кричать под тобой.

Запрещенный прием. Игни из последних сил сохранял невозмутимость, надеясь, что Идель не заметит того, что с ним творится.

Мгновенная реакция тела заставила стиснуть зубы. Нестерпимо захотелось расстегнуть молнию джинсов.

Он мог бы узнать ее прямо сейчас.

Узнать, познать, вызнать ее до дна.

– Перестань, – сказал он неожиданно осипшим голосом. С тем же успехом мог процитировать Шопенгауэра. Интонация была красноречивей слов.

– Что, сильно гордый? Думаешь, недостойна тебя? Недостойна, да?

Она требовала от него слишком много объяснений. Чертовски не хотелось даже начинать. Мелькнула позорная мысль просто сбежать Полупутем. При других она хотя бы постесняется выяснять отношения, а потом… Потом – это еще не теперь.

– Ты просто еще не понял. – Идель сменила тактику. Сама взялась объяснять. – Мы все здесь надолго. Нам нужно держаться вместе, просто для того, чтобы не свихнуться. Ты здесь всего один день, а я… Знаешь, сколько? Десять! Чертовых! Лет!

Вместо того чтобы вызвать жалость или сочувствие, слова Идель заставили Игни задуматься о ее возрасте.

Как ни крути, а получается, что она старше, ну… минимум на все десять. Вторые души детьми сюда не попадают. Да еще так прицельно – сразу в Предел Порядка.

Правда, выглядела она некритично взрослее. Особенно теперь, когда снова тесно прижалась бедром к его бедру и зашептала что-то о невыносимом одиночестве и собственных планах на совместное будущее, а где-то между «неизбежно» и «согласишься» вдруг просунула ладонь в задний карман его джинсов.

Вот какого хрена вообще об этом думал? Про бедра и прочее. Идель все еще продолжала монолог и даже не подозревала, насколько близка к цели. И стала бы еще ближе, если бы заткнулась и просто перешла к делу.

Но она все говорила. А он не слушал. Дышал размеренно. Перемножал в уме трехзначные числа. Мечтал о холодном душе. Старательно воображал, как ледяные струи хлещут по спине. Это поглощало его целиком. И вообще – надо идти. Копать, грузить, пилить, строить и снова ломать. Пока мыщцы не начнут умолять о пощаде и единственной мечтой будет рухнуть на ближайшую горизонтальную поверхность. Одному.

Вот так. Уже лучше. Осталось только заткнуть этот фонтан красноречия.

И он сделал это. Одновременно вынимая ладони Идель из карманов собственных джинсов.

– Давай чуть позже. Только не обижайся.

Отошла, отвернулась к стене.

– Подумай, – произнесла она неожиданно нежно. – Вместе будет легче. Не так… одиноко. – И добавила с иронической усмешкой: – Хотя что ты можешь знать об одиночестве? Игни. Как «зажигание».

– Я знаю. – Он подошел к ней и сжал в руке ее теплую, немного влажную ладонь. – Просто давай не сейчас.

Снаружи их ждали. Точнее – заждались.

– Пока вы там миловались, мы все здесь проверили, – бесхитростно сказал Гил.

Эш скривился, словно откусил лимон.

– А если бы послушали меня сразу, не пришлось бы, – хмыкнул Игни, с удовольствием любуясь сменой оттенков красного на физиономии самоуверенного конвоира.

– Там еще не были, – Эш наугад махнул рукой на несколько нарядных изб, бок о бок теснящихся на холме над «мукомолкой».

– Да не пойдет он туда, – с уверенностью сказал Игни. – Ни один человек не пошел бы. Дороги нет. Трава по колено.

Взглядом, которым наградил его Эш, вполне можно было проткнуть, как пикой.

– Он прав, – неожиданно подала голос Идель. – Живой, скорее всего, выбрал бы другое направление.

– Ты-то куда лезешь? – рыкнул тот. – Как же вы все меня достали…

Но все-таки развернулся к склону спиной и двинулся в противоположную сторону, а проходя мимо девушки, толкнул ее плечом.

Случайно, в запальчивости, или нарочно? Она устояла только благодаря тому, что Гил успел подхватить ее за миг до падения.

– Все в порядке! – вскрикнула Идель, бросаясь к Игни и повисая на его руке, уже вскинутой к плечу.

Не в порядке. Потому что если раз и навсегда не расставить все по местам сейчас, то дальше будет только хуже. Потому что при виде ее растерянного лица вдруг вскипело и выплеснулось наружу тщательно загнанное вглубь нехорошее, злобное, бешеное нечто. Потому что, если бы на ее месте была Ника, от обидчика не осталось бы даже воспоминания. Не говоря уже о самом обидчике.

И кто кого больше достал – это еще вопрос.

Мгновение спустя они замерли друг напротив друга. Эш – с коротким мечом в одной руке, и ножом – в другой. Игни – с кистенями в обеих руках. Стратегическое преимущество принадлежало Игни. Они оба это понимали. С другой стороны, Эш знает, на что способен Игни. Видел, как он покалечил «сон изнанки». В отличие от Игни, который не представлял Эша в деле. Тактическое преимущество.

Черт бы с ним…

– Воу, что это у нас тут началось? – бархатно пророкотал Гил. Шагнул между ними – опять же, не с пустыми руками. В грудь Игни смотрело острие стрелы, лежащей в желобе арбалета. В гигантской лапище Гила он выглядел довольно комично. Но стоит только спустить тетиву… и изнанка мгновенно лишится начинающего дарования в лице Игни, даже не успев прочувствовать на себе силу его таланта.

– Не убью. Но помучаетесь, – со зловещей улыбкой пообещал Гил обоим сразу. Чем он угрожал Эшу, Игни не видел, но это явно было что-то еще менее внушительное. – Разошлись. Разошлись, говорю. Оглохли?

Нехотя, но послушались. Почти одновременно убрали оружие.

– Иди, прогуляйся, – Гил хлопнул Игни увесистой ладонью по плечу. – Полчаса тебе на то, чтобы голову проветрить. Потом следуй Полупутем за любым из нас. Наверное, все же сгоняем наверх. Раз Эш считает нужным.

Игни кивнул, стараясь ничем не выдать своей радости.

Гил, приятель, ты чертов гений!

Полчаса. Этого хватит. Надо только отойти подальше. Чтобы наверняка не привлечь внимания внезапным исчезновением.

Не бежать, не бежать… Все-таки непривычное место эта изнанка города. Деревья. Здешние или прорастают сюда с лицевой стороны? Кто ж их знает… В этом месте должен быть мост. Река есть и здесь – такая же широкая, с черной холодной водой. На другом берегу, должно быть, та самая заречная часть, которую ему доверили курировать. Отсюда не разглядеть… Домишки какие-то. Это сейчас на лицевой стороне высотки, а раньше, скорее всего, были деревни. Вот они-то и ушли на изнанку…

Изнаночная ночь наступает быстрее. Плавно, но стремительно: р-раз, и блеклое небо набухает чернилами. Даже не заметил, когда стемнело. Неважно.

Кажется, уже хорошо. Здесь не увидят, даже если захотят. Спокойно. Без спешки. Сосредоточиться. Закрыть глаза.

Ника. Ника… Если ты здесь…

Игни стоял, в малейших подробностях воссоздавая в памяти ее лицо. Словно Ника уже была рядом. Зеленые глаза, едва заметные веснушки на носу. Забавные, детские. Нижняя губа полнее верхней, и из-за этого кажется, что у нее всегда немного капризный вид. Светлые волосы почти до плеч. Запах шампуня, клубники и еще чего-то незнакомого, чем хочется дышать, пока не запомнишь накрепко.

Боль – это когда я тебя не вижу.

Готов? Шаг…

И ничего не произошло.

Он так и остался на пустынном берегу реки. Как и прежде, один. Ночь. Ни звука.

Значит, все-таки не она. Тот живой – это не Ника.

Она по-прежнему в городе. Она в безопасности. Тогда почему так…

Развернулся и со всей силы ударил кулаком по ни в чем не повинному стволу березы. Еще раз. И еще. Затем уткнулся лбом в шершавую кору и замер, словно надеялся стать частью дерева. Втиснуться, врасти в ствол и остаться так навсегда.

– Радуйся, идиот, – произнес он вслух в надежде, что это поможет, но от звука собственного дрожащего голоса стало только хуже. – Радуйся, черт тебя побери…

Сверху плавно опускались крупные хлопья снега.

Чердак дома на улице Тургенева

Она была молодой – и в то же время в возрасте. Кожа ладоней гладкая, но на ощупь сухая и тонкая, точно пергаментная бумага. Арсеника отметила это, когда женщина взяла обе ее руки в свои и слегка сжала. Длинные распущенные волосы, платье с рюшами. Она кого-то напоминала – взглядом. Смотрела спокойно и чуточку насмешливо. Мягко, словно и так все знала. Но задавала вопросы.

– Всего одна? Почему? – Это про Викторию. Та стояла чуть поодаль. Сцепила пальцы в замок, спрятала лицо за волосами. Ждала.

– Я не успела, – сказала Арсеника. – Моя первая душа слишком долго от меня скрывалась. Пряталась за чужим именем. А когда я наконец нашла ее, она взяла и…

– М-м. Что ж, это неизбежно, когда пытаешься обмануть судьбу и живешь в неоплаченный долг. Не вини себя. – Тонкие белые пальцы ласково погладили ее по щеке. – Ты и так дала ей больше положенного срока. Ты дала ей второй шанс. А люди… Они глупы, неблагодарны и смертны. Считают нас не даром, а проклятием… Можно подумать, у нас есть выбор, и мы выбрали бы их, если бы вообще могли выбирать.

– У нас? Вы сказали у нас?

– Вторых душ, – пояснила женщина без возраста.

Вторые души… Так вот, значит, что это за место.

– Ну, а ты, дитя? О, ты уходила долго…

Пока внимание женщины переключилось на Викторию, Арсеника осмотрелась. Ушла с вокзала и пришла к нему же. Ничего себе, каким он стал! Настоящий. С часами на башне. Шпили и флаги. Метромоста нет. И вообще ничего нет от привычного Нике города. Дорога без асфальта. Утоптанная земля. И мукомольный завод – как со старинной открытки. Стекла на месте. Окна зарешеченные. Новенькая кирпичная кладка. Башенки, ступени и арки. Не хватает только людей. И все как будто в тумане. В очень странном тумане. Который хочется смахнуть с лица, словно налипшую паутину.

– …Иди вверх по течению реки. Тебе здесь не место. Иди, иди. Река выведет.

Девушка-Есми пошла не оглядываясь. Даже прощаться не пожелала. По-прежнему в белой больничной рубашке и тапочках, она очень быстро растворилась в светлеющей утренней дымке.

Рассвет! Однако ей, Арсенике, тоже лучше было поспешить распрощаться со своей визави до того, как стать просто Никой.

– А я? Что делать мне?

– Идти вверх по течению реки, – как само собой разумеющееся, ответила та. Арсеника подумала, где же все-таки могла ее видеть. – Впрочем, ты можешь остаться. Отдохнуть, собраться с мыслями. Ты поймешь, когда настанет время. Тебя потянет. И ты не сможешь противиться.

– Пока не тянет, – торопливо проговорила Арсеника.

– Все просто: тебя по-прежнему что-то держит. Ты еще не поняла, что уже не жива. В таком случае, изнанка позаботится о том, чтобы смерть к тебе вернулась. Снова и снова. До тех пор пока не поймешь. Хотя обычно вторым душам это не требуется. А вот Есми порой проживают такие возвраты годами. Прежде чем осознают неизбежное.

– Ой, нет. – Воображение тут же нарисовало железное кресло с ремнями, провода, тянущиеся от рук и ног к мятому и потертому от частого использования ящику. «Возврат смерти. При работе надевать индивидуальные средства защиты». Пришедшее на ум выражение «сыграть в ящик» сразу приобрело новый смысл. – Лучше я как-нибудь сама… осознаю.

– Не сомневаюсь, – кивнула женщина. – Раз Предел Порядка в тебе не заинтересован, надолго ты здесь не задержишься.

– М-м. – Арсеника не поняла, о чем речь. Но, кажется, она успешно избежала еще одной беды, не попав в поле зрения этого самого Предела.

Ее неопределенное мычание было расценено как проявление любопытства, которое требовало удовлетворения.

– В Предел выбирают лучших. Тех, кто может защищать порядок с оружием в руках.

Подсказка? Если Игни сходу не угодил в этот самый Предел, тогда вообще непонятно, кого там считают лучшими.

– Таких, наверное, немного. Не из кого выбирать, – осторожно забросила наживку Арсеника.

– Тем не менее.

Ушла от ответа. Или считает, что ответила.

Рассвет.

– Я, пожалуй, пойду. Спасибо… вам. – Сделав несколько шагов, она вспомнила про Полупуть. Какое счастье, что можно так оперативно свинтить! Осталось придумать куда. – Да, кстати! Вы сказали – вверх по течению реки. А что, если я пойду вниз?

– Не получится! – снисходительно усмехнулась ее собеседница. Сделала прощальный жест рукой, подхватила юбку и плавно зашагала прочь, в туман. Босиком по траве. Как Виктория минутой раньше.

Глядя ей в спину, Арсеника внезапно поняла, на кого походила эта милая дама неопределенных лет. На Любовь Петровну, Наставника Антона Князева.

Правда, если вспомнить, что вторые души рано или поздно приобретают внешнее сходство с первыми, – в этом нет ничего особенного.

Мысль об Антоне потянула за собой другие. Арсеника вспомнила, зачем она здесь.

Изнанка. Хоть и не слишком похожая на лицевую сторону, но все же часть Никиного города. А значит, она знает здесь все.

Закрыла глаза. Представила улицу поближе к дому. Деревянные бараки. Сломанные лавочки. То, что осталось от детской площадки…

Нет, не так. Там, наверное, только площадка и есть. Причем новенькая. Дома-то по-прежнему жилые. Нужно что-то еще. Такое же гнилое и старое, но стопроцентно заброшенное.

Снова зажмурилась.

Огромные арочные окна на первом этаже, исполинские трубы, торчащие из земли. Белые квадратные колонны и красный кирпич стен.

Вот сюда-то она как раз и не собиралась. Само получилось.

Настоящая Куйбышевская водокачка почти не отличалась от той, какую нафантазировала себе Ника, пока ждала Игни в развалинах этой самой водокачки.

Тишина какая… Даже песок под ногами не хрустит. А все же странно. Еще недавно она – нет, не она, Ника – стояла под этим самым козырьком, грозящим вот-вот обрушиться на голову. Разглядывала остатки плитки под ногами. Вот этой. Яркие желто-красные ромбы, даже в глазах рябит. Здесь ни разу никто не ходил. Мощная дверь с позолоченной ручкой. Ее никто никогда не открывал. Мертвые дома́ ждут мертвых людей. Что Игни имел в виду, когда говорил так об изнанке? Ну, с домами, допустим, ясно…

Краем глаза Арсеника уловила движение. Только успела юркнуть за колонну, как мимо пронесся и скрылся из виду мужчина в клетчатом костюме. Убедившись, что за ним никто не гонится, она вышла из-за колонны и попыталась понять, куда он делся.

И едва сдержала вскрик. Обеими ладонями зажала рот, чтобы не выдать себя.

Четверо человек волокли свою вяло сопротивляющуюся жертву внутрь здания через другой вход. Втащили, толкнули к стене – Арсеника видела через окно. Один достал пистолет, направил на скорчившегося между трубами беглеца. Тот попытался закрыться руками…

Смотреть, что произойдет дальше, она не стала. Снова рванула Полупутем – уже неважно куда, лишь бы подальше от этого страшного места.

Неужели и здесь? Тоже? Убивают?..

Ее буквально выбросило на незнакомой улице. Упала на колени, ссадила кожу на ладонях. В голове какая-то каша. Смертельно хотелось есть и спать. Спать даже больше. А подняться… Не-ево-озмо-ожно-о…

Князев жаловался, что ему плохо живется с Игни? Он просто не знает, что такое две души в одном несчастном загнанном теле…

Не упасть бы еще ниже. Хотя ниже, кажется, и некуда. Разве что в преисподнюю.

Цепляясь за дощатый забор у ближайшего дома, Ника кое-как поднялась на ноги. Постояла немного, дождалась, пока свистопляска предметов перед глазами сложится в более-менее устойчивый пейзаж, и попыталась идти. Ох, нет, лучше бы не пыталась. Теперь, что, всегда так будет?..

Даже простой поворот головы грозил тем, что земля и небо поменяются местами. Ника скосила глаза на дом. Аж тошно от этих новостроек позапрошлого века, не должны они так сиять окнами и пахнуть свежей штукатуркой, ненормально это… Зато внутри наверняка тоже полный комплект. Если повезет, то и кровать найдется. Нормальная человеческая кровать.

Ника двинулась в направлении двери. Хорошо, что забор не заканчивается. И он достаточно крепкий, можно безбоязненно опираться. Сколько же она не спала? Ночь? Две? Не так уж много, чтобы чувствовать себя такой разбитой…

Арсеника оказалась ей не по силам. Но именно она провела ее на изнанку города. Должно быть, второй душе это тоже далось непросто.

– Спасибо тебе, – шепотом произнесла Ника. Она прекрасно помнила, как не ладили между собой Антон и Игни, и не собиралась повторять их ошибки.

Входная дверь оказалась незапертой.

– Ты меня не съешь? – все так же тихо обратилась она к дому. Ответа, разумеется, не последовало.

Какое счастье, что дома уходят на изнанку вместе со всей обстановкой!

Этот, правда, богатством ее и на лицевой стороне не отличался. Три тесных комнаты на первом этаже. Еще какие-то двери прямо по коридору – узкому, от плеча до плеча и еще чуть-чуть, – но Ника туда не пошла. Обои в цветочек. Кроватей нет, зато целая гора стульев. Кухня… Сюда потом. На второй этаж вела деревянная лестница. Потолок здесь как будто вдавили внутрь – он оказался ниже, чем внизу. Если поднять руку, то вся ладонь упрется. Как здесь вообще можно было жить? Не комнаты, а каюты какие-то. И повсюду чистота. Ни пылинки. Словно кто-то недавно заботливо прошелся по всем поверхностям влажной тряпкой. «Это у злых и старых вдовиц бывает такая чистота», – вспомнилась Нике фраза из прочитанного в школе Достоевского. Бр-р.

Кровать на втором этаже имелась. За шторкой, между трюмо и приземистым резным комодом. Только лечь в нее было все равно что с комфортом устроиться в гробу.

Сунулась на чердак. В отличие от других помещений, он выглядел более-менее обычно. Щели в крыше – ну и пусть, главное, на голову ничего не льется. И матрас есть – прекрасный полосатый матрас, выглядевший так, словно его никогда не мяли ничьи бока. Ника скинула пальто – все равно не холодно – и рухнула, принимая долгожданное горизонтальное положение. Хрустнула солома.

И заснула быстрее, чем мысленно произнесла имя Игни.

* * *

Она проснулась от голода. Пить тоже хотелось – зверски. Во рту пересохло так, что язык прилип к гортани. Вспомнилась фраза Шанны: «Кишка кишке колотит по башке». Вот уж точно.

Пошевелилась. Руки-ноги на месте и вполне послушные. Голова не кружится. Сколько же она проспала? Судя по тому, что вокруг по-прежнему светло, недолго. Да и она все еще Ника…

За спиной скрипнула половица. Ника резво подскочила и уставилась в угол. Оттуда на нее с любопытством и безо всякого страха смотрели два круглых глаза. Мальчишка. Тощий, взъерошенный. Сидит на куче тряпья, крутит в руках деревяшку и перочинный ножик.

– Привет, – неуверенно сказала Ника. – Ты Есми?

– Я Колька! – сказал мальчик так, словно это само собой разумеется. – Я здесь застрял.

– Так ты живой, что ли? – Она подошла ближе, пристально его разглядывая.

– Конечно, живой, – насупился мальчик. – Какой же еще?

– А… как ты здесь оказался? – Ника все еще не верила своему счастью. Раз на изнанке есть живые, значит, здесь вполне можно… жить!

Колька отложил в сторону нож и почесал пятерней конопатый нос.

– Да я и сам не знаю. Говорю же – застрял! Мы с пацанами поспорили, кто залезет на крышу. Только тогда все было старое… я выиграл. Потом упал. А очнулся уже здесь. Я живу рядом, тоже на Тургенева. Там, подальше. Пошел домой – а моего дома нету. – При этих словах лицо его плаксиво сморщилось, но он не заплакал. – И я понял, что попал в прошлое. Раз этот дом еще новый, а мой вообще не построили. Теперь не знаю, как вернуться. Мама с папой, наверное, ищут…

– Наверное… – в словах мальчишки было что-то неправильное, но Ника не стала об этом задумываться. Гораздо больше ее занимало другое. – А что ты тут ешь?

– Ну… – стушевался Колька. – Так, всякое…

– А вода? У тебя есть вода?

– Не-а.

Поняв, что ничего путного все равно не добьется, Ника спустилась вниз, намереваясь обследовать кухню. Кухня – сердце любого дома. А сердце это жизнь.

Любая другая, но только не эта…

Ника тщательно обшарила ящики и шкафчики. Покрутила краны, попыталась открыть газ. Напрасно. Только убедилась, что все трубы и вентили – бутафория. Нет здесь ни еды, ни воды, ни газа. Даже тараканов нет, хотя она вряд ли решилась бы на такой гастрономический экстрим.

– Можно Ленку попросить.

– А?

– Ленку, – повторил возникший в поле зрения мальчик. – Она в соседнем доме живет. У нее есть велик. Тебе же воду надо? Ну, Ленка может к реке сгонять. Подожди, я сейчас.

И он выскочил на улицу. А Ника еще раз с тоской и унынием оглядела окружающее пространство в поисках хотя бы крошки съестного.

– Ща придет! – вихрастая Колькина голова просунулась с улицы в открытое окно.

– Она тоже живая? – спросила Ника. Раз велосипед, когда можно просто Полупутем…

Колька подозрительно прищурился:

– Почему ты все время об этом спрашиваешь?

Пришлось импровизировать.

– Мы же в прошлом, – сказала она как можно непринужденнее. – А раз так, значит, еще не родились, или родилась только я, а вы с Ленкой как бы еще… того.

Мысль, по счастью, оказалась для мальчишки слишком сложной.

– Сама ты того. Вон она, Ленка. Живее всех живых.

Девочка, которая катила по мостовой на красном велосипеде, и правда выглядела обыкновенно. Разве что немного старомодно. Не джинсы и футболка, а платьишко, косы с бантами, белые гольфы и сандалии…

– Я быстро! – крикнула она и помахала рукой.

Ника уже разомкнула губы, намереваясь крикнуть в ответ девочке, чтобы она была осторожней, когда буквально из ниоткуда – а непроходящая туманность превращала в ниоткуда всю изнанку города целиком – вынырнул белый автомобиль. Старая «Волга» с фигуркой оленя на капоте и круглыми передними фарами не летела и не мчалась. Просто неотвратимо сближалась с хрупкой фигуркой на красном велосипеде.

– Лена!!!

Не раздалось ни визга тормозов, ни звука столкновения. Машина растворилась во мгле так же внезапно, как и возникла.

Смятый велосипед валялся прямо под окнами. Тело девочки лежало гораздо дальше – там, куда его отбросило ударом капота.

Ника пулей вылетела из дома.

И не поверила своим глазам.

Остановилась. Убедилась, что ей не чудится. И только тогда подошла к Лене, которая сидела на обочине и не спеша надевала слетевшую с ног обувь.

Ловкие детские пальцы по очереди туго затянули ремешки обеих сандалий. Девочка подняла на Нику лучистые голубые глаза, ловко завязала висящие длинными лентами банты.

– Каждый день одно и то же, – вздохнула она с недетской серьезностью. – Хоть из дому не выходи.

Встала и мелкими шажками прошла к велосипеду. Подняла его – совершенно целый, словно и не было никакой аварии, – перекинула ногу через раму и покатила к реке, едва доставая ногами до педалей.

Ника осталась на дороге одна.

– Каждый день одно и то же, – повторила она и вгляделась вдаль – туда, где скрылась из виду целая и невредимая Лена. – Каждый день одно и то же…

Ника уже собралась было вернуться в дом, когда услышала откуда-то сверху задорный Колькин крик:

– Эй, смотри, что сейчас будет! Смотри-и!..

Он балансировал на коньке крыши, как воздушный гимнаст – на канате, раскинув руки в стороны и слегка покачиваясь. Ника сразу поняла, что не успеет его остановить. И уже спустя мгновение мальчишка рухнул вниз.

Ника крепко прижала ладони к лицу и ждала… Вскрика, стона, звука падения – чего угодно. Но ничего этого не было. Она по-прежнему стояла как вкопанная. С каждой секундой все отчетливее понимая, что нужно убрать руки и заставить себя посмотреть.

– Ни-ик. Ты чего?

Совершенно невредимый мальчик стоял рядом и тыкал ее пальцем в бок.

– Очень страшно было?

Вдох и выдох. Ника быстро глянула из-под ладони вниз. Это казалось невероятным, но после падения с такой высоты на Кольке не осталось ни царапины. И земля в том месте, где он должен был лежать без чувств, была сухая и чистая.

– Очень, – чуть слышно выдохнула Ника. – Зачем ты это сделал?

– Просто хотел показать тебе, как я упал.

– Больше не показывай, ладно?

Ника вернулась в дом. Чтобы поменьше обращать внимание на урчание в желудке, занялась делом – переставила стулья вокруг обеденного стола так, как ей казалось удобней. Достала из шкафа тарелки, но снова убрала – чистая посуда снова напоминала о еде. Нужно было подумать, где добыть съестное. И еще – как найти Игни.

– Коль, Коля! – позвала она своего неожиданного юного соседа. – Ты, случайно, не знаешь, что такое Предел Порядка?

Тот не откликнулся – уже убежал по своим непонятным делам. Вместо него в кухне появилась Лена. Поставила на стол банку, сунула руку в карман платья и протянула Нике три темно-бордовых сморщенных яблока.

– Держи. Там еще немного осталось, я не все сорвала.

Ника жадно схватилась за банку. За стеклом плескалась прозрачная зеленоватая жидкость.

Этот запах напомнил Нике встречу с речным Есми – Гораном Карповичем. Тогда над берегом висела точно такая же затхлая вонь. Наверняка на изнанке реки не только рыба обитает. Скорее даже все что угодно, кроме рыбы. Плевать. Это была вода. Ника залпом выпила всю и пожалела, что ее оказалось так мало. Нужно будет собрать все емкости, какие только найдутся в доме, и ночью метнуться к реке Полупутем, чтобы наполнить их про запас. Яблоки, конечно, не бог весть что за еда – мелкие, кисло-горькие и жесткие, – но раз они здесь есть, можно попробовать поискать ягоды или даже грибы. Рассуждала так, словно собиралась остаться здесь надолго, хотя первым делом нужно было разыскать Игни. Как только Арсеника снова проявит себя, это не составит труда.

– Хочешь? – прочавкала она, протягивая девочке яблоко. Та отказалась. – Лен, а ты знаешь, что такое Предел Порядка?

– Не, – тряхнула головой Лена. – Мне пора.

И она выскочила так быстро, что Ника даже не успела ее поблагодарить.

Она осталась одна. В доме, который давным-давно перестал существовать там, в привычном ей городе. Зато здесь он простоит вечность. И даже не в одиночестве. Сначала Колька, потом Лена… Странные ребята. Один падает с крыши, встает и идет дальше, как ни в чем ни бывало. Вторую сбивает автомобиль, а она отряхивает платье, обувает сандалии и уезжает на велике… «Каждый день одно и то же. Хоть из дому не выходи».

Они не должны были выжить после такого. Это было ясно как божий день. А тут – упали, потом очнулись, снова упали и очнулись… Похоже на детскую игру в «войнушку»: «Ты ранен! Ты убит!» Убитый выбывает из игры и возвращается в следующий круг. Получает удар, падает и снова возвращается… Удар… Падает…

Возврат смерти.

Так, значит, все они – Колька, Лена, может быть, уже и сама она – мертвые?

Такие же, как этот дом. Снова и снова переживают свою смерть. Не живые. Здесь нет живых. Мертвые дома ждут мертвых людей.

Ника взлетела по лестнице на чердак. Упала на матрас, где все еще лежало ее – вернее, мамино – пальто. Закуталась в него, будто в спасительный кокон спряталась. Воротник до сих пор хранил запах духов – ее духов, оттуда, с лицевой стороны города, дорогущих. Мама подарила ей флакончик на день рождения. Ника их берегла. Пользовалась понемногу. Но запах оказался стойким. К цветочно-фруктовому аромату примешивался другой, почти забытый. Тревожный и горький. Полынь…

«Игни… Игни, пожалуйста, забери меня отсюда, я здесь умру!» – словно молитву, снова и снова шептала она, с головой укрывшись колючей шерстяной тканью.

И даже не подозревала, насколько близка была к истине.

Куйбышевская водокачка

Прошло полчаса. И, может быть, еще столько же. Игни не вел счет времени. Он не думал о том, что пора возвращаться. Наплевал бы и на Предел, и на поиски живого. Если бы не напомнили.

Он сидел на жухлой прошлогодней траве и бездумно глядел на реку. Бритоголовый конвоир Предела Порядка шагнул из Полупути. Загородил обзор, но Игни не пошевелился. Продолжал смотреть перед собой, одновременно на Гила и сквозь него.

Тот потоптался рядом, потом все-таки сообразил сдвинуться. Вода снова заблестела между деревьями. Это успокаивало.

– Учился долго? – Гил с любопытством разглядывал рукоятки кистеней у Игни за спиной.

– Где-то с полгода. – Говорить не хотелось, но отмолчаться, судя по всему, не удастся. Все равно достанет.

– Бесконтакт не пробовал? – с этими словами Гил сдернул с плеча арбалет и протянул его Игни, удерживая одной рукой.

А ничего так, тяжеловатый. И не такой уж миниатюрный, каким казался в сравнении с лапищей Гила. Не обычная тетива, а система натяжения с помощью восьми роликов – полиспаст. Оптический прицел, спусковой механизм, полированный ружейный приклад… Похоже, самодельный. Но очень добротно сработан.

– Сначала возможности не было, потом желания, – сказал Игни, отвечая на повисший в воздухе вопрос. – Поиграть дашь?

– Только если мах на мах.

Игни расстегнул ремни и отдал Гилу вместе с кистенями. Тот уважительно присвистнул, разглядывая необычный чехол.

– Спецзаказ?

– Вроде того. Конструкция моя. Вот здесь, видишь? Направляющие. На рукоятках бороздки – вначале сложно сразу попасть, но потом привыкаешь и чувствуешь на ощупь. Сложил и бросил, – и он несколько раз медленно показал, как кистени аккуратно ложатся в кожух, а потом легко оттуда извлекаются.

– Удобно?

– Нормально. – Игни встал и отошел в сторону, оставив его упражняться с кистенями. В то время, как он сам неумело пытался взвести арбалет, Гил прохаживался вдоль берега, бряцая цепями, словно Кентервильское привидение – своими кандалами.

– Ты это…

Поняв, что Игни не справляется, Гил собственноручно натянул тетиву, зарядил арбалет и вернул оружие.

– На Идельку не обращай внимания, – неожиданно прибавил он.

Игни слушал вполуха. С арбалетом в вытянутой руке, он старательно целился в березу, стоящую метрах в десяти.

– Плечо расслабь. Если тяжело, левой придержи, – посоветовал Гил. И снова вернулся к скользкой теме: – Ей просто скучно. Они с Эшем оба этой фигней маются. Когда я здесь появился, было то же самое. Иделька с тобой наиграется и все равно к нему вернется. Только тебе потом тяжелее будет.

Сговорились они, что ли, по очереди в душу лезть?

– Я понял.

Стрела с сухим щелчком сорвалась с направляющей и устремилась в полет. Чтобы проверить, куда попал, Игни отправился к выбранному дереву пешком. Гил предпочел воспользоваться Полупутем. К тому времени, как Игни дошел до нужной березы, тот уже стоял рядом. Выдернул стрелу, сунул в колчан за поясом и указал на треугольное углубление в стволе.

– Сюда целился?

– На два пальца выше.

– Для начала ничего. Нормально. А я тут тоже на досуге инженерил. Во… – Он достал из кармана круглую штуковину, похожую на металлическую шайбу. На ее торцевую часть была намотана леска с небольшим свинцовым шариком на конце. – Смотри.

Гил движением запястья метнул этот диск в раненую стрелой березу. На сей раз досталось дереву, правда, меньше. Коротко свистнув, «шайба» мотнулась вокруг ствола и повисла на леске.

– Но без тренировки тоже фиг получится… Ладно, пойдем. Наши, небось, заждались.

Они ушли одновременно. Так, что ни одна травинка не шелохнулась. Словно их и не было.

Несмотря на предупреждение, Игни следовал за Идель. И оказался в нужном месте на долю секунды раньше Гила.

Знакомое что-то. Он точно уже когда-то здесь бывал. Хорошо, пусть не совсем здесь. Но эти штольни, стены из красного кирпича, декоративная кладка над окнами и проемами дверей… Долбаная водокачка! Та самая, где они были с Никой.

Идель и Эш расположились неподалеку от входа. Скинули свои униформенные тренчи, побросали их на землю и уселись сверху с одинаково скучающими физиономиями.

– «Сны изнанки», – флегматично пояснила Идель прежде, чем Гил успел возмутиться такому вопиющему разгильдяйству. – Их там как грязи. Мы без тебя не полезли.

Гил невнятно ругнулся – Игни расслышал только «копать-хоронить» – и натянул на нос клетчатый платок с кистями, добавивший несуразности его внешнему виду. В отличие от него, Эш с подругой использовали стильного вида черные кожаные полумаски, надежно скрывающие нижнюю часть лица.

– Здесь отсидишься? – на Игни насмешливо глянули два слегка раскосых глаза в обрамлении длиннющих черных ресниц.

Еще чего.

У него не было с собой ни маски, ни платка, ни чего бы то ни было похожего. Он понятия не имел, почему сны не должны видеть их лиц, хотя и не сомневался, что это необходимо. Нет так нет. Однако снова пришлось разоружаться. Второй раз за этот день Игни расстегнул ремни. Стянул через голову черную футболку, снова надел свою ременную амуницию – теперь уже на голую спину. Обмотал футболкой лицо, связав концы на затылке, и поймал на себе долгий заинтересованный взгляд Идель.

Татуировки рассматривает. Ладно, пусть. Есть на что поглядеть.

– Дернули! – скомандовал Эш, вставая, и первым скрылся под треугольным козырьком водокачки.

Игни нырнул следом, походя отметив, что под ногами новая разноцветная плитка, а вдоль стен змеятся сияющие медью коленчатые трубы.

– Разбегаемся! – шепотом велел все тот же Эш, видимо, наделенный достаточными полномочиями, потому что Идель с Гилом не перечили, а просто молча подчинялись приказам.

– Держи, – услышал Игни приглушенный платком голос Гила, и в руках у него оказался карабин «Сайга». Тяжесть оружия убеждала в его мощи и дарила ощущение уверенности. – По ногам гаси. «Сны» не чувствуют боли. Вали их и вяжи, Ариманыч потом соберет и отправит по месту прописки.

«Вязать» предлагалось рыболовной леской, моток которой очень кстати обнаружился в бездонных карманах гиловских штанов.

– Вы оба маньяки, – хмыкнула Идель, но они не удостоили вниманием ее замечание.

– Все понял? – Игни кивнул, и Гил показал поднятый вверх большой палец: – Давай, жги.

Игни слишком хорошо помнил предыдущую встречу со «сном изнанки», чтобы геройствовать. Напутствие «валить и вязать» идеально соответствовало его собственной новой концепции поведения.

Ступеньки. Все та же плитка пестрит перед глазами. Циферблаты с замершими стрелками, неподвижные шкалы термометров. Холодные трубы. Света нет. Обитателям изнанки он попросту не нужен. И невозможен здесь, точно так же, как прочие блага цивилизации. Идеально продуманные коммуникации бывших развалюх – не что иное, как красивый посмертный грим. Мертвые дома, которые притворяются живыми, ждут мертвых людей, которые не понимают, что мертвы…

Все мертвые. Мертвее не бывает.

Игни стиснул зубы, упер приклад карабина в плечо. Вжал посильнее, до боли. Подумалось, что здесь как минимум двое живых: сам он и эта «Сайга». Борцы, блин, за…

Едва различимый шорох заставил все мысли улетучиться. Игни с трудом сдержался, чтобы не выстрелить вслепую. Волна распущенных волос взметнулась вокруг головы той, что стояла чуть ниже на лестничном пролете. Черные и белые пряди даже не перепутались. Замерла – напряженная, чуткая. Широко распахнутые глаза над черным треугольником полумаски. Стволы двух пистолетов направлены прямо на него.

Сам он опустил карабин сразу же, как только понял, кто перед ним. Идель сделала это чуть позже. Нарочно помедлила. Затем кивнула и скрылась в одном из многочисленных ответвлений коридора.

Ариман говорил, что никак не может привыкнуть к отсутствию книг. Игни не мог смириться с тем, что изнанка бесшумна. Здесь не было звуков – кроме тех, которые издавали они сами, бывшие вторые души, а ныне – конвоиры Предела Порядка. Это они дышали, говорили, щелкали пальцами и скрипели зубами. В ответ изнанка безмолвствовала. Хранила молчание. Жила своей жизнью. Вернее, умирала своей смертью.

Для Игни тишина была синонимом опасности. Он привык не только вглядываться, но и вслушиваться. Последнее было даже предпочтительней.

Вот и сейчас сунулся в очередной совершенно пустой цех. Заранее решил, что он безопасен, потому что изнутри не доносилось ни звука. Ошибся. И понял это, только когда к нему обернулись четверо. Еще один – пятый, в дурацком костюме в крупную клетку – лежал перед ними на полу. Без шума. Без движения.

Игни даже подумать не успел. Предохранитель – курок.

Это оказалось проще, чем он представлял.

Проще, чем кистень. Проще, чем арбалет.

Почти не целился.

«Сайга» веско высказалась. Четыре раза.

«Сны» рухнули как подкошенные. Знать бы еще, надолго ли. В любом случае, со вторым пунктом концепции следовало поспешить.

Кровь. Таким макаром продолжится – скоро привыкнет. Нужно чаще дышать. Или, наоборот, через раз. Короче, заставить себя подойти, потому что времени у него, судя по всему, в обрез.

Игни подумал, что в кои-то веки не он за кого-то, а что-то за него.

На его стороне. Да, именно так.

Пусть даже это не человек, а вещь из металла и пластика с почти что женским именем.

После того как стреножил первого, взялся за второго. «Сны» помалкивали. Игни тоже, лишая их повода для пародирования голосов свихнувшихся радиоприемников. Леска была довольно толстая, не путалась. Укладывался не более чем в полминуты. Думать не приходилось – пальцы сами накидывали петлю за петлей и вязали замысловатые узлы. Откуда только навык взялся? Может, рыбачил. В какой-то очень прошлой жизни.

И будто по заказу всплыло совсем другое, но тоже словно вырванное из чужого, незнакомого прошлого. Ночь. Дорога рядом – слышно, как шумят машины. Лицевая сторона города. Но он не Антон Ландер, не Антон Князев, а… Кто он вообще такой? Этот незнакомый «он» идет домой. Пешком через мост. Внизу не река. Лед. Тонны замерзшей воды. Плохо. Голова раскалывается от боли. Тянущая пустота в желудке. Он несколько раз спотыкается и чуть не падает… Перед глазами все вверх-вниз, как у пьяного. Сердце бешено колотится. Это паника. Страх перед тем, что ждет его дома. Если б только можно было не ходить туда, а остаться здесь… На мосту или под ним. Остаться. Здесь. Навсегда.

– Навсегда…

Удар по лицу. Наотмашь. Возвращение – словно вспышка. Едва успел увернуться от следующей пощечины. Дернулся в сторону, откатился, вскочил. Идель по-прежнему сидела на корточках. Глядела испуганно.

– Хорошо, что я за тобой пошла. – Из-под кожаной полумаски ее голос звучал незнакомо и глухо. – Ты чего вдруг свалился?

– Сам не знаю. – Игни провел ладонью по влажному лбу и с досадой оглядел сны, которые она за него связала. – Вырубился. И все. Сразу ты. По лицу.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Идель не воспользовалась. Продолжала всматриваться с подозрением. Можно подумать, он притворялся.

– Ты мне, вообще-то, немного обязан, конвоир Ландер.

– Спасибо, – сообразил наконец Игни и развернулся, намереваясь уйти, но встревоженный голос Идель его остановил.

– Часто с тобой такое?

Такое, этакое… Опять ей что-то от него нужно.

– Игни, подожди! Нужно рассказать Ариману! Не упрямься, вдруг это опасно?

Фигасно. Как же они все достали.

– Игни!

«И после смерти мне не обрести покой…»

Все, о чем он сейчас мечтал, это побыть в одиночестве. Впрочем, против компании горячего душа не стал бы возражать. Потребность была вызвана скорее привычкой, чем физиологической необходимостью. Неживые не моются. Еще один плюс.

У выхода столкнулся с Гилом и Эшем. Тот хохотал и похлопывал соратника по плечу с радостными возгласами «Гилище, ну ты и чувак!».

– Ну, что? Как оно? – басом поинтересовался великан, кивая на карабин в руках Игни.

– Вещь, – коротко ответил он.

– Оставь себе. Пригодится.

Очень кстати. Расставаться с приятной тяжестью «Сайги» странным образом не хотелось.

– Рвем обратно в Предел. Десять минут на перерыв, – постановил Эш. Он по-прежнему избегал прямого обращения к Игни. Лишний раз не смотрел в его сторону.

На этот раз Игни прибыл последним – задержался, натягивая обратно футболку. Когда вышел из Полупути в кабинете Аримана, обнаружил, что трое конвоиров уже расселись за столом. Глава Предела Порядка молча ждал, выстукивая пальцами на столешнице незамысловатый ритм.

– Насколько я понимаю, безрезультатно, – заключил он, как только Игни уселся на свое место в самом дальнем углу.

– Не совсем. Куча «снов» на водокачке. – Судя по тому, что Эш и теперь взялся говорить за всех, он негласно считался среди конвоиров главным. – Трое у меня. У Черского шесть. – Гил утвердительно покивал. – Уразаева тоже отличилась. Я видел пятерых. Правильно?

Девушка мазнула взглядом по Игни и смолчала.

– Ландер, походу, считает, что шесть тонн Есми освобождают его от всего остального, – неожиданно уколол Эш, невинно рассматривая что-то на потолке.

– Плохо, – заключил Ариман. – Итого четырнадцать чертовых «снов» на одной чертовой водокачке. Перебор даже со скидкой на плодородность местности. Между тем время идет, а живой все еще шляется где-то на изнанке. Ребята, я вас не узнаю. Чего так тухло? Или, может быть, что-то мешает? Проблемы? Конфликты? Тупо лень?

– Ничего, – нестройным хором ответили все четверо.

– Вот и славненько. Стало быть, разделяйтесь и прочесывайте каждый свой район. Нефиг всем в одном месте толпиться. Иначе этому ни конца, ни края не будет. Черский пойдет с Ландером. Пока со «снами» такая непонятка. Ландер?

Пришлось Игни оторваться от подсчета складок на занавесках и сделать вид, что он внимает каждому слову.

– Все в порядке?

– Да. Отлично.

Впрочем, как и всегда. Можно было не спрашивать.

Желание забраться под горячую воду стало практически нестерпимым.

За дверями Гил ненавязчиво отстал. Зато на плечо легла почти невесомая ладонь Идель.

– Игни, послушай…

– Нет, – исчерпывающе ответил на все ее незаданные вопросы разом.

– Я не об этом. – Интересно, хоть кто-то один из них понимал, о чем говорит другой? – Просто хочу кое-что тебе показать. Если ты не против. Это не займет много времени.

Предложение не вызвало даже слабого намека на интерес, но он все равно пошел. Просто потому, что поленился отказываться.

Идель привела в тесную комнатку. Какая-то бывшая подсобка с окном во всю стену. Вид на реку. Минимум обстановки: письменный стол, кресло, кровать… Непонятно, правда, зачем здесь все это, когда неживые не спят, не едят и не пишут.

Экзистенциальный ад, если задуматься. Но подобные темы лучше пресекать на корню. Иначе вообще свихнешься.

– Просто привычка, – сказала, словно мысли прочитала. Или сама часто размышляла о том же. – Желание иметь свой угол. Эш говорит, что со временем это пройдет. Но у меня почему-то не проходит. Ты тоже можешь выбрать себе комнату. Любую. Их здесь пруд пруди, и все пустуют. Мне понравилось здесь. Не люблю больших пространств… Всю жизнь провела с родителями и двумя братьями в однушке чуть больше этой. Представь себе, что у нас там творилось…

Игни помалкивал и пытался понять, к чему Идель начала с этого проникновенного экскурса в свое прошлое. С учетом того, что сначала была шутка с психушкой, а потом – неудавшаяся попытка соблазнения, его фантазии запросто могло не хватить на то, чтобы распознать очередную интригу.

– Впрочем, неважно. – Идель сбилась с мысли. Кажется, стоическое молчание собеседника ее смущало. – Вот, смотри. Это то, о чем я тебе говорила.

Над кроватью висел приколотый булавкой к обоям рисунок. Простенький набросок углем на куске коричневого картона. Изогнутые шеи фонарей, трамвайные пути. Купола с крестами и схематичные силуэты людей. Художественная ценность сомнительна. Даже на неискушенный взгляд Игни.

– И?

– Не понимаешь? – Идель серебристо рассмеялась, что ничуть не подняло ему настроение. – Картины не уходят на изнанку города. Равно как и книги. И люди, которые должным образом принимают свою смерть. Эта картина… уникальна. Должно быть, единственная здесь. Один художник подарил. Есми. Он…

– Нарисовал ее уже на изнанке, – скучающим тоном закончил за нее Игни. – Все очевидно. А мне-то ты зачем об этом рассказываешь?

Радостное волнение на лице Идель прямо на глазах увяло и исчезло.

– Просто подумала, что тебе понравится.

– Почему?

На самом деле он уже знал причину. И она бесила ничуть не меньше, чем отсутствие минимального набора привычных вещей.

Идель не реагировала. Его злость и ее замешательство буквально висели в воздухе.

– Все еще думаешь, что я чувствительный? – Раз она не посчитала нужным ответить, Игни сделал это сам. И, судя по тому, как она вскинулась, попал в точку. – Наверное, решила, что я отличаюсь от тех. – Он неопределенно махнул рукой в сторону окна, имея в виду остальных конвоиров Предела с колоритным Ариманом во главе. – Так вот – ни хрена подобного! Я точно такой же – неотесанный и грубый. И ни черта не смыслю в живописи. Вообще ни в чем. Кроме Есми. Это понятно?

С последним словом Игни снова взглянул на дурацкий рисунок мертвого художника.

И провалился внутрь.

Тот самый тротуар. Черные столбы фонарей. Пустая церковь с темными окнами. Он шел вперед. Каждый шаг давался с неимоверным трудом, но он знал, что надо идти. Еще немного, всего пара домов – и Стрелка. Там, где рельсы сворачивают на мост. Ему туда. Мост влек к себе обещанием избавления от страха. Как же он раньше не додумался? Больше не придется возвращаться домой. Больше не придется возвращаться вообще никуда. Мост. К мосту. Пройдут вечная тошнота и дикие, изматывающие головные боли. Женский голос звал его странным именем Игни. Почему? Его ведь зовут совсем иначе… Голос не умолкал. Пусть.

Что-то сильно шибануло в спину. Повернул голову – асфальт.

Надо вставать. Надо идти. Мост.

Всего два дома. Ну же. Давай. Сделай это.

Мост был важен как «искусственное сооружение, возведенное через реку, озеро, болото, пролив или другое физическое препятствие».

Под мостом была вода.

Вода оказалась ближе, чем он думал. Плесканула в лицо и щекотными струйками устремилась вниз по шее…

– Порядок. – Ладонь размером в две обычных дружески огрела Игни по щеке. Дружески – в понимании Гила. У Игни от подобного проявления заботы в глазах потемнело.

– Это все из-за меня. Я виновата, – испуганно оправдывалась Идель где-то на краю сознания.

– Подожди, может, это не то, о чем мы думаем, – утешал ее Гил.

Сам Игни ни о чем не думал. Остатки чужих мыслей выветривались из головы медленно, как воспоминания о последнем утреннем сне.

– Надо сказать Ариману, – дрожащим голосом говорила девушка. – Если это действительно Вуаль, то у него мало времени… Его накроет. Как Ташу.

– Таша сама этого захотела. И все для этого сделала. – От их мудреного диалога и без того нестабильное сознание Игни грозило чинным шагом вернуться к бреду о мостах. Там и то больше смысла. – Таша сдалась. И давай больше не будем о ней вспоминать. Игни другой. Может, вообще еще не Вуаль.

– Все сходится, – в голосе Идель зазвучали истеричные нотки. – «Сон изнанки» видел его лицо. И эти провалы… Уже второй. Гил, это точно Вуаль. «Сон» его забирает…

– Рано паниковать. Посмотрим, что будет дальше. Но Ариманычу лучше быть в курсе, тут я с тобой согласен.

– Я сам решу, – подал голос Игни. Правда, вышло не так убедительно, как он рассчитывал. Бледненько вышло, откровенно говоря. – И вообще… Вуаль-фигаль… Время идет, а мне еще новые владения дозором обходить.

Из своего положения «лежа на спине» он смог сполна насладиться неуверенной улыбкой Идель, хоть и в перевернутом виде.

– Владения прошарим вместе, – заверил Гил.

Дружище Гил, что бы он без него делал? Так бы и валялся, поди, там, в психушке, причем разделанный на запчасти гигантским топором. В таком виде, что даже под вуалью на люди стыдно было бы показаться.

Вот же, прицепилось…

– Но после этого – сразу к Ариману, – строго добавил Гил прежде, чем уйти в Полупуть.

Игни еще раз оглядел замершую у окна фигуру Идель и закрыл глаза, не заботясь тем, что лежит на полу. Только убедился, что карабин по-прежнему рядом.

Прочее казалось несущественным.

Ее робкое «прости меня» настигло его уже в Полупути.

Гребной канал

Яблоки закончились быстро. Воды снова не было. Ни Лена, ни Колька не объявлялись.

Изнанка сделала ход и теперь ждала ответного.

Поначалу Ника твердо решила терпеть до ночи. Мысль о том, чтобы куда-то идти по этому пустому городу, знакомому и чужому одновременно, угнетала сильнее навязчивых мыслей о борще и говяжьих отбивных. То ли дело Полупуть.

Нет здесь ни борща, ни отбивных. Даже в виде отдельных ингредиентов. Потому что местные жители, если они вообще есть, не нуждаются ни в пище, ни в воде. Они мертвые.

Игни… От одного только имени в носу защипало. Так нельзя. Хватит себя изводить. Все равно от этого ничего не изменится.

Ника взобралась на подоконник, уткнулась лбом в прохладное стекло и наблюдала за тем, как оно мутнеет от ее дыхания.

Интересно, сколько сейчас времени? Что день, что утро, что вечер – за окном одна и та же картина. Пустое белое небо. Вовсе не облака. Матовое ватное нечто. Просто в какой-то момент – оп! – где-то наверху гасят свет. Не сказать, что солнце. И не лампочку. Даже не свечу. Просто свет.

Одни сплошные «не». Вся изнанка – глобальное отрицание.

Нигде. Ничего. Нет.

Но где-то здесь есть Игни. И скоро она его увидит. Надо только дождаться ночи. Арсеника знает, что делать. Она найдет его, а потом… Какая разница, что станет с ними потом? Игни не допустит плохого. Он сильный. Он справится. Главное – встретиться. Вместе они обязательно что-нибудь придумают.

От неподвижного сидения на подоконнике Ника еще острее ощутила голод. Покинув свой наблюдательный пункт, она в сотый, должно быть, раз обыскала пустые шкафы и кухонные ящики приютившего ее дома. Как и следовало ожидать – ничего нового. Сунув руку во внутренний карман куртки, она вытащила свернутую тетрадь со стихами Арсеники. Некоторое время задумчиво разглядывала потрепанные листы. В голову пришла дикая мысль, что в крайнем случае можно попробовать сжевать бумагу… в войну, наверное, и не такое ели.

Фу. Вот же глупость.

Прихватив пустую банку, в которой Лена приносила воду, она выскочила на улицу.

Надо же, снег пошел. Редкие белые хлопья. Но по-прежнему тепло. Ника запрокинула голову и попыталась поймать снежинки губами. Но местный снег не был водой. Снежинки не касались лица, не ложились на волосы и, кажется, не достигали земли. Они исчезали без остатка гораздо раньше. Галлюцинация. Иллюзия. Изнанка зимы – просто потому, что на лицевой стороне она тоже есть.

А в остальном – ничего страшного. Ну, безлюдно. Ну, дома. Немногочисленные – лишь те, что были снесены в самом городе. Некоторые совсем уж странные, словно создания безумного архитектора, у которого все в голове перемешалось. Изба, вокруг – еще одна такая же, только понаряднее. Или гараж, из крыши которого прорастает второй этаж барака вроде Никиного там, на лицевой стороне. Это, наверное, те постройки, которые были возведены на месте старых и тоже ушли на изнанку, догадалась Ника. А в городе, к гадалке не ходи, пустырь или обугленный остов… Не такая уж редкая картина.

Она крутила головой по сторонам и брела в том направлении, где, по ее мнению, должна была находиться река. Шла и смотрела на свой же, только старый город. И правда, путешествие в прошлое, не так уж сильно Колька ошибался. Довольно невеселое, к слову, прошлое. На этом месте потом окажется Сенная площадь? С ее громадным перекрестком, трамваями, высотками, автобусами и пробками? Уму непостижимо. Поросший бурьяном пустырь. Еще пара домов на другой стороне улицы – Ника их помнила. Там, в городе, они слепо взирали с обочины бельмами заколоченных фанерой окон. Посреди всеобщего запустения нелепыми громадинами возвышались два трамплина, словно только что сданные в эксплуатацию. Только что – это году эдак в тысяча девятьсот шестидесятом…

К реке, как и на лицевой стороне, вела дорога с довольно сильным уклоном. Начиналась сразу за домами и вилась вдоль оврага – все вниз и вниз. Здесь почти ничего не отличалось от привычного оригинала, за исключением того, что отсутствовал монастырь.

Хорошо, что река никуда не делась. Вода и деревья… Те же, что и в городе. Прорастают сквозь лицевую сторону до самой изнанки? Все видят, все знают.

Тоска накатывала тем сильнее, чем тщательней Ника загоняла ее внутрь с самого начала.

Дом. Мама. Река. Эти деревья. Игни. Игни…

Она поморгала, потерла глаза ладонью. Усилием воли отогнала мысль о том, что если бумага не пойдет, то можно попробовать на вкус траву и кору деревьев. Поудобней перехватила банку и решительно направилась к кромке воды. Подошвы ботинок увязали во влажном песке. Сверху сюрреалистично опускался снег – будто перышки, выбившиеся из огромной перины чужого неба.

Ника присела на корточки и зачерпнула воду ладонью. Вода оказалась противно теплой и попахивала покойниками. Чудное сравнение, особенно с учетом того, что покойников она в жизни не нюхала. И вообще, нечего себя накручивать. Вода как вода.

Ника протянула руку за банкой, которую поставила у ног, и не обнаружила ее на прежнем месте.

При мысли, что придется возвращаться ни с чем, внутри все оборвалось.

Банка только что была здесь. Вот и отпечаток донышка на песке остался. Не могла же она уйти своим ходом. Это слишком – даже для изнанки.

– Ну, и топала бы сюда сама, раз такая шустрая, – борясь со слезами, прошептала Ника и уселась прямо на влажную землю. Какая теперь разница, чистая у нее одежда или грязная? Никому нет дела. Никто не смотрит. Никого нет. Все умерли…

Прекрати. Пожалуйста.

До чего же ноги болят… Подавив стон отчаяния, она снова набрала в ладони воду, с отвращением сделала глоток – на вкус как грязная тряпка, в которую заворачивали рыбу, – а потом ополоснула лицо. Провела влажной ладонью по волосам. Выглядит, наверное, не лучше Есми…

В воде у самого берега Ника заметила какое-то копошение. Присмотрелась и едва не убежала с криком. Но не убежала. Осталась сидеть, позабыв о необходимости сделать вдох, и наблюдала за тем, как ее банка выбирается из реки на берег, а внутри, за стеклом, в мутной, почти непрозрачной зелени мечется мелкая, не больше ладони, живая, настоящая и съедобная РЫБА.

Взвизгнув от восторга, – не тара стеклянная, а лампа Алладина! – Ника поспешно вскочила и сжала банку обеими руками, пока та не передумала и не нырнула обратно на дно. Так торопилась, что чуть не опрокинула, едва не упустила драгоценную добычу. В отличие от Ники, плененная рыбка наверняка только обрадовалась бы такому повороту. Но с той стороны банку поддержали другие руки.

А еще спустя мгновение на Нику смотрели два бесконечно уставших выцветших глаза.

Сморщенные пальцы подтолкнули к ней подарок и снова скрылись под водой.

Прежде чем исчезнуть, речной Есми растянул губы в печальной улыбке.

– Горан, постойте! Ваша дочь! – воскликнула Ника и чуть было не прыгнула в реку вслед за ним. Хотела догнать, но он уже ушел в глубину, оставив на поверхности едва заметный водоворот. Крикнула: – Валерия просила передать, что очень вас любит!..

Но вряд ли Есми услышал.

Ника еще немного постояла на берегу, вглядываясь в рябь на темной поверхности воды. Что за создания обитают там, на дне?

Люди. Несчастные люди, которые отчаянно продолжают жить, несмотря на то, что давно уже не живут…

Она прижала к себе мокрую банку с кружащей внутри рыбой и двинулась в обратный путь. Теперь приходилось подниматься по склону, и Ника не смотрела по сторонам, старалась экономно расходовать силы – надо было непременно добраться до дома. И подумать о том, что делать с этим подарком судьбы, вернее, как его… приготовить.

Какое счастье, что Колька ее ждал! Хотя бы есть с кем поговорить.

– Рыбка, – сказал мальчуган, разглядев нового жильца, как только Ника ступила на порог.

– Ужин. – Она со стуком поставила банку на стол и сдернула с крючка полотенце. Вытерла руки и лицо, достала из ящика кухонный нож. Пленница притихла, едва шевеля плавниками. Словно почуяла неладное.

– А как мы ее назовем?

– Никак, – отрезала Ника, чувствуя себя разбивательницей детских сердец. – Нельзя привязываться к еде.

Они уселись по разные стороны стола и наблюдали за тем, как рыбка вяло поворачивается в мутной воде за стеклом.

– Коль, ты на рыбалке когда-нибудь бывал?

– Не-а.

Собственный Никин опыт в этой сфере тоже сводился к нулю.

– Эх, ты, а еще мальчик. – Она подперла кулаком подбородок и всмотрелась в бессмысленные рыбьи глаза. Из банки тоже всматривались в нее. В ожидании приговора. – А живую рыбу твои родители в магазине покупали?

– Не. Только замороженную, – сказал Колька, и вдруг выпалил: – Ника, не ешь Гошу! Он хочет жить с нами!

Или он, или я, невесело подумала Ника. Ну, не при ребенке же его убивать, в самом деле.

– Вот что… – Она поднялась со стула и засуетилась у шкафов. Извлекла из одного большую суповую кастрюлю, взяла банку и со всеми предосторожностями переселила рыбу в новое пристанище. Освободившуюся емкость Ника торжественно вручила ничего не понимающему Кольке. – За водой сходи. А то ему мало.

– Ага, – тут же подскочил мальчишка. – Я сейчас. Я быстро!

С учетом того, что Полупутем он не пользовался, – вряд ли, подумала Ника.

Оставшись наедине с будущим ужином, она мрачно уставилась в кастрюлю.

Все просто. Если вылить воду, рыбина погибнет естественным образом. А Кольке можно сказать, что она заболела. Или умерла от тоски по сородичам. Или… Черт, еще и об этом приходится думать! Вместо того чтобы просто радоваться, что у нее есть ЕДА.

«Еда» окончательно притихла. Наверное, решила притвориться мертвой в надежде, что ею побрезгуют.

Как бы не так.

Ника решительно взялась за ручки и поднесла кастрюлю к раковине.

Гоша. Теперь вообще кусок в горло не полезет. Есть Гошу – это не то же самое, что есть рыбу.

Прости, Гоша. Ты оказался низшим звеном в этой короткой пищевой цепочке. Проще говоря, плавал не в то время и не в том месте.

Стиснув зубы, Ника выплеснула воду в раковину и выскочила в коридор. И дверь за собой закрыла, как если бы совершила убийство, и жертва слала ей вслед последние предсмертные проклятия.

Чтобы не думать о том, что должна испытывать сейчас рыбка по имени Гоша, Ника попыталась собрать воедино обрывки знаний о выживании в сложных условиях.

Воды нет. Огня нет. Зато имеется нож и кое-какая посуда.

По всему выходило, что рыбу придется употреблять прямо так. Сырую.

Во всем мире люди едят сырую рыбу, убеждала она себя. Люди любят сырую рыбу. Еще и платят за это немалые деньги. Она и сама ее ела – в суши-баре, вместе с одногруппниками. Что там было? Семга или угорь. И ничего. Даже понравилось. Она вообще не гурман, неделю может прожить на лапше быстрого приготовления и картофельном пюре из порошка…

При мысли о подобных деликатесах желудок требовательно заурчал.

Пора возвращаться. Нужно еще успеть убрать остатки пиршества до Колькиного появления.

Замести следы. Скрыть улики.

Рыбешка неподвижно лежала на дне раковины и укоризненно глядела на Нику остановившимся глазом.

Чтобы убедиться в окончательности финала, Ника потыкала ее ножом, а затем с внутренним содроганием принялась отпиливать плавник.

Выковыряла из-под кожицы влажный студенистый комок, поднесла к губам. Только не нюхать и не рассматривать! Зажмурилась и сунула его в рот.

Видимо, повара суши-баров знают какой-то секрет превращения в съедобное всего несъедобного.

С отвращением она выплюнула склизкую гадость в раковину и заметалась по кухне, выкрикивая все известные ей ругательства. Схватила полотенце, попыталась стереть с языка остатки вкуса. Даже запить нечем, противно, мерзко и пакостно до тошноты! Лучше уж с голоду помереть, чем еще раз попробовать вот это… Эту… Рыбью плоть!

В прихожей затопотали шаги. Неужели Колька? Только этого не хватало.

Не успев придумать, куда спрятать следы содеянного, Ника просто встала у раковины, повернувшись к ней спиной.

Вот только в кухне вместо мальчика появилась незнакомая тетка с одутловатым лицом, вздыбленными волосами и… Ремнем в руке? Точно, ремень. Широкий, коричневый, с тяжелой металлической пряжкой.

Не вполне понимая, что делает, Ника нащупала нож, которым разделывала рыбу, и крепко сжала его скользкую костяную рукоятку.

– Здравствуйте, – сказала она, наблюдая, как женщина шныряет глазами по всем углам.

– Здравствуйте, – ответила та, почему-то с вопросительной интонацией. Неприятно трескуче. Так в фильмах ужасов разговаривают маньяки, чей голос изменяют с помощью специальных устройств.

А что, если это хозяйка дома собственной персоной? Тогда понятно, чем она так недовольна.

– Извините, я сейчас все здесь уберу.

– Я сейчас все здесь уберу? – глумливо спросила «хозяйка», а сама начала переть на Нику так, словно хотела пройти прямо сквозь нее.

Происходящее казалось нереальным, как те самые ужастики. У Ники даже мелькнула надежда, что сейчас она проснется в своей комнате, как всегда скатившись с дивана.

Страшная женщина сверлила ее безумным взглядом и поднимала руку с ремнем. Все выше и выше.

Мертвую изнаночную тишину разорвал пронзительный детский крик:

– Ника, беги!!!

Звон бьющегося стекла. Осколки и брызги воды во все стороны.

Колька повис на спине сумасшедшей тетки, обхватив ее руками за шею. Та попятилась и завертелась на месте, пытаясь его сбросить, но мальчишка вцепился накрепко.

Ника рванула в коридор. К двери, прочь из этого дома, подальше отсюда! И взвизгнула, когда с разбега воткнулась лицом во что-то черное и холодное. По щеке царапнуло металлом.

Кто-то цепко схватил ее за плечи.

– Если сейчас сбежишь, тебе уже никто не поможет, – хлестко произнес высокий женский голос.

Это была девушка. Черно-белые волосы, раскосые глаза. Красивая, как кукла. И очень уверенная.

– Жди меня здесь!

Незнакомка скрыла лицо под полумаской, которая до этого болталась у нее на шее, и бесшумно извлекла из-за пояса два пистолета.

– Стой на месте, поняла? – прибавила она глухо.

Ника молча кивнула – голос пропал – и осталась в полутемной прихожей, вжавшись спиной в стену. Бежать все равно некуда. И страшно, мамочки, до чего же страшно…

Хлопок. Второй. Вот и все. Возвращается. Одна.

– Что с Колей? – Нике казалось, что, стоит ей заговорить, в голосе девушки прорежутся те же кошмарные нотки, что и у женщины с ремнем, но ничего подобного не произошло.

– С Есми? Да что ему сделается, он и так уже мертвый, – равнодушно ответила спасительница и зачем-то добавила: – Не сбежишь? Точно?

После чего мгновенно исчезла, просто растворилась, не сделав ни единого шага.

Ника не успела вдохнуть и выдохнуть, когда увидела ее снова.

Теперь уже не одну.

– Через Полупуть не получится, она живая, – с сожалением пробасил бритоголовый парень, такой высокий, что почти задевал макушкой потолок.

– Идель, вечно тебе достается все самое лучшее, – мурлыкнул второй. Этот одарил Нику колючим взглядом с прищуром и улыбкой, в которой не было ни капли доброжелательности. – Тебе и конвоировать. Увидимся в Пределе!

– Засранец, – раздраженно сказала девушка. Потом снова осмотрела притихшую Нику, недовольно сморщила нос. – Ладно, самое лучшее, потопали. Придется через полгорода пешком пилить. Гил, ты-то хоть с нами?

– Вот сама и пили, если тебе это доставляет такое удовольствие, – не сдержалась Арсеника.

Оба конвоира уставились на нее, удивленные резкостью тона.

– А я знаю способ лучше.

И она закрыла глаза.

Ромодановский вокзал

– Можешь ничего не объяснять. Сам вижу.

Арсеника едва удержалась от ругательства. Даже язык прикусила, чтобы не ляпнуть лишнего, в то время как ее буквально ощупывали взглядом.

Вдоволь насмотревшись, мужчина, который представился Ариманом наконец отвернулся. Прошелся от стены до стены, заложив руки за спину. Сухощавый, высокий, с интеллигентно-задумчивым вытянутым лицом и буйными кудрями. На Блока похож, осенило Арсенику. С самого известного портрета, который десятилетиями тиражируется во всех школьных учебниках.

– Две души в одном теле. Живая и мертвая, – произнес он, мягко растягивая каждое слово. – Вот как ты сюда пробралась. Так просто. И красиво… Только зачем?

– Нужно было.

Ариман отреагировал коротким смешком.

– Ты когда-нибудь слышала о Порядке и Хаосе, странное создание? – Не дождавшись ответа, продолжил: – Своим поступком ты не только себя убиваешь. От тебя само Мироздание стонет. Ну, слышишь?

Арсеника решила, что вопрос риторический. Окружающее пространство, как и раньше, безмолвствовало. Ариман, тем не менее, замер на месте, склонив голову к плечу. И снова заговорил, когда решил, что она уже достаточно прислушалась.

– «Сны изнанки». Один из них ты сегодня уже видела. Кошмарные помыслы жителей твоего города, которые изнанка видит и слышит. Их становится все больше. Ты вряд ли заметишь, но мы, конвоиры Порядка, ощущаем их присутствие очень ясно. Дело даже не в том, что они наводняют нашу сторону города. Они появляются там. – Его по-женски тонкий указательный палец указал куда-то вверх. – Люди сходят с ума. Их все чаще посещают странные идеи. Желание мучить. Причинять боль своим близким. Мысли о самоубийстве. Еще немного, и они начнут видеть Есми…

Арсеника такого не ожидала. Неужели он хочет сказать, что все это – следствие ее появления на изнанке города?

– Хаос, дорогая моя, Хаос наступает везде, где нет Порядка. Изнанка – место для мертвых. А ты – по непонятной мне причине, потому что нужно было это, сама знаешь, не причина, – нарушила правила. Что же мне теперь с тобой делать?

– Убить, – подсказал парень, который все это время присутствовал при разговоре в виде безмолвного тела, развалившегося в кресле в дальнем углу.

– Я думал об этом, конвоир Эш Ригерт. – Бросив задумчивый взгляд в его сторону, Ариман снова обратил свое внимание на оцепеневшую Арсенику. – Вернуться домой не получится, ты же понимаешь. Ты сейчас там, откуда не возвращаются… Если бы не твоя вторая душа, ответ был бы однозначным. Но сейчас я склоняюсь к другому варианту.

Он смотрел на нее, как врач смотрит на зараженного неизвестной болезнью пациента, принимая решение, что бы еще такого ему вколоть эксперимента ради. И Арсеника вдруг отчетливо почувствовала себя несчастной рыбкой по имени Гоша. Только вместо банки с водой – эта вполне уютная комната с мягкой кожаной мебелью, стеклянным столиком, ковром и тяжелыми шторами. Здесь, наверное, темно, но Арсеника этого не замечала, точно так же, как и остальные. Вторые души – ночные жители – не нуждаются в свете.

– Конвоир Ригерт, как ты считаешь, сколько еще мы сможем сдерживать наплыв «снов»?

– Сколько надо, – буркнул тот, внимательно разглядывая собственные ногти.

– Оптимист. Это хорошо… Все дело в том, что нашей новой знакомой не так уж долго осталось существовать с двумя душами, – пояснил он вроде бы и Эшу, хотя сам искоса наблюдал за реакцией Арсеники. – Изнанка сама позаботится о равновесии. Сегодня альтерант продержится в нашей компании, скажем, до рассвета. Завтра – до полудня. А послезавтра все мы забудем о том, что здесь был кто-то живой. И приобретем в своих рядах потенциального соратника. Вернее, соратницу. Согласен ее учить?

Арсеника с трудом понимала смысл сказанного. Сначала до рассвета, потом до полудня… а потом… Ники попросту не станет? Куда же она денется?

– Мне кажется, Гил справится с обучением лучше. Я не умею объяснять, – ухмыльнулся Эш.

– Это неважно. У тебя будет очень прилежная ученица.

Тот скривился, но возражать не посмел.

– Значит, решено, – заключил Ариман, хотя от него явно не укрылась красноречивая гримаса подчиненного. А дальше он сказал то, что заставило Арсенику всю обратиться в слух: – Признаться, я очень рассчитывал на Ландера. Сильный был парень. Готовый конвоир. Перспективный, отчаянный… Редкая удача. Жаль, что с ним так вышло, очень жаль. А главное, до обидного нелепо… Ну, да чего теперь.

Он потом спрашивал ее о чем-то, но в мыслях Арсеники взметнулось и теперь медленно оседало колючее крошево ошарашивших слов: «был», «жаль», «нелепо»…

– А что с тем, другим? Окончательно сбрендил? – вполголоса интересовался Ариман у Эша.

– Ага, шляется по изнанке и бормочет всякую чушь. Совсем никакой. Проживет до первой встречи со «сном».

– Все равно, присматривайте за ним. И за ней тоже. Чтобы не сбежала через Полупуть.

Арсеника не вслушивалась и не пыталась понять, о ком идет речь. Самое главное она уже узнала.

Ариман бесшумно вышел. Эш выбрался из кресла. Подошел к окну, потянулся до хруста.

– Там присматривайте, тут присматривайте… и не забывайте сдерживать наплыв «снов». – Повернувшись к Арсенике, он взлохматил себе волосы. Те, которые имелись на одной половине головы. – Вот и как здесь можно работать? Может быть, ты знаешь?

– Отстань от человека.

Это уже Идель. От их постоянных появлений из Полупути и исчезновений в нем у Арсеники начинала кружиться голова.

– Да запросто, – согласился Эш. – Наслаждайся.

Несмотря на полное отсутствие к тому предпосылок, общество Идель устраивало ее гораздо больше, чем компания любого из остальных.

Девушка-конвоир явилась не с пустыми руками. Поставила на круглый столик рядом с Арсеникой тарелку с чем-то белым и комковатым. И стакан воды. Все той же, речной. Вонючей и мутной.

– Две души в одном теле – наверное, не очень, да?

Арсеника только плечами пожала. Сравнивать ей было не с чем.

– Ты ешь, – кивнула на тарелку Идель. – Иначе свалишься. Рыбу пришлось из того дома забрать. Готовлю я так себе – отвыкла – но ничего другого здесь все равно нет.

И то верно. В отличие от Ники, Арсеника была вообще не привередлива в еде. Снова Гоша – не сырой, а как минимум вареный. Несоленая, зато горячая гадость. Она могла бы не есть вовсе, но сделала это ради Ники. Неплохая, вроде бы, девчонка попалась.

– Скажи, зачем ты пошла на изнанку? Могла бы еще жить и жить.

Идель первой не выдержала молчания. Говорила так, словно просто поддерживала дружескую беседу. Но мало ли. На всякий случай Арсеника решила беречь тайну своей первой души столько, сколько сможет.

– Так получилось.

– А мы тут из-за тебя с ума сходим. Полгорода прочесали, пока нашли. Я и в том доме случайно оказалась. Это вообще-то район Эша. А я в своем уже закончила и просто шаталась, надеялась побыть в одиночестве… Вдруг ты. Повезло.

– И много вас таких? – поинтересовалась Арсеника словно бы невзначай, а сама между тем налегала на еду. – Слушай, ничего так. Вкусно.

– Да ладно, – недоверчиво сказала Идель, но, тем не менее, улыбнулась. Было заметно, что похвала ей приятна. – Нас трое. И Ариман. Но у него… немного другие задачи.

Трое. И всех она видела. Всех, кроме Игни.

– Негусто. – Арсеника постаралась, чтобы это прозвучало сочувственно. Ладно, была не была. Наивное любопытство еще никто не отменял: – Ариман говорил про какого-то Ландера. Он что, умер?

Фарфорово-бледный лоб Идель заблестел капельками пота.

Арсеника даже дышать перестала.

Давай. Скажи мне.

– Не совсем так.

Можно ли считать этот ответ хорошей новостью?

– Я-то думала, на изнанке не умирают. Куда уж дальше, – заметила она, надеясь, что вполне непринужденно.

– Это не смерть. Что-то вроде глубокого сна. На лицевой стороне подобное называется сопор. Не удивляйся, я еще успела в медучилище поучиться, до того, как… Хм. Короче, помню.

Идель отвернулась и уставилась в стену. Арсеника рассматривала белую половину ее волос почти с ненавистью.

– Болезнь, – прибавила Идель после непродолжительного молчания. – Мы называем это Вуаль. И прячем лицо, когда встречаемся со «снами изнанки», потому что иначе они могут запомнить тебя, разыскать и утащить в свои воспоминания. И ты никогда не вернешься.

– Это и произошло с Игни?

Вот что она за идиотка! Взяла и одним махом перечеркнула всю свою предыдущую конспирацию.

Идель поменялась в лице. Сжала губы, прищурилась, и Арсеника вдруг вспомнила и заново поверила в то, что девушка-конвоир действительно опасна.

– Откуда ты знаешь его имя?

Арсеника отставила пустую тарелку, залпом выпила воду.

– Наверное, Ариман сказал.

– Вранье. Ариман никогда его так не называл.

– Значит, Эш.

– Эш тем более.

До чего у них все сложно.

Арсеника медлила.

Все приходившие на ум ответы казались детским лепетом.

Вопреки кукольной внешности, Идель оказалась совсем не глупой. Сама докопалась до истины.

– Так это из-за него ты здесь!

«Срочно отмазывайся!» – завопил здравый смысл Арсеники, но был сейчас же придушен.

– Ты идешь за Игни, верно? Думаешь, что сможешь его вернуть?

Допытывается, а у самой в глазах… Нет, не любопытство вовсе, нечто иное. То, что Арсеника могла бы назвать саморазрушением. Если бы к этому стремилась.

– Я тебя понимаю, – продолжала Идель. – Я бы тоже за ним пошла.

Так дети раз за разом сдирают с «болячки» подсохшую корочку, зная, что снова пойдет кровь. Но руки тянутся сами. И больно, и нельзя, но невозможно удержаться…

– Может, ты и есть Ника?

Оборона, плавно переходящая в наступление. Они не уставали друг друга удивлять.

– Нет, он ничего о тебе не рассказывал. Я просто подслушала. Была рядом, когда он звал тебя. Под Вуалью. Два раза. Последний раз, когда все произошло, они с Гилом искали тебя на окраине. Гил вытащил Игни сюда, в Предел. И после этого он еще приходил в себя. Разговаривал с Ариманом. Минут десять. Потом опять накрыло – и все. С тех пор только: «Ника, Ника, Ника»… Дурацкое имя.

Эта самая Ника, будь она на ее месте, непременно попалась бы на грубо закинутую приманку. И мялась бы в поисках пристойного ответа.

Но ее, Арсеники, вся эта лирика совершенно не касалась.

Какое счастье, что она – это все-таки она.

– Эта ваша Вуаль вообще… обратима?

Не дождавшись сокровенных подробностей, Идель несколько сникла.

– По-разному. Ариман говорил, что с ней можно справиться самостоятельно, если что-то очень крепко держит тебя в собственном сознании. Но я не знаю таких примеров. Мы все здесь живем по инерции. Без смысла. Без внутреннего стержня. Все, что было дорого, осталось на другой стороне города. А здесь – суррогат жизни. Не за что держаться. Не о чем жалеть. Моя подруга сгорела за два дня. Она сама этого хотела. Тосковала по прошлому. По родным, по городу. Поэтому Таша искала Вуаль. Бродила с открытым лицом по изнанке в поисках «снов» – тогда их было не так много, как сейчас. И наконец добилась своего. Понимаешь, Вуаль – это все-таки не смерть. Воспоминания «снов» возвращают нас на лицевую сторону. Пусть и не совсем прежними. Всего лишь частью самих себя, но туда… Где мы когда-то были счастливы.

– Ты сказала – по-разному, – напомнила Арсеника.

– Да, я так сказала.

Арсеника было решила, что на этом приступ откровенности Идель закончится, но та, видимо, действительно истосковалась по долгим беседам. И ее можно было понять – с теми тремя ее «коллегами» не слишком-то по душам побеседуешь.

– Я сама по неопытности чуть не угодила под Вуаль, – призналась Идель. – Впервые оказавшись в чужом воспоминании, страшно перепугалась. Побежала к Ариману. Он помог. Вернее, не он, а та единственная, кто может сколь угодно часто перемещаться с изнанки на лицевую сторону и обратно. Есть у нас тут такая дама… – Прежде чем ее назвать, девушка-конвоир выдержала эффектную паузу. – Коровья Смерть, может слышала?

Ох, нет. Не было печали, так черти накачали.

– Тогда она нашла человека, который снился изнанке и запомнил меня. И после этого он уже ни о чем не мог вспоминать. Ариман просил ее за Игни тоже. Он очень его ценит. Как только узнал о случившемся, сразу рванул к бабке, но она…

– Отказалась, – упавшим голосом сказала Арсеника.

– Именно. Какие-то личные счеты. Не знаю, чем Игни умудрился ей насолить…

Как раз на этот счет у Арсеники не было никаких вопросов.

– Вот только знаешь, что я думаю? – Теперь они сидели рядом. Обе почти забыли, что фактически одна – арестованная, а вторая – надзиратель. – В последний раз старая ведьма притащила с собой внучку. Девчонку, которая якобы должна занять ее место, если уже не заняла. Может, поговорить с ней? Если по способностям она не уступает родственнице, то…

«Шанна? Шанна… Шанна!» – взволнованно пискнула ее внутренняя Ника.

– Я попытаюсь, – воскликнула Арсеника, готовая прямо сейчас мчаться к этой Шанне без приглашения, свалиться как снег на голову, – но Идель ее отрезвила.

– Интересно, каким таким образом? Ты думаешь, я тебя отпущу?

Реальность напомнила о себе быстро и жестко. Она – не гостья, а пленница. Как ни крути.

– Боишься, что сбегу? Давай пойдем вместе!

Но Идель сходу отвергла предложение.

– Нет. Ариман велел оставаться в Пределе. Значит, мы останемся. Таков порядок.

Порядок, порядок… Они здесь все на нем повернутые. Можно подумать, нет ничего важнее.

Шанна рядом, но она не может до нее добраться. Игни рядом, но она не может… Или?..

– Разреши мне его увидеть. Пожалуйста. – Это было то немногое, что она могла сделать для Ники.

– Хм.

– Он ведь где-то здесь, верно? Сама подумай, куда я денусь? Теперь вы меня знаете и достанете везде, куда бы я ни спряталась. Да и бежать мне нет никакого смысла. Моя первая душа погибает. Игни тоже…

Арсеника надеялась, что поняла Идель правильно. Здесь, наверное, адски скучно. Впечатлений кот наплакал. Ни интернета, ни книг, ни сериалов… с самого начала та жаждала услышать душещипательную историю несчастной любви. Живая и неживой. День и ночь. Ника и Игни. Параллельные прямые, которые пересеклись вопреки теореме.

Идель старательно отводила взгляд. Арсеника видела, что ее слова тронули девушку-конвоира.

– Хорошо, – сказала та после минутного раздумья. – На самом деле я очень перед ним виновата. И только поэтому дам тебе время. Наедине, прости, не оставлю. И пойдем мы пешком. Чтобы у тебя не было соблазна свалить через Полупуть.

Сбежать? Сейчас, в двух шагах от Игни? Это все равно, что отрубить себе руку, в которой держишь ключ от собственной тюрьмы. Вернее, отрубить ее Нике.

Идель вывела Арсенику за дверь. Бесшумно ступая, повела коридорами. Несмотря на отсутствие света, вокзал был прекрасен. Возможно, еще прекраснее, чем казался бы в сиянии десятков люстр. Анфилада комнат, фальшколонны, ковровые дорожки. Рисунок паркета, гнутые ножки стульев. Парадная лестница, ведущая в зал ожидания. Узкие окна второго этажа, через которые можно следить за поездами. Если б только они здесь были…

Очередная дверь. Одна из многих.

Вот сейчас.

На самом деле Арсеника вовсе не трепетала в предвкушении свидания. Для нее, в отличие от Ники, Игни был не так уж важен. Не важен и незнаком, если совсем уж честно.

Это Ника внутри нее дрожала и требовала слова. Арсеника сама не отказалась бы поменяться ролями именно сейчас. Но увы.

Она и так делала все возможное, чтобы помочь своей первой душе.

Вид парня, ничком лежавшего на кровати, вполне ожидаемо ничем внутри нее не откликнулся. Идель деликатно отвернулась. Арсеника лихорадочно соображала, что делать дальше.

Она присела рядом. Один за другим разжала его пальцы, вложила свою ладонь ему в руку – само получилось. И тихо произнесла то единственно важное, что, по ее мнению, ему следовало знать:

– Если ты не поможешь, Ника здесь погибнет. Тебе есть ради чего возвращаться. В этом есть смысл.

Говорят, что даже находящиеся в коме люди могут слышать обращенную к ним речь. Насколько далеко Игни ушел в чужую жизнь? Достаточно ли этих слов? Или нужно кричать, чтобы заставить себя услышать?

Арсеника не знала. Она еще немного посидела с ним, раз уж Идель не торопила с расставанием. Поразглядывала комнату – оказывается, были здесь и такие помещения, размером с чулан. Затем попыталась убрать руку. Но Игни не отпустил.

Он ее держал.

Арсеника быстро оглянулась на своего конвоира – Идель скромно топталась возле двери спиной к ним – и склонилась над Игни.

– Ты, что, меня слышишь? – прошептала она.

Он ответил тем, что на мгновение крепко сжал ее пальцы.

– Мы не одни, – еще тише сказала Арсеника.

Игни потянул ее на себя, вынудив податься вперед так, что она с ним оказалась лицом к лицу. И встретила ясный взгляд серых, как небо изнанки, глаз.

– Можешь следовать за мной? – спросил он одними губами.

Она не сразу сообразила, что он имеет в виду Полупуть. А когда догадалась, энергично закивала.

– Тогда погнали отсюда.

Скотобойня

Она не была Никой в той же мере, в какой сам он не был Антоном Князевым. То есть вообще ни разу.

Только казалась ею.

Довольно, кстати, успешно – он, может быть, так и не догадался бы, не заговори она о себе в третьем лице.

И Полупутем рассекает довольно лихо.

– Что ты делаешь? – поинтересовалась Арсеника, в то время как он сбрасывал на пол все, что попадалось под руку, и открывал все ящики подряд.

Многочисленные разговоры о Порядке становились пустыми словами, когда дело касалось личных вещей конвоиров. Каптерка, куда вывел их Полупуть, выглядела так, словно внутри что-то взорвалось. Одежда вперемешку с оружием. Какое-то пыльное тряпье, как попало набросанное на несколько письменных столов и кресло. Пара зеркал. Манекены. Под ногами в изобилии валялись те самые металлические шайбы, при помощи которых Гил ловко связывал «сны изнанки» по рукам и ногам. Ржавые и блестящие, овальные и круглые – видимо, Черскому пришлось поэкспериментировать, прежде чем найти оптимальные вес и форму. Не привыкший разбрасываться такими полезными вещами, Игни поднял несколько более-менее похожих на оригинал и рассовал их по карманам джинсов. Вдруг пригодятся.

Карабин лежал на верстаке, полуприкрытый черной тюлевой юбкой. Оставалось найти патроны, которые никак не желали обнаруживаться.

– Если объяснишь, что ищешь, я смогу тебе помочь, – не дождавшись ответа, сказала Арсеника.

Идея хорошая. Сам бы не догадался.

– Картонная коробка. Размером примерно… – Он показал на пальцах. – Внутри должны быть…

Договорить не успел – в каптерке появился истинный хозяин карабина. Возник у входа, руководствуясь негласным правилом – если хочешь попасть в помещение через Полупуть, то лучше ориентироваться на дверь. На случай, если желаемая точка пространства уже окажется занятой телом кого-то более расторопного.

Застигнутая врасплох, Арсеника застыла на расстоянии вытянутой руки от Игни. Сам он лишь немного приподнял ствол «Сайги», чтобы тот глядел прямо в грудь Гилу.

– Копать-хоронить… – На лице конвоира отразилась напряженная работа мысли. – Ландер, ты че творишь?

– Патроны давай.

Все еще соображая, Гил подошел к вешалке и принялся шарить в карманах всех курток подряд. Наконец отыскал картонную коробку и бросил ее Игни со словами:

– Не дури. Куда ты здесь денешься?

Видно, все еще считал его товарищем по службе. Предупреждал по-дружески. Потом сделал шаг вперед, развел руки в стороны, давая понять, что безоружен.

– Лучше не надо. Не убью, – сказал Игни, припомнив его же слова. – Но помучаешься.

– Что будем делать? – подала голос Арсеника.

Забавно. Он собирался задать ей тот же вопрос.

– Копать, – брякнул Игни, не спуская глаз с недавнего соратника. – И хоронить.

На лице Гила расцвела усмешка. Он все еще стоял с приподнятыми руками, когда у него за спиной плавно возникли другие. Тонкие, обтянутые черными кожаными рукавами. И в каждой по пистолету, направленному на Игни и на Арсенику.

Интуиция вторых душ подсказала ему, что будет дальше.

– Следуй за мной, – быстро проговорила Арсеника.

Еле успел. Шагнул вслепую. Предплечье обожгло, как если бы его стеганули кнутом.

Досадуя, что приходится отвлекаться на ерунду, Игни зажал рану ладонью. Пальцам стало липко.

Как только он вышел из Полупути, на него налетел маленький ураган: спутанные волосы, локти, колени и визг. Пришлось немного отступить, чтобы не упасть под таким натиском. Только уткнувшись носом ему в ключицу, Ника затихла. Буря стихла, оставив после себя звенящую тишину.

И их двоих.

А чуть поодаль, в нелепом полосатом переднике, со сковородкой в руках стояла ничего не понимающая Шанна. Беззвучно открывала и закрывала рот, хлопала ресницами и выглядела при этом глупее некуда.

* * *

– Да, я тоже по-прежнему нуждаюсь в еде. С превеликим, кстати, удовольствием лопаю. – Отвернувшись от керосинки, на которой исходила паром чугунная сковорода, Шанна поставила на стол квадратную белую тарелку. – Ты ешь, не бойся. Продукты бабушка с лицевой стороны приносит. Вполне… натуральные.

Выглядело содержимое тарелки как адское рагу, мешанина из всего хоть сколько-нибудь съедобного. Но Ника не отказалась. Наоборот – энергично заработала вилкой.

В отличие от нее, Шанна не спешила. Больше говорила, чем ела, и сопровождала свои слова движением руки с ножом, словно дирижировала.

Третьим в их компании за столом был Ариман. Этот просто сидел, откинувшись на спинку стула, со скрещенными на груди руками.

Остальные, включая Игни, разбрелись по комнате – это не было полноценной кухней. Скорее, первое попавшееся помещение, приспособленное под нее с помощью керосиновой плитки и трех сдвинутых вместе металлических столов. Вид их наводил на мысль о промышленной разделке мясных туш. Все три имеющихся стула были заняты, поэтому не участвующим в трапезе конвоирам приходилось подпирать стены. Всем, кроме Эша – тот оккупировал подоконник.

Как и остальные, Игни ловил каждое сказанное за столом слово и сожалел, что сам оказался не силен в дипломатии. Вот и приходилось теперь во всем полагаться на красноволосую пигалицу, которая вела себя по-хозяйски, ничуть не смущалась сумрачным видом главы Предела Порядка и вообще как-то слишком уж непринужденно держала в руках судьбу Ники. И его, Игни – тоже.

– Просто отпусти их, – убеждала Шанна. – Собираешься учить Нику? Серьезно? Лично я не знаю человека, который был бы более неспособен к насилию, чем она.

При этих словах поэтическую физиономию Аримана перекосила гримаса. Видимо, вспомнил историю обманутого им приятеля-пацифиста.

– Вытащи Ландера из-под Вуали, и пусть она проваливает, – грубо заявил глава Предела, разбивая образ печального интеллигента вдребезги.

– Не могу. До тех пор пока не займу бабушкино место, дорога на лицевую сторону мне заказана. А бабушка уже отказалась. И она не привыкла дважды обсуждать одно и то же…

– Я подожду, пока Коровьей Смертью станешь ты.

Шанна широко улыбнулась и кивнула.

– Жди. За это время он просто сгорит.

Словно в подтверждение ее слов, комната перед глазами Игни стала на пару тонов темнее. Вуаль. Не потому ли ее так называют, что на лицо словно вдовий платок накидывают? Чужой голос в голове снова попытался затянуть волынку о мостах, но Игни посмотрел на жующую Нику, и голос заткнулся. Не навсегда. Просто проиграл сейчас, но это значит лишь то, что в дальнейшем он станет еще настойчивей и злее…

Вдобавок ко всему, его руку в том месте, где ее стягивала белая бинтовая повязка, настойчиво поглаживали пальцы Идель. Пытался делать вид, что ничего не замечает, но она не прекращала. Дернул плечом. Дошло наконец-то.

– Обиделся? – прямо в ухо дунула.

– Ты в меня стреляла.

– Я знала, что не убью тебя. Ты пытался сбежать. Я делала то, что должна была. Все ведь в порядке, правда?

Игни не мог объяснить ей то, что просто недоступно ее пониманию. То, что для любого нормального человека лежит вне категорий «хорошего» или «плохого», «злого» или «доброго», «любви» или «ненависти». То, что недопустимо. Просто потому, что где-то внутри него прочерчена – процарапана, по живому вырезана – грань, которую он не переступит ни-ког-да.

Не мог. Да и не хотел.

– Ты. В меня. Стреляла, – повторил он, чеканя слова. И, кажется, слишком громко. – Из этих слов никак не складывается фраза «все в порядке».

Ника услышала. Посмотрела на обоих с тревогой и искоркой любопытства. Не хватало еще и ее во все это втягивать.

Только Шанна и Ариман по-прежнему не замечали ничего вокруг. Красноволосая девушка продолжала гнуть свою линию. С завидной легкостью. Словно в действительности не переживала за исход переговоров. Просто убивала время. А Игни вдруг понял, что чертовски плохо ее знал. Для него она всегда была «мелкой», «пигалицей», а в особенно неудачные дни еще и «козой». Досадный довесок к ненавистному Князеву. Так, путалась под ногами, строила из себя спасительницу князевской души. И всего остального тоже. Носилась с этим дурачьем, как с писаной торбой. С его болячками, дырявыми ботинками и вечными истинами… И чем только Антон заслужил подобную преданность?

В то время как он – преданности достойный – перебивался общепитовскими отходами и каждым своим появлением вызывал у нее на лице выражение вроде «я воспитанная, поэтому вслух ничего не скажу, но когда он уже, наконец-то, сдохнет?».

Чувак, ты, что, завидуешь?

Напрочь отвлекся от дискуссии, хотя она явно заслуживала внимания. Шанна продолжала упражняться в красноречии.

– Я понимаю, почему тебе так важен Игни. Но ты кое-чего не знаешь. Все это время у тебя под носом ошивается куда более сильная фигура… Тот, кто обнулил твоего обожаемого Ландера практически голыми руками.

Вон чего вспомнила. И глядит прямо на него. Смейся-смейся. Пользуйся безнаказанностью… Обожаемого Ландера все равно уже мало что задевает.

– Ты о том сумасшедшем? – Если она рассчитывала сыграть козырем, который приберегала, то Аримана он не впечатлил. – Виктор… как его там? Черт, забыл фамилию. Да ладно. И на кой он мне сдался? Совсем невменяемый.

– Кстати, он реально крут. «Снов» с одного удара валит, – неожиданно вставил Гил. И глянул на Эша, видимо, запоздало сообразив, что сболтнул лишнего. Но тот стоял с покерным фейсом, и Гил открыл карты: – Мы его на заречку кинули. Пусть зачищает, чего таланту пропадать…

– Эвона как.

Тут уж Ариман не усидел – вскочил и принялся вышагивать перед своими конвоирами, время от времени бросая на них испепеляющие взгляды.

– А я-то понять не могу, что за всплеск интереса к заречной части. То сторонились, мол, «сны» оттуда прут, как тараканы, – а то вдруг за руки не удержишь… Чего молчим, бойцы?

– Внемлем, – лениво откликнулся Эш.

– Мы с бабушкой сделаем все, чтобы вернуть ему рассудок, – снова перехватила инициативу Шанна. – Мы ведь не только калечить умеем, но и очень даже наоборот. Мое условие ты знаешь.

– Не мала условия ставить? – рыкнул Ариман, но тут же взял себя в руки и спокойно прибавил: – Хорошо. На минуту допустим, что ты меня убедила. Каким образом они вернутся в город?

– Мостом Будущих Мертвецов.

Галерка взволновалась. Эш, Идель и Гил столпились в углу и заговорили все разом. Ариман раскатисто захохотал, от избытка чувств хлопая себя по бедрам. Игни и Ника смотрели друг на друга молча. «Мне не нравятся будущие мертвецы», – прочитал он в ее взгляде. «А мне не нравится мост», – сказали ей его глаза.

– Я, кажется, понял. – Приступ веселья Аримана прекратился так же резко, как начался. Глава Предела снова сел и сложил руки на груди. – Они чем-то тебе насолили, и весь этот план – твоя изощренная месть.

– Соглашайся.

Ни подтвердила, ни опровергла.

– В конце концов… – Шанна неспешно выкладывала карту за картой, одновременно она собирала со стола грязную посуду и заваривала чай – настоящий, неслыханная роскошь по изнаночным меркам. – Что ты теряешь? Порядок будет восстановлен в любом случае. Останутся они живы или погибнут – для изнанки это не имеет никакого значения. Если хочешь, можем сделать ставки…

Судя по его заинтересованному виду, Ариман был готов сдаться. Несмотря на то, что все еще медлил с окончательным ответом.

– Есть одно «но», – заметил он. – Важное. Потому что это тоже касается Порядка.

Игни, которому от информации про мост заплохело окончательно, уже с трудом улавливал суть их беседы. Он устал подпирать стену, устал быть так далеко от Ники, устал заглушать чертову болтовню «сна» в голове. А самым поганым было почти забытое, но с ходу опознанное желание СПАТЬ. За всю свою вторую жизнь он ни разу его не испытывал. Здесь, на изнанке – тем более. И вдруг на тебе. Клонило так, что об остальном почти не думалось.

Встрепенулся только при звуке своего имени.

– Предположим… – Ариман снова углубился в область гипотетического. – Предположим, случится чудо, и Ландер пересечет Мост… Хм… Таким же, как прежде. Неживым. Примет ли его лицевая сторона? Или Хаос продолжится, только теперь вне зоны компетентности Предела? Возможно, таким образом мы поменяем гроб на домовину. В смысле, из плохого выберем худшее.

– Ты кое-чего не знаешь, – с лукавым видом сказала Шанна. – Никто не знает.

Она присела на край стола рядом с Ариманом и принялась по-детски болтать ногой, едва не задевая ботинком белоснежную полу его пиджака.

Гроб на домовину, подумал Игни. Это же про него и Нику… Черт, до чего спать хочется. Вспомнить бы еще, как с этим бороться… Живые литрами поглощают кофе. А неживые?

– Те, кто проходит через Мост, не остаются такими же, как прежде, – объявила Шанна.

Су-упер. Еще бы перестала все время повторять это слово.

«Он на мосту, где воды сонные бьют утомленно о быки, – обрадованно подхватил картавый голос «сна» внутри черепной коробки, – вздувает мысли потаенные мехами злобы и тоски…»

Да ты еще и поэт?

Это не я. Это Брюсов поэт. Пошли на мост. Здесь и так все ясно.

Отвали.

Ну, пойдем. Ну, пожалуйста.

Отвали, сказал.

– Моя бабушка только так и попадает на лицевую сторону, – пояснила красноволосая внучка. – И что? Порядок не возмущен, Хаос не ликует. Все потому, что, уходя в город, она становится живой, а возвращаясь на изнанку – умирает. И так каждый раз.

– Хитро! – присвистнул Ариман.

Игни тоже хотел, но его отвлекло внезапное покачивание пола под ногами. Странно – остальные даже не дрогнули. Керосинка и забытый всеми заварочный чайник тоже остались стоять, словно приклеенные.

«И на путь меж звезд морозных полечу я не с молитвой, – вдохновенно продекламировал голос, – полечу я мертвый, грозный…»

Это не про мост. Что, сдулся? Ты просто чертово трепло.

«С окровавленною бритвой…»

Фу, блин.

Амплитуда раскачивания пола нарастала плавно, как у качелей.

– Простите, я не очень поняла… Игни, что, оживет?

Ника. Сделай что-нибудь.

Чтобы не упасть, Игни обеими руками ухватился за стену. Только это оказался пол.

Скорбный, как у священника над усопшим, голос Аримана произнес совсем близко:

– Оживет. Если выживет.

* * *

Ему было ради чего возвращаться. В его возвращении был смысл.

Лежать в одежде под одеялом было противно до омерзения. Ощущение какой-то болезненности.

Еще и в ботинках. Полный, как говорит Шанна, ангст.

Игни сбросил с себя плед, сел и осмотрелся.

Похоже, это все-таки не Предел. По обстановке не разберешь, но там за окном была река, а здесь – пустырь и больше ничего.

Сама комнатушка – конура размером два на два метра. Матрас на полу – его спальное место. Рядом еще один такой же, пустая кружка и хлебные крошки.

Ника. Больше некому. Торчать тут и чаевничать – вполне в ее духе.

Воспоминание о Нике тонкой нитью потянуло за собой другие. Шанна. Ариман. То самое Будущих Мертвецов.

Черт, Игни… Весь разговор просохатил. Свалился, как школьница после первой в жизни рюмки коньяка.

И ни «Сайги», ни кистеней…

Последнее раздосадовало сильнее прочего.

Игни пнул мыском ботинка ни в чем не повинную дверь и вышел, заранее злющий от того, что кто-то осмелился прикоснуться к его вещам.

Ожидал увидеть нечто вроде коридора с рядами дверей по обеим сторонам, как в гостинице. Нет, по большому счету, ничего не ожидал, а уж тем более – оказаться в каком-то производственном помещении. Или морге. Промышленный морг – именно такое определение лучше всего подходило к тому, что он увидел вокруг.

Еще точнее, скотобойня.

Узкие длинные окна. Напротив – столы из оцинкованной стали. С потолка свисают крюки, каждый толщиной с руку. Кафель на полу и стенах. Утилитарная потребность. Проще мыть, гигиена опять же…

Хорош рассуждать. Сейчас здесь, в любом случае, уже не пачкают.

Игни скорым шагом пересек разделочный цех, вышел к лифтам. Дверь на улицу и еще одна, к лестничному пролету. Ступени, не истертые подошвами, а все равно словно старые…

Можно было бы дернуть Полупутем, но тело требовало движения. Хотя бы некоторое время.

Взбежал вверх по лестнице – да, вот оно! А то такое чувство, что как минимум месяц в постели провалялся.

Холодильники. Ванны для обмывки мяса. Бойлерные. Дверь с табличкой «Лабораторная» оказалась распахнута настежь.

Проходя мимо, Игни не удержался, заглянул.

И увидел ноги.

Прошел внутрь и с мрачным предчувствием уставился на неподвижно лежащую девушку.

Так вот как это выглядит со стороны. Вуаль.

Да как сон это выглядит. Незнакомка дышала. Ресницы подрагивали. Пальцы стискивали простыню. Кожа теплая…

Разница лишь в том, что в ее сознании нет сейчас ее самой.

Она далеко. На лицевой стороне города. Говорит чужими словами, в голове – чужие мысли. Ею движут чужие мотивы. Это, в общем-то, тоже жизнь.

Но чужая.

– Возвращайся, – сказал ей Игни, прекрасно понимая, что от воли девушки мало что зависит. Он знал это как никто другой. Но все равно повторил: – Возвращайся. Нечего там делать.

И вышел, аккуратно притворив за собою дверь.

Желание скакать по всему зданию как-то резко сошло на нет.

Игни нырнул в Полупуть. Отправился к Шанне. К Нике отчего-то побоялся.

Вдруг снова ничего не получится?

Буквально налетел на Шанну, стоящую возле окна с какими-то склянками в руках. Совсем забыл о негласном дверном правиле.

– Выспался? – Янтарные глаза красноволосой девушки, которую он уже не осмелился назвать бы мелкой, смотрели с неодобрением.

– Это от меня не зависит. – Надо же, ничего не поменялось! Тот же тон, то же напряжение в уголках губ. – Чем все закончилось?

– Вы с Никой свободны. Ариман не станет вас больше задерживать.

– Где он сам? Уже ушел? Я хотел бы сказать ему пару слов. Ну, поблагодарить…

– Ушел, ага. – Шанна повернулась к нему спиной и бубнила, склонясь над пробирками и колбами; позой и жестами она живо напомнила Игни свою зловещую бабушку. – Все ушли. Три дня назад.

– Три дня?

Три дня, которые он украл из жизни Ники.

– А как же…

– Пара часов, не больше. И те она торчала возле тебя, дурака, вместо того чтобы валить отсюда, пока еще осталось, кому валить.

К черту ее выговоры. Если Шанна захочет, он честно выслушает их когда-нибудь после.

Арсеника. Вторая душа. Такая же, как он. От нее тоже ничего не зависит.

Главное – не наговорить лишнего. Иначе потом сам же и пожалеет, убеждал себя Игни, снова уходя в Полупуть.

Первым, что он увидел, была его ременная амуниция, аккуратно висящая на спинке стула. Кистени лежали на том же стуле. Игни привычным жестом свернул цепи, не целясь, кинул оружие в чехлы за плечом. Карабин стоял у стены. Тяжесть того и другого несколько его отрезвила. Бессмысленная злость на весь мир преобразовалась в раздражение при виде той, что неподвижно сидела неподалеку.

Той, что украла чужое лицо и голос, а теперь делала вид, что все это принадлежит ей по праву.

Сама Арсеника явно услышала шум, но не повернула головы.

– Снова в строю, – констатировала она безразлично.

– Ты, вижу, тоже.

Нейтральное замечание, но оно ее задело.

– А что тебя так удивляет, вторая душа? – вспылила она. – Или не знаешь, как это бывает?

Игни не знал. Если бы вдобавок ко всему ему пришлось делить с Князевым одно тело, он бы избавился от этого самого тела в самом начале, в четырнадцать лет. Вздернул бы его на первом подходящем крюке.

– Я не хочу убивать эту девочку, – добавила Арсеника уже спокойней. – Да, я хотела жить. Но представляла себе эту жизнь… несколько по-другому.

– Не понимаю, как можно было добровольно желать такое. Себе и ей.

– Я не знала! – выкрикнула Арсеника. – Вообще не думала, что из этого что-то выйдет… Двоедушники – это же байки. Миф из книжек про сказочную нечисть. Чудесное спасение, ребенок, названный в честь спасителя… Глупости! Да и не собиралась я никого спасать… Меня саму спасать было впору. Я умирала. Знаешь, каково это – прощаться с жизнью в тридцать лет?

– Я, если что, в девятнадцать распрощался, – заметил Игни, но Арсеника словно его не услышала.

– Мне оставалось совсем немного, когда я встретила эту женщину. Она ждала ребенка – это мне соседка разболтала, что Бородина к ней в гости пришла, а сама только ложку в рот – и в туалет. Я запомнила. А Геля восхищалась моим именем и была так добра, что разрешила приходить к ней, когда захочу. И тогда я решила, что все подстрою. Вдруг сработает. Оставила у нее в квартире проклятый предмет. Куклу величиной с ладонь – специально ездила в город и купила у цыган. Спрятала в диване между подушками. Я честно не верила до последнего. А моя новая подруга начала угасать… я дождалась подходящего момента и пришла с предложением помощи. Забрала куклу, которую подложила. А взамен попросила о малости. Чтобы Геля назвала будущую дочь Арсеникой. Как меня… Но она не сдержала обещание. Как же я мучилась все эти годы в чертовой могиле…

– Знаю я эту историю глобального облома. Давай не будем тратить время.

– Дослушай. Первый раз об этом рассказываю. Камнем внутри лежит. Так вот, когда они с мужем поехали документы оформлять, я у Гельки за плечом стояла. Ну, думаю, сейчас все и произойдет. А она говорит: Ульяной запишем. Ульяной! И я ей на ухо напомнила о данном обещании. Она – за сердце. Глаза закатила и мужику своему, солдафону этому: Ника, Ника… А остальное неразборчиво. Пока за врачом бегали, папаша дочку Вероникой и записал.

– Очень. Трогательно. – Вот же нашла себе исповедника! – А ты, оказывается, та еще змея.

– Не задел. Если бы тебя звали ядом, какой была бы твоя жизнь? Притормози. Я не договорила.

Игни, который уже одной ногой стоял в Полупути, скрипнул зубами, но вернулся.

– Не бесись, пять минут все равно ничего не решат, – философски заметила Арсеника. Видимо, эмоции Игни слишком явно отразились на его лице. – Это касается нас обоих. Тебя и меня.

Теперь и эта считает, что они с ней образуют «мы», с легкой грустью подумал Игни. Однако Арсеника имела в виду другое.

– Если я пройду по Мосту вместо Ники, то меня ждет то же, что и тебя. Я смогу жить.

– Даже не надейся. – Почему-то раньше подобная мысль не приходила ему в голову. Но от самой вероятности кровь закипала.

– Жить в теле Ники…

– И не мечтай. – Рука непроизвольно потянулась к карабину. – Я вернусь вместе с ней. Или один.

– Ты слишком много на себя берешь, бывший Антон Ландер, бывшая вторая душа Ландер, бывший конвоир Ландер.

Вот же, ведьма!

– Ты меня услышала.

Надо было и вправду поторапливаться. Три дня. Три проклятых дня, которые он провел в беспамятстве на бесконечном пути к воображаемому мосту.

Теперь его ждал реальный.

– Игни, – прошептала вдруг Арсеника.

Нет, не Арсеника.

По-любому. Определенно.

– А когда ты видишь ее вместо меня, тебе тоже больно?

Кажется, Полупуть отменялся. На ближайшую пару часов так точно.

Он, может, и не решился бы, но Ника сама потянула к кровати. Напряженная, испуганная… Для нее это было впервые. И, возможно, в последний раз.

Оба помнили про время и не тратили его на то, чтобы снять одежду. Расстегнули молнии и несколько верхних пуговиц.

Ника смотрела. Даже когда он целовал ее и сам словно проваливался куда-то, где не было ничего, кроме вкуса ее губ, жара скользящих по спине ладоней и темноты под опущенными веками, она не закрывала глаза. Он знал это, потому что ловил ее взгляд всякий раз, когда ненадолго выныривал из их общего тепла, чтобы вдохнуть и нырнуть снова.

– Скажи, если будет слишком больно…

– Нет, – прижалась всем телом, словно испугалась, что он оттолкнет. – Нет.

Шире развела колени, подалась навстречу. Вздрогнула, когда впервые почувствовала его внутри. Он замер, позволяя ей переждать первую боль. Ника часто дышала и продолжала смотреть на него снизу вверх. Он, наоборот, почти перестал дышать. И тоже смотрел.

Ника. Маленькая дрожащая Ника. Гибнущая прямо сейчас.

Она дала понять, что готова продолжить. И нашла в себе силы улыбнуться припухшими от поцелуев губами.

Вместо того чтобы дать ей отдохнуть, он утомлял ее еще сильнее, но уже не смог бы остановиться, даже если бы она сказала «стоп».

Она так и не скажет. Будет терпеть до тех пор, пока резкая боль не превратится в сладкую, тянущую. Он поймет это, когда вместо поверхностных вдохов и выдохов она задышит глубоко и шумно, а привыкшая к изнаночной тишине комната наполнится стонами – робкими, потом все более крепнущими и нетерпеливыми.

Он спросит: «Как ты?» и она признается: «Почти…»

Это «почти» продлится еще несколько мучительно-приятных минут. Ника вытянется в струну, напряженная в ожидании неизбежного, повторит его имя и вдруг вскрикнет коротко и громче обычного, и он почувствует ее наслаждение. Каждый спазм ее тела отзовется в нем тоже.

И он позволит себе кричать вместе с ней.

Мост будущих мертвецов

– Жаль, что ты не можешь пойти с нами, – снова сказала Ника. Сама понимала, что ведет себя назойливо, но ничего не могла с собой поделать. Ведь только встретились, а уже пора расставаться. И еще ей казалось, что Шанна ее избегает. То ей срочно что-то найти требуется, то сварить… Что это, если не отговорки для того, чтобы не общаться с глазу на глаз? И про Антона ни разу не спросила. Можно подумать, вообще забыла, что знала кого-то с таким именем. А у самой глаза соловые. Это мамино выражение. Мама говорила так и потом всегда добавляла: «Уж не заболеть ли ты решила?» – и не ошибалась, хотя Ника ничего такого не решала. Но все равно – день-другой, и слегала с температурой.

Но здесь болезнь иного рода…

Шли пешком. Впереди – Коровья Смерть в неизменном тряпье вместо одежды. К серой шерсти намертво пристали репьи, засохшие травинки и бурые клочья волос, о чьей принадлежности Ника предпочитала не задумываться. Игни чуть в стороне, она с Шанной – под руку, как давние подруги. Шанна поясняла, что сама она до поры до времени не может пользоваться Полупутем. А ее бабка уже не может. Дескать, Полупуть – это как шестое чувство. Кто-то с возрастом все хуже видит или слышит, а она утратила способность мгновенно перемещаться в пространстве. Причем давно и напрочь.

– Вот поэтому бабуля так долго нас ловила. – Шанна даже повеселела, вспомнив, как они с Князевым раз за разом оставляли Коровью Смерть в дураках. – Тоха еще говорил, что… Кхм.

Замолчала, смешалась.

Помнит. Конечно, помнит.

Ника поспешила сменить тему.

– Как думаешь, дома Вуаль перестанет действовать?

И правильно сделала. Шанна хоть и неохотно, но снова включилась в беседу.

– Честно говоря, не знаю. Вы первые, кроме бабушки, кто пытается вернуться на лицевую сторону. Может быть, когда Игни станет живым, эта хрень его отпустит… Но бабушка всегда поступала иначе. Она находила «сон изнанки» – в смысле, того человека, который ей снился, – после чего он неизлечимо заболевал… Ты ведь знаешь, в чем суть этих «снов»? Они – помыслы. Страшные помыслы обычных людей. То, что может никогда не случиться, но тяжким камнем лежит на совести. Нет человека – нет его мыслей. Но то было раньше, когда она еще ходила через Полупуть. Сейчас уже, конечно, не берется – возраст…

– Тута упокойный мост сховался, – проскрипела старуха с руками-граблями. Топнула валенком по бугру – точно такому же, как остальные: – Дрепайте, коли из души выходыть.

– Мертвячий мост здесь. Гоу эвэй, – перевела Шанна. Очень кстати, потому что Ника из бабкиной речи ни слова не поняла.

Никакого моста в этом месте не было. Как не было реки, или озерца, или даже болота – ровным счетом ничего, через что он мог бы быть перекинут.

– Куда дрепать-то, – внезапно и неуместно развеселился Игни, – коли нет здесь ни шиша?

– Зенки раскутай, – отрезала старуха. И, видимо, считая дальнейшее общение излишним, медленно потащилась обратно.

Ника изо всех сил попыталась «раскутать зенки» – добросовестно всмотрелась в утренюю туманную серость, – но увидела то же, что и прежде – пустырь и несколько искривленных берез.

Между тем Игни повел себя странно. Сначала тоже изучал местность, а потом дернулся и сделал несколько быстрых шагов вперед. Остановился, словно раздумывая, идти ли дальше. И оглянулся на Нику.

– Это не совсем мост. Больше похоже на коридор. Вон там, видишь?

Далеко впереди темнело что-то, отдаленно напоминающее человеческую фигуру. При этом ее обладатель хранил монументальную неподвижность и не просто стоял, а возвышался.

– Памятник, что ли? – неуверенно проговорила Ника, щурясь в тщетной попытке разглядеть силуэт получше. – Никогда не видела на изнанке памятников.

– Это потому, что он в городе. В городе, Ника!

Сердце встрепенулось и выстучало: «в-го-ро-де».

– Идите, – поторопила Шанна. Прозвучало как «проваливайте».

Но Ника не могла уйти просто так.

– Если хочешь… – При этих словах Шанна дернулась, как от боли. – Если хочешь, я могу кому-нибудь что-нибудь передать.

– Нет.

Прощальных объятий не последовало. Шанна просто развернулась и уже хотела было двинуться по стопам своей бабки, но на мгновение задержалась.

– Хотя скажи, чтоб не искал. Я все забыла. Пусть он тоже забудет.

Ника смотрела ей вслед, пока огненно-красная макушка окончательно не скрылась из виду.

Вот так. Всего-то навсего.

«Пусть он тоже забудет». Бедный Антон…

Но быстро покинуть изнанку им, видимо, не светило.

Прямо возле Игни возникла девушка-конвоир из Предела Порядка. Идель, кажется. Уселась на землю, по-турецки сложив ноги, задрала голову и уставилась на него, теребя прядь волос.

Конвоир Эш Ригерт прохаживался чуть поодаль.

Эти-то что здесь потеряли?

В этот момент Нике в грудь вдруг уткнулся кто-то невысокий и вертлявый. Детские руки вцепились в полы пальто и принялись трясти ее изо всех своих невеликих сил.

– Я тебя наше-ол, – заскулил Колька, подвывая и, кажется, одновременно вытирая об нее нос. – Я думал, ты пропа-ала-а… Думал, тебя уби-или…

– Весело у вас, – совсем невеселым голосом сказала Идель. – А мы так, попрощаться решили. Заодно посмотреть, через какую дырку ведьма на лицевую сторону лазит. А тут такие страсти…

– Я хочу с тобо-ой… – не унимался Колька.

– Исключено, – резко сказала Идель. – Давайте вообще всех Есми обратно перетаскаем…

И поднялась, чтобы оттащить ревущего мальчишку. Эш ушел в Полупуть и короткий миг спустя эффектно возник рядом с подругой. Ника попятилась, умоляюще глядя на Игни. Тот всем видом давал понять, что судьба Кольки ему безразлична. Скривился, как Идель – один в один.

Но все-таки снял с плеча карабин.

Щелчка предохранителя не заглушил даже отчаянный Колькин рев.

Идель обернулась. Замерла на месте. Смотрела при этом не на оружие, а в глаза Игни. И улыбалась. Ему.

– Все-таки обиделся. Ты – ходячий беспредел беспорядка, Ландер. И я счастлива, что ты так быстро нас покидаешь, – мягко сказала она и развела руками, мол, «делайте, что хотите, я не при делах».

Зато Эш от дел не отказывался.

Впрочем, Игни не терял бдительности.

Стоило тому раствориться в воздухе, он не глядя двинул прикладом куда-то себе за спину.

Эш подобного не предугадал. Удар пришелся ему в лицо.

Ника ухватила Кольку за руку и первой бросилась к мосту. Вернее, туда, где он теоретически находился: она все еще не замечала под ногами ничего особенного, но ей служил ориентиром памятник там, в городе.

Идель удерживала двумя руками своего приятеля, который рвался на мост, не замечая крови, капающей ему на белоснежную рубашку из разбитого носа.

Игни сделал несколько шагов, не опуская карабин. Остановился. Ника ждала, не понимая, почему он медлит. Хотела окрикнуть, но не успела.

Он упал раньше.

* * *

– Забери ружье.

Арсеника только плечами пожала: ну, заберет, а дальше что? Этот придет в себя и отожмет. Еще и врежет, чтобы не вздумала повторять.

– Сам забирай.

– Я его боюсь.

В этом Колька был не одинок.

Голоса здесь звучали непривычно и звонко. Казалось, они только открывали рот, в то время как некто за кадром озвучивал их, сидя в огромной пустой комнате.

Опытным путем выяснили, что Полупутем на мосту воспользоваться нельзя. Стало быть, это место и вправду не было изнанкой. Лицевой стороной – тоже. Нечто промежуточное, хотя с виду так не скажешь. Если бы не памятник, Арсеника бы решила, что Коровья Смерть их обманула.

Как ни крути, а нужно было двигаться дальше. Самостоятельно. Одним. Всяко лучше, чем еще трое суток торчать здесь же, глядя друг на друга и на тощие деревца вокруг. Ника, конечно, была бы резко против того, что они хотели бросить Игни. Но в настоящий момент она ничего не решала.

– Без ружья страшно, – поежился Колька.

– Чего здесь бояться? Видишь – нет никого.

Про будущих мертвецов благоразумно умолчала.

Чтобы не тратить время на болтовню, Арсеника поправила на плече рюкзак – Шанна приготовила что-то для Ники и нагрузила «в дорогу» – и решительно двинулась вперед. Кольке оставалось только догонять.

Щелчок. Чертовски знакомый щелчок.

– Далеко собрались?

Как же невовремя он оклемался.

– Ко мне. Оба.

Пришлось подчиниться. Еще пальнет, ума-то хватит.

Игни продолжал держать ее на прицеле – на редкость мерзостное чувство, просто мурашки по всему телу, – а сам озирался по сторонам в поисках чего-то неизвестного. Свободной рукой нащупал пряжку на ремне своих джинсов. Передумал. Обшарил взглядом притихшего Кольку. Потом Арсенику. И протянул к ней руку.

– Рюкзак.

– Я не п…

– Бросай.

Она нарочно кинула так, чтобы он не поймал. Чуть в сторону.

– Если снова попытаешься сбежать – все равно догоню, – мрачно предупредил Игни. – И накажу.

Ему пришлось опустить карабин. Игни поддел ногой мешок, подтянул к себе. Рывком выдрал один из кожаных шнурков, которые служили лямками.

– Пацан, сюда иди.

Свободный конец он вручил Кольке. Вторым крепко примотал правую руку Арсеники к своей левой. Арсеника пошевелила запястьем и сморщилась.

– Больно!

– Терпи.

Ловко набросил петлю поверх всех пут и затянул узел. Один. Второй. Хитрые. Она таких никогда не видела.

– Что, так и пойдем?.. – Она посильнее потянула привязанную руку на себя. Игни ответил тем же. – Как два дурака – пара?

– Целее будешь.

Он поднял мешок и сунул ей в свободную руку – даже не предложил помочь тащить вещи своей обожаемой Ники, – а сам зашагал налегке. Не считая оружия.

Колька молча семенил рядом.

Поначалу Арсеника даже думать не смела, что может воспользоваться секретом Моста Будущих Мертвецов в своих интересах. Умом понимала, что вероятность оказаться на лицевой стороне города вместо Ники довольно высока, но в глубине души не стремилась к такой победе. Она действительно не желала Нике зла.

До тех пор пока не оказалась на мосту.

И поняла, что жизнь снова давала ей шанс… обрести себя. Второй подобный. Первым она считала встречу с простушкой Гелей Бородиной в военном городке, перед самой своей смертью.

Сказала бы, Бог послал, но сомнительно.

Осталось всего-то навсего сойти с моста. Сойти с моста собой. И жить. Жить, как раньше. Даже с телом ей вполне себе повезло. Симпатичная. Молоденькая. Вся жизнь впереди.

Нужно только сойти с моста.

Арсеника покосилась на Игни. Определенная задумка имелась. Оставалось только усыпить его бдительность.

Она пропустила момент, когда под ногами оказалась не трава, а слегка пружинящие доски. И перила – по обе стороны моста, который наконец-то начал выглядеть как мост.

– Вода! – воскликнул вдруг Колька и бросился к ограждению.

Внизу простиралась река. Или озеро? Водохранилище? Целое море? Вода под мостом напоминала скисший майонез и была горячей – над поверхностью клубилась желтоватая дымка. За их спинами возвышался холм, а под деревянным настилом, далеко внизу, гораздо дальше, чем Арсеника могла себе представить, отвесный берег лизали вялые волны все того же тошнотно-майонезного цвета.

Только хотела сказать Кольке, чтобы он держался подальше от перил, как ее саму потащило туда же.

Игни шел очень странно – его водило из стороны в сторону. Он волок Арсенику за собой до тех пор, пока не уперся грудью в ограждение. Но и это его не остановило. Уставившись прямо перед собой, он начал свешиваться через перила. И свалился бы, если бы не его пленница, которая вцепилась в ограду руками и ногами.

– Ты нас обоих угробишь! – завизжала она. – Нож! Коля, у тебя должен быть нож!

Колька повис на ногах Игни и просто орал.

– Коля, нож!!! Отрезай!

Кричать не перестал, но, кажется, понял. Между нею и Игни протиснулась немытая ладонь с зажатым в ней перочинным ножиком. Вместо пут лезвие чиркнуло по запястью Арсеники. Совсем тупое…

Она немного сдвинула руку, подставила кожаный шнур, врезавшийся в кожу так, что она посинела.

Бесполезная сталь ходила по нему вперед и назад, даже не оставляя следов.

– Не получается, – прорыдал мальчишка.

Арсеника неимоверным усилием заставила себя отпустить перила свободной рукой и выхватила у него нож.

– Да я лучше руку себе отпилю, чем тут с вами сдохну!

Эти слова стоили ей заноз, вонзившихся под кожу, когда ее силой отдирали от перил. И тычка дулом ружья в висок. Еще хуже, чем когда он целился в нее на расстоянии.

– Думаешь, если убьешь меня, твоя Ника уйдет отсюда?

Арсеника постаралась, чтобы голос не дрогнул. Она должна была убедить Игни. Держать его под контролем. Пусть успокоится, так будет лучше.

– Мост. Это все долбаный мост. – Игни выглядел так, словно его вот-вот вырвет. – Ладно, пошли дальше.

Прежде чем покорно потащиться следом, она незаметно сунула Колькин ножик в карман пальто.

Памятник был намного ближе. Гораздо более различимый в туманной дымке.

«Если забрать у него винтовку и дернуть пободрее, окажусь там в два счета».

Некоторое время шли в тишине. Не считая Колькиного шмыганья.

– Игни…

– Хм?

– Может быть, развяжешь?

Даже не покосился на нее. Волосы растрепались, губы сжаты. И глаза – злые…

– Нет.

Арсеника замедлила шаг. Ему тоже пришлось это сделать. Встали друг напротив друга. Рука к руке.

– Мне надо… м-м… отойти. – Она виновато опустила глаза.

– Что ты мелешь? Такие, как мы с тобой, не… Или хочешь сказать, что ты сейчас – Ника?

Арсеника вложила в свой долгий взгляд всю силу своего обаяния. Все, что помнила о том, как люди смотрят на тех, кто им небезразличен.

– Так я и поверил.

Наверное, неправильно помнила.

– Игни, подожди!

Он и не торопил. Избегал смотреть на нее. И на воду тоже. То в небо, то под ноги. Ресницами хлопает. Бледный, под глазами тени. Устал, наверное, от собственных закидонов… Пожалуй, она понимала, что Ника в нем нашла. Хоть и грубиян редкостный.

– Чем мне доказать?

Игни молчал. То ли сам не знал, то ли не хотел подсказывать.

– Утром, когда мы встретились… – Откуда, черт побери, откуда всплывают эти слова? – Это было так… Я хочу сказать, что раньше не знала тебя таким.

– Я не хочу сейчас об этом.

– А потом ты плакал. После всего, что было, плакал и говорил со мной. Непонятно, много. Ты совсем не умеешь объяснять. Поэтому я делала так… и вот так…

Она привстала на цыпочки, дотянулась до его губ, зажмурилась.

Шершавые, соленые…

Отозвался. Ого, как. Голодный… Не хватило того, что было утром.

Ей тоже.

А ты, оказывается, нежный, когда ружьем не размахиваешь.

Вот только твоя нежность тоже украдена у нее.

– Или не будем? – спросила она лукаво. Открыла глаза и любовалась тем, как ему хорошо.

– Ник, продолжай…

Его пальцы начали развязывать узел. Виток за витком разматывали шнур.

– Больно?

– Ага.

Не отрываясь от ее губ, он осторожно разминал ей запястье. Арсеника высвободила руку, в притворном порыве обняла его за шею. Нащупала ремень карабина. Кажется, Игни достаточно увлекся, чтобы застать его врасплох.

Но Арсеника медлила. Не могла и не хотела останавливаться. Лицо пылало, дыхание сбилось, она почти забыла, ради чего все это начинала, и просто принимала то, что он хотел ей дать. Или не ей – но сейчас это было неважно.

В себя ее привело шарканье ног. Это Колька прохаживался в сторонке и приглушенно что-то напевал.

Прости.

Арсеника сдернула карабин и сразу же отскочила, неумело держа его обеими руками.

Игни не удивился. Скорее выглядел уставшим и безразличным.

– Чертово дежавю, – сказал он, непонятно что имея в виду, и потер глаза. – Давай, задвинь теперь о том, какой я урод.

Еще непонятнее.

– Мы уйдем, а ты останешься здесь, – велела Арсеника не так твердо, как хотелось бы. Она слегка растерялась, ожидая другой реакции. Пусть не испуга, но хотя бы намека на него.

– Я говорил, что будет, если ты захочешь сбежать?

Он пошел прямо на нее. Арсеника пятилась, лихорадочно соображая, что делать дальше.

– Стреляй.

Игни остановился, когда дуло карабина уперлось ему в живот. Криво усмехаясь, протянул руку и направил его себе в сердце. И повторил настойчиво:

– Стреляй! Чего ты? Стреляй, сказал!

Арсеника вздрогнула и спустила курок.

Снова. И снова. Палец онемел, она перестала его чувствовать.

Но ничего не произошло.

Сполна насладившись моментом, Игни легко выдернул карабин из ее ослабевших рук. Забросил его за плечо, поднял с земли кожаный шнурок с явным намерением снова связать их с Арсеникой руки.

– С предохранителя забыла снять, – пояснил он сухо.

Мысль о том, что сейчас она снова окажется связанной, привела Арсенику в ужас.

Второй раз не отпустит, хоть наизнанку вывернись.

Не поверит ни единому слову. Так и будет держать на привязи, словно дворовую собаку, и ждать свою ненаглядную Никочку. А ведь до города оставалось всего ничего…

Как только он взял ее за запястье, Арсеника выхватила из кармана нож и ткнула не глядя.

Вряд ли ранила. Но удивила. Как только он выпустил ее руку, Арсеника развернулась и бросилась бежать. В висках стучало, перед глазами все прыгало. Памятник. Максиму Горькому – это уже из Никиной памяти. Вот же он, прямо впереди.

Она летела туда, где была граница тумана. Там, за этой гранью, начинался город. Начиналась жизнь.

Только бы этот не пальнул в спину…

Побоится. Все равно, что пристрелить Нику.

Арсеника уже готова была праздновать победу, когда что-то твердое больно ударило по ноге. Она споткнулась. Щиколотку цепко охватила тонкая леска. Не успела она сделать шаг, как вторая идеально сбалансированная Гилом ловушка для «снов» несколько раз обернулась вокруг ее ног, стягивая их и обездвиживая.

В лодыжке что-то хрустнуло. От пронзительной боли потемнело в глазах.

Падая, Арсеника ударилась затылком о дощатый настил, и мир перестал существовать.

* * *

Ника пришла в себя от холода. На лицо и шею плавно опускались редкие снежинки.

Здесь все еще было по-изнаночному туманно, но шел настоящий снег… Оттуда, из ее города! И запахи. Бензин, подгоревшее масло из чебуречной. Влажный асфальт, женские духи, табачный дым…

Ника с наслаждением втянула этот знакомый воздух. Вслушалась в гул машин и обрывки фраз. Приподняла голову – и сразу опустила. По затылку будто бейсбольной битой огрели. Протянула руку, осторожно запустила пальцы в волосы. Влажно. Липко.

Снег припорошил пальто и джинсы. Волосы, наверное, тоже. Вот почему так холодно.

Надо подниматься.

Ника попыталась перевернуться, чтобы встать на колени. От нестерпимой головной боли у нее потемнело в глазах. С ногами тоже творилось неладное. Судя по ощущениям, правая лодыжка в два раза толще левой.

Если не встать, то хотя бы сесть…

Она попыталась опереться ладонями о землю, но смогла пошевелить только одной рукой. Вторая оказалась привязана к руке Игни.

Он лежал рядом, на боку, лицом к ней. Прямо под ним, на уровне груди, на идеально ровной снежной глади исходила паром небольшая алая проталина.

Колька сидел неподалеку, свесив голову и поджав под себя ноги. Его голова, плечи и спина побелели от снега.

– Давно я так? – прохрипела Ника.

Мальчишка вскинул голову. Снежная шапка съехала с его макушки и одним комком плюхнулась вниз.

– Всю ночь и еще чуть-чуть.

Прилично…

– А Игни?

– Почти столько же. Догнал тебя, привязал, как раньше. Сначала просто сидел, а потом тоже свалился. Ты его моим ножом ранила. И я остался один.

– Я… Ранила… Ничего не помню… Поди сюда. – Ника протянула свободную руку, и он юркнул к ней под локоть. Повозился, устроился поудобней. – Почему ты не ушел? Мы ведь почти в городе.

– Тебя ждал.

– Ты не пойдешь без меня, а я… – Ника немного сдвинулась, чтобы быть ближе к Игни. – А я не пойду без него. Пускай хотя бы кто-то выживет. Давай это будешь ты.

– Я тебя не брошу, – насупился Колька, и она слегка прижала к себе его худенькое тельце.

– Тогда я обижусь, – сказала Ника нежно. – А когда усну, буду видеть тяжелые сны. Я ведь так и не узнаю, вернулся ты в город или нет. Зато если ты уйдешь сейчас, мне приснится площадь. Как ты стоишь на остановке, живой и невредимый. Как садишься в маршрутку…

– У меня на маршрутку денег нет, – заметил Колька. – Я на трамвае.

– А на трамвай?

– Вот. – Он вытащил из кармана и гордо продемонстрировал сложенный вдвое ученический проездной.

– Хорошо. – Ника улыбнулась и закрыла глаза. – Значит, трамвай. Это недалеко. Нужно только пройти по улице Костина… – Говорила она неспешно, словно пела колыбельную. И сама мысленно шла знакомым маршрутом. Из-под наполовину опущенных век вглядывалась в каждый дом, в каждое дерево. Вспоминала каждую трещинку в асфальте. – Банк. Новостройки. А дальше – несколько деревянных двухэтажек с тусклыми окнами, с налетом разрухи… За ними рынок. Мы с мамой несколько раз покупали там мясо и овощи. Хороший… Тебе нужно перейти через дорогу. Прямо напротив телецентра…

Колька сидел не шелохнувшись, а когда она замолчала, сдавленно спросил:

– Так я пойду? Мамка, наверное, плачет.

– Иди. Иди-иди. Еще увидимся.

Ника смотрела, как мальчишка убегает в сторону памятника. А губы шептали: «По Костина. Мимо банка и новостроек. Мимо банка… и новостроек…»

В конце концов она совсем потеряла его из виду. И осталась с Игни.

– Ты тоже должен выжить, – сказала она строго. – Иначе зачем я умирала?

Он лежал на снегу без куртки, в одной черной футболке. Слева, почти под сердцем, торчала красная пластмассовая рукоятка дешевого ножа.

Вечно тебе достается…

Ника не стала ничего трогать. Подползла еще ближе, легла рядом так, чтобы чувствовать его спиной.

– Если бы я могла выбирать себе смерть, она была бы именно такой. – Помолчала, словно выслушав ответ. Заговорила снова: – А знаешь, что я поняла? Про Мост Будущих Мертвецов? Они – это мы. Других здесь нет. Только мы – Игни и Ника.

Шанна говорила, что тот, кто пройдет через мост, возвращается к жизни. Моста нет. Так может, они уже начинают быть живыми?

И одновременно становятся мертвыми.

– Спать хочется, – пробормотала она совсем тихо. – Ты спи. Я тоже буду. Игни. Мой Игни. Так хорошо…

И вроде бы собиралась сказать ему что-то еще, но забыла, и слова не получались.

Снег ложился на их лица и уже не таял.

Площадь Горького и Канавинский мост

– Игни. Мой Игни.

Он хотел ответить, но губы не разлипались.

– Так хорошо… – добавила Ника.

Улыбнулся – мысленно, лицо застыло, как и все остальное – тому, что с ней все в порядке. Она вернулась. Нужно вставать и идти дальше.

Сейчас. Еще пять минут…

Стоило только закрыть глаза, в голове включался опротивевший до тошноты картавый голос любителя мостов и поэзии. Едва приподнявшись, он снова упал, на этот раз вперед, лицом в землю. Словно чья-то тяжеленная ступня толкнула в спину.

Оружие, вот что это такое.

Игни завозился, одной рукой расстегивая пряжки на груди. Вывернулся, сбросил с себя кистени и карабин. Впервые в жизни все это показалось ему таким неподъемным.

Ника… Встав на колени, он тронул ее за плечо. Попутно обнаружил сразу две вещи – то, что они с Никой по-прежнему связаны, и то, что в левом боку что-то мешает.

Нащупал, не глядя, ручку ножа, схватил покрепче, выдернул.

Прокусил губу, когда пытался не закричать.

Шнур, который скреплял их с Никой руки, стал жестким от холода. Сначала Игни пытался развязать узел озябшими пальцами. Потом зубами. Потом пилил веревку перочинным ножом, извлеченным из собственного тела. Не сразу, но нашел угол, под которым лезвие стало глубже входить в задубевшую искусственную кожу. При этом он несколько раз поранил сам себя, когда лезвие соскальзывало. И резанул еще раз, когда шнурок наконец не выдержал.

Подхватив Нику на руки, он встал и сделал шаг вперед.

Город. Они будут жить.

Еще один шаг. Рот наполнился кровью. Отвернулся, сплюнул в снег через плечо.

Город. Каким бы ты ни был…

Еще шаг. В живот словно раскаленный прут всадили. Согнулся пополам. Нике неудобно. Заставил себя выпрямиться.

Она любит тебя. А я…

Еще. Вот же хрень. Невидимые крючья вгрызаются во внутренности. Сейчас начнут медленно выдирать их наружу.

Стиснул зубы и постарался неглубоко дышать, чтобы не выпустить рвущуюся изнутри часть себя. Понял: если это случится – ему конец.

Я сделал все, что смог. И даже больше.

Споткнулся, едва устоял. Ступени. Памятник. Золотые буквы на постаменте. Серый гранит. Снег.

Игни бережно уложил Нику повыше – туда, где, как ему казалось, ей будет не так холодно, как на земле. Стянул с себя футболку, скомкал и подложил Нике под голову. Так будет лучше. В последний раз посмотрел на ее обветренные губы, дрожащие веки, покрасневший, озябший кончик носа. Ветер слегка шевелил ее волосы. Игни хотел погладить ее по щеке, но отдернул руку.

Слишком грязный, чтобы к ней прикасаться.

Пошатываясь, двинулся к остановке. Цапнул за рукав первого встретившегося прохожего.

– Вызовите «скорую», – сказал и сам испугался свиста в своих легких, – там девушке плохо.

Мужчина оглядел его с ужасом, но закивал, достал из кармана телефон. Игни поплелся дальше. Оказавшись рядом с остановкой, повернулся и вновь отыскал взглядом памятник. Возле Ники уже собирались люди. Хотел присесть на лавочку, но промахнулся и оказался под ней.

– Такой молодой, а уже пьянь подзаборная, – произнес скрипучий старческий голос, чья обладательница тут же удалилась в теплое нутро автобуса.

Игни остался лежать. Полуголый, дрожащий, замерзающий.

Быть живым оказалось сложнее, чем мертвым. Больнее, чем он думал.

Сначала сквозь мутный пластик остановочного павильона он наблюдал, как на площадь въезжает машина с горящими маячками и включенной сиреной. Люди в белых халатах протиснулись сквозь толпу с носилками. Обратно почему-то не спешили. Игни ждал и считал секунды, прикидывая, сколько времени пройдет прежде, чем вернется Арсеника.

Потом, когда холод милосердно утешил боль в левом боку, раненом предплечье и всем остальном теле – непривычную, рвущую на части боль, какая свойственна живым, но не знакома вторым душам, – Игни вспомнил, что Арсеники больше нет.

И перестал считать. И холод внутри стал сильней холода снаружи.

* * *

Здесь лучше свернуть. Ты ведь не знаешь город, а я да. Поворачивай. Куда ты? Куда ты идешь? Из-за тебя придется новый маршрут придумывать.

Я сам знаю.

Да че ты там знаешь? Здесь налево. На-ле-во. Какого лешего?

Слева мост. Я там закончусь.

Ты и так закончишься, еще не понял? Ты думаешь, что идешь, а сам валяешься на остановке. Везде напачкал. Все заплевал кровью. Тебе никто не поможет. Они думают, что ты упоротый голый придурок. У тебя даже друзей нет. Ты никому не нужен.

Ты прав.

Ха-ха. А я такой – поворачивай, как будто ты на самом деле идешь. Повелся?

Повелся.

Ты хоть помнишь, кто ты такой? Кто я такой?

Да.

Соврал. Не разогнался признаваться этому козлу, что ни черта он не помнит.

Страшно хотелось пить. Язык распух и едва шевелился. В глотке застряли какие-то сгустки с привкусом ржавчины.

Он попытался повернуться и достать губами снег. Ткнулся лицом во что-то мягкое, но не холодное. Сухое и пахнущее пылью.

Совсем забыл, что можно открыть глаза.

По направлению взгляда из желтой стены торчала кнопка выключателя, замазанного краской того же цвета.

Стена казалась прохладной. Ее хотелось лизнуть.

– Нормально, нормально, – бодро произнес незнакомый мужской голос.

Незнакомый? Едва ли в этом мире оставалось хоть что-то, что он бы мог назвать знакомым. Включая себя самого.

– Чего нормального? Он жить-то будет?

О, вот это уже ближе. Такое чувство, что полжизни только и слушал это ворчание.

– Воды не давать. Спать не разрешать. Еще часа три, – распорядился тот первый, и Игни его мысленно проклял. – Когда отойдет от наркоза, дай ему немного куриного бульона. По чуть-чуть. После такого стажа без еды сразу наедаться нельзя.

Самого бы тебя в такие условия засунуть, умник.

– Ну, и как я не дам ему спать, – возмутился второй голос, – когда он все равно уже…

* * *

– Даже Полупуть не помог нам тебя найти, – в словах Наставника звучал неприкрытый укор.

Можно подумать, он намеренно прятался. Ударился в бега и скрывался от погони под лавкой на остановке.

– Я не знаю, почему не получилось, – кротко ответил Игни.

Стакан воды и чашка горячего бульона с тремя сиротливыми сухариками сделали его на удивление покладистым.

– Зато я догадываюсь, – вмешался в диалог Антон Князев. С самого начала он присутствовал в комнате весьма ненавязчиво. Уединившись в углу с ноутбуком на коленях, едва слышно нажимал пальцами кнопки клавиатуры и только иногда выходил в кухню, чтобы заварить себе чаю или взять пару засохших баранок. Игни отмечал все это в полудреме, когда никто еще не заметил его пробуждения и не начал приставать с расспросами. Наслаждаясь отсутствием внимания, он дрейфовал между сном и явью, то снова погружаясь в дремотное тепло, то пытаясь понять, где оказался.

И только заново возникшие потребности живого, от которых нельзя было отмахнуться так же легко, как раньше, заставили его подать голос.

На зов явилась заурядная земная бабка – после Коровьей Смерти Игни мало что впечатляло в женщинах преклонного возраста. Но потом у нее за спиной вырисовался до жути знакомый силуэт Князева.

Было очень непривычно видеть его наяву. Если совсем уж точно, то раньше Игни никогда его не видел. Зато знал изнутри и думал, что это гораздо важнее. Может, так оно и было, но только сейчас, глядя, как его бывший примарант ходит по комнате, жестикулирует и рассуждает совершенно независимо от него самого, Игни вдруг перестал сравнивать Антона Князева с собой.

Сравнение потеряло смысл.

Соревнование, в которое он превратил их совместный опыт, – тоже.

Даже то, что он намеренно причинял Антону боль, оказалось бессмысленным.

Он действительно не разделял себя и Князева. Заставляя его страдать, вредил себе же. Это было все равно, что царапать запястья и одновременно наблюдать за собой в зеркале. Это завораживало. Боль помогала снова почувствовать себя живым. И напомнить о себе тому, кто находился по другую сторону зеркала.

Точнее, по другую сторону сна.

И вот теперь, когда реальный Князев надоедливо возникал перед глазами, рассуждал о природе перемещения Полупутем, вскидывал глаза к потолку и скреб затылок характерным для него, Игни, жестом, самому ему казалось, что зазеркальный житель – это он и есть.

Изначально путал формулировки.

Думал, что имеет право голоса.

В то время как сам был и остается всего лишь назойливым сном. Сном, который почему-то так полюбила Ника.

– Полупуть оказался бесполезен, потому что его суть изменилась. Он стал живым, – обобщила Наставник пространные князевские рассуждения. Стоило Игни отвернуться, она ловко выхватила из его рук чашку с последним размокшим сухарем, которую он проводил голодным взглядом. – Всю область на уши подняла. Хорошо, что так быстро…

– А с чего вы вообще решили, что меня надо искать?

– С того. Соседке позвонили из больницы. Сказали, что дочку ее подобрали на улице с сотрясением мозга. Всю в крови. Чужой крови. Из полиции приехали, расспрашивали, но она говорит, что ничего не помнит. О тебе ни слова. Там твоя футболка валялась… Так мы и поняли, что ты тоже вернулся. И вряд ли мог далеко уйти. Учеников у меня много. Бывшие и настоящие двоедушники. Не все, как Антон, – есть и посерьезней. Один прикатил на машине с охраной. Прошерстили центр и наткнулись на твое… тело. А тот, что недавно здесь был, – нейрохирург из столицы. Именитый. И тоже из бывших. Он-то тебя и вытащил… оттуда. – Она красноречиво подняла взгляд к замызганному потолку.

– А Ника?

– В порядке твоя Ника. Подлечат и отпустят. Говорит, что ничего не помнит, но скорее всего осторожничает. Боится тебя подставить. Еще увидитесь… а сейчас у нас есть заботы поважнее.

Думать о заботах не хотелось. Только лежать, впитывая всей поверхностью тела уютное тепло одеяла и еще другое, которое разливалось внутри, стоило только вспомнить, как Ника произносила: «мой Игни».

Но реальность напоминала о себе сразу двумя голосами, одинаково требующими внимания.

– Документы мы тебе сделаем, – обещала Наставник. – Хочешь остаться Антоном Ландером? Или что-нибудь менее звучное?

– Да, пусть так и будет, – пробормотал Игни, уже неостановимо скатываясь обратно в сон.

Гораздо сильнее озадачил Князев. Спросил метко, как выстрелил:

– Чего это ты все время на какой-то мост собирался? Суициднуться захотел?.. А что, – добавил, – теперь получится!

* * *

Со стороны они могли показаться братьями.

Похожие в целом, но разные в частностях.

Вот только братьям обычно не дают одинаковых имен.

Один шагал уверенно. Смотрел по сторонам, живо жестикулировал, указывал то на реку, то на виднеющийся на другом берегу храм, то на шпиль на куполе совсем далекого цирка.

Второй выглядел скованным. Прятал руки в карманы слишком просторной, словно с чужого плеча, куртки. Сутулился и шел так, будто делал это от безысходности.

– Какие планы на будущее? – спросил Игни, надеясь, что князевская болтовня помешает думать о том, что рельсы вот-вот свернут направо. На мост.

– В институт хочу поступить, – поделился Антон. – Баллы ЕГЭ у меня еще действуют. Сдал, вроде, нормально. Для строительного, надеюсь, хватит. А ты что думаешь?

– Мне, наверное, только в армию.

– Как хочешь, конечно. Но я бы на твоем месте попытался сдать экзамены. Наставник поможет. Ты ведь знаешь все то же, что знаю я.

– Угу.

Чертова улица оказалась точь-в-точь, как на рисунке мертвого художника с изнанки города. Даже фонари. Даже стены домов. Даже небо – повсюду, куда ни глянь, цвет подделки под старинное фото, долбаная сепия.

Заглядывать за парапет желания не было. Мост просматривался издалека. И чем четче обозначались из рассветной дымки его арочные пролеты, тем сильнее хотелось развернуться и позорно сбежать.

– Ну, ты чего остановился? – недоумевал Князев. – Опять плохо?

– Нет. Просто… – Игни с тоской посмотрел себе под ноги, пнул коричневый ком – сепия! – снежной грязи. – Мне кажется, я оттуда не вернусь. Это дорога в один конец.

– Не накручивай. Ты с того света вернулся. А это просто дурацкий мост.

– И на дурацком мосту сидит дурацкий псих, который хочет, чтобы я пришел на дурацкий мост… – Голос дрогнул. Вообще отлично.

– Да забей, – махнул рукой Князев и продолжил путь той же непринужденной походкой.

Игни мрачно посмотрел ему в спину. Хорошо рассуждать, когда тебя вся эта хрень не касается.

Вот нафига выбросил кистени на изнанке? Сейчас бы пригодились.

– Слушай, – снова заговорил Князев, когда оба свернули на узкий тротуар. От проезжей части его отделял массивный отбойник. Мимо проносились машины, щедро обдавая обочину грязью. Мост под ногами ощутимо вздрагивал. – Ты ведь говорил, что Шаннку там видел.

– Ну.

Невидимая стрелка в его голове со скрипом и лязганьем перевела разговор на рельсы новой темы.

– Как она?

– Да не знаю. С ней Ника болтала. Лучше ее потом спроси.

– Ну, блин… Сложно, что ли, рассказать?

– Не знаю. Отстань… «Пока ложится железнодорожный…»

«Пока ложится железнодорожный мост, как самоубийца, под колеса…»

– Чего ты там бормочешь?

Антон говорил громко, но не мог заглушить голос, звучащий у Игни в голове.

– Глянь, не твой сон разума там маячит?

Сон разума. Тонко, чувак, тонко. «И жизнь моя над черной рябью плеса летит стремглав дорогой непреложной…»

Он стоял у парапета. С непокрытой головой. Та же короткая стрижка и шрам за ухом, вокруг которого не росли волосы. Не хватало только топора. Вместо него в пальцах «сна изнанки» дымилась сигарета.

– Привет! – сказал более коммуникабельный Князев.

Парень обвел обоих смурным взглядом и снова уставился на воду. В одну затяжку докурил сигарету до фильтра и щелчком отправил его в полет над рекой.

– Че надо?

«Убить тебя», – подумал Игни, а вслух процитировал стихи:

– «И жизнь моя над черной рябью плеса…»

– Тарковский гений, – сказал «сон изнанки», обращаясь скорее к воде, чем к собеседнику, и извлек из мятой пачки очередную сигарету.

– Свали из моей головы, а? Давай договоримся по-нормальному, – вспылил Игни, едва сдерживаясь, чтобы не подтвердить серьезность своих намерений увесистым пинком.

– Че?

Для любителя поэзии у него был весьма скудный словарный запас.

– Горячо, – передразнил Игни. – Топор-то хорошо спрятал, литератор?

На этот раз он удостоился большего внимания. Но у «сна изнанки» все равно был непонимающий вид.

– Укуренные, что ли?

Впрочем, слово «топор» ему явно не понравилось. Игни ощутил это как внезапный приступ паники. А в следующую секунду понял ответ на свой вопрос. Что тут же и озвучил:

– За поленницей. Где неделю назад оставил.

Окурок повис в уголке удивленно раскрытого рта.

– Тут че, передачу про экстрасенсов снимают?

– Если она еще хоть раз меня тронет… – казалось, Игни читал в его чертовой башке, как в своей собственной.

– Ты кто вообще такой?

– А вдруг он и про Светку знает? – снова картинка. Зареванные глаза с потекшей тушью. Задранная юбка, белые ноги в мурашках. «Отпусти меня, я никому не скажу-у…» Она билась в руках и кричала, все время кричала. Никто не хотел ее убивать. Это случайность. Самооборона. Все лицо расцарапала своими ногтищами, матери пришлось соврать, что на стройке в колючую проволоку навернулся…

Увиденное заставило отвлечься. Когда Игни повторно осознал себя на мосту, он уже не стоял, а лежал, крепко приложившись затылком о бордюр.

– Подожди, – произнес он, пытаясь подняться. – Это ведь не я в твою, а ты в мою голову лезешь. Да мне плевать на Светку…

Вместо ответа получил удар ботинком по ребрам. Второй, нацеленный в голову, удалось смягчить – инстинктивно подставил руку, закрылся, но все равно ощутил во рту знакомый металлический привкус.

Филигранная работа славного столичного хирурга стремительно летела ко всем чертям.

Он сжался в ожидании очередного взрыва боли, но его не последовало.

Князев. Воин тыла. Слабак Князев, ни на что не способная диванная моль. Князев, которого он ненавидел. Шпынял, как только мог. Провоцировал и наверняка убил бы, если б не Шанна.

Князев. Его единственный, самый близкий друг.

Он вмешался с какой-то миролюбивой репликой. Попытался оттащить разъяренного парня в сторону, чтобы поговорить без кулаков.

И вдруг застыл со смешанным выражением испуга и удивления на лице.

– Ты… – выдохнул он, и на его губах показалась алая пена. – Ты что сделал?

– Я больше не сяду, – пробормотал парень. – Ты не представляешь, что со мной в колонии делали. Я больше не сяду.

Отбросив в сторону нож, он обеими руками вцепился в Князева. Обнял его, прижал к себе, – Игни не сразу понял смысл происходящего. Вместе они двинулись к парапету. Антон не сопротивлялся.

Пятился, куда его направляли. Все с тем же искренним недоумением на лице.

И с ним же рухнул вниз с моста. В обнимку со своим убийцей.

Из-за шума машин Игни не услышал всплеска воды.

Дорога в один конец. Но не для него.

Их чертова дорога…

Эпилог

Из больницы мама привезла ее в новую квартиру. Съемную, конечно – на это хватило отложенных денег. У нее по-прежнему была своя комната. Просторная, светлая, с дивными оранжевыми шторами и видом на парк. И стильная хозяйская мебель. Огромный книжный шкаф. Кресло-качалка. Ковер с длинным ворсом, в котором приятно утопали ноги. Изящный хромированный светильник, похожий на жирафа. Не комната, а мечта.

Моя новая комната.

Она босиком кружила по ковру, раскладывая вещи и отбрасывая в сторону то, что казалось ей некрасивым или немодным. Это оказалась добрая половина гардероба. Как вообще можно было называть одеждой это тряпье? В новой жизни ему точно не место.

– Вер, ужинать! – позвала мама, и она с готовностью отправилась в кухню – такую же нежную и чистую, как и все остальное. Самое время перекусить. От волнения проголодалась.

Уселась за стол, расправила складки сарафана на коленях и с улыбкой посмотрела на маму.

– Что это ты так вырядилась? И на Веру не огрызаешься…

Котлеты. Не самая любимая еда, ну да ладно. После больничной еды – просто прекрасно.

– Я теперь всегда буду так ходить. Надоели халаты. А Вера… Да ладно. Красивое же имя.

Ангелина Власовна так и просияла, глядя на то, как непривычно покладистая Вера ковыряет ложкой в тарелке.

В прихожей просигналил домофон. Теперь он тоже у них был.

– Ты кого-нибудь приглашала?

– Нет.

Мама ненадолго ее покинула. Вернулась почти сразу же. От недавней радости не осталось и следа.

– Соседка, наверное, проболталась, – сказала она недовольно. – Так и знала, что не нужно было давать ей наш новый адрес.

– А кто там? – поинтересовалась Ника, хотя уже догадывалась, и от этой догадки платье облепило вспотевшую спину.

– Ухажер твой. Этот Игни. Я его прогнала.

Ага, так он и прогнался…

Из кухонного окна прекрасно просматривалась площадка возле подъезда.

Ну, точно. Торчит. И ведь все равно дождется, даже если придется сидеть там до утра. А утром – первый день в институте. И так почти месяц прогуляла.

– Я пойду. Поговорю с ним, – решила она, движением руки предупредив возможные мамины возражения. – Не переживай. Я не хочу его видеть точно так же, как и ты. И будет лучше, если он услышит это от меня. Иначе не отстанет. Ты ж его знаешь.

– Лучше бы не знала…

Мать и дочь еще раз выглянули на улицу. Убедились в том, что «этот Игни» и впрямь не торопится покидать пост.

– Только переоденусь, – тяжело вздохнула младшая Бородина и вернулась в свою комнату.

Из тех вещей, которые были одобрены внутренним цензором как «годное на первое время», она выбрала черное платье с воротником-стойкой. Ужас кладбищенский. Нужно запомнить, что она раз и навсегда вычеркивает черный цвет из своего гардероба.

Впрочем, для похорон сойдет.

Содержимое косметички тоже ее не особо устроило – Нике казалось, что все это было куплено для нескольких людей и не имело ни малейшего отношения к ней самой.

Пришлось подводить брови карандашом неподходящего цвета и выбирать самую светлую помаду.

Надо будет перекрасить волосы в какой-нибудь тон поярче. Свой цвет вообще невнятный.

Наскоро приведя себя в порядок, она вышла в прихожую. Критично осмотрела несколько пар уличной обуви. Кроссовки, снова кроссовки, задубевшие от реагента черные ботинки и – апофеоз безвкусицы – стоптанные угги. Более-менее пристойно выглядели высокие сапоги. Фиолетовые, правда, но хотя бы менее битые жизнью, чем все прочее.

Крикнула:

– Я ушла!

– Не задерживайся. – Возникшая в прихожей Ангелина Власовна оглядела дочь с нескрываемым недоверием. – Ты точно собираешься сказать ему, чтобы он больше не приходил?

– Конечно. А что не так? – Накинула ярко-красную куртку, еще немного покрутилась перед зеркалом.

– Да хотя бы то, что раньше ты никогда не надевала мои вещи.

Интересно, о чем это она? Впрочем, не важно.

– Скоро буду.

Спустилась вниз в чистом лифте, сбежала по чистым ступеням. Толкнула чистую входную дверь.

На этом приятности закончились.

Ландер с ходу заключил ее в объятия.

– Ты очень красивая, – горячо выдохнул он ей в ухо. Но даже так она почувствовала сильный запах спиртного. И сбросила с плеч его руки.

– Пусти. От тебя воняет.

Отошел. Нет – отшатнулся.

– Прости. Я не думал, что тебе будет так неприятно…

Он стоял прямо, даже не покачивался. Его опьянение выдавал только запах. И еще слезы. Он плакал. От этого стало совсем не по себе. Пьяный плачущий Ландер – это еще более трагично, чем просто Ландер.

– Ник, Антона убили.

Она отвлеклась – засмотрелась на аллейку с фонарями-шарами и стройными деревьями, растущими по обе ее стороны. Очень живописная. Теперь она будет каждый вечер возвращаться из института этим путем.

– Антона убили, слышишь? Он мне жизнь спас. Вместо меня перо словил.

– Да. – Уж лучше бы тебя, одной проблемой меньше. – Да, да. Мне жаль.

Сейчас она видела его таким, каким он, в сущности, и был всегда: плохо одетый, грубый и явно нездоровый нищеброд.

Домофон красноречиво потрескивал. Мама подслушивала разговор.

– Ник, я его по ночам вижу.

– Это нервное. – Черт, как бы еще избежать этого алкогольного бреда? – Пройдет. Знаешь, время лечит и все такое.

– Ты не понимаешь. Антон – моя вторая душа. Он стал моей второй душой, Ника! Теперь он будет за меня платить. Ник…

Печально. Но тут со своей бы единственной разобраться.

А аллейка чудо как хороша. Рифмы сами так и просятся.

– Я, наверное, пойду… – Ноги в тонких сапожках очень быстро начали поднывать. – И вот еще что. Не приходи сюда больше.

Он смотрел на нее взглядом умирающей собаки. Нет, все-таки плачущие парни – то еще зрелище.

Хотя целуется он неплохо. Такой жадный, так отдается… До сих пор мурашки по коже, стоит лишь припомнить. Интересно, на что еще он способен. Не был бы таким придурком, можно было бы это проверить.

– Ник, в чем дело?

– Ни в чем. Просто после всего, что со мной случилось, я не могу тебя видеть. Мне тяжело вспоминать. Я не хочу.

И она пошла обратно к подъезду, желая только одного – как можно скорее разуться.

– Я, кажется, понял! – крикнул он ей в спину.

Надо же, как быстро переменился. Наконец-то проявил себя настоящим – грубым хамом, который способен связать девушке руки и угрожать ее застрелить.

– Это не ты.

Она едва успела захлопнуть за собой дверь, когда на створку обрушился сокрушительный удар. Затем еще один. И еще. И от каждого она вздрагивала, словно принимала их на себя.

Внезапно все стихло. И в наступившей тишине она явственно услышала шепот. Каждое слово. Отчетливо. Пугающе.

– Я клянусь тебе чем хочешь, клянусь жизнью Ники, собственной клянусь – ты не будешь жить в ее теле. Тварь.

Неожиданно громкий мамин голос из домофона заставил ее подпрыгнуть на месте.

– Не смейте угрожать моей дочери! – кричала Ангелина Власовна. – Еще раз сюда явитесь – мы вызовем полицию!

– Это не ваша дочь! – рявкнул Ландер.

Последний раз врезал кулаком по двери и, кажется, ушел.

А она на цыпочках – стук каблуков отчего-то невероятно нервировал – прокралась к лифту и поднялась на свой этаж.

Мама ждала в прихожей. Ее лицо и шею покрывали гневные бордовые пятна.

– Что значит ты не моя дочь? На что он намекает?

– Не обращай внимания. – Она упала на банкетку и с оханьем стянула сапоги. Бросила куртку на пол и, совершенно обессиленная, потащилась к себе. – У него, похоже, совсем с головой беда. Еще и пьяный.

– Он сказал, что Антона убили? – не отставала мама. – Антона убили, да?

– Давай завтра поговорим, – ответила она раздраженно. – Мне рано вставать. Хочется еще принять душ.

Но взглянула на встревоженную мать и смягчилась. Даже приобняла за плечи, ненавязчиво подталкивая к выходу из своей комнаты.

– Я думаю, он все понял и больше нас не потревожит. А про Антона… Ты просто не расслышала. Никто никого не убивал. Мам, не переживай. Ну, мам… Разбуди меня утром, ладно? А то я вечно будильник не слышу.

– Ладно-ладно, все. Отдыхай. Разбужу.

Знала бы ты, кто именно называет тебя мамой.

Благодарности

Спасибо моим родным за то, что терпели меня всё то время, что шла работа над текстом, хотя не всегда понимали, что именно я делаю, зачем и какой в этом смысл.

Спасибо Алле Вологжаниной – за советы и обсуждения. Многие детали двоедушного мира появились из наших диалогов. Ты была первым читателем и первым критиком. И я не сомневаюсь в мироустройстве книги только потому, что уже услышала от тебя все возможные каверзные вопросы.

Спасибо Татьяне Рыси за то, что мой Игни разбирается в мотоциклах и снаряжении гораздо лучше меня самой.

Спасибо Андрею Велю, создателю арт-концепта «Двоедушника» для презентации текста в сети, профессионалу, который с самого начала верно почувствовал атмосферу и суть истории и сделал очень лаконичное, стильное, точное оформление, к тому же приносящее удачу! Работать с тобой – огромное удовольствие (не говорю «было», потому что не прощаюсь).

У этой истории была бы совсем иная, гораздо менее счастливая судьба, если бы не несколько людей, чье участие в моей жизни – разновидность магии. Это Тата Анастасян, в один солнечный майский день приславшая мне То Самое Письмо со словами: «Мы хотим видеть твою рукопись в серии». Редактор Алёна Щербакова, которая буквально провела меня за руку по этому новому и слегка пугающему пути от сетевого текста до книги одного из крупнейших издательств так, что дорога показалась не страшной, а интересной и вызывающей желание пройти по ней снова. И Марина Козинаки – волшебница из Заречья, владеющая не только магией слова, но и магией фотосъемки, невероятно сильный, светлый, позитивный человек и прекрасный друг.

Спасибо моему литературному редактору Александру Серову за личный подход к тексту, за бесценные подсказки в том, что касается оружия и локаций – благодаря ему текст стал таким, какой он есть.

Спасибо моим коллегам из «Ведьминого Сада» – за круглосуточную поддержку без выходных и праздников, за то, что вы есть, и вы рядом. Всегда. Каждая из вас прекрасна. Каждой я любуюсь по-своему. И учусь – так или иначе.

Благодарю подписчиков группы «ВКонтакте» и на Wattpad, читателей, критиков, художников – всех тех, кто не стеснялся делиться эмоциями, оставлять комментарии, задавать вопросы, ставить меня в тупик; тех, кто ждал новые главы, переживал за героев едва ли не больше автора, присылал картинки, музыку, ссылки на книги, казавшиеся схожими по настроению или призванные чему-то меня научить. Это действительно бесценно. Это важно. Спасибо!

Рута Шейл, Москва 2016

Content

Рута Шейл
Двоедушник

Лицо города

Антон

Высоковское кладбище

Игни

Часовня на Высоковском кладбище

Антон

Дом в Парниковом переулке

Игни

Общежитие на улице Пискунова

Антон

Куйбышевская водокачка и Ляхово

Игни

Особняк Каменской

Антон

Бывшая гостиница «Россия»

Игни

Университет и особняк Каменской

Игни

Мукомольный завод Башкирова

Антон

Университет и яхт-клуб

Игни

Ромодановский вокзал

Антон

Ромодановский вокзал

Канатная дорога

Ромодановский вокзал

Ника

Изнанка города

Ромодановский вокзал и Ляхово

Мукомольный завод Башкирова

Чердак дома на улице Тургенева

Куйбышевская водокачка

Гребной канал

Ромодановский вокзал

Скотобойня

Мост будущих мертвецов

Площадь Горького и Канавинский мост

Эпилог

Благодарности