Наталия Рощина

Рыжее счастье

Проснувшись ночью, Мара лежала, не открывая глаз. Не самое приятное состояние, когда спать хочется, а сон вдруг куда-то уходит, оставляя тяжесть на веках, слабость в конечностях. Состояние, к которому Мара привыкла. Недосыпание стало нормой ее жизни. По сути, она вообще забыла, что такое нормальный сон. Жизнь складывалась так, что на потребности организма никто не обращал внимания. А сейчас появилась возможность просто полежать, пусть без сна, но незачем было вскакивать, куда-то спешить, можно прислушиваться к равномерному стуку колес и не вздрагивать от каждого шороха, ожидая возвращения матери. Дом остается все дальше. Поезд уносит Мару от опротивевших ей мест, где нет будущего, а настоящее похоже на нескончаемый сон, в котором столько слез, столько боли. Там — одни могилы: отца, бабушки, брата. Кажется, и матери недолго уже осталось. Теперь Мара не будет видеть, как мать превращается в нечто недовольное, вечно пьяное, грубое, выливающее свою злобу на всех и вся. Сколько ей отмерено такой? Никто не знает, но Мара решила, что ее присутствие ничего не может изменить, а наблюдать агонию больше нет сил.

Вагон размеренно покачивался. Мара глянула в окно. Там темно, не видно ничего: ни придорожных столбов, ни деревьев, ни домов. Только звезды, да и то не густо, как бывает, а скупые мерцающие точки, пытающиеся заглянуть в окна купе. Слишком тусклый свет идет от них, не под силу ему разогнать окружающую темень. Мара попыталась отыскать на небе Большую Медведицу. Это было единственное созвездие, которое она знала и находила без труда. Раньше она любила наблюдать за небом, за тем, как время от времени по нему летит спутник, как падают звезды. Мара усмехнулась — она ни разу не успела загадать желание. Всегда держала его в голове наготове, но все равно не успевала произнести ни вслух, ни мысленно. Главное, что желание было такое обыденное, но звезды падали невероятно быстро, не оставляя надежды. И сейчас Маре показалось, что она увидела, как по черной бесконечности промчался огненный хвост. Оставалось надеяться, что хоть кому-то повезет. Кто-то же должен успеть! Мара вглядывалась в темное, бездонное небо, сощуриваясь, словно резкость настраивала. Найти бы хоть Медведицу, но ее в окне не было. Мара недовольно отвернулась. Она снова окунулась в атмосферу душного поезда, в звуки, которые мешали ей спать. Она слышала все, что происходит вокруг: плач малыша где-то в соседнем купе, громкий смех в другом и громкий храп мужчины с нижней полки. Повернувшись на другой бок, Мара крепче сжала веки, попыталась представить длинную лестницу, ступени которой нужно сосчитать. Из книг она знала, что это один из способов уснуть. Вот первая ступень, вторая… двадцатая… тридцатая. Легко преодолевая их, Мара пыталась отключиться. Ничего не получается. Нет сна, есть только раздраженность и желание поскорее выйти из душного вагона. Может быть, представить что-то приятное, дорогое, милое сердцу? У нее, семнадцатилетней девушки, слишком мало такого. Мало, но есть. Нужно только немного подумать. Ну конечно, бабушка. О ней у Мары остались самые хорошие воспоминания. Это навсегда, на всю жизнь. Сколько бы ни было ей отмерено, она никогда не забудет негромких бабушкиных песен, горячих пирогов, задорного смеха и прибауток на все случаи жизни. У нее всегда была наготове фраза, которая все расставляла на свои места.

— Бабуля, а почему меня так странно назвали? — Мара решилась задать этот вопрос, когда мальчишки в классе совсем задразнили ее. Имя рифмовалось не с самыми лучшими словами и, слыша их в свой адрес, Мара мечтала о другом, менее экзотическом имени, которое бы не выделялось. Она и так рыжая, с веснушками — еще один повод для насмешек. А тут еще это имечко странное. — Бабуля, ну скажи, кто меня так назвал? Мара Михайловна Ленская — кошмар какой-то! Ну почему Мара?! У мамы спрашиваю, так она отмахивается и плакать начинает. Хоть ты скажи.

— Отец назвал, внучка, — после паузы ответила бабушка. Она оставила тесто и обернулась к Маре. — Мы с матерью решили, что быть тебе Марфой.

— Уж лучше бы Мартой, потому что родилась в марте.

— Может и так. Нам тоже хотелось немного пооригинальничать. Сейчас такие имена забыты, и напрасно, — улыбнулась бабушка. — В нашем небольшом поселке это наделало бы много шума. Но когда отец принес метрику, мы его чуть не растерзали. Накинулись в два голоса, а он знай улыбается и с такой любовью на тебя смотрит. Говорит, мол, из-за чего шум? Всего-то одну букву выбросил, а как здорово получилось! Фантазер был Миша.

— А я его уже плохо помню, — с грустью сказала Мара. Воспоминания о высоком, широкоплечем мужчине с небесно-голубыми глазами постепенно исчезали. Черты лица его уже совсем стерлись из памяти. Немногочисленные фото, которые были в доме, мама порвала в один из дней, когда горе взяло верх над разумом. Она так часто говорила, что он не должен был так рано уходить. Потом Катерина жалела о содеянном, но исправить ничего уже было нельзя. — Да. Почти не помню. Бабуля, а у отца ведь не было рыжих волос, как у меня? И у мамы они светлые, как пшеница. Откуда же у меня такой огонь на голове и эти веснушки?

— Никто не знает, почему рождаются рыжие детки там, где никогда их в роду не было. — Бабушка пожала плечами. — Я не знаю, внучка. Говорят, что это знак свыше. Зачем-то Богу угодно, чтобы была ты приметная, яркая.

— А мне не нравится, — грустно сказала Мара.

— Не грусти, внучка, и Миша всегда говорил, что рыжая — счастливая.

— Мама тоже так иногда говорит.

— Катерина иногда, а Миша никогда в этом не сомневался. Он целовал тебя и называл своим рыжим счастьем. — Бабушка вытерла уголком передника набежавшую слезу. — Да, хороший был у меня зять. Царствие ему небесное…

— Значит, рыжее счастье… — задумчиво произнесла Мара.

Это от бабушки Мара узнала, что отец умер от разрыва сердца прямо в кабине комбайна. Ему тогда едва исполнилось тридцать. Поля, которые он так любил, стали последней декорацией его недолгой жизни. Мара ничего не помнила: ни похорон, ни слез матери и бабушки, ни горьких лиц всех, кто знал ее отца и скорбел о его безвременной кончине. Он умер, так и не узнав, что у него должен родиться сын, которого мать назвала Михаилом в его честь. Катерина не желала слушать ничьих пожеланий, просто в первый же раз, как увидела сына, обратилась к нему: «Мишенька». Мара помнила, как бабушка покачала головой и сказала, что плохая это примета — называть детей в честь умерших, но перечить дочери не стала. Очень хотелось той, чтобы имя любимого было на слуху. Сколько тогда было Маре? Шесть лет. Да, Мише был год, когда она пошла в школу…

Тридцать пять… сорок… пятьдесят. Не получается у Мары уснуть. Много умных, интересных книг, только далеко не все советы из них срабатывают в реальной жизни. Это от нее Мара пыталась убежать. То, как она встречала новый день в той жизни, было похоже на участие в документальном фильме, снимаемом скрытой камерой, где каждому жителю поселка отмерено определенное количество кадров. Все снималось отнюдь не для юмористической передачи. Словно какой-то изувер ставил великий эксперимент, пытаясь выяснить предел прочности отчаявшихся, изнемогающих от бессилия людей. Не могло быть, чтобы никто не знал о том, что происходит с лишившимися работы жителями небольшого поселка. Сотни людей оказались на грани нищеты. Не могло быть, чтобы так легко вычеркнули, чтобы так запросто о них забыли, оставив выживать по правилам, диктуемым голодом, озлобленностью и безысходностью.

По правде, жизнь Мары никогда не была легкой. Она не помнила себя маленькой. Такой, чтобы с ней сюсюкались, оберегали, лелеяли. Мама работала на птицефабрике, бабушка следила за хозяйством и одновременно присматривала за Марой, учила ее уму-разуму по своим меркам. Внучка была любимой, но не избалованной. Ей всегда приходилось помогать по дому, хозяйству, в то время как ее сверстники играли на улице в шумные детские забавы. Ее руки всегда были нужны бабушке, маме, а потом, с рождением малыша, она стала добровольной нянькой маленькому Мише. Она так любила возиться с ним, удивляя своей недетской ответственностью мать и бабушку. При этом Мара успевала хорошо учиться, бегать в библиотеку за новой книжкой и переделать массу домашней работы. Девочка не замечала, как дни сменяли друг друга, делая ее все более взрослой, все более рассудительной. Она мечтала о том времени, когда и у нее, и бабушки, и у мамы станет хоть немного меньше забот. Мара знала, что она вырастет и обязательно сделает все, чтобы облегчить жизнь своим близким. Она уж постарается.

Но вскоре начали происходить вещи, которые не укладывались в ее голове. Сначала не стало пищи духовной — библиотекарь уехала, оставив тяжелый массивный замок на дверях библиотеки. Никто из жителей поселка еще не предполагал, что это начало конца. Мара не на шутку опечалилась, потому что была одной из самых юных и самых активных читательниц. Она ощущала физическую потребность два-три раза в неделю окунаться в мир длинных заполненных книгами стеллажей, выбирать что-то для себя и спешить домой, предвкушая вечер открытия новых героев, погружения в их приключения.

— Да ладно тебе горевать, внучка, — успокаивала ее бабушка. — Есть только одна книга на все времена — Библия, а она у нас, слава богу, имеется. Так что тебе будет чем себя занять. Вот взяла бы и «Отче наш» для начала выучила. Что головой качаешь? Ты как Катерина. Вот и с ней, бывало, на этот счет не поговоришь. Не гневи судьбу, Мара, будь ближе к Богу. А то, что из библиотеки брала, пустое. Не стоило и времени тратить.

— Бабуля, ну о чем ты говоришь! Тогда и в школу незачем ходить. Учить Закон Божий и ничего больше.

— Наукам сейчас все учатся, — спокойно ответила бабушка. — Время сейчас такое. Но ты вырастешь, замуж выйдешь, обзаведешься детишками — до учебы ли тебе будет, а? Бабий век у плиты да у колыбели.

— Совсем устарелые у тебя взгляды, ба! И библиотеку нужно поскорее снова открыть! Мы и так живем здесь, многого не знаем, не видим. В городе другая жизнь.

— Что тебе до города?

— А то, что нужно к чему-то стремиться, понимаешь? Мне нужны книги, мне нужно еще многое узнать, чтобы стать кем-то, чтобы уметь что-то делать лучше других. Не хочу быть белой вороной, неумейкой, у которой слов для разговора всегда не хватает. — И, заметив, как бабушка прячет улыбку, Мара нахмурилась. — Ты что?

— Не быть тебе белой вороной, внучка, — хитро сощурившись, ответила старушка. — С твоими-то волосами не быть белой вороной, только не белой.

— Да я ведь в каком смысле говорю — в переносном! Ты совсем не хочешь меня слышать! — возмутилась Мара. Ей казалось верхом равнодушия и непонимания такое отношение к случившемуся. Теперь нет Пушкина, нет «Руслана и Людмилы», нет Асадова, Гайдара, нет сказок братьев Гримм, которые Мара любила время от времени перечитывать. Да разве всех перечислишь… Бабушка не понимает, как пусто и тяжело без этих красивых, западающих в душу рифмованных строчек, интригующих рассказов, романов. Мара не понимала, как можно лишить стольких людей такого удовольствия, и винила себя только в том, что читала недостаточно быстро.

Потом перестал работать Дом культуры. На двери появилось объявление, из которого было ясно, что все мероприятия, и в том числе показ новых кинофильмов, прекращены на неопределенный срок. Еще одно огорчение. Мара любила ходить в большой зрительный зал и с замиранием сердца следить, как на экране происходит чудо. Это была совсем другая, непостижимая и манящая жизнь, так отличавшаяся от всего, что происходило в их маленьком поселке. Значит, и с этим развлечением можно распрощаться. Все проходили мимо двухэтажного здания, на первом этаже которого поначалу дежурили сторожа, а потом появился замок и досками заколотили окна. Жуткая картина. Бабушка и та возмутилась:

— Вот окаянные, что сотворили. Глянешь на окна те, так на душе кошки скребут!

Мара не до конца понимала, что именно возмущает бабушку, но была благодарна ей за то, что она по-своему разделяет ее недовольство происшедшим. Прошло немного времени и стало ясно, что о былой, пусть не самой бурной, но все же хоть как-то заполненной жизни можно забыть. С дверей библиотеки сорвали замок, оставшиеся без надзора книги разворовали. Теперь их использовали совсем не для того, для чего они когда-то были написаны: ими растапливали печи, о том, чтобы получить за них хоть какую-то копейку, никому и в голову не приходило: до книг ли, когда в животе ураган завывает, пустота. Огород кормит кое-как, да ведь на одних овощах далеко не уедешь. Скотину постепенно извели, птицу — тоже. Кормить стало нечем, а потому пришлось ей стать едой для своих обнищавших хозяев. Хозяйства постепенно превращались в прохудившиеся домики, запущенные дворы. Не осталось ни сил, ни желания приводить в порядок зарастающие бурьянами дорожки, чинить едва держащиеся на петлях двери. Единственным желанием, набиравшим обороты, было стремление выжить. Упрямое желание продлить даже такое, практически не имеющее смысла существование.

Машина с хлебом стала приезжать в небольшой обветшалый магазинчик один-два раза в месяц. Непонятно откуда люди узнавали об этом событии и ночью выстраивались в очереди, записывая химическим карандашом номера на ладонях. Еще реже привозили ржавую селедку, просроченные консервы. Однажды привезли газеты — незадачливого продавца едва не убила разъяренная толпа. Людям была нужна еда, кусок хлеба, а до того, что творится на Большой земле, как здесь с некоторых пор называли районный и областной центр, им уже не было дела, как не было дела живущим на Большой земле до этих опустившихся, изможденных людей.

Люди боялись оглядываться в недавнее прошлое. Туда, где процветала птицефабрика — главная достопримечательность и источник доходов местного населения, где была и хорошая школа, и Дом культуры, и детский сад, и сносный магазин со стандартным набором продуктов и бытовых мелочей. Старались забыть о том, что была и библиотека с широким ассортиментом литературы, которую улыбчивая библиотекарша рекомендовала своим читателям, давно изучив их вкусы. В наступившие, лишенные здравого смысла времена птицефабрику вдруг посчитали убыточным хозяйством, работы в поселке не стало. Все взрослое население оказалось перед фактом вынужденного безделья. Найти работу даже в ближайшем райцентре было делом не из легких. На что жить? — теперь это был самый злободневный вопрос, ответа на который большинство так и не могло найти. Ко всему добавлялись чисто бытовые неудобства, постепенно тянувшие жителей поселка не к прогрессу, а в век пещерный. Свет часто и надолго отключали, словно и не нужен он был здесь никому. Летом еще куда ни шло, а вот зимой только свечи и спасали, да и за ними нужно было ехать в город, а на это не у всех были силы и средства. Благо, воду по старинке брали из колодцев, а то бы и без воды, пожалуй, остались.

Постепенно все, кто не хотел заурядной судьбы человека выживающего, уезжали в город. Там была хоть какая-то надежда устроиться, а значит, заработать хотя бы на кусок хлеба. Сначала на них навешивали ярлыки предателей, крыс, бегущих с терпящего бедствие корабля. Тут помогать надо, а они уезжают, трудностей испугались, слабаки! Это еще жила вера в то, что все переменится к лучшему. Не угасала надежда, что наступит конец безобразию и несправедливой нищете, в которой все погрязли не по своей воле и из которой так желали вырваться. Но время шло, а птицефабрику никто возрождать не собирался, единственный магазин не открывался. С каждым годом детей в поселке становилось все меньше. Культурная жизнь сводилась к разговорам на улицах, коротким приветствиям. Озлобились люди, потеряли всякий интерес друг к другу, даже родственники практически не общались. О чем говорить-то? Все настолько серо, настолько безрадостно, что лишний раз неохота и рот раскрывать. Одно и то же. Мужики постепенно поспивались, женщины состарились раньше времени. Старики смирились со своей участью. Сгорбленные, немощные, они оказались заложниками этой беспросветности, надеясь на то, что хоть дети их найдут свое место в жизни, уехав отсюда. Поселковую молодежь так вообще по пальцам сосчитать можно было. Не всем, кто покинул родные места, повезло на новом месте, однако из тех, кто уехал, не вернулся никто. Слухи об успехах и неудачах уехавших каким-то непостижимым образом то и дело доходили до местных всезнаек. Сначала они без особого энтузиазма, но обсуждались, с некоторым оттенком злорадства, а вскоре забывались. Уже и судачить о ком бы то ни было не имело смысла. Поселок постепенно превращался в место доживания забытых Богом и детьми дряхлых старушек, стариков и пропойц, неизвестно как всегда находивших способ изрядно промочить горло.

Взросление Мары пришлось именно на этот период разрушения. Какое-то время она не понимала серьезности и безысходности происходящего. Она видела, что на столе все реже появляется что-то кроме картошки, овощей, зажарки на сале, от которой только горечь во рту. Одежда у девочки совсем обносилась, но она стойко переносила и эти лишения. Просто потому, что видела, как нелегко приходится бабушке и маме не плакаться, держаться хотя бы на этом уровне. Было бы нечестно жаловаться, когда все вокруг переживали те же проблемы, так же страдали. Мара была готова трудиться, чтобы как-то помочь своей семье, но в поселке не было работы и для взрослых. Что уж тут говорить о подростках. Стараясь видеть хоть что-то хорошее в том, что происходило, Мара не унывала. Она была счастлива, когда мама, уходя на работу, ласково гладила ее по волосам. Перехватывая ее сухую ладонь, Мара припадала к ней губами.

— Сердечная ты моя, — целовала ее Катерина. — Вот посмотрю с утра в твои сияющие глаза и на целый день словно добрым светом заряжаюсь, радостнее на сердце делается. Спасибо тебе, солнце мое.

Мара была готова летать, услышав такие слова. Она не будет грустить, просто потому, что ее близким важно видеть ее неунывающей, энергичной, верящей только в хорошее. Девочке казалось, что только так можно выжить. Она была полна радужных планов на будущее. Они помогали ей не впадать в хандру, поддерживать надежду на нормальную жизнь, в которой снова будут книги, смех, светлые лица близких. Ведь не может быть иначе. Для чего-то же она появилась на свет. И, конечно, не для того, чтобы прозябать, носить обветшалую одежду и постоянно бороться с голодом, попросту забывать о существовании еды, иначе становилось совершенно невыносимо. Мара научилась пребывать в хорошем расположении духа, несмотря на лишения, которые выпадали на ее долю. Однако, как оказалось, трудности и потери были у нее еще впереди.

Первым по-настоящему тяжелым испытанием для девочки стала смерть бабушки. На фоне этой потери такими пустяками выглядели поношенная одежда, скудные обеды, состряпанные матерью на скорую руку, закрытая, кажется, навсегда, библиотека и ненавистные рыжие волосы. Проплакав целый день, девочка едва перенесла похороны. Бабушку любили все, потому людей, пожелавших проститься с ней, пришло очень много. Они едва передвигались по небольшому, ставшему тесным дому. Глухой шепот казался Маре зловещим шипением. Она с несвойственной ей ненавистью смотрела на всех этих дряхлых стариков и старушек: они были живы, а вот ее любимой, самой лучшей на свете бабушки больше нет. Мара знала, что никогда не забудет, как ее плохо сколоченный гроб опустили в глубокую яму и принялись засыпать землей. Эти звуки будут еще долго стоять в ушах Мары, а еще — плач матери. Никогда она не плакала при детях. Как бы ни было тяжело, но Катерина всегда держалась. Слезы доставались подушке, ей приходилось молча и преданно принимать всю горечь, тоску молодой женщины. Для Мары заплаканное, постаревшее, отрешенное лицо матери было откровением. Стараясь успокоить ее, девочка обнимала сотрясающиеся от беззвучных слез плечи. Но Катерине это проявление участия словно мешало, легонько подернув плечами, она дала понять, что ей не нужны эти прикосновения. Мара была удивлена, но не подумала обижаться. Теперь она знала, что такое горе, наблюдая, как оно делает человека другим, совсем другим, и часто этому другому больше ничего не нужно от жизни. Не нужна любовь, не нужна радость, не нужно есть и пить, не нужно откликаться, когда к тебе обращаются. Человек уходит в себя, замыкается, и одному Богу известно, как скоро он оправится от горя и снова станет прежним, хотя бы внешне…

Маленький дом без бабушки стал просторным, в нем не хватало негромкого шлепанья ее старых тапочек, песен, которые она так любила напевать, занимаясь делами. Комната, где она спала и проводила совсем немного свободного времени, теперь была закрыта. Заходила туда только Мара. У нее хватало силы воли не начинать плакать при виде аккуратно застеленной кровати с тремя большими подушками, накрытыми кружевным покрывальцем ручной работы. Многое здесь было сделано самой хозяйкой: салфетки, занавески, вышитые полотенца в красном углу под образами. Мара с любовью оглядывала опустевшее жилище и, как это всегда делала бабушка, подходила к иконам. Пристально глядя в глаза Николаю Чудотворцу, Матери Божьей и ее многострадальному сыну, девочка тихо горячо молилась, прося Боженьку взять бабушку в рай. Мара делала это неумело, подбирая слова, далекие от канонических текстов, но просила от души, прижимая руки к колотящемуся от волнения сердцу. Мара не знала, что решит Бог, которого так почитала бабушка, но была уверена, что он ее услышал и обязательно обратит внимание. Так говорила бабушка: «Проси и будешь услышана, покайся с открытым сердцем и будешь прощена». Мара просила, вытирала набегающие слезы и снова просила спокойной, сытой жизни для бабушки хоть на небе. Все просьбы только для нее, так настрадавшейся и натрудившейся здесь, на земле. Еще Мара умоляла Всевышнего дать возможность хотя бы в снах встречаться с человеком, так много значившим для нее. Мара боялась, что пройдет время, и она забудет бабушкины черты, как она забыла своего отца. Это казалось страшным, несправедливым. Мара просила душевного покоя для младшего брата, не до конца понимавшего происшедшее, для матери, которая никак не могла прийти в себя после потери. После каждого такого общения с Богом Мара выходила из бабушкиной комнаты, ощущая умиротворение. Она закрывала дверь, до последнего момента вглядываясь в лик Сына Божьего, сурово смотревшего ей вслед с иконы. Всегда в его взгляде Мара читала понимание, она была уверена, что ее слова услышаны, но для нее не будет сделано исключения, никаких поблажек.

Смерть бабушки была только началом широкой черной полосы для семьи Мары. Вскоре у матери, как и у большинства жителей небольшого поселка, не стало работы. Катерина была одной из немногих, кого уволили в числе последних. Из разговоров взрослых девочка поняла, что на птицефабрике больше делать нечего. Потеря работы единственной кормилицей для всей семьи Мары была катастрофой, последствия которой очень скоро стали очевидными. Лето шло на убыль, все, что дал огород, было опущено в погреб в виде скромных заготовок. Матери приходилось разрываться между работой и огородом, потому не все, на что надеялись, получилось собрать вовремя. Ко всему, кто-то «помог» им собрать урожай картошки, свеклы, моркови, вырубил недозрелую капусту. Катерина только охнула и медленно села на землю, увидев однажды утром, насколько опустели их грядки. Не сказав ни слова, она с Марой собрала остатки. Девочка видела, что еще никогда их погреб не был настолько пустым. Их ждала голодная зима. Скудное пропитание свелось к постным супам, отварному гороху, ячменной сечке. Все более-менее калорийное безоговорочно отдавалось маленькому Мише. Он и без того рос слабым, болезненным, а теперь Катерина все чаще останавливала на нем испуганный взгляд. Мара перехватывала его и, как всегда, стараясь поддержать маму, обнимала ее худые, ссутулившиеся плечи:

— Не волнуйся, мам, мы что-нибудь придумаем.

Однако теперь Мара не видела, как в ответ вспыхивают ярким светом помутневшие глаза матери. Катерина молча бросала на дочь недоуменный взгляд, как будто пыталась удостовериться, что девочка в своем уме. Маре становилось не по себе от этого пронизывающего, полного непонимания взгляда. Но девочка старалась долго не раздумывать над всем этим. Она знала, что не стоит тратить время на то, что нельзя исправить. Она недавно приняла для себя такое правило и несколько раз уже имела случай убедиться в том, что оно срабатывает. Мара научилась быть собранной, обращать внимание на главное, не размениваться на мелочи. Она действительно повзрослела гораздо быстрее, чем предусматривалось природой. Жизнь без спросу вносила свои коррективы. Но Мара была уверена, что готова к любым нагрузкам, потому что выхода другого не было. Единственной целью каждого дня с некоторых пор было найти еду и продержаться до следующего. Стоило ли в этих условиях мечтать о чем-то возвышенном? Большинство не забивало себе голову несбыточным, а Мара витала в своих недетских фантазиях на тему благополучия. Только эти мысли и помогали ей коротать время, когда она оставалась дома с младшим братом, а мать уходила куда-то на целый день, возвращаясь со скудным ужином, часто в виде нескольких картофелин, к которым, как деликатес, иногда прибавлялся плавленый сырок, кусочек сала, селедки.

Этой же осенью Мара перестала ходить в школу. Седьмой класс оказался для нее последним. На желании Мары учиться был поставлен крест. Девочка знала, что все к тому идет. Она была готова к безрадостным переменам. Продолжать учебу стало невозможно: не в чем и не с чем было пойти, да и от голода Мара часто была на грани обморока. То, что давали добрые люди, жалея голодного ребенка, она приносила домой младшему брату. Миша рос и без того болезненным, поэтому Мара старалась подкормить, поддержать его. У нее самой все чаще тупо и давяще болела голова, ее тошнило, тело становилось словно ватным, непослушным, но в сложившейся ситуации ни она, ни мать не придавали этому никакого значения. Да Мара и не всегда жаловалась, только когда становилось совсем невыносимо. Она упрямо брала в руки спицы и вязала ненавистные рукавицы, носки, перчатки, как учила ее бабушка. Она учила для удовольствия, а оказалось, что это станет чуть ли не единственным источником дохода. Время от времени в сезон матери удавалось за копейки продать работу Мары в городе. Приходилось предлагать вязаные вещи на вокзале, рискуя лишиться и этого скудного заработка, потому что, как оказалось, и в городе бедствующих хватало с лихвой. Все они поделили каждый метр вокзальной и привокзальной площади, жестоко расправляясь с теми, кто пытался заработать на их территории. Катерина несколько раз чуть было не оказалась жертвой одной из таких разборок. Однажды она чудом избежала расправы. После этого мать возвратилась домой в состоянии, близком к потере рассудка. Какое-то время она ни с кем не разговаривала, не садилась за стол, приготовив ужин. Она мельком бросала взгляд на сына, дочь, уходила в бывшую бабушкину комнату, закрывалась и тихо плакала, уткнувшись в подушку. Если сразу после смерти матери Катерина не могла переступать порог этой маленькой комнатушки, то теперь только здесь находила успокоение. Мара прикладывала ухо к двери и слышала ее горькие всхлипывания и причитания. Сердце девочки разрывалось от жалости, руки сжимались в кулаки. Как она хотела помочь матери выбраться из этой нищеты, беспросветного существования. Как она хотела вернуть времена, когда у матери на лице играла озорная улыбка. Мара делала что могла, но с каждым днем понимала, что этого мало, ее усилия ни на что не могут повлиять.

— Мам, не плачь. — Она дожидалась, когда Катерина с заплаканным, опухшим лицом выходила из своего убежища. — Слезы не помогут, ты и сама знаешь. Не может такого быть, чтобы всегда было плохо.

— Да. — Горькая складка залегла в уголках рта молодой женщины. — Всегда плохо не будет, потому что скоро станет еще хуже… Это было последнее лето детства, Мара. О школе забудь. Не до книг нам. Тебе придется помогать мне. Я одна не справлюсь, ты же видишь… Мише тоже не нужно об учебе думать. Он такой слабый, куда ему… Работать нужно, всем работать. Другого выхода нет, если мы хотим выжить, просто выжить. — В голубых глазах матери снова стояли слезы. Теперь она не считала нужным скрывать их. Она впадала в состояние абсолютного игнорирования происходящего вокруг: она не слышала слов Мары, плача Миши. Ее обращенное в себя постаревшее лицо не допускало никакого общения. Она словно глубоко задумывалась о чем-то, и эти думы уносили ее далеко от ветхого дома со сквозняками, серыми окнами, плохо вымытым полом, полупустым погребом. А потом неожиданно возвращалась обратно, удивленно смотрела на испуганного сынишку и озабоченную дочь. Глаза ее грустнели, в них теперь была безысходность и тоска.

— Прорвемся, мам, — обнимала ее Мара. Она прижималась к матери, желая ощутить нежное прикосновение ее шершавых рук. Но та спешила отстраниться и прятала глаза.

Мара действительно верила, что настанут лучшие времена. Но все происходящее вокруг доказывало обратное. Перемены происходили только в сторону ухудшения. Каждый день приближал тупик, из которого не каждому было суждено найти выход. К зиме школу, как и детский сад, закрыли: учителей, желавших работать за гроши, не стало, все воспитатели перебрались в город. До ближайшей школы теперь нужно было добираться автобусом, который в последнее время не придерживался никакого графика. Теперь даже при наличии возможности учиться идти было некуда. Очередные замки повешены, объявления написаны. И в каждой строчке нет ответа ни на один вопрос, напротив, только новые возникают. Разрушение продолжалось. В поселке не осталось места красоте, ничему, что существует просто для того, чтобы радовать глаз. Да люди уже и разучились делать это. Их покидала надежда…

Однако семью Ленских ждало еще одно испытание. Однажды, когда матери, как обычно, не было дома, Миша пожаловался на боль в животе. Мара заварила ему мяты, уложила в кровать, но мальчику становилось все хуже. Местная больница тоже давно была закрыта. Оставалось ждать приезда врача из райцентра. Долго пришлось Маре дозваниваться до «скорой» по соседскому телефону. Наконец девочка услышала ровный, бесстрастный голос диспетчера. Вопросы, на которые Маре пришлось отвечать, разозлили ее:

— Приезжайте побыстрее! — кричала она в трубку. — Потом на месте во всем разберетесь! Приезжайте, ради всего святого, скорее, скорее!

Соседка тетя Глаша, добродушная пожилая женщина, на глазах которой выросла Мара, видя, что та едва владеет собой от страха, быстро оделась и пошла с ней дожидаться приезда врача. Мара собрала в кулак всю свою волю, в страхе наблюдая за тем, как корчится от боли маленький брат. Соседка снова побежала к себе за какими-то лекарствами, оставив Мару с Мишей. Плача от бессилия, она прижимала его к себе, брала на руки, шептала на ухо ласковые слова. Она вкладывала в них всю свою любовь к этому худенькому, истощенному смышленому мальчику, благодаря которому в этом доме звучал детский смех.

— Солнышко мое, потерпи. — Мара целовала Мишу в лоб, щеки, чувствуя нарастающий жар. Брат начал бредить. Он то приходил в сознание и тогда тихо скулил от боли, то умолкал, впадая в беспамятство.

Миша умер на руках Мары, так и не дождавшись машины «скорой помощи», которая все-таки приехала к нему. Так получилось, что вместе с врачами порог дома переступила вернувшаяся Катерина. Расталкивая людей в белых халатах, она выронила из рук пакет с продуктами и вбежала в комнату, где на кровати в неестественной позе лежало безжизненное тело ее сына. Оттолкнув Мару, она упала перед ним на колени, целуя свесившуюся тонкую ручку. Потом она страшно закричала и начала трясти Мишу, пытаясь посадить, но у нее ничего не получалось. Голова Миши безвольно болталась так, что подбородок касался груди. Врачу едва удалось оторвать руки матери от сына. Медсестра быстро сделала ей укол, после которого Катерина перестала кричать и замолчала. Еще через несколько минут, задав Маре вопросы, доктор объяснил, что это, скорее всего, перитонит. Мишу вряд ли бы довезли до больницы живым — слишком ослабленный организм. Врачебный термин прозвучал для убитой горем матери приговором. Она поднялась и застыла, не сводя глаз с Миши. Мара подошла, обняла ее, не вытирая потоки слез. Девочка не понимала, как можно перенести такое горе. Страдания маленького брата, которые она ничем не могла облегчить, навсегда останутся в ее памяти. Неужели можно прожить долгие годы с таким прошлым? И будет ли в будущем хоть немного счастья, покоя? Мара обнимала мать, не понимая, чего хочет больше: успокоить ее или себя. Катерина снова резко отвела руки дочери и посмотрела на нее таким взглядом, словно давно и открыто ненавидела ее. Мара отпрянула. Она уже видела однажды этот взгляд. Это было после смерти бабушки. Тогда Мара сказала себе, что должна понять горе матери, дать ей прийти в себя. Почему она снова забывала, что и для Мары смерть Миши — это очередная потеря? Почему она не помогает ей пережить горе? Ведь вместе всегда легче, так всегда было и будет.

— Мама, мамочка! — Мара протянула к ней руки, словно пытаясь стать ближе в эту трудную минуту, но Катерина покачала головой, сделала отрицательный жест. Она снова бросила на дочь взгляд, в котором явственно читалось, что она бы с удовольствием увидела на месте Миши ее, Мару.

— Оставь меня, уйди с глаз, — глухо сказала Катерина. Это был чужой голос, жестокие слова. Мара заплакала еще горше, потому что таким несправедливым казалось ей то, что происходило. Отвернувшись к стене, Мара плакала, и утешала ее соседка тетя Глаша, которая подошла и прижала девочку к себе. И тут Катерина указала на дочь пальцем и властно сказала: — Отойди от этой рыжеволосой ведьмы, Глафира. Все, к кому она прикасается, умирают один за другим. Я следующая…

— Побойся Бога, Катя! Что ты такое говоришь?! — Соседка перекрестилась.

— Знаю, что говорю… И тебе, Глафира Петровна, достанется от нее, вспомнишь мои слова.

Врач и медсестра недоуменно переглянулись.

— Это горе, горе говорит за нее, — отвечая на их безмолвный вопрос, тихо сказала тетя Глаша.

Катерина тоже услышала эти слова и усмехнулась. Она попыталась сделать шаг, хотела снова подойти к кровати, но ноги не слушались ее. Мара подбежала, подхватила ее под руку, сдерживая подступающие слезы. Соседка поднесла Катерине стакан с водой, медсестра пыталась усадить ее на стул. Катерина молча села. Врач развел руками, добавив, что более точно причину смерти мальчика может установить только вскрытие.

— Что? — Катерина неожиданно вскочила и подбежала к кровати, где лежал Миша. Откуда и силы взялись. В ее обезумевших от горя глазах горел недобрый огонь. — Не дам! Незачем копаться во внутренностях моего сына. Этим его уже никто не воскресит. Уходите все! Оставьте меня с ним…

Медики ушли первыми, за ними — соседка. Мара осталась стоять, думая, что сказанное Катериной ее не касается.

— А ты что стоишь? Особое приглашение нужно? — зыкнула на нее мать. Поправляя волосы Мише, она закусила дрожащие губы. — Уходи.

— Куда?

— Куда хочешь, только чтоб я тебя не видела.

— Мамочка, за что? Я ведь не виновата, я ни в чем не виновата! — Мара закрыла ладонями лицо.

— Уйди от греха, Мара! — Катерина накрыла сына одеялом, подоткнула со всех сторон, словно боясь, как бы ему не было холодно в их сыром, плохо отапливаемом доме. Легла рядом, обняла. — Уйди и на похороны не приходи, запрещаю. Похороню Мишу — уеду в город. Когда приеду — не знаю, вот уеду, тогда и возвращайся в дом. А сейчас не смей стоять здесь и слезы лить! Пошла вон!

Мара выскочила из дома в чем была. Приютила ее, конечно, тетя Глаша. Она ни о чем не спрашивала, переодела Мару, напоила горячим чаем и уложила в постель. Проснувшись утром, Мара долго не могла поверить, что все происшедшее — правда.

— Ты зла на мать не держи. — Тетя Глаша села на край кровати и гладила Мару по руке. — Она не в себе от горя. Такое пережить…

По мере того как отступал сон, девочке становилось страшно: как теперь жить? Неужели никогда больше не будет ничего светлого? Откуда? И надежды не осталось. К тому же после похорон Миши в дом Ленских пришла еще одна беда — Катерина начала пить. Она, как обещала, уехала на несколько дней из поселка, и где была — никто не знал. Мара с тревогой ждала ее дома, а однажды пришел какой-то подвыпивший мужичок и сказал, где искать мать. Мара нашла ее на могиле брата, в полном беспамятстве, а рядом лежала пустая бутылка из-под какого-то пойла. Где она его доставала, для Мары оставалось загадкой. За какие деньги получала, если и на кусок хлеба часто не было и копейки? Так происходило изо дня в день. Когда мать приходила в себя, Мара пыталась с ней поговорить, убедить, что так нельзя. Что так у них только прибавится проблем, но в ответ получала в лучшем случае молчание, а чаще:

— Мала еще мать учить. Проживи с мое, получи то, что я получила, тогда и разговаривать будем! — В голосе Катерины было столько злобы, что Мара перестала делать попытки наставлять ее на путь истинный. — Мне тридцать пять, а уже троих похоронила: мужа, мать, сына. Никогда не думала, что так все сложится.

— Я люблю тебя, мам. — Мара не держала на нее зла за то, что не слышала от матери последнее время доброго слова.

— Брось, Мара! — В голосе снова зазвучали стальные нотки, неприкрытое раздражение. — Зачем мне твоя любовь? Что мне с ней делать?

Мара не знала, что ответить. То, что вертелось на языке, все равно ничего не могло исправить, и потому Мара молча принимала одну грубость за другой. Она уже перестала верить в то, что отношение матери к ней когда-нибудь изменится к лучшему. Любила ли она вообще свою дочь, если может теперь вот так обращаться с ней? Мара вглядывалась в постаревшее, почерневшее от горя лицо Катерины, пытаясь найти в нем хоть малейший намек на мучившие ее вопросы. Тщетно… А Катерина вскоре зачастила в город, едва дожидаясь первого автобуса. Она быстро одевалась еще затемно и, громко хлопнув входной дверью, выходила во двор. Она знала, что Мара будет стоять у окна и смотреть ей вслед, но не оглядывалась. Ненависть, проснувшаяся в ней к дочери, росла с каждым днем, а потому видеть лишний раз ее лицо, рыжие волосы не было желания. И вообще этот дом, этот опостылевший поселок — пусть все горит огнем. Почему она должна снова и снова приезжать туда, где осталось ее разбитое горем сердце?

Возвращалась Катерина через день, а то и через несколько дней. Мара совсем издергалась, не представляя, где она пропадает все это время. Появлялась мать неожиданно, вваливаясь в дом растрепанная, грязная, пьяная. Мара подхватывала ее, едва стоявшую на ногах, укладывала в постель, снимала одежду, обувь, а потом подолгу сидела рядом, со страхом вслушиваясь в ее неровное дыхание. Это был то храп, то тихое посапывание, то вдруг полная тишина. Тогда Мара прислушивалась и улавливала едва слышные вдохи и выдохи. Она так боялась, что когда-нибудь мать не проснется после очередной пьянки. Даже такой, грязной, грубой, едва ворочающей языком, она была нужна Маре. Единственный родной человек, оставшийся у нее на этом свете. Хотелось верить, что мать одумается и перестанет пить. Но время шло, пролетело два года, а Катерина и вовсе дошла до крайностей. Она не являлась домой неделями, а потом возвращалась и выгоняла Мару на улицу среди ночи. Дочь по-прежнему вызывала у нее раздражение, а когда та пыталась уложить ее в кровать и напоить горячим травяным чаем, резко отбрасывала руку с чашкой.

— Отстань от меня со своей бурдой. Водки налей — выпью! Ишь, смотрит как. — Катерина наступала, а Мара пятилась к дверям. — Что-о, осуждаешь?! Вон, пошла вон. Не могу тебя видеть, рыжая паскуда, вон!

Ее пьяные крики будили соседей. Так случалось уже не раз и не два. Тетя Глаша как всегда забирала Мару к себе, а утром Катерина, нахмурив брови, настойчиво стучала в двери соседки.

— Чего шумишь-то? — Глафира Андреевна смерила Катерину осуждающим взглядом.

— Мара у тебя?

— У меня.

— Пусть домой идет, — глухо говорила Катерина и, не дожидаясь ответа, шла к себе.

— Что она там не видела и чего еще не слышала? — кричала ей вслед тетя Глаша. — Зачем она тебе в такую рань?

— Моя дочь, говорю, что домой пора!

— Иди поешь, потом пойдешь, — собирая на стол, обычно говорила Маре сердобольная соседка. Ей было тяжело видеть, как слезы то и дело наворачиваются на глаза Мары. — Переезжай ко мне насовсем. Как-нибудь проживем. У меня корова, а это сейчас большое дело. Да и сколько нам надо, как-нибудь протянем.

— Спасибо, только не могу я камнем на вашей шее повиснуть, и так столько раз вы меня выручали, — качала головой Мара, потуже переплетая тяжелую косу.

— Пустое говоришь, не о том. Главное, как тебе жить-то дальше? Вот беда. Не кончится все это добром. Бедная девочка, и что тебе делать?

— Ничего, тетя Глаша, — запивая горячим чаем хлеб с медом, отвечала Мара, хотя на душе у нее с каждым днем становилось все хуже, все темнее, все безнадежнее. Стараясь не подавать вида, Мара едва выдерживала жизнь, которая настала после смерти брата. — Есть люди, которым еще хуже приходится.

— И в городе у тебя родни нет?

— Нет, никого нет. Остались мы с мамой.

— Знаешь, я все чаще думаю, что уехать тебе нужно отсюда.

— Куда?

— В город. Да не в ближайший райцентр, а подальше. Там точно найдешь хоть какую-то работу. Работы ты, я вижу, не боишься. Тебе лет-то сколько? — спросила тетя Глаша.

— Шестнадцать, в марте вот семнадцать будет.

— Дите дитем, а что делать? Ты не белоручка, авось пристроишься. Здесь тебе мать жизни не даст, да и впереди ничего, совсем ничего. Голод, холод, пьяные мужики поселковые. Оно, конечно, и в городе своего дерьма хватает, так ты уж присматривайся-то к людям. Да и с мужским братом поосторожнее, чтобы не обманул кто. Никому не верь, Мара, только себе.

— Вы так говорите, тетя Глаша, будто я с узелком в руках стою и собираюсь на последний поезд.

— А ты подумай над моими словами, девочка. Уезжай, послушай меня. Здесь нечего тебе ждать, нечего…

— А как же мама? — Мара считала, что бросать ее такую — предательство. Кому она нужна такая. Вот уже местные алкоголики так и подстерегают ее, все норовят отобрать то, что очень изредка несет она домой после возвращения из города. Уже несколько раз Мара отбивала ее у этих пьяных, вонючих, едва стоявших на ногах мужиков. А когда-нибудь попросту упадет мать спьяну у крыльца и зашибется насмерть или замерзнет, если зима.

— О себе тебе надобно подумать, девочка, — настойчиво твердила тетя Глаша. — Катерина свою дорогу выбрала. Ты ей не указ, как я посмотрю. Она ведь ради тебя не собирается снова стать прежней?

— Думаете, я ее не просила? — обиженно заметила Мара. — Сколько раз, да она и слушать ничего не хочет.

— Знаю, что просила, оттого и говорю — уезжай.

— Кому я там нужна? — поднимаясь из-за стола, сказала Мара, но про себя решила, что в словах соседки есть доля здравого смысла. Уж и вовсе ни во что превратиться в поселке можно. Того и гляди, попытаешься найти успокоение на дне бутылки, как мама, как все те, кто давно отчаялся, не найдя в себе сил дальше бороться. Нет, ей так нельзя. Не для того она на свет появилась, даже со своими веснушками и рыжими патлами. Она выберется из всего этого, а потом вернется и заберет маму. Говорят, в городе от всего лечат, и от пьянства тоже. Нужно только начать действовать, а не ждать. Ждать больше нечего. Мара подняла синие влажные от слез благодарности глаза на тетю Глашу. — Спасибо вам за все, век не забуду.

— Погоди. — Соседка вышла из комнаты и вскоре вернулась, держа в руках деньги. — Возьми, пригодятся, небось. Сумма небольшая по нынешним временам, но не обессудь.

— Что вы? — Мара попятилась.

— Бери, говорю. Бери, не отказывай, сделай милость.

— Тетя Глаша, как же мне отблагодарить-то вас за все? — Голос Мары дрожал.

— Уезжай поскорей — вот и вся благодарность, а я буду молиться, чтобы у тебя все получилось, как надо. Ты, золотко, другой жизни достойна, — всхлипнула та. — Уезжай и устрой там жизнь прекрасную и счастливую, всем на удивление. От души тебе этого желаю! — Тетя Глаша прижала руку к груди, глубоко вздохнула. Она вдруг представила, что видит Мару в последний раз.

Мара кивнула головой. Стремительно подойдя, Мара крепко обняла тетю Глашу, несколько раз поцеловала ее в щеки, лоб и быстро выбежала из комнаты. Она не видела, как женщина сложила пальцы щепотью и три раза перекрестила ее, глядя вслед глазами, полными слез. Это были слезы радости. Глафира знала, что девочка приняла решение, а значит, у нее есть шанс начать другую жизнь.

* * *

Раскатистый, зычный храп продолжался, он разбудил и теперь никак не давал Маре уснуть. Это было ее первое путешествие, и раньше она думала, что под стук колес спится крепко. Иногда Мара позволяла себе мечтать, представляя себя летящей на самолете, мчащейся в автомобиле или, на крайний случай, едущей в поезде. Ей казалось, что она обязательно получит от поездки незабываемые впечатления, наблюдая, как за окном мелькают неизвестные постройки, леса, случайные прохожие, а потом ничто не потревожит сон, окруженный романтикой путешествия, пусть не очень дальнего, но все же. Но в реальности получалось иначе. Что делать, если она с детства терпеть не могла, когда кто-то даже негромко посапывал рядом. Когда бабушка еще была жива, Мара любила засыпать у нее в кровати, выдумывая всевозможные поводы, чтобы улечься именно на этом месте. Бабушка легко уступала просьбе внучки и, рассказывая ей на ночь очередную сказку, улыбаясь, смотрела, как слипаются веки Мары, как она беспомощно моргает, попадая во власть сна. Но среди ночи девочка обычно просыпалась: бабулин храп напрочь лишал ее желания оставаться здесь, и Мара осторожно перебиралась или в свою кровать, или в кровать матери. Быстро согреваясь рядом с Катериной, Мара сворачивалась калачиком и засыпала. Утром бабушка называла ее лягушкой-путешественницей, а мама посмеивалась:

— Попадется тебе муж-храпун, что делать будешь, красавица?

Мара никогда не снисходила до того, чтобы отвечать на подобную чепуху. Этот вопрос к ней не имел никакого отношения. Во-первых, Мара уже давно, лет в восемь, решила никогда не выходить замуж, а во-вторых — не считала себя красавицей, скорее наоборот. Она изо дня в день видела свое отражение в зеркале, испытывая брезгливость, переходящую в отвращение. Ей казалось, что на ее лице этих уродливых ярко-рыжих пятнышек становится все больше. Мара даже пыталась пересчитать их, как будто это что-то могло изменить. Однако веснушек было слишком много, и она сбивалась со счета, раздраженно отворачивалась от зеркала. На самом деле небольшие, становившиеся заметными весной веснушки ничуть не портили Мару. Они придавали ее лицу особую привлекательность. Девочка еще не понимала, насколько красивой и экзотически-притягательной становилась день ото дня. Видя в зеркале свое отражение, Мара недовольно морщилась, даже не предполагая, какую службу сослужит ей ее необычная внешность. Густые рыжие волосы с медным отливом тоже не вызывали у Мары положительных эмоций. С какой завистью смотрела она на девчонок с тощими светло-русыми хвостиками, с бледной кожей, с просвечивающимися тонкими голубыми прожилками. Ну почему одним так везет от рождения, а другим достается столько страданий?! Неужели ей всю жизнь придется носить эти безобразные веснушки, длинные пышные яркие космы, за которые ее дразнили рыжей и бесстыжей все, абсолютно все, и взрослые, и дети, все кому не лень? Это несправедливо. И высоченная такая — выше всех своих сверстниц. Быть дылдой тоже дело невеселое. Мара никогда не думала, что все эти, на ее взгляд, недостатки скоро сослужат ей добрую службу, а пока она страдала, думая, что не заслужила того, чтобы быть такой невезучей.

— Ну зачем мне все это? — ворчала Мара, обращаясь к самой себе, сверкая синющими глазами-блюдцами. — В древности, между прочим, таких сжигали на костре. Их принимали за ведьм! Хотела бы я стать ведьмой и сделать так, чтобы меня никто не замечал. Чтобы никто не прятал усмешку, разглядывая мое лицо, волосы.

У кого-то заветной мечтой была игрушка, ожидание какого-то подарка, а Мара мечтала о мантии-невидимке, которая укрывала бы ее от людских глаз. Ей так надоело выделяться из толпы своей яркой внешностью. Но время шло, и к этой детской просьбе прибавилась совсем иная: Мара согласна была остаться уродиной, только бы мама снова стала прежней — ласковой и доброй. Только бы она перестала превращаться в озлобленное существо, пропитанное запахами алкоголя и немытого тела. Больше не осталось у Мары желаний. Зачем другие, когда все зависит только от того, вернется или не вернется мама из города, когда вернется и в каком состоянии? Это становилось невыносимым. Ожидание очередного скандала, стыд, который разъедал Мару. Она не любила выходить на улицу, потому что соседи тут же начинали жалеть ее, причитать о злой судьбе, которая обрушилась на девочку. Их жалость не была нужна Маре. Она ведь ничего не могла изменить. Зачем лишний раз напоминать девочке о той жизни, которую она влачит, от которой нечего ожидать чего-то хорошего? Мара замыкалась и последнее время общалась только с тетей Глашей.

Сейчас Мара точно знала, что окончательная потеря надежды на лучшее, падение мамы и убежденность соседки смогли настроить ее на скорый отъезд. Припрятав деньги, которые дала тетя Глаша, Мара изо дня в день размышляла над тем, когда лучше уехать: скоро весна, совсем скоро. Пройдет ее день рождения, очередной будничный день, когда она как обычно останется без подарков, а мама обязательно напьется. Так случалось уже не раз, и Мара, по правде, не хотела снова наблюдать эту картину. Чего же ждать? Решив сделать подарок самой себе, она наметила отъезд именно на канун своего дня рождения. Долго ли собираться, когда вещей раз-два и обчелся? Расписание поездов Мара знала отлично. Спасибо маме: сколько раз бегала на станцию встречать проходящие поезда в надежде увидеть ту живой и невредимой. Теперь есть деньги на билет, есть паспорт, есть немного сухарей, которыми ее угощала тетя Глаша, а Мара предусмотрительно припрятала на случай отъезда. Вполне можно срываться с места в любой момент. Матери, кажется, все равно, так что нужно действовать.

И однажды вечером Мара решилась. Поглядывая на движущиеся стрелки часов, она облизала сухие от волнения губы. Время неумолимо идет вперед, а что меняется? Жизнь затягивает ее в бесконечную темноту, безысходность. Катерины снова вот уже три дня не было дома. Никому этот дом, кажется, не был нужен: Мара не находила в нем покоя, мама совершенно не заботилась о его уюте. Какое там! Она вообще ни на что и ни на кого не обращает внимания после смерти Миши. Для нее весь мир теперь на дне бутылки, а все, кто пытается отнять ее, — враги, негодяи. Мара больше не ощущает в себе сил быть в их числе. Она первая, кого Катерина обвиняет во всех смертных грехах. Кажется, будет лучше, если она исчезнет из дома вот так — без предупреждения, неожиданно. Словно и не было ее вовсе. Мара закусила губу от обиды — мать даже не заметит ее отсутствия. И от этой мысли на глаза навернулись слезы. Жалость к себе захлестнула Мару и вскоре сменилась тупой болью. Избавиться от нее можно, только покинув опостылевшие стены. Решение было принято. Небольшой узелок собран. Нет у нее вещей, нет ничего дорогого, что она хотела бы взять с собой. Вспомнив, что бабушка обычно каждое дело начинала с молитвы, Мара решила войти в ее комнату, подойти к образам, обратиться к ним, но в последний момент остановилась перед закрытой дверью. Нет, она не станет молиться. Если есть высшие силы, они все видят, они с ней. И если нет ни единого знака, который бы остановил ее, значит, она не станет тратить время на слова. Нужно действовать.

Под стук колес Мара вспоминала, как, выйдя из дома, спрятала ключ от двери под половиком у порога. Постояла во дворе, оглядывая коричневое месиво с островками грязного снега, в которое превратились дорожки, неухоженный огород. Он, похоже, так и не будет засажен и в этом году. Мара бросила беглый взгляд на повалившийся сарай, сломанный в нескольких местах забор. Открытая калитка противно поскрипывала. Подняв глаза на крышу, где вертелся под потоками ветра деревянный петушок, которого, по словам бабушки, сделал отец, Мара улыбнулась. Казалось, ветер усиливается, а петушок тревожно вращается, словно понимая, что происходит что-то особенное, важное. Еще мгновение — и он громко закричит, прощаясь со своей юной хозяйкой, подгоняя ее. Быстро повернувшись, Мара прошла через двор, закрыла за собой калитку и зашагала прочь. Она ни разу не оглянулась, не желая больше видеть дом, в котором ей стало так тяжело, невыносимо жить. Не осталось светлых воспоминаний, столько плохого произошло с Марой за последние два года, что оно решительно отодвинуло все светлое, что, без сомнений, было в ее недолгой жизни. Мара ругала себя за то, что позволила дурному настолько взять верх. Оптимистка по натуре, она пыталась выудить из потаенных уголков памяти воспоминания об отце, о тех временах, когда в доме часто звучал смех, песни, когда бабушка заплетала Маре косы, целовала веснушки, когда маленький Миша бегал по дому и везде звучал его смешной лепет. Но как только тепло начинало разливаться по телу, покой и умиротворенность наполняли душу, память старалась как можно подробнее воспроизвести дни похорон бабушки, брата, пьяный оскал матери, ее грубый голос, бранные крики. Все это беспощадно вытесняло доброе и светлое. Мара чувствовала, как сердце ее колотится, сжимается, угрожая перестать повиноваться своей хозяйке. Оно давало понять, что нелегко то и дело возвращаться туда, где столько боли, страданий. И теперь стоило Маре снова задать себе вопрос: «Как там мама… без меня?», как сердце тут же отозвалось бешеным галопом, а совесть предательски запустила коготки вины в саму душу. Умеет она это делать, но нужно во что бы ни стало заставить ее спрятать когти. Мара закрыла глаза, положила на веки горячие ладони, с силой прижала их. Темноту сменили разноцветные искры — Мара перестаралась, сильно надавив на глаза. Не было боли, только эти цветные огоньки, вспыхивающие, кажется, везде. Пусть пляшут. Лучше наблюдать за ними, отключаясь от противного храпа, забыв о том, что нужно спать, что впереди — чужой город, совершенно чужой. Мара почувствовала под пальцами теплую влагу. Ну вот. Она снова плачет. Как часто она это делала в последнее время. Посмеиваясь над собой, Мара решила, что с этим нужно бороться, иначе войдет в привычку и на салфетки и носовые платки уйдет целое состояние. Ей ни к чему такая расточительность.

Сна не было. Мара лежала, стараясь отвлечься от навязчивого храпа. Сделать ей это было трудно. Оставалось снова отдаться в руки безжалостной памяти. Мара вернулась к событиям прошедшего вечера, когда она решительно вышла за околицу поселка. До вокзала нужно было пройти километра два. Посмотрев на свои поношенные сапоги, грязь, в которую ноги вгрузали по самые щиколотки, Мара вздохнула. Пальтишко тоже не слишком спасало от холода, согревал только пуховый платок бабушки, который Мара носила после ее смерти. Потуже завязав его под подбородком, Мара ощутила мягкое прикосновение к шелковистому пуху. Бабушка была мастерица. В ее платках ходило практически все женское население поселка. И хоть Мара и сама умела вязать, до такой работы, по правде, ей еще было далеко.

— Ничего, я научусь, я все смогу, если надо — все! — Мара решительно зашагала по вязкой грязи.

На пути оказались опустевшие, давно заброшенные одноэтажные просторные дома из белого кирпича, в которых когда-то жили цыгане. Постройки выглядели солиднее, чем большинство домов в поселке. Выросли они быстро, когда неожиданно появились новые поселенцы, наведя панику и переполох среди населения поселка. Женщины смотрели на них с опаской, предупреждая детей, чтобы не вздумали даже разговаривать с этой черномазой братией. Однако, несмотря на предупреждения, дети любили тайком прибегать сюда, слушать громкие разговоры, есть печеную картошку, петь душевные песни у костра. Мара тоже не один раз без спроса побывала у гостеприимных, шумных цыган. Но однажды все здесь стихло: табор собрался и покинул обжитое место. Позднее из разговоров взрослых Мара узнала причину столь неожиданного решения: убили цыганского барона. Дома опустели и теперь взирали на окружающих пустыми окнами с выбитыми стеклами.

Проходя мимо построек, Мара не удержалась, чтобы не подойти к ним поближе. Она прошла мимо первых домов, отмечая, как отсутствие жизни делало свое дело: стены отсырели, кое-где кирпич треснул, в пустых проемах окон хозяйничал ветер. Во дворах лишь грязь и столбы с остатками веревок, на которых когда-то сушили белье. Поддавшись неожиданному порыву, Мара открыла дверь одного из домов и вошла внутрь. Здесь было сыро, холодно, пусто. Темнело, и Мара шла, осторожно ступая. Ей было жутковато. Вспоминалось, как по этим большим комнатам бегали босиком ребятишки с вечно измазанными личиками, сновали женщины, одетые в немыслимое количество юбок, в ярких платках, часто курившие трубки. Тишина, стоявшая теперь в доме, казалась зловещей. Но вдруг Мара различила едва уловимый шорох, и тут же прозвучал голос, испугавший ее настолько, что тело застыло, перестав повиноваться. Страх сковал Мару, ей чудилось, что удары ее сердца эхом отзываются в пустом пространстве.

— Стой! Не оборачивайся! Ты кто такая? — Голос был строгий, мужской. Мара не могла ответить, потому что в этот момент словно онемела. Бежать тоже не могла — ноги словно пригвоздили к полу. А голос прозвучал еще требовательнее. — Стой, не двигайся!

— Стою… — прошептала Мара, услышав за спиной негромкие шаги. Она не оборачивалась, зажмурилась, прижав к груди свой маленький узелок. Прошло несколько мгновений.

— Глаза-то открой. — Теперь в голосе была насмешка. — Я не привидение.

Открыв глаза, Мара увидела невысокого парня, одетого так же бедно, как и она сама. Он явно замерз, потому и потирал руки. Его чернющие глаза пытливо уставились на Мару, брови сошлись на переносице, но лицо не казалось суровым, скорее комичным. Это все из-за шапки. Потрепанная ушанка придавала незнакомцу комичный вид, и Мара прыснула. Страх отступал, уступая место удивлению и любопытству.

— Что смешного? — явно смутился парень.

— Ничего, — сразу ответила Мара, машинально поправляя платок. К ней вернулась смелость. — Плакать мне, что ли?

— Что ты здесь делаешь?

— А тебе-то что? — окончательно осмелела Мара.

— Бойкая ты, как я посмотрю!

— По-другому сейчас нельзя, — стараясь выглядеть как можно увереннее, ответила Мара. Желание казаться бесстрашной на самом деле подействовало. Она уже не чувствовала опасности от этой неожиданной встречи и потому решительно протянула руку. — Давай знакомиться по-человечески. Меня зовут Мара, а тебя?

— Филипп, — протянул он в ответ холодную ладонь, осторожно отвечая на крепкое рукопожатие.

Синие глаза девушки смеялись, и он почувствовал, как попадает под власть этого магнетического взгляда. Что-то в ней, плохо одетой, замерзшей, было такое, что притягивало, как магнит. С ним такое уже бывало. Он знал, что теперь не сможет нормально разговаривать, потому что примется задумываться над каждым словом, а это всегда делает его глупым, уязвимым. Филипп шмыгнул носом, сетуя, что встретились они не в самый лучший момент его жизни. Он уже сожалел, что сам затеял это неуместное знакомство. Вот увидела бы она, как он здорово дерется, как уважают его сверстники и парни постарше! Тогда она бы наверняка гордилась знакомством с ним, а теперь… Все в прошлом. Он — сбежавший из дома пацан, которого, может быть, никто и не станет искать. Кому он нужен? Никому нет до него дела. Былинка на ветру, куда дует — туда и унесет его. И сопротивляться нечего, потому что ему все равно, где оказаться, лишь бы подальше от родного дома. Это раньше в нем было уютно, но после смерти отца мать вышла замуж и словно позабыла о том, что у нее есть сын. Он стал лишним в их просторном доме. Отчим не потрудился найти с ним общий язык, а значит, решение принято верное. К тому же вчера этот широкоплечий детина поднял на Филиппа руку. Он посмел таким способом утверждать свою власть. Нет, наверняка ему и в голову не могло прийти, что этот невысокий парнишка так ответит. Филипп снова ощутил боль в руках, в онемевших кулаках, обрушивших град ударов на взрослого мужчину. От неожиданности отчим упал на пол, сильно ударившись головой, а Филипп продолжал бить его, ощущая, как кровь разогревается, разливается по телу, разнося в самые дальние его уголки сознание сладкой мести, удовольствия от каждого удара. Не было жалости, а вид крови на лице, волосах отчима распалял парня все больше. В какой-то момент он перевел дух и услышал неприятный хрип. Отчим извивался на полу, пытаясь что-то сказать. Последний раз пнув его под ребра, Филипп наскоро оделся и вышел из дома, прихватив с собой кое-какие деньги. Он совершенно спокойно вытащил их из кармана тулупа отчима и при этом грубо выругался: слишком ничтожная сумма. Ничтожна, как и тот, кто в этот момент лишился ее.

Филипп давно решил для себя, что дома ему оставаться нечего. Он все ждал какой-то подсказки свыше, что ли? Но этот вечер поставил жирную точку вместо знака вопроса. Филипп ушел, не жалея ни секунды об этом. Пусть живут как знают. Ничего, он не пропадет. Он найдет себе в городе такую работу, что все только позавидуют. Он на многое способен, только бы немного удачи — без нее, как известно, никак нельзя. Ему обязательно повезет!

Из задумчивости Филиппа вывел голос девушки:

— Красивое у тебя имя, — улыбнулась Мара. Все это время она уже бесстрашно разглядывала своего нового знакомого. — Филипп. Мне нравится.

— Обычное, по-моему. Имя как имя, а вот твое я впервые слышу.

— Все правильно. Это папа придумал. Вместо Марфы Мара.

— Он у тебя, наверное, фантазер? — Филипп переминался с ноги на ногу, чувствуя, как жар разливается по лицу. Эта девушка с невероятно красивыми глазами, цвет которых из-за темноты казался темнее, нравилась ему все больше. Он словно видел в ней себя: такая же бедная, такая же смелая и, кажется, такая же одинокая.

— Нет отца давно. Умер. Я, честно говоря, уже и не помню его, совсем не помню. Все, кого я любила, уже на том свете. Только мать жива, но ненавидит меня. Я не нужна ей.

— Извини. Знакомая ситуация. — Филипп искренне сожалел, что затронул больную тему. Кажется, у них больше общего, чем может показаться с первого взгляда. Пытаясь исправить ошибку, он задал вопрос еще более сложный и малоприятный: — А что ты здесь делаешь?

— Иду на вокзал, а сюда зашла проститься, — честно призналась Мара. — Мы здесь часто играли вместе с цыганскими девчонками и мальчишками. Это была наша тайна. Ели печеную картошку и слушали, как они поют на все голоса. У них ведь все поют, совершенно все.

— Ты почему одна идешь на вокзал? Уже поздно.

— Я так решила.

— Кто это мог отпустить тебя в такую даль на ночь глядя? — недоверчиво покосился Филипп.

— Никто меня не отпускал, я сама себе хозяйка.

— Сами себе хозяева только беспризорники, а ты, похоже, не из таких, хотя и не из зажиточных, — философски изрек Филипп, сдвигая шапку на макушку. Он подвязал ее смешно висевшие меховые уши и снова нахмурил черные брови. — Ты что натворила?

— Что ты пристал, честное слово?! Ничего я не натворила! — вскипела Мара. — Сам сидишь тут в темноте, как крыса, выбрался исподтишка, напугал. Я же тебя ни о чем не спрашиваю!

— А ты спроси, мне скрывать нечего!

— Мне тоже, только и говорить об этом лишний раз совсем не хочется. Легко, думаешь, признаваться в том, что никому не нужен, что все рушится и нет надежды? Легко, по-твоему, сказать, что ты по собственной воле бежишь из родного дома? — Мара вздохнула. Ей и в самом деле не хотелось говорить о причинах, по которым она оказалась здесь. Она развела руками, мол, так-то, и увидела, как Филипп понимающе кивнул.

— Ладно, проехали, — буркнул он. — Иди куда шла.

— А ты сам-то как здесь оказался? Лицо твое мне незнакомо. Ты не поселковый.

— Я иду издалека, — уклончиво ответил Филипп. — Кончай вопросы задавать.

— Слушай, а нам случайно не по пути? — не унималась Мара. Она не представляла, как сейчас выйдет из дома, а он снова останется здесь один в наступающей тьме и холоде. Жаль его, а самой — страшновато, как ни крути. Да и ей со спутником было бы веселее.

— Нет, не думаю.

— Тебе ведь тоже в город нужно, правда? — Мара не собиралась так просто сдаваться.

— Кто-то обещал не задавать вопросов.

— Кто-то говорил, что ему скрывать совершенно нечего! — Мара глянула в окно — на улице становилось все темнее. Время не останавливалось, ему не было дела до приключений Мары. Девушка подумала, что так можно и на поезд опоздать. — Ладно. Не буду тебе мешать. Пойду куда шла. Прощай, Филипп. Удачи тебе.

— Спасибо, — тихо ответил он. Мара повернулась и направилась к выходу. — Постой!

— Что еще? — нетерпеливо спросила она.

— Я хочу тебя попросить.

— О чем?

— Сними, пожалуйста, платок.

— Это еще зачем? — удивилась Мара, недоверчиво глядя на Филиппа.

— Пожалуйста, это важно для меня, — снова попросил он, и в его голосе было что-то такое, что пальцы Мары сами собой быстро взялись за кончики платка и развязали его. Чуть запрокинув голову, Мара почувствовала, как две косы, которые она заплела, вырвались из шерстяного плена и, покачиваясь, расположились на спине. В глазах Филиппа застыл восторг. — Я так и думал!

— Ну, что такое?

— Ты очень красивая! — подходя к Маре, сказал Филипп. Он осторожно коснулся ее волос, разглядывая их и словно не веря, что они настоящие. — Невероятно! Разве можно быть такой красивой?!

— Издеваешься? — Мара тут же набросила платок на голову, дрожащими пальцами завязала узел под подбородком.

— И не думал. Я честно говорю, чтобы ты знала об этом! — горячо произнес Филипп.

— Ты первый, кто сказал мне такие слова. — Мара никогда не думала, что ей будет настолько приятно их слышать.

— Врешь ты все, — улыбнулся Филипп.

— Не вру!

— Тогда ты жила среди слепых, — сделал заключение Филипп. — Только незрячий не увидит, какая ты красивая. Ты необыкновенная. И зачем я тебя встретил…

— Случайность.

— Я не верю в случай. Ты такая красивая, что я чувствую себя Квазимодо рядом с тобой.

— Ладно, верю, — усмехнулась Мара, отметив, что парень, может, и понаслышке, но знаком с Гюго. Среди книг, которые она брала читать в местной библиотеке, были и его романы.

— Будь осторожна. С твоей внешностью в городе можно попасть в нехорошие истории, всегда сто раз подумай, прежде чем сделать следующий шаг.

— Поехали вместе. Вместе всегда легче, — предложила Мара, поняв, что не хочет расставаться с этим черноглазым чудаком. Он вызывал у нее симпатию и не только потому, что неожиданно назвал ее красивой. От него исходила уверенность, сила, он был открыт, искренен. Хотелось отвечать ему тем же. Мара подыскивала теплые слова, но пока не находила их. Филипп явно не был красавцем, и ростом — едва выше ее самой, ношеная-переношенная одежда и щетина на небритом лице явно не способствовали возникновению у Мары дежурных комплиментов. Однако она быстро решила, что внешность здесь не главное, и потому произнесла, сама себе удивившись, что осмелилась выпалить это: — В тебе тоже есть что-то притягательное, магнетическое. Внутренняя сила, что-то, что заставляет тебе доверять.

— Спасибо, — растрогался Филипп. Но через мгновение он вдруг подумал, что Мара наверняка не говорила бы о нем с таким восторгом, а считала бы монстром, узнав о событиях, происшедших в его доме накануне. Ему и самому становилось не по себе, когда он вспоминал отчима, корчившегося от боли, просившего пощады. Тогда в его сердце не было жалости, а сейчас он уже сожалел о том, что не сдержался. Нужно было просто уйти.

— С тобой не нужно притворяться, — добавила Мара. — Мне сейчас кажется, что я знаю тебя очень давно. Ты настоящий!

— Для мужчины эти слова дорогого стоят.

— Все, мы подбодрили друг друга. — Мара поправила платок, съехавший слишком низко на лоб, взяла узелок, который лежал у ее ног. Пожалуй, она сказала даже больше, чем нужно, но говорила от души. — Я должна идти. Прощай. Мне жаль, что ты не хочешь пойти со мной. Наверное, у тебя другие планы.

— У меня они еще не сложились, — честно признался Филипп. — Осталось еще немного подумать, и я решу, что делать. Мне нужна тишина и одиночество, чтобы разобраться со своей чертовой жизнью. Потому я здесь. Еще одна ночь накануне новой жизни.

— Она у нас только начинается, — заметила Мара. — Но, честно говоря, очень хочется хоть немного хорошего. Его почему-то было так мало.

— Согласен.

— Мы должны все изменить сами. Если никому нет до нас дела, то только сами, понимаешь? — взволнованно произнесла Мара.

— Да.

— Прощай, скоро станет совсем темно, а мне еще далеко идти.

И вдруг Филипп взял ее за руки и крепко сжал их.

— Не уходи, останься до утра. А до завтрашнего утра мы вдвоем что-нибудь придумаем. — Он говорил взволнованно, сбивчиво. Мара ощущала его горячее дыхание. Оно не было приятным — от Филиппа разило дешевыми сигаретами. — Останься.

— Нет, — решительно ответила Мара, отступая. — Я тебе не советчица. Ты должен сам разобраться со своей жизнью, а я — со своей.

— Пожалуйста. — Вкрадчивый голос Филиппа стал его последней надеждой, но Мара покачала головой. — Не бойся, останься.

— Нет. Я сейчас пойду. — Мара решительно высвободила руки. — Прощай, я буду рада, если у тебя все сложится так, как ты мечтаешь.

— Взаимно. Может, встретимся еще когда-нибудь, — отворачиваясь, ответил Филипп. Он больше не мог видеть ее. Не понимая, почему так разволновался, он злился на себя, стараясь найти успокоение в спасительной сигарете. Сейчас эта рыжеволосая красотка уйдет, и он с наслаждением закурит, глубоко втягивая едкий дым. Пусть же уходит скорее, ему тягостно ее присутствие. Да что же с ним? Филипп, не оборачиваясь, буркнул: — Иди с богом.

Мара удивленно пожала плечами и быстро пошла к выходу. На улице стемнело, ей нужно было спешить. Мара шла очень стремительно, словно не стало на дороге вязкой грязи. Каждый шаг отдавался в ушах громким звуком, неприятным чавканьем. Она подгоняла себя, говоря, что идти осталось немного, что возврата назад нет. В отличие от Филиппа, она точно знала, что должна поскорее уехать отсюда, чем дальше, тем лучше. А потом… Мара не хотела задумываться над тем, что будет потом. Она всецело полагалась на свою судьбу.

* * *

Мара не заметила, как снова уснула. Тело ее постепенно заняло более естественное положение, мышцы расслабились. Мара спала, долго не меняя позы. Она словно провалилась в бездну, перестав ощущать что бы то ни было. Вагон покачивался, почти все пассажиры спали. Только сосед Мары снизу не спал. Он вдруг проснулся и теперь никак не мог снова вернуться в страну сновидений. Именно поэтому храп, так раздражавший Мару, прекратился и она смогла спокойно уснуть. Глубокий сон сковал ее веки, отключил от всех мыслей, воспоминаний. Он давал ей возможность хоть немного отдохнуть перед вереницей впечатлений, потрясений, разочарований и удач, которые ждали Мару впереди.

До них оставалось совсем немного. Солнце светило прямо в окно купе. Улыбаясь во сне, Мара подставляла лицо его теплым лучам. Ей снилось, что она, как героиня одной ее любимой книги, спускается по ступеням длинной роскошной лестницы, спускается навстречу любимому. Он построил этот великолепный дом для нее. Он любит ее, как же он ее любит! Еще мгновение, и она окажется в его объятиях. Их руки нежно соприкоснулись, а лица все ближе, ближе. Мара все явственнее ощущает тепло, исходящее от его загорелого лица, но… Что такое? Мужчина резко отпрянул, разжав объятия. Мара слышит, как его грубоватый голос насмешливо произносит:

— Ты обманула меня! Ты колдунья, ведьма! Рыжая ведьма! Ты околдовала меня! — Улыбка сходит с лица спящей.

— Проснись же. — Кондуктор осторожно тряс Мару за плечо. Она подскочила, сонно потерла глаза. — Наконец-то очнулась, спящая красавица. Подъезжаем, пора собираться.

Грубоватый голос кондуктора очень напоминает Маре тот, из сна. Тяжело опустившись на невысокую подушку, Мара вздохнула. Солнечный свет играл в купе, перемещая тени. Это была забава, за которой можно наблюдать бесконечно. Но поезд начал замедлять ход, и Мара решительно поднялась. Пригнувшись, она села, посмотрела вниз — там никого не было. Вероятно, ее соседи уже были в тамбуре или сошли с поезда раньше. Но ей не было никакого дела ни до них, ни до кого бы то ни было. Быстро собрав постель, Мара отнесла ее кондуктору и, вернувшись в купе, села. Она видела, как поезд замедляет ход, подъезжая к конечной точке своего путешествия. Мара разволновалась, пожалуй, впервые осознав, что до начала новой, абсолютно самостоятельной и непредсказуемой жизни осталось совсем немного. Нервно переплетая косу, Мара смотрела на высокие массивы домов, плывущие за окном, шеренги деревьев с голыми ветками. Невероятное количество автомобилей проезжало по широкой, вычищенной от остатков снега дороге. Мара, открыв рот, наблюдала за ними. За свою недолгую жизнь она лишь пару раз была с матерью в райцентре, который тогда показался ей величественным, важным, не то что узкие, вечно изрезанные грязными колдобинами улочки родного поселка. Здесь тоже встречались автомобили, рейсовые автобусы, всегда переполненные, старые, с облезшей краской, с невероятно громко работающими двигателями. Мара вспомнила, как не любила запаха выхлопов, каждый раз зажимая нос. Мать качала головой, глядя, как морщится Мара, но ничего не говорила. Девочка сначала напрашивалась с ней в поездку, а потом не могла дождаться возвращения. Катерина, сожалея, что поддалась уговорам, то и дело поглядывала на бледное лицо дочери. Мара ловила на себе укоризненные взгляды и ждала, когда они с мамой снова окажутся на автобусной остановке. Это будет означать окончание путешествия. Вернувшись в поселок, Мара всегда чувствовала успокоение. Она знала здесь каждый уголок. Ей казалось, что так будет всегда, что она в безопасности. Но настал момент, когда эта жизненно важная иллюзия перестала существовать. Мара созрела для того, чтобы навсегда покинуть родные места.

Она не знала, как сложится ее жизнь в незнакомом городе, но сейчас к этому все сильнее добавлялась тревога. Все казалось сказкой, в которую она попала совершенно случайно. Девушка зажмурилась и снова открыла глаза: картина за окном продолжала впечатлять ее. Мара не могла до конца разобраться в своих ощущениях. Восторг сменялся паникой, паника — восхищением. Все здесь было ей в новинку, но пока оставалось чужим, и отрешенные лица случайных прохожих казались девушке слишком равнодушными. Все эти люди погружены в свои проблемы, им не было никакого дела до Мары. Как их много! Нескончаемые реки, бегущие каждая в своем направлении. Движения потоков стремительны. Конечно, им нет никакого дела до взволнованной, растерявшейся девушки. Что такого: стоит себе, открыв рот от изумления, пытается переварить поток информации, лавиной накатывающийся на нее, оглядывается вокруг, ища поддержки. Ее не будет. Здесь больше, чем где бы то ни было, ощущается оторванность людей друг от друга. Мара пытается сориентироваться в этом незнакомом многолюдном месте, чувствуя, как сердце взволнованно скачет, устанавливая своеобразный рекорд скорости ударов в минуту. Оно бьется, словно хочет вырваться из груди, но для чего? Только не для того, чтобы вернуться обратно. Мара прижала руку к груди, проглотила комок. Поезд остановился. Она понимала, что нужно идти, но только теперь почувствовала, как это нелегко — идти в никуда.

Медленно двигаясь по перрону, Мара внимательно разглядывала объявления, многочисленные табло с информацией. У нее кружилась голова от непривычно большого числа людей, проходящих мимо. Здесь было столько контрастов: рядом с роскошью соседствовала неприкрытая нищета. Белое и черное переплелось, выливаясь во впечатления чего-то величественного, но загадочного, что таит в себе массу открытий и опасностей. Мара пыталась разобраться в своих первых впечатлениях. Ее удивила огромная армия нищих, попрошаек. Грязные, в лохмотьях, они явно поубавили романтический пыл девушки. Их было слишком много — сидевших, стоявших, лежавших и жадным взглядом провожавших всех, кто проходил мимо. Их пластиковые стаканчики были практически пусты. Мара шла, машинально заглядывая в них, слыша, как требовательно обращаются к ней отчаявшиеся люди. Она была уверена, что их недобрые взгляды будут устремлены ей вслед, она ведь не бросила в их копилку ничего, ни монетки. А хотела, ведь несколько раз потянулась к внутреннему карману пальто, в последний момент одергивая руку. Ей самой впору стать рядом с ними и протянуть руку. Гроши, с которыми она приехала в большой, шумный и суетный город, не могли дать ей ни сытной еды, ни крыши над головой.

Пройдя мимо ресторана, Мара почувствовала, как от ароматных запахов у нее снова закружилась голова, но теперь уже от голода. Она была голодна, а та скудная еда, которая была у нее с собой, должна была составлять ее рацион еще неизвестно сколько дней. Ускорив шаг, Мара шла, не оглядываясь. Но в просторном фойе вокзала она остановилась перед первым попавшимся киоском и открыла рот от изумления: столько видов хлеба, булок она не видела никогда в жизни, а рядом в небольшом павильоне — сладости. Конфеты в блестящих обертках, карамельки, печенье, плитки шоколада. «Халва», — беззвучно шевеля губами, прочла Мара и, глядя на коричнево-серый кусок халвы, попыталась вспомнить ее забытый вкус. Читая названия конфет, карамелей, Мара чувствовала, что у нее уже полный рот слюны, а в животе так заурчало, что она смущенно огляделась. Рядом никого, вот и хорошо. Почувствовав легкую дурноту, Мара быстро достала из узелка один небольшой сухарь и, откусывая понемногу, продолжала изучать названия сладостей. Мара не могла представить, что кто-то ориентируется в этой бесконечной веренице из «Дуэта», «Дракончиков», «Раковых шеек», «Алеко»… Мара проглотила последний кусочек, облизав губы. Как же ей хотелось попробовать все это! Завтра у нее день рождения. Она может сделать себе маленький подарок в виде нескольких конфет в этих невероятно привлекательных обертках. Мара снова огляделась. Ей казалось, что все ее мысли написаны у нее на лице. Продавщица, наблюдавшая за ней сквозь стекло, вдруг наклонилась к окошку и, пристально посмотрев на Мару, протянула ей две шоколадные конфеты.

— Держи. — Приятный голос, улыбка. От неожиданности Мара растерялась, а женщина, продолжая улыбаться, повторила: — Бери, бери, детка, это тебе.

— Спасибо. — Одну конфету Мара положила в карман, а вторую мгновенно отправила в рот. Ей показалось, что она никогда не ела ничего подобного. И к тому же Мара только теперь поняла, насколько проголодалась. По-видимому, это было написано на ее лице.

— Вкусно? — На лице продавщицы застыло выражение жалости.

— Очень, большое вам спасибо. — Мара поправила платок. Ей хотелось сказать что-то еще, но это была совершенно чужая женщина, потому найти тему для разговора было нелегко. К тому же подошедшие покупатели оттеснили Мару от окошка, и ей не оставалось ничего другого, как идти дальше. Она пожалела, что не попросила взвесить ей несколько понравившихся конфет, но возвращаться к киоску не хотела. Нужно было идти дальше, идти, но куда?

Выйдя из здания вокзала, Мара увидела огромную площадь с фонтаном, скамейками, разбитыми клумбами. Опершись о широкую белую колонну, девушка присела и, положив подбородок на свой узелок, завороженно смотрела на открывшуюся ей картину. Она никогда не видела ничего подобного. До клумб ли было в ее родном поселке, до фонтанов ли? А здесь словно сказка! Как же здесь, должно быть, красиво летом, когда работает фонтан, пестреют цветы, стоят вновь выкрашенные ряды лавочек! Мара улыбнулась. Здесь все было наполнено простором, широтой, размахом. Везде асфальт, нет той убийственной грязи, которая хозяйничает в ее поселке. Горожане и одеты совсем иначе. Мара перестала улыбаться, подумав, как выглядит в своей совершенно поношенной одежде, стоптанной обуви и этом платке. Почему-то, проходя мимо рядов нищих попрошаек, она чувствовала себя не настолько неуютно. Она думала не об их бедности, а о том, как странно ей видеть столько страждущих в месте, где, кажется, все должно быть иначе. Ведь и она приехала сюда, спасаясь от безденежья, голода, беспросветности, а сейчас… Здесь и без нее хватает нуждающихся. Маре стало стыдно даже за свой любимый платок. Здесь только дряхлые старушки встречаются в таких. Девушка заерзала, то одергивая полы пальто, то туже затягивая поясок. А затем принялась вытирать большим пальцем пятна грязи с носков обуви, которую она вроде бы тщательно вымыла в поезде. Но ее старания не приводили к должному результату. Мара огорчилась, продолжая торопливо вытирать остатки грязи, как будто от этого сапоги могли выглядеть новее. Ее внешний вид теперь казался Маре совершенно неподобающим, постыдным, примерно таким, как у всех тех попрошаек, мимо которых ей довелось пройти. Ничего не поделаешь — она одна из них.

Поднявшись, Мара вздохнула и, спускаясь по ступенькам, смотрела по сторонам во все глаза. Она не замечала времени — куда спешить? Мара боролась с гнетущим настроением, которое пыталось овладеть ею. Она должна увидеть только хорошее в той жизни, на которую она надеялась, тогда она будет еще настойчивее двигаться к достижению своей цели. Ей нужно вырваться из нищеты, и она сделает это! Совсем скоро она вернется в поселок, став совершенно другой, той, которую и тетя Глаша не сразу узнает. А потом всплеснет руками, заплачет, обнимет… А Мара будет благодарить ее за то, что дала совет нужный и вовремя. Тогда-то она и сумеет отблагодарить соседку. Мара так размечталась, что споткнулась и, остановившись на последней ступеньке длинной лестницы, снова огляделась. Теперь взгляд ее то и дело выделял из людских потоков высоких, стройных женщин в шикарных манто, в сапогах на высоченных каблуках. Были и другие, но теперь Мара видела только этих. Да и мужчины попадались какие шикарные! Таких Мара только в кино и видела, по своему черно-белому телевизору и уже очень давно — в Доме культуры на широком экране. А тут все в цвете, все настоящее и от этого еще более впечатляющее! С каждой минутой Мара боролась с сознанием собственной никчемности. В ней зарождалось желание, чего бы ей это не стоило, стать одной из этих шикарных, волнующих женщин. Она никогда раньше не думала серьезно о том, как плоха ее одежда, как скудна ее еда, как сера и однообразна жизнь с одними физическими потребностями. Она запрещала себе думать об этом, понимая, что только усугубит свое положение. Она смотрела на бабушку, маму, на десятки других женщин, безропотно принимающих удары судьбы, и запрещала себе отчаиваться. К тому же в их доме существовал негласный уговор не жаловаться на судьбу. Его свято чтили, до того самого страшного дня, когда не стало Миши. Даже смерть бабушки, которую Мара бесконечно любила, не смогла разрушить устои дома. И мама смогла достойно пережить потерю. Но уход Миши все изменил: мама перестала быть самой собой, сгорая от алкоголя, возненавидев весь мир, а Маре оставалось лишь наблюдать за этим, впрочем, как и за тем, во что превращается их унылое голодное существование. Безысходность — вот самое точное слово, которое могло описать происходящее. Из него нужно было во что бы то ни стало вырваться. Тетя Глаша говорила правду: ей неоткуда ждать помощи, пришла пора действовать, вырываться из удушающего мирка. Мара сделала первый шаг на пути к достижению своей цели, но следующий пока был совершенно не ясен.

Девушка смотрела вокруг, удивляясь, что столько лет провела в полном неведении относительно жизни, которая совсем рядом. Вот она, руку протяни… Только есть ли здесь для нее, Мары Ленской, местечко? Пока уверенности в этом не было никакой. Более того, смелость и решительность ее все таяла, таяла. Это была ужасная минута, когда Мара почувствовала, что по щекам бегут слезы. Их ничем не остановить, и жалость к себе становится нестерпимой.

— Ты что плачешь, детка? — Голос показался Маре знакомым, что невероятно удивило ее. От неожиданности она всхлипнула и, обернувшись, перестала плакать. Это была продавщица из кондитерского ларька. — Что стряслось? Потеряла что?

— Нет, не потеряла. И не случилось как будто ничего. — Мара улыбнулась и, достав из кармана пальто оставшуюся конфету, снова сказала: — Спасибо.

— Да ладно тебе. — Женщина улыбнулась в ответ, и Мара почувствовала к ней такое же расположение, как к тете Глаше. Они и возраста были примерно одинакового, и глаза у обеих добрые, ласковые. Они смотрят на Мару с любопытством и сочувствием. Как же ей нужно сейчас, чтобы хоть кто-нибудь проявил участие к ее неопределенной судьбе, туманному будущему. — Слезы еще никогда никому не помогали, поверь мне.

— Понимаю, но… — Мара не смогла договорить, расплакавшись еще горше. На этот раз она громко всхлипывала, совершенно не в силах остановиться. Так бывает, когда ты держишь себя в руках, но Стоит почувствовать к себе хоть намек на жалость, как слезы вырываются безудержно. Вытирая щеки рукавом пальто, Мара не видела ничего вокруг. Соленые потоки застилали глаза. Ей стало по-настоящему страшно. Некуда идти, все чужое. Кому она здесь нужна? Как все это объяснить незнакомой женщине? Да и нужно ли что-либо объяснять?

Женщина внимательно смотрела на горько плачущую Мару. Эта девушка чем-то понравилась ей. Может быть, тем, что в ее синих глазах было столько восторга, неизбалованности. Она приезжая, на что-то надеющаяся, пытающаяся вырваться из не самого светлого прошлого. Это очевидно. Но что сделает с ней этот бездушный, безжалостный город? Поглотит, как миллионы других, перемелет через свои жернова и выплюнет.

— Как тебя звать-то? — спросила женщина, дождавшись, пока Мара немного успокоилась.

— Мара.

— Как?

— Мара. — Она попыталась улыбнуться. — Это папа мне такое имя дал.

— Фантазер твой папа. — Мысленно произнося необычное имя, женщина покачала головой. — Ты с ним приехала или как?

— Он давно умер.

— Прости.

— Ничего страшного. Я сама приехала, сама.

— Хорошо. — Женщина внимательно вглядывалась в растерянное лицо Мары. — А меня зови Евдокией Ивановной.

— Хорошо. Вы моя первая знакомая в этом городе, — призналась Мара.

— А ты к кому приехала?

— Ни к кому.

— Как так? — снова удивилась Евдокия Ивановна. Она поправила прядь седых волос, выбившихся из-за уха. Одевалась наспех, словно спешила куда-то. Наверное, для того, чтобы снова повстречать эту девушку. Почему она ей так запала в душу?

— Долго рассказывать, — опустив глаза, ответила Мара. Она переминалась с ноги на ногу, спрятав за спину свой узелок.

— Ну как хочешь. — Евдокия Ивановна подумала, что девушка не хочет откровенничать с первой встречной. — Ты права. Ни к чему всем душу раскрывать.

— Вы меня не так поняли. — Мара испугалась, что эта приветливая женщина сейчас попрощается с ней и уйдет. — Мне неудобно отнимать ваше время, а мое… Оно сейчас совершенно не в счет.

— Тогда я готова тебя выслушать. — Евдокия Ивановна взяла Мару за руку. — И вот что… Пойдем позавтракаем. Здесь прилично кормят. Шиковать не будем, но подкрепиться нам с тобой явно не помешает. Я после ночной проголодалась, а ты, уверена, не откажешься составить мне компанию.

— Но у меня… Дело в том, что я… — Мара не могла признаться, что у нее денег совсем в обрез.

— Не думай о деньгах. Могу я тебя угостить? Считай, что это город открывает тебе свои объятия. Он делает это далеко не для каждого, — улыбнулась Евдокия Ивановна и в уголках ее глаз образовались глубокие морщины.

— Мне явно повезло. — Мара улыбнулась в ответ. — Честно говоря, я вам очень благодарна.

— За что же, детка?

— Пока я с вами, я не думаю о том, что будет дальше, — тихо ответила Мара. — Кажется, я переоценила свою смелость.

— Но везде нужно быть храброй. Порой достаточно везенья, чтобы все пошло как по маслу. Пойдем. Поговорим за едой. — Евдокия Ивановна взяла Мару за руку. Увидев, как та смущенно оглядывает свое поношенное пальто, поправляет платок, поспешила ее успокоить: — Здесь никому нет дела до того, как ты одета. Поняла?

— Поняла.

— Тогда распрями плечи и пойдем.

Они снова поднялись по ступенькам, прошли через просторный холл, в котором все так же суетились спешащие, опаздывающие, отъезжающие, провожающие. Мара снова почувствовала, как голова идет кругом от большого количества мелькающих людей. Она то и дело поглядывала на Евдокию Ивановну, ища поддержки, а та время от времени чуть крепче сжимала холодные пальцы Мары.

— Здравствуйте, тетя Дуся, — приветливо встретил Евдокию Ивановну гардеробщик в холле ресторана.

— Здравствуй, Сереженька, — улыбнулась та.

— Давно не заходили.

— Повода не было.

— Без повода и правда неинтересно, — принимая одежду у Евдокии Ивановны, заметил мужчина. На вид ему было лет сорок. Внешность обычная, ничем не приметная. Движения размеренные и важные, словно именно от него зависело все то хорошее или дурное, что может произойти с посетителями ресторана дальше. Он как будто не сразу заметил Мару и, удивленно уставившись на нее, спросил: — А эта девушка с вами?

— Со мной, — ответила Евдокия Ивановна и, понизив голос, добавила: — Ты уж полюбезнее с ней. Без своих шуточек-прибауточек, пожалуйста.

— Само собой, — лукаво улыбнулся Сергей. Он покосился на потрепанную подкладку пальто Мары, поспешив повесить его лицом наружу, рядом пристроил ее пуховый платок и узелок с вещами. Обернувшись, он прищелкнул языком: длинная толстая коса Мары, доходившая до пояса, произвела на него впечатление, впрочем, как и она сама: огромные синие глаза испуганно смотрели то на него, то на Евдокию Ивановну. Сергей улыбнулся. Мара улыбнулась в ответ, оглядываясь на свою спутницу. Пожалуй, это был тот случай, когда одежда не имела никакого значения. Не отметить этого считавший себя знатоком женского пола Сергей не мог: — Да-а… Красоту ничем не испортить.

— Не вгоняй ребенка в краску, — погрозила ему Евдокия Ивановна.

— Да будто ей никто об этом до меня не говорил, — ухмыльнулся Сергей, поправляя свою униформу.

Ему очень хотелось втянуть посильнее живот, чтобы казаться моложе, стройнее. В лице девушки было что-то весьма привлекательное. Она напоминала Сергею кого-то, но кого именно, он сейчас вспомнить не мог. Не то чтобы внешность у нее была типичная, нет, наоборот. Но ощущение, что он уже видел девушку, и не один раз, не покидало его все время, пока Мара с Евдокией Ивановной приводили себя в порядок у большого зеркала.

— А ты и вправду очень красивая, — сказала Евдокия Ивановна, разглядывая Мару. Там, на ступеньках, заплаканная, несчастная, в платке, она казалась обычной сопливой девчонкой. Теперь было очевидно, что Мара принадлежит к той категории гадких утят, которые с годами расцветают и превращаются в прекрасного лебедя. — Ты знаешь об этом?

— Обычно меня называли шваброй, рыжей ведьмой или морковкой, — честно призналась Мара. Она повернулась к Евдокии Ивановне. — Так что для меня комплименты — вещь очень непривычная. Я чувствую себя не в своей тарелке. Просто сказка: здесь никто не дразнит меня за рыжие волосы, высокий рост. К тому же, кто бы мне сказал, что, сойдя с поезда, я попаду в настоящий ресторан, никогда бы не поверила! Этого не может быть!

— Может, может, пойдем. Мы, девочка, сядем за мой любимый столик, и нам никто не будет мешать. — Евдокия Ивановна взяла Мару под руку.

— Ваш столик? — удивленно спросила Мара. Она уже едва что-либо соображала, вдыхая аппетитные ароматы. Единственное, чего ей хотелось, — съесть хоть что-нибудь. Она задала вопрос из любопытства, желая услышать любой ответ и поскорее оказаться в зале ресторана.

— Да. Я изредка захожу сюда по старой памяти. И всегда сажусь за один и тот же столик Последнее время это бывает совсем редко. Знаешь, я ведь проработала здесь почти сорок лет, была чуть старше тебя, когда впервые переступила этот порог. Время — беспощадная штука. Оглядываться назад — означает понять, что все лучшее уже позади…

— Не говорите так, — услышав грустные нотки в голосе Евдокии Ивановны, поспешила сказать Мара.

— А в киоске я первый год. Так не хочется остаться совсем без работы. Хозяйка ресторана помогла мне. Если бы не она, я бы не получила это место. Это очень важно для меня. Живу я одна, представить не могу, что придется целыми днями проводить дома с телевизором. Мне трудно без общения с людьми, пусть даже через окошко киоска, — ответила Евдокия Ивановна. Она внимательно посмотрела на Мару. — Ты вряд ли сейчас сможешь понять меня, девочка. Дай бог тебе не знать, что такое одиночество… Пойдем же. А вот и Лара. Нас встречают!

Навстречу им через длинный зал шла официантка. Девушка выглядела эффектно. Вслед ей смотрели немногочисленные утренние посетители ресторана. Стук ее высоких каблучков перекрывал музыку, тихо и ненавязчиво льющуюся со всех сторон. Высокая, стройная, в короткой черной юбке, обтягивающей узкие бедра, в белоснежной блузке, девушка казалась Маре воплощением элегантности. Она улыбалась.

— Доброе утро, тетя Дуся. — Поравнявшись с ними, девушка от души обняла Евдокию Ивановну. — Рада вас видеть!

— Доброе утро, Ларочка. Я тоже рада тебе.

— Я только вчера заступила. Отпуск — дело хорошее, но после него так трудно настроиться на сумасшедший ритм ресторана, — покачала головой Лара. На ее лице появилось выражение удовольствия, от того, что она пережила за быстро пролетевший отпуск. В глазах заиграли шальные искры. Осторожно сбрасывая с себя воспоминания, она провела рукой по гладко зачесанным темно-русым волосам, щедро политым лаком для волос с блестками, и, вернувшись в настоящее, вопросительно посмотрела на Мару.

— Познакомься, Ларочка, это Мара, — спохватилась Евдокия Ивановна, перехватив взгляд Ларисы.

— Очень приятно, Лариса, — кокетливо улыбнулась она и тут же поспешила добавить: — Какое красивое имя — Мара. Редкое, впрочем, как и твоя красота, девочка. Ты мне понравилась, честное слово. Люблю все экзотическое.

— Взаимно. — Мара восхищенно смотрела на девушку, которая вблизи показалась ей еще красивее. Это был эталон красоты, недосягаемый, которым можно восхищаться бесконечно. Вот бы и ей самой такие гладкие волосы, такую матовую кожу и этот удивительный разрез чуть раскосых глаз. Мара так засмотрелась, что совершенно не заметила ответного интереса, который сама она вызвала у Ларисы.

— Мы бы хотели хорошо позавтракать, — прервав обоюдное разглядывание, сказала Евдокия Ивановна. — Хорошо, плотно, не вычурно. И чтобы нас не разглядывали немногочисленные ранние посетители. Получится?

— Обязательно. Мы просто пойдем к вашему любимому столику. — Лариса улыбнулась.

— Ты угадала мое желание, — призналась Евдокия Ивановна. Она растрогалась и шла за Ларисой, отгоняя от себя нахлынувшие воспоминания. Ей было о чем вспомнить: и хорошего, и дурного, но ничего из своей памяти Евдокия Ивановна выбрасывать не собиралась. Это была ее жизнь.

— Устраивайтесь, я через несколько минут все принесу. — Улыбчивая Лариса помогла Евдокии Ивановне удобно сесть на стул с высокой резной спинкой. Проследила, чтобы и Мара заняла место напротив.

Столик стоял неподалеку от барной стойки, закрытый от нее и большого общего зала полупрозрачной ширмой. Раздвинув ее, Лариса исчезла, оставив после себя легкий аромат цветочных духов. Мара закрыла глаза, пытаясь лучше ощутить пьянящий запах, очень знакомый, волнующий.

— Это Кристиан Диор «Диориссимо», — заметила Евдокия Ивановна. — Любимые духи Лары. Ландыш чувствуешь?

— Ну конечно, ландыши, — подхватила Мара. Она вспомнила, как однажды с подружками нашла в лесу большую поляну этих удивительных цветов. У девчонок дух захватило от такой красоты. Солнечные лучи, словно желтые лучи прожектора, прорывались сквозь высокие густые кроны деревьев, а зеленая поляна была усеяна белыми дрожащими капельками. Тогда они даже не смогли сорвать ни одного ландыша. Это казалось кощунством. Просто бродили между ними, боясь наступить. Наклонялись к самому цветку и вдыхали крепкий, но в то же время нежный, неповторимый запах. Мара знала, что это одно из воспоминаний, которое остается на всю жизнь, одно из немногочисленных светлых воспоминаний ее недолгой жизни.

— А вот и я. — Лариса быстро составляла с подноса на столик горячую картошку с тушеным мясом, салаты, бутерброды, высокие узкие стаканы с ярко-желтым напитком.

Мара старалась сделать так, чтобы на ее лице не было написано, как она голодна. Она спрятала руки под стол, крепко, до боли в суставах сжав кулаки. Она не набросится на все это сказочное изобилие! Она будет осторожно, медленно поглощать его, и пусть эта чертова слюна перестанет выделяться в таких огромных количествах. Мара опустила глаза, делая вид, что разглядывает скатерть, пол, узор на ширме.

— Попозже я принесу десерт и чай.

— Спасибо, Ларочка. — Евдокия Ивановна взяла салфетку и положила ее себе на колени. Глядя на нее, то же самое проделала Мара. Она была рада, что ей есть чем занять руки, и была благодарна своей неожиданной знакомой за то, что она устроила для нее этот праздник. Быть может, Евдокия Ивановна даже не представляла, какое впечатление произвела на Мару.

— Приятного аппетита. — Лариса вновь исчезла.

— Ешь, детка. — В голосе Евдокии Ивановны Мара не заметила и тени иронии, издевки, превосходства. Эта милая женщина не хотела казаться доброй, она была такой на самом деле. И Мара почувствовала, что ей не стоит притворяться.

— Честно говоря, я с рождения не помню такого изобилия, — призналась Мара, накалывая на вилку кусочек тушеного мяса. — Я боюсь, что съем все, совершенно все, и мне станет плохо.

— Тебе не будет плохо, детка. Ешь, дорогая, а потом мы поговорим. Ешь, здесь хорошо готовят, приятного аппетита, — Евдокия Ивановна задумчиво посмотрела на Мару. В ее серых глазах застыло выражение жалости, которого Мара не замечала. Она была слишком поглощена едой. Стараясь есть медленнее, она время от времени закрывала глаза, чтобы насладиться вкусом. Это был настоящий пир! Как же ей повезло, что такая удивительная женщина, как Евдокия Ивановна, почему-то обратила на нее внимание и решила принять участие в ее судьбе.

Мара не заметила, как ее тарелка оказалась пустой. Салаты, вкус которых был ей совершенно не знаком, не очень понравились, но Мара съела и их, предпочитая не распространяться об этом. Ей, для которой в последнее время самой шикарной едой была перловка со шкварками и жареным луком и жидкая похлебка, было бы просто смешно говорить о том, что ей что-то не понравилось.

— Что будем пить, Мара? — Евдокия Ивановна вытерла салфеткой губы.

— Не знаю. Вот в стакане что-то налито…

— В бокале апельсиновый сок. Ты даже не попробовала.

— Очень вкусно. — Мара залпом выпила весь. — Божественно. Ничего подобного не пила.

— Чаю хочешь? Горячего, чтобы окончательно согреться. И что-нибудь сладкое, как ты?

— Нет, спасибо. Всего было достаточно.

— Отказываешься от сладкого? Невероятно! — Евдокия Ивановна, улыбаясь, смотрела на Мару, замечая, как она вдруг на глазах сникла. Похоже, теперь ей было не до десерта, не до чая. Девушка явно хотела спать. Насытившись, она действительно ощутила, как волна приятной усталости нахлынула на нее, делая непослушным язык, неуправляемым тело. Мара поняла, что ее состояние очевидно и скрывать его нет смысла, а потому безмятежно засмеялась. Сейчас не было чужого города за порогом этого уютного ресторана, не было прошлого, не существовало даже приблизительного плана действий на ближайшую перспективу. Было только осознание сытости и невозможности думать. Мара впервые ощущала себя настолько сытой, что это чувство затмило остальные, позволяя овладеть мыслями, подчинить движения.

— Евдокия Ивановна, мне так хорошо, — подперев щеку ладонью, сказала Мара. — И не хочу ни чаю, ни десерта. Я сейчас вообще ничего не хочу. Со мной такое впервые, честное слово.

Евдокия Ивановна неожиданно звонко рассмеялась и, вытирая повлажневшие глаза, встала.

— Посиди, пожалуйста. Я скоро приду, — сказала она и так же, как не так давно Лариса, исчезла за расписной ширмой.

Мара еще вольготнее расположилась на стуле, закинув ногу за ногу. Чуть покачивая ею, Мара закрыла глаза. Ей представилась картина, как она идет через просторный зал ресторана с нагруженным подносом. Идет легко, призывно покачивая бедрами, а стук ее каблучков звучит в ритм музыке, которая льется отовсюду. И посетители, глядя ей вслед, тут же переговариваются между собой. Наверняка они завидуют ее формам, ее роскошным волосам, собранным в низкий узел на затылке, ее легкой, летящей походке и, конечно, ее молодости. Никому не придет в голову назвать ее шваброй, дылдой, рыжей дрянью. Но тут происходит что-то невообразимое. Кто-то подставляет ей подножку, Мара со всего размаху падает, а с подноса во все стороны летят тарелки с салатами, горячим, бьются бокалы. От ужаса у Мары сбивается дыхание. Чья-то рука уже легла ей на плечо. Это конец!.. Но тут раздается знакомый голос:

— Мара, Мара, девочка, проснись. — Евдокия Ивановна неохотно будила ее, но деваться некуда. Не может же она сидеть здесь столько, сколько понадобится для полноценного сна ее новой знакомой. А спит она так сладко, так крепко. — Мара!

— Что?! — Мара дернулась, но Евдокия Ивановна осторожно придержала ее.

— Ты уснула.

— Извините.

— Ничего страшного. Пойдем. Нам пора.

Мара поднялась, стряхивая с себя остатки сна, потерла глаза, зевнула. Нехотя она оставляла уютный столик. Идя следом за Евдокией Ивановной, она заметила, что посетителей осталось всего трое: два молодых крепких парня, напряженно наблюдавших за всем происходящим в зале, и видный мужчина лет шестидесяти. Его стол был сервирован, видимо, только что, потому что блюда стояли нетронутыми. А сам он пристальным взглядом провожал Мару. Она чувствовала на себе его пронизывающий взгляд, спеша спрятаться за свою спутницу. Вот наглость какая! Мара разозлилась, окончательно проснувшись. Из глубины зала Лариса помахала им рукой. Евдокия Ивановна ответила ей, поглядывая на скованную Мару. Та едва выдавила из себя улыбку и облегченно вздохнула, только оказавшись в гардеробной. Любезный и улыбчивый Сергей подал Евдокии Ивановне их одежду, еще раз откровенно покосившись на изорванную подкладку пальто Мары.

— Спасибо, Сережа, поправив меховой воротник дубленки, сказала Евдокия Ивановна.

— Всегда рад.

— Ну теперь уж не знаю, когда придется, — заметила та на ходу и обратилась уже к Маре: — Пойдем.

— До свидания. — Мара поймала ехидный взгляд швейцара и, смутившись, поспешила выйти из ресторана.

Только теперь она поняла, что сказка дочитана. Сейчас Евдокия Ивановна скажет ей слова прощания и пойдет своим путем. Наверняка она устала после работы, и этот незапланированный поход в ресторан был совершен исключительно ради Мары. Чем она заслужила такой подарок, пока оставалось для нее загадкой. Быть может, все объяснялось очень просто: ей повезло. В таком огромном чужом городе сразу встретить хорошего человека. Это ли не везенье? Наверняка это предвестие того, что все у нее сложится так, как мечтала. Но чем больше Мара себя уговаривала, что все хорошо, тем больше червячок сомнения пробирался внутрь, разрушая шаткие постройки уверенности.

— Ну что побледнела? — Евдокия Ивановна стояла, спрятав руки в карманах дубленки. Солнце освещало ее седые вьющиеся волосы, лицо, покрытое паутинкой морщин, и подрагивающие от желания удержать улыбку губы. — Что будем делать дальше, Мара? Вернее сказать, что ты собираешься теперь делать?

— Мне нужно найти место, где набирают на работу. Вы не подскажете, куда мне следует обратиться? — тихо ответила та.

— У тебя есть городская прописка?

— Нет.

— Тебе есть где остановиться?

— Пока нет. Я, честно говоря, не знаю, что делать дальше.

— Дальше? Ты планировала, что здесь тебя встретят с распростертыми объятиями? Ты приехала-то зачем? — Лицо Евдокии Ивановны стало серьезным. — Шутки в сторону, девочка.

— Мне кажется, я сейчас куплю обратный билет и отправлюсь домой, — едва держась на задрожавших ногах, ответила Мара.

— Грандиозно! И ради этого ты приезжала?

— Нет, я хотела уехать надолго, навсегда…

— Там, откуда ты приехала, так плохо?

— Может, бывает и хуже, только не знаю где, — Мара мысленно перенеслась в сырой, холодный дом с окнами, в котором гуляет ветер и мороз. Вспомнила одинокие вечера при свете свечи и пьяные крики матери, могилы отца, бабушки, брата. От этого на душе снова стало так мерзко, что Мара, выронив узелок, прижала ладони к глазам.

— Расскажи, легче станет. — Евдокия Ивановна подняла вещи Мары и, взяв ее под руку, повела к ближайшей скамейке. Благо их было много, деревянных, резных. Мара безропотно следовала за Евдокией Ивановной. Она была готова рассказать ей свою историю. Почему бы и нет? Вот живет она на белом свете, Мара Михайловна Ленская, и никто не знает о ее существовании, о ее мечтах. Ведь у нее есть мечты…

— Хорошо. — Мара развязала платок, расправила его на плечах, поглаживая пальцами пушистые кончики. — Это будет невеселая история.

— Я готова выслушать все, детка. — Едва Евдокия Ивановна услышала первые фразы, она поняла, что не сможет вот так просто встать, попрощаться с этой девушкой и вычеркнуть ее из своей жизни. То, о чем говорила Мара, заставляло сердце пожилой женщины стучать то быстро, то замирать. Боль, которую пережила эта рыжеволосая девушка, пронизывала и Евдокию Ивановну. Ей было понятно, что такое безысходность, что такое детские воспоминания, в которых нет ничего светлого, доброго. Ведь это клеймо на всю жизнь. Оно может определить всю дальнейшую судьбу, а это страшно.

Когда Мара замолчала, Евдокия Ивановна вытирала слезы. Девушка растрогала ее настолько, что сразу ответить ей не было возможности. Какие слова смогут поддержать, помочь этому одинокому созданию, предоставленному самому себе, отчаянно пытающемуся начать новую жизнь? Пауза затягивалась, и Мара вдруг решила, что не стоило быть настолько откровенной. Быть может, подробности только отпугнули эту милую женщину. Наверняка и в ее долгой жизни были страницы, воспоминания о которых больно отзываются в сердце, но Мара была слишком молода, чтобы в ее рассказе было столько черного, страшного, непоправимого. Она боялась, что Евдокия Ивановна испугается той бесконечной вереницы несчастий и бед, которые преследуют ее, и решит, что не стоит разделять их с незнакомой беззащитной девушкой. Одни приносят счастье и радость, а Мара…

— Наверное, я просто не должна была появляться на свет, — горько заметила Мара, поднимаясь со скамейки. Она поняла, что злоупотреблять дальше добротой и чуткостью Евдокии Ивановны не стоит. Это выглядело бы неблагодарностью. Снова повязав платок, она взяла узелок в руку. — Совсем недавно я думала иначе, а теперь я уверена, что нельзя обманываться. Зачем-то я родилась рыжей уродиной, судьба которой предопределена, и нечего пыжиться… И день рождения — не всегда праздник.

— Не нужно так, девочка. — Евдокия Ивановна взяла Мару за руку, сдерживая ее. — Кстати, а когда у тебя день рождения?

— Завтра… Завтра мне семнадцать. — Мара вспомнила, как в прошлом году в этот день мать в который раз назвала ее появление на свет своей самой большой ошибкой.

— Если бы не ты, Миша был бы сейчас жив… У меня был бы сын, мой мальчик. — Она едва говорила заплетающимся языком, а глаза ее, как всегда, когда она обращалась к Маре, зло сверкали.

Мара поежилась, снова переживая всю горечь, которую испытала тогда, и, взглянув на Евдокию Ивановну, поспешила добавить:

— Извините, что я столько времени у вас отняла.

— Если бы я не захотела этого сама…

— Вы очень хорошая, — искренне сказала Мара. — Спасибо. Даже если у меня здесь ничего не получится, я буду помнить вас всю жизнь.

— Ты, никак, прощаешься? — Евдокия Ивановна медленно поднялась и поправила тонкую рыжую прядь, выбившуюся из-под платка Мары. Та в ответ пожала плечами, закусила губу, чтобы не разреветься. — Так не пойдет… Вот что, не могу я тебя вот так отпустить. Не могу, и все тут. Живу я одна. Мужа похоронила давно, сына — год назад. Ни внуков, ни родных, ни подруг сердечных. Поехали ко мне, Мара. Поживешь, пока что-то устроится.

— Я… Я…

— Не говори сейчас ничего. Просто поверь, что так бывает, что мы встретились не случайно. И я не буду утверждать, что помогаю тебе бескорыстно. Может быть, общение с тобой и есть моя самая большая выгода… — Евдокия Ивановна крепче сжала руку Мары. — Поехали?

Мара кивнула. Она словно онемела, понимая, что не найдет слов, чтобы высказать всю свою признательность. Словно в бреду, шла она рядом с Евдокией Ивановной, то и дело поглядывая на нее. Мара боялась, что все это — продолжение ее сна. Сейчас вагон качнется, она проснется и…

— Зови меня тетей Дусей, хорошо? — попросила Евдокия Ивановна.

— Хорошо.

— А теперь тебе предстоит экскурсия по нашему метро. В метро не была, небось?

— Не была, — испуганно ответила Мара.

— Значит, загадывай желание. То, что происходит с тобой впервые, всегда способствует его исполнению. Загадала?

— Нет, не могу. Ничего в голову не идет.

— Ну, здесь я тебе не советчица, — улыбнулась Евдокия Ивановна. — Хотя в канун дня рождения оно обязательно должно быть.

— Я придумаю, — пообещала Мара и стала спускаться вслед за своей спутницей по ступенькам перехода метро.

— Готовься: впереди тебя ожидает столько нового, что на все твои мечты хватит, только успевай загадывать!

Мара только улыбнулась в ответ. Она была готова верить каждому слову этой удивительной женщины. Мара смотрела на нее с благодарностью, на ходу фантазируя о том, что она — Золушка, а тетя Дуся — настоящая фея, которая выполнит любое ее желание. От этого на душе Мары стало так легко, так светло. Жизнь только начинается, все будет хорошо, не стоит планировать, загадывать наперед. Все обязательно сложится так, как должно. Мара взяла Евдокию Ивановну за руку, слегка сжала ее.

— Держись за меня, девочка, держись, — ласково произнесла Евдокия Ивановна, помогая Маре ступить на лестницу эскалатора. Увидев восторженные глаза Мары, добавила: — Добро пожаловать в новую жизнь!

* * *

Жизнь у Евдокии Ивановны была для Мары непривычной. В ней было благополучие, покой, относительный достаток. В небольшой двухкомнатной квартире с проходными комнатами было тепло и уютно. В распоряжение Мары была выделена одна из них. Это было странное ощущение, радующее Мару, вселяющее в нее веру в будущее: с первых минут пребывания у Евдокии Ивановны она почувствовала себя дома. Здесь никто на нее не кричал, никто не оскорблял, ничего не требовал. Она сама, как могла, участвовала в жизни своей новой знакомой, так вовремя протянувшей ей руку помощи. Совершенно чужой человек относился к ней радушно, тепло, со вниманием и заботой, и Мара изо всех сил старалась отвечать тем же. Она не ощущала себя лишней в доме, давшем так необходимый ей приют. И семнадцатый день рождения нежданно-негаданно прошел особенно. Получился настоящий праздник, от чего Мара успела отвыкнуть. Она ничего не ждала, но на следующий день после знакомства, вернувшись с работы, Евдокия Ивановна с порога защебетала слова поздравлений и протянула Маре большой пакет.

— Это тебе, именинница!

— Мне?! — Мара не верила своим глазам: домашний халат, ночная сорочка, комплект нижнего белья, свитерок, шерстяные брюки. Выложив все это на кровати, она подняла на Евдокию Ивановну сияющие глаза. — Спасибо вам. Это сказка. Ущипните меня, я не сплю?

— Нет, ты в прекрасном настоящем, которое мы с тобой попытаемся сделать еще лучше! — довольная тем, как Мара приняла ее подарки, ответила Евдокия Ивановна. Она не стала объяснять Маре, что в городе давно существуют магазины «Сэконд-хэнд», где она и купила этот очаровательный свитер и брюки, а вот за халатом и остальными подарками пришлось проехаться на оптовый рынок. Евдокия Ивановна с удовольствием потратила внушительную для своих доходов сумму, чтобы доставить Маре удовольствие. Эта девушка становилась ей все ближе, и на второй день знакомства Евдокии Ивановне казалось, что она знает ее с самого рождения. — Но самый главный мой подарок еще впереди.

— Еще? — Мара села на кровать и приготовилась выслушать еще одну новость.

— С понедельника у тебя есть работа. Конечно, это не директорская должность. — Евдокия Ивановна подняла указательный палец вверх. — Но и Москва не сразу строилась. К тому же без прописки устроиться практически невозможно, разве только в какую-то авантюру влезть. Работа посудомойки в ресторане нелегкая, но она даст тебе на первых порах гарантированный заработок. Я сама так начинала, а там, гляди, и дальше пойдем. Подучишься, повзрослеешь. Девушка ты видная, а хозяйка ресторана — женщина неглупая. Может, найдет для тебя со временем что-то получше.

— Я не знаю, как благодарить вас, тетя Дуся! — Мара бросилась к ней и, крепко обняв, расцеловала. — Вы меня спасли. Никогда не забуду. Я ваша должница на всю оставшуюся жизнь!

— Не нужно мне должников, милая. Я так рада помочь тебе. Не знаю, почему мне так небезразлично все, что тебя касается… — Евдокия Ивановна поцеловала Мару в ответ. — Ты мне — как внучка, честное слово.

— Для бабушки вы слишком молоды.

— Вот и я дождалась комплиментов, — засмеялась Евдокия Ивановна. — Тогда как дочка. Ну что? Давай праздновать! Сейчас приготовим такой плов!

Мара не ходила. Она летала. Быстро перемеряв подарки, она не узнавала себя: как идет ей этот свитер и как стройнят брюки. Она кажется еще выше, но почему-то теперь Мара была уверена, что это ее не портит. Евдокия Ивановна не могла на нее наглядеться.

— Красивая ты, Мара, такая красивая, что дух захватывает. — И тут же решила предостеречь: — Смотри, девка, у мужиков на такое богатство глаз тоже наметан. Не доверяйся первому впечатлению. В городе проходимцев хватает, а ресторан — тема особая. Здесь обещания и комплименты щедро раздаются. Держи себя на высоте.

— Не переживайте, тетя Дуся, — горячо заверила ее Мара. — Я вас не подведу. Все будет хорошо.

Они провели удивительный вечер за необычайно вкусным пловом со свининой и специями, запахов которых Мара раньше не знала. Быстро приготовленная шарлотка с яблоками и корицей, ароматный чай довершили праздничный стол. А потом они долго смотрели телевизор. Для Мары это было настоящим откровением — цветной телевизор, десятки программ, столько фильмов! Это был еще один плюс городской жизни. Здесь к этому привыкли, воспринимали как должное, а вот Мара смаковала и необычайно ценила полученную возможность воспользоваться плодами развития человеческой цивилизации.

— Я научу тебя всему, что сама знаю. — Евдокия Ивановна была счастлива, что, наконец, нашлось применение ее опыту, ее жизненным наблюдениям. Теперь снова есть смысл просыпаться каждое утро, зарабатывать деньги, ходить на рынок, чтобы побаловать себя и Мару чем-то вкусным. Эта рыжеволосая красавица с сияющими сияющими глазами открыла новый этап в жизни одинокой женщины. И то тепло, которое она чувствовала в ответ, согревало ее, возвращало молодость, дарило незабываемые минуты счастья. У Евдокии Ивановны, как и у Мары, началась необыкновенно плодотворная полоса. Ощущение счастья от того, что ты делаешь доброе дело, причем совершенно искренне, по велению сердца, придавало Евдокии Ивановне энергии, значимости, удовлетворения. Не только она сама, но и со стороны замечали, как она посвежела, помолодела, как озорно сверкали ее глаза, скользко в них было радости жизни.

Ощущения были обоюдными. Мара тоже просыпалась каждое утро счастливой. Прошлое осталось позади. Вспоминать о нем не хотелось. И уже через месяц Мара поняла, что городская жизнь постепенно высвобождает ей местечко. Она попросту не смогла противостоять стараниям тети Дуси, желанию Мары закрепиться, выжить. То, какое участие принимала в ее судьбе эта удивительная женщина, казалось Маре самой большой удачей, которая только могла выпасть на ее долю. Первое время Мара просыпалась по ночам, садилась на мягкой чистой постели и вслушивалась в окружающую тишину, в ровное дыхание Евдокии Ивановны. Это состояние покоя, благополучия казалось девушке сном. Потирая глаза, она убеждалась, что все происходило наяву, и долго еще сидела улыбаясь. Это было невероятное ощущение, когда ты живешь и ждешь от будущего только хорошего.

Евдокия Ивановна делала все, чтобы Мара поскорее вписалась в новую жизнь. То, что благодаря ее стараниям девушка имела возможность работать, гарантировало заработок, ставило их на одну ступень. Для Мары было важно вносить свой вклад в их теперь общий доход. Она сразу сказала об этом, испытывая гордость от того, что ей тоже нужно по утрам рано вставать, собираться и ехать на работу.

— Я не смогу просто сидеть на вашей шее. Это невозможно. Я привыкла трудиться и готова делать что угодно! Я ведь многое умею.

С улыбкой слушала ее Евдокия Ивановна. Наивная девочка не понимала, что найти работу в городе без прописки практически невозможно. И только в память о прошлых заслугах, в знак уважения хозяйка ресторана согласилась взять Мару посудомойкой. Евдокия Ивановна не боялась, что Мара откажется. Она действительно была готова на любую работу, трудности ее не пугали. По сравнению с тем, как она жила в поселке, самая тяжелая работа показалась бы Маре благом. Это Евдокия Ивановна сразу поняла. Что такое физическая усталость? Поспал — и снова восстановились силы, а вот моральные страдания, которых в жизни Мары было уже предостаточно, отнимали гораздо больше энергии, восстановить которую было крайне тяжело. Потому Евдокия Ивановна не переживала, что Мару отпугнет нелегкий труд на кухне. Лиха беда начало, а там видно будет. Хозяйка заметит, что девушка красивая, молодая, бог даст, возьмет да и подыщет ей местечко потеплее. Евдокия Ивановна была уверена, что долго на кухне Мара не задержится.

Работа у Мары действительно оказалась не из легких, но дни все равно пролетали быстро, не оставляя ощущения непосильного бремени, неудовлетворенности. Ее напарница, Надежда Васильевна, женщина с маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых застыло выражение недоверия ко всему свету, поначалу настороженно приняла новую сотрудницу.

— Протеже, понимаешь, — ворчала она, когда Мара нечаянно разбила тарелку, пару бокалов. — Руки-крюки.

Но уже через неделю Надежда Васильевна сменила гнев на милость. Трудолюбие и улыбчивость Мары растопили лед. Вскоре напарница уже с удовольствием рассказывала Маре о своей нелегкой судьбе, жаловалась на то, как несправедливо обошлась она с ней.

— И что я имею, подходя к своим пятидесяти с оч-чень большим хвостиком? — прикуривая очередную сигарету, вопрошала Надежда Васильевна. Мара была единственной, кто еще не знал о ней ничего. — Пучок седых волос, крашенных хной, вставные зубы, лицо, изборожденное морщинами, как плугом. И кому я нужна? Муж — алкаш, сын — картежник, невестка два года назад померла от сердечного приступа. Представляешь, мой, гнида, каждый день домой приползает, мороз, жара — все ему нипочем, а тут врачи сказали, что сердце не вынесло резкого перепада давления. Ни хрена они, медики, не знают. Может, и погода виновата, допустим. Но главное — душа, а она у нее болела, сердечной, так болела…

Надежда Васильевна резко потушила сигарету, всхлипнула и, убедившись, что Мара ее слушает, продолжала:

— Единственный ребенок извел, наизнанку вывернул… Разве ж сердце материнское такое выдержит? Школу еще не окончил, а весь в золотых цепях ходит, разъезжает на диковинных машинах, и одному Богу известно, как он все это приобрел! Пошли слухи, что он в банде… Вот тогда-то она и… Мать со свету сжил, меня знать не желает. Ну вот скажи, в чем тогда смысл? Зачем было рожать, растить, ночи не спать, слезы лить?

— Не знаю, я об этом еще не думала. Но дети — это всегда хорошо, — вспоминая, как радовалась мама рождению Миши, задумчиво ответила Мара. — Хорошо. Только бы здоровыми росли, долго жили… Мне кажется, это самое страшное, что может произойти в жизни, — пережить своих детей.

— Слышу я в твоем голосе боль безутешную, — перестав мыть посуду, заметила Надежда Васильевна. — Не по годам выводы, ей-богу.

— Не хочу вспоминать, — глухо произнесла Мара. — Не сердитесь, но о себе я совсем не люблю говорить. Не сердитесь.

— Чего это мне сердиться, я ж не священник, а ты не на исповеди. Так понимаю, что и тебя, такую молодую, судьба успела потрепать, поколоть? Вот жизнь собачья! — Надежда Васильевна безо всякого стеснения выругалась. — Одним словом, хватит обо мне. Мара, вижу, девка ты бедовая, неглупая, присматривайся к этой мужской братии. Мало среди них путных, точно говорю. Гляди в оба!

— Вы как тетя Дуся, она мне об этом каждый день твердит, — улыбнулась Мара, вытирая вспотевший лоб. На кухне было душно, парко.

— Знает, что говорит, а ты слушай, слушай и принимай к сведению, поняла?

— Поняла, поняла.

Мара знала, что и на следующий день повторится подобная ситуация. Надежда Васильевна начнет вспоминать свою жизнь, это будет очередной эпизод, и как-то незаметно перескочит на будущее Мары. Она непременно будет обзывать мужчин всеми самыми грязными словами, а потом перекрестится и, перестав материться, запоет. Поет она почти все время. Наверное, так ей становится легче и все плохое на время уходит прочь. Голос у нее грубоватый, песни все жалостные. Официанты, заслышав пение Надежды Васильевны, не удерживаются от шуток-прибауток в ее адрес, но все по-доброму, без злобы. Все здесь давно друг друга знают, кто на что способен, кого можно уколоть, а с кем шутки плохи.

— Мара, вставляй скорее в уши тампоны! — это Лариса, услышав пение Надежды Васильевны, едва сдерживает смех. — И посуду держи на полках, а то она от вибрации начнет на пол падать. Тетя Надя, пожалейте!

— Вот окаянная, не дает душе развернуться! — Надежда Васильевна усмехается, и, глядя на ее глубокие морщины в уголках глаз, Мара вдруг впервые думает о том, что вот так, через много лет будет она стоять и петь, а молодая девушка посмеиваться над ее голосом, манерами…

Нет, так не должно быть! Она обязательно добьется в этой жизни всего: достатка, благополучия, покоя. У нее не будет поводов для слез! Она совьет свое гнездо, вырастит в любви и ласке детей, окружит заботой и вниманием любимого мужа. Все это у нее обязательно будет, ведь недаром же бабушка говорила, что ждет ее счастье, точно ждет. Она еще так молода, время есть! Нужно только оказаться в нужном месте в нужное время — все, главное условие, без которого все усилия тщетны. Где оно, это место? Мара надеялась, что один раз это неписаное правило уже здорово помогло ей: встреча с Евдокией Ивановной. Теперь нужно не пропустить очередной подарок судьбы. Он обязательно будет, потому что есть вера и надежда, есть силы и энергия молодости, жажда жизни и любви.

В один из обычных дней, когда поток грязной посуды кажется бесконечным, Мара, как всегда, витала в своих мыслях. При этом она старательно выкладывала тарелки в посудомоечные машины, искоса наблюдая за очередной порцией хрустальных бокалов, стаканов, рюмок, которые нужно было мыть вручную.

— Мара!

Оглянувшись, Мара увидела рядом хозяйку ресторана Елену Константиновну. Она встретилась с ней лишь однажды, кажется, в свой первый день поступления на работу. Внешне хозяйка Маре не понравилась: ее покрасневшее лицо всегда хранило недовольную гримасу, граничащую с презрением ко всему миру, а расплывшаяся фигура и попытка одеваться вычурно и вовсе не добавляли ей плюсов в глазах Мары. Девушка имела на этот счет свое мнение, она считала, что женщина не должна настолько выделяться. Яркая косметика, крепкие духи, броская одежда — все это может только отпугнуть, показав лишь одно: обладательница всего этого явно страдает от недостатка внимания или попросту несчастливая женщина, личная жизнь которой не складывается.

— Здравствуй, Мара. — Елена Константиновна попыталась приветливо улыбнуться.

— Здравствуйте. — Мара поспешно вытирала руки, не зная, чего ожидать.

— Вот что, девочка. — Хозяйка прошлась по ней взглядом с головы до ног, и от этого взгляда Маре стало не по себе. — Пора тебе расстаться с кухней, хватит с тебя посуды.

— Вы меня увольняете? — Мара почувствовала, что голова закружилась, в висках застучало, а в горле словно стальным обручем все стянуло, мешая дышать.

— Спокойно, спокойно! Речь идет о профессиональном росте, — твердо произнесла Елена Константиновна, поправляя пышно начесанные волосы. — Что за нервы в таком возрасте?

— Простите…

— Я только хотела сказать, что пора тебе осваивать новое место. С понедельника выходи в зал.

— Но я же…

— Какие могут быть «но»? — Черные, густо подведенные карандашом брови хозяйки взметнулись вверх. — Я же сказала — в понедельник. Лариса поможет тебе на первых порах, так что у тебя есть три дня, чтобы понаблюдать за ее работой, спрашивать обо всем, что тебя интересует. И потом, задавай ей вопросы.

— А она ответит?

— Ответит и расскажет все, что посчитает нужным, до остального придется самой доходить, своей головой.

— А посуда?

— До понедельника ты работаешь здесь. Домой не спеши. После смены к Ларисе — на курс юного официанта, — закончила Елена Константиновна и, довольная своим юмором, громко рассмеялась. — И передай Евдокии Ивановне, что я надеюсь на ее зоркий глаз и опытность.

— Хорошо, спасибо, я передам.

— Вот и славно. Да, сходи в подсобку, примерь там для себя юбку, блузку, короче, все, что нужно для работы. Если ничего не подходит, поставь Ларису в известность. Сейчас она твой непосредственный начальник. Все вопросы решаешь с ней. Понятно?

— Да, конечно.

— Ну и волосы свои обязательно приведи в порядок, русалкой ходить не стоит, но что-нибудь придумывать придется. Губы подкрась, реснички. Природная красота — это хорошо, но полностью на нее полагаться не стоит. У нас мужская клиентура преобладает, ей нужны не только бифштексы и коньяк. Зрелищность — тоже дорогого стоит. Зрелищность, Мара! Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Не совсем.

— Вот дуреха. Ничего, пару месяцев работы сделают из тебя другого человека. Пора смотреть жизни в лицо, а для этого не обязательно читать много книг. Нет ничего лучше личного опыта. В крайности бросаться не стоит, но и отказываться нечего… Что ты смотришь на меня теленком? Может, оно и к лучшему. Вот наивняк, деревня деревней! — Она снова засмеялась и, не говоря больше ни слова, величественно прошествовала к выходу из жаркой кухни.

Мара поежилась, до того неприятным, резким был этот смех. Глядя Елене Константиновне вслед, девушка ловила себя на мысли, что эта женщина знает, что говорит, но о каком опыте она намекала, Мара действительно до конца не понимала. Она была наивна, совершенно лишена личного опыта, но искренне верила, что никакие прикрасы не могут сделать женщину красивой, если в ее жизни нет любви. Мара взрослела, все чаще мечтая об этом. Еще дома она, бывало, ночи напролет рисовала в воображении того, кто сделает ее счастливой. Она не могла точно определиться с внешностью своего выдуманного героя, уделяя больше внимания его поступкам, словам, отношению к ней, жизни. Это было не по-юношески серьезно, но Мара по небольшому жизненному опыту поняла, что человеческие отношения — вещь нелегкая, и определяются не цветом глаз, шириной плеч. Она так хотела душевного покоя, спокойствия в доме, где она станет хозяйкой, будет любимой. Она так устала от грубости, неопределенности, лишений, что точно знала: она сумеет распознать того, кто окрасит ее мир в самые теплые, радужные цвета. Она искала его, незаметно для окружающих присматриваясь к официантам мужского пола, к тем посетителям, которые приходили в ресторан. Правда, на эти наблюдения у нее всегда было очень мало времени — работа, как бесконечный конвейер, поглощала. Получив крышу над головой, заработок, Мара, естественно, стала думать не только о хлебе насущном. Ей было уже семнадцать, она знала, что в ее возрасте многие девчонки успевали пережить первую влюбленность, первые разочарования и победы, а ей было не до этого. Раньше она могла думать только о том, как прожить наступивший день, как утолить чувство голода, как избежать очередных нападок матери. Теперь все изменилось. Евдокия Ивановна окружила ее заботой, словно самого близкого, родного человека. Она очень быстро отогрела ее, и островки жизни, освобождающиеся в оживающей душе, стали упрямо требовать водоворота чувств.

Мара переживала очень интересный, волнующий период. В нем практически не было определенности, только предчувствия, смутные желания, постоянная готовность к встрече. Девушка прочла много книг, ее впечатления о жизни, любви в основном складывались под влиянием прочитанного. Может быть, в них и было много надуманного, далекого от реального, но Мара так не считала. Она безоговорочно верила написанному, надеясь, что однажды сама повторит судьбу любимой героини — Кати из «Хождений по мукам». Она прошла через тяжкие испытания, но в конце концов обрела и познала истинную любовь. Зачитанные тома, взятые однажды в библиотеке, произвели на Мару колоссальное впечатление. Она не могла оторваться от книги, радуясь и огорчаясь вместе с ее героями. Это было потрясающее путешествие по чужим судьбам. Мара сама была чуточку влюблена в казавшегося ей идеалом романтики и галантности Вадима Рощина, презирала Бессонова. Ей было непонятно, зачем любящие люди сами возводят преграды своему счастью. Она уж точно не станет допускать такой глупости. Она будет цепкой, не в том смысле, что ухватит мертвой хваткой своего любимого. Она сделает так, что он сам не захочет потерять ее. С тех пор, как Евдокия Ивановна и окружающие постоянно говорили о том, какая она красивая, как она обязательно встретит человека, который сделает ее счастливой, она уже сама не сомневалась в этом.

— Что-то слишком быстро Елена решила ввести тебя в зал, — услышав новости, покачала головой Евдокия Ивановна. Она знала, что красота Мары не останется незамеченной, но слишком уж молода и неопытна была девушка, чтобы вот так с ходу попасть в водоворот ресторанных страстей. — Так говоришь, она сказала, что надеется на мой зоркий глаз?

— Да.

— Не нравится мне все это.

— Вы не рады за меня, тетя Дуся? — Мара удивленно смотрела на ее озабоченное лицо.

— Рада, только боюсь я за тебя.

— Чего же вы боитесь?

— Будь осторожна с мужчинами, Мара. Ты еще ребенок, хоть и досталось тебе от жизни. Смотри, не усложни ее еще больше. К комплиментам и хмельным признаниям в любви относись недоверчиво… — Евдокия Ивановна усадила Мару рядом и долго еще говорила о том, сколько опасностей поджидает юную девушку, попадись ей на пути дамский угодник.

Мара слушала внимательно. Эта женщина заменила ей и мать, и отца, и всех близких. Не прислушиваться к ее словам было бы верхом неблагодарности. К тому же Мара так отвыкла от того, что кто-то проявляет к ее судьбе интерес, потому каждое слово в свой адрес считала для себя подарком. Мара старалась не вспоминать о матери, о пустом, заброшенном доме в поселке, о том, как она сбежала, пытаясь начать новую жизнь. Мара нарочно воскрешала в памяти только то светлое, что было связано с ее приездом в город. Как же ей повезло, что в тот день именно Евдокия Ивановна работала в киоске. Вкус конфет, которые она дала ей тогда, Мара никогда не забудет. Это были самые вкусные сладости. Она не собиралась спорить с Евдокией Ивановной хотя бы потому, что чувствовала бесконечную признательность за заботу, внимание, которые та проявляла к ней. Ни в коем случае нельзя было огорчать эту милую женщину, и Мара дала обещание, что будет рассудительна и обязательно посоветуется с тетей Дусей, если на ее горизонте возникнет мужчина, расточающий комплименты и обещания. Евдокия Ивановна смотрела на взволнованную, полную радужных надежд девушку, сомневаясь, что она действительно расскажет ей все. Оставалось лишь надеяться на ее природную интуицию. Повидала она столько плохого, что наверняка сумеет отличить дурное от хорошего. Евдокия Ивановна смотрела на Мару, желая ей в душе настоящей встречи, которая перевернет ее жизнь, сделает счастливой, поможет забыть обо всех лишениях и горестях. Какая женщина не мечтает об этом. Дай-то Бог…

* * *

Майские дни расточали тепло, благоухание оживающей зелени деревьев, земли, отдавшей последние остатки холода и теперь одевающейся в яркие одежды из трав и цветов. Это было любимое время года Мары, когда весна в самом разгаре, а на пороге лето. В городе эта смена времен года проходила мягко: здесь не было той грязи, неухоженности, которые царили в поселке, а то, в какую красоту одевались благодаря садовникам городские клумбы, парки и скверы, приводило Мару в восторг. Улицы каждый день становились все красивее: молодые листики не спеша распускались, газонная трава покрывала недавно разбитые участки. На клумбах пестрели анютины глазки, узоры из трав и цветов.

Мара любила выйти на работу пораньше и, перед тем, как зайти в метро, пройти через большой центральный парк, наблюдая за прохожими, работой уличных художников, зазывающих купить плоды своего труда, резчиков по дереву, опытных вышивальщиц, вязальщиц. Мара с удовольствием рассматривала предлагаемые работы. Ей казалось, что все они — шедевры, в каждом — частичка души мастера.

— Как красиво! — не скрывая своего восхищения, говорила Мара и видела, как на их лицах вспыхивает улыбка благодарности.

Она словно заряжалась энергией и настроением, проводя эти несколько свободных минут в атмосфере творчества. Здесь время словно замирало в восторге от неподдельной красоты и таланта. Мара останавливаюсь возле художников, работы которых впечатляли ее больше всего. Ей казался волшебством процесс, когда на белом листе бумаги постепенно вырисовывались черты лица, не оставляющие сомнения в сходстве с тем, кто заказывал портрет.

— Давайте, девушка, присаживайтесь! — весело предлагали ей художники, но, зная, что лишних денег у нее нет, Мара улыбалась, отрицательно качая головой.

— Когда-нибудь! — Она верила, что когда-нибудь обязательно сядет на одну из этих скамеек, застынет в ожидании и будет наблюдать за рукой, держащей остро заточенный карандаш.

Получив очередную порцию положительных эмоций, Мара спешила спуститься в метро. За два месяца городской жизни она уже окончательно освоилась с окружающей суетой, шумными улицами, переполненными машинами, автобусами, троллейбусами. Привыкла к тесноте метро, становившегося самым популярным видом транспорта в часы пик. Все куда-то спешат, толпы незнакомых людей встречаются каждый день, и Мара давно чувствовала себя среди них своей. Она теперь тоже спешила, тоже не замечала ничего вокруг, когда, быстро спускаясь по эскалатору, слышала гул подъезжающей электрички.

Мара никогда не опаздывала на работу. Она дала себе слово не вызывать нареканий начальства, сменщиц, напарниц. Здесь у нее все складывалось хорошо. Она не хотела потерять источник дохода, вполне приличный источник, как она уже успела понять. Если не принимать во внимание определенные издержки, то работа официантки позволяла вести безбедное существование. Не сорить деньгами, но иметь их достаточно для того, чтобы хорошо питаться, покупать одежду. Евдокия Ивановна наотрез отказывалась брать с нее плату за жилье, потому получалось и отложить немного. Мара чувствовала себя спокойно. Она постепенно становилась хозяйкой собственной жизни. Конечно, нельзя не учитывать вклад Евдокии Ивановны, но сама пожилая женщина каждый раз в ответ на слова благодарности Мары говорила:

— Все в твоих руках, девочка. У тебя светлая голова, я верю в тебя.

И Мара поверила в себя. Она уже совсем не была похожа на ту растерянную девчонку, которая испуганно прижимала узелок к груди, выйдя на перрон. В ней постепенно менялось все: походка, манера говорить, держаться.

— Ты способная ученица, — говорила Лариса, и Мара не могла понять, чего в этом признании больше: радости за ее достижения или неприязни от успеха соперницы. Кажется, вернее последнее. Лариса при каждом удобном случае старалась уколоть Мару побольнее. Ей не нравилось, что эта малолетка вызывает столько восхищенных взглядов посетителей, что ее столики всегда заняты, что чаевых она получает больше, чем другие официантки. Каждый день в конце смены каждая из них шла отдавать давно установленную часть неофициального дохода администратору, правой руке Елены Константиновны, Ирине Петровне. Та, в свою очередь, шла к хозяйке, докладывая о том, кто на этот раз оказался проворнее, находчивее, кто принес больше прибыли. Мара не знала, что ее имя упоминалось чаще остальных. Она просто выполняла свод негласных правил, установленных задолго до ее появления в ресторане: поделись доходом — и избежишь многих неприятностей. Однажды Мара возмутилась тому, что должна отдавать приличную сумму Верзилам охранникам.

— Ну им-то почему должна? Я с ними за все время и словом не обмолвилась.

— Видишь ли, Мара, — терпеливо объясняла Лариса. — Когда к тебе пристанет подвыпивший клиент, то никто не станет защищать тебя. Никто, понимаешь? И к чему это может привести? Тебе хочется запоминающихся приключений где-нибудь в подсобке?

— Нет, не хочется!

— Тогда плати.

С тех пор Мара не задавала вопросов. Она больше слушала, присматривалась, делала выводы. Елена Константиновна была ею довольна. Она наблюдала за Марой, строя на ее счет свои планы:

— Нужно вычесть из зарплаты этой Ленской сумму, которую я потратила на получение аттестата для нее, — как-то сказала она своей помощнице. Увидев недоумение в глазах Ирины Петровны, она нехотя объяснила: — Не хочу, чтобы у меня из-за нее были неприятности. Все время платить за то, чтобы на ее возраст, отсутствие документов закрывали глаза определенные товарищи, — это неправильно. Лишние расходы нам ни к чему. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю, Елена Константиновна.

— Мы приручим эту рыжую кошечку, прикормим ее, немножко средств вложим. Надо бы, чтоб и с пропиской у нее было чики-чики. Займемся… Много денег на это не уйдет, а она нам доход приносит хороший, а принесет еще больший. Есть у меня на ее счет некоторые идейки. До сих пор эта рыжеволосая чудачка не была замечена ни в каких любовных приключениях. Я права?

— Ваша информация точна, — подхватила Ирина Петровна.

— Чтобы это значило? Выжидает, высматривает, оценивает? Непростая она, эта девушка с загадочным именем Мара. А мы ей со временем поможем подобрать себе хорошего папочку. Например, Эрнест Павлович давно жалуется, что скучает в одиночестве, — Елена Константиновна многозначительно подняла указательный палец. — Мара ему точно понравится. Есть в этой чертовке какая-то изюминка. Это тебе не Лариска. У той каждый месяц новая любовь, но все как-то ненадежно, неосновательно, нечем ей мужиков удерживать. Таких акул упустила, перестали они к нам захаживать. Промашки одни! Нет ничего хуже, чем видеть за обедом лицо бывшей любовницы.

— У мужчин своя психология, вы правы. — Ирина никогда не противоречила хозяйке. Она дорожила своим местом, понимая, что в нелегкое время найти работу крайне трудно. У нее за спиной был кулинарный техникум и школа, которую она прошла в этом ресторане, начиная еще с предыдущей хозяйкой. Потом в один прекрасный момент ее место заняла Елена Константиновна, и Ирина была готова на все, чтобы понравиться, войти в доверие. Этот стиль отношений нужно было или принять, или отвергнуть, сразу же отправляясь на поиск новой работы. Ирина выбрала первое и пока ни о чем не жалела. Характер у хозяйки, конечно, был вздорный, но все это компенсировали доходы, к которым Ирина привыкла и с которыми не желала расставаться. К хорошей жизни привыкаешь быстро, возвращаться назад попросту не было смысла. Тот, кто однажды был допущен к кормушке, никогда не захочет от нее добровольно отказаться. Ирина принадлежала именно к числу таких хватких, энергичных людей. Она внимательно выслушала планы хозяйки и приняла к сведению то, как должна действовать в этом направлении.

— Я все сделаю так, как вы велели, Елена Константиновна. Не сомневайтесь.

Прошло пару дней после этого разговора, и Ирина Петровна заглянула на кухню. Она о чем-то поговорила с поварами, понаблюдала за их работой, а поймав взгляд Мары, ожидающей заказ, поманила ее пальцем и медленно вышла.

— Я сейчас вернусь, — сказала Мара повару, украшающему блюда на ее подносе.

— И чего это ей нужно? — недовольно пробурчала Надежда Васильевна, неодобрительно глядя вслед Ирине.

— Сейчас узнаем, — Мара подмигнула своей бывшей напарнице и, проходя мимо зеркала, заметила, что лицо ее раскраснелось, подобранные волосы завились, обрамляя овал лица рыжими кудряшками. Кроме ярко-розовой помады да туши Мара не позволяла себе никакой косметики. Ей казалось, что к ее веснушкам не идет ничего из того, чем пользуются другие женщины, не отмеченные от рождения такими броскими волосами. Мара распрямила плечи, довольная собой.

— Привет, Мара!

— Привет, Леша! — Мара улыбнулась официанту, который с первых дней проявлял к ней повышенный интерес. Он то и дело ей подмигивал, строил смешные рожицы, посылал воздушные поцелуи. В этом было что-то наивное, детское, ненавязчивое и поэтому, отвечая на его знаки внимания, Мара никогда не придавала им серьезного значения. Сначала она была уверена, что такая несуразная, долговязая, рыжеволосая девица, как она, не может вызывать настоящих чувств. Алеше она была благодарна за то, что он так своеобразно поддерживал ее. Теперь же, когда все кому не лень подчеркивали, как она хороша, отношение к этому юноше так и не пошло дальше дружеских обменов приветствиями, шутками. Мара не чувствовала в своем сердце ничего, похожего на увлеченность, влюбленность, ничего такого. Больше внимания в этой связи она уделяла тому, что происходило во время работы в зале. Порой ее сердце взволнованно замирало от пристального взгляда одного из постоянных посетителей ресторана, но она спешила подавить в себе это новое, желанное и пугающее ощущение. Предостережения Евдокии Ивановны пока брали верх над чувствами и желаниями.

— Ты здорово выглядишь! — Алеша поднял большой палец вверх.

— Спасибо.

— А что мы делаем сегодня вечером? — Вопрос застал Мару врасплох. Алеша никогда не спрашивал об этом. Она ускорила шаг, замахав руками. — Не понял. Летаем, что ли?

— Я занята, чертовски занята.

— Тогда я стану в очередь.

— Какую? — Мара остановилась, наблюдая, как Алеша ловко ставит на огромный поднос заказ.

— За отказами, милая, — улыбнувшись, он легкой, летящей походкой направился в зал.

Мара с завистью смотрела ему вслед. Не каждая девушка обладает такими внешними данными, как этот красавчик. К тому же он весьма ловок, острый на язык, умеет расположить к себе. Поговаривают, что дамочки за сорок его обожают. Мара не понимала, как мужчина может получать удовольствие, находясь на содержании у женщины. В ее представлении сильный пол для того и существует, чтобы облегчать жизнь прекрасной половине. Но в любом случае Мара не собиралась никого осуждать, каждый устраивается в этой жизни как может. Какое она имеет право судить? Что было бы с ней самой, не повстречай она Евдокию Ивановну? Не всем так фантастически везет. Мара каждый раз напоминала себе об этом, как только чувствовала, что ее внутренний голос собирается прокомментировать что-то происходящее вокруг. Она сказала себе, что должна просто созерцать, без эмоций, просто созерцать. На большее она не имеет права.

А сейчас ей предстояла встреча с начальством. Мара была уверена, что она не сулит ей ничего хорошего. О чем ей говорить с Ириной Петровной? Вдруг кто-то из посетителей пожаловался на ее нерасторопность? Она вела себя достаточно сдержанно со всеми. Особенно Мара замыкалась, когда ощущала на себе похотливый взгляд. Ей так хотелось сказать что-то дерзкое в ответ на это откровенное оценивающее любование, но всякий раз, уже открыв рот, она представляла, как в этот же день лишится работы, и желание дерзить мгновенно улетучивалось. Оно растворялось в серых облаках табачного дыма, ароматах свежеприготовленных блюд и крепких напитков. К тому же Мара все чаще напоминала себе, что ей уже семнадцать, а опыта общения с противоположным полом нет совершенно. То, о чем шептались ее напарницы, вгоняло Мару в густую краску. Она спешила подальше от всех этих откровенных разговоров с пикантными подробностями. Иногда ей казалось, что на нее смотрят с нескрываемым пренебрежением, переходящим в иронию. В ней видят рыжеволосую куклу, которая очень быстро научилась лавировать с полным подносом между столиками, но ни на что более серьезное не способную. Лариса, поначалу ревностно отнесшаяся к ее появлению в зале, теперь успокоилась.

— Эта рыжая телочка нам не соперница, — как-то случайно услышала Мара ее глуховатый голос. Один из перекуров, которые устраивали себе по очереди официантки, как всегда, проходил под флагом обсуждения насущных любовных приключений. Мара если и участвовала в них, то лишь как лицо слушающее, наблюдающее. Никогда не державшая в руках сигареты, она пока не попала под ее власть, а потому использовала время отдыха исключительно для того, чтобы расслабить мышцы ног, спины, просто посидеть с закрытыми глазами.

Быть неопасной рыжей телочкой с каждым днем становилось все неинтереснее. Заинтересованные взгляды мужчин заставляли сердце Мары стучать быстрее. Она чувствовала, как в ней борются страх и любопытство, замешанные на зове плоти. Это было новое ощущение, говорить о котором Мара стыдилась. Да и с кем? Евдокия Ивановна столько раз в день напоминала о коварстве и похотливости мужчин, что тема пробуждения желаний ее бы только насторожила. Зачем тревожить женщину? С сотрудницами Мара тоже не находила общего языка: все были старше, опытнее, к ней относились с недоверием, иронией. Ее считали кем-то вроде дурочки не от мира сего: не курит, равнодушна к знакам внимания посетителей, работает исправно, не замешана ни в одной громкой истории. Одним словом, до звезды ресторанного масштаба вроде Ларисы ей было невероятно далеко.

Женское самолюбие Мары было задето, и она дала себе слово, что первый же из посетителей, который будет оказывать ей явные знаки внимания, не останется без благодарности. Лариса еще пожалеет, что так пренебрежительно отзывалась о ней и настраивала сослуживцев относиться к ней как явлению в их среде временному. Это было обидно, обидно до слез. Мара терпела насмешки, издевки, зная, что тоже умеет быть кокетливой, загадочной. Нужно срочно все изменить. Может быть, это и есть то место, в котором она оказалась в нужное время: молода, энергична, говорят, красива, и в это очень хочется верить. Значит, нужно воспользоваться шансом, выпавшим таким невероятным образом. Она еще сумеет показать всем, чего стоит! Очень скоро в этом придется убедиться всем этим крыскам-ларискам!

Однако в кабинет Мару вызывала не Лариса, поэтому нечего думать о том, что, когда и как сказала эта вездесущая дива в ее адрес. Сейчас это не имело значения. Здесь что-то, о чем Мара не подозревает. Нужно быть готовой ко всему. Оказавшись перед дверью кабинета Ирины Петровны, она вдруг почувствовала слабость в ногах. Мара не любила общаться с начальством. Люди, от которых зависела ее судьба, внушали ей страх. Почему так часто? То Елена Константиновна, теперь Ирина Петровна. Какие еще будут указания? Кажется, с Ларисой она уже все обговорила, выяснила все, что ее интересовало. Если отбросить личную неприязнь, то с работой у Мары был полный порядок. Май подходил к концу, а это означало, что она на новой должности уже почти два месяца. Она быстро приняла все правила игры, серьезно относясь к каждой мелочи. Мара не помнила за собой чего-то, что могло бы вызвать негодование начальства. Ну зачем понадобилось отрывать ее от работы? Решив, что, стоя за дверью, она все равно ничего не узнает, Мара решительно постучала.

— Входите. — Высокий голос Ирины Петровны не соответствовал ее грузной фигуре, грубоватой внешности. Здесь существовало негласное правило — самая красивая Елена Константиновна, остальные — свита, никоим образом не затмевающая прелестей хозяйки. Потому и одета была Ирина Петровна скромнее, и украшений на ней было значительно меньше. — Входите же!

— Вы звали меня, Ирина Петровна? — Мара застыла на пороге, пытаясь не выказывать волнения. Она не чувствовала за собой никакой вины и потому не должна выглядеть, как дрожащий от порывов холодного ветра осиновый лист.

— Звала, заходи. — Ирина Петровна восседала за солидным полированным столом на высоком вращающемся кожаном стуле. Она поворачивалась на нем то влево, то вправо, словно играясь, но глаза ее при этом оставались неприятно холодными, пристально наблюдали за Марой. — Садись напротив, я не отниму много времени. Работа прежде всего.

— Спасибо. — Мара села на стул, сложив руки на коленках, словно школьница. Она и чувствовала себя как когда-то в школе перед учительницей, объясняющей новую тему. Какая же тема будет затронута на этот раз?

— Вот что, Мара. Сразу скажу, что твоей работой здесь довольны. Ты на хорошем счету.

— Я очень рада. — Мара расплылась в улыбке, почувствовав, как спадает нервное напряжение. Значит, зря она так переживала.

— Но каждая медаль имеет две стороны, — прикуривая, более жестким тоном заговорила Ирина Петровна. — У тебя нет аттестата, нет прописки, а это влечет за собой некоторые неудобства.

— Да, я не смогла окончить школу. К сожалению, я не имела возможности учиться, — глухо ответила Мара, мгновенно мысленно возвращаясь в весь тот ужас, который царил в ее семье. Воспоминания нахлынули болезненно, так что Маре стало трудно дышать. Она потянула застегнутый ворот белоснежной блузки, рискуя оторвать пуговицы, тряхнула головой. — А домой я не хочу… Не могу я домой.

— Да ты так не убивайся-то, — заметив, что творится с девушкой, поспешила сказать Ирина Петровна. — Я как раз хочу тебе сказать, что есть возможность наверстать упущенное, по крайней мере, на бумаге. Это важно, понимаешь?

— Нет, — честно призналась Мара.

— Короче, считай, что аттестат об окончании школы у тебя уже есть.

— У меня?!

— Да. Ты окончила школу без золотой медали. Это тебя не огорчает? — Ирина Петровна рассмеялась, театрально запрокидывая голову и жеманно стряхивая пепел с длинной сигареты.

— Я ничего не понимаю. — Мара растерянно смотрела на свою собеседницу.

— Ну какая ты тетеха! Вот возьми официальную бумагу. Видишь, черным по белому написано, что ты у нас теперь девица со средним образованием.

— Спасибо, я не ожидала. Это все как-то…

— Ладно тебе. Благодарить будешь Елену Константиновну. Это она заботится о твоем будущем. Кстати, ее планы на твой счет этим не ограничиваются.

Наблюдая за тем, как замешательство девушки растет, Ирина Петровна испытывала злорадное удовлетворение. Она впервые по-настоящему рассмотрела Мару и нашла, что девушка действительно невероятно красива. Было в ней что-то магнетическое, приковывающее взгляд. Ирина Петровна теперь понимала, о чем говорила хозяйка. Да, эта рыжеволосая синеглазая девчонка способна вскружить голову. На этом можно делать хорошие деньги. Что там затраты на аттестат — мелочь. Елена Константиновна еще никогда не ошибалась. Скольким хорошеньким девочкам она помогла найти свою дорожку в жизни, обрести оплот, надежного покровителя, реже — обеспеченного мужа. За это девушки спешили отблагодарить свою хозяйку, не отказывая ей в услугах определенного характера. Они помогали Елене Константиновне решать проблемы, связанные с нормальной работой ресторана. Многие из тех, в чьих руках была его судьба, являлись представителями сильного пола. Большинство не могли остаться равнодушными к прелестям хорошеньких официанток. Веселый досуг с ними практически всегда содействовал разрешению всех производственных проблем: акты подписывались, разрешения выдавались, охрана обеспечивалась. Никто не был внакладе. Девушки, не обремененные комплексами, рассматривали поручения Елены Константиновны как некий трамплин к достижению собственных целей. Правда, редко мужчины, достойные внимания, отяжеленные доходами и связями, оказываются свободными, но многим из них, обремененным брачными узами, так хочется острых ощущений. А не для того ли рождаются на свет такие красотки, как Мара, чтобы дарить их, продавая себя, свою красоту, молодость?

Ирина Петровна с завистью смотрела на гладкие руки Мары, на ее длинную шею, изящную головку с роскошными волосами, которые девушка уже научилась укладывать в замысловатые узлы. Как же хотелось ей, женщине, стоящей на пороге своего пятидесятилетия, поменяться местами с этой наивной девушкой! Пусть у нее нет семьи, нет своего дома, нет ничего, и каждый день будущего не определен, зависит от каприза хозяйки. Какие пустяки! Зато она так молода, у нее впереди любовь, она еще может позволить себе мечтать. Ее сердце не очерствело, не огрубело от соприкосновения с жизнью. Какое же это удивительное состояние — молодость. Тебе кажется, что ты все знаешь. Ты уверен, что для счастья нужно лишь следовать зову сердца, и лишь потом, убедившись, насколько обманчивы могут быть его призывы, начинаешь прислушиваться не только к его стуку, а и к голосу разума. Пока же он спит, он убаюкан ожиданием любви, молодость правит каждым шагом, каждым взглядом, жестом. Как же хотелось Ирине Петровне снова оказаться в ее власти. Теперь она точно знала, что не стала счастливее от круглого счета в банке, от ломящегося яствами холодильника, шкафов, набитых одеждой, и возможности потакать своим капризам. Ирина Петровна глубоко затянулась, резко выпустила дым и, наблюдая за тем, как он рассеивается, подумала, что вот так и устроена жизнь. Пыжишься, стараешься доказать свою значимость, живешь с нелюбимым мужчиной, терпишь несправедливые грубости от детей, а исчезнешь — вот так же быстро и незаметно, как струйка серого дыма. Исчезнешь и оставишь шкафы, набитые своей одеждой, счета в банке, за которые начнут сражаться дети, муж. И наверняка оказаться в это время на небесах будет для тебя самым большим благом…

— Итак, на чем мы остановились? — Ирина Петровна поняла, что пауза затянулась. Лицо Мары выражало высшую степень беспокойства. Она мучительно соображала, что такое могла придумать для нее хозяйка? Что еще нужно делать для того, чтобы не потерять работу, не подвести Евдокию Ивановну? Рано она радовалась. Оказывается, она еще не нашла своего места в этом огромном городе.

— Мы остановились на планах хозяйки, — робко ответила Мара.

— Да, да, разумеется. Я не уполномочена объяснять тебе подробности. Ты должна понять главное. Круг твоих обязанностей с этого момента расширяется. Ты умная девушка и поймешь, что я имею в виду, в самое ближайшее время.

— Прошу вас, не говорите загадками! — Мара встала и умоляюще сложила руки.

— Нет никаких загадок. — Ирина Петровна рассмеялась. Ее забавляла неопытность и доверчивость девушки. Наверное, она и сама была такой много лет назад. Наверное… — Ты сама поймешь, как нужно поступить, дорогуша. Ведь ты знаешь, что с посетителями нужно быть предельно вежливой?

— Да.

— Ну вот. Хорошо, чтобы они всегда оставались довольны тобой. Есть особый контингент, которым Елена Константиновна дорожит. Спектр их заказов значительно отличается от меню, понимаешь? С ними ты должна превзойти саму себя. Все в твоих руках, но по их желанию.

— А вдруг я сделаю что-то не так?

— Ошибки делятся на две категории: те, которые можно исправить, и те, которые лучше не совершать.

— О господи. — Мара снова тяжело опустилась на стул. Она чувствовала себя совершенно разбитой.

— Нечего причитать, когда радоваться нужно. Тебе оказано доверие, будь умницей. Все. — Ирина Петровна посмотрела на часы. — Я больше не задерживаю тебя. Иди работай.

Мара едва поднялась и на непослушных ногах направилась к двери. Она вдруг поняла, что с этой минуты каждый посетитель, который окажет ей знаки внимания, не должен остаться без взаимности. Она должна быть вежлива и предупредительна без ограничений. Это означает, что она получила благословение на открытый флирт? Нет, на серьезные отношения с мужчинами, которыми дорожит хозяйка. А как это назвать? Попросту говоря, она должна…

— Ирина Петровна, — Мара резко повернулась.

— Да, что еще?

— Я не смогу. Боюсь, что я не смогу.

— У тебя хорошая работа, Мара. Ты вытащила счастливый билет.

— Да, но…

— Твоя жизнь только начинается. Ты решила строить ее в чужом городе, начать все с нуля. Правда? Это нелегко, но если действовать не под влиянием эмоций, а думать, добиться можно очень многого. Кстати, ты не подумывала о прописке, о том, что нужно продолжить образование? — перебила ее Ирина Петровна. Она демонстративно не поднимала на Мару глаза, перебирая рабочие бумаги на столе. — А вот Елена Константиновна думает об этом. Тебе повезло. Она далеко не каждому уделяет столько внимания. Не разочаровывай ее.

— И насколько я должна быть благодарна?

— Этот вопрос ты задай самой себе. Не мне, никому, кроме самой себя. Ответ на поверхности. Глупо не понимать этого. Все. Иди. Пора работать.

Мара вышла из кабинета, испытывая непреодолимое желание убежать из ресторана навсегда. Одно дело, когда ты сама решаешь начать отношения с мужчиной, и совсем другое, когда тебя направляют на необходимость таких отношений с нужными людьми. Это попахивает элементарным сводничеством. Амуры под прикрытием, с разрешения, так сказать. Мара шла через зал, не замечая никого вокруг. Ей было страшно всматриваться в лица сидевших за столиками посетителей. Что, если за одним из них тот, с кем она должна быть особенно любезна? Неужели у нее нет другого выхода?

Едва дождавшись окончания смены, Мара поспешила домой. Евдокии Ивановны еще не было. На плите ее ждал ужин, на столе — свежая выпечка. Пахнущие корицей булочки особенно удавались Евдокии Петровне. Не раздеваясь, Мара села за стол, взяла булку и, машинально откусывая кусочек за кусочком, медленно жевала. Она не ощущала вкуса, погруженная в свои мысли. Впервые за время пребывания в этом доме Маре было неуютно. Она даже подумала о том, что могла бы прямо сейчас быстро собраться и навсегда исчезнуть из жизни этой женщины. Мару не интересовало, что подумают о ней, когда завтра она не придет на работу. Желающих занять ее место предостаточно. Другое дело, что Евдокия Ивановна точно расстроится, может быть, у нее даже будут неприятности из-за того, что ее протеже оказалась такой безответственной, легкомысленной девчонкой, упорхнувшей искать более теплое местечко. В этом кругу понятия о чести и достоинстве, кажется, совсем иные. Нет, усложнять жизнь Евдокии Ивановне Мара никоим образом не хотела. Оставалось решить, говорить с ней о разговоре с Ириной Петровной или промолчать? Мара сжевала уже вторую булку. Почувствовав неприятный тяжелый комок в груди, она подошла к плите и сделала несколько глотков прямо из чайника.

— Ничего не стоит говорить, — тихо произнесла Мара, осторожно поставив чайник на место. Она вдруг успокоилась. — Рано или поздно это все равно случится… И совершенно не обязательно, что это произойдет с любимым человеком. Может быть, даже лучше, если…

Решение было принято. Поглядывая на часы, Мара ожидала возвращения Евдокии Ивановны. Сегодня та задерживалась. Мара переоделась, приняла душ и почувствовала, что хочет спать. Попытки бороться с этим состоянием ни к чему не привели: над газетой Мара зевала, телевизор убаюкивал ее, словно колыбельная. Мара выключила его, оставила ночник у своей кровати, устроилась под легким пледом и, едва укрывшись, погрузилась в глубокий сон.

Вернувшись с работы, Евдокия Ивановна застала Мару крепко спящей. Ее спокойное лицо ничего не выражало, черты застыли в том выражении безмятежного бездумья, которое возникает во время сладкого, физически необходимого сна. Мара спала, не подозревая, что Евдокия Ивановна в этот день тоже имела важный разговор со своей хозяйкой: Елена Константиновна задала несколько вопросов, из которых становилось понятно, что с прежней более-менее беззаботной жизнью Мары, которую она неожиданно обрела под крылом Евдокии Ивановны, будет покончено. Глаза женщины наполнились слезами, она крепко зажмурилась, отчего прозрачные ручейки заструились по щекам.

— А я ведь оказала тебе медвежью услугу, — прошептала Евдокия Ивановна. — Неужели все хорошие поступки наказуемы? Это неправильно. Ты не этого заслуживаешь… Бедная девочка…

Евдокия Ивановна погладила Мару по блестящим, свежевымытым волосам, наклонилась и поцеловала ее в еще пахнущую мылом щеку. Поправила сползающий на пол плед. Девушка улыбнулась во сне и, повернувшись на другой бок, продолжала безмятежно спать. Ей ничего не снилось. Сны еще будут приходить к ней. Полные страсти, фантазий и страхов перед своими желаниями, они сделают беспокойными ее ночи. А пока Мара просто отдыхала. Ей снова предстояло сделать очередной шаг на пути к новой жизни.

* * *

Он вел себя вызывающе и всякий раз, когда Мара проходила мимо, откровенно заигрывал с ней. Несмотря на свободные столики в зале, он с компанией садился именно за ее столик и, увидев Мару, подзывал небрежным жестом. Потом он долго изучал меню, время от времени заговаривая с ней. От волнения Мара часто отвечала невпопад, чем приводила его в восторг. Он наслаждался ее растерянностью, кажется, возбуждавшей его самого больше, чем откровенная или показная уверенность. Его язвительные двусмысленные комментарии вызывали смех за столом, а черные глаза сверлили Мару, пронизывая, раздевая. От этого взгляда ей становилось не по себе, жар разливался внизу живота, ноги подгибались, становились непослушными, а голова — удивительно пустой. Мара ощущала себя невесомой, безмозглой частицей окружающего пространства, которая была неспособна ни на что, кроме как внимать глуховатому, низкому голосу и стараться не встретиться очередной раз взглядом с невероятной энергетикой черных глаз. Магнетическое действие страстного, призывного взгляда лишало Мару способности мыслить. Никаких мыслей, кроме панического страха перед тем, что может быть дальше, если однажды этот успевший завладеть ее вниманием, уже чем-то нравившийся мужчина захочет пойти дальше. Она не устоит. Мара как в тумане передвигалась по залу, принимая заказы, расчеты. Она улыбалась, стараясь не смотреть в сторону возмутителя спокойствия, потому что каждый раз после очередного обмена взглядами ей едва удавалось держать себя в руках, стараясь делать вид, что ничего не происходит.

И в этот раз все повторилось. Мара ловила на себе недвусмысленные взгляды мужчины, ставшего постоянным посетителем их ресторана. Он облюбовал столик, который обслуживала Мара, и ей ничего не оставалось, как подойти с улыбкой, предложить меню, а потом принять заказ, не допустив ошибок. Она старалась пропускать мимо ушей шутки, которые однозначно были обращены к ней. Время словно останавливалось, и Мара с облегчением выдыхала, когда величаво, покачивая бедрами, шла с заказом на кухню. Она чувствовала, что ей смотрят вслед, но, следуя урокам, преподанным Ларисой, не семенила, а именно плыла через просторный зал. Потом так же важно легко несла тяжелый поднос, ловко ставила одно за другим заказанные блюда и с неизменной улыбкой удалялась. Ей стоило немалых усилий не бежать, а сохранять вид достойный, полный внешнего спокойствия и уверенности. Оказавшись за пределами зала, Мара прижала руку к груди: сердце стучало неистово, громко и властно напоминая о том, что нет на свете ничего сильнее зова природы. Осторожно выглядывая из-за тяжелой портьеры, отделявшей зал от входа в служебные помещения, Мара видела, как мужчина ведет размеренный разговор с двумя собеседниками примерно своего возраста. Наверняка это не было обсуждением чего-то важного, просто общение для отдыха, расслабления. Они то и дело смеялись, каждый раз наполняя бокалы густым красным вином, которое заказывали уже в третий раз. Мара была уверена, что они все время придумывают новый заказ просто для того, чтобы она в очередной раз подошла к их столику. И едва она вышла в зал, как ее снова жестом попросили подойти. Ей диктовали заказ, а мужчина словно ненароком коснулся ее бедра. Прикосновение обожгло. Она едва могла писать, борясь с возрастающим желанием кокетливо ответить, игриво посмотреть. От волнения ручка выводила на белой бумаге какие-то каракули, а щеки становились такими красными, что жар от них, казалось, должен коснуться сидящих вокруг.

— Итак, мы ждем, красавица. — Он улыбнулся уголками губ. — Поторопись, вино у нас очень скоро закончится.

— Одну минутку. — Мара снова проследовала на кухню. В ожидании заказа она снова принялась выглядывать из-за портьеры, быстро найдя в наполненном музыкой зале того, кто заставил ее сердце выпрыгивать из груди. Мара не могла понять, чего в ее ощущениях больше: страха или желания. Наверное, это была своеобразная гремучая смесь, равновесие в которой легко могло быть нарушено настойчивостью мужчины.

— Мара, что ты здесь делаешь? — Ирина Петровна оказалась за ее спиной. Вопрос прозвучал так неожиданно, что девушка вздрогнула и резко обернулась. Пристальный взгляд Ирины Петровны скользил по взволнованному лицу Мары. — Ты что здесь делаешь? В прятки играешь, что ли? С кем?

— Нет. Я просто… — Мара растерялась.

— Что бы это значило? — Ирина Петровна хитро сощурилась, пытаясь понять причину пунцовых щек девушки.

— Ничего, жду заказ.

— Очень своеобразно. Может быть, есть проблемы?

— Нет.

— У тебя все в порядке? — настаивала Ирина Петровна.

— Да, все в полном порядке.

— Хорошо. — Ирина Петровна повернулась и направилась по длинному коридору в сторону своего кабинета. Ей не терпелось оглянуться, но она сдержалась. В ресторане не должно происходить ничего такого, о чем бы она не знала. Но Ирина Петровна была уверена в том, что о любых новостях ей доложат в конце дня. Она подумала: «Пусть девочка порезвится, поживем — увидим, что она такое затеяла».

Мара проводила Ирину Петровну недовольным взглядом. Надо же ей было оказаться здесь именно сейчас! Какое удивительное свойство — неожиданно появляться там, где тебя не ждут. Мара прищелкнула языком. Наверное, она действительно странно смотрелась здесь и обратила на себя внимание. Это была ее ошибка. Успев немного узнать Ирину Петровну, Мара понимала, что она не ограничится вопросами, на которые так и не получила ответа. Возможно, какое-то время она будет присматривать за Марой.

— Вот черт! — Мара была недовольна собой. И вообще, что это с ней случилось? Какой-то черноглазый самец нахально раздевает ее взглядом, пускает в ее адрес пошловатые шуточки, а она уши навострила, растеклась, прямо-таки растаяла. Недостойное поведение мужчины ввергло ее в непристойные мысли. Это и есть тот случай, о котором постоянно говорит Евдокия Ивановна. Настоящий мужчина не станет так себя вести. Ни к чему хорошему это не приведет. К тому же он, кажется, не принадлежит к тем посетителям, которые на особом счету у Елены Константиновны. Ни разу она не подошла к их столику, ни она, ни Ирина Петровна. Значит, нужно взять себя в руки и показать, что она не из тех, с кем можно запросто заигрывать, чуть не под юбку залазить. Она не нарушит ничьих планов, если покажет, что она выше мимолетных романчиков. Ей не нужны сомнительные приключения, она ждет настоящего, единственного! При этом она готова делать все, чтобы удержаться на своей работе. То, на что намекала Ирина Петровна, никак не помешает ей в достижении своей мечты. Любви на свете не становится меньше. Где-то уже есть тот, кто не станет задавать вопросов, кому будет безразлично ее прошлое, а важным останется только настоящее, планы на долгое, счастливое будущее. Так и случится, надо только сильно верить! Она найдет свое счастье. И найдет она его где угодно, но только не в прокуренном, оглушенном музыкой ресторане. Ну сейчас она отбреет этого нахала! Полная решимости, Мара взяла поднос с очередной бутылкой красного вина и фруктами. Раздатчица хитро улыбнулась:

— Послушай, девочка, совет мудрой тети: мужчины, которые пьют хорошее вино, заслуживают внимания. Лови момент! — небрежно бросила она и, не дожидаясь реакции Мары, занялась очередным заказом.

Мара на мгновение застыла с подносом, но, решив, что не стоит тратить время на пустые разговоры, повернулась и вышла из душной, пропитанной ароматными запахами кухни. Все толкают ее к тому, что пора перестать просто улыбаться. Пора делать многообещающие авансы, набираться опыта. Для чего? Чтобы вот так с противной нагловатой улыбочкой лет через двадцать давать совет очередной молоденькой официантке? Мару передернуло. Как же низко и гадко — всех стричь под одну гребенку. Она не такая, она выше плотского, безрассудного, сиюминутного. Ей нужно совсем другое. Она не станет размениваться на мелочи. Мара быстро двигалась по длинному коридору, продумывая колкую фразу, которой ответит на очередную вольность поклонника. Она практически убедила себя, что она и этот черноглазый нахал — нелепый, невозможный союз. Ей не нужен ни флирт, ни пустые обещания. Пусть не думают, что она молодая дурочка, которую могут растрогать страстные взгляды! Но то, что произошло в следующее мгновение, привело к совершенно другой развязке. Мара вскрикнула и чуть было не уронила поднос: перед ней словно из-под земли возник возмутитель ее спокойствия.

— Испугал? — тихо и вкрадчиво спросил он. Не дожидаясь ответа, быстро оглянулся по сторонам, взял из рук Мары поднос и поставил его на стоявший у стены стул.

— Что вы делаете? — Мара не слышала своего голоса. Она только снова почувствовала, как низ живота охватила горячая волна желания.

— Молчи, — прикладывая палец к губам, ответил мужчина и, кивнув в сторону небольшого темного коридорчика, уходящего куда-то вправо, спросил: — Что там?

— Подсобка.

Больше мужчина ничего не говорил. Он властно взял Мару за руку и повел за собой в глубь этого маленького коридора. Вскоре они оказались в темном пространстве, единственным украшением которого был небольшой стол, накрытый какой-то то ли скатертью, то ли клеенкой. Стол стоял вплотную к железной двери. Вероятно, ею давно не пользовались. Мара попыталась высвободить руку, но горячие пальцы еще крепче сжали ее, а еще через мгновение сильные мужские руки обняли ее, заскользили по волосам, спине, бедрам. Влажные губы покрывали поцелуями ее лицо, шею. Пытаясь увернуться, Мара отклонялась назад, но тем самым только облегчала мужчине его задачу. Быстро расстегнув пуговицы блузки, он жадно целовал ее грудь. Он мял ее, урча, постанывая. Объятия становились все крепче.

— Как тебя зовут? — Переводя дыхание, он смотрит на нее. В этом взгляде Мара видит предопределенность. Она уже знает, что одними поцелуями все не закончится. И, к своему ужасу, понимает, что сама безумно хочет того, что должно случиться дальше.

— Мара, — шепчет она, преодолевая спазм. От возбуждения ей трудно говорить. Все естество жаждет наслаждения. Последние искорки разума, гордости пытаются сопротивляться, но их усилия слишком ничтожны под натиском страсти, желания.

— Мара? Мара… — Черные глаза мужчины так близко, что сливаются в один огромный светящийся шар. — Какое красивое имя. И ты сама очень красивая…

Он поцеловал ее в губы так, что у Мары закружилась голова. Она пошатнулась, обмякла в объятиях, чувствуя, что вдруг оказалась в воздухе. Ноги оторвались от земли: мужчина взял ее на руки, быстро посадил на стол, заставил лечь спиной на холодную твердую поверхность. Теперь его руки свободно скользили по груди, талии Мары. Эти прикосновения заставляли ее тело подрагивать от удовольствия. Она не могла объяснить всех ощущений, но самым сильным было, пожалуй, нарастающее желание того запретного, неизведанного. Маре не было дела до того, что в любую минуту их могли обнаружить. Она слышала музыку, доносящуюся из зала. Там была другая жизнь, а здесь, в этом маленьком темном коридорчике, совершалось таинство. Мара была уверена, что ничего плохого с ней не может случиться, если ей сейчас так хорошо. И зачем было так запугивать ее? Зачем было рассказывать о коварстве мужчин, если их прикосновения дарят столько наслаждения? Неужели она могла быть такой глупой, чтобы добровольно отказаться от этих непередаваемых ощущений?

Все, что случилось потом, Мара помнила смутно. Она почувствовала на себе тяжелое тело, горячее дыхание мужчины стало прерывистым. В какой-то момент она закрыла глаза и поняла, что ее разум, тело полностью во власти этого незнакомца. Каждое его прикосновение вызывало у Мары мучительное наслаждение. Ей хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Настало мгновение, когда все тело ее напряглось, отвечая на очередной натиск страсти, и новое, совершенно подчиняющее себе ощущение окатило ее горячей волной. Мара почувствовала, как ладонь мужчины закрыла ей рот. В порыве страсти она не слышала, как громко отвечает на ласки. Мара была готова к продолжению, но мужчина громко выдохнул и поднялся. А она так и осталась лежать на столе, свесив с него бесстыдно расставленные ноги. Мара все еще не вернулась оттуда, где ей было так хорошо, сказочно хорошо. Приподнявшись на локтях, она с улыбкой взглянула на того, кто подарил ей эти незабываемые мгновения. Но насмешливое лицо того, кто только что шептал на ушко сладкие слова, отрезвили Мару. Он поспешно застегнул брюки, тряхнул головой, отчего черные кудри снова открыли высокий, широкий лоб.

— Одевайся. — В его голосе Мара не услышала и намека на нежность. Она быстро вскочила со стола. — На платок, утрись.

Мара только теперь почувствовала, как по ногам потекло что-то вязкое, теплое. В темноте она взяла протянутый платок, быстро вытерла ноги. Непривычный приторный запах, исходивший теперь от платка, заставил Мару поморщиться. Она оглянулась, ища, куда бы его выкинуть, и услышала тихий, отрывистый смех мужчины.

— Что смешного? — Мара готова была расплакаться. От только что пережитого счастья, наслаждения не осталось и следа. Даже в темноте она чувствовала насмешливый взгляд мужчины.

— Ничего. Выбросишь куда-нибудь, а пока сверни и зажми в кулаке. Да, ну и видок у тебя, красавица! В зал такой нельзя, никак. Перестарались. Давай помогу, — более мягко произнес он, поправляя ее волосы. Измятая блуза имела совсем неприглядный вид. — Ничего. Обольешься вином и переоденешься, поняла?

— Чем?

— Вином, которое несешь для меня. Заодно будет повод объяснить свое отсутствие.

— Кому объяснить? — Мара прижала ладони к вискам. Ей вдруг стало не по себе. Она видела, что мужчина спешит поскорее окончить этот разговор.

— Ты приди в себя-то! — Он взял ее за плечи и тряхнул. — Первый раз что ли?

— Первый…

— Значит, мне крупно повезло отшлифовать этот сверкающий алмаз. Ты — чудо, Мара. Тебе говорили, что ты очень красивая?

— Какая разница. — Мара вспомнила обидные прозвища, которыми награждали ее сверстники, пьяные грубости матери, ласковые слова бабушки и мимолетного знакомого Филиппа. В его глазах тоже было искреннее восхищение, но он смотрел и говорил иначе. Он был готов просто любоваться, а этому самодовольному типу такой романтики не нужно. Он все попробовал на вкус…

— Ладно, держи. — Мара увидела, как мужчина достал что-то из кармана и протянул ей. Глаза давно привыкли к темноте — это были деньги. Пожалуй, здесь вся ее месячная зарплата плюс премиальные.

— Не надо!

— Не валяй дурака! — Резким движением он сунул шелестящие купюры в глубокую складку ее декольте. — Нужно пользоваться тем, что получила от природы. Получила совершенно бескорыстно и незаслуженно. А сейчас не разочаровывай меня. Не забывай, в какое время живешь, поняла?

— Пойму! — с вызовом ответила Мара.

— Вот и молодец. Ты мне понравилась, горячая девчонка! Настоящая рыжая стерва. Еще встретимся.

Он чмокнул Мару в щеку, потом оглядел снова с головы до ног и, повернувшись, зашагал прочь. Когда он исчез за поворотом, Мара почувствовала слабость в ногах и едва успела опереться о стол. Опершись, тут же брезгливо отдернула руки. Она стояла и смотрела на клетчатую клеенку. Теперь она четко видела крупную клетку, надрывы на углах.

— Да-а, — тихо протянула Мара. Нужно было возвращаться в зал. Она спрятала деньги в карман юбки и на негнущихся, дрожащих ногах осторожно прошла короткий коридор, машинально поправила волосы и вышла как раз к месту, где сиротливо стоял поднос с бутылкой красного вина и фруктами. Свет показался ей ярким. Мара сощурилась и огляделась по сторонам: никого рядом не было. Мара выбросила скомканный грязный платок в стоящее рядом мусорное ведро. Для верности прикрыла его банановыми шкурками. И только теперь вздохнула с некоторым облегчением, как будто, избавившись от ненавистного платка, она избавилась от всего, что только что произошло с ней. Мара решила сейчас не думать об этом. Бессмысленное дело — ничего уже не исправить, не вернуть. Главное, чтобы это приключение не отразилось на ее работе.

Кажется, ее отсутствия не заметили. Но на свету стало очевидным, что в таком виде продолжать работу нельзя. Вспомнив совет своего соблазнителя, Мара взяла в руки поднос, сделала с ним пару шагов и, сделав вид, что подвернула ногу, резко подалась вперед, дернулась всем телом, якобы удерживая равновесие. Этого резкого движения оказалось достаточно: багровое вино, растекаясь по подносу, лилось на пол, на блузу, юбку. Мара нарочно коснулась лужицы ладонями, и теперь, видя, как с кончиков пальцев капает вино, вдруг расплакалась. Она медленно осела на пол, вмиг лишившись сил, растрепанная, измазанная, черные потеки бежали по щекам. Тушь щипала глаза, отчего уже и не нужно было притворяться — слезы лились ручьем, глаз не раскроешь.

— Это что еще такое? — В голосе Ларисы Мара не услышала ничего, кроме издевки, отчего разревелась еще громче. — А ну потише ты, белуга!

Озираясь по сторонам, Лариса помогла Маре подняться, убрала прилипшие к ее лицу волосы. Любопытные уже выглядывали из кухни. Лариса цыкнула на них, заставив заняться своими делами.

— Что за комедия? — усаживая Мару на тот самый стул, на котором не так давно стоял поднос, буркнула Лариса. Она покачала головой, глядя на беспорядок: поднос на полу, фрукты валяются по всему коридору, бордовая лужа растекается все дальше. — Как в фильме ужасов, честное слово. Угораздило же тебя!

— Я не нарочно, — всхлипывала Мара. — Вино дорогое.

— Ничего, впредь не будешь ходить, как слон! Сколько уж я тебя учила! — Возмущению Ларисы не было предела. — Не в лаптях же тебе ходить!

— Я не хотела-а! — рыдала Мара вовсю. Но никто, кроме нее, не знал истинной причины этих слез. Она не знала даже имени того, кто стал ее первым мужчиной. Она отдалась, словно дешевая проститутка. Ни любви, ни будущего, ни романтики. Покрытый клеенкой стол, свет где-то вдалеке, горячие ласки самца, во власть которого попала возжелавшая наслаждения неопытная самка. В этом обладании было только животное желание. Маре было стыдно за себя, за свою слабость, за то, как быстро она забыла все свои мечты, ощутив прикосновения опытного мужчины. Зачем она это сделала? Она все испортила… Но ведь ничего бы не произошло, начни она сопротивляться! Ему не нужен был скандал. Ему было нужно наслаждение — он его получил.

Все безвозвратно изменилось. Теперь Мара знала, что она перестала быть неопасной рыжей телочкой! Она поняла, что может пользоваться властью над мужчинами, которая дана ей от природы. Наверное, во внешности, к которой она привыкла, которой стыдилась, действительно было что-то притягивающее, то, что заставляет пробуждаться желание. Она больше не гадкий утенок, и нужно постараться вести себя так, чтобы об этом знали все! Нужно только делать это умело. Она научится, хотя набираться опыта придется на собственных ошибках. Не станет же она просить Ларису помочь ей в овладении искусством обольщения. Тем более она не обратится с этим к Евдокии Ивановне. Теперь у нее за спиной тоже есть нечто такое, о чем постоянно говорят все вокруг, есть… Но почему-то делиться этим Маре не хотелось ни с кем, абсолютно ни с кем. Более того, она бы отдала многое за то, чтобы и самой поскорее забыть обо всем. Представляя, как сегодня после смены вернется домой, Мара заламывала руки. Она знала, что от внимательного взгляда тети Дуси невозможно ничего скрыть. Вот и первая недосказанность, которая станет между ними. Маре было не по себе. Она ощущала себя предательницей. Она предала те чистые, открытые и бескорыстные отношения, которые судьба так нежданно подарила ей. Что же она будет делать, если эта милая женщина обо всем узнает и больше не захочет такого соседства? Известно, что рано или поздно все тайное становится явным. Мара рыдала все громче, причитала, говоря что-то, казавшееся Ларисе лишенным всякого смысла.

— Пожалуй, тебе нужно отдохнуть, — уводя Мару по коридору в сторону раздевалки, тихо, но властно сказала Лариса. — Не стоит так убиваться из-за паршивой бутылки с вином, слышишь? Ну, вычтут у тебя ее стоимость из зарплаты. Велика ли беда?

Мара едва переставляла ноги, повиснув на Ларисе. Она не видела ничего вокруг: слезы застилали глаза. Ей вдруг стало страшно. Страшно от того, что Мара поняла: она не знает саму себя. Кажется, в ней живет еще одна девушка, которая едва подавляет в себе желание наслаждения. Та прежняя Мара, которую она знала с детства, скоро полностью попадет под ее влияние. К чему же это приведет?

— Мара! Мара, да очнись ты! — Лариса хлестко ударила ее по щеке. Мара вздрогнула и прижала ладонь к горевшей щеке.

— Спасибо, — прошептала она.

— Что случилось? Я ничего не понимаю! — Раздражению Ларисы не было предела. — Ладно. Какой стол остался без заказа? Я сейчас все исправлю.

— Мой столик у окна. Там трое мужчин. Вино и фрукты. Красное вино, десертное.

— Ладно разберусь. — Лариса покачала головой, глядя на распухшие от слез нос, губы, глаза Мары. — Приходи в себя, переодевайся и выходи в зал.

— Хорошо.

— И постарайся, чтобы больше такое не повторилось. Ирине Петровне такие трюки не придутся по душе.

Мара молча кивнула. Кажется, она привлекла внимания больше, чем достаточно. Теперь к ней будут присматриваться. Кому нужны истерички? Она так хорошо зарекомендовала себя, а теперь все испортила.

— Лара, — позвала она Ларису.

— Что еще?

— Этого больше не повторится, честное слово.

— Не повторится что? — хитро сощурившись, спросила Лариса.

— Вино, слезы.

— Ах это… — Лариса подозрительно посмотрела на Мару и, покачивая бедрами, вышла из раздевалки.

Мара почувствовала, как мурашки побежали по телу. Ей вдруг показалось, что Лариса все знает. Она так смотрела на нее. Нет, быть не может. Хотя кто-кто, а Лариса не должна ее осуждать. О ее бесконечных романах в ресторане ходило столько сплетен. Мара горько усмехнулась: достойная смена в ее лице вызвала этот короткий, сдавленный смешок.

Медленно переодеваясь, Мара разглядывала себя в большое овальное зеркало, висевшее напротив. Она пыталась увидеть в себе какие-то изменения. Но на нее смотрело все то же привычное лицо, только синие глаза словно другие, чего-то им недостает. Нет в них того огонька, который зачастую искрился, несмотря на жизненные невзгоды. Что-то сломалось внутри. Романтика столкнулась с реальностью и попятилась назад, стараясь найти укрытие в сжавшейся, замкнувшейся душе. Детские мечты, девичьи грезы отступали на задний план. Но Мара решила во Что бы то ни стало не отказываться от самого главного. Она никогда не будет прозябать! Голод, нищета, грязь — все это должно остаться там, в родном поселке, постылом поселке. А здесь другая жизнь, в которой она обязательно найдет себя, свое счастье. Мара пыталась поверить в то, что ни одна из ошибок не уведет ее в сторону от желания любви. Она встретит ее, встретит того единственного, который откроет для нее новый мир. И тогда она навсегда забудет о том, что было в ее жизни раньше. Он не спросит, она не вспомнит. Вот и выход, вот и хорошо.

* * *

Прошел год. Для Мары — незаметно, как это всегда бывает, когда жизнь бурлит, полна приключений, и каждый день приносит новые впечатления, опыт. Мару было не узнать: она рассталась со своим провинциальным говором, со всем, что связывало ее с годами, прожитыми в поселке. Она теперь все делала по-другому: ходила, одевалась, разговаривала, смеялась. Это была уверенная в себе молодая девушка, в которой едва ли можно было узнать взволнованную, ошарашенную городским ритмом провинциалку, ту, которая в свой первый день знакомства с городом завороженно наблюдала на привокзальной площади за всем, что казалось ей сказочным сном. Преображение произошло очень быстро.

Мара знала, что ей невероятно повезло: встреча с Евдокией Ивановной определила ее будущее, стала поддержкой, стартовым трамплином к преодолению робости, решению проблем, завоеванию своего места под солнцем. Страшно было даже представить, как бы сложилась жизнь Мары в городе, если бы не бескорыстная помощь совершенно чужого человека. В то время чужого, а сейчас самого близкого, единственного, кого искренне интересовала ее судьба. Теперь ее настоящее приобрело более-менее четкие очертания: крыша над головой, работа, перспективы роста, которые время от времени рисовала Маре Ирина Петровна. Мара видела в этом продвижении и негативные стороны, но всячески старалась отмахиваться от них, как от назойливой мухи. Однако каждый раз сомнения в правильности выбранного пути, потакании желаниям Елены Константиновны уменьшали радость от достижений, за которые Маре нечего было стыдиться. Ей хотелось быть самой собой, а пришлось стать послушным исполнителем воли женщины, от которой зависело ее материальное благополучие. Маре все чаще хотелось откровенно обо всем поговорить с Евдокией Ивановной, попросить совета, но, как только она собиралась начать разговор, страх сковывал язык. Мара не знала, какой будет реакция на ее слова, и, боясь нарушить те прекрасные отношения, которые были ей дороги, молчала. В этом полном впечатлений настоящем Мара сама решала, как поступить, и чувствовала себя с каждым днем все увереннее. Жизнь ее кипела. Мара с завидной легкостью успевала делать все: работать, отдыхать, обрастать новыми привычками. Из старых осталась только одна — страсть к чтению. Даже первой экскурсией, которую Евдокия Ивановна провела для Мары, стал поход по книжным магазинам города. Разнообразие, изобиловавшее на книжных полках, впечатлило неискушенную провинциалку.

— Когда у меня будет много денег, я скуплю все книги, все! Я буду читать столько, сколько хочу, и ничто не сможет помешать мне!

Евдокия Ивановна улыбаясь слушала восторженные признания Мары. Она старалась поощрять ее страсть к неуемному поглощению информации. Даже к телевизору Мара была более равнодушна, чем к книгам. Мара читала везде: за едой, в переполненном метро в часы пик, обязательно — перед сном. Иногда она читала несколько книг одновременно, на что Евдокия Ивановна реагировала неоднозначно:

— Ну не знаю, как так можно? Ты ведь просто глазами по строчкам пробегаешь. Ничего в голове не откладывается! — На это Мара мгновенно отвечала пересказом прочитанного и тем самым на время успокаивала Евдокию Ивановну. — Светлая у тебя голова, девочка. Учиться тебе нужно, а не липовым аттестатам радоваться.

Однажды Маре все-таки пришлось рассказать о том, что сделала для нее Елена Константиновна. Но вместо ожидаемой радости по лицу женщины пробежала тень, которую не смогла сгладить запоздалая улыбка. Евдокия Ивановна точно знала, что хозяйка никогда ничего не делает просто так, а значит, Маре придется рано или поздно расплачиваться за услугу.

— Ты и диплом собираешься получить таким же образом? — поинтересовалась Евдокия Ивановна.

В свое время она заочно окончила институт общественного питания и много лет работала заведующей производством в ресторане. Это теперь она была пожилой женщиной, которая работала в привокзальном киоске, а раньше… Евдокии Ивановне все тяжелее было вспоминать о том, какой она была в те далекие годы. Все, казалось, происходило в другой жизни, не с ней. Но там все было не так, как сейчас, совсем не так. Существовали свои негласные законы, соблюдать которые были обязаны все. Но того беспредела, который царил в ресторане сегодня, не было и в помине. Евдокия Ивановна никогда не думала, что ее протеже окажется в центре интриг, связанных с решением проблем Елены Константиновны. Почему-то Евдокия Ивановна решила, что в благодарность за ее заслуги эту девочку не коснется вся та грязь, после которой очень нелегко отмыться.

— Учись, слышишь, Мара! Вся жизнь впереди. Я помогу тебе всем, чем только смогу, — настаивала Евдокия Ивановна. — Год уже прошел. Ты молода, но все равно не стоит так разбрасываться временем. Ты только скажи — мы наймем репетиторов. Они подготовят тебя к вступительным экзаменам в вуз. Поступай на филологический. У тебя способности налицо.

— Я не могу позволить себе настолько пользоваться вашей добротой. — Мара разводила руками. Этот разговор возникал все чаще. Евдокия Ивановна словно чувствовала, что между ней и Марой растет некая стена, способная навсегда, безвозвратно разъединить их.

— Ты не думай об этом, девочка. Так сложилось, что мне не о ком заботиться. Ты — спасение, посланное самим Всевышним, и не знаю даже за какие такие заслуги. Жизнь я прожила обычную, самую непримечательную. За что же такая милость в старости?

Мара удивленно смотрела на Евдокию Ивановну. За что же благодарила она Создателя? Он отнял у нее всех близких, всех тех, кого она любила, кто был частью ее жизни? Разве можно после этого восхвалять его? Кажется, он никого не щадит. Мара смотрела, как рука Евдокии Ивановны привычными движениями осеняет ее крестом, и не чувствовала внутри никакого отклика. В конце концов, она тоже потеряла отца, бабушку, брата. Зачем понадобилось лишать жизни ни в чем не повинного мальчика, заставив его так страдать? Почему ее мать, не вынесшая горя, стала совсем другой, потеряла человеческий облик? Кому от этого стало лучше? Бабушка однажды говорила, что Бог не посылает человеку страданий больше, чем он может вынести. Значит, мама все же не осилила свой крест? А она сама, Мара Ленская, что ждет ее в этом туманном, полном неожиданностей будущем? Выдержит ли она все те испытания, которые ей предначертаны суровой рукой Всевышнего? Пока она была не совсем довольна собой. Она чувствовала, что не в силах противостоять соблазнам, которые, как капканы в лесу, поджидали ее на каждом шагу. Наверняка она грешит, она поступает не так, как мечтала. Временами она противоречит всем своим принципам. Она набралась их из своих мечтаний, взяла со страниц книг. Но оказывается, в жизни все происходит иначе. Происходит банальнее, грубее, натуралистичнее, что ли. Да, многое зависит от нее самой, но, положа руку на сердце, она и сама не всегда может отличить дурное от хорошего, а порой намеренно поступает против собственных правил, просто для того, чтобы выжить.

Этот год слишком изменил ее. Назад возврата нет. Она лишилась того, что делало ее наивной молоденькой девочкой, ожидающей своего верного спутника. И черты лица его в фантазиях Мары как-то потускнели. Теперь ей было совершенно безразлично, какого цвета будут у него волосы. Все эти мелочи отступали на задний план. Главными становились его возможности противостоять превратностям судьбы. Этот жизненно важный показатель, как следовало из опыта, складывался из тугости кошелька, твердости почвы под ногами, определенной доли цинизма и безрассудства, которая едва ли перевешивалась некой романтичностью, пусть даже напускной. Мара знала, что ей для уверенности, для определенности в будущем нужен мужчина, который, в первую очередь, обеспечит ее безбедное существование. Она была готова идти на любые компромиссы, лишь бы выполнить данное самой себе обещание: никогда больше не влачить жалкого, нищенского существования, навсегда забыть чувство голода и собственной никчемности. Насмотревшись на бурлящую вокруг жизнь, Мара сделала вывод, что для этого нужны деньги, много денег, очень много. И таких денежных мешков среди посетителей ресторана немало. Именно к ним Елена Константиновна испытывает трепетное чувство преклонения. Именно их она больше всего на свете боится лишиться, потому что они делают ее ресторану своеобразную рекламу. С такими посетителями Маре нужно быть особенно любезной, но пока среди них не нашлось ни одного, которому бы понадобилось от нее что-то большее, нежели очаровательная улыбка и вежливость. С одной стороны, это ее радовало, но с другой — не приближало к исполнению мечты. Мара ждала. Она знала, что, следуя своим возрастающим желаниям, способствует медленному, но неотвратимому движению к цели.

— Тетя Дуся, вы меня убедили. — Вернувшись однажды с работы, Мара присела возле Евдокии Ивановны.

— В чем это? — ласково поглаживая ее по голове, спросила та.

— Я обязательно должна чего-то добиться сама, только сама. Иначе меня всегда будут воспринимать как рыжую плутовку с синими глазами. Никто не увидит меня саму, понимаете?

— Очень даже понимаю и рада это от тебя слышать. — Евдокия Ивановна догадалась, что кто-то нелестно отозвался о Маре, и в той взыграла гордость, самолюбие. — Не век же тебе подносы разносить.

— Да, — голос Мары был совсем тихим. Казалось, что она напряженно думает о чем-то.

— Ты не обижайся, девочка. Я ведь сама с этого начинала, но ведь я никогда не мечтала провести так всю жизнь, — поспешно добавила Евдокия Ивановна.

— Я точно знаю, чего хочу. Только, по-моему, не все зависит от моих желаний.

— Почему ты так говоришь?

— Раньше мне казалось, что все просто, а сейчас… — Мара махнула рукой.

— Не понимаю. И когда это все было настолько просто? — Евдокия Ивановна заерзала в кресле.

— В той жизни, когда рядом была бабушка, мама смеялась, а за мной по пятам семенил младший брат. Все было просто. Убого, но просто…

— И ты жалеешь о том времени, Мара? — Евдокия Ивановна пыталась понять ее.

— Не знаю. Наверное, нет.

За прошедший год Мара во многом изменила свои взгляды на жизнь. Она предпочитала не делиться ими даже с Евдокией Ивановной, хотя та до сих пор оставалась единственным человеком, с которым Мара могла говорить по душам. На работе она не нашла себе подруг, сведя отношения только к деловым. Мара не видела рядом никого, с кем бы ей было интересно просто поговорить. Все те разговоры, которые создавали атмосферу общения в ресторане, казались ей недостойным времяпрепровождением, а потому она в них не участвовала. Если бы не хорошие деньги, которые она получала на этой работе, пожалуй, Мара не стала бы так надолго задерживаться в ресторане. Она даже не особенно старалась стать здесь своей, надеясь, что рано или поздно все-таки покинет эти стены.

Мара твердо решила продолжить учебу, но никак не могла рассказать о своих планах Елене Константиновне. А когда решилась, к своему удивлению, нашла поддержку:

— Учись, конечно. Это будет заочное или вечернее отделение?

— Точно не дневное.

— Надеюсь, это не помешает твоей работе. Сможешь ли ты совмещать?

— Думаю, да. — Мара смотрела в пустые глаза хозяйки, не сводившей с нее пристального взгляда, и мечтала поскорее выскочить из кабинета.

— Это хорошо. Учись. Для того, чтоб вертеть задницей, много ума не нужно. А голову всегда полезно нагружать. Действуй, Мара, но не загордись, слышишь?

— С чего бы это мне?

— Просто говорю. — Елена Константиновна закурила и, шумно выдохнув дым, добавила: — Я надеюсь, что мы с тобой будем работать долго и слаженно.

— Конечно, — потупившись ответила Мара.

— Привет Евдокии Ивановне передавай. Как она себя чувствует? Почему так редко появляется у меня?

— Спасибо, она не болеет, а не заходит часто потому, что не хочет отвлекать от важных дел. — Мара знала, как хозяйка любит лесть, и потому не удивилась, увидев, как расцвело хмурое лицо Елены Константиновны. — У вас каждая минута на счету.

— Мы с ней свои люди. Я всегда рада ее видеть. — Елена Константиновна раскрыла папку с документам и. — Пусть зайдет как-нибудь после смены. Все, Мара, иди работай.

— Спасибо. — Мара выскочила из кабинета, прижимая ладони к горящим щекам. Как же она не любила разговаривать с этой женщиной! Ну ничего. Лиха беда начало. Немного терпения, и она покинет этот шумный, суетливый ресторанный мир.

И Мара начала готовиться к вступительным экзаменам. Теперь она спала по четыре-пять часов в сутки, но словно не чувствовала усталости. Ее вторая осень в этом городе должна была подарить совсем иные ощущения. Мара спала и видела себя студенткой. Она накупила общих тетрадок, наборы фломастеров, карандашей, ручек, как будто это было самым главным в процессе подготовки к экзаменам. Евдокия Ивановна не могла нарадоваться: девочка взрослела, четко осознавая, к чему нужно стремиться в этой жизни. То, что Мара тянулась к учебе, успокаивало Евдокию Ивановну. Вспоминая свой последний разговор с Еленой Константиновной, она то и дело присматривалась к Маре. Евдокия Ивановна боялась упустить тот момент, когда той будет нужна помощь, а обратиться девочка вряд ли решится. Но, кажется, все страхи надуманны: Мара все та же, книга — ее лучшая подруга, в ее словарном запасе не приживаются хлесткие ресторанные словечки, а то, что она решила поступить в институт, и вовсе успокоило Евдокию Ивановну. Она чувствовала себя ответственной за взросление Мары, за каждый шаг в ее жизни и, как могла, пыталась вывести ее на верный путь. Конечно, мир вокруг стал другим. Этого нельзя не признать. В нем правят деньги, удовольствия, и какой же нужно быть осторожной и рассудительной, чтобы не попасться на удочку мимолетных соблазнов.

Однажды, когда Мара еще не приехала с работы, Евдокия Ивановна достала из тайника небольшую металлическую коробочку. Здесь были все ее сбережения: деньги, драгоценности. Все то, что осталось от прежней жизни, когда Евдокия Ивановна считала себя ее хозяйкой. Тогда она могла позволить себе какие-то капризы: купить без всякого повода комплект из золотых серег и кольца, расщедриться на новую шубу, внеочередную пару модной обуви. Все это было в порядке вещей, и первым, что продала Евдокия Ивановна, когда вышла на пенсию, были кольцо и золотые серьги с аметистами. Евдокия Ивановна не сразу смогла отвыкнуть от того, что теперь не могла себе позволить даже самых обыденных трат. Ее пенсия не позволяла вести прежний образ жизни, но сносить в ломбард свои драгоценности Евдокия Ивановна больше не стала. Все свелось к минимальным тратам, строгому учету каждой копейки. Надеяться ни на кого не приходилось: муж умер много лет назад, а сын всегда сам был рад помощи. Избаловала Евдокия Ивановна и его, и невестку: все задаривала подарками, деньгам счета не знали, ни в чем себе не отказывали. Да не пошло все это изобилие впрок: не нашел своего места в жизни сын, а вот уже два года, как его не стало. Невестка продала квартиру и поспешно уехала в Семипалатинск к родителям. Никто и ничто не удерживало ее в этом городе. Одна осталась Евдокия Ивановна на белом свете: ни мужа, ни детей, ни внуков. А теперь у нее есть Мара…

Евдокия Ивановна смотрела на золотые украшения, перебирала их, вспоминая давно и безвозвратно ушедшие времена. Не вернуть ни их, ни близких, что давно остались за порогом вечности. Сколько слез выплакала, сколько бессонных ночей провела. Была бы работа, так хоть немного могла бы отвлечься, а так — день год тянется, я мысли мрачные сетями опутывают. Вот тогда и пошла Евдокия Ивановна на поклон к хозяйке ресторана. Как не вспоминать ее с благодарностью: работу дала, протянула руку помощи. И стали дни не похожими друг на друга, вереница покупателей отвлекала от собственных проблем. Выручку киоск давал хорошую, а потому Елена Константиновна нет-нет да и заплатит больше, чем положено. За год ожила Евдокия Ивановна, а теперь вот еще Мару повстречала. И надо же было ей остановиться именно возле ее ларька. До сих пор не могла Евдокия Ивановна забыть ее голодных глаз… Кажется, теперь есть кому помогать, кого радовать. Мара стала для пожилой женщины отрадой, надеждой на то, что не останется одинокой на старости лет.

Евдокия Ивановна делала все, чтобы Мара чувствовала себя в ее доме уютно. Девушке было с чем сравнить. Воспоминания о родном доме все чаще казались ей кошмарным сном. Мара без сожаления расставалась с прошлым. Однако поначалу оно тяготило ее. Воспоминания приходили помимо ее воли в снах, возникали вдруг, ассоциируясь с чем-то увиденным. А ведь так не хотелось вспоминать… Но вычеркнуть из памяти мать, воспоминания о бабушке, брате было невозможно. Особенно часто стала Маре сниться мама. В сновидениях она была красивой, улыбчивой, ласковой. Она протягивала руки, звала Мару, беспокойно оглядывалась по сторонам. Она словно не находила себе места. Просыпаясь, Мара долго не могла стряхнуть с себя впечатления от казавшейся совершенно реальной встречи. С этим нужно было что-то делать.

Мара долго молчала, нося в себе невысказанное беспокойство о том, что происходит с той, которая подарила ей жизнь. В воспоминаниях о ней была не только обида, боль, но и времена, когда им было так хорошо вместе, когда они были настоящей семьей. Жива ли она вообще? Какими бы ни были их отношения, но по прошествии времени Маре захотелось оставить в памяти только доброе и светлое, что связывало ее с матерью. Голос крови звал ее туда, где остался опустевший дом, разрушенное хозяйство, тени прошлого. Прошла весна, пролетело лето, и вот лишь осенью, почти через полгода жизни в городе, Мара набралась смелости и все-таки решилась на поездку в мир своего не самого счастливого детства. Она не смогла сделать это в одиночку, да и долго уговаривать Евдокию Ивановну не пришлось.

— Конечно, конечно, девочка, я поеду с тобой. — Евдокия Ивановна и не отпустила бы ее одну. Что ее могло ожидать в забытом богом поселке? За время, что они прожили вместе, Мара успела рассказать практически обо всем, что пережила после смерти бабушки, брата. О том, в какой кошмар превратилась ее жизнь, когда мать попросту начала спиваться, обвиняя свою дочь в смерти сына. — Как же тебе ехать одной-то? Я буду рядом. Мало ли что тебя ждет дома…

Мара и сама не представляла, какой будет ее встреча с матерью. Они ведь даже не попрощались. Сейчас Мара жалела, что сбежала. Нужно было обязательно попытаться поговорить. Неизвестно, к чему бы это привело, но Мара должна была попробовать. Теперь воображение рисовало не самые приятные картины: как должна была чувствовать себя мать, когда поняла, что осталась одна. Что может быть страшнее одиночества при полной неспособности жить нормальной жизнью? Мара лишила ее последнего шанса вернуться к ней. Как же она ругала себя за черствость, отсутствие терпения! Мать оказалась на краю пропасти. Некому было остановить ее, предостеречь от последнего шага.

Исправить уже ничего нельзя — это Мара четко осознавала. Но сейчас еще оставался шанс попытаться начадить отношения. Маре хотелось верить, что не все окончательно потеряно.

— Я должна хотя бы увидеться с ней, — оправдывалась Мара.

— Не нужно ничего объяснять, девочка, — прервала ее Евдокия Ивановна. — Я рада, что ты, наконец, заговорила об этом. Я знала, что сердце у тебя доброе. Нельзя о матери забывать, что бы там у вас с ней ни происходило.

Прошло почти полгода, а Маре казалось — вечность. Мысли о матери приходили все чаще. И дорога домой тоже казалась невероятно долгой. Что ее ждало там, где она сойдет с поезда? Это было главным, что тревожило, не давало уснуть. Мара думала об этом всю ночь, всю дорогу под стук колес она представляла, как откроет покосившуюся калитку, пройдет по утоптанной дорожке и остановится перед дверью дома. Она боялась даже в своих фантазиях представить, что же ждет ее там, за закрытой дверью. Обессиленная, она забылась глубоким сном уже под утро, и когда Евдокия Ивановна осторожно дотронулась до нее, не вздрогнула, не проснулась.

— Вставай, детка, подъезжаем, — улыбаясь, сказала женщина, когда Мара наконец открыла глаза.

— Уже? — вмиг проснувшись, спросила та. — Приехали?

— Да, милая, одевайся.

Знакомые улицы, дворы встретили их тишиной. Непривычная, вызывающая неприятную дрожь внутри, она казалась нереальной. Так не должно быть там, где живут люди, не на кладбище же. Мара увидела свой дом и незаметно для самой себя ускорила шаг. Евдокия Ивановна едва поспевала следом. А у калитки Мара вдруг остановилась, беспомощно огляделась по сторонам. Увидела открытые ставни на окнах тети Глаши, перевела взгляд на разбитые стекла в окнах своего дома. Она сразу почувствовала, что там ее никто не ждет, некому.

— Я боюсь, — прошептала Мара, оборачиваясь и глядя на Евдокию Ивановну полными слез глазами. — Может, сначала к соседке зайдем? Помните, я вам о ней рассказывала?

— Пойдем в дом, потом к тете Глаше. Соберись, детка, нет ничего хуже неведения. Пойдем, милая. — Евдокия Ивановна взяла ее под руку. — Нельзя всю жизнь отворачиваться, закрывать глаза. Переступи родной порог, а там…

— Мне страшно!

— Возьми меня за руку, — предложила Евдокия Ивановна, но Мара отрицательно покачала головой. — Тогда иди, а я за тобой.

Дверь была не заперта. Мара первой переступила порог, за ней несмело шагнула Евдокия Ивановна. Скрип половиц был единственным звуком, сопровождавшим их в продвижении по дому. Все вокруг было в еще большем, чем ранее, запустении.

— Здесь давно никто не живет, — тихо сказала Евдокия Ивановна. В ответ Мара оглянулась на нее, вытирая бегущие по щекам слезы. Ей стало невыносимо стыдно за то, что она провела это время беззаботно, в сытости, тепле и ласке, а как прошли эти месяцы для матери?

— Здравствуйте, — раздался за спиной Евдокии Ивановны женский голос. И в тот же миг лицо Мары озарила улыбка, она сорвалась с места. Когда Евдокия Ивановна оглянулась, та уже горячо обнимала невысокую немолодую женщину, одетую по-деревенски в фуфайку, платок, резиновые сапоги.

— Тетя Глаша, дорогая тетя Глаша! — Мара взяла ее за руки и, заглядывая в глаза, продолжала улыбаться и плакать одновременно. — Здравствуйте!

— Здравствуй, милая, да тебя не узнать! — Тетя Глаша отступила шаг назад и, не выпуская рук Мары, покачала головой. — Та ли это Мара, которую я видела в последний раз этой весной?

— Та, конечно, та.

— Ты совсем другая стала, еще красивее, чем была. Ну и ну! Значит, права я была, нашла ты себя на новом месте?

— У меня все хорошо, тетя Глаша. Вот это вам. — Мара достала из пакета коробку конфет. На глазах Глафиры Петровны появились слезы. Она прижала коробку к груди и одними губами произнесла: «Спасибо». Спеша разрядить обстановку, Мара продолжала: — Знакомьтесь, это Евдокия Ивановна. Без нее у меня бы ничего не получилось.

— Очень приятно, а я — Глафира Петровна, — поборов волнение, ответила тетя Глаша, и лицо ее просияло. — Слава богу, и в городе есть добрые люди. Как славно, что вы помогаете Маре. Спасибо вам. Я рада, что у нее получилось. Ей ведь здесь совсем уж невмоготу было.

— Я знаю. Мара рассказывала.

— Тетя Глаша, обо мне после поговорим. — Мара снова оглянулась на царящее вокруг запустение. — Где мама? Что с ней?

— Все то же, девочка, — грустно ответила соседка.

— Жива, — с облегчением выдохнула Мара.

— Жива, но надолго ли хватит ее — одному Богу известно. — Тетя Глаша перекрестилась.

— Значит, все по-прежнему?

— Хуже, чем было, намного хуже.

— Она сейчас в городе? — спросила Мара.

— А кто ее знает… Совсем Катерина плоха. Вот что, Мара, я тебе скажу — первая. Лучше я, чтобы от других не узнала. — Тетя Глаша опустила глаза. — Мать твоя дом-то продала. Не знаю, осталось ли у нее от него хоть что-то. Это уже не ваш дом. Вот такие дела.

— Как же так… Зачем она это сделала? А где она теперь живет?

— Она приезжает сюда время от времени. Кажется, срок выселения уже подошел. Последний раз Катерина была дня три назад. Приезжала, кричала, ругалась, тебя проклинала, во всех своих бедах обвинила.

— О господи, — Мара запрокинула голову, закрыв глаза.

— Она ждет, что ты все-таки вернешься, — продолжала Глафира Сергеевна. — Грозит, что обязательно найдет тебя в городе и…

— Ну, что? Удавит собственными руками? — Мара нервно зашагала взад-вперед. — Это я уже не раз слышала. Ничего нового, так что говорите, не стесняйтесь. Убить грозится?

— Да, примерно так… Тебе не удастся ничего изменить, Мара. Живи своей жизнью, вот тебе мой совет.

— Что же мне делать с такими советами? Сердце вырвать? — Мара вытерла набежавшие слезы. — Как же мне жить, зная, что моя мать…

Она не смогла договорить. Слезы душили, к горлу подступил комок. Мара не думала, что ей будет так больно. Она ехала домой в надежде, что, встретившись с матерью, сможет обрести покой. Напрасная надежда, иллюзия, которая развеялась от жестокой реальности. Наверное, ничего не исправить, права тетя Глаша.

— Как же она смогла продать дом? — нарушила гнетущее молчание Евдокия Ивановна. Она удивленно пожала плечами. — Если вы говорите, что мать Мары так плоха, как же могла состояться сделка?

— За деньги сейчас и не такое проделывают.

— А зачем? Кому понадобилась эта развалюха в умирающем поселке? — не унималась Евдокия Ивановна.

— Думаю, что сумма была шуточной, смешной. Попросту говоря, Катерину обманули. У нас намечаются перемены. Поговаривают о скором возрождении птицефабрики, о каких-то новых хозяевах, которые все приведут в порядок. В поселке уже много домов им принадлежит. Скоро начнут обживаться, — Глафира Петровна поправила сползающий платок. — Поживем — увидим.

Мара медленно опустилась на стул, одиноко стоящий у окна. Она так и не почувствовала облегчения, на которое так надеялась. Хотя глупо было верить, что здесь что-то изменилось к лучшему. Оставаться в этом доме она больше не могла. Воспоминания снова вернули Мару в день похорон Миши: отрешенное лицо матери, ее нежелание общаться. А потом она первый раз напилась… Маре было невыносимо думать об этом. Она поднялась, медленно прошла в комнату бабушки. Здесь больше не было ничего, что было той так дорого: ни одной иконы не сохранилось, не было той высокой, мягкой горы из подушек, которая всегда возвышались на ее аккуратно убранной кровати. Везде царил беспорядок, разруха, а из разбитого окна в комнату то и дело врывались потоки холодного осеннего ветра. Мара вышла из комнаты, резко закрыла за собой дверь.

— Тетя Дуся, пойдемте отсюда. Мне здесь нечем дышать. — Мара расстегнула куртку, нервно оттягивая высокий ворот свитера. — Не могу больше. Я не хочу больше возвращаться сюда никогда.

— Мара, успокойся. — Евдокия Ивановна с тревогой смотрела на нее.

— Меня здесь не было. Я не здесь родилась. У меня нет матери, у меня никого нет. Я сирота, слышите?! — Она подошла к Евдокии Ивановне и взяла ее за руки. — У меня есть только вы. Уведите меня отсюда, пожалуйста, ради бога.

— Мара, не нужно так говорить. Я понимаю, что ты очень расстроена, — начала Евдокия Ивановна, — но так нельзя. Ты ведь приехала не для того, чтобы произносить эти слова?

Мара выпустила руки Евдокии Ивановны, молча опустила глаза. Она не знала, что ответить. Никто не смеет ее судить. Разве только тот, кто пережил такую же боль, какую сейчас испытывает она. Ей не были нужны слова успокоения, никакие слова вообще. Единственное желание — поскорее покинуть этот дом, как можно скорее.

— А может, ко мне зайдете, чайку попьем, а? — Глафира Петровна переводила взгляд с Мары на ее спутницу. Она видела, что Мара едва владеет собой, и понимала, что ее предложение, скорее всего, будет отвергнуто. И все-таки ей так не хотелось отпускать Мару без того задушевного разговора, на который она рассчитывала. — Погреетесь, а потом и в дорогу.

— Нет. — Мара направилась к дверям. Остановилась и, обернувшись, остановила взгляд на Глафире Петровне. — Здесь везде холодно, ничто меня не согреет, даже ваши добрые слова, тетя Глаша. Спасибо вам за все. Никогда вас не забуду. Прощайте.

— Спасибо. — Евдокия Ивановна благодарно улыбнулась расстроенной соседке. Та смотрела на закрывшуюся за Марой дверь невидящими глазами, полными слез. — Кажется, это было ее прощание с детством. Она ждала чуда — оно не произошло. Чем скорее мы уедем, тем лучше для Мары. Вы же видите, Глафира Петровна, как ей тяжело.

— Вижу. Я все понимаю, бедная девочка.

— У нее все будет хорошо. Я все сделаю для этого, — твердо произнесла Евдокия Ивановна.

— Но почему? Разве такое бывает?

— Бывает. Как видите, бывает. Я уже не представляю своей жизни без нее. Всего полгода, а кажется, что я знала ее всегда. Мы стали близки. Мара мне как дочь. Мы нужны друг другу и кто кому больше — еще не известно.

— Да хранит вас Господь, Евдокия Ивановна. — Глафира Петровна осенила ее крестом.

— И вам всего доброго. До свидания.

— Прощайте, — прошептала соседка, оставшись одна в пустом доме. Она подошла к окну и увидела, как пожилая женщина догоняет Мару. Вот она взяла ее под руку, что-то говорит. — Прощай, Мара. Прощай, рыжее солнышко. У тебя все сложится, я точно знаю. Удачи тебе.

Глафира Петровна вышла из дома, закрыла за собой дверь и, спустившись по скрипучим ступеням крыльца, направилась к калитке. Та осталась открытой. Мара так спешила покинуть родные места… Когда она и ее спутница уже были далеко от дома, Глафира Петровна все еще стояла посреди дороги, сквозь слезы глядя на удаляющиеся силуэты. Она не знала, почему плачет. Все ведь получилось: у Мары есть все, чтобы спокойно налаживать свою жизнь в городе. И все-таки на душе было тяжело, давящая тревога не оставляла надежды на легкое, спокойное течение событий. Успокаивая себя тем, что рядом с Марой прекрасная женщина, Глафира Петровна пыталась заглушить безотчетный страх. Мара может рассчитывать на то, что Евдокия Ивановна окажет ей помощь, ту, что будет в ее силах, в пределах ее возможностей. Даст бог, этого будет достаточно.

* * *

Евдокии Ивановне не нужно было задавать вопросов. Она и так понимала, что с Марой происходит то, чего она опасалась. Наблюдая за ней, Евдокия Ивановна пыталась понять: когда же она упустила тот самый момент, с которого все началось? А может быть, зря она переживает? Ничего плохого не происходит, все идет своим чередом, и с ее девочкой все в порядке? Уже давно мысленно Евдокия Ивановна называла Мару именно так. Она стала для нее родной, близкой, дорогой, единственным человечком на этом свете, ради которого стоило еще пожить. Но ведь отчего-то на сердце так неспокойно. Евдокия Ивановна пыталась анализировать. Пожалуй, все ее тревоги начались с того дня, когда Мара сказала, что подает документы в институт общественного питания.

— Мара, ты уверена, что это правильный выбор? — Сама окончив этот вуз, Евдокия Ивановна считала, что это не самая лучшая профессия. Она мечтала, чтобы Мара училась, но почему-то видела ее преподавателем, переводчицей, бухгалтером, наконец. Евдокии Ивановне не хотелось, чтобы Мара связывала свою жизнь с общепитом.

— Я уже работаю в этой области. И Елена Константиновна посоветовала мне учиться в этом направлении…

Мара недоговаривала. Она не могла признаться тете Дусе в том, что хозяйка ресторана предложила ей неширокий выбор. Когда Мара пришла к ней в кабинет, чтобы попросить отпуск на время вступительных экзаменов, Елена Константиновна поинтересовалась:

— И куда же ты намерена поступать?

— На филологический факультет университета.

— Вот так новость! — Елена Константиновна побагровела от негодования. Она пыталась скрыть свои эмоции, но все ее движения, мимика говорили о том, что ей не понравился выбор Мары. — Ты думаешь, что я купила тебе липовый аттестат для того, чтобы ты у нас полиглотом стала?

— Я… Я вас не понимаю.

— Все ты прекрасно понимаешь!

— Нет.

— Ты будешь поступать туда, куда я скажу. Ты у меня в долгу, а долги нужно отдавать.

— Я заплачу, я отработаю. — Мара чуть не плакала от унижения.

— Подавай документы в общепит. Мне нужны толковые сотрудники. Я забочусь о достойной смене.

— Но я не хочу всю жизнь провести в ресторане.

— Как себя чувствует Евдокия Ивановна, — прямо глядя Маре в глаза, спросила Елена Константиновна. — Как дела у нее на работе?

Мара молча опустила глаза. Она поняла откровенный намек: если она не будет послушной, то пострадает тетя Дуся. Она останется без работы, и получится, что, сделав доброе дело, она поплатится собственным благополучием. Так не должно быть. Мара нашла в себе силы встретить тяжелый взгляд хозяйки, улыбнулась уголками губ.

— Хорошо. Я очень понятливая девочка, — не отводя взгляда, сказала Мара. — Все будет, как скажете.

— Договорились, а договор дороже денег Тебе это известно?

— Да.

— Тогда ты знаешь, куда подавать документы? — Елена Константиновна видела в глазах Мары холод, граничащий с ненавистью, и это забавляло ее. Эта девчонка не посмеет ослушаться ее. По крайней мере, пока есть такой весомый аргумент в лице Евдокии Ивановны. Нужно использовать ее слабое место как можно полнее. Предвкушая, как Мара будет развлекать нужных людей, Елена Константиновна злобно сверкала глазами. Сейчас она в чем-то понимала Ирину Петровну, которая называла ее рыжей ведьмой. Ведьма и есть, ишь, как сверкает глазищами! — Отвечай!

— Да, я теперь знаю.

— Тогда считай, что у тебя есть отгулы на время экзаменов. Удачи тебе. — Елена Константиновна демонстративно отвернулась от Мары, делая вид, что внимательно изучает деловые бумаги. — Тебе повезло, Мара. Правду говорят, что рыжие — счастливые.

— Надеюсь, что так.

— Знаешь, — вдруг тихо, как-то задумчиво и совершенно иным тоном произнесла Елена Константиновна, — если бы у меня была твоя внешность и твоя удача, я бы жила другой жизнью. Все было бы другое: работа, семья, интересы, возможности, другие радости…

— А мне казалось, что вы производите впечатление женщины, у которой все в порядке, — не побоялась сказать Мара в ответ на этот неожиданный поток откровенности.

— Впечатление, говоришь? — Елена Константиновна снова надела привычную маску высокомерия, уже сожалея о сказанном. — Иди, Мара. Можешь с завтрашнего дня считать, что ты в отгулах.

— Спасибо, — выдавила из себя Мара.

— Не за что, не за что. Свои люди — сочтемся…

Об этом разговоре Мара никак не могла рассказать Евдокии Ивановне, Вместо этого она пыталась сделать вид, что все в полном порядке.

— Елена Константиновна будет помогать мне, понимаете?

— Чем же?

— Многим. Когда у меня будут зачеты, сессия, меня подменит Лариса или кто-нибудь еще. Я не потеряю работу. Ведь это так важно, правда? А на время вступительных экзаменов она дала мне отгулы. Отгулы за прогулы, — засмеялась Мара, но снова не увидела на лице Евдокии Ивановны ответной радости. — Все очень логично, вы не находите? Со временем я смогу не только подносы разносить, а стать правой рукой хозяйки.

— Ах вот оно что. — Худшие опасения Евдокии Ивановны оправдывались: хозяйка приручала Мару. Хотя почему нужно сомневаться в искренности того, что делала Елена? Она — умная, дальновидная женщина. Евдокия Ивановна сама не раз говорила об этом Маре. Зачем же сомневаться в этом теперь? Остается понять, какую цену придется платить за столь радужные перспективы? Хозяйка ничего и никогда не делает просто так. Евдокия Ивановна с трудом выдавила улыбку. — Надеюсь, у тебя все получится, Мара. Я тоже помогу всем, чем смогу.

— Все хотят мне помочь — это здорово!

Евдокия Ивановна не сомневалась, что Мара поступит в институт. То, с каким усердием она занималась, не оставляло сомнений, что она пытается наверстать упущенное и продвигается невероятно быстрыми темпами.

Мара удивительным образом умела поглощать информацию.

— Из тебя получится отличная студентка, — подбадривала ее Евдокия Ивановна, а про себя добавляла: «Только на своем ли ты месте, девочка?»

Время вступительных экзаменов пролетело быстро. Прогнозы Евдокии Ивановны оправдались: Мара увидела свою фамилию в списке зачисленных на курс. Она ехала с этой радостной вестью домой, подгоняя плетущийся транспорт. Это было несправедливо: так долго держать в себе прекрасную новость. В тот вечер был устроен праздничный ужин. Обе делали вид, что все замечательно. И Евдокия Ивановна, и Мара хорошо играли свои роли, потому что не догадывались о потаенных мыслях друг друга. Это было началом нового этапа в жизни Мары.

Она прилежно училась, тяга к знаниям, книгам в ней не угасала. По ночам сидела за учебниками, писала конспекты, ложилась в кровать с книгой, а рано утром, проснувшись, не выглядела утомленной. Евдокия Ивановна знала, что так бывает всегда, когда делаешь что-то с удовольствием, от души.

— Как же я вам благодарна за все то, что со мной происходит! Работа, учеба, столько интересного! — Мара обнимала Евдокию Ивановну. — Столько нового, мне очень нравится.

— Я рада это слышать.

— Какая же я буду умная, когда получу диплом! Представляете? — лукаво улыбалась Мара.

— До этого еще далеко, детка, у тебя впереди только первая сессия.

— До декабря еще целый месяц. И что страшного в экзаменах? Ничегошеньки. — Уверенности Мары можно было позавидовать.

Да, за ее учебу Евдокия Ивановна могла быть спокойна, но вместе с тем с девушкой происходили изменения, которые вселяли в сердце тревогу. Это было что-то похожее на недобрые материнские предчувствия. Евдокия Ивановна гнала дурные мысли, уговаривала себя, что ей все только кажется. Она пыталась стать Маре еще ближе, чтобы не было у той от нее никаких секретов. Евдокии Ивановне было проще и спокойнее думать, что ей это удается, но все-таки поведение Мары и некоторые перемены, происходящие с ней, настораживали.

Прошло много времени с того холодного мартовского утра, когда судьба свела их вместе. Теперь они идут рука об руку, поддерживая друг друга, заботясь друг о друге. И каждый день Евдокия Ивановна видит, как взрослеет Мара, как набирается жизненного опыта, становится все более уверенной в себе. Ее красота расцветала, и Евдокия Ивановна уже не знала: радоваться этому или огорчаться? Не одна она замечала эти перемены. А ресторанная публика такая глазастая… Кажется, и сама Мара уже не считает себя дурнушкой. В ее движениях, походке появилось что-то вызывающее. Как будто она поставила цель обратить на себя как можно больше внимания. Наверняка ей это удавалось: высокая, стройная, с копной длинных, блестящих волос цвета меди, девушка выглядела очень эффектно. Ее синие глаза теперь смотрели не наивно, по-детски, а оценивающе, призывно, чуть насмешливо. Однажды Евдокия Ивановна даже пришла в ресторан, чтобы тайком понаблюдать за работой Мары. То, что она увидела, заставило ее волноваться еще больше: на Мару заглядывались мужчины. Некоторые вели себя с ней развязно, но она, нужно отдать ей должное, умела охладить их пыл. Однако недоступной Мара была не со всеми. Некоторые мужчины получали от нее недвусмысленный ответ на довольно откровенные знаки внимания.

Евдокия Ивановна решила, что пришла пора откровенного разговора с Марой, но начать его никак не решалась. Она настолько привязалась к этой рыжеволосой девчушке, что уже совершенно не представляла своей жизни без нее. Это был лучик света, который и согревал, и показывал дорогу. Они вместе уже второй год. Много ли, мало ли? Но для обеих это был отсчет новой жизни. И как только пожилая женщина задумывалась о том, что в то мартовское утро их пути могли разойтись, сердце начинало судорожно сжиматься, колоть острым копьем, пронзая грудь. Отгоняя от себя казавшуюся теперь убийственной мысль, что они могли так и не встретиться, Евдокия Ивановна тут же попадала под власть другой, не менее болезненной: Мара попала под влияние ресторанной жизни. Она стала более скрытной, задерживалась после смен, объясняя опоздания каждый раз по-новому, отшучиваясь, переводя разговор на другую тему. Но обмануть Евдокию Ивановну было непросто. К тому же Мара не умела врать. Покрасневшие уши, бегающий взгляд — все это выдавало ее с головой, но Евдокия Ивановна делала вид, что не сомневается в правдивости ее слов.

В гардеробе Мары появлялось все больше новых, модных вещей. На маленькой тумбочке стояла французская косметика.

— Мара, это же все очень дорого стоит, — Евдокия Ивановна осторожно открыла флакон с духами «Кензо», вдохнула незнакомый аромат.

— Не так уж и дорого, тетя Дуся. Я немного перекрутилась, перезаняла у Ларисы. Не могла устоять — такой запах, — оправдывалась Мара, уже перестав стыдиться того, что с каждым днем делала это все чаще. — Все в порядке, не волнуйтесь.

Мара искренне хотела, чтобы Евдокия Ивановна не переживала на ее счет, но происходящие перемены скрыть полностью было невозможно. Мара быстро привыкала к соблазнам, которые подстерегали ее на каждом шагу. Отказаться от них она порой не могла. Далеким казалось ее первое приключение с мужчиной, имя которого она узнала только в их следующую, последнюю встречу. Мара с нескрываемым злорадством вспоминала, как он уговаривал ее уехать с ним отдыхать на Мальту, а она отрицательно качала головой, лукаво посмеиваясь. Его глаза горели огнем страсти. Сначала он пытался показать, что рассматривает Мару как очередное приключение, но потом стало ясно другое: Руслан попал под магию ее расцветающей красоты. Он просил, умолял, забрасывал подарками, угрожал, но Мара осталась непреклонной. Она вычеркнула этого мужчину из своей жизни раз и навсегда. Нет, ей не нужно две недели рая. Он нужен ей надолго, на всю оставшуюся жизнь. Забыв о существовании Руслана, Мара поспешила истратить свои «премиальные» на очередное пополнение гардероба и подарки для тети Дуси. Иногда Маре казалось, что это самое главное — сделать приятное этой милой женщине, бескорыстно предоставившей ей крышу над головой, окружившей заботой, вниманием. Самообман на какое-то время заглушал голос совести, до того момента, когда новому мужчине, сраженному ее красотой, Мара отвечала взаимностью. И в этом не было ничего, что делалось ради Евдокии Ивановны. Мара попросту шла на поводу у собственных желаний. Первый опыт близости с мужчиной пробудил жажду наслаждений, и с ней было трудно бороться, да Мара и не пыталась. Она говорила себе, что ничего зазорного в происходящем нет. Все познается в сравнении. Как обойтись без собственного опыта? Она дождется своего настоящего чувства, она не пропустит его. И распознать его помогут именно эти приключения, в которых она добровольно, осознанно принимает участие. К тому же окружение умело подливало масла в огонь:

— Ты умница. Елена Константиновна тобой очень довольна, — хвалила ее Ирина Петровна. За то время, что Мара работала в зале, выручка неуклонно росла. Желающих пообщаться с ней не только в официальной обстановке было, пожалуй, даже больше, чем надо. Мара чувствовала это и умело пользовалась щедро расточаемыми в ее адрес подарками: какие-то решительно отвергала, другие охотно принимала. Елена Константиновна просвещала ее относительно очередного желанного посетителя, и девушка принималась опутывать его сетями соблазна. Мара стала орудием в руках опытной, хладнокровной хозяйки, решавшей таким образом свои проблемы.

— И чем она их берет? — удивленно поднимала брови Елена Константиновна. Не в силах не признать красоту Мары, она видела, что кроме этого есть в ней какая-то изюминка, до которой так охочи мужчины. Ирина Петровна слушала хозяйку, недоуменно пожимая плечами. Обе не ожидали от Мары такой прыти, такого перерождения. Рыжая простушка на глазах превращалась в знающую себе цену львицу, от одного взгляда которой мужчины сходили с ума. — Она очень способная ученица, как я посмотрю. Кто дает ей уроки соблазна, ты не в курсе?

— Не знаю, кажется, ей не нужны советчицы, — отвечала Ирина Петровна.

— Сегодня ей предстоит познакомиться с одним важным для меня человеком, — продолжала Елена Константиновна. — Надеюсь, она окажется в его вкусе.

— Вы говорите об Эрнесте Павловиче?

— Угадала. — Елена Константиновна незаметно наблюдала за работой Мары. — Его связи нам будут нужны еще не один год. Для нормальной, спокойной работы такие люди незаменимы. Он уже не один раз выручал меня.

— Не слишком ли большая ставка на эту девчонку, Елена Константиновна?

— Ты, никак, завидуешь?

— Рыжая ведьма, — не отвечая на вопрос, шепнула ей на ушко Ирина Петровна. Она не скрывала своей нелюбви к Маре. Зависть к ее молодости, красоте росла в сердце Ирины с каждым днем. Эта девица одним фактом своего существования ежеминутно напоминала ей о том, что сама она давно перестала быть идеалом красоты, предметом вожделения. По правде, она отмахивалась от назойливой мысли, что ее и в молодости с натяжкой можно было назвать привлекательной. И никогда Елена Константиновна не делала на нее таких ставок. К тому же кроме красоты у девчонки была светлая голова, потому Ирина Петровна побаивалась конкуренции в ее лице.

— Ты несправедлива, Ира. — Хозяйка недовольно поморщилась. — Я думала, ты выше всего этого. Перестань.

Твой кусок хлеба с маслом никто не отнимает. Никто на него не претендует. Поняла?

— Да, конечно, я и не думала ревновать. Скажете тоже.

— Думать нужно всегда, Ирочка, каждую секундочку.

Елена Константиновна увидела, как лицо Ирины покрылось красными пятнами от волнения. «Какой невыносимой она становится. Мешает работать», — подумала хозяйка, резко обрывая разговор. Она бросила последний взгляд на улыбающееся лицо Мары, на довольных посетителей, которых та в этот момент обслуживала, и направилась по длинному коридору в свой кабинет. Пока шла, все время вспоминала лицо Ирины. Что с ней происходит? Никогда она так не реагировала ни на одну из молоденьких официанточек, добровольных помощниц в деле процветания предприятия. Стареет Петровна. Так ведь куда от лет деваться? Елена Константиновна вздохнула и мельком взглянула на себя в одно из зеркал, которыми изобиловал коридор. Да, ее красавицей никто никогда не называл, она и сама все прекрасно понимает, не слепая. Но разве в этом главное? В свои годы Елена Константиновна знала, что красота сама по себе никогда не была залогом успеха, счастья. Здесь нужно еще много дополнений, которые лишь на первый взгляд кажутся недостойными внимания. У Мары они, несомненно, есть. Ирина Петровна знает это, боясь, что в один прекрасный момент в этой бывшей простушке увидят самую достойную замену. Пока планы Елены Константиновны не заходили так далеко, а к красоте Мары она относилась совершенно равнодушно. Для нее существовала лишь прибыль, а способ, которым она попадает в ее карман, был ей безразличен. Главное, что беспокоило хозяйку ресторана сейчас: сумеет ли Мара запасть в душу такому привередливому знатоку женщин, как Эрнест Павлович? Вот это было бы здорово. Такую услугу он дорого оценит. Елена Константиновна с волнением ждала визита своего всемогущего покровителя. А когда он приехал, Мара как раз собиралась сдавать смену Ларисе.

— Задержись, — выйдя в зал, шепнула хозяйка ей на ушко. — Зайди ко мне в кабинет.

— Хорошо, — безропотно согласилась Мара, но позволила себе вопросительно посмотреть ей в глаза.

— В кабинете поговорим, — заметив ее взгляд, сказала Елена Константиновна и тут же на время забыла о Маре, переключившись на двух охранников.

Мара зашла на кухню, издалека помахала Надежде Васильевне, та — ей. Переодевшись, подкрасила губы, поправила волосы, собранные в тяжелый узел на затылке, и отправилась к хозяйке. Почему-то на ходу Мара вздумала распустить волосы и, вытащив шпильки, с удовольствием тряхнула рассыпавшимися волосами. Они доходили уже до пояса. Последнее время Мара чувствовала себя уверенней, когда ощущала их легкое прикосновение. Она подошла к двери кабинета Елены Константиновны. Как всегда, перспектива общения с ней не доставляла Маре удовольствия.

— Можно? — постучав, она решительно открыла дверь.

— Да, да, проходи. — Голос Елены Константиновны был напряженным.

Мара закрыла за собой дверь и тут же увидела, что в кабинете кроме нее и хозяйки есть еще один человек. Он стоял у окна, облокотившись на подоконник. Это был мужчина лет шестидесяти, невысокого роста, практически лысый, с маленькими усиками, темными смеющимися глазами. Темно-серый костюм, белоснежная рубашка с галстуком придавали ему солидный вид, а начищенная до блеска обувь завершала картину. Мара быстро отвела от него взгляд, решив, что так внимательно рассматривать незнакомого человека просто неприлично. Ей показалось, что она уже видела его однажды в ресторане, именно здесь, но уверенности не было. Она успела заметить, что на лице его застыло выражение крайней степени изумления. Он поглядывал то на Елену Константиновну, то на Мару и не спеша делал одну затяжку за другой.

Мара стояла у двери, не смея пройти хоть на шаг в глубь кабинета, а хозяйка словно забыла сказать свою дежурную фразу: «Проходи поближе ко мне, детка», — она всегда так говорила, когда предстоял разговор по душам. Сейчас она молчала, и Мара не знала, что думать. Она ловила на себе изучающий взгляд незнакомого мужчины и напряженный — Елены Константиновны. Чувствуя неловкость от затянувшегося молчания и этой бессловесной перепалки, Мара покраснела. Она старалась, чтобы ее волнение больше ни в чем не выражалось, но пальцы сами собой принялись одергивать короткую юбку, проверять, на все ли пуговицы застегнута блузка.

— Я хотела сказать тебе, Мара, — наконец произнесла хозяйка, — что я довольна твоей работой. Ты молодчина.

— Спасибо, — тихо ответила девушка, быстро соображая, что за представление разыгрывает Елена Константиновна. И вдруг поняла: все это для мужчины, пристально разглядывающего ее. Это открытие не испортило Маре хорошего настроения, которое было у нее целый день: она сдала свою первую сессию, и теперь впереди был небольшой перерыв в учебе. Значит, можно было немного расслабиться и на время выпасть из жесткого жизненного ритма, в котором она пребывала с начала семестра. Что ни говори, а экзамены есть экзамены — без волнений не обошлось, но теперь все было позади. Мара чуть не летала по залу с самого утра. Правда, она надеялась, что сегодня приедет домой без задержки и бухнется в постель. Как же ей хотелось выспаться! Все-таки она устала. Евдокия Ивановна освободила ее от всякой работы по дому, но и без этого Мара чувствовала, что нуждается в отдыхе. Даже ее молодой, здоровый, энергичный организм требовал тайм-аута.

— Ты заслужила отдых, — словно читая ее мысли, произнесла Елена Константиновна.

— Отдых? — насторожилась Мара. Она покосилась на застывшего у окна мужчину и, поймав его пронизывающий взгляд, отвела глаза.

— Да, небольшие зимние каникулы. Ты не против? — Хозяйка многозначительно посмотрела на Мару. — Ты ведь уже сдала экзамены?

— Да, вчера — последний.

— Вот и молодец. Отдохнуть нужно, наверняка нужно.

— Честно говоря, я даже мечтать об этом не могла.

— Значит, мне удалось приятно тебя удивить, — улыбнулась Елена Константиновна и закурила. — У тебя есть четыре выходных. Проведи их с пользой, а в понедельник выходи на работу.

— Спасибо.

— Не стоит.

— Я могу идти? — Мара улыбнулась в ответ.

— Конечно.

— Постойте! Так не честно, — прозвучал приятный мужской голос. — Елена, разве так можно?

— В чем я провинилась, Эрнест Павлович? — нарочито быстро извиняющимся тоном спросила та, обращаясь к решившему дать о себе знать мужчине.

— Я бы попросил вас представить меня этой очаровательной девушке.

— Мара! — Елена Константиновна довольно улыбалась: прозвучала фраза-пароль, которая говорила о том, что Маре удалось произвести впечатление на капризного, привередливого Эрнеста Павловича Гурина.

Послушно остановившись, Мара повернулась к идущему ей навстречу мужчине. Улыбнуться никак не получалось: у нее дрожали губы, все тело ее оказалось скованным пронизывающим и пытливым взглядом приближающихся черных глаз. В какой-то момент Маре показалось, что ее гипнотизируют. Такого странного ощущения ухода от реальности она не чувствовала никогда. Как будто все происходило не с ней, а она лишь наблюдатель, которому весьма интересно продолжение. Мужчина остановился перед ней, протянул руку.

— Разрешите представиться — Эрнест Павлович.

— Мара. — Вместо предполагаемого ею рукопожатия Гурин нежно поцеловал руку девушки, изящно касаясь ее тонких пальцев своими. — Очень приятно.

— Взаимно. — Не выпуская ее дрожащих от волнения пальцев, он оглянулся на Елену Константиновну: наблюдая за этой прелюдией, она нервно щелкала зажигалкой. — Какое редкое имя. Никогда раньше не слышал, а ведь я прожил немало.

— Да, имя действительно редкое, — совладав со своим волнением, ответила Мара. — Это папина фантазия. Этим все объясняется.

— А что еще, кроме имени? — продолжая сверлить Мару взглядом, вдруг спросил Гурин.

— О чем вы?

— О вас, Мара, только о вас. О том, что есть только вашей сутью.

— Но зачем?

— Не отвечайте вопросом на вопрос хотя бы из уважения к моему возрасту.

— Хорошо. Вам нужны мои сильные или слабые стороны? — откидывая назад прядь волос, спросила Мара.

— И то и другое.

— Тогда все просто. Слабое место — я женщина, а сильное — я хочу добиться чего-то в этой жизни. И обязательно добьюсь! Так устраивает?

Мара не чувствовала, как изменился тон ее речи. От мягкого, заискивающего он неожиданно перешел к вызывающему. Ей стало противно, что этот лысый, старый ловелас устраивает ей экзамен, цель которого так прозаична. И ни к чему обманывать ее наигранным вниманием. Нужно ему больно все то, что действительно у нее в душе, то, что является ее сутью. Дело не в сути, а в молодом, красивом теле. Ишь, руки за спиной держит — чешутся, наверное, предвкушая прикосновения, ласки. А Елена скоро просто из кожи выскочит, переживая за результат своего очередного сводничества. Нужен ей этот мужичок, ой как нужен. Надо же, раньше она всегда предупреждала, что планируется важная встреча, а сегодня все — сплошной экспромт, на ходу. Видимо, важная шишка, является без предварительного оповещения. Хоть важная персона, хоть нет, одно слово — мужчина, а потому ублажить его просто. Ему хочется новых ощущений и не с пустоголовой дурочкой. Ему нужны слова, слова со смыслом, увлекающие, интригующие, немного романтики к тому, что случалось с ним за долгую жизнь сотни раз. Что ж, она может побаловать напускной экзотикой, ее не убудет. А может, сделать так, чтобы выгнали ее из этого кабинета как не оправдавшую «высокого доверия»? Она уже начала движение в этом направлении. Наверняка ему не понравился ее тон. Пусть же поскорее даст понять хозяйке, что дерзость — не то, что его возбуждает. Но теперь настал черед Мары удивляться. Через несколько мгновений неловкой паузы Эрнест Павлович произнес:

— Давно я не был у вас, Елена Константиновна. Иначе как объяснить, что этот бриллиант укрылся от моих глаз?

— Да, вы нас забыли, Эрнест Павлович, — пропела хозяйка, не сводя глаз со своего гостя. — Наша кухня стала еще изысканнее, обстановка — привлекательнее. Мы стараемся, растем. Может быть, вы захотите в этом убедиться?

— Захочу. Прямо сейчас. — Он снова пристально смотрел Маре в глаза. — Я рискну предложить вашей прекрасной сотруднице начать свой четырехдневный отдых в моей компании. Я не поломаю ваших планов, если попрошу вас отужинать со мной?

— Я… — Мара растерялась. Она не могла определиться в отношении к происходящему. То ей казалось, что этот мужчина вызывает у нее отвращение, и она хотела поскорее, любой иеной покинуть кабинет. То вдруг она попадала под магию взгляда его черных глаз и чувствовала, как от возбуждения мурашки бегут по телу. Что это с ней такое? Он явно не похож на героя ее романа. Очередная прихоть Елены Константиновны, беззастенчиво пользующейся своей властью. Кажется, сегодня она более чем когда-либо хочет, чтобы Мара угодила Эрнесту Павловичу. От него наверняка зависит что-то важное. Она может отказаться, но тогда ее быстро лишат работы, а главное — не только ее, но и Евдокию Ивановну. А этого допустить нельзя. Нужно было сразу отказываться — теперь поздно.

Мара пыталась представить себя в постели с этим мужчиной. Мысленно она давно сняла с него костюм, швырнула на пол модный галстук, рубашку. Он стоял перед ней такой невыразительный, невысокого роста, полноватый. Кожа его утратила упругость молодости, а фигура — статность. Обычный мужчина, которому хорошо за пятьдесят… Интересно, сколько ему лет? Он точно годится ей в отцы, а набивается в любовники. О чем думают стареющие мужчины, укладываясь в постель с молоденькими девушками? Неужели они не стыдятся своих лет? Мара еще ни разу не была с мужчиной такого солидного возраста. Она не сможет быть, как обычно, раскованной, даже флиртовать не совсем удобно. Мара напряглась. Она знала, что в этот момент лицо ее предательски отражает внутреннее волнение и скованность. Лукавый прищур ее нового знакомого подтверждал это. Кажется, Эрнест Павлович получает удовольствие, наблюдая за ее волнением. Нужно было что-то придумать. И тогда Мара решила для себя, что все происходящее — игра. Это ее очередной ход, в чем-то предсказуемый, в чем-то — непредвиденный. Она сказала себе, что ляжет в постель с этим мужчиной просто для того, чтобы увидеть его не таким сдержанным, величественным. Очередной опыт, и только. Что-то подсказывало Маре, что ее ждут новые впечатления. Весьма вероятно, ее предполагаемый партнер окажется страстным, бурным, непредсказуемым. Она ни о чем не пожалеет, пусть это произойдет. Мара не стыдилась своих мыслей. Она знала, что Елена Константиновна пригласила ее именно затем, чтобы она скрасила сегодняшний вечер этому нужному, важному, наверняка могущественному человеку. Вечер, два — какая разница. Нужно постараться увидеть в этом незнакомце что-то хорошее, приятное, и тогда будет легче. Кажется, он нормальный мужик, без заскоков. Нет в нем показного величия, ничего самодовольного. Хотя держится он незаносчиво, в каждом его скупом движении, взгляде ощущается сдерживаемая энергия, властность. Мару это подкупало. Словно он был хозяином в этом кабинете, но осознание этого никого не принижало, каждому своя роль, самая главная. Сильный, властный человек, широкая жизненная дорога которого пересекается с едва заметной в густой траве тропинкой, по которой шагает Мара.

Елена Константиновна нервно курила. Ее пальцы с ярким маникюром так сжимали сигарету, что та явно грозила сломаться. Молчание становилось невыносимым, и хозяйка мысленно проклинала Мару, награждая ее самыми нелицеприятными словами. Такой человек, как Гурин, не должен ни о чем просить. Женщины сами вешаются ему на шею, с ним почитают за счастье провести хотя бы вечер. Показаться с ним в обществе и для мужчин — деловых партнеров, и для женщин, скрашивающих его досуг, это — показать, что ты находишься на определенной, довольно высокой ступени в его иерархии.

«А эта рыжая чертовка устраивает спектакль! Корчит из себя недотрогу, ишь, глазищи свои синие опустила. Вот артистка!» — Елена Константиновна распалялась и вдруг успокоилась. Она решила, что Мара гораздо умнее и искуснее в вопросах обольщения, чем она предполагала. Она играет, лишь играет роль, которая, очевидно, подкупает такого прожженного знатока женщин, как Гурин. Хозяйка с облегчением выпустила широкую струю дыма. Она не знала мыслей Мары, но они бы ей понравились. Мара решила, что Елена Константиновна не злоупотребляет такого рода просьбами, а значит, незачем видеть в них что-то грязное, постыдное. Это тоже работа, высокооплачиваемая, благодарная, ни к чему не обязывающая работа. И если держать язык за зубами, все останется в тайне. Так наивно думала Мара, не предполагая, что все сотрудники ресторана давно знают о той «важной» роли, которую она играет в решении проблем Елены Константиновны и всего ресторана.

— Мара. — Все-таки переживая о том, что та может все испортить, хозяйка поспешила заполнить возникшую паузу. — Я бы не советовала тебе отказываться. Такие интересные люди, как Эрнест Павлович, в наши дни встречаются редко.

— Не преувеличивайте, Леночка, — спокойно произнес Гурин. — Наверное, я слишком стар, чтобы такая молодая красивая девушка пришла в восторг от предложения поужинать со мной.

При этом он так выразительно посмотрел на Мару, что она тут же поняла: события будут развиваться стремительно. Ужин — предлог, а в постели они постараются доставить друг другу наслаждение. Пусть же это произойдет, а потом она все забудет. Мара ощутила, как горячая волна желания разлилась в низу живота, сделала тяжелыми ноги, свободной от раздумий голову. За время сессии Мара соскучилась по ласкам. Работа, учеба отнимали все силы. Мару хватало только на легкий флирт и обещания, а здесь, кажется, все горячее, чем она представляет. Она давненько не была с мужчиной. Хорошо. Почему бы не расслабиться? Нужно уметь находить положительные моменты даже в амурной обязаловке, навязанной начальством. И потому Мара постаралась как можно радушнее улыбнуться:

— Вы ошибаетесь, Эрнест Павлович. Я с большим удовольствием проведу с вами этот вечер.

— Вот как! — Его глаза озорно блеснули.

— Разрешите, я переоденусь. Мне нужно десять минут.

— Буду ждать вас в зале за столиком.

Когда Мара закрыла за собой дверь, Гурин медленно подошел к столу хозяйки ресторана и опустился в стоящее рядом кресло. — А теперь расскажи мне о ней, Леночка. Расскажи так, как ты умеешь.

— Это удивительное создание, Эрик.

— Я заметил. И в чем ее достоинства, кроме тех, которые бросаются в глаза?

— Мне кажется, тебе будет интересно самому листать эти страницы… — многозначительно произнесла Елена Константиновна.

— И насколько они заполнены, Леночка?

— Неразрезанные еще, так что не знаю, — она откровенно лгала.

— И я первый, кто пожелал уделить внимание этому алмазу?

— Эрик, ты во всем разберешься сам, — отводя взгляд, ответила та. — Я не могу без ревности говорить о необычных данных этой девушки. В ней есть все, и нет ничего.

— Звучит интригующе.

— Да, в ней необычно все, начиная с имени. Я уверена, ты не пожалеешь.

— Уверена? — Гурин хитро сощурился.

— Хотя как знать, но в любом случае ты сам этого захотел…

Хозяйка кабинета нервно засмеялась, ей оставалось лишь надеяться, что Мара сможет сделать так, чтобы Эрнест Павлович не был разочарован. По правде, Елена Константиновна снова распереживалась. Слишком многое поставлено на карту, слишком многое зависит от этого невысокого, коренастого мужчины с пытливым взглядом. Однако Мара, кажется, знает, когда и что сказать, что делать. Ее не нужно ничему учить. У нее от природы удивительный дар перевоплощаться, очаровывать. Рыжей ведьмой называет ее Ирина Петровна. В этот момент Елене Константиновне было легче думать, что это действительно так.

* * *

Эрнест Павлович не собирался скрывать того, что эта красивая рыжеволосая девушка его приятно удивила: сначала поразила своей красотой. Он получал эстетическое удовольствие от общения с ней. Хорошим, неожиданным дополнением к броской внешности стала ее рассудительность, красивый слог. Гурин не ожидал, что найдет в лице девушки, с которой он просто хотел провести пару бурных ночей, отличного собеседника. Предсказания Елены Константиновны сбывались: он не жалел о том, что решил познакомиться с Марой. Она заинтересовала его. Мара не просто поддакивала, желая угодить, она высказывала свое мнение, сформированное явно не на пустом месте. Он не мог ошибаться: в ее глазах пытливый ум, да и изъясняется она — не чета этим улыбчивым девчонкам-пустушкам, у которых только и разговоров что о косметике, о массажах, о диетах. Сколько их переступило порог его спальни, развлекало в дорогих гостиничных номерах… Ему всегда был нужен эмоциональный всплеск, и казалось, все эти мимолетные знакомства то, что нужно. Но девицы страстно желали продолжать знакомство, не догадываясь, что этим ставили большой жирный крест на своих надеждах. Им был нужен не он сам, а его деньги, возможности, связи, та красивая жизнь, которую они мечтали начать рядом с ним. Эрнест Павлович всегда умел отличать фальшивку от истинных чувств. Пожалуй, в его жизни была только одна настоящая любовь — к Галине, но, к сожалению, она оказалась недолгой. Ему было не суждено согреваться в ее лучах всю жизнь. Идеалист — он мечтал об этом с тех самых пор, как начитался красивых романов. Он поглощал их в огромных количествах, каждый раз представляя себя на месте того, кто переживает бурные чувства, кто, наперекор всему, идет к своему счастью…

Семья не сделала его жизнь счастливой, и он решил, что может себе позволить предаться иллюзиям. Вереница романчиков, которые начались, не помогли обрести счастье, но создавали временное впечатление собственной неотразимости. Этим его щедро кормили девушки, которых он выбирал для получения удовольствия, новых впечатлений. Однако скоро все это стало для Эрнеста Павловича очень пресным. Гурин забавлялся, избавляясь от очередной любовницы без жалости, без оглядки. Он платил деньги, большие деньги за то, чтобы они были рядом ровно столько, сколько он в них нуждался. В какой-то момент он почувствовал, что все они на одно лицо, с одним именем, одинаковым голосом и манерами. Безликие, серые, они перестали интересовать его. Блондинки, брюнетки, шатенки — какая разница, если на всех маска, ни у одной нет сердца, а вместо мозгов калькулятор, только и способный подсчитывать суммы за оплаченное удовольствие. Эрнест Павлович остановился и оглянулся вокруг: охрана и продажные девки. И те и другие с ним рядом за деньги, немалые деньги…

С некоторых пор он не жил, а существовал, обманывая самого себя. Так дальше продолжаться не могло. Он достиг всего, о чем многие мечтают, ставят целью жизни. И теперь, обладая обширными связями, доходным бизнесом, шестизначными счетами в иностранных банках, он чувствовал себя настолько одиноким, что хоть в петлю лезь. Не впервые он задумался над тем, что воистину не в деньгах счастье. У него всегда было оправдание: он зарабатывал их не только для себя! Он всегда знал, что у него семья и эта семья не должна ни в чем нуждаться. Однако достаток не смог сделать счастливым ни его самого, ни его супругу. Эрнесту Павловичу все чаще приходила в голову страшная, убийственная мысль о никчемности собственного пребывания на земле.

В его жизни была лишь одна победа — над собой, когда он смог подняться до высот обширного бизнеса, доходного бизнеса, но изматывающего и отнимающего его самого у жены, сына. Тогда он не думал, что его постоянное отсутствие станет нормой. А со временем даже был рад этому обстоятельству. Юношеская страсть, переросшая в семейные отношения, оказалась трясиной, из которой Эрнест Павлович так и не смог выбраться. Вернее — не захотел. Восторженная, улыбчивая девушка его мечты превратилась в сварливую, ревнивую, вздорную бабу. Наблюдая за этим скоропалительным перевоплощением, Эрнест Павлович все время оглядывался назад. Туда, где все было иначе, где любовь ослепляла, а жизнь казалась еще такой долгой и обязательно счастливой. Гурин не нашел в семье ничего из того, что называют крепкими узами: он терпел капризы, скандалы, которые затевала жена, и только сын удерживал его от развода. Он придерживался старомодных взглядов на брак, семью, воспитание детей. Эрнест Павлович знал, что жена — мать его сына — никогда не должна остаться со своими проблемами один на один; мальчику нужен отец, а мужчина должен содержать семью так, чтобы они ни в чем не нуждалась. Гурин считал, что ему удалось воплотить в жизнь все, чему его самого учили родители: он женился, став надежной опорой своей спутнице, другом — сыну. Но душевный разлад все больше давал о себе знать. Прослеживалась странная зависимость: чем больших высот достигал Гурин в карьере, тем более холодным, чужим казался ему собственный дом. Ему не хотелось возвращаться туда после трудного дня, а редкие выходные превращались в каторгу.

Именно тогда он начал искать утешения на стороне. Острые ощущения, любовные интрижки противоречили всему, чему он учил своего сына, но порой напряжение было слишком велико. Избавляться от него Эрнест Павлович стал в объятиях мимолетных подружек. Молодые, энергичные, не обремененные жизненным опытом, интеллектом, они дарили ему продажную любовь. Ни в одной из них Гурин не видел той, ради которой можно было бы пожертвовать многолетним браком, пусть даже с видимым спокойствием, показным благополучием. Многие из его знакомых бросались в водоворот страстей, без сожаления отрезая воспоминания о прежней жизни, но Эрнест Павлович не собирался этого делать. Галина была нужна ему, и он продолжал по-своему любить ее. В глубине души он жалел жену, не желая доставлять ей страдания. Он был уверен, что никогда до нее не дойдут даже самые отдаленные слухи о его изменах. Гурин старался быть осторожным, а жена, как могла, пыталась сохранить тепло семейного очага, воспитывала сына. Она не вмешивалась ни во что, кроме того, что непосредственно касалось дома. Словно чувствовала, что ей не стоит задавать лишних вопросов. Гурин так и не мог разобраться: то ли жена — верх деликатности, то ли попросту притворяется и ее все устраивает? В любом случае, Эрнест Павлович был благодарен Галине хотя бы за то, что она не пыталась еще больше усложнить их отношения. Он привык к тому, что, испив в очередной раз любовный напиток, нужно возвращаться домой. Дом как таковой был ему необходим. Зачем же было вычеркивать более чем двадцать лет совместной жизни? Эрнест Павлович думал, что ему удается находить золотую середину. Он балансировал между семейной жизнью и невероятно длинной вереницей случайных связей, слухи о которых однажды все-таки достигли ушей жены. Наверное, это должно было произойти рано или поздно. Но Эрнест Павлович никогда не думал, к каким трагическим последствиям они приведут.

Гурин ошибался, думая, что жене давно безразличен он сам и то, как он проводит свободное время. За бесконечной лавиной забот, связанных с разрастающимся бизнесом, Эрнест Павлович привык к тому, что мало времени уделяет дому. Он не знал ничего из того, что происходит в его отсутствие. Не знал, да и, по правде говоря, мало интересовался. Галина всегда была на страже порядка в доме, ревностно следила за воспитанием сына, выполнением его желаний, а значит, Эрнесту Павловичу не стоило ни о чем беспокоиться. С некоторых пор его близкие являлись таковыми лишь формально: на всех светских раутах Гурин появлялся только с супругой.

Пресса называла их идеальной парой, счастливыми людьми, сумевшими сохранить семейный очаг. Вокруг происходила какая-то истерия, выражающаяся в тенденции к разрыву с семьей и скорой женитьбой всемогущего на какой-нибудь молодой красотке с идеальными формами. Гурин не был сторонником таких перемен. В его отношениях с женой давно возникли отдельные спальни, но оба были достаточно мудры для того, чтобы не выносить сор из своей евроизбы. Хотя Гурин давненько стал позволять себе романчики, которые, по его мнению, не могли отразиться на его семье никоим образом, он знал, что за Галиной таких грешков не водилось. Эрнест Павлович всегда был уверен в ее верности. Он знал, что ее интересует он, покой в доме и успехи сына. Любовные утехи, измены, приключения, безрассудства существовали для Галины где-то в параллельном мирке, на страницах газет и журналов, позволяющих беззастенчиво заглядывать в чужие спальни. Она никогда не связывала все эти сплетни с именем мужа, не примеряла на свою семью очередной скандал, бракоразводный процесс. Галине было нелегко не позволять никому нашептывать, открывать ей глаза, а желающих было хоть отбавляй. Она предпочитала ничего не знать, всячески делала вид, что ее брак прочен, незыблем. Внешне она выглядела уверенной в себе и супруге женщиной, и только она сама могла дать точный ответ: было ли так на самом деле?

Даже Эрнест Павлович понимал, что до конца не знает своей жены. Он не стремился к этому, считая, что все идет своим чередом. Тоже не стремился к «лишней» информации. Взаимное сосуществование скреплял важный фактор в лице единственного сына. Для Галины он был смыслом жизни, а у Гурина здесь все было крайне символично, эфемерно. Пока ребенок был мал, а Эрнест Павлович еще не обладал таким обширным бизнесом, их общение происходило как обычно: вечером папа возвращался с работы и, наскоро поужинав, занимался малышом. Обоим это доставляло удовольствие, но по мере того, как Гурин становился на ноги, рядом с Геннадием все чаще оказывалась мать. Гурина это устраивало. Он сказал себе, что женщина создана именно для этого, а мужчина — добытчик, опора. Нельзя усидеть на двух стульях одновременно, а значит, нужно было выбирать между хорошим, внимательным отцом и удачливым бизнесменом. Гурин сделал выбор в пользу последнего.

Незаметно для Эрнеста Павловича сын вырос и по настоянию Галины уехал учиться в Англию. Гурин был против того, чтобы отсылать Геннадия так далеко от родительских глаз, но жена настаивала. Она была крайне тщеславна и все то, чего не добилась сама, пыталась воплотить в единственном сыне. По сути, она делала его заложником своих несбывшихся желаний. Уделяя много времени домашним заботам, она давно забыла о собственных профессиональных амбициях. К тому времени доходы от работы казино, сети гостиниц, которыми заправлял Гурин, росли с каждым днем. Галина и это ставила во главу угла, доказывая, что с такими деньгами учиться в этой стране, получать здесь образование — преступление.

— Я хочу, чтобы мой сын проявил себя. Он обязательно сделает это при наличии определенных условий, — горячо говорила она. — Дай ему эту возможность! Ради всего святого, умоляю!

— Галя, он может учиться в столичном университете. Неужели ты думаешь, что в чужой стране ему это лучше удастся? — пытался переубедить ее Эрнест Павлович.

— Он великолепно знает английский. Эрик, ты ведь не знаешь всех его способностей. Как ты можешь их знать?! Придется довериться мне. Прошу тебя!

Гурин сдался. Скрепя сердце он провожал сына в далекую страну. Он видел, как тяжело тому расставаться, но делал вид, что ничего особенного не происходит. Эрнест Павлович пытался объяснить Гене, чтобы тот не пугался расстояния. Все будет хорошо, только учеба будет происходить не так близко от дома, как у большинства сверстников. Геннадий кивал, молча поглядывал то на мать, то на отца, и в глазах его не было уверенности, благодарности. Он был зол и обижен на весь мир. Ему казалось, что от него попросту хотят избавиться, но сказать об этом прямо не решался.

После отъезда Геннадия началось самое неприятное. Галина переоценила силу и твердость своего характера. Она не думала, что на нее нахлынет такое отчаяние: тоска по сыну овладела всеми ее мыслями. Вместо радости от того, что сбывалось задуманное, она ощущала пустоту, которую дополняло полное одиночество. Мужа, как обычно, сутками не было рядом, но теперь не было и сына. Ничто не могло отвлечь ее: ни привычный шоппинг, ни нарочито внимательное отношение мужа в те редкие часы, когда он бывал дома. Гурину пришлось оплачивать слишком частые поездки Галины к Геннадию, потому что он стал попросту опасаться за ее психическое состояние. Порой ему казалось, что жена бредит или не отдает себе отчета в том, что происходит в реальности. Она только и говорила о сыне, о том, как много он почерпнет из опыта самостоятельной жизни. Или накатывалась волна воспоминаний, и жена постоянно твердила о том, что происходило с Геной, когда ему было два, три года, пять, семь лет. Она словно возвращалась в прошлое, пытаясь воспроизводить его в реальной жизни. Когда Эрнесту Павловичу становилось невыносимо наблюдать за всем этим, он брал билет и отправлял Галину в Англию.

— Поезжай, а я в другой раз. Слишком много дел. — Он часто так говорил, навещая Геннадия лишь пару раз в год. Работа на самом деле требовала полной отдачи, захватывала его целиком.

Со временем разлука с сыном перестала быть для Галины наказанием, на которое она себя добровольно обрекла. Женщина успокоилась и переключилась на реконструкцию их жилища. Гурин только успевал отсчитывать круглые суммы, которые тут же уходили на уплату счетов по ремонту их шестикомнатной квартиры, занимавшей весь третий этаж элитного дома. Эрнест Павлович ни во что не вмешивался, редко появлялся дома, часто ночуя то в одной из своих гостиниц, то будучи в бесконечных разъездах. Именно на этот период пришлось самое большое число его случайных романов. Повод для того, чтобы не приехать ночевать домой, всегда легко находился. А потом, даже когда ремонт подошел к концу, Эрнест Павлович не спешил разделить радость от проделанной работы с Галиной. Ей так и не пришлось поделиться с ним всеми своими задумками, удачными дизайнерскими решениями. Она торопилась окончить работы к своему юбилею, надеясь услышать столь необходимые ей слова похвалы и восхищения хотя бы от гостей, но ее желаниям не суждено было исполниться.

Однажды домработница положила на ее столик в спальне небольшую коробочку, перевязанную розовой лентой. Галина отругала ее за то, что та не показала сей предмет работникам безопасности, и собралась дождаться мужа, чтобы решить, что с этим делать. Но женское любопытство взяло верх. Галина раскрыла посылку. Оказалось, что один из доброжелателей прислал ей в качестве «подарка к грядущему юбилею» видеоленту с записью одного из тайных свиданий мужа. К тому времени Галина была уже не столь наивной, чтобы не догадываться об амурных похождениях супруга. Но догадываться одно, а увидеть собственными глазами — совсем другое. И увиденное оказалось убийственным… Когда Эрнест Павлович приехал с работы домой, он застал Галину в бессознательном состоянии. Она лежала на полу, зажав в руке пульт управления видеомагнитофоном. Гурин едва смог разжать похолодевшие пальцы и, просмотрев кусочек записи, понял, что стал причиной удара, разбившего сердце его жены.

Не помогло ничего: ни связи, ни деньги, ни угрозы. К тому времени имя Гурина приводило в трепет любого, кто хотя бы мало-мальски понимал в том, кто на самом деле этот невысокий, малоприметный мужчина. Самые лучшие врачи делали все возможное, чтобы вывести Галину из критического состояния, но их усилия оказались напрасными. Она умерла от обширного инфаркта, не приходя в сознание, не дожив до своего пятидесятилетия чуть меньше месяца.

Для Эрнеста Павловича смерть жены стала тяжелым ударом. Когда она была жива, это было чем-то естественным, казавшимся незыблемым, но теперь дом опустел. Гурин сразу заметил эти необратимые перемены: никто не встречал у порога, никто не пытался узнать о его делах, поделиться своими. Эрнест Павлович только теперь внимательно рассмотрел, во что превратилась их квартира, оценил проделанную работу, но сказать об этом виновнице перемен уже не было возможности. Гурин как во сне бродил по комнатам, чувствуя себя словно в гостях. Войдя в кухню, он непроизвольно потянул носом воздух: Галина всегда готовила сама, невзирая на постоянное присутствие домработницы Светланы Сергеевны. Сейчас здесь не было никого, а утром придет Светлана. Она придет, а Галина больше никогда не переступит порог собственного дома…

Стоя у ее могилы, Гурин думал о том, что только он виноват в ее смерти. Как жить дальше, сознавая это? Чувство вины подталкивало его в ту, кажущуюся бездонной, яму, в которую опускали гроб с телом Галины. Он смотрел на эту страшную картину и думал о том, какие слова сказала бы ему жена, если бы имела возможность последнего разговора с ним. Она бы плакала, причитала, жаловалась на свою загубленную молодость и проклинала все, что связано с работой Гурина. А он бы успокаивал ее, говорил, что она — единственная женщина, ради которой он все это делает. Нет, она бы молчала, не проронила ни слезинки, а он все равно бы успокаивал, твердил, что ему не нужен никто, кроме нее и сына. Он бы сказал, что всегда знал, какой надежный у него тыл, и как это помогало ему уверенно строить свою карьеру. Он уверял бы ее, что в его заслугах есть и ее огромный вклад. Теперь ему не удастся, никогда не удастся сказать ей эти простые и такие важные слова. И она ни единым словом не обратится больше к нему.

За Галину все произнес сын. В день похорон Геннадий прилетел из Лондона, который, по сути, стал его вторым домом. Окончив учебу, он решил остаться там жить. Отсутствие надзора со стороны родителей привело к тому, что пять лет учебы были лишь прикрытием ветреной жизни, полной глупых, безответственных выходок. Геннадий вел распутное, не обремененное никакими заботами существование, своеобразно самоутверждаясь таким образом. Галина всегда защищала его. Ее мальчик никогда не был виноват. Ее слепая материнская любовь избаловала, испортила сына, но она не желала замечать ошибок. Гурин смотрел на сына, вспоминая, как в последнее время часто ссорился с Галиной из-за Геннадия:

— Тебе он никогда не был нужен, Гурин! — вытирая слезы, твердила Галина. — Ты всегда в бизнесе, в планах, деньгах, чужих проблемах. Твоя голова забита информацией, и нет в ней места для проблем единственного сына.

— Ты не права, Галя. Ты не то говоришь. — Гурин устал оправдываться.

— Вы никогда не были близки. Ты терпел его как осознанную необходимость.

— Нет. Я не понимаю, как ты можешь так говорить?! Вспомни, что я был против его отъезда за рубеж. Ты помнишь, я предупреждал, что это не для него. Я с таким же успехом могу сказать, что ты избавилась от него, отослав в эту чертову Англию!

— Не смей обвинять меня!

— Тогда и ты думай, что говоришь!

— Он не хочет заниматься твоими грязными делишками, и за это ты ненавидишь его! — Как часто она позволяла себе грубо говорить о работе Эрнеста Павловича, и это злило его.

— Но ни ему, ни тебе презрение к моему грязному бизнесу не мешает пользоваться грязными деньгами! — однажды не выдержал Гурин. — Странно, ты не находишь?

Галина сразу замолчала и после этого разговора больше ни разу не возвращалась к этой теме, а передряги, в которые попадал Геннадий, становились все более частыми и все менее безобидными. Выпутываться из них приходилось с помощью всемогущего отца. Эрнесту Павловичу было больно, что только в такие моменты сын вспоминал о нем. В остальное — бесконечные беседы с матерью по телефону, из которых ему доставался дежурный привет. А когда Галины не стало, Геннадий вовсе решил, что не стоит больше скрывать своего истинного отношения к отцу.

— Я ненавижу тебя! — Гроб с телом Галины только начали засыпать землей, когда прозвучали эти безжалостные слова сына. Эрнесту Павловичу они показались раскатом грома. Гурин даже присел, беспомощно оглядываясь по сторонам: слышал ли еще кто-нибудь эти ужасные три слова? Нет, ему они предназначались, только ему. — Это из-за тебя она умерла.

— Гена, что ты говоришь? Мне, своему отцу…

— Я не знаю, каким ты был отцом. Банкоматом — хорошим, ничего не скажешь. А отцом… Не знаю, не помню просто потому, что тебя никогда не было рядом. Это последнее, что я хотел тебе сказать. — Эрнест Павлович увидел настоящую, неприкрытую ненависть, горящую в глазах сына, и, поежившись, отвел взгляд. — Прощай. Мне больше не нужна твоя всемогущая помощь. Все эти годы я принимал ее только ради спокойствия матери. Я буду жить своей жизнью, и в ней тебе нет места.

— Ты же мой сын, как же ты можешь говорить так? Зачем? И когда? Душа твоей матери еще с нами. Ты хочешь сделать больно мне, а делаешь — ей. Остановись!

— С каких пор ты думаешь о ее душе? — язвительно заметил Геннадий. — Побеспокойся лучше о своей. Мать попадет в рай, а вот твоя душенька будет очень дурно пахнуть, когда окажется в пекле. Ее поволокут туда те бесконечные девки, которыми ты себя окружал. Тебя ждет ад. Надеюсь, тебя это пугает.

Пекло началось для Гурина на земле. Единственный сын отвернулся от него, исчез из жизни. Исчез именно тогда, когда был ему так нужен. Он уехал в день похорон, заказав такси, не попрощавшись. Конечно же, обладая такими связями, Эрнест Павлович мог отыскать его в самых дальних уголках мира, но он намеренно не делал этого. Ему было нестерпимо тяжело от сознания того, что Геннадий по большому счету прав: он был ему плохим отцом, Галине — никудышным мужем. Чего стоит теперь все это добро, достаток, когда в душе такой холод, когда рядом нет никого, кому он нужен бескорыстно, просто он сам, а не его возможности? К чему он пришел? Ни семьи, ни детей. Боль от разлуки с сыном становилась отупляющей. Только теперь он стал понимать чувства жены, когда в разлуке с ним она прижимала к груди фотографию Геннадия и так засыпала. Тогда он недоуменно поглядывал на нее, а после ее смерти и разрыва с сыном сам каждый день разговаривал с семейной фотографией, стоящей на комоде в спальне. Эрнест Павлович стал возвращаться в опустевший дом раньше обычного, понимая, что теперь это никому не нужно. Его присутствие было важно тогда, не сейчас… Гурин приезжал, отпускал домработницу и закрывался в спальне, чтобы никто не подсмотрел, как он плачет, прижимая к сердцу фотографию жены и сына.

Душа страдала, мешая работе, общению с деловыми партнерами, знакомыми, друзьями. Гурин изменился внешне. Это было очевидно, но никто не задавал вопросов, догадываясь о причинах его апатии, нервозности. К тому времени Гурин не виделся с сыном и ничего не знал о нем уже три года. Трудно было понять, смягчился Геннадий или остался таким же непреклонным в своем отношении к отцу. Эрнест Павлович боялся сделать хоть какой-то шаг, чтобы попытаться выяснить это. Он жил, считая дни, проведенные без жены, сына, но не пытался что-либо изменить. Страх услышать очередную грубость сковывал его, не давал сделать первый шаг к поиску, налаживанию отношений. Единственным средством, отвлекающим от разрушительных мыслей, стал бизнес. Работа поглощала все время, и на мысли о себе самом его попросту не оставалось. Это спасало до поры. А вот вчера ему снова стало до смерти тяжело, пусто. Эрнест Павлович в который раз поймал себя на мысли о бессмысленности существования, захотелось крепко выпить, но он знал и то, что лучше о себе после этого думать не станет, легче на душе не будет. Недолго думая, Гурин решил воспользоваться еще одним общепринятым, менее разрушительным средством для эфемерного решения проблем. Он поехал в ресторан, где одно время был завсегдатаем. К тому же хозяйка заведения уже несколько раз ненавязчиво звала его. Наверняка нуждалась в его помощи. Он давно знал Елену Константиновну, оказывал помощь, за которую не брал денег, а договаривался об услугах, — это был стиль его общения с должниками. В современной жизни именно услуги, связи играют не последнюю роль. Гурин давно понял это и пользовался по мере необходимости.

— Когда мне будет нужно, я обращусь к тебе, — всегда говорил Гурин, когда очередной вопрос Елены Константиновны был решен.

На этот раз решение проблемы заняло у Эрнеста Павловича ровно пять минут. Столько времени понадобилось, чтобы позвонить нужному человеку и утрясти назревшую проблему. Гурин ехал в ресторан, чтобы сказать об этом хозяйке, успокоить ее, а заодно — самому отдохнуть, развлечься. Он чувствовал, что ему нужно встряхнуться, иначе его хватит удар. Бремя вины, отчаяния слишком давило. Гурин надеялся, что общество очаровательной девушки, которая обязательно найдется среди сотрудниц ресторана, поможет ему справиться с очередной депрессией. Так бывало раньше, может быть, поможет и на этот раз? Елена Константиновна знала его вкус. Она никогда не предлагала ему общение с теми, кто мог бы усложнить его и без того непростую жизнь. Гурин надеялся, что за то длительное время, что он не обращался к Елене, в ее заведении не перевелись прелестницы.

Встреча с Марой нарушила все его планы. Он намеревался поужинать с молоденькой красоткой, потом — поехать с ней домой, на дачу или в одну из своих гостиниц и предаться плотским утехам. Они расслабляли его, освобождали голову от гнетущих мыслей. А после… Может быть, еще пару дней отдыха в компании молодушки помогли бы ему сбросить лет так …надцать, а с годами заодно и воспоминания, которые не дают покоя. Но эта красивая рыжеволосая девушка вела себя совсем не так, как Гурин ожидал. Он растерялся и заговорил с ней иначе, нежели с девицами для пары ночей безрассудного веселья. Эрнесту Павловичу вдруг захотелось вернуть время вспять. Вот если бы много лет назад он встретил такую, как Мара… Задумчиво разглядывая ее, Гурин все больше подпадал под магию очарования молодости, обольстительной красоты, которую ее хозяйка, по-видимому, не в полной мере осознавала сама.

— Что мы закажем? — глядя в меню, спросил Гурин, когда Мара подсела к нему за столик. Не поднимая глаз, он выслушал названия блюд, о которых и сам, честно говоря, никогда не слышал.

— Крем-суп из брокколи с моцареллой и гренками, филе палтуса в имбирном соусе или, на худой конец, карпаччо из лосося в соусе из икры, а на десерт — тирамису. Напитки за вами, — не открывая меню, перечислила Мара.

— Та-ак. — Удивленно подняв брови, Эрнест Павлович посмотрел на свою спутницу. — Ого! Вы как будто только что из Парижа.

— Было дело, — засмеялась Мара и отложила меню. — Я пошутила. Заказывайте вы.

— Доверяете?

— Доверяю. Это всего лишь еда. Я принадлежу к той категории людей, которые не делают из нее культа. Она просто должна быть — это главное.

— Так говорят, когда испытали, что такое, когда ее нет, — заметил Гурин.

— Да, всякое бывало, но я не хочу сейчас вспоминать те времена. Это было не так давно, все свежо в памяти.

— Откуда вы родом?

— Не хочу говорить об этом. Я ниоткуда. Я сама по себе, и моя жизнь началась два года назад. Пока это все, что я хотела бы рассказать о себе.

— Когда-нибудь мы поговорим подробнее? — Мара интриговала Эрнеста Павловича с каждой минутой все больше. Ему захотелось узнать о ней все, абсолютно все.

— Может быть…

Ей все больше нравился этот суровый на вид мужчина. Мара решила произвести на него впечатление, и вовсе не потому, что такова была просьба Елены Константиновны. Она чувствовала себя совершенно свободно, не было скованности от общения с малознакомым мужчиной. Мара видела, что ему тоже нравится все, что с ними происходит. А что, собственно, происходит? Они сидят за столиком и пытаются показать друг другу, кто чего стоит. Интересно, зачем? Мара отказывалась размышлять над причиной своего поведения. Она просто решила расслабиться. Сейчас, когда они так мило разговаривали, обсуждали соусы, демонстрируя познания в кулинарии, ей меньше всего хотелось вспоминать о том, что наступит время плотских утех. Она ведь нужна ему для этого? Какая проза. Лучше не думать. Хотя чего она ждала от знакомства, состряпанного хозяйкой? Мара не первый раз выполняла ее «архиважное» поручение, но впервые она чувствовала симпатию к нужному Елене Константиновне человеку. Это было что-то воздушное, едва уловимое, что могло спугнуть неосторожно оброненное слово. Но его никто не произносил, напротив, с каждой минутой общение становилось все более непринужденным, но в то же время деликатным. Мара решила показать, что может быть интересной не только как потенциальная партнерша в постели, не только как молодушка, которая поможет разогнать кровь. Она хотела, чтобы удивление и восторженность Эрнеста Павловича сменились искренним желанием продолжить общение, узнать друг о друге как можно больше. А потом будь что будет. Пусть этот серьезный, сдержанный мужчина забудет обо всем, потерявшись в синих омутах ее глаз.

— Да вы совсем не едите, — замечая, что Мара едва притронулась к еде, сказал Гурин. — Наверное, меню этого ресторана вам изрядно надоело?

— У меня не было возможностей настолько узнать его. Разве только держать в руках изо дня в день, предлагать посетителям.

— Здесь всегда вкусно кормили.

— Вы частый гость? — спросила Мара. — Я спрашиваю потому, что за время работы ни разу не видела вас среди посетителей.

— Вы правы. Сейчас я бываю здесь исключительно по работе… Так вот, раньше, заходя с площади в здание, ты сразу попадал в помещение ресторана. Сейчас это просторный холл, а тогда он был частью одного из самых больших модных ресторанов. — Гурин отпил из бокала глоток красного вина.

— Вы застали те времена?

— Увы, да.

— Но ведь это было так давно! — воскликнула Мара, но тут же поняла, что произнесла бестактность.

— Да, я стар, девочка.

Впервые Гурин позволил себе так обратиться к Маре, но это была не фамильярность, не первая ступень к вседозволенности. Он говорил с ней словно с дочерью, открывая ей свое сердце. Мара смотрела на него и с каждой секундой понимала, что перед ней другой мужчина. В нем почти ничего не осталось от того уверенного в себе незнакомца, который разглядывал ее в кабинете Елены Константиновны. Нынешнего, спокойного, чуть уставшего, она не боялась, не испытывала к нему неприязни. Напротив, хотелось, чтобы этот ужин длился вечно. Ей еще никогда не было так хорошо с мужчиной, который просто разговаривал с ней. Даже его неброская внешность стала восприниматься по-другому. Мара почувствовала, как внутреннее волнение выливается красной, обжигающей волной на щеки, и поспешила сделать глоток вина из хрустального бокала.

Гурин не спешил заполнить возникшую паузу. Он понял, что смутил девушку, но чем? В его голосе было искреннее сожаление. О чем? Конечно же, о прошедших годах, о времени, которого не вернуть. Эрнесту Павловичу вдруг стало неловко: вот сидит перед ним молодая красивая здоровая девушка. Сидит и думает о том, что после такого прекрасного ужина ей придется лечь в постель с этим динозавром. Что она испытывает? Гурин помрачнел. Впервые его беспокоило, что подумает о нем девушка, которая должна была скрасить его одинокий вечер. Мара видела, как погрустнели его глаза, как пальцы беспокойно забарабанили по столу, а потом потянулись к пачке сигарет. Эрнест Павлович закурил и, выпуская дым, смотрел куда-то поверх головы Мары. Ей показалось, что он словно забыл о ее существовании, погрузившись в воспоминания. Маре так захотелось узнать, о чем он думает. Наверное, и она, когда состарится, будет так же жалеть о пролетевших годах, вспоминать молодость, согреваться в горячих воспоминаниях бурных приключений. Жизнь никак не должна быть пресной, чтобы изо дня в день шагать, не согрешив, не познав, не изведав, — нет, это не для нее. Бабушка была бы недовольна, если бы узнала мысли горячо любимой внучки. Мара бессознательно подняла глаза к потолку и, ослепленная ярким освещением, зажмурилась. Если правда то, что там, в небесах, о нас знают все, то бабуля давно все видит. Видит, что происходит с ее Марой. Но даже если ей это не нравится, Мара не может ничего изменить. Сейчас она живет, потакая не своим прихотям, пока — чужим. Временное положение вещей, которое обязательно изменится. Она сама станет хозяйкой своей жизни. Это случится, если не упустить шанс, дающий право выбора, свободу, определенное место в обществе. Мара не может не заметить его, она не имеет права ошибиться. Кто знает, может быть, она уже сейчас находится на пути к желаемому?

— О чем вы задумались, Мара? — прервал ее размышления Гурин.

— О безжалостном времени, которое никому не удавалось уговорить замедлить отчет, — откровенно призналась Мара и почувствовала, как повлажнели глаза, настолько от души были сказаны слова. Она решила, что сегодня будет говорить только правду. Ей хотелось, чтобы этот мужчина забыл первое впечатление от ее внешности и теперь попал под магию ее самой, ее внутреннего мира. Мара надеялась, что может быть интересной. Она верила, что ее молчаливые верные помощницы — книги — постепенно шлифуют ее образ. Образ, который она не собирается открывать всем и каждому. Она не та, за кого ее принимают Елена Константиновна и Ирина Петровна. Она другая, но им этого не понять. Да Мара и не собирается открывать им истинного положения вещей. Они живут в мире денег, в мире, где правит могущество кошелька, вседозволенность связей. Здесь нет места романтике, настоящим чувствам. Здесь все продажно, наигранно. Если существовать в таком окружении долго, пожалуй, есть все шансы перенять принципы холодной, расчетливой жизни. Мара испуганно посмотрела на Гурина: «А ведь он из тех, кто живет именно в этом мире. Почему же мне так хочется видеть его другим?»

— Мара! — В его голосе явственно слышна озабоченность.

— Простите.

— За что вы просите прощения?

— Мы должны веселиться. Я должна поднимать вам настроение. А вместо этого я…

— Вы ничего не должны, Мара. С чего вы взяли, что меня нужно развлекать? — Гурин внимательно посмотрел на свою собеседницу. Он не мог до конца понять своих ощущений, но наверняка знал одно: ему не хочется расставаться с ней, и еще — она не поедет с ним в номер. Он никогда не сделает ее своей любовницей. Гурин поднял бокал. — Давайте выпьем за вас.

— Спасибо. — Мара подняла свой.

— За вас. За то, чтобы ваши мечты сбывались!

— Спасибо, — прошептала Мара и, опустив глаза, едва пригубила вино.

Официант услужливо убрал грязную посуду и через несколько минут их столик был вновь сервирован: шоколадный крем, восточные сладости, фруктовый салат, шампанское. Мара посмотрела на Алешу (а это он обслуживал их) и поймала его одобрительный взгляд. Хозяйка всегда именно ему поручала обслуживать самых важных посетителей. Особенно когда к этому была подключена Мара. Сейчас ей показалось, что движения его нарочито замедлены. Как будто Алексей хотел услышать хоть пару фраз из долгого разговора, происходившего за столиком. Мару передернуло. Этот красавчик явно подходил на роль нашептывателя на ушко Елене Константиновне.

— Спасибо, любезный. — Эрнесту Павловичу тоже показалось долгим затянувшееся обслуживание. — Подготовьте счет.

Алеша подобострастно поклонился и удалился. Он шел как всегда — чуть подтанцовывая в такт звучащей музыке. Его движения были полны грации.

— Этот юноша работает здесь не первый год, — ни с того ни с сего сказал Гурин.

— Да, кажется, лет пять или шесть.

— Вы успели подружиться?

— Не знаю, можно ли назвать дружбой элементарную вежливость. Я здесь второй год. Мы — сотрудники, просто сотрудники, которых не связывает ничего, кроме тяжелых подносов, — улыбнулась Мара, но заметила, что Эрнест Павлович не ответил ей тем же. — Почему вы спросили?

— Не знаю, мне показалось, он как-то особенно посмотрел на Вас.

— И как же? — насторожилась Мара.

— Не будем уточнять. В конце концов, это не мое дело.

Он продолжал смотреть на нее серьезно, пытливо. И тогда Мара вдруг решила, что ее и Алешу Гурин вообразил любовниками. Ну конечно, почему бы нет! Она никому не отказывает. Девка на побегушках у хозяйки ресторана. С кем скажет, с тем и спит… А что, разве это неправда? Вот и сейчас она только и ждет момента, когда прозвучит вежливое предложение закончить ужин. Это будет означать, что впереди продолжение развлекательной программы. И какой бы романтической ни была прелюдия, финал известен. Мара почувствовала, как ее покидает доброе расположение к Эрнесту Павловичу. Она не могла понять причин такой перемены, но это было очевидно. Наверное, и во взгляде Мары промелькнула неприязнь.

— Что с вами? — тихо спросил он, подавшись всем телом чуть вперед.

— Ничего. — Мара залпом выпила шампанское.

— Я понял. Вы устали и мечтаете поскорее отдохнуть. — Гурин повернулся, ища глазами официанта. Алеша уже мчался к их столику. — Я поступил как настоящий эгоист, заставив вас провести вечер со мной. Не самое лучшее продолжение дня, да?

И, не дожидаясь ответа, он молча взял счет, протянутый официантом, достал из внутреннего кармана пиджака деньги. То, что он положил на поднос, впечатлило Алешу Его брови взметнулись вверх.

— Сдачи не нужно. Спасибо, любезный. Передай Елене Константиновне, что все было в высшей степени великолепно, — на одном дыхании произнес Гурин и, забыв о существовании официанта, повернулся к Маре. — Пойдемте отсюда. Если я предложу вам взять меня под руку, вы не откажете?

— С удовольствием приму ваше предложение. — Впервые мужчина просил у нее разрешения на это.

— Тогда нам пора.

Мара шла с Гуриным через весь зал, чувствуя, как приковывает взгляды сидящих за столиком мужчин. К своему ужасу, она увидела за одним из них Руслана — он давно не заглядывал к ним, не устраивал ей сцен, финалом которых была опостылевшая Маре просьба быть его спутницей жизни. Он уже не предлагал ей отдых на островах. Он просил ее о другом: хотел, чтобы она всегда была рядом. Женой, любовницей — кем угодно. Он готов был жениться, нарушив какие-то только ему известные каноны, жить в гражданском браке — все, что угодно. Но Маре это не было нужно. Она с отвращением вспоминала о своем первом опыте близости с мужчиной. Ей было жаль, что все произошло именно так, но вернуть ничего было нельзя. Мара бросила в сторону Руслана взгляд, открыто выражавший нежелание общаться. Поднявшись, Руслан так и застыл, в глазах его сверкали молнии ярости. Он испепелял ими то Мару, то идущего рядом с ней мужчину. Что-то удержало его, не дало клокочущему гневу вырваться наружу. Он проводил Мару и ее спутника ненавидящим взглядом и, сев за столик, одним большим глотком опрокинул в рот содержимое рюмки. Но этого Мара уже не видела.

Зато она только теперь заметила, что за ними следуют два высоких плечистых парня. По сравнению с ними охранники, работающие в ресторане и получающие ежедневные «отчисления» от каждой официантки, выглядели не столь внушительно. А эти двое во время ужина сидели за соседним столиком и, как ей показалось, приглядывали за ними. Мара даже хотела обратить на них внимание Эрнеста Павловича, но за интересным общением забыла. Теперь она точно знала, что эти двое следуют за ними. То и дело оборачиваясь, Мара поглядывала на Гурина.

— Это моя охрана, — наконец соизволил сказать он, когда из зала ресторана они вышли в гардеробную.

— Охрана? — Мара по-другому взглянула на идущего рядом мужчину.

— Да. — Он развел руками. — Положение обязывает. Что вы так на меня смотрите?

— Простите.

— За сегодняшний вечер вы слишком часто извиняетесь. Не стоит, право же, не стоит. Все в порядке.

— Эрнест Павлович, — Мара хлопнула себя по лбу, — моя одежда… Она осталась там, в служебном помещении. Я…

— Я понял. Сейчас принесут вашу… Что у вас там? — нетерпеливо спросил Гурин.

— Бежевая короткая дубленка с капюшоном.

Гурин сделал знак, и один из охранников исчез за стеклянными дверями входа в зал ресторана. Его высокий силуэт замелькал в мозаике толстого полупрозрачного стекла. Прошло несколько минут, показавшихся Маре вечностью. Она стояла, наблюдая, как услужливый Серега-гардеробщик помогает Гурину одеться, кланяется, широко улыбается, пряча в карман щедрые чаевые.

— Прошу. — Низкий голос охранника прозвучал неожиданно. Мара обернулась и увидела, что он принес ее дубленку. — Прошу, я помогу вам.

— Спасибо. — Мара быстро застегнула змейку, заметив, как один из высоких широкоплечих парней уже вышел в просторный холл. Он явно спешил оказаться на крыльце первым. — Я готова, Эрнест Павлович.

— Прекрасно, тогда пойдемте.

В длинном кашемировом пальто горчичного цвета Эрнест Павлович казался выше, стройнее. Мара шла, держа его под руку, время от времени поглядывая на него. Этот мужчина интриговал ее. Можно сказать, что он даже нравился ей с каждой минутой все больше. Снова отошла неприязнь, которую она ощутила в какой-то момент. Ей захотелось продолжить общение. Маре было интересно с Гуриным. Кажется, он знал обо всем на свете: о чем бы только ни заходил разговор, он тут же уверенно и увлеченно поддерживал его. Мара заметила, что и она понравилась ему тем, что не сидела, изумленно открыв рот. Она не зря набиралась информации из книг, журналов. Мара однажды сказала себе, что какой бы ни была ее внешность, она должна заставлять хорошенько работать свои мозги. Конечно, институт общественного питания не был идеальным вариантом для учебы, но, учитывая обстоятельства, Мара старалась не отчаиваться. Она вспомнила себя той, что была в детстве, когда и бабушка, и мама набирались энергии от ее веры в лучшее. Вот и она сейчас должна верить.

Выйдя из здания ресторана, они медленно спускались по ступеням высокого крыльца. Внизу уже стояли три машины, марки которых Мара не знала. За то время, что она жила в городе, она только успевала удивляться тому, какие красивые, быстрые, мощные автомобили ездят по его улицам, но разобраться с их названиями ей попросту не приходило в голову. Зачем? Хотя сейчас, любуясь сверкающими авто у крыльца, она пожалела, что не может запросто козырнуть знаниями и в этой области. Эрнесту Павловичу это бы наверняка понравилось, но теперь Маре оставалось лишь молча созерцать их великолепие. Эти машины показались ей самыми прекрасными из всех, что ей доводилось видеть. Из одной, стоящей посередине, быстро вышел один из тех рослых парней, что сидели за соседним столиком в ресторане, и открыл заднюю дверцу, из двух других — высокие юноши с непроницаемыми, сосредоточенными лицами.

— Смелее, — тихо сказал Гурин, заметив замешательство на лице Мары. — Мы поедем в средней машине. Не возражаете?

— Разумеется, — сдержанно ответила Мара. Она решила, что не стоит настолько явно показывать свое изумление от происходящего. И, уже удобно устроившись на просторном сиденье «мерседеса», спросила: — И куда же мы направляемся?

— Это вы мне сейчас скажете.

— Как это? — Мара повернулась к Гурину. Он смотрел прямо перед собой, словно внимательно изучал затылок сидящего впереди охранника.

— Очень просто. Сейчас вы мне скажете свой адрес, и я отвезу вас домой.

Мара автоматически назвала адрес Евдокии Ивановны и почувствовала, как внутри все оборвалось: она все испортила. Все фантазии Мары вылетели из головы. Мара ругала себя почем зря за то, что посмела мечтать о том, что ей не позволено. Она не понравилась ему, и завтра же об этом станет известно Елене Константиновне! Та выгонит с работы и ее, и тетю Дусю. Мара представила себе лицо той, которая приютила ее, заменила семью, а теперь окажется без работы именно благодаря своей доброте. Этого нельзя допустить. Неужели ничего нельзя изменить? Мара представила, что в лучшем случае Евдокия Ивановна не выгонит ее из дома, а в ресторане она снова окажется на кухне, с мизерной зарплатой, на которую едва ли можно прокормиться. Мара решила идти ва-банк. Она придвинулась к Эрнесту Павловичу как можно ближе и прошептала на ухо:

— Не могу поверить, что сегодняшний вечер так закончится.

— О чем это вы? — Хитро прищурившись, Гурин повернулся к Маре. В ее синих глазах плясали бесовские огоньки. Их не было целый вечер, и только сейчас хозяйка позволила им вырваться наружу. Они плясали, выдавая снопы искр, которые, по-видимому, должны были испепелить его. Эрнест Павлович притворился совершенно непробиваемым и никак не реагировал на соблазнительное поведение Мары. Она едва прикоснулась к его руке, потом вдруг принялась изучать линии на его ладони, рассказывая с загадочным видом о том, что ждет его в ближайшем будущем. Как он понял, все сводилось к тому, что ему не избежать неожиданной сильной страсти, которая полностью изменит его жизнь.

Гурину сталь жаль Мару. В нем заговорило отеческое чувство к этой из кожи вон лезущей, старающейся обаять его девушке. Наверняка она ненавидит его в душе, презирает этого маленького лысого старика, с которым весь вечер была так мила. Ей хочется поскорее избавиться от его общества, но она должна сделать все, чтобы он остался доволен. Она понимает, что каникулы, которые устроила ей строгая и властная хозяйка, нужны лишь для того, чтобы она провела их в его компании. И как же она боится, что не угодила, что все испортила. Гурин наблюдал, как талантливая актриса пытается играть роль соблазнительницы, для которой это приключение — самое главное в жизни. Ему стало противно, гадко, стыдно. Гурин не узнавал себя. Вместо того чтобы включиться в игру, прекрасно провести ночь, отвлечься от всего в объятиях этой рыжей плутовки, он никак не мог совладать с проснувшейся моралью.

— Остановись, Мара, — тихо сказал он, когда ее рука, скользнув под полы пальто, недвусмысленно остановилась.

— Остановиться? — Мара тут же убрала руку, но все еще продолжала источать знойные взгляды. Она не сразу поняла, что впервые за время их знакомства Гурин обратился к ней на ты.

— Мы уже приехали.

Мара почувствовала, как краска заливает щеки. Онемевшие конечности перестали повиноваться. Теперь во взгляде Мары был страх. Она смотрела на Эрнеста Павловича, вернее, на его губы. Она ждала, что он скажет ей напоследок, готовя себя к чему-то вроде: «Передай Елене Константиновне, что я разочарован…» Однако вместо этого она услышала совершенно иное:

— Вот что, сегодня уже поздно, а завтра я заеду часов в шесть вечера. Договорились? — Мара молча кивнула. Она была готова согласиться со всем, что он скажет. — Завтра ты, прежде всего, расскажешь мне о себе. И тогда мы будем думать.

— О чем? — выдавила из себя Мара.

— О том, что делать с твоей жизнью дальше.

— Эрнест Павлович, я ничего не понимаю… — сдавленным голосом прошептала Мара.

— Ты ожидала услышать иное?

— Да, — честно призналась Мара. — Я не готова к такому повороту событий.

— А оказаться в моей постели ты была готова? — прямо глядя ей в глаза, спросил Гурин. Мара отвела взгляд. — Молчи, не отвечай. Я и так знаю, что ты скажешь. Сейчас важно другое: я хочу помочь тебе.

— Мне? Зачем вам это нужно? К тому же я не просила ни о какой помощи.

— И ты сама можешь начать другую жизнь?

— Какую другую?

— Ту, в которой ты будешь сама себе хозяйкой.

— Эрнест Павлович, я не хочу продолжать. — Все тело Мары сотрясала мелкая нервная дрожь.

— Значит, тебе нравится выполнять такие деликатные поручения Елены Константиновны? И какое оно по счету? Не сбилась еще?! На сколько тебя еще хватит?!

Гурин выглядел рассерженным, а Мара снова опустила глаза. Он не имеет права так разговаривать с ней. Подумаешь, решил поиграть в праведника. С чего бы это? Она ведь видела, как сверкали его глазки в кабинете у хозяйки. Он раздевал ее взглядом, здесь ничего нельзя было перепутать. Он хотел ее, хотел ее тела, ее ласк. Ему нужно было развлечься, а теперь он решил выглядеть чистеньким и для начала поиграть в заботливого папу. Не выйдет! Ей не нужна вся эта хреновина. Какое лицемерие! Мара резко повернулась, дернула ручку, но дверца не открылась. Чертыхаясь, разъяренная Мара откинулась назад, закрыла лицо руками.

— Выпустите меня отсюда! — Ей казалось, что она кричит, но на самом деле это было не так.

— Перестань, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, — спокойно произнес Гурин.

— Я хочу выйти.

— Дверь откроется сразу после того, как ты пообещаешь мне завтрашний вечер.

— Кошмар какой-то! — Мара перевела дыхание. — Я не хочу ничего обещать.

— А если я очень попрошу, пожалуйста, сделай одолжение.

— О господи! Хорошо. Завтра в шесть я буду стоять у подъезда.

— Завтра в шесть я приеду, и мы поговорим.

— На улице? — Мара поджала губы. Она представила себе, как будет шмыгать носом от холода уже через пять минут. Почему-то сейчас это больше всего беспокоило ее. Мара знала, что ее белоснежное лицо, рыжие волосы совершенно незачем подвергать холоду: кожа приобретает неприятный красноватый оттенок, что никак не гармонирует с цветом волос.

— Господи, ну почему на улице? — усмехнулся Гурин. — Мы поедем ко мне на работу. Ты не возражаешь?

— Нет, напротив. Мне очень интересно узнать, кем вы работаете, — ехидно заметила Мара. Она удивлялась тому, что ее тон не вызвал у Гурина ни малейшего раздражения. Кажется, это ему даже нравилось!

— На моем кабинете нет таблички, — улыбнулся Эрнест Павлович. — А на все интересующие тебя вопросы я отвечу.

— Завтра?

— Да.

— Мне тоже есть о чем спросить вас.

— Я готов отвечать.

— Значит, это будет вечер вопросов и ответов, — заметила Мара. Она мельком посмотрела в стекло: наверняка за темными окнами притаились любопытные соседи, которые с завтрашнего дня будут допекать тетю Дусю вопросами. Нужно было сделать так, чтобы этот эскорт поскорее убрался со двора. — Ладно. Хватит интриговать жителей нашего дома. Это ни к чему, только неприятностей потом не оберешься. Хорошо, что сейчас рано темнеет.

— Ты всегда думаешь о том, что скажут со стороны?

— Нет, я думаю о женщине, у которой живу, которая дала мне крышу над головой, одела, накормила, заменила семью. Я не хочу, чтобы с завтрашнего дня ее допекали ненужными вопросами. Ей не нужны неприятности.

— Как ее зовут?

— Евдокия Ивановна.

— Я знаю ее. — Гурин достал пачку сигарет. — Передай ей привет от Гурина. Надеюсь, она еще помнит меня.

— Спасибо, передам, — стушевалась Мара. Она не ожидала услышать это.

— Она еще работает?

— Да, в киоске от ресторана.

— Хорошо. Ну, тогда до встречи, Мара. — И, обращаясь к водителю, Гурин попросил открыть дверцу. Глядя на недоуменное лицо Мары, объяснил: — Центральный замок. Он открывается только по моему велению.

— Замечательный замок, — задумчиво произнесла Мара. — До свидания, Эрнест Павлович.

— До завтра.

Мара замешкалась, словно хотела еще что-то сказать, но не решалась. И наконец выпорхнув на мороз, она наклонилась, чтобы еще раз увидеть лицо Гурина. Почему-то она решила, что сейчас это будет насмешливое, надменное лицо, которое навсегда отобьет у нее охоту к общению. Но Эрнест Павлович смотрел на нее задумчиво, с грустью. В этом было что-то трогательное, и Мара едва удержалась, чтобы не сказать что-то теплое, дружеское, а может быть, даже извиниться за спектакль, который так усердно разыгрывала весь вечер. Она отчетливо поняла, что этот мужчина не из тех, кого ей уже приходилось развлекать по просьбе Елены Константиновны. Ему нужно другое. И если даже в кабинете хозяйки Мара точно видела его похотливый взгляд, это была мгновенная реакция на ее броскую внешность, реакция настоящего мужчины.

Но Мара так и не решилась сказать последнее слово в этом разговоре. Она выпрямилась и, услышав, как негромко закрылась дверца машины, вздрогнула. Тонированное стекло не позволяло видеть тех, кто находился внутри, но Мара была уверена: Гурин продолжает смотреть на нее этим странным, проницательным взглядом, от которого ей хочется плакать. Она почувствовала себя маленькой девочкой, которая расстается с отцом. Он дал ей напутствие на будущее и уезжает в неизвестном направлении, на неопределенно долгий срок. Мара поежилась, смахивая набежавшие слезы, посмотрела вслед отъезжающему кортежу. Хорошо, что она рассопливилась только сейчас, когда Гурин этого не видит. Ей стало так больно, как будто она провожает родного человека, которого так не хочется от себя отпускать.

Осторожно поднимаясь по ступенькам крыльца, Мара в который раз за сегодняшний вечер ощущала двойственное чувство: никак не могла определиться с тем, как относиться к Гурину. А время будет тянуться очень медленно, как всегда, когда ждешь. Мара решила, что сразу же ляжет спать и постарается сделать так, чтобы события этого вечера прокрутились в ее воображении, вернувшись в снах. Это было бы здорово. Мара улыбнулась, доставая ключи, на мгновение замерла. Ну конечно, как же она не подумала об этом! Сейчас она передаст привет тете Дусе и та расскажет ей все об этом человеке, все, что знает. У Мары руки задрожали от волнения. Она наконец попала ключом в замочную скважину и с порога прокричала:

— Тетя Дуся!

— Да, милая. — Евдокия Ивановна сразу же появилась, и только в этот момент Мара поняла, что уже очень поздно, а та не спала, дожидаясь ее возвращения. Поверх длинной ночной сорочки на ней был белоснежный пуховый платок.

— Простите, тетя Дуся. Я совершенно забыла о времени.

— И почему же? — улыбнулась та, стараясь не показать своей озабоченности.

— Потому что я ужинала с очень интересным человеком. Он передал вам привет.

— Кто, милая?

— Эрнест Павлович. Знаете такого? — Мара внимательно следила за выражением лица тети Дуси и по улыбке, которая мгновенно разлилась по ее лицу, поняла, что это имя связано у нее с хорошими воспоминаниями.

— Спасибо.

Мара быстро разделась и, схватив Евдокию Ивановну за руки, умоляюще проговорила:

— Расскажите мне о нем, пожалуйста.

— Что за причуды на ночь глядя!

— Тетечка Дусечка, пожалуйста, я не усну, пока вы не расскажете мне о нем.

Евдокия Ивановна недоуменно пожала плечами и согласно кивнула головой. Она понимала, что Мара просит не просто так. Обеим не хотелось спать. Евдокия Ивановна была готова выполнить любую просьбу Мары, любую, лишь бы помочь. С некоторых пор это стало для нее делом всей жизни, самым важным, главным.

— Ну слушай, Марочка…

* * *

Почему-то так получалось, что самые судьбоносные события в жизни Мары в последнее время происходили накануне ее дня рождения. Именно в марте она решилась начать новую жизнь и уехать из поселка, в марте встретила Евдокию Ивановну, а теперь в марте же обрела сильного, влиятельного покровителя в лице Гурина. Вернее сказать, знакомство их состоялось еще зимой, но качественный скачок в отношениях пришелся снова-таки на начало весны. Если по порядку, то начать нужно с той самой встречи, на которой предполагались честные ответы на любые вопросы. Мара не боялась этого. Пусть спрашивает, если ему интересно. Вообще-то ей было приятно, что Эрнест Павлович хочет узнать ее поближе. Согласившись на откровенный разговор с Гуриным, она почувствовала, что все идет совсем не по тому сценарию, к которому она привыкла, выполняя поручения Елены Константиновны. То, ради чего она согласилась на подаренные хозяйкой каникулы, отодвигалось на задний план. Это было ново и настолько впечатлило Мару, что к утру следующего дня ей уже казалось, что она сама может Гурина ни о чем не спрашивать. Мара находилась в приятном состоянии влюбленности. Оно было знакомо ей по романтическим мечтам, которые она испытывала к героям любимых романов. В жизни же с ней это происходило впервые. Маре нравилось ее нынешнее состояние. Она не знала, к чему это приведет, но бороться с чувством не собиралась. Некая отрешенность от реальной жизни была фантастически притягательна, и добровольно отказываться от нее не хотелось. Потому Маре было безразлично прошлое Эрнеста Павловича. Настоящее могло быть полно информации, о которой ей не следовало знать, и Мара решила не проявлять излишнего любопытства. В обозримом будущем она также не видела особых точек соприкосновения, а значит, и эту тему можно считать закрытой. Значит, она спрашивать ни о чем не собирается. Почему попросту не провести еще один вечер с этим заинтриговавшим ее мужчиной, разобраться в том, что она испытывает к нему?

Мара уже не представляла, что завершающим этапом этого знакомства станет постель. Гурин не играл в благородство — он его щедро расточал, и Маре пришлось признать, что в некоторые моменты она была к нему несправедлива. Те взрывы негодования, которые она выдала в конце их первой встречи, теперь казались ей верхом глупости. Она должна показать, что не поддается настолько эмоциям. Она обязана удивить его своей рассудительностью, знанием жизни, житейской мудростью. Пусть потом размышляет, откуда в ней, такой юной, столько знаний, опытности. Мара витала в облаках, представляя, как заинтригует Гурина. Пока она не объясняла даже самой себе, зачем ей это нужно, но тактику общения менять не собиралась. Она сделает так, что и по окончании этих так называемых заслуженных каникул ему будет крайне необходимо ее общество. Она очарует его настолько, что… Мара боялась идти в своих фантазиях дальше. Жениться на ней ему точно ни к чему. По-видимому, он вращается в таких кругах, где брак — некая условность, договор, рассчитанный на признание прав и обязанности двух сторон. И главный пункт этого договора — дальнейшее процветание. А какой от Мары толк? От нее только расходы. Она сразу запретила себе думать о Гурине как о потенциальном супруге. Она всегда это делала, когда приходилось выслушивать сладкие речи близких знакомых Елены Константиновны. Лишь первый раз она попалась на удочку красивых, душевных слов, поток которых иссяк сразу же после показавшейся Маре отвратительной близости. Она тогда здорово обиделась, как будто пощечину получила. Даже собиралась высказать все хозяйке, дав ей понять, что это поручение было первым и последним. Но к утру поостыла. Обида ушла, премиальные оказались слишком впечатляющей суммой, чтобы, перекладывая их в свой карман, выражать недовольство.

Сумбур мыслей начинал утомлять Мару. Все вращалось вокруг Гурина. Постоянная смена настроений от бурных фантазий урезала достаточно большую долю романтики происходившего. То Маре казалось, что она должна раз и навсегда отказаться от общения и в то же время — попытаться остаться с Эрнестом Павловичем как можно дольше. Ей то хотелось открыть перед ним свою душу, честно признаться в поступках, которых она стыдилась, то вдруг — говорить только то, что не может не понравиться. Выбирая золотую середину, Мара решила, что о некоторых фактах из ее биографии Гурину знать незачем. Он поверит всему, что она расскажет, а она еще жалостные струны слегка тронет. Он — мужчина в возрасте, наверняка подвержен сентиментальности. Не уложил же он ее с ходу в постель. Хочет, чтобы у них все было по-людски, как в романах. Поухаживает для марки, а уж потом плотские утехи. Хорошо, она согласна.

Мара не могла дождаться часа, когда всем этим мыслям, планам наконец предстоит либо закрепиться, либо разрушиться под давлением реальных обстоятельств. В этом ожидании было столько приятного, волнующего, делающего Мару беззащитной, и это ей почему-то невероятно нравилось. Все-таки здорово ощутить рядом сильного, влиятельного, уверенного в себе мужчину. К тому же он так тактично ведет себя, не расправляет перед ней павлиний хвост тщеславия, не пытается заискивать. С ним легко. Его хочется слушать, внимая каждому слову, потому что откуда-то изнутри исходит ощущение значимости каждого слова, каждого мгновения, проведенного рядом с ним. И потому Мара едва дождалась шести вечера следующего дня и буквально полетела на встречу.

— Будь умницей, девочка, — напутствовала ее Евдокия Ивановна. Она критически осмотрела макияж Мары, оставшись довольна тем, что он был неброский, едва заметный. Улыбнулась, глядя на строгий узел, в который Мара подобрала волосы. Такой она нравилась ей более всего. — Эрнест Павлович непростой человек, высокого полета. Не знаю, что за интерес у него к тебе, только ты не слишком рассчитывай на то, что это будет длиться долго…

— Почему вы так говорите, тетя Дуся? Разве я не могу быть ему интересна?

— Ты очень красивая, Мара, а потому любой мужчина не упустит возможности добиться твоего расположения.

— Вы не о том, тетя Дуся, совсем не о том. — Мара не хотела больше слушать Евдокию Ивановну.

— Мы не из его круга, — не замечая ее недовольства, продолжала та. — Этим все предопределено. Будь осторожна, девочка.

Мара понимала, чего не договаривает тетя Дуся. Она была так деликатна. Только рассказывала, советовала, не задавая никаких вопросов. И к тому моменту, когда Евдокия Ивановна рассказала о Гурине все, что знала, в голове Мары четко сложился образ этого мужчины. Ей хотелось думать, что она понимает причины его желания продолжить знакомство, отказ от ночи, которую они должны были провести вместе. Не такой он был человек, чтобы воспользоваться тем, что ему не могут отказать. У него все должно происходить иначе, по обоюдному желанию. Ненавязчивое порабощение, приятное и неизбежное, — вот к чему он ее постепенно ведет. При этом все идет на уровне подсознания, догадок, невысказанных желаний. Быть может, он хочет вызвать ее интерес к собственной персоне таким способом? Он претендует на оригинальность, показывает, что жизнь Мары, ее взгляды, привычки сейчас важнее того мимолетного удовольствия, которое они могли получить в первую встречу. Он уверен, что никто до него не пытался проникнуть в ее мир. Неужели это очевидно? Мара таяла от одного сознания, что она, именно она вызывает искреннее желание быть понятой. Она уже была благодарна. И в то же время, вспоминая слова тети Дуси, Мара не верила, что все настолько серьезно: «…не слишком рассчитывай на то, что это будет длиться долго».

«Ну и пусть!» — после отчаянных душевных мытарств решила Мара, договорившись сама с собой о том, что станет думать о происходящем как о приятном мимолетном приключении. Она играет роль в коротеньком сериале о жизни юной провинциалки, на пути которой встретился всемогущий, способный изменить ее жизнь мужчина. Маре понравилась идея. Теперь ей будет не так обидно и больно, если события развернутся не так, как она думает. Она обезопасила себя от всякого рода неожиданностей. Она не разочаруется, даже встретив грубость, нетерпение, завуалированное желание Гурина сделать ее любовницей. Это всего лишь игра, правила которой пишутся по ходу!

С этими мыслями Мара выпорхнула из подъезда, сразу заметив у крыльца машину. Кажется, ту, на которой они ехали с Гуриным вчера. Охранник, которого Мара сразу узнала, приветливо поздоровался, подал ей руку, помогая сойти по скользким ступенькам, предупредительно открыл дверцу. Через мгновение она сидела рядом с Эрнестом Павловичем. Это было непередаваемое чувство восторга, когда ты дождался чего-то очень желанного. Такой казалась Маре эта вторая встреча с Гуриным. Ей хотелось, чтобы и он испытывал нечто подобное. Мара сдерживала сбивающееся от волнения дыхание и всеми силами старалась держаться уверенно. Она знала, что такой понравится ему еще больше. Все ее планы, подготовленные фразы, отрепетированные выражения лица улетучились из головы, оставляя место ощущению легкости, ранимости, ожиданию чего-то радостного, волнующего.

Эрнест Павлович был приветлив, мягок, улыбчив. Было очевидно, что встреча и ему приятна. Чувствовалось, что Мару ждали. Гурин выглядел немного возбужденным, говорил быстро, словно боялся не успеть сказать все, что запланировал. Его взгляды больше не были такими пытливыми, он старался меньше смотреть ей в глаза. Мара терялась в догадках: то ли она уже менее интересна ему, то ли появилось что-то, вызывающее смущение, и от этого каждый взгляд — испытание. Со своей стороны Мара не испытывала дискомфорта, пытаясь поймать взгляд Гурина. Говорила мало, вкладывая в выразительную мимику все свои ощущения. За всю дорогу Мара произнесла не более двух-трех фраз. Гурин же показал себя отличным рассказчиком, устроив ей настоящую экскурсию по вечернему городу. Мара, затаив дыхание, слушала его, уже не удивляясь тому, что он так много знает и так здорово умеет преподносить, казалось бы, обычную информацию. Теперь Мара по-другому взглянула на красивые дома в центре, завороженная историей их создания, по-иному вглядывалась в освещенные уличными фонарями резные фасады.

— В вас погиб замечательный гид, — воспользовавшись недолгой паузой, заметила Мара.

— Нет, не погиб, если ты с интересом слушаешь меня, — ответил Гурин.

Он уже свободно обращался к Маре на ты, не предлагая и ей сделать то же самое. Создавалось впечатление, что он не собирался сокращать дистанцию, каждый раз подчеркивая большую разницу в возрасте. Мара была даже рада этому обстоятельству. Честно говоря, ей было бы просто неловко обращаться к Гурину на ты. Она была благодарна ему за то, что он не пытался фамильярничать. Он был вежлив, деликатен, но как-то подчеркнуто недоступен. Это был новый, более высокий уровень отношений, к которому Мара временами не была готова. Происходило что-то неподвластное обоим. Что-то торжественное, но не громогласное, а едва осмеливавшееся заявить о себе, витало в воздухе, создавая невидимый ореол. Мара остро ощущала эти невидимые вибрации, от которых испытывала приятное волнение. А Гурин все рассказывал, прибавляя к некоторым общеизвестным фактам свои подробности. У Мары дух захватывало: какая же интересная у него жизнь! Как здорово он говорит! Сможет ли она в его годы так красочно описать то, что происходило с ней? Будет ли ее жизнь так же наполнена незабываемыми событиями? Сможет ли она, ощущая груз прожитых лет, вот так с ходу захватить внимание и не отпускать слушателя ни на мгновение? Мара едва сдерживалась, чтобы не сорваться на комментарии, желание показать свою осведомленность. Но неуверенность в себе останавливала: уровень ее как собеседницы может не понравиться Эрнесту Павловичу. Мара все больше понимала, что ей еще слишком многому нужно учиться, чтобы достойно выглядеть в глазах этого мужчины. Ей так хотелось восхищать его. Почему? Мара боялась искать ответ, не осознавая, что это может быть внезапно нахлынувшим чувством, о котором она прочла столько книг. Мара вслушивалась в ровный голос Гурина, ловя себя на том, что смотрит на его губы. Она уже не видела рядом с собой стареющего мужчину, не замечала безжалостных следов возраста. Понятия времени, пространства растворились в бескрайних просторах разыгравшейся фантазии Мары. Ей казалось, что сейчас на всем белом свете существуют только он и она. Есть единственная дорога, по которой движется их автомобиль, и им предстоит еще очень долгий путь. Мара блаженно прикрыла глаза: игра воображения не вписывалась ни в какие правила.

— Что с тобой, Мара? — заметив, что его спутница сидит с закрытыми глазами, обеспокоенно спросил Эрнест Павлович. — Тебе плохо?

— Мне хорошо, — улыбнувшись, ответила Мара. Взмах длинных ресниц — и она смотрит прямо в глаза Гурину. — Так не бывает… Мне кажется, что это сон. Что мне с этим делать?

— Ничего не нужно делать, — не выдержав, Эрнест Павлович отвел взгляд. Кажется, он облегченно вздохнул, увидев, что автомобиль подъехал к конечному пункту их маршрута. — Мы приехали.

— Как, уже? — Мара выглядела огорченной.

— Я же обещал тебе показать одно из своих рабочих мест.

Их маршрут лежал в казино, о чем Мара узнала сразу. Но, как и многие другие вещи, которые ранее ей были неизвестны, понятие «казино» тоже представлялось ей весьма туманным. Она перешагнула порог этого заведения, от волнения едва замечая игру неоновых вывесок на его входе. Мара шла, не видя ничего вокруг. Она вдруг почувствовала себя ничтожной букашкой в этой роскоши, которая залетела на яркий свет и вот-вот упадет замертво, сгорев от одного прикосновения к жару, который исходит от него.

— Перестань дергаться и возьми меня под руку, — прошептал ей на ухо Гурин.

Так они шли через огромные сияющие шумные игровые залы. У Мары дух захватило от всех этих шумных автоматов, ярких огней, азартных раскрасневшихся лиц. Прошло несколько минут, прежде чем она снова была в состоянии реагировать на комментарии Гурина. Он перечислял ей названия игровых автоматов, обращал внимание на азартных игроков, на напряжение, царящее за игровыми столами.

— Все они надеются поймать удачу за хвост, — усмехнулся он.

— И у кого это может получиться? — спросила Мара.

— У того, кто играет впервые, например. Но при этом знает, когда нужно остановиться, — не задумываясь, ответил Гурин. Он вдруг резко остановился и посмотрел на Мару. — Хочешь попробовать?

— Я?

— Да, ты.

— Я не знаю правил, — растерянно пробормотала Мара, завороженно глядя на стол, по которому прыгали брошенные игровые кости.

— Нет ничего проще. Считать до двенадцати умеешь?

— Разумеется.

— Тогда ты на месте.

— Нет! — Мара попятилась от игрового стола и взмолилась: — Я не хочу… Я правда не хочу. Пойдемте отсюда, пожалуйста.

Она увидела удивление на лице Гурина, но тот не стал настаивать.

— Как знаешь. — Он снова предложил ей взять его под руку. Мара, едва подавляя внутреннюю дрожь, шла рядом с ним на негнущихся ногах. Еще никогда обувь на каблуках не казалась ей такой неудобной. Словно она впервые надела ее, отчего выглядела неуклюже.

— Все, можешь расслабиться. Здесь нас никто не побеспокоит, — заверил Мару Эрнест Павлович, когда они, пройдя через длинный ярко освещенный коридор, оказались в огромном, впечатляющем своими размерами и роскошью кабинете. Мара с облегчением выдохнула. Она устроилась в мягком кожаном кресле оливкового цвета и принялась осматриваться по сторонам. То, что она увидела, ей понравилось. Здесь все было сделано добротно, как говорят, на века. Элементы некоторой вычурности она все-таки заметила, но общего впечатления они не портили.

— Нравится? — не выдержав долгой паузы, спросил Гурин.

— Очень.

— Сейчас я закажу ужин и за бокалом красного вина мы наконец поговорим. Согласна?

— Да, конечно.

— Честно говоря, я проголодался, — улыбнулся Гурин, нажимая кнопку вызова. Вошедшему охраннику Эрнест Павлович заказал столько блюд, что, когда тот вышел, Мара невольно засмеялась.

— Что такое? — удивился он.

— Вы действительно проголодались. Мы все это и за неделю не съедим.

— Ты еще не знаешь, что такое голодный Гурин! — выразительно подняв указательный палец, сказал он. — И еще, я люблю, когда девушка ест, не жеманничая. Понимаешь?

— Да. — Мара была готова делать все, лишь бы понравиться Эрнесту Павловичу. В минуты волнения она обычно теряла аппетит, но сегодня была настроена идти вразрез с желаниями организма, лишь бы угодить Гурину.

Мара усердно поглощала заливной язык, салат из спаржи с перепелиными яйцами, рисовую лапшу с острым соусом. Она видела, как посмеивается Эрнест Павлович, как ему нравится видеть ее такой. Это была самая молчаливая трапеза в его жизни, прерываемая короткими тостами, комментариями в адрес опытного шеф-повара.

— Ну, Мара, за тебя. Снова за тебя, — хрустальные бокалы в который раз соприкоснулись, издавая мелодичный звон.

— Все, — выдохнула Мара, откинувшись на высокую спинку кресла. Маленький столик, на котором стояли практически пустые тарелки, вызвал у нее улыбку. — Не могу поверить, что я столько всего съела.

— И чего тебе хочется теперь? — поинтересовался Гурин.

— Честно? — Мара ощущала во всем теле приятную слабость, когда ты не устал, нет, но так хочется закрыть глаза. Это была особенность ее организма, с которой Мара вела борьбу. Стоило ей плотно поесть, а не перекусить на ходу, как ее одолевала, как говорила Евдокия Ивановна, барская нега. Признаваться в том, что желание поспать — единственное, что похоже на правду, Мара не собиралась. За те дни, когда она сочетала учебу и работу, она здорово устала. Признаваться в этом сейчас было неуместно. Встряхнувшись, Мара выпрямила спину, положила руки на колени. Она решила во что бы то ни стало сбросить с себя сонливость. Кажется, ей это удастся, если она сейчас же возьмет инициативу в свои руки, и они все-таки вернутся к тому, о чем договаривались вчера. — Так вот, теперь я готова отвечать на любые вопросы. Вы еще не передумали?

— Значит, время пришло, — констатировал Гурин, недоверчиво глядя на нее.

— Пришло. Но есть одно «но», — осмелилась заметить Мара.

— Говори.

— Вернее сказать… Есть вопрос, который меня беспокоит. Зачем вам вообще что-то знать обо мне? Я буду говорить только тогда, когда пойму, зачем вам это нужно, — твердо произнесла Мара.

— Я думал, что вчера достаточно ясно дал тебе это понять, — Гурин поднялся, подошел к столу, открыл портсигар и достал сигару.

Отрезав кончик, он, не поворачиваясь, раскурил ее. Мара видела, что этот ритуал доставляет ему удовольствие, и почему-то подумала, что его жизнь наверняка складывается из сплошных удовольствий, которые он не променяет ни на что. И задушевные разговоры с ней, обычной официанткой из привокзального ресторана, никак не вписываются в схему его существования. Зачем ему знать подробности ее несладкой жизни в поселке? Тем более незачем — правду о том, как она живет в городе. Мара ужаснулась: ничего хорошего о себе она поведать не могла. Ничтожное полуголодное существование сменилось сытой жизнью с единственным неозвучиваемым дополнением в виде деликатных поручений Елены Константиновны и постоянной лжи, которая вошла в ее отношения с Евдокией Ивановной.

— Я не стану говорить, — тихо произнесла Мара. Она съежилась в кресле, сразу потеряв ощущение комфорта и спокойствия.

— Почему?

— Потому что вы не в силах изменить мою жизнь настолько, насколько мне бы этого хотелось, — выпалила она. Мара осмелела и не боялась говорить то, что чувствовала, устраивая тем самым своеобразную проверку истинных целей Гурина.

— Вот как? — спокойно произнес Эрнест Павлович.

— Да.

— А поконкретнее.

— Пожалуйста. Я точно знаю, что не представляю из себя ничего такого замечательного. Следовательно, со мной не может произойти чудо. Я не заслужила его.

— Ты уверена? — Выпуская серое облако дыма, Эрнест Павлович пристально смотрел на Мару. Ей было неуютно от его проницательного, пытливого взгляда.

— Нет, — откровенно призналась она. — Господи, да что же это! Я уже ни в чем не уверена. И меньше всего — в себе самой.

— Есть единственный выход. Расскажи, какой ты представляешь свою жизнь, и я сделаю ее такой, — тихо, но очень убедительно произнес Гурин. — Ты можешь мне довериться. Я из тех, кто не бросает слов на ветер.

Мара поднялась с кресла. Слова Эрнеста Павловича произвели на нее впечатление. Она медленно подошла к нему, осторожно взяла дымящуюся сигару и положила ее в массивную хрустальную пепельницу. Потом положила руки Гурину на плечи и замерла. На каблуках она была одного с ним роста, так что той романтики, о которой она прочла столько книг, не было. Маре не нужно было становиться на цыпочки и запрокидывать голову в предвкушении поцелуя. Их лица были на одном уровне, и Мара видела, как спокойствие и уверенность Гурина за эти несколько мгновений сменились настороженностью, напряженным ожиданием. Мара надеялась, что его руки вот-вот обнимут ее, в глазах вспыхнет огонь желания. Это и будет объяснением всех его громких обещаний. Наверное, он действительно влюбился в нее. Так бывает с мужчинами его возраста: последняя любовь, самая выстраданная, долгожданная, а может — сладкая и нежданная.

— Ты неправильно меня поняла, Мара, — медленно убирая ее руки, сказал Эрнест Павлович. — Значит, я плохо объясняю.

— Что я делаю не так? — с досадой спросила она. Закусив губу, Мара едва не расплакалась. Ей казалось обидным, что он даже не пытается поцеловать ее. Сейчас ей так хотелось этого. Даже голова кружилась, мысли выстраивались в разрозненный, нестройный ряд, и смысл их сводился к одному: ей нужны его ласки. И дело не в том, что он обещает ей безоблачную жизнь. Ей не раз предлагали всяческие блага в обмен на обладание ее телом. А этому оригиналу нужна ее душа, ее желания. Так почему же он не спешит выполнять их? Раньше Мара легко представляла себя в роли его мимолетной подружки, но с каждым часом воображение рисовало ей все более целомудренные картины. Гурин вел себя совершенно непредсказуемо.

— Я не собираюсь использовать тебя как очередную любовницу. — Его слова прозвучали ответом на ее мысли. — Это не входит в мои планы.

— И не входило?

— Не входит, понимаешь? Забудь, где мы познакомились и кто был тем связующим звеном, благодаря которому мы сейчас вместе. Все начинается сегодня, сейчас. И если ты сможешь увидеть во мне человека, которому можно доверять, на которого можно опереться, я буду рад.

Он говорил, будучи абсолютно уверенным в каждом своем слове. Он твердо решил попытаться выдернуть Мару из атмосферы ресторана, узнать ее увлечения, мечты и помочь реализовать их. Эта рыжеволосая девушка произвела на него впечатление, совершенно исключающее какие бы то ни было амурные развлечения. Сейчас перед Гуриным стояла девочка девятнадцати-двадцати лет, годившаяся ему не то что в дочки — во внучки, и он испытывал к ней нежное, трогательное чувство. Он увидел в ней родственную душу, человека, способного заполнить пустоту в его душе. Пустоту, которая образовалась после смерти Галины, после того, как единственный сын отказался от него. Три года длится этот ад, из которого Эрнесту Павловичу не помогла выбраться ни работа, ни поддержка старых верных друзей. Три года он пытался жить не своей жизнью, окружая себя молоденькими красавицами, хищницами, сразу чувствующими резкий, дурманящий запах денег, исходивший от него. И вчера, стоя в кабинете Елены Константиновны, он попросту решил в очередной раз повеселиться, согреться в лучах молодости и пусть продажной, но любви. Но Мара все перевернула с ног на голову Она оказалась не той, за кого он ее принял. Гурин видел в ней тонкое, возвышенное создание, волею жестокой, несправедливой судьбы тоже живущее не своей жизнью, вразрез со своими желаниями, истинными стремлениями. Они оба были одиноки в своем безумном, засасывающем, бездушном существовании. И как только Гурин осознал это, он твердо решил спасти невинную душу. Он дал себе обещание попробовать. Что, если она отвергнет его помощь? В любом случае, он обязан сделать попытку.

Эрнест Павлович смотрел на готовую разрыдаться Мару. Ему хотелось оберегать ее, предостерегать от неверных шагов и в то же время — баловать, делать сюрпризы, и при этом всегда быть рядом. Странные желания. Эрнест Павлович испугался, что он не будет нужен ей так долго, как это необходимо ему. Эта мысль пришла не в первый раз, но сперва она была не такой безысходной.

— Мара!

— Что? — прошептала она, не поднимая глаз. Слезы застыли и грозили скатиться по раскрасневшимся щекам.

— Сколько тебе лет? — Он подумал, что должен прежде всего узнать это.

— Мне скоро девятнадцать.

— Ты так молода. Я помню себя в твои годы. Было столько планов, столько романтических планов. Наверное, у тебя их сейчас не меньше. Я предлагаю тебе реализовать их, начав новую жизнь.

— Что это значит?

— Я должен видеть твои глаза. — Эрнест Павлович смотрел на Мару в упор.

— Хорошо, пожалуйста.

— Завтра же переезжай ко мне.

— К вам? — Мара широко раскрыла глаза и попятилась. Слезы высохли.

— Да. У меня большая квартира. В шести комнатах потеряться можно. Я часто в отъезде, а значит, своим обществом обременять не буду. Это первое.

— Есть и второе?

— Обязательно. Во-вторых, ты увольняешься из ресторана.

— Увольняюсь? — Мара остановилась, почувствовав, что наткнулась на что-то. Оглянулась — это было кресло. В него она и опустилась, чувствуя, что едва стоит на ногах. Встреча приняла такой оборот, которого Мара никак не ожидала. — И что дальше?

— Ты будешь готовиться к вступительным в тот вуз, который тебе по душе. Я возьму на себя репетиторов, все расходы. От тебя нужно только одно — учись, познавай новое, читай, забивай голову полезной информацией. Считай, что с сегодняшнего дня я твой строгий отец, которого не было рядом долгие годы. А теперь он нашелся и пытается наверстать упущенное.

— Эрнест Павлович, зачем вам это нужно?

— Это важно для меня.

— Я вам не верю.

— Оставь, девочка. Важно твое искреннее желание идти дорогой, которую я тебе предлагаю.

— Я должна подумать, — тихо ответила Мара.

— Думай, — кивнул Гурин. Он снова взял сигару, задумчиво посмотрел на нее. — Время безжалостно уничтожает все, и самое непоправимое — невозможность вернуть ни одного мгновения, ни одного поступка. Мы говорим о мелочах, огорчаемся по самым ничтожным поводам, забывая, что растрачиваем самое дорогое — время. Вот мера всему: минуты, секунды. И важно, чтобы они не были праздными, пустыми. Потому подумай хорошенько, но не слишком долго.

— Хорошо. Я отвечу через… через пару недель. И еще мне нужно посоветоваться с Евдокией Ивановной. Она мне как мать. — Мара усмехнулась. — Еще немного, и я, сирота, превращусь в девушку, у которой есть заботливые родители и все, о чем она и мечтать не могла.

— Да, так бывает. Не скажу, что часто, но все-таки бывает. — Серое облако дыма окутало Гурина. — Поговори с Евдокией Ивановной. Она умная женщина и плохого совета не даст… А теперь, если ты готова, я буду задавать вопросы.

— Логичнее было бы сначала спросить, а потом предлагать все, о чем вы только что говорили.

— Почему?

— Потому, что если вам не понравятся ответы…

— Мое предложение останется в силе, — перебил ее Гурин. — Ты готова?

Под пытливым взглядом Эрнеста Павловича Мара отвечала на его вопросы. Она объясняла то, что считала нужным, не приукрашивая свою жизнь, но выбрасывая из нее некоторые детали, по ее мнению, способные огорчить Гурина. Она откровенно рассказала о своем детстве, о смерти бабушки, брата. Но о том, что ее мать стала законченной алкоголичкой, взвалившей на нее вину в гибели Миши, Мара умолчала. Она сказала, что мать умерла, не выдержав горя от потери любимого сына. Маре было приятнее думать о ней как о мученице, сердце которой разорвалось от горя. Она похоронила ее без сожаления, вспоминая о том, какая непреодолимая стена выросла между ними.

Потом Мара говорила о своем приезде в город, о встрече с Евдокией Ивановной. О той удаче, которая нежданно пришла к ней в лице этой удивительной женщины. Гурин слушал, взволнованно курил, изредка задавал уточняющие вопросы и снова задумчиво слушал. Он был тронут ее рассказом. И когда Мара закончила, счел необходимым заметить:

— Столько испытаний, столько боли, и ты выстояла. Разве это не заслуживает награды? Почему же ты говоришь, что в тебе нет ничего замечательного? Это неправда. Ты удивительная девушка, Мара. И я повторяю, что готов помочь тебе шагнуть на новую ступень. Ты можешь забыть свое прошлое, можешь помнить его. Для меня важно, чтобы ты с открытым сердцем шла в будущее. Обещаю, оно будет светлым и радостным…

После недолгих раздумий Мара мысленно приняла предложение Гурина переехать к нему, начать новую жизнь, изменить в ней все! Он коротко, но емко объяснил ей необходимость этого шага, и Мара сразу поняла, что согласна. Показывать это она не собиралась и до конца встречи делала вид, что крайне озадачена, ошеломлена и пребывает в состоянии мечтательной задумчивости. Кажется, и такой она нравилась Эрнесту Павловичу. Он то и дело окликал ее, замечая, что она стала невнимательно его слушать. Потом он решил, что она устала, и предложил подвезти ее домой.

— Я не устала, но, честно говоря, хочется остаться наедине с собой, чтобы хорошенько подумать.

— Я понимаю тебя. Извини, я не смогу поехать с тобой, но можешь быть уверена, что мои орлы доставят тебя в целости и сохранности.

— Я ничего не боюсь, — улыбнулась Мара.

— Вот и славно. До встречи. Я жду твоего звонка. Возьми — вот моя визитная карточка. — Небольшой кусочек картона оказался в руках Мары.

— А завтра мы увидимся? — Мара вдруг вспомнила, что ее каникулы только начались. Проводить их без Гурина уже не хотелось.

— Не хочу быть назойливым. Но не скрою, что буду скучать. Передавай привет Евдокии Ивановне. Кстати, она знает, что ты поехала на свидание со мной?

— Да, знает. — Мара видела, что Гурин так и хочет поинтересоваться, как она отнеслась к этому, но не решается спросить. Потому решила прийти ему на выручку. — Она была удивлена, но не отговаривала. Она очень хорошо отзывалась о вас, Эрнест Павлович.

— Я рад этому, — с облегчением выдохнул Гурин, а может, Маре это только показалось.

Вскоре она уже поднималась по ступенькам своего подъезда. Мара шла как во сне, вспоминая слова, что сказал ей Гурин напоследок:

— Ты только решай поскорее. А разговор с Евдокией Ивановной предоставь мне. Хорошо?

Она кивнула в знак согласия, потому что говорить мешал злосчастный комок в горле. Мару переполняло такое чувство благодарности, полета, невозможной легкости, что впору было опустить окно в машине, выпорхнуть и полететь. Есть теперь у нее крылья! И не будет больше ни Елены Константиновны, ни Ирины Петровны, ничего из того, что делало ее полет невозможным. Она счастлива и, не собираясь задумываться над тем, чем заслужила такой бесценный подарок, Мара твердо решила, что даст положительный ответ. Одно «но» беспокоило ее — тетя Дуся. Важно было сделать так, чтобы это скоропалительное решение не огорчило, не обидело ее. Мара так и не отважилась начать с ней важный разговор, памятуя, что Эрнест Павлович взял вопрос улаживания этой деликатной проблемы на себя. И Мара не смогла долго томить его ожиданием.

В понедельник нужно было выходить на работу. Это означало необходимость действовать. Мара решила, что больше не переступит порог ресторана, по крайней мере в прежнем качестве. В воскресенье днем она позвонила по номеру, указанному на глянцевой визитке Гурина.

— Эрнест Павлович?

— Да, Мара, здравствуй. — Он явно обрадовался ее звонку.

— Я могу ответить на ваше предложение.

— Слушаю.

— Я согласна, — выдохнула она и почувствовала такое облегчение, что тут же пожалела о тех днях, что провела в мучительных раздумьях.

— Я очень рад.

— Я еще не говорила с тетей Дусей.

— Я сделаю это сам, как обещал.

— Что дальше? — Мара не знала, как продолжать разговор, потому что ни с того ни с сего разволновалась.

— Я приеду сегодня вечером. Предупреди ее, пожалуйста.

— И как мне сказать?

— Скажи, что Гурин приедет, — усмехнулся Эрнест Павлович. — Так и скажи. Как же еще?

— Извините, я глупость спросила.

— Все в порядке. До встречи. Я буду в семь.

* * *

Эрнест Павлович терялся в догадках: как встретит его Евдокия Ивановна. Они давно не виделись, очень давно. А с тех пор, как она ушла из ресторана в киоск, он вообще перестал даже изредка захаживать к ней. Безжалостное время, что толку вспоминать. Что было — то было, и жалеть не о чем. Все равно из их романа ничего не могло получиться: Евдокия сразу предупредила, что не бросит мужа, не хочет наносить травму сыну. Она разрывалась между чувством долга и любовью, и долго это продолжаться не могло. Да и Эрнест Павлович тоже ничего не собирался менять в своей жизни.

Машина остановилась у знакомого подъезда. Гурин усмехнулся: он приехал сюда только из-за Мары, а раньше — не был ни разу. Евдокия запрещала ему приближаться к своему жилищу.

— Там я не принадлежу тебе, — говорила она. — Так зачем же тебе видеть квартиру, где я так несчастна?

Сколько лет уже прошло, а сердце бьется, как в те времена, когда он ждал очередного свидания с Евдокией. Они встречались тайно, делая все возможное, чтобы никто ни о чем не узнал. Это могло навредить обоим, но Эрнест Павлович, конечно, больше переживал о своей любимой. Хотя она и была старше, он чувствовал себя опытнее, сильнее, менее уязвимым. Ему хотелось приносить в ее жизнь радость и счастье, а не очередные проблемы. Их у нее и без него было предостаточно. А потом скоропостижно скончался муж Евдокии, и она решила, что это высшие силы наказали ее за греховную связь. Вот тогда-то все и закончилось, именно в тот момент, когда Эрнест Павлович, в то время еще обходившийся в общении без отчества, серьезно задумался над тем, чтобы попробовать создать новую семью. Его планам не суждено было осуществиться…

Гурин задержался у двери, внимательно осматривая ее. Ничего примечательного: старый пыльный дерматин коричневого цвета, номер, отчеканенный кем-то. Наверное, муж в свое время показывал, что он на все руки мастер. Евдокия всегда говорила, что у мужа золотые руки. Гурин никогда не слышал от нее ни единого плохого слова. И сам тоже придерживался аналогичного правила в отношении Галины. Когда же успокоится сердце? Надо же было, чтобы в этом огромном городе Мара встретила своего ангела-хранителя в лице Евдокии Ивановны. Эрнест Павлович закрыл глаза, представляя, как сейчас откроется дверь, и он увидит ее. Сердце снова екнуло, в голове пронеслись картины прошлого, в котором они любили друг друга. Любили, зная, что этому чувству не сделать их жизнь счастливой. Гурин выдохнул и резко нажал кнопку звонка.

— Здравствуй, — улыбаясь, Евдокия Ивановна жестом пригласила его войти.

— Здравствуй. — Он протянул ей огромную коробку конфет, взглянув на которую, Евдокия Ивановна закусила задрожавшую от волнения губу.

— Мои любимые… Ты не забыл?

— Как я мог? — Гурин поцеловал ее руку, немного дольше положенного прижимаясь губами к не потерявшей гладкости коже. Потом он выпрямился и, сжимая ее пальцы, заметил: — А ты не изменилась, прекрасно выглядишь.

— Льстец. — Евдокия Ивановна покачала головой. — Я давно перестала дружить с зеркалом.

— Напрасно. Ты, как всегда, наговариваешь на себя.

— Раздевайся, пожалуйста, и проходи.

— Добрый вечер. — Из комнаты вышла Мара. Она выглядела удивленной. Ей показалось, что приветствие почему-то затянулось, и это заставило ее разволноваться. До приезда Гурина она собиралась встречать его в комнате, с книгой в руках, но все вышло иначе.

— Здравствуй, Мара. — Гурин осторожно отпустил руку Евдокии Ивановны.

— Старые знакомые, которые давно не виделись, — смущенно пробормотала та.

— Знакомые? — Мара переводила взгляд со спокойного, застывшего лица Эрнеста Павловича на раскрасневшееся лицо тети Дуси. — Почему я ничего не знаю об этом? И как давно вы знакомы?

— Очень давно, — ответил Гурин, оставляя без внимания вторую часть вопроса. — Как будто это было в другой жизни.

— В той жизни я знала всех посетителей нашего ресторана в лицо, по имени-отчеству. У меня отличная память на лица, особенно, если это лицо казалось мне привлекательным, — улыбнулась Евдокия Ивановна. — Не забывай, Мара, что я проработала в ресторане не один десяток лет.

— Как тесен мир, — искренне изумилась Мара, — если возможны такие встречи.

— Да, это известная истина. Давайте оставим в покое прошлое, а сейчас будем пить чай с конфетами, — сказала Евдокия Ивановна. — Возражений нет?

— Я — «за», — Мара направилась на кухню, чтобы поставить чайник, но тетя Дуся остановила ее.

— Я все сделаю сама. Побудь в комнате, девочка.

— Да, пожалуйста. — Эрнест Павлович выразительно посмотрел на Мару. — Мне нужно поговорить с Евдокией Ивановной тет-а-тет.

— Хорошо, как скажете. Шепчитесь. — Мара закрыла за собой дверь.

Гурин наконец разделся и повесил пальто на вешалку. Бросив на себя мимолетный взгляд в небольшое овальное зеркало, висевшее в коридоре, он шагнул на кухню вслед за хозяйкой.

— Она ничего не знает о нас? — прикрыв дверь, спросил он.

— Ничего.

— Я так и думал.

— Мне показалось, что при наших с ней открытых, искренних отношениях каждая имеет право на что-то только для себя, очень личное, — не глядя на Гурина, ответила Евдокия Ивановна.

— Ты, как всегда, проявила мудрость. Спасибо тебе, — облегченно выдохнул Эрнест Павлович.

— Не благодари. За что? Что было, то было. Касается оно только нас двоих… — Евдокия Ивановна, как могла, боролась с волнением. — Но ты приехал не для того, чтобы делать мне комплименты.

Гурин кивнул. Устроившись на стуле, он вопреки правилам поставил локти на стол и крепко скрестил пальцы. Без всяких предисловий, он перешел к главному, стараясь четко объяснить свои намерения.

— Я хочу, чтобы ты поняла меня правильно.

— Я постараюсь, — накрывая стол для чаепития, тихо произнесла Евдокия Ивановна.

— Так вот, я хочу сделать так, чтобы жизнь Мары изменилась. Я прожил достаточно долго, чтобы сразу разобраться, что к чему. Она не должна остановиться на уровне ресторана, даже — в качестве заведующей. Это не для нее, ты согласна? — Гурин говорил спокойно и рассудительно. Евдокия Ивановна только кивала в знак согласия, не представляя, к чему он клонит. — Я хочу, чтобы она уволилась. Я знаю, что ты устроила ее, куда могла, и при этом действовала с совершенно чистыми намерениями, но там нездоровая атмосфера. Ты, должно быть, и сама обо всем знаешь, но наивно полагаешь, что Мару она не коснется.

— Да, я надеялась, что у нее хватит здравого смысла, чтобы противостоять… — Евдокия Ивановна опустилась на стул. — Неправду я говорю, Эрик. С некоторых пор я замечаю, что что-то с ней не так…

— Значит, и я не ошибся. — Гурин поднялся, подошел к окну, выглянул и, найдя взглядом машину с охранниками, снова вернулся на свое место за столом.

— Вот что… Я найму репетиторов. Они дадут ей нужное образование, устранят пробелы, которые появились помимо ее воли, несмотря на все ее старания. Мара поступит туда, куда хочет она сама, и будет учиться там, где ей интересно.

— Ей не интересно учиться? — воспользовавшись минутной паузой, спросила Евдокия Ивановна. — Я была уверена в обратном.

— Она занимает чужое место. Оно не подходит ей. И ты прекрасно понимаешь, к чему я клоню. Не смотри на меня с подозрением. Я испытываю к Маре отеческие чувства, хотя познакомились мы при весьма пикантных обстоятельствах.

Гурин сделал многозначительную паузу, заметив, как вспыхнули щеки Евдокии Ивановны. Он сразу понял причину ее смущении, снова прорвавшегося наружу. Эрнест Павлович отвел взгляд, чтобы не усиливать волнение хозяйки. Она так спокойно держалась в первые минуты их встречи, а теперь, когда они остались вдвоем, и послушная Мара не войдет к ним без приглашения, Евдокия Ивановна вдруг потеряла над собой контроль. Чего ей стоило сохранять спокойствие, когда Мара объявила о предстоящем визите Гурина. Ей не терпелось забросать девочку вопросами, из которых ей стала бы хоть немного понятнее причина его неожиданного желания вновь возникнуть в ее жизни, более того — появиться гостем в доме, где ему ни разу не приходилось бывать раньше. Евдокия Ивановна сразу отбросила мысль, что повод связан именно с ней или с их прошлым. Она была достаточно умна, чтобы не строить беспочвенных иллюзий. Все ушло. Это было словно в другой жизни — правильно сказал Гурин, отвечая на вопрос Мары.

Евдокия Ивановна посмотрела на Эрнеста Павловича. Перед ней сидел солидный мужчина с усиками, в строгом костюме, немного вальяжный, и от того Эрика, которого она знала, остались, пожалуй, только эти озорные глаза. Ни кудрявой шевелюры, ни тонкой талии… Как же, должно быть, изменилась она, если сейчас, глядя на Гурина, ей так больно. Как же время жестоко! Оно не щадит никого. Евдокия Ивановна вглядывалась в постаревшее лицо Гурина, вспоминая, как много лет назад один из посетителей ресторана оказывал ей недвусмысленные знаки внимания. Он был некрасив, невысокого роста, но в его глазах, мимике было что-то завораживающее, отчего ее сердце пускалось в галоп. В ту пору она сама работала официанткой, слыла женщиной с непорочной репутацией. Однако Гурину удалось невозможное: Евдокия Ивановна не смогла устоять перед его обаянием, хотя и была много старше этого самоуверенного, но такого привлекательного молодца. Они стали встречаться время от времени, это длилось не один год, а потом любовь переросла в дружбу. Такое бывает редко, но, перестав быть любовниками, они сумели сохранить прекрасные отношения. На глазах Евдокии Ивановны Гурин становился на ноги, обрастал всеми атрибутами богатой жизни удачливого бизнесмена. Вместе с тем она была единственной женщиной, которая знала и обратную сторону этой сверкающей медали: его одиночество, невозможность найти себя в кругу семьи, так и не наладившиеся отношения с сыном.

И вот сейчас он сидит напротив, постаревший, но все такой же близкий. Словно виделись они вчера, а сегодня возникло важное обстоятельство, потребовавшее очередной встречи. И это обстоятельство — Мара. Евдокия Ивановна уже отчетливо понимала цель визита Гурина, получив еще одно подтверждение своим догадкам. Жизнь Мары, ее мысли, ее планы с некоторых пор стали для Евдокии Ивановны закрытой книгой. И самое страшное, что, даже получив возможность открыть ее, она бы уже ничего не смогла изменить. А вот Гурин сможет. Евдокия Ивановна в который раз почувствовала себя виноватой. По-видимому, Эрнест Павлович догадался о том, что творится в душе добропорядочной женщины, и поспешил смягчить ситуацию:

— Главное, что теперь у Мары начнется другая жизнь. Не знаю, почему я это делаю, честно признаюсь. Но важно, что это поступок от чистого сердца, без задней мысли. Я искренне хочу ей помочь. Надеюсь, ты поддержишь меня и облегчишь Маре процесс принятия решения. Она так не хочет огорчать тебя.

— Для меня важно ее счастье, ее успехи, — ответила Евдокия Ивановна. — Так же, как и ты, я не знаю, почему решила помогать ей. Посмотрела на нее, послушала и поняла, что не могу иначе.

— В этом мы с тобой схожи. Я тоже не могу иначе и очень рассчитываю на твою поддержку. У нее никого нет, кроме тебя. Мара — сирота, а значит, твое мнение для нее важно.

— Сирота?

Евдокия Ивановна бросила на Гурина удивленный взгляд, бессознательно оглянулась, словно ожидая, что Мара окажется за спиной. Значит, она сказала, что у нее нет родителей? Какую историю она сочинила для Эрнеста Павловича, если не рассказала ему правды о своей матери и их отношениях? Постеснялась, испугалась? Что в таком случае она вообще решилась рассказать о себе этому человеку? Начала со лжи. Это нехорошо.

— Да, а что тебя удивляет? — Эрнест Павлович заметил, как хозяйка резко поднялась, дрогнувшей рукой насыпала сахар в сахарницу. — Я думал, для тебя это не новость.

— Конечно, не новость.

— Тогда почему ты так разволновалась? — Гурин взял чайную ложку и принялся вращать ее в пальцах. Он делал это так, словно занимался самым важным делом своей жизни.

— Тебе показалось. Продолжай, пожалуйста.

— Короче говоря, я предложил Маре переехать ко мне. — Эрнест Павлович услышал, как за спиной его раздался звук разбитого стекла. Обернувшись, он увидел на полу осколки чашки, выпавшей из рук Евдокии Ивановны. Гурин присел рядом с ней, помогая убрать их. — Пойми, так мне будет легче полностью контролировать процесс учебы, всего, что будет происходить с Марой. Вы будете видеться столько, сколько посчитаете нужным.

— Эрик, — Евдокия Ивановна покачала головой, прижала пальцы к вискам, ощущая под ними биение пульса, — Эрик, я не могу поверить, что ты вновь появился в моей жизни для того, чтобы лишить ее смысла…

— Ты не должна так говорить!

— Ты обрекаешь меня на пустое, серое существование, которое я вела до встречи с Марой… У меня ведь кроме нее никого нет. Когда мы с ней встретились, я уже год жила одна. Сын умер… Он не оставил мне внуков, никого не оставил. Понимаешь ли ты, что значит быть одной на всем белом свете?! — Евдокия Ивановна плакала, не замечая слез, своего повышенного тона.

— Понимаю, Дуся, очень хорошо понимаю. — Гурин поднялся, бросил осколки чашки в стоящее рядом мусорное ведро. Отряхнул ладони, внимательно разглядывая их. — Мой сын жив, но он отказался от меня сразу после смерти Галины. Он уехал и вот уже три года я не знаю, где он, что с ним…

— Как же давно мы не разговаривали с тобой, Эрик. — Евдокия Ивановна подошла сзади, положила руки ему на плечи, уткнулась лбом в гладкую ткань пиджака. — Я ничего не знаю о том, что произошло в твоей жизни.

— Это только моя вина. Прости, что я так долго не давал о себе знать — нечем хвастаться было. Понимаешь?

— Да.

— Дуся, я не хочу говорить о себе сейчас. Сейчас важно не то, что происходит с нами, а то, как сложится жизнь Мары… — Гурин повернулся. — Она удивительное создание, если смогла пронять такого прожженного сухаря, циника, каким я стал. Помоги мне, пожалуйста.

— Хорошо, — после паузы ответила Евдокия Ивановна. Она заглянула в заварочный чайник. — Чай настоялся. Я позову Мару, кажется, уже пора.

— Ты поможешь мне? — Эрнест Павлович придержал ее за руку.

— Счастье Мары для меня важно. Я готова сделать все, о чем ты попросишь.

— Спасибо тебе.

— Не благодари. Сейчас я готова выгнать тебя, закрыть дверь и никогда не выпускать Мару из дома, чтобы она снова тебя не встретила. — Евдокия Ивановна говорила быстро, сбивчиво. — Я знаю, что говорю глупости. Не слушай… Мара, Мара! Иди к нам, чай стынет.

В этот вечер Мара окончательно приняла предложение Эрнеста Павловича. Приняла, увидев, что тетя Дуся только рада будет такому повороту событий. Евдокии Ивановне удалось достойно сыграть отведенную Гуриным роль. В разговоре она умело балансировала между желанием лучшей жизни для Мары и своей грустью по поводу их разлуки.

— В конце концов, ты же не в другой город уедешь, — заметила Евдокия Ивановна. И вдруг спохватилась: он говорил так, как будто Мара уже дала свое согласие. Где-то затеплилась эгоистичная надежда, что Мара возьмет да и откажется. Евдокия Ивановна и Эрнест Павлович исчерпали все свое красноречие, оставив последнее слово за ней.

Мара неспешно допивала уже остывший чай. Уходить из гостеприимного дома было страшновато. Здесь уже все было знакомо, привычно. Ритм налаженной жизни предстояло сломать ради того, чтобы снова все начать сначала. В какой-то момент Мара решила, что ее жизнь делает слишком крутой поворот. Как бы не потерять равновесия. Нужно быть осторожной, не делать ошибок. Мара подавила нарастающее чувство страха. У нее все получится, получится хотя бы потому, что рядом будет Эрнест Павлович и тетя Дуся. Они принимали такое участие в ее судьбе, что не оправдать их надежд Мара просто не могла. Она слушала Гурина, его планы на свой счет, до конца не осознавая, что все происходит наяву. Ей снова необыкновенно повезло. Она получает безвозмездный подарок. Мара не замечала, что улыбается. Она думала, что права была бабуля: рыжая — счастливая. Теперь никто не сможет убедить ее в обратном.

* * *

В начале марта, отпраздновав свой девятнадцатый день рождения, Мара переехала к Эрнесту Павловичу. К тому времени она уже больше месяца не работала в ресторане, перестала быть студенткой Института общественного питания. Она послушно выполняла все просьбы и указания Гурина, попросив его только об одном: не торопить ее с переездом. Эрнест Павлович проявил деликатность и терпение. Он ждал, прекрасно понимая, что все изменения в жизни Мары должны происходить исключительно по ее согласию. К тому же Мара хотела побыть с Евдокией Ивановной, чтобы убедиться, что все происходящее с ней самой не отразится на положении этой прекрасной женщины. Но никто не собирался отыгрываться на тете Дусе. Она по-прежнему работала в киоске, не догадываясь, что Гурин давно поговорил с Еленой Константиновной на ее счет относительно Мары.

— Не знаю, может быть, я ломаю твои долгосрочные планы, Лена, но давай будем считать, что теперь я твой должник. Мара уходит, а Евдокия Ивановна работает столько, сколько посчитает возможным, договорились?

Елена Константиновна прекрасно понимала, что Гурин не из тех, кому отказывают, а потому скрепя сердце смирилась с полным провалом своей задумки. Она успокаивала себя тем, что Мара не одна на свете такая красивая, умная, понятливая. А с Эрнестом Павловичем ссориться нельзя. Потому хозяйка, любезно улыбаясь, заверила, что готова выполнить любой его каприз. Гурин не сомневался в ее ответе, но не слышал, как после его ухода Елена Константиновна жаловалась Ирине Петровне:

— Переиграла нас рыжая бестия, Ирина! Глубоко в душу запала такому человеку. И впрямь ведьминское в ней что-то, если так людьми управляет. Совсем мужик голову потерял…

Мара более реально смотрела на жизнь, а потому решила спросить Эрнеста Павловича:

— Скажите честно, разговор с Еленой Константиновной состоялся? — Они прогуливались по парку. С некоторых пор это стало ритуалом, предложенным Гуриным. Он звонил по мобильному и интересовался, не хочет ли Мара пройтись. Это означало, что ему есть о чем с ней поговорить. Мара с удовольствием соглашалась на эти прогулки, потому что, оказавшись без работы, выбилась из ставшего уже привычным суетливого ритма и, честно говоря, чувствовала себя паршиво. Дни тянулись долго. Мара развлекала себя тем, что подолгу читала, а потом принималась готовить какие-то деликатесы, изысканные блюда, чтобы вечером встречать Евдокию Ивановну и слышать ее хвалебные возгласы. Однако с каждым днем часы, проведенные на кухне, становились все более скучными. Мара ощущала себя пленницей собственных надежд. Пора было делать следующий шаг. Вот почему она решила спросить прямо о том, что ее беспокоило. — Только скажите, пожалуйста, правду.

— Да, состоялся, — не видя смысла скрывать правду, ответил Гурин. Он давно сам хотел рассказать Маре, чтобы она не боялась за Евдокию Ивановну, не считала, что может стать причиной ее неприятностей. Гурин подспудно понимал, что именно это является причиной нерешительности Мары. — Теперь ты хочешь еще что-нибудь сказать?

— Хочу, — глядя на маленькие островки грязного тающего снега, лежащего вдоль аллеи, ответила Мара. — Завтра у меня день рождения. Я бы хотела отпраздновать его с Евдокией Ивановной, а на следующий день переехать к вам. Это возможно?

— Комната для тебя давно готова, домработница предупреждена. Ты можешь переезжать в любой день, — обрадовался Гурин, но все же не мог не заметить: — Конечно, мне было бы приятно получить приглашение на твой праздник, но…

— Конечно, конечно. — Мара остановилась, поправила капюшон и, потирая озябшие руки, ответила извиняющимся тоном: — Простите, я бываю нетактичной. Честно говоря, я не привыкла отмечать свой день рождения. Вернее — отвыкла. Евдокия Ивановна приучает меня к нормальной жизни. Не обижайтесь, что не позвала сразу. И конечно же, приходите. Мы будем рады.

— Спасибо. — Гурин уже продумывал, какой бы подарок ей сделать. Посмотрел на ее покрасневшие от холода руки. — Ты почему без варежек?

— Я их потеряла. Недавно купила такие шикарные перчатки и снова, наверное, в метро оставила. — Мара спрятала руки в рукава с опушкой из короткого меха. — Тетя Дуся обещала связать. Я и сама умею, только почему-то сейчас совсем не хочется браться за спицы.

— Ну, чтобы ты окончательно не замерзла, не пора ли отвезти тебя домой? — улыбнулся Гурин.

— Наверное, пора. — Маре не хотелось расставаться. Она ждала очередной встречи каждый раз все с большим трепетом. Она не могла разобраться с собственными чувствами, понимая одно: Эрнест Павлович постепенно занимает все большее место в ее сердце. И Мара не собиралась противиться этому.

Проводив девушку, Эрнест Павлович отправился в небольшой уютный бутик, где работала одна его хорошая знакомая. Она и подобрала ему гарнитур из сапог, сумочки и перчаток, который он решил подарить Маре на день рождения. Он был уверен, что ей понравится его подарок, потому что за то недолгое время, что узнал ее, тонко ощущал все ее желания. Ему хотелось потакать им, баловать ее, удивлять, и он сдерживал себя, как мог. Эрнест Павлович понимал, что эти его стремления могут навредить главному: новая жизнь Мары не должна быть наполнена постоянным праздником, ожиданием подарков. Она должна учиться, расти, становиться сильной, менее уязвимой. Его возможности не должны все испортить, как это уже было в случае с Геннадием.

На следующий день Гурин смотрел на восторженное лицо Мары и ловил себя на мысли, что вот так же был бы рад его подаркам сын. Давно, словно в другой жизни, он прыгал ему на шею, целовал, и тогда казалось, что ничего плохого между ними не произойдет. Эрнест Павлович получал не меньшее удовольствие от сознания того, что доставил сыну радость. Гурин никогда не думал, что с годами все это превратится в постоянное ожидание большего, неблагодарность и безответственность. С Марой он не допустит подобной ошибки. Ну а день рождения, в конце концов, для того и существует, чтобы отличаться от обычных дней подарками, взрывом эмоций, весельем и необыкновенным ощущением праздника.

— Спасибо. — Через мгновение Мара уже щеголяла в обновках. Евдокия Ивановна улыбаясь смотрела, как она грациозно движется на высоченных шпильках. Почему-то в голову пришла двусмысленная мысль, что эта девочка быстро отвыкла от стоптанной обуви, поношенной одежды. — Как вам, тетя Дуся?

— Великолепно!

— Как здорово, когда у тебя настоящий день рождения! — Мара замерла у зеркала в коридоре, разглядывая себя в нем и не узнавая. Ей нравились эти перемены. То, какой она стала, казалось ей невероятным. Теперь Мара не понимала, как могла ненавидеть свои волосы, гладкую кожу, изогнутые дуги бровей. Наверное, ее мысли четко отразились на лице, потому что чуть насмешливый голос Гурина заставил ее смутиться:

— Нарцисс, между прочим, плохо закончил.

— Я знаю, — резко обернулась Мара. Она пристально смотрела на Эрнеста Павловича, замечая, что он только на словах пытается выглядеть строгим. В его глазах плясали озорные огоньки. Картина, которую он видел перед собой, ему нравилась.

— Прошу к столу. — Евдокия Ивановна решила, что самое время прервать это затянувшееся любование.

Время пролетело очень быстро. Может быть, стрелки часов кружили быстрее обычного, потому что Мара знала: они отсчитывают последние часы пребывания в доме Евдокии Ивановны.

— Скажите еще раз, что вы не сердитесь на меня, — обнимая ее, просила Мара, когда пришло время уходить. Она, уже одетая, стояла в коридоре с сумкой, в которую собрала самое необходимое. Кажется, все слова были сказаны, но закрыть за собой дверь оказалось еще сложнее, чем Мара предполагала. Деликатный Гурин попрощался и, оставив женщин наедине, вышел первым, сказав, что подождет Мару в машине. — Не обижайтесь на меня, не считайте неблагодарным созданием, которое только тем и занимается, что ищет местечко потеплее.

— Как я могу сердиться на тебя, милая? — Евдокия Ивановна нежно поправляла волосы Мары, с любовью смотрела на нее, зная, что сейчас должна говорить именно эти слова. Сердце было кровоточащей раной, боль казалась нестерпимой, но Евдокия Ивановна улыбалась. — И ничего плохого я о тебе не говорила и не скажу.

— Мне не до конца понятно все то, что со мной происходит, но я надеюсь, это вереница везенья, которая обязательно закончится хорошо.

— Обязательно, девочка моя.

— Пообещайте не скучать, не грустить.

— Обещаю…

— А я буду звонить и приезжать так часто, как только смогу. Это будет очень часто. — Мара взяла руки Евдокии Ивановны в свои. — Мы не расстанемся никогда. Разве только если вы сами этого захотите.

— Никогда, слышишь, никогда я не закрою перед тобой дверь этого дома. Совсем скоро у тебя появится еще один, где тебе, уверена, будет хорошо. Но это не значит, что ты не сможешь вернуться. К тому же… Подожди минуту. — Евдокия Ивановна перевела дыхание и, выйдя из коридора, вернулась, держа в руках лист бумаги, на котором были какие-то печати, знаки. Мара удивленно подняла брови.

— Что это?

— Я хотела не за столом и не при Эрнесте Павловиче отдать тебе свой главный подарок.

— Какой подарок? — Мара не могла оторвать взгляд от беспокойных, дрожащих от волнения рук Евдокии Ивановны.

— Это тебе. — Она протянула документ Маре.

— Что это? — снова спросила девушка, не решаясь прочесть. Бумага у нее так и горела в пальцах, обжигала. Не по себе стало Маре.

— Это дарственная. Эта квартира теперь твоя, — тихо сказала Евдокия Ивановна. Увидев, как побледнела Мара, поспешила обнять ее. — Ну что ты, милая? Старая я уже. Мало ли как жизнь сложится. Сколько мне годочков отпущено. А так я буду точно знать, что крыша над головой у тебя всегда будет.

— Я не могу принять такой подарок. — Плача, Мара спрятала лицо на груди Евдокии Ивановны. Вспомнилась Маре ее последняя поездка в родной поселок. Весть о том, что продала мать дом… Родная мать совсем разум потеряла, окончательно, бесповоротно лишив единственную дочь угла в отчем доме. Тогда Мара знала, что больше нет у нее дома, ничего нет. Есть только эта добрая женщина, которая, как ангел-хранитель, распростерла над ней крылья и любую беду готова отвести или взять на себя. Как ни тяжело было тогда Маре, а осознание этого помогло не отчаяться, верить в будущее. А теперь Евдокия Ивановна сделала для нее то, чего она и вовсе не ожидала. — Да как же так можно, тетя Дуся…

— А как же иначе, Мара? Ты же мне как родная. Хочешь дочкой, хочешь внучкой называйся. Это я тебе до конца дней обязана тем, что последние годочки мои ты скрасила, смысл жизни вернула, — делая ударение на «я», быстро-быстро заговорила Евдокия Ивановна.

Мара плакала, все крепче прижимаясь к ней. Не было больше слов, чтобы продолжать разговор. Обе вытирали слезы, уже не стесняясь их.

— Ну довольно, милая, — мягко отстраняясь, всхлипнула Евдокия Ивановна. — Эрнест Павлович заждался. У него сегодня тоже день волнительный. Не заставляй его переживать понапрасну. Хороший он человек, только давай договоримся, что о дарственной ты ему говорить не будешь.

— Почему?

— Он хороший человек, но это не означает, что ему можно доверяться до конца, — прямо глядя на Мару, ответила Евдокия Ивановна. — Да ты и сама это понимаешь. Не зря ведь назвалась сиротой.

Мара вытерла слезы, ответила на пронизывающий взгляд, не отвела глаза. Молча кивнула в ответ, протянула обратно документ.

— В серванте все мои бумаги, ты знаешь. Там и ее положу. Договорились. — Евдокия Ивановна перекрестила девушку, еще раз оглядела. — Иди, милая, удачи тебе.

— Спасибо, — сдавленным голосом прошептала Мара и, взяв сумку, быстро закрыла за собой дверь. Она шла по ступенькам, все еще всхлипывая и борясь с желанием снова разреветься. Нет, нельзя. День сегодня такой особенный. День рождения, день неожиданностей, и он еще не окончился. Впереди ее ожидает столько нового. Нужно взять себя в руки. Мара остановилась перед дверью, ведущей на улицу, закрыла глаза, перевела дыхание. Она знала, что следы от слез не прошли, но вышла с гордо поднятой головой, улыбаясь уголками губ. Охранник привычным движением открыл перед ней дверцу машины, где ее ждал Эрнест Павлович.

— Как Евдокия Ивановна? — участливо спросил он, едва они тронулись с места.

— Все в порядке.

— А ты?

— Все хорошо. — Мара откинула голову назад, почувствовав прикосновение к мягкой спинке сиденья. — Все хорошо, Эрнест Павлович. Правда, мне кажется, что все происходящее — сценарий, в котором мне досталась главная роль, и скоро прозвучит команда: «Стоп!» — и все закончится.

— Все только начинается, — взяв ее ладонь и чуть сжав пальцы, заметил Гурин.

Мара кивнула, не в силах больше говорить. Слов не было, потому что ни одно из них не могло описать того, что творилось в Душе девушки. Страх и любопытство, нерешительность и уверенность, желание перемен и жажда стабильности — гремучая смесь, которая в любую минуту готова была выйти из-под контроля. Маре стоило больших усилий выглядеть спокойной. Она знала, что нравится Гурину вот такой. И он сейчас казался ей необыкновенным, сошедшим со страниц романов героем, который везет ее в страну, где исполняются желания, становятся реальными самые дерзкие мечты. Автомобиль мчит ее навстречу настоящему волшебству. Мара закрыла глаза, представляя, как они ворвутся во владения ее всемогущего спутника. Кто знает, может быть, он видит ее молодой хозяйкой? Только ему известна конечная цель предприятия. Нужно набраться терпения и стать послушной этому странному мужчине с такими жгучими, пытливыми глазами. Мара чувствовала на себе их взгляд, но продолжала сидеть безучастно.

Волнение Гурина выражалось в том, что он то и дело сжимал и разжимал ее пальцы. Ей это было приятно. Мара глубоко вздохнула, облизывая сухие губы. Наконец, она открыла глаза и стразу же столкнулась с тревожным взглядом Эрнеста Павловича. Оба молчали. Гурин тоже чувствовал, что слова сейчас ни к чему. Пока в нем не было тревоги за успех того, что он задумал. Он был уверен, что поступает правильно. Его существование обретает новый смысл, получает сильнейший заряд бодрости и ответственности. В Гурине росло и крепло желание изменить жизнь этой синеглазой загадки, которая так многозначительно улыбается, дразнит его. Отведя взгляд, он по-настоящему смутился. Чего доброго, красота и обаяние этой девушки сломают все его планы. Нет, он будет рассудительным. Он слишком стар для того, чтобы впускать кого-то в свое сердце. Слишком поздно, там больше нет места теплу, огню. А ей нужен огонь — это очевидно. Пусть так, время покажет, где она найдет ту искру, от которой разожжется созидающий костер.

* * *

Время в новом жилище Мары не просто бежало. Оно отсчитывало час за часом, день за днем, неделю за неделей, как минимум, с удвоенной скоростью. Может быть, все так происходило потому, что раньше Мара никогда не жила по расписанию. Теперь же ей приходилось строго соблюдать его, иначе всякий раз существовала опасность не успеть сделать всего, что запланировано. Мару огорчал не сам факт несделанной работы, упущенной возможности, а то, что это приводило в уныние и отчаяние Эрнеста Павловича. Пожалуй, только желание видеть его радостным, удовлетворенным помогало Маре успевать делать столько всего сразу. В ее плотном графике, составленном Гуриным, были занятия с репетиторами по языкам, истории, точным наукам. Одна женщина мастерски, интересно и увлекательно преподавала ей мастерство макияжа, помогала определиться в выборе собственного стиля. Мара уже хорошо разбиралась в бесконечных баночках, пробниках духов, помад, кремов, масок, лосьонов, стоящих в ванной комнате, на тумбочке у ее кровати. Количество косметики то и дело росло — Гурина не нужно было ни о чем просить. Он обладал удивительной способностью предугадывать ее желания и будничные нужды.

Мара была уверена, что оправдывает его надежды. Она старалась. Ее учили манерам, тем самым правилам хорошего тона, которые Мара зачастую встречала только на страницах своих любимых романов, в жизни знала поверхностно, а соблюдала — и того реже. Она представляла, как будет есть салат нужной вилкой. Она никогда не перепутает, какое вино к чему подается. Ее спина всегда будет ровной, чуть прогнутой, а походка легкой, без намека на вызов. Вызов — дурной тон. Чем больше Мара постигала науку хороших манер, тем чаще говорила себе, что не хочет выглядеть белой вороной. Почему-то именно в хорошем она боялась этого. А может быть, та реальность, в которую она попала, диктовала свои правила? Им легче было следовать. К тому же рыцари и просто воспитанные мужчины скоро могли и вовсе перевестись, исчезнуть, как те виды животных и растений, которых занесли в Красную книгу. Зачем же быть благовоспитанной девицей, которую повергает в шок малейшая оплошность в поведении тех, кто хотя бы пытается изображать из себя?..

Мара не представляла общества, ситуаций, для которых так упорно, так настойчиво готовил ее Эрнест Павлович. Он ввел правило: спрашивать у нее каждый вечер об успехах, о новом, о том, что произвело впечатление, о прочитанном, в конце концов. И ей, как старательной ученице, приходилось держать этот экзамен. Иногда это было трудно, иногда весело. Все зависело от настроения Гурина, от того, как он задавал вопросы. Самым неприятным было, когда Маре казалось, что он спрашивает из вежливости, а в действительности ему нет до нее дела. И он уже жалеет о своем сумасбродстве: привести незнакомую девицу и стараться сделать из нее благородную даму. Тогда Мара чаще говорила какую-нибудь глупость, ожидая соответствующей реакции, и получала ее. Увидев, что Гурин возмущен, как он недоволен, она признавалась, что попросту сказала первое, что пришло в голову.

— Не делай так больше. Я устал и, наверное, не уделил тебе должного внимания, — улыбался Гурин. — Прости.

— Вам не за что просить прощения.

— Считай, что мы поменялись местами. Помнится, ты делала это очень часто в нашу первую встречу. — Глаза Гурина становились грустными.

— И тогда вы говорили, что мне не за что извиняться. Сейчас это говорю я. Мне нужно быть деликатнее. — Мара старалась вывести Эрнеста Павловича на откровенный разговор, но он умело избегал его. Обстановка снова становилась дружеской, именно дружеской. Мара чувствовала, что ей не всегда нравится это четко очерченное пространство, в котором она может существовать. Роль прилежной ученицы была пресноватой для нее. Ей хотелось романтики, той самой, которой было так много на страницах ее любимых романов. Но Эрнест Павлович продолжал держать дистанцию. Мара решила, что время грандиозных перемен еще не пришло. Нужно подождать, и все образуется само собой.

Пока же от нее требовалось одно — учиться. Мара как всегда легко впитывала знания, удивляясь тому, что Гурин так строго следил за ее успехами. Ей уже не казалось, что он лишь для вида играет роль учителя-наставника, а то и — умудренного опытом отца. Гурин действительно был озабочен ее образованием. Но время шло, а в их отношениях ничего не менялось. Эрнест Павлович по-прежнему ревностно следил за ее занятиями, беседовал с репетиторами, проверял уровень ее подготовки.

— Купленный аттестат — это стыдно! — обронил он, и Мара поняла, что он знает о ней гораздо больше, чем она однажды ему рассказала. — У тебя светлая голова, и есть возможность наполнить ее знаниями. Грешно этим не воспользоваться.

— У меня рыжая голова, и пока я не вижу радужной перспективы ее применения, чтобы радоваться постоянным занятиям… — пробурчала Мара в ответ. Это был очередной протест против отношений отец — дочь, но Эрнест Павлович ничего не замечал.

— Мара, давай считать, что я этого не слышал.

— Хорошо, — послушно согласилась она.

— Тогда я хочу сказать, что в твоих занятиях со следующей недели появится разнообразие.

— Да? В чем оно выразится?

— В занятиях по вождению. Ты — современная девушка, а значит, должна дружить с автомобилем.

— Что?! — Мара не представляла, что когда-нибудь сможет спокойно и уверенно чувствовать себя за рулем.

— По крайней мере, мы должны это проверить.

— Я и автомобиль?

— По-моему, у тебя именно тот характер, что нужно. Ты согласна?

Мара была со всем согласна. Спорить с Эрнестом Павловичем не входило в ее планы. С каждым днем она все больше проникалась симпатией к этому человеку. Он делал все, чтобы ее мечты воплощались в реальность. Гурин делал даже больше, гораздо больше. Если раньше Мара не шла дальше желаний о сытой, спокойной жизни, то сейчас она понимала, что возможности ограничены только сферой влияния Эрнеста Павловича, а она казалась Маре безграничной. Нужно было не потерять голову от всего этого. Мара боялась желать слишком многого, удивляя Эрнеста Павловича скромностью, тем, что совершенно не обращалась к нему с просьбами.

— Я сделаю все для тебя. — Сколько раз он говорил это, не подозревая, что каждый день у Мары крепнет единственное желание, и связано оно не с материальными благами. Неосуществленным желанием Мары постепенно становился он сам. Этот мужчина все больше интриговал ее. Поделиться своими ощущениями она могла лишь с тетей Дусей, с которой все чаще общалась лишь по телефону. Жесткий график занятий Мары не давал ей возможности выбираться в гости так часто, как того хотелось.

— Я скучаю без вас, — признавалась Мара, и это было правдой.

— Я тоже, милая моя, но Эрнест Павлович знает, что делает. Наверное, эти чувства тоже входят в его планы.

— У него настолько все рассчитано?

— Да, Мара. — Евдокия Ивановна сделала паузу, подбирая нужные слова. — Он видит на несколько шагов вперед. Учитывай это, пожалуйста, когда захочется протестовать.

— Послушание и еще раз послушание? — улыбнулась Мара.

— Да. И знаешь почему?

— Почему?

— Ты получила реальную возможность сделать свою жизнь по-настоящему интересной. Это шанс стать кем-то. Не упусти его по глупости или просто поддавшись минутной слабости. Ты умная девочка. Думай, Мара. Думай, а потом говори и совершай поступки. — Евдокия Ивановна старалась быть убедительной. — Сделать ошибку куда легче, чем ее исправить.

Каждый телефонный разговор Мары с тетей Дусей заканчивался ее просьбой проявлять благоразумие. Мара прислушивалась. Она поняла одно: нужно не огорчать этих двух людей, которые проявляли столько участия в ее жизни. Это было действительно везеньем, что она смогла каким-то непостижимым образом не оставить равнодушной Евдокию Ивановну, а потом — Эрнеста Павловича. Гурин… Свое неоднозначное отношение к нему Мара пока не подвергала глубокому анализу. Она знала, что время подскажет, когда можно попробовать изменить эти деловые отношения, на которых настаивал Эрнест Павлович. Ей это было нужно, но не настолько, чтобы подвергать все опасности разрушения. Она подождет, к тому же слишком много сил и времени уходило на занятия. На общение с Гуриным — все меньше. Значит, так нужно. Правда, иногда ей становится очень неуютно в этом доме без его хозяина. Все чаще она отмечала дни, когда Эрнест Павлович и вовсе не появлялся дома, оставляя распоряжения вездесущей Светлане Сергеевне.

Домработница — доверенное лицо Гурина. Он сразу дал понять, что в его отсутствие со всеми просьбами и проблемами Мара может смело обращаться к ней.

— Светлана Сергеевна очень хорошая женщина. Надеюсь, вы найдете общий язык, — Гурин не распространялся по поводу того, как должны строиться эти отношения. Это была, пожалуй, единственная область, в которую он не вмешивался. Иногда Маре хотелось пожаловаться на эту строгую, чопорную даму, которая, кажется, невзлюбила гостью с первых минут ее появления в доме. Голубые глаза Светланы Сергеевны всегда смотрели на Мару так, что хотелось сквозь землю провалиться. Столько холода в этом взгляде, столько невысказанного презрения, которое женщина и не пыталась скрывать. Мара понимала, что в ней видят молодую красивую девицу, которая только тем и занимается, что плетет сети, чтобы заполучить в них обеспеченного хозяина. Чтобы доказать обратное, Мара усердно занималась с репетиторами, старалась радовать Эрнеста Павловича успехами в учебе. Ни разу не пожаловалась на то, что ей очень неуютно от откровенной неприязни Светланы Сергеевны, а ведь сколько раз хотелось сделать это. В присутствии Светланы Сергеевны Мара нарочно заводила разговоры на общие темы, в которых не было ничего личного. Для личного оставались прогулки по паркам, которые Гурин ввел, как приятный обоим ритуал. Вот тогда у Мары и была возможность говорить все, что накипало на сердце. Возможность-то была, но Мара не спешила ею воспользоваться. Она чувствовала, что время еще не пришло. Пока она должна оставаться прилежной ученицей, которую в ней видит Гурин. Пока…

Кроме тех заданий, которые Мара получала от репетиторов, Эрнеста Павловича, она ставила себе еще и дополнительные, самым главным из которых считала налаживание доверительных отношений со Светланой Сергеевной. Мара не находила больше возможным разговаривать с Евдокией Ивановной о Гурине. Та рассказала о нем ровно столько, сколько сочла нужным. Мара чувствовала, что тетя Дуся о многом умалчивает. Но в этой утаенной части истории было то, что не касалось Мары, не могло помочь ей разобраться в том, что за человек Эрнест Павлович Гурин. Помощь Евдокии Ивановны и без того была неоценимой. Но Светлана Сергеевна — другое дело. Она долгое время жила с ним под одной крышей. Она знает его привычки, слабости, может быть, знает то, что даст Маре возможность подступиться к Гурину поближе. Она понимала, что ее отношение к этому мужчине пока не определено, однако в своем сердце она четко видела место, которое была готова предоставить еще по-настоящему не изведанному чувству. В свои девятнадцать она считала, что пора, давно пора ощутить все прелести и тяготы того, о чем прочитала в стольких книгах. Эрнест Павлович с каждым днем все больше подходил на роль того, в кого можно безоглядно влюбиться. Сильный, уверенный в себе, настоящий мужчина, для которого словно не существовало неразрешимых проблем. То, что он был намного старше, не обладал яркой внешностью, уже как бы и не имело для Мары значения. Она ощущала в своем сердце растущее желание любить. К тому же их отношения складываются так необычно. Многие бы ей только позавидовали. Все идет совершенно непредсказуемо. Сначала — прозаично: они могли стать любовниками и давно забыть о существовании друг друга. Теперь — мужчина взялся играть в ее жизни роль отца, наставника, друга. Он шлифует ее природные достоинства, открывая скрытые способности. Он готов прийти на помощь в любую минуту. Его рука, плечо наготове, — он прикроет ее своей грудью, если понадобится. Все качества, о которых мечтает женщина, говоря о своем спутнике. Одно «но». В этом списке нет важных слов, характеризующих близость, хотя бы ее желание, возможность, а значит, нет будущего. Разве это и есть любовь? Игра окончится, и они разойдутся по своим мирам. Сколько раз Мара уже замечала, что происходящее не вписывается в рамки тех правил, которые она определила вначале: просто игра. Никаких обязательств, никаких разочарований. Нет, это для роботов, не для живых людей с эмоциями, страстями, сердцем. И, во всяком случае, не для нее.

Мара не боялась идти дальше в своих мечтах. Гурин явно не спешил замечать пристальные взгляды, двусмысленные вопросы, которые она порой задавала. Он как будто получал огромное удовольствие от того, что Мара с каждым днем меняется, и только это являлось для него главным, определяющим.

— Ты растешь, девочка, — с улыбкой говорил он, и Мара понимала, о чем идет речь. — Я доволен тобой. А ты довольна собой? Тебе нравится то, что происходит?

— Да, очень.

Зачем кривить душой? Райская жизнь, которую вела Мара, не могла не нравиться. Всего и забот — учиться, овладевать всеми навыками и знаниями, которые тактично, спокойно и доброжелательно доносят до нее репетиторы, сам Эрнест Павлович. Можно не думать о хлебе насущном, крыше над головой, но один вопрос все чаще не давал Маре покоя: ведь это не может длиться вечно? Когда-нибудь настанет момент, когда она почувствует, что изменилась настолько, что должна покинуть этот гостеприимный дом. Захочет ли Гурин отпустить ее? Она всматривалась в его серьезное, сосредоточенное лицо и не знала ответа. Она нужна ему — это очевидно, но где же все его родные, все те, кто должны быть рядом? Где его жена? Дети? Не может такой человек оказаться одиноким волком, наконец нашедшим отраду в ней. Странно все это, но Эрнест Павлович как-то попросил ее не пытаться узнать что-либо о его прошлом.

— Я не люблю говорить о себе. Давай договоримся, что моя личная жизнь, прошлое — оно осталось там, где не было тебя, и не должно быть предметом разговора.

— Хорошо, — согласилась Мара, скрыв, насколько удивлена такой просьбе. Значит ли это, что в его прошлом есть многое из того, о чем он не хочет вспоминать? Есть, есть у Эрнеста Павловича запретная зона, скрывающая его непоправимые шаги. Но ведь это ей, Маре, они неизвестны, а Светлана Сергеевна наверняка способна пролить свет на некоторые темные места в биографии Гурина. Маре это было весьма и весьма интересно. Информация помогла бы ей общаться с Эрнестом Павловичем на равных, избавиться от комплекса собственной никчемности, который привила ей работа с Еленой Константиновной, а до нее — жизнь в родном поселке. Как только Мара вспоминала птицефабрику, развал, который происходил на ее глазах, все случившееся с ней сейчас казалось неправдоподобным. Это уже была совершенно иная жизнь, и было верхом эгоизма желать чего-то еще.

Нет, она не будет ничего вспоминать. В последний раз она делала это по просьбе Гурина. То, что хотела, рассказала, кое-что приукрасила, кое-что приврала. Она должна была солгать, чтобы история ее недолгой жизни не показалась Гурину сплошной черной полосой. Были в ней и светлые моменты, она никогда не забудет их. А сейчас нужно сделать так, чтобы то везенье, которое ей сопутствует, не отвернулось, не перестало идти за ней по пятам. Для этого в первую очередь нужно обрести в этом новом доме союзника в лице Светланы Сергеевны. Мара попыталась сделать это, предлагая ей свою помощь, но всякий раз получала вежливый, холодно-сдержанный отказ. С первых дней пребывания у Гурина Мара была отстранена от кухни, уборок, всего, что называлось бытовыми заботами.

— Светлана Сергеевна, Мара у нас надолго. Она — мой самый дорогой гость, — объяснил Эрнест Павлович, когда Мара только переступила порог его жилища.

— Я все поняла, — ответила Светлана Сергеевна, но в ее взгляде Мара не заметила ничего напоминающего радушие, которое за обоих щедро расточал хозяин.

Отношение домработницы к Маре определилось сразу — девица ей не понравилась. К тому же она не думала, что ее пребывание в доме окажется настолько долгим. После смерти хозяйки это было первое существо женского пола, которому нужно было оказывать столько внимания. О том, что Эрнест Павлович, овдовев, стал отшельником, Светлана Сергеевна не думала и минуты. Но все его романы обычно протекали тихо, на стороне, без вхождения в дом. Теперь же оставалось ждать, когда Гурин объявит ей, что эта рыжеволосая пигалица — ее новая хозяйка. Сама мысль об этом казалась кощунственной, учитывая разницу в возрасте, положении, моральную сторону, наконец. Это создание с немыслимым именем и скверными манерами больше годилось в жены Геннадию! Светлана Сергеевна как могла подавляла в себе растущую неприязнь к девчонке, но справиться с ней было выше ее сил. К тому же гостья выказывала очень покладистый, совершенно лишенный капризов нрав, старалась быть приветливой, вежливой. Но все это вызывало у Светланы Сергеевны обратную реакцию. Чем больше Мара старалась ей понравиться, тем больше та ополчалась против нее. Особенно раздражали предложения помочь по хозяйству, кухне.

— Милочка, вы здесь не для того, чтобы щи варить или ковры чистить! — однажды Светлану Сергеевну прорвало. — Не нужно пытаться быть со мной накоротке. У вас это не получится.

— Почему? — Мара злилась на себя за то, что эта женщина не скрывала своего отношения к ней. За что она ее так невзлюбила?

— Потому что девицы вашего сорта вызывают у меня только ироничную улыбку.

— Почему? — настаивала Мара.

— Дорогая мисс Дулитл, вы прекрасно справляетесь со своей ролью, но меня обмануть вам не удастся! Женскому коварству нет предела, но я все же верю, что мой хозяин придет в себя.

— И что же он сделает тогда?

— Займется более подобающими, более важными делами.

— Какими? — Спокойствие Мары выводило Светлану Сергеевну из себя.

— Вам так не терпится узнать?

— Разумеется. Так что он сделает?

— Выгонит вас и найдет своего единственного сына! — грозно сверкая потемневшими от гнева глазами, выкрикнула Светлана Сергеевна и величественно удалилась.

Мара не попыталась догнать ее. Она узнала то, о чем умалчивал Гурин. Значит, у него проблемы с сыном? Какие? Наверняка у них разладились отношения, разладились на очень серьезной почве. Произошло что-то непоправимое. Мара фантазировала, пытаясь представить себе, что же произошло. А может быть, причина их разлада настолько пустяковая, что теперь кажется никчемной, а вернуть ничего нельзя. Мара терялась в догадках, понимая, что узнала лишь малую толику того, о чем не желает говорить Эрнест Павлович. Теперь становилось очевидным, что он пытается отдать Маре всю свою нерастраченную отцовскую заботу и внимание. В какой-то степени это открытие огорчило Мару. Оно могло поставить большой жирный крест на всех ее романтических мечтах. Она нужна ему в качестве умницы-разумницы дочки, успехи которой компенсируют неудачный опыт общения с собственным сыном. Нет, этот путь ведет в тупик. Рано или поздно она достигнет того уровня, который покажется Гурину достаточным, и что тогда? Он примется искать ей достойного супруга? Пожалуй, от него всего можно ожидать. Эрнест Павлович точно знает, чего хочет, четко определяет задачи и цели. А вот что нужно ей? Будучи откровенной с самой собой, Мара не могла дать убедительного ответа. Она пыталась, но никак не получалось понять реального отношения к происходящему и, главное, к этому мужчине, ворвавшемуся в ее жизнь. Она любит его? Ну конечно, любит. Иначе она не стала бы такой послушной, такой доверчивой, безоглядной. Если бы он был ей безразличен, она не пошла бы на второе свидание, не стала бы рассказывать о себе. Она не ушла бы от тети Дуси и преспокойно продолжала работать в ресторане. Эрнест Павлович сумел соединить в себе все ее мечты! Это кажется невероятным, незаслуженным счастьем. Но, думая так, Мара тут же спохватывалась. Может быть, она путает любовь с той непознанной отцовской заботой, которой ей всегда не хватало? С заботой вообще, элементарным вниманием, добротой, жалостью. Что, если все ее ощущения — бессознательная тяга к мужчине в возрасте, к выдуманному отцу, который к тому же готов заботиться о тебе по высшему разряду? И как же разобраться с этим?

Прошло чуть больше месяца, и Мара не выдержала. Она настолько измучилась, что не могла ни о чем думать. Репетиторы замечали, что она их не слышит. Инструктор по вождению делал ей замечание за замечанием, в конце концов попросив ее разобраться, есть ли у нее вообще желание садиться за руль автомобиля. Даже Светлана Сергеевна решила отметить несвойственную Маре хандру, апатию.

— Вы не заболели? — Это был первый вопрос без издевки, без подтекста, который Мара услышала от нее за все время пребывания в этом доме.

— Я здорова, спасибо…

Понимая, что загоняет себя в тупик, Мара решилась напрямик спросить у Эрнеста Павловича, зачем она нужна ему со всеми своими проблемами, с темным прошлым, с укоренившимися комплексами? Однажды она уже спрашивала, и он ответил, что для него это важно. Пусть расшифрует. Она имеет право знать то, что касается непосредственно ее жизни, ее будущего.

— Я рискую показаться нетерпеливой, несдержанной, но я не могу больше задавать все эти вопросы самой себе, — начала Мара, дождавшись очередной прогулки по весеннему парку.

— Продолжай. — Гурин раскурил сигару, чуть замедлил шаг. Оглянувшись на охранников, сделал знак, чтобы они немного отстали. — Я правильно тебя понял?

— Да, это касается только нас двоих.

— Я слушаю.

— Эрнест Павлович, я очень благодарна вам за все, что происходит со мной в последнее время. Я не достойна всего этого, потому что есть люди умнее, талантливее, а жизнь у них такая тяжелая, беспросветная.

— Длинное вступление. К чему ты все это говоришь? — нетерпеливо перебил ее Гурин.

— Я хочу сказать, что ценю все, что вы делаете для меня. Но вопрос «зачем?» беспокоит меня еще больше, чем раньше. Зачем, Эрнест Павлович?

— Зачем? — Гурин остановился. Он по-прежнему не смотрел Маре в глаза, что она расценила как признак его волнения. — Затем, что я хочу хоть одного человека сделать счастливым, попытаться, во всяком случае. Я стольким людям испортил жизнь, что теперь мечтаю о том, чтобы хоть один вспоминал обо мне с теплотой. Такой ответ тебя устроит?

— Не знаю… — Мара присела у ровно подстриженного ярко-зеленого газона. Провела ладонью по мягким прохладным травинкам. — Не знаю, Эрнест Павлович.

— Что я должен сказать, чтобы ты успокоилась?

— Другое. — Мара выпрямилась. Подошла к Гурину вплотную. Вот сейчас, глядя ему в глаза, она, наконец, признается. Оглянувшись, она заметила охранников, остановившихся в нескольких шагах от них. Внимательно осматриваясь по сторонам, они незаметно поглядывали и в их сторону. Мара заметила это, бросив мимолетный взгляд на два высоких, стройных силуэта, что как тени следуют за ними.

— Мара, что с тобой? — Эрнест Павлович даже не пытался взять ее за руку, улыбнуться, чтобы разрядить обстановку. Он был предельно собран, даже несколько раздражен, как будто Мара своими расспросами отвлекала его от чего-то более важного.

— Я люблю вас. Я не могу быть прилежной ученицей, когда в моих мыслях только вы. Я с ума схожу! Это так неожиданно, но идет от сердца. Я хочу большего, чем эти прогулки, задушевные разговоры. Посмотрите на меня, Эрнест Павлович! Посмотрите внимательно. Что же мне делать? Что нам делать? — выдохнула Мара и вдруг почувствовала, что перестала ощущать свое тело. Оно стало легким, словно признание давило тяжким грузом. Все сказано. Мара стояла на том же месте, ничего вокруг не изменилось. Все просто исчезло, сократилось до ничтожных размеров. Нет ничего: ни ее самой, ни зеленых аллей парка, ни плеска фонтана, до которого оставалось каких-то несколько шагов. Ни пространства, ни звуков, ни запахов. Все пропало, испарилось, да и существовало ли на самом деле? Неважно, все неважно, потому что яркие краски весны блекнут под суровым, полным разочарования взглядом темных глаз. Это самый красноречивый ответ, на который только можно рассчитывать. Как славно, что она не стала больше ждать, страдать и предполагать, все выяснится сейчас. Ничего больше нет. И ее нет. Ну конечно, этим все и объясняется: нереальность происходящего, столь радужного, которого не на одну судьбу хватит. Всего лишь иллюзия. Это не может происходить с ней. Ее, Мары, нет, она давно умерла, еще тогда, когда и маленький Миша. Это было бы справедливо, потому что уже тогда не осталось смысла. Не было тогда, и сейчас его нет. Нужно подождать совсем чуть-чуть. Откуда-то издалека на нее снизойдут слова, которые положат конец всей этой затянувшейся феерии. И потом полет в вечность. Что там? Одни говорят — свет, другие — тьма. Какая разница, если…

— Мара! — Оказывается, Гурин обнимает ее, прижимает к себе. Но это объятие вынужденное, потому что она не может стоять на ногах. Слабость в теле, спасительная слабость, благодаря которой она чувствует его сильные руки.

— Простите, — прошептала Мара, неожиданно приходя в себя. И вот ей уже стыдно за свое признание. Оно все испортило. Гурину не нужна ее любовь. Ему нужно было знать, что он совершает доброе дело, помогая невежественной провинциалке стать светской львицей. Зачем? Он не пытался объяснить. Скорее всего, он просто удовлетворял собственное самолюбие, собственные амбиции. Она — орудие его самоутверждения. И осложнения в виде любви ему ни к чему. Сейчас он все сам ей скажет. Мара виновато улыбнулась, освобождаясь от поддержки Гурина. — Простите, ради бога.

— Ты снова просишь прощения за провинность, которую не совершала. — Эрнест Павлович прижал пальцы к вискам. Потом вскинул руки вверх, взялся за голову. Казалось, он места себе не находит. — Мара, милая, мне нечего тебе ответить. Наверное, теперь ты возненавидишь меня за равнодушие, но, поверь, иначе быть не может.

— А тогда в кабинете вы тоже так считали? — Мара покачала головой. — Какое лицемерие!

— Послушай. — Гурин смотрел ей прямо в глаза. — Не было кабинета, не было ресторана. Мы встретились случайно, встретились для того, чтобы сделать друг друга счастливее.

— Но мне ничего не нужно! — Мара сжимала кулаки, она не замечала, что кричит, заставляя охрану все пристальнее наблюдать за ними.

— Не нужно кричать. Крик — признак слабости, а ты сильная. — Эрнест Павлович осторожно поправил у нее выбившуюся прядь волос. — Все пройдет. И это чувство пройдет, и знаешь почему? Потому что ты его придумала.

— Нет, вы не понимаете. — Мара поняла, что сейчас заплачет. Она отвернулась и сделала несколько глубоких вдохов.

— Понимаю, девочка…

Эрнест Павлович почувствовал, как болит сердце. Каждое слово давалось ему с трудом. Как же ему хотелось обнять Мару, покрыть поцелуями ее прекрасное лицо, вдохнуть запах ее волос. Какое это было бы наслаждение, но ничего этого не будет. Если он позволит чувствам взять верх, то не достигнет поставленной дели. И Мара ничего не достигнет, она остановится. Она захочет просто быть с ним рядом, откажется от всего, что будет отнимать ее время. Она будет дарить ему свою любовь, свое тело, ласки и не заметит, как в какой-то момент поймет, что ей это больше не интересно. Поймет, испугается и постарается сделать так, чтобы внешне все осталось по-прежнему. Вот самое страшное! К тому времени он сам успеет привыкнуть к ней, прикипеть всем сердцем, каждой клеточкой, и почувствовать себя одним целым с этой неземной красотой. Как же горько будет его разочарование, когда он поймет, что пик их отношений прошел. Что останется от его жизни, когда он осознает, что Мара рядом с ним — лишь из чувства благодарности, а еще хуже — из страха потерять то, к чему успеет привыкнуть? Роскошь — паразит, пускающий глубокие корни. И вырвать его — означает порой нанести смертельную рану. Но пусть она познает роскошь! Он готов выполнить любой ее каприз. Он будет баловать ее, искупая свою вину за эти слезы… Эрнест Павлович смотрел на вздрагивающие плечи Мары, испытывая чувство вины. Да, сейчас он заставляет ее страдать. Но он делает это только для ее же блага! Пусть не сейчас, но она обязательно скажет ему спасибо за то, что они так и не станут близки. Нет, он никогда не сделает ее своей любовницей. Наслаждение все разрушит. Он слишком стар, чтобы снова испытать его. Он не заслуживает глубоких чувств. Бедная девочка, она придумала себе любовь. Каким героем выглядит он в ее глазах. И как она ошибается. Нет в нем ничего, что заслуживает любви. Никчемный тип с карманами, полными денег. Деньги, бизнес и больше ничего, душевная пустота, бездна, в которую сорвется любой, кто попытается попасть в его внутренний мир. Вот тут-то и начнутся разочарования. У Мары их уже было более чем достаточно. Он не станет приумножать их. Сейчас он сделает ей больно, но ради того, чтобы в будущем она ощутила абсолютное счастье.

Эрнест Павлович захотел вернуть эту последнюю мысль. Интересно, а понимает ли он сам до конца смысл того, о чем мечтает для Мары? Абсолютное счастье — возможно ли оно? Да и что это на самом деле? Ускользающий миг, когда весь мир принадлежит тебе, а ты — его благодарное дитя. Но миг пролетает, оставляя на время ощущение праздника. А потом — ожидание, надежды, пустота и снова — короткая встреча с тем, что составляет смысл бытия.

Почему же он хочет, чтобы для Мары этот миг растянулся на долгую жизнь? Почему позволяет себе обманываться на этот счет? Ведь не ему подчинены законы, по которым приходится жить. Не он диктует правила, следуя которым можно надеяться на лучшее. Не ему знать, что нужно для счастья этой рыжеволосой красавице. Ему кажется, что одно, а ей… Что, если ей нужно совсем иное?! Может быть, она даже мучается, ведя ту жизнь, которую он ей навязывает. Он хочет как лучше, но ему ведь давно известно, что делать добрые дела — уверенно прокладывать себе дорогу в пекло.

В какой-то момент Гурин увидел яркое пламя. Оно было высоким, поглощающим все на своем пути. Оранжевые обжигающие языки безжалостны. Эрнест Павлович прижал руку к груди. Там, под одеждой, билось встревоженное сердце. Оно было уже немолодо, оно устало, износилось. Нужно помнить об этом и не пытаться еще раз заставить его пережить то, что называют любовью. Гурин всей грудью вдохнул пьянящие запахи весны: почему это время года так полно романтики, почему именно сейчас так тяжело уговорить себя быть рассудительным? Но он постарается. Ему ведь не семнадцать. И в его годы все приоритеты давно на своих местах. И все, что ему сейчас нужно, — видеть радость в синих омутах глаз Мары. Она плачет. Как же ему невыносимо видеть ее страдания, быть их причиной. Ничего, ничего. Он компенсирует ей каждую слезинку. Какая же она красивая. Она — чудо, которое случайно повстречалось на его пути. Очарование молодости, внутренняя собранность, веселость и серьезность, простота и непостижимое обаяние — в ней все. Он придаст этому алмазу блеск. Он будет баловать ее, будет знакомить ее с ранее неизвестными сторонами жизни, но при этом сохранит должную дистанцию. Ведь он уже дал слово самому себе, а нарушить такую клятву никак нельзя. Нельзя, и потому он должен говорить совсем не то, что подсказывает сердце. Он повторяет то, что уверенно диктует разум, а сердце сжимается, бунтует. Пусть. Оно поймет, что его хозяин ставит условия, только хозяин!

Эрнест Павлович уверенно смотрел в будущее. Он будет рядом с Марой. Будет ровно столько, сколько она пожелает. Когда-нибудь им все же предстоит расстаться. И это расставание не будет столь мучительным, если сейчас он расставит все по своим местам.

— Послушай, Мара. Я благодарен тебе. Ты сама не знаешь, как приятны мне твои слова… Но все должно остаться как есть. Я — твой наставник, учитель, друг. Прими меня таким. Другой путь ведет в тупик.

— Любовь ведет в тупик? — вытирая слезы, спросила Мара.

— А что тебя удивляет? — Гурин понял, что кризис миновал. Мара готова слушать, она немного успокоилась, а значит, может воспринимать то, что он хочет донести до нее. — Разве любовь приносит только радость? Не знаю, если положить на чаши весов все хорошее и дурное, что было совершено ради любви, я не уверен, какая именно чаша перевесит.

— Как странно вы говорите.

— Мара, ради бога, прислушайся. Дай время своему чувству или окрепнуть, или умереть. Я уверен, что в твоих словах — ожидание любви, ее жажда, но не сама любовь. Давай подождем.

— Чего? — Мара перестала шмыгать носом и вскинула с вызовом голову.

— Ты сама разберешься в том, что происходит. Ты заметишь, что любовь еще только на пороге и я не твой герой. — Эрнест Павлович устало потер виски. — Пообещай мне успокоиться.

— Вы просите невозможного. Как будто в моих силах приказывать сердцу!

— Да, в твоих. Ты сильная, Мара. Настолько сильная, что даже сама не осознаешь до конца своих возможностей.

— Сейчас вы скажете, что пока главное — учеба, а остальные глупости нужно выбросить из головы.

— Заметь, — улыбнулся Гурин, стараясь разрядить обстановку, — заметь, что это ты сказала.

— И вы, конечно, не станете с этим спорить.

— Не стану. У тебя время — до конца июня, — сказал он ей. — Вступительные экзамены в июле. Ты должна успеть подготовиться. Я не буду хлопотать за тебя, поняла? Репетиторы, книги, любые вопросы — пожалуйста, но на поблажки не надейся! А потому выбрось ты меня, старика, из головы. Скажи себе что хочешь, только выбрось!

— Легко советовать, — обиженно отвернулась Мара.

— А ты попробуй.

— Значит, у меня нет шанса?

— Есть, но только тот, о котором мы с тобой говорили в самом начале. Шанс начать другую жизнь, изменить все. — Эрнест Павлович достал пачку сигарет, покрутил ее в руках и снова положил в карман куртки. — Не думай, что мне легко быть таким рассудительным. Я должен, понимаешь? Так нужно, и все.

Она поняла, что оказалась права: Гурину нужна послушная дочь, та, которой он будет гордиться, с которой не стыдно в свет выйти. Только разве всем объяснишь, что она его воспитанница, а не любовница? Мало ведь кто поверит в бескорыстные намерения: его старым развратником обзовут, а ее — расчетливой девицей. Зачем далеко ходить — вон Светлана Сергеевна точно так решила. Она, которая знает Гурина лучше других. Мара вздохнула, удивилась своим мыслям: зачем она об этом думает? Кому и что она собирается объяснять? Какое ей дело до того, что скажут другие? Пусть придумывают, пусть окружают их невероятными слухами, распускают сплетни. Они не ранят ни ее, ни Гурина. Главное то, что сам Эрнест Павлович ее любовь не принимает, отвергает деликатно, годами, опытом прикрывается, как щитом.

— Эрнест Павлович?

— Что, Мара?

— Боюсь, что я не оправдаю ваших надежд.

— О чем ты? — Гурин насторожился.

— Мне нужно больше. Человек — странное существо. Ничего не имея, мечтает о малом, а получая хоть что-то, сразу хочет многого, всего…

— Я тоже хочу всего, — тихо ответил Эрнест Павлович. И, услышав это, Мара, обрадовавшись, бросилась к нему. Ей показалось, что она достучалась. Гурин сбросил маску нравственного, разумного человека и откликнулся на зов сердца. Мара ожидала, что сейчас он обнимет ее. И это будет не спасительное объятие, а чувственное, полное обретающего свободу желания.

Но ничего подобного не произошло. Эрнест Павлович раздосадованно поморщился. Он все понял. Демонстративно спрятав руки в карманы куртки, он произнес назидательным тоном:

— Я не договорил. Так вот, я тоже хочу всего, но в свои годы я научился контролировать желания. Контролировать в том плане, чтобы они не противоречили моим возможностям. Несовпадение «хочу» и «могу» — самое неприятное, но с годами воспринимаемое философски, то есть без трагедии.

— Да, конечно, — истерически засмеялась Мара. — Какая трагедия в том, что молодая девушка влюблена и что ее первое настоящее чувство остается без ответа? Вы лицемер, Эрнест Павлович. И я бы не говорила так, если бы вы действительно были абсолютно равнодушны ко мне. Но я вам нравлюсь, нравлюсь! И вы хотите большего, но попросту боитесь. И знаете, почему я так уверенно говорю это?

— Почему? — Гурин видел, что Мара возбуждена. Ее глаза горели огнем безумства. Наверняка сейчас она наговорит глупостей, а завтра скажет, что ничего не помнит, что она не могла такого сказать. Ее нужно было остановить, но Эрнест Павлович решил все-таки дать ей выговориться. Лучше пережить минутную слабость, чем много дней, месяцев носить в душе невысказанное, наболевшее. — Так почему?

— Потому что, несмотря на юный возраст, я обладаю богатым опытом общения с мужчинами. Я успела хорошо изучить их, понимать с полуслова, полувзгляда. И потому я говорю вам, что вы — лжец, обманщик, похотливый старик, который хочет красивой истории! Вам наплевать на мои чувства. Для вас я — кукла, заводная, механическая, послушная, с ограниченным набором слов. А вы, наверное, считаете себя мастером, который сумеет сделать из нее шедевр — интеллектуальную игрушку. Но вы забыли, что я живая и у меня есть чувства, мои чувства, которые не подвластны вашему контролю!

Мара видела, как вытягивается от удивления лицо Гурина. Он беспомощно оглянулся вокруг, словно ища поддержки или надеясь, что все эти слова обращены не к нему. Потом снова испуганно посмотрел на Мару. Было уже достаточно сказано, но Гурин боялся, что самое главное Мара припасла напоследок. Он хотел попросить ее остановиться, но слова не желали сходить с языка. Значит, ему не остановить ее и он неизбежно услышит все.

— Так вот, мне плевать на все те блага, которыми вы меня окружили. Я видела столько дерьма, столько плохого, что даже грешно теперь вдруг ни за что ни про что получать такой пансион. Когда я не вижу конечной цели, я начинаю сомневаться. Вы же ничего не объясняете. Вы только врете, прикрываетесь возрастом и отмалчиваетесь, когда нужно говорить! К черту все! — Мара взмахнула руками, резко рассекая воздух. — С меня довольно. Я больше не желаю быть игрушкой в ваших руках. И не нужно делать меня счастливой во искупление ошибок прошлого!

Повернувшись, Мара решительно зашагала по аллее парка. Охранники расступились, пропуская ее, потому что на просторной алее Мара не видела никого и ничего. Глаза ее застилали слезы. Мара почти бежала, слыша громкий стук своих каблуков. Звук становился невыносимым, и, отвлекаясь, она принялась считать шаги: один, два… шестнадцать. Да, так легче. По крайней мере, сейчас удается больше ни о чем не думать.

— Мара! Мара, подожди! — За спиной послышалось тяжелое дыхание, кто-то бежал, пытаясь догнать ее. И, не оборачиваясь, Мара была уверена, что это Гурин. Она не заметила, как высохли слезы.

«К черту! Не хочу! Не буду!» — мысленно произнесла она, ускоряя шаг, но вдруг горячее прикосновение обожгло ее ладонь. Резко остановившись, Мара повернулась. Продолжая крепко сжимать ее руку, Гурин, согнувшись, пытался восстановить дыхание. Он не мог говорить, и Мара с явным превосходством, чуть не с презрением смотрела на него.

— Мара! — Он вытер выступившие капли пота со лба.

— Ну что, что?! — Ей хотелось стряхнуть с руки его горячие пальцы.

— Не уходи. — Он просил, но тон его был далек от жалобного. Поняв, что Гурин страдает, Мара удивилась тому, как достойно он держался. Он умеет быть величественным, даже когда просит. Маре это понравилось. Она испытала удовлетворение, увидев, как он прямо смотрит ей в глаза, как осторожно переминает ее пальцы в своих.

Охранники, пытаясь быть рядом, уже остановились в нескольких метрах от них. Мара подавила улыбку: ей было смешно. Охрана… Как она может спасти человека от него самого? Их внимательные, немигающие глаза переходили с Мары на хозяина. Никаких эмоций, никакой оценки происходящего.

— Мара, не оставляй меня, — тихо произнес Эрнест Павлович.

— Зачем, зачем вам все это? — искренне не понимала она.

— Позволь мне не отвечать.

— Снова недомолвки.

— Хорошо. Считай, что ты — мой каприз. Останься со мной, в моем доме. Позволь мне заботиться о тебе дальше. — Гурин уже был прежним: с гордой осанкой, расправленными плечами, чуть надменный, но вместе с тем беззащитно-слабый. Мара ощущала это противоречие, понимая, что сейчас душевное равновесие этого мужчины полностью в ее руках. Что она испытала? Удовлетворение? Сладость мести за свою отвергнутую любовь? Любовь… Он совсем не говорит о ней. Как будто забыл, с чего начался их разговор.

— А как быть с моими желаниями?

— Я буду выполнять их, — поспешно ответил Гурин.

— С моими чувствами?

— Я буду уважать их.

— Тогда станьте моим. Мне сейчас больше ничего не нужно!

— Милая моя девочка… Сейчас тебе только кажется, что я тебе нужен. — Гурин был рад, что она не пытается снова бежать. Он пытался подобрать нужные слова, чтобы убедить ее остаться. Пока она не хочет этого или делает вид, что не хочет. Нет, она искренняя. Ей не доставляет удовольствия все это. Она страдает, и ему нужно как можно скорее изменить ситуацию. — Это иллюзия, понимаешь? Ну, посмотри на меня хорошенько! Неужели ты, молодая, красивая, умная, любишь лысого старика? Неужели тебе не страшно заглянуть немного вперед?

— Что вы имеете в виду?

— Разве ты видишь во мне отца своих детей? Неужели я подхожу для этого, как думаешь?

— Я не думала о детях, — буркнула Мара.

— Это недальновидно, эгоистично. Согласись, — улыбнулся Гурин. — Давай не будем делать поспешных выводов, принимать решения сгоряча.

— Я уже остыла, но могу повторить: я ухожу.

— Нет, ты останешься, — уверенно произнес Эрнест Павлович. — И знаешь почему? Потому что ты — умная девушка. Мне очень понравилось, как ты сказала в нашу первую встречу: «…хочу добиться чего-то в этой жизни». Это было здорово сказано. Ты покорила меня одной фразой! Считай, что я оказался на твоем пути не случайно, а именно для того, чтобы помочь тебе стать кем-то.

— Вы хотите сказать, что без вас я ничего не смогу? — с вызовом спросила Мара.

— Ни в коем случае. Ты достигнешь высот, девочка, но не так и не тех, которые предлагаю тебе я. Остынь, прошу тебя. Отбрось обиды, гордыню. Не нужно убегать, ты ведь сама понимаешь, как это глупо. Лучше не продолжать. И уходить, чтобы вернуться, — это малодушно. Самообман, ложное самоутверждение. Давай обойдемся без этих дешевых спецэффектов. К тому же…

— Что еще? — нетерпеливо перебила его Мара. Она уже знала, что останется у Гурина. Всплеск эмоций прошел. Слова Эрнеста Павловича, как нашатырь, заставили ее прийти в себя. Она не собирается начинать все сначала. К тому же своим возвращением она добавит седых волос Евдокии Ивановне. Сколько раз та предупреждала, чтобы Мара не совершала необдуманных поступков сгоряча. Предупреждала, словно предчувствовала, что Мара на это способна. Значит, нужно успокоиться окончательно и замолчать. Спрятать свои чувства подальше и лелеять их до лучших времен. Эрнест Павлович теперь, как никогда, в ее полном распоряжении. Его наверняка гложет чувство вины за происшедшее. И он не станет разбираться, кто прав, кто виноват. Он просто будет стараться загладить вину за несовершенный проступок. Нужно воспользоваться этим. Мара поджала губы, не желая замечать, как изменился характер ее мыслей, переживаний. Она лишь застегнула до самого верха «молнию» на своей курточке и принялась внимательно разглядывать чуть запылившиеся носки обуви.

— Мара, я сегодня вечером уезжаю. Приеду через три-четыре дня. Тогда и продолжим разговор. Разумеется, если в этом еще будет необходимость. Договорились?

— Здорово вы оценили глубину моих чувств, — усмехнулась Мара. — Три дня должны излечить меня от любовных мук.

— Ну зачем ты так. Снова не то говоришь.

— Ладно, я умолкаю.

— Поехали домой, — взглянув на часы, сказал Гурин. — Светлана Сергеевна, должно быть, уже ждет нас с ужином.

— Есть я не буду и в столовую не выйду, — уже в машине произнесла Мара. — Боюсь, что на моем лице Светлана Сергеевна прочтет все, а мне бы хотелось оставить происшедшее между нами. Разумеется, исключая охрану. Кажется, обсуждение личной жизни хозяина не входит в круг их обязанностей?

— Не входит.

— Значит, на этот счет мы можем быть спокойны, — делая ударение на слово «мы», сказала Мара.

— Тогда и Евдокия Ивановна тоже ничего не узнает? — в свою очередь поинтересовался Гурин.

— Не узнает.

— Это умно.

Последнюю фразу Эрнеста Павловича Мара оставила без комментариев. Ей показалось, что сегодня было сказано достаточно. Она сделала то, что должна была сделать. Получила ответ. Она и не ждала другого, но все же Гурин сумел удивить ее. Кажется, он все-таки врет. Она ему нужна, и не только в качестве послушной воспитанницы. Эрнест Павлович боится собственных лет. Да, она слишком молода для него. Но что лучше: миг счастья или его ожидание? Мара посмотрела на сидящего рядом Гурина. Он отвернулся, невидящим взглядом рассматривая пейзаж за окном.

«О чем ты думаешь?» — Мара не могла дать точного ответа. Закрыв глаза, она решила, что не все поддается объяснению и за прямым вопросом не всегда следует честный ответ. — «Думай, Эрнест Павлович. Думай обо мне всегда. Это тебе мое проклятие за то, что ты не хочешь довести сказку до логического конца… Ничего, я подожду».

* * *

Гурин отсутствовал уже пятый день. Мара старалась не скучать, но ей это не удавалось даже с таким жестким графиком занятий, какой Эрнест Павлович установил для нее перед отъездом. Паузы были, и способ заполнять их Мара выбрала своеобразный — просиживала в библиотеке. Именно она стала любимым местом Мары в доме Гурина. По сравнению с поселковой библиотекой это было потрясающее место. Потрясающее красотой и масштабами. Переступая порог этой комнаты, она застывала у высоких стеллажей, заставленных толстыми и тонкими томами в разных обложках. Мара забывала обо всем. За дверью оставалась реальная жизнь, а здесь начиналась сказка. За каждой обложкой — история, заставлявшая сердце Мары выпрыгивать из груди. Романы, стихи… Они манили и зазывали на свои страницы, принося восторженной девушке ни с чем не сравнимые впечатления. Здесь, в этой просторной комнате, Мара была предоставлена самой себе. Гурин не указывал, какую книгу она должна прочесть в первую очередь, какую — следующей. Он не контролировал ее выбор, и, пользуясь этим, Мара проглатывала том за томом. Порой она читала две-три книги одновременно, находя время на проработку домашних заданий, задаваемых репетиторами.

Мара выбирала очередную книгу и погружалась в повествование. Многое из прочитанного часто казалось ей непонятным, но она была рада просто тому, что теперь имеет такой доступ к информации. Время от времени она устраивала себе экскурсию по книжным шкафам. Что-то ей нравилось, что-то оставляло равнодушной, некоторые тома она возвращала на полку, едва дойдя до десятой страницы. Такие имена, как Дидро, Гете, она отметала сразу, считая, что это не по ее уму. Однако, рискнув раскрыть «Монахиню» Дидро, она поняла, что ошибалась. Повествование захватило ее. Мара зачиталась, не слезая с высокой стремянки. Отсутствие Гурина не вызывало желания читать что-то легкое, развлекательное. Так что Дидро оказался для Мары нужным лекарством. Не спеша она перелистывала страницу за страницей, удивляясь тому, что только теперь смогла по достоинству оценить гениальность автора.

Единственным человеком, который насмешливо воспринимал происходящее, была Светлана Сергеевна. Она ничего не говорила. Достаточно было того, какой взгляд она бросала на Мару, снова застав ее в библиотеке. В тот день Мара сидела с книгой на стремянке, не пожелав спускаться вниз. Книга захватила ее, и было так приятно забыть о реальности, полностью отдавшись сюжетным перипетиям. Мара уже давно путешествовала в другом веке, как дверь библиотеки открылась и вошла Светлана Сергеевна. Вид у нее был довольный, ее словно распирало от желания что-то сообщить или сделать. Мара сразу почувствовала ее настроение и приготовилась выслушать что-то нелицеприятное в свой адрес. Конец дня не предвещал ничего хорошего, судя по воинственному виду домработницы. Подойдя поближе, Светлана Сергеевна скептически поджала губы и произнесла сквозь зубы:

— Не прошло и двух месяцев, как мы доросли до уровня Дидро.

— За что вы так не любите меня? — закрывая книгу, спросила Мара. Она почувствовала знакомое щемящее чувство обиды, когда так трудно найти слова, чтобы защитить себя.

— А за что мне вас любить?

— Пусть я не совсем точно выразилась. Скажу по-другому: я не давала повода относиться к себе с такой издевкой.

— Вы другого не заслуживаете. — Светлана Сергеевна едва сдерживалась. Ее глаза метали испепеляющие молнии негодования. Сделав широкий жест, она выпалила: — Как вы смеете беззастенчиво пользоваться всем этим?! Как вам не стыдно! Ведете себя так, словно все здесь уже принадлежит вам! Не выйдет! Надеюсь, с приездом Эрнеста Павловича все изменится. Он вернется, увидит сына, и все встанет на свои места.

— Сына? — Мара поспешно поставила книгу на полку, спустилась по стремянке.

— Что? Уже неуютно? — неприятно заулыбалась Светлана Сергеевна. Упираясь руками в бока, она с вызовом смотрела на Мару.

— Геннадий приехал?

— О-о! Вы даже запомнили его имя. Это немного возвышает вас в моих глазах.

— К черту ваши глаза!

— Приехал, милочка, слава богу, приехал! И теперь кое-кому нужно убираться как можно скорее!

— Прочь с дороги! — Мара не желала больше продолжать этот глупый разговор. Она промчалась мимо домработницы, резко, до боли в плече, задев ее.

— Пакуйте вещички! Гурин не до такой степени глуп, чтобы променять на вас единственного сына. Теперь вы не нужны ему! Он сделает все, чтобы вернуть сына. Вы здесь лишняя, лишняя, содержанка!

Хотя последние слова Светлана Сергеевна прокричала вслед Маре, когда дверь за той уже закрылась, не услышать их было невозможно. Зажав рот рукой, Мара пыталась справиться с подступающей истерикой. Сделать это было нелегко. Пробегая по длинному коридору, Мара мечтала только об одном — поскорее добраться до своей комнаты и никого не встретить. Никого, конечно, означало Геннадия. Воображение рисовало Маре убийственные картины презрения и грубости, которыми, как ушатом ледяной воды, окатит ее наследник. Конечно, он не может испытывать к ней добрых чувств. Он тоже решит, что она отнимает то, что по праву принадлежит только ему.

Закрыв за собой дверь комнаты, Мара перевела дыхание. В какой-то степени она почувствовала себя в безопасности. Нужно было успокоиться, привести в порядок мысли и что-то предпринять. Мара беспомощно посмотрела на календарь: двадцатое мая. Где же Гурин? Без него ей не разобраться, но с другой стороны, не станет же она безвылазно сидеть в комнате, ожидая возвращения хозяина. Это смешно. Мара бросила взгляд в сторону шкафа, в котором было столько ее вещей. Практически все ей купил Гурин. И, стоя посреди комнаты, Мара вдруг начала лихорадочно прикидывать в уме, что нужно обязательно забрать, без чего ей уже не обойтись. Два вечерних платья она, конечно, оставит, еще — туфли на высоченной шпильке, те, что Эрнест Павлович подарил ей без всякого повода совсем недавно. А, собственно говоря, только его первый подарок и был связан с поводом — тогда был день ее рождения. Все остальное — его желание. Она ведь ни о чем никогда его не просила, но видела, как ему приятно, когда она радовалась, принимая очередную обнову. Мара открыла шкаф и тут же закрыла его. Что она делает? О чем думает? Почему это с ней в последнее время происходит такое: в критический момент она всегда на грани ошибки. Вот и сейчас, зачем эти мысли? Доказать Светлане Сергеевне, как та ошибалась на ее счет? Пожалуй, она получит удовольствие, узнав, что Мара трусливо сбежала. Она решит, что была права: хищница улизнула, узнав о приезде сына. Появилась, дескать, сила, против которой она не стала вести бесполезную борьбу. Мара нахмурилась. Нет, она не сделает этой крашеной домоправительнице такой щедрый подарок. В конце концов, она обязана дождаться Гурина, а там видно будет. Мара решила, что если ее пребывание в этом доме будет мешать налаживанию отношений между отцом и сыном, она тотчас уедет. Уйдет, если Эрнест Павлович этого захочет. А пока нужно сделать все так, чтобы Светлана Сергеевна не чувствовала себя победительницей.

Мара взглянула на часы: до ужина оставалось двадцать минут. Здесь все происходило по четкому расписанию, которое не изменялось и в отсутствие хозяина. Напротив, Светлана Сергеевна старалась соблюдать его еще строже. Сегодняшний праздничный ужин, состоящий исключительно из блюд, любимых Геннадием, она накрыла на двоих, будучи уверенной в том, что эта выскочка не выйдет из своей комнаты, не посмеет. Гена будет наслаждаться ее кулинарными шедеврами в одиночестве, под щедрым соусом из ее рассказов о происходящем в доме.

Геннадий приехал неожиданно, без предупреждения. Учитывая, что больше трех лет о нем ничего не было известно, можно было представить реакцию Светланы Сергеевны, когда, посмотрев в экран камеры наблюдения, она увидела нежданного гостя. Она обнимала его, плакала, приговаривая, что он — несносный мальчишка, что он не должен был быть таким жестоким по отношению к отцу. Приглаживая его жесткие волосы, Светлана Сергеевна умиленно заметила, что он возмужал, похорошел. Она говорила долго, вытирая бегущие слезы, искренние слезы радости. За своими эмоциями она даже позабыла о том, что надо сообщить Геннадию о Маре. Светлана Сергеевна проводила его до дверей комнаты, в которой прилежно убирала все это время.

— Здесь все, как было при тебе, — не преминула заметить она, когда Геннадий застыл на пороге: уют, чистота, свежие цветы в вазе на столе. — Отец всегда ждал тебя. Он говорил мне, что ты обязательно вернешься.

— Он на работе? — спросил Геннадий.

— В отъезде. Уже должен приехать, но почему-то задерживается. Я вчера разговаривала с ним по телефону.

— Вообще-то я не к нему, так что его отсутствие не имеет значения, — холодно произнес Геннадий. А потом посмотрел в застывшее лицо Светланы Сергеевны и подмигнул ей: — Хотя, честно говоря, я был не против увидеться.

— Вот и славно, — оживилась Светлана Сергеевна. — Ты, наверное, хочешь отдохнуть и побыть один? Я оставлю тебя. Ужин как всегда.

— Здесь ничего не изменилось, — усмехнулся Геннадий.

— Изменения есть, — загадочно произнесла Светлана Сергеевна. — И я очень рада, что ты вернулся.

— Вы о чем?

— У тебя появилась соседка, — бросив взгляд на дверь в конце коридора, ответила та.

— Не понимаю.

— Мы поговорим с тобой об одном очень странном поступке отца, но чуть позже, когда ты отдохнешь с дороги.

— Я не устал, — твердо произнес Геннадий. Его карие глаза пристально смотрели на Светлану Сергеевну. — Я приехал, чтобы увидеть могилу матери… Мне нужно навестить ее. Я решил переступить порог этого дома не для того, чтобы разгадывать загадки.

— Загадку зовут Мара.

— Это любовница отца?

— Нет.

— Тогда кто она?

— Рыжее чудовище, которое воспользовалось душевной раной Эрнеста Павловича и, как клещ, впивается в него все крепче. — Светлана Сергеевна перевела дыхание. Она почувствовала, что волнуется. Ей казалось, что сейчас откроется та дальняя дверь, выйдет Мара. Нужно настроить Геннадия против этой пигалицы, пока та не влезла в душу младшего Гурина. Она сумеет, эта рыжая ведьма с синющими глазами… — Она здесь. Она живет у нас с начала весны.

— Что? — Геннадий осмотрелся вокруг, словно пытаясь увидеть следы присутствия этой загадочной Мары, но ничего такого на глаза не попадалось. — Что значит «живет»?

— Она проходит здесь полный курс хороших манер на полном пансионе.

— С какой стати?

— Не знаю. Мне все это кажется кощунственным, но ты же знаешь отца — его невозможно переубедить, когда он что-то задумал.

— Раньше он развлекался с девками на стороне, а теперь решил, что может приводить их в дом! — Негодование Геннадия росло. — Черт! Хотел ведь остановиться в гостинице.

— Зачем ты так говоришь, Гена? Здесь твой дом. Ты не должен искать пристанища.

— Но я понял, что отцу сразу доложат о новом постояльце. У него ведь везде глаза и уши, — словно не слыша ее, продолжал Геннадий. — Потому я здесь… Кстати, знаете, почему я здесь?

— Ну как же, как же… Это твой дом. Ты приехал, и это прекрасно.

— Для кого? — усмехнулся Геннадий. — Ждали ли меня здесь? Молчите, я спрашиваю не для того, чтобы услышать ответ. Просто сегодня годовщина со дня смерти матери. Я был у нее на могиле. Я должен был положить цветы на могилу, поговорить с ней… Прошло три года. Столько всего изменилось, но только не Гурин. Отца нет, он снова весь в бизнесе. Он верен себе. Значит, о матери здесь никто не вспоминал…

— Я никогда не забываю о ней.

— Только вы? Это печально… Значит, у отца появились более серьезные заботы. В дополнение к тем, что всегда были для него более важными, чем проблемы семьи.

— Эта девчонка появилась здесь недавно, значит, указать ей ее место еще не поздно.

— И вы считаете, что это должен сделать я? — удивленно выпалил Геннадий. — А если бы я не приехал?

— Но ведь ты здесь.

— Я приехал по другому поводу.

— Но, к сожалению, диктует жизнь, а нам остается только реагировать. И очень важно не ошибиться, не ошибиться в который раз…

Воцарилось молчание. Геннадий взялся за ручку двери и, собираясь войти в свою комнату, посмотрел на Светлану Сергеевну. В ее глазах застыло подобострастное выражение. Она никогда ему не нравилась. Он не понимал, почему родители остановили на ней свой выбор. Для матери она была незаменимой, взяв на себя все заботы по дому. Геннадий только и слышал, как повезло им с такой удивительно покладистой, воспитанной домработницей. Сам он придерживался иного мнения, которое никого не интересовало. В конце концов, он решил, что слишком подолгу отсутствует дома, чтобы высказывать его. Жизнь в Англии давала ему возможность не задумываться над тем, что происходит дома, ни во что не вмешиваться. Нравится им эта чопорная дама — пусть так. Наверное, это было нечестно с его стороны, но он занял именно такую равнодушно-молчаливую позицию. Сейчас же необъяснимая неприязнь к Светлане Сергеевне снова заставила его недоверчиво отнестись ко всему, что она успела рассказать. Почему-то после смерти матери ему было особенно неприятно, что эта особа осталась в доме, чтобы заботиться об отце. Эта дама всегда была себе на уме. Кажется, она верна своему правилу: ее не интересуют его чувства. Все дело в том, что ей самой не нравится эта девица. Распрощаться с ней, и поскорее — вот желание, которое Светлане Сергеевне не приходит в голову скрывать. Видно, не нашли общего языка, вот и решила домоправительница избавиться от нее его руками. Терять работу не хочется, портить отношения с хозяином — тоже. Она понимает, что не должна быть категоричной в вопросах, не входящих в круг ее обязанностей, а к словам сына отец прислушается. Прислушается, если захочет, чтобы сын остался в доме. Наверняка все эти годы он ждал этой встречи и не станет омрачать ее новыми проблемами.

Задумавшись, Геннадий не замечал, как все более напряженным становится лицо Светланы Сергеевны. Как же важно было для нее доложить новость со своей точки зрения, попытаться создать у него невыгодное впечатление от происходящего! Но стоит ли обострять и без того накаленные отношения с отцом, не разобравшись во всем самому? Находясь вдали от дома, Гурин-младший часто поступал опрометчиво. Он сделал достаточно много ошибок и именно сейчас хотел поступить правильно. Он вернулся, чтобы попытаться снова обрести отца, которого ему не хватало в его безбедной, сумасбродной свободной жизни в Англии. Геннадий скучал по отцу. С этим чувством было бесполезно бороться, и никакие утехи не помогали избавиться от этого изматывающего чувства. И не давал о себе знать Геннадий только из пресловутой гордыни и обиды. Обиды за мать, за то, что отец всегда был в своих заботах, в бизнесе, проблемах, а дом существовал для него как-то фиктивно, что ли. Забыв юношеские обиды, Геннадий испытал чувство страха: что, если отцу безразлична его судьба? Страх перерос в панику, делавшую невозможной возвращение, попытку примирения. Да и отец не предпринимал ничего, чтобы найти его. Столкнулись два упрямца, страдавшие, но не желавшие признаваться в этом.

Однако время всегда все расставляет по своим местам. Ничто не стоит на месте. Меняется мир вокруг нас, внутри нас. На пороге важного, ответственного шага, которым должна была стать его женитьба, Геннадий решил первым протянуть руку. Ему было жизненно необходимо увидеть отца, провести время на могиле матери. Ему никак нельзя было упустить все эти естественные моменты, от которых зависит душевное спокойствие. Геннадий не собирался советоваться, знакомить отца с невестой. Этим он хотел показать, что все-таки не искоренил до конца обиду прошедших в размолвке лет. Но не замечать, что годы стирают в памяти моменты, которые не украшают жизнь, тоже было бы глупо. И поэтому Геннадий решил, что его приезд сам по себе уже победа над долгим, затянувшимся молчанием и будет правильно воспринят отцом. А сообщение о том, что он нашел свою вторую половину, затмит желание вспоминать прошлые обиды. Фотографии Рэйчел он оставил «на десерт». Пусть отец выскажет свое мнение. Наверняка выбор сына ему понравится, ведь Рэйчел так красива, умна, самостоятельна. Она сумела обуздать неуемную страсть Геннадия к приключениям. Одно это — показатель того, какое влияние эта миловидная девушка оказывает на него. К тому же именно она настояла на поездке Геннадия домой. Он давно созрел и сам, но старался не показывать этого, делая вид, что все уже сложилось и поздно что-либо менять. В душе он думал иначе, но не хотел признаваться из боязни показаться слабым. Став старше, Геннадий проще смотрел на вещи, казавшиеся раньше просто преступлением. И отца ему было жаль. Ведь не только он потерял тогда мать, но и отец — жену. Он тоже скорбел, а единственный сын лишь подлил масла в огонь. Геннадий давно сожалел, что дал свою оценку происшедшему, обвинив отца в смерти матери. В конце концов, она могла поставить точку в отношениях с мужем, но не делала этого, имея на то свои причины. Никто, кроме нее, не знал ее мыслей. И он, единственный сын, с которым она часто была откровенна, не имел права быть таким категоричным. Дети никогда не могут до конца понять отношений, которые связывают их родителей. Да это и не нужно. Может быть, он своим отъездом и молчанием стал причиной появления в доме этой разбитной девицы. Что у нее общего с отцом? Зачем ему лепить из нее светскую даму? Наверняка это имеет смысл, и объяснить все сможет только сам отец, и никто другой. Значит, нужно дождаться его возвращения из командировки. Решив так, Геннадий прервал эмоциональный монолог Светланы Сергеевны.

— Ужин как всегда? — спросил он.

— Да, разумеется, — удивленно ответила та.

— Хорошо.

Геннадий закрыл за собой дверь, оставив Светлану Сергеевну в полном недоумении. Она постояла еще немного, приходя в себя, размышляя, что она сделала не так. Ведь, кажется, ей уже удалось вызвать у Гены чувства, которые были ей нужны. Почему он остановился? Недовольная и расстроенная, Светлана Сергеевна направилась на кухню. Ничего, она сумеет добиться своего. Свое отношение к Маре она высказала более чем ясно. Отступать назад некуда. Эта девчонка наверняка нажалуется Гурину. Но в лице Геннадия Светлана Сергеевна надеялась получить защиту и поддержку. Он обязательно примет ее сторону. Для этого он и уединился. Мальчику трудно смириться с тем, что какая-то самозванка претендует на место хозяйки в доме, созданном его матерью. Здесь все сделано по ее рисункам, по ее желаниям. А вот воспользоваться плодами своего труда Галине так и не довелось. Геннадий не допустит самозванки! Вся атмосфера этого дома пропитана духом своей ушедшей хозяйки. Иногда просто не верится, что ее нет, потому что все вокруг — это ее стиль, ее видение мира, воплощение ее желаний.

Странная штука жизнь… Светлана Сергеевна чувствовала, что в отношениях супругов не все ладно. Ее ни во что не посвящали, но нужно было быть слепой, глухой, чтобы ничего не понимать. Не осуждая, оставляя комментарии для самой себя, Светлана Сергеевна наблюдала. Хозяйка самозабвенно занималась благоустройством дома. Она надеялась, что просторная, роскошная квартира сможет подарить ей потерянное ощущение комфорта, поможет снова чувствовать себя счастливой, но, как оказалось, она просто построила красивую декорацию своей смерти. Никому не дано предугадать, когда, где и при каких обстоятельствах закончится его земной путь. Наверняка Галина не собиралась умирать. Она была полна планов, надежд, придя в себя после затяжной депрессии, связанной с разлукой с Геннадием. Все становилось на свои места. Но злой рок решил поставить точку в самый неожиданный момент. Он словно знал, что это испытание станет для женщины последним.

Светлана Сергеевна помнила тот день, когда принесла хозяйке небольшую коробочку, перевязанную розовой ленточкой. Тогда Светлана Сергеевна пренебрегла своими обязанностями. Она не должна была отдавать коробку хозяйке. Она помнила, как Эрнест Павлович инструктировал ее. Всегда строго следовавшая его указаниям, в тот день она поступила против правил. Все, что доставалось из почтового ящика, подлежало проверке. Какая-то нечистая сила подтолкнула ее к тому, чтобы отдать красиво оформленную коробочку прямо в руки хозяйке. А потом произошло непоправимое.

В тот вечер Галина отпустила ее домой раньше обычного, а поздно вечером раздался звонок Гурина. Светлана Сергеевна сразу поняла, что стала косвенной причиной смерти хозяйки. Она боялась встречи с Эрнестом Павловичем, но, приехав, поняла, что он слишком подавлен, чтобы разбираться в деталях. Он никого ни в чем не обвинял, уйдя с головой в свое горе. А тут еще Геннадий… Его отъезд окончательно добил Гурина. Светлана Сергеевна старалась незаметно опекать его больше обычного, но Эрнест Павлович, как назло, отпускал ее пораньше. Очевидно, он хотел остаться один на один со своими воспоминаниями, без свидетелей пережить самые тяжелые дни, когда невозможно свыкнуться с мыслью, что нет больше рядом близкого человека. Но прошло время, и однажды он попросил Светлану Сергеевну оставаться в доме круглосуточно так часто, как только она сможет. С того самого вечера Светлана Сергеевна жила в доме Гурина практически неотлучно. Несколько раз за последние три годы она просила отпустить ее вечером, чтобы наведаться в собственную квартиру. Как бы ни было ей удобно у Гуриных, она скучала по ней.

— Вы не отпрашивайтесь, — всякий раз говорил ей Гурин. — Вы просто поставьте меня в известность, что вам нужно уйти. Договорились?

— Конечно, Эрнест Павлович.

Светлана Сергеевна знала, что без нее он будет долго бродить по пустой квартире, так и не решившись войти в спальню жены. Эта комната стала для него словно запретной. Как будто он запер ее на замок, а ключ потерял, а может, и не собирался искать. Однажды, вернувшись утром, Светлана Сергеевна застала Эрнеста Павловича спящим на полу у двери спальни жены. Он лежал, свернувшись калачиком, касаясь спиной двери. Рядом валялась пустая бутылка «Куантро». Это был любимый ликер хозяйки. Раньше Эрнест Павлович называл этот напиток нектаром для неженок… Осторожно ступая, Светлана Сергеевна вышла из квартиры, постаравшись закрыть за собой дверь как можно тише. Ей стало не по себе: что, если он узнает, что она видела его таким. Деликатность ее объяснялась исключительно сознанием собственной вины за происшедшее. Ей самой нужно было время, чтобы забыть о том, что именно она отдала в руки хозяйки ту злосчастную коробку.

Поэтому, приезжая домой, Светлана Сергеевна запрещала себе думать о Гуриных, здесь она ощущала себя по-настоящему спокойно. Это была территория ее неуязвимости. Наверное, для каждого человека важно иметь такое место. Садясь в кресло, Светлана Сергеевна точно знала, что никто не нарушит ее покой, никому она вдруг не понадобится и не нужно контролировать каждый свой взгляд, жест. Здесь не было необходимости везде наводить глянец, придирчиво присматриваться ко всему, боясь не угодить. Никто не проверит ее работу. Это место, где она может просто расслабиться. Фотографии сына на стене вернут ее прошлое. Воспоминания вновь заставят пережить его взросление: детский сад, школа, институт. А сейчас он с женой далеко в солнечной Австралии. Живут, работают, звонят и зовут к себе. Теперь они уже устроились настолько хорошо, что могут позволить себе заботу о ней. Это приятно, но пока она чувствует в себе силы — не станет никому обузой. Она никуда не уедет. Просто потому, что здесь, по нынешним меркам, она устроилась очень хорошо. Мало кто может похвастать таким заработком, такими условиями жизни. Она — одинокая женщина, не чувствующая ни в чем собственной неполноценности. После развода с мужем это ощущение было, но именно тогда она попала в дом Гуриных и растворилась в их жизни, их проблемах. Наблюдая за ними, она забывала о собственных бедах, в глубине души всегда зная, что не завидует этому богатому, сытому существованию, где так мало остается места для любви, доверия, взаимовыручки. Светлана Сергеевна не думала завидовать нескрываемому достатку. Все здесь казалось ей наигранным: в доме одно, на людях — совершенно иное. Иногда ей казалось, что и перед ней разыгрывают представление за представлением. Но, имея уже долгий опыт работы, Светлана Сергеевна знала, что не должна ни на что реагировать, никаких комментариев и попыток стать на дружескую ногу с хозяевами.

— Спасибо вам за деликатность, — как-то поблагодарила ее Галина. Став свидетелем неприятной сцены, Светлана Сергеевна смогла остаться в стороне и в то же время дать понять, что она все понимает.

— Это моя работа, — коротко ответила она, всем сердцем желая помочь хозяйке.

Светлана Сергеевна поразилась тому, как незаметно пролетели шесть лет, которые она проработала в этой семье. Ей удалось сразу влиться в нее, привыкнуть к этим людям, их ритму, особенностям. Отношения с Геннадием, правда, оставались поверхностными, но причиной этого Светлана Сергеевна считала его длительное отсутствие дома. Когда же он приезжал, она старалась проявить внимание: готовила его любимые блюда, с готовностью откликалась на любую просьбу. Но от Геннадия постоянно веяло каким-то холодком недоверия. Наверное поэтому Светлана Сергеевна всегда испытывала облегчение, когда он снова надолго уезжал. Вот в такие периоды она становилась незаменимой для своей хозяйки: выслушивала ее бесконечные воспоминания о сыне, о его проблемах, интересах, о том, как сложится его судьба. Особенно очевидной была необходимость в этих разговорах для Гуриной в первое время после отъезда сына. Ее депрессия оказалась затяжной, и нужно отдать должное Эрнесту Павловичу — он постарался приложить все силы, чтобы помочь жене выкарабкаться. Переезд в новую квартиру стал одним из средств для победы над настроениями Галины. Он на какое-то время нарушил плавное течение их сложившейся жизни. Суета по благоустройству нового жилища поглощала все время и мысли хозяйки. Светлана Сергеевна все так же была рядом. Именно ей, а не Гурину приходилось первой давать оценку очередному воплощению фантазии. Когда же ремонт в квартире был доведен до конца, хозяйка радостно взирала на результат, ожидая похвалы Эрнеста Павловича. Но он, как всегда, был слишком занят, чтобы вовремя сказать нужные слова. Он словно устал поддерживать, реагировать на перемену настроений жены. Он считал, что его миссия добытчика позволяет ему вести себя именно так.

Все перевернулось с ног на голову, когда Галина умерла. Это потрясение заставило Светлану Сергеевну иначе взглянуть на все, что происходило на ее глазах. Теперь она была уверена, что должна была вмешаться. Ей нужно было постараться стать ближе этой уставшей от одиночества и измен мужа женщине. Эрнест Павлович уже не казался ей таким милым, добродушным, спокойным. К тому же Светлане Сергеевне становилось легче, когда она уверяла себя, что не она стала причиной смерти хозяйки. Это он, великий и всемогущий Гурин, его поступки привели к непоправимому. Истории о его похождениях каким-то непостижимым образом доходили до Галины, но она предпочитала не обращать на них внимания, старательно делая вид, что не снизойдет до бульварных сплетен. Каково же было ее внутреннее напряжение, если эта чертова видеозапись стала последней каплей. Роль курьера, которую сыграла Светлана Сергеевна, конечно неблаговидна, но она сделала это не по злому умыслу. Никогда она себе не простит этого, но и не позволит никому обвинить себя. Пока никому это не пришло в голову, но даже в будущем Светлана Сергеевна была готова к отражению любой атаки, будучи уверенной, что она вот-вот последует.

В эти дни постоянное чувство страха быть разоблаченной, обвиненной сменило растущее желание расправиться с той, которая жила в этом доме, совершенно незаслуженно поглощая внимание и заботу Эрнеста Павловича. Светлана Сергеевна решила, что избавление от этой молодой расчетливой девицы станет искуплением ее вины по отношению к любимой хозяйке. С этим нельзя шутить: с каждым днем, незаметно Мара получает все больше власти, все больше свободы. В конечной цели ее пребывания в этом доме Светлана Сергеевна не сомневалась. Она точно знала, что Эрнест Павлович рано или поздно не выдержит и осмелится на этот безумный шаг… Нет, она должна помешать. В память о прекрасной женщине, которая еще долго могла бы жить и радоваться, нужно остановить это безумие, эту игру капризов и надуманного благородства. Сегодняшний вечер может стать переломным. Хорошо, что Гурина нет. Его присутствие сегодня необязательно. Нужно успеть расставить акценты, пока Эрнест Павлович не сделал это по-своему.

Раздумывая над тем, как может пройти ужин, Светлана Сергеевна верила, что Мара сама ей поможет. Она наделает ошибок, откроется не с самой лучшей стороны. Геннадий и она — соперники. По крайней мере, в это так хотелось верить. Эта девчонка должна воспринимать Геннадия как соперника, как преграду, скорую перспективу ограничений своих возможностей. Она успела привыкнуть к тем благам, которыми окружил ее Гурин. Он создал для нее идеальный мир, в котором нет невозможного, а каждый шаг ведет к вершине благополучия. Осознав, что все это становится зыбким из-за примирения Эрнеста Павловича с сыном, Мара обязательно занервничает. Она начнет делать ошибки, поступки, которые не понравятся Гурину. Это неминуемо приведет к напряженности в их еще не до конца определившихся отношениях. Гурин любит сына, мечтает снова стать ему близким, дорогим человеком, и ему придется выбирать. Светлана Сергеевна не сомневалась, что он выберет Геннадия. Голос крови — не пустые слова. Порой осознание этого мешает трезво мыслить, реально оценивать ситуацию. Нужно наблюдать, незаметно направляя ситуацию в нужное русло. Светлана Сергеевна была уверена, что все просчитала верно. Осталось немного подождать. Совсем скоро в этом доме все снова станет на свои места.

* * *

Ровно в семь Светлана Сергеевна в последний раз критически осмотрела накрытый стол. Все в порядке. Осталось зажечь свечи — Гена любит их мерцающий, колеблющийся свет, настраивающий на особый лад. Пока они застыли в ожидании. Светлана Сергеевна решила, что зажжет их в последний момент, когда все сядут за стол. Все? Надежда на то, что это будет ужин для одной персоны, растаяла. Наверняка Мара решит проявить характер. Она явится к ужину, она не испугается. Эта девчонка не из тех, кого можно так просто запугать, обидеть, сбить с выбранного пути. Она не для того появилась в этом доме, чтобы так легко сдаться. Ничего, это будет ее последний выход в качестве новоявленной любимицы.

— Добрый вечер. — Геннадий вошел в столовую, направился к месту за столом, где обычно любил сидеть.

— Добрый вечер, Геночка, — засуетилась Светлана Сергеевна. — Присаживайся, пожалуйста. Начинай, пока горяченькое. Все, как ты любишь, попробуй.

— Накрыто на двоих, — заметил Геннадий. Его карие глаза пытливо всматривались в лицо домработницы. Он увидел то, что хотел: мелькнувшее презрение и отчаянную неприязнь. Его желание увидеть ту, которая была настолько не по душе Светлане Сергеевне, возрастало с каждой минутой. — Значит, нужно подождать.

— Ждут отца, мать, а эта бродяжка не заслуживает такого внимания, — не смогла сдержаться Светлана Сергеевна.

— И все-таки я подожду, — Геннадий отошел от стола и, подойдя к буфету, принялся рассматривать посуду, стоящую в нем. В какой-то момент он понял, что смотрит и не видит все эти чашки, блюдца, потому что глаза его сфокусировались совершенно на ином. Глядя в сияющее стекло, он увидел отражение происходящего за спиной: в дверном проеме появилась высокая стройная девушка. Облегающее платье подчеркивало удивительные формы ее совершенной фигуры, а его цвет потрясающе сочетался с длинными волосами, спадавшими волнами на плечи, грудь. Геннадий резко повернулся. Должно быть, слишком резко, потому что на бледном лице незнакомки мгновенно появилось напряженное выражение. Создалось впечатление, что она долго готовилась к этому моменту, но так и не смогла до конца совладать с эмоциями. Она пыталась спрятать их и прикрыть очаровательной улыбкой, но чуть подрагивающие губы говорили обо всем без слов.

Обоюдное замешательство, за которым с не меньшим волнением наблюдала Светлана Сергеевна, длилось несколько мгновений. За это время Мара успела понять, что перед ней совершенно нормальный человек, не настроенный воевать, пытливые глаза которого так напоминают ей глаза Эрнеста Павловича. Да что там глаза! Это была копия Гурина, только гораздо моложе, красивее. Тот же рост, та же посадка головы, темно-пепельные волосы — Мара была уверена, что у Эрнеста Павловича раньше были именно такие. И походка такая же. Это Мара успела отметить, пока Геннадий медленно, не спеша шел к ней из противоположного конца столовой.

— Добрый вечер, — улыбнулся он и, протягивая руку, представился: — Геннадий.

— Mapa. — Она не смогла улыбнуться в ответ, потому что боялась выглядеть глупой. Она уже сама чувствовала, как дрожат от волнения губы, как холодеют пальцы. Но вместо горячего рукопожатия губы Геннадия обожгли ее отрывистым поцелуем. Так уже было, да именно так. И тогда она ощутила, как горячая волна пробежала по телу от самой макушки до кончиков пальцев на ногах. И снова неловкая пауза. — Очень приятно познакомиться.

— И мне тоже. Какое удивительное имя. Никогда раньше не слышал. — Геннадий был не первым, кто заметил это. Но Маре показалось, он сделал это, как его отец тогда, в кабинете Елены Константиновны. Та же интонация, только он не сможет ничего добавить о своих годах. Ведь он так молод. Наверное, старше ее года на два-три, самое большое.

— Это папа постарался. Вместо Марфы получилась Мара — вот и вся загадка, — поспешила продолжить Мара. Она совершенно забыла все свои страхи и переживания, которые переполняли ее после разговора со Светланой Сергеевной. Мельком бросив на нее взгляд, Мара увидела, как та побагровела от злости: ожидаемой корриды не получилось!

— Как интересно. А мои родители решили не быть столь оригинальными.

— Вы считаете, что Геннадий Эрнестович звучит менее интересно? — пряча за спину руки, спросила Мара.

— Никогда не думал об этом. Единственное, чего бы мне хотелось, чтобы моя фамилия вызывала у людей ассоциацию не только с моим всемогущим титаном-отцом. Чтобы я был Гурин сам по себе, — ответил Геннадий.

— Это стремление делает вам честь.

— Пожалуй, комплиментов сказано достаточно. — Геннадий указал жестом на стол. — Не будем больше испытывать терпение Светланы Сергеевны, которая постаралась, как всегда, и приступим к ужину.

— Я только «за».

— Ну тогда мы начнем, — нарочито торжественно произнес Геннадий и обратился уже к Светлане Сергеевне: — Заранее благодарю вас.

— Я могу идти? — с натянутой улыбкой спросила та.

— Да, конечно.

Кажется, оба почувствовали облегчение, оставшись вдвоем. Сначала Геннадий помог Маре удобно устроиться, а потом сам сел напротив. По правде говоря, есть ему совершенно расхотелось. По той простой причине, что это отвлекало бы его от созерцания красоты, нежданно-негаданно представшей перед глазами. Он смотрел на девушку, понимая, что неприлично долго задерживает на ней свой взгляд, но ничего не мог с собой поделать. Да, если эта папина знакомая или кем она ему приходится, оказалась в их доме, так он даже рад! Не каждый день удается встретить такую красоту, прикоснуться к ней и ощутить себя словно причастным к ее ежесекундному благоуханию. Геннадий про себя сравнил Мару с цветком: у него очень сильный аромат, необычная форма и очень важно непрестанно заботиться о нем, потому что при всей своей красоте он хрупок. Гурин почувствовал, что готов стать для этого цветка самым надежным защитником на сколь угодно долгий период. Оставалось выяснить одно деликатное обстоятельство: в каком качестве эта прекрасная девушка живет в их доме? Чем она успела прогневить вездесущую Светлану Сергеевну? И наконец, какие у отца планы на ее счет? Конечно, ответ на первый вопрос исключал последний, но сейчас Геннадий не мог четко выстраивать логический ряд. Он оказался во власти синих глаз, рыжих волн роскошных волос, очаровательной улыбки и несомненного ума. Как щедро наградила ее природа! В сказке было бы написано, что при рождении этой девушки все добрые феи поспешили подарить ей все самое лучшее.

— Вы не откажетесь от шампанского? — спросил Геннадий.

— Не откажусь.

— «Вдова Клико» — это то, к чему вы привыкли? — Наполнив бокалы, он озорно посмотрел на Мару. Ему захотелось немного ее всколыхнуть, спровоцировать на откровенность.

— У меня нет привычек и предпочтений, когда речь идет о еде, — насторожилась Мара.

— Почему? Это странно, — не унимался Геннадий. — В вашем возрасте пора обзаводиться привычками, подчеркивать вкус. Почему вы так легкомысленно относитесь к этому?

— Потому что я долгое время была лишена возможности выбора. Для меня очень долгое время не существовало понятия «любимая еда». Она или была, или нет, — тоном, в котором отчетливо слышалась напряженность, ответила Мара. И, чтобы положить конец расспросам, добавила: — Знаете, Геннадий, я бы не хотела именно сейчас стать главной темой для разговора.

— А что в этом плохого? Я пытаюсь узнать о вас хоть что-то.

— Информация о том, какой кусок мяса из всей туши я предпочитаю, считается важной?

— Все, сдаюсь! Вы умеете постоять за себя, — засмеялся Геннадий, поднимая бокал. Он не успел произнести тост, потому что увидел, как изменилось лицо Мары. Оно словно разгладилось, глаза засияли. Обернувшись, Геннадий понял, в чем дело. Он увидел отца, остановившегося в дверном проеме. Эрнест Павлович стоял в верхней одежде, сдерживая сбившееся дыхание, как будто бежал.

— Отец! — Геннадий поднялся из-за стола, шагнул ему навстречу.

Крепкое объятие, молчаливое созерцание друг друга. Эрнест Павлович не скрывал слез. Мара видела, как он закрыл глаза, а слезы все бегут, бегут. И это было так ново — видеть такого Гурина. Ей стало неловко. Она почувствовала себя лишней в этот радостный момент. Имеет ли она право быть свидетелем этих скупых мужских слез, этих долгожданных слов? Неловко завозившись на стуле, она только привлекла к себе их внимание.

— Гена, вы уже познакомились, как я понял? — крепко держа сына за руку, поглаживая его по плечу, произнес Гурин. Говорил он быстро, словно переживал, что кто-то его перебьет и он не успеет сказать главного.

— Да, отец, — сдержанно ответил Геннадий.

— Это моя Галатея, — честно признался Эрнест Павлович. — Я помогаю этой девушке делать первые серьезные шаги в этой жизни. Не спрашивай, зачем. Я просто знаю, что должен помочь ей, понимаешь, сын?

— Нет.

— Пусть пока так, мы с тобой еще поговорим об этом. Это мое искупление… А пока я не хочу, чтобы вы видели друг в друге соперников. — Гурин подвел Геннадия поближе к Маре, которая к этому моменту уже успела подняться и наблюдала за происходящим. — Мара, это мой самый любимый человечек на свете. Ради него я готов горы свернуть, изменить орбиту Земли. Я все сделаю, если это будет ему жизненно необходимо. Мы были в ссоре, потому я и просил тебя не расспрашивать о моем прошлом. Геннадий здесь, а значит, все самое худшее позади. И вообще теперь все будет замечательно.

— Будет, — криво улыбнулся Геннадий, — если ты хотя бы сделаешь правильное предположение причины моего появления именно сегодня. Так хочется верить, что ты не забыл…

Гурин выпустил его руку, мгновенно разжав пальцы. Потирая их, он молча вышел в коридор и через мгновение вернулся, неся что-то в руках. На столе появилась бутылка ликера «Куантро». Сын опустил глаза.

— Это ее любимый, — тихо сказал Гурин. Он ослабил узел галстука и устало опустился на один из свободных стульев. — Я только что с кладбища. Увидел цветы и все понял. Я хотел выпить любимый ликер мамы за столом вместе с Марой, но ты сделал мне бесценный подарок. Ты приехал, и теперь наша семья снова воссоединилась. Мама была бы счастлива. Мы больше не в ссоре. Ты ведь это хочешь сказать?

— Пожалуй. — Геннадий больше не мог держать в напряжении отца и эту удивительную девушку, в глазах которой застыли слезы. Она так близко принимала к сердцу происходящее, что у него улетучились последние сомнения на ее счет. Геннадий убедился, что она ему безусловно понравилась, очень понравилась. Настолько, что он решил отложить известие о предстоящей женитьбе на Рэйчел на другое время.

— Ну а вторая желание увидеть своего упрямого старика. Я прав?

— Да, отец.

— Тогда я буду рад присоединиться к вашей трапезе. Мы пригубим «Куантро», по чуть-чуть. Хорошо?

— Обязательно, — поспешно ответила Мара, поймав на себе пристальный взгляд Геннадия.

— Добрый вечер, Эрнест Павлович. — Светлана Сергеевна уже ставила для него приборы. — Как жаль, что вы не предупредили о своем приезде.

— А что бы изменилось?

— Вообще-то ничего, но все же… — Она растерялась и никак не могла справиться с досадой, которая просто распирала ее изнутри. Гурин сломал все ее планы. И вообще эти мужчины ведут себя непредсказуемо: они словно попали под влияние этой рыжеволосой ведьмы. Ишь, как уставились на нее оба. Того и гляди, будут сражаться из-за нее! Светлана Сергеевна, как могла, держала улыбку, боясь встретиться взглядом с Марой. Уж она-то постарается расписать хозяину их последний разговор в библиотеке. Кажется, дело может обернуться так, что придется покинуть насиженное теплое местечко. Жаль, не для этого она была так откровенна. Кто ее за язык тянул? Ведь сколько раз говорила себе, что ее работа молчать и выполнять свои обязанности, так нет — взыграло!

— Светлана Сергеевна, надеюсь, вы присоединитесь к нам. — Гурин открыл ликер и разливал его по рюмкам. — Где ваша рюмка?

— Минуту. — Она, не поднимая глаз, взяла наполненную рюмку. Вдохнув приятный аромат ликера, Светлана Сергеевна осмелилась взглянуть на своего хозяина.

— За Галину, мир ее праху, земля пухом… — тихо произнес Гурин и пригубил ликер.

Наблюдая за ним, Светлана Сергеевна вспомнила, как однажды застала его спящим в коридоре и пустую бутылку «Куантро», лежащую рядом. Она почувствовала себя неловко. Словно подсмотрела в замочную скважину, а кто-то застал ее за этим занятием.

— С вашего позволения я пойду, — сказала она, поставив пустую рюмку на стол.

— Да, конечно. — Эрнест Павлович оглядел стол. — Вы прекрасно потрудились, Светлана Сергеевна. Я вижу здесь любимые блюда Гены. Вы ничего не забываете.

— Это моя работа, — скромно отозвалась она, выходя из столовой.

— Честно говоря, я голоден, — улыбнулся Гурин. — Поездка оказалась полна неожиданностей, отбивающих аппетит, а теперь мне кажется, что я готов съесть слона.

— В конце концов, нельзя оставить кулинарные шедевры Светланы Сергеевна без внимания, — заметила Мара. — А главная похвала для нее — пустые тарелки.

— Тогда приступим. — Геннадий взял на себя роль хозяина за столом и усердно следил за тем, чтобы тарелки не оставались надолго пустыми.

Было поднято еще два тоста за хозяйку этого дома. Мара чувствовала себя несколько скованно. Ей казалось, что все слишком официально, натянуто, и все из-за ее присутствия. Она искала повод покинуть столовую, но всякий раз ловила на себе взгляд Эрнеста Павловича. В нем была просьба остаться. Геннадий тоже вел себя очень приветливо, так, словно они друг друга давно знали. Это было непостижимо, но разговаривая с ним, Мара ловила себя на том, что ей нравится в нем все: как он ест, как небрежно прикуривает сигарету, задумчиво стряхивает пепел. Каждое его движение было словно отработанным, рассчитанным на зрителя. И этим зрителем сейчас была Мара. Она была абсолютно уверена, что Эрнест Павлович не придает значения таким мелочам, несмотря на нескрываемую радость. Он весь буквально светится в связи с приездом сына, и это делает его чуть более словоохотливым, чем обычно, чуть более живым, раскованным, молодым.

«Как же они похожи», — подумала Мара, то и дело переводя взгляд с Геннадия на Эрнеста Павловича. Но дальше ее мысли не шли. Она не сожалела, что Гурин не так молод, что сын у него старше ее самой. В ее отношении к нему это ничего не меняло, абсолютно ничего. Напротив, она решила, что теперь есть шанс, что он станет более мягким, более чувственным. Сбросив груз обиды, тоски, он, быть может, отважится испытать то, от чего бежит, чего так боится. Он нужен ей, и она не отказывается ни от одного своего слова. Она готова снова повторить, что любит этого мужчину и хочет быть с ним. Ей не нужна свадьба, брак. Какие мелочи, когда речь идет о любви. Разве любовь становится крепче, когда под звуки марша Мендельсона молодых провозглашают мужем и женой? Ей не нужна официальность. Ее душа, ее тело истосковалось по ласке, и он, этот невесть откуда взявшийся, всемогущий и такой беззащитный мужчина, боится позволить себе следовать голосу сердца. Мара была рада, что вернулся его сын. Наверняка этот лед, который холодил его изнутри, теперь растает, а ей нужно не упустить момент, когда Эрнест Павлович будет готов к продолжению разговора. Он давал ей три дня на обдумывание. Так вот она готова решительно ответить ему, что ее чувства не так легкомысленны, чтобы испариться за несколько часов, суток, недель. Мара пригубила шампанское, боясь, что улыбка, скользнувшая по ее губам, будет неверно истолкована. Она улыбалась потому, что была уверена: теперь Эрнест Павлович не будет играть роль равнодушного, трезво мыслящего мужчины. Весь его житейский опыт — это прекрасно, но сейчас ей нет до этого никакого дела. Она немного подождет и снова попытается поговорить. Геннадий наверняка ей не помеха. Это только домоправительнице хотелось бы, чтобы их отношения с самых первых дней накалились. Не дождется! Мара пообещала себе, что обязательно поговорит по душам и с Геннадием. Она объяснит ему, что ей ничего не нужно от Гурина. Ничего, кроме его самого, его любви, его чувств, его тепла. Это никак не связано с тем, что он — человек, который, кажется, может все. Его связи, положение в обществе, доходы ее не касаются и не волнуют… Здесь Мара остановила течение мыслей. Так ли она искренна, утверждая это?

Не давая сомнениям возможности укрепиться, Мара отбросила лишние мысли. Она не будет думать о том, что имя Гурина многим внушает благоговейное уважение, желание принадлежать к кругу его знакомых, друзей. Она не станет сопоставлять его возможности и доходы. Это не имеет к ее чувству никакого отношения. Она его любит — любовь не спрашивает, кто избранник. Просто он становится центром вселенной, занимает все помыслы. Маре нравилось это состояние. Если не брать во внимание книжные истории, она испытывала его впервые. Реально она в первый раз ощущала это учащенное биение сердца, желание быть с любимым каждую минуту. Она впервые хотела быть с мужчиной не потому, что это было нужно, а потому что не могла устоять перед зовом сердца. Она желала Гурина телом и душой. Мара мечтала поскорее услышать ответное признание и пережить минуты близости, которые наверняка подарят ей совершенно новые ощущения. Сколько нужно ждать? Она понимала, что ее положение в доме весьма своеобразно и вряд ли стоит предпринимать решительные шаги, пока здесь Геннадий. Но он наверняка не задержится дома. Его ждет своя жизнь. А вот когда он уедет, тогда она и начнет снова проверять Эрнеста Павловича «на прочность». Она сделает так, чтобы он забыл доводы рассудка, которыми отгородился от нее, как высоким непробиваемым забором. Она сможет убедить его следовать голосу сердца. Гурин не может быть к ней настолько равнодушен. Иначе она бы просто не находилась сейчас в этом доме. Но она здесь, а значит, есть надежда. Немного подождать? Она готова. В ее жизни последнее время все и так мчится настолько стремительно, что только успевай привыкать к переменам. А ждать и надеяться она не разучилась. Мара улыбнулась, поднимая бокал в ответ на очередной тост. В подтверждение правильности ее мыслей это был тост в ее честь.

* * *

Геннадий не торопился с отъездом. Мара слышала, как он звонил и разговаривал с кем-то по-английски. Это была беглая, свободная речь, вслушиваясь в которую Мара по-хорошему завидовала. Неужели можно вот так? Как же это здорово. Она мало понимала в этих незнакомых красивых словах, но они казались ей музыкой. Ничего, у нее тоже получится, нужно учиться. Эрнест Павлович будет гордиться ее успехами, потому что она знает: ей нужно быть первой. Не прошли даром и разговоры с Евдокией Ивановной. Ее уверенность в том, что Маре необходимо заниматься, постепенно передалась и самой Маре. К тому же весь распорядок жизни в доме Гурина был направлен именно на то, чтобы максимальное время уделять занятиям. Ничего не изменилось и с приездом Геннадия. Единственным нововведением, носившим явно временный характер, стало то, что в их обязательных прогулках теперь принимал участие и Гурин-младший. Мару это обстоятельство не слишком радовало. Оно мешало ей общаться с Эрнестом Павловичем свободно, тет-а-тет. Присутствие Геннадия не давало возможности вернуться к разговору, состоявшемуся до отъезда Гурина. Мара бросала на него красноречивые взгляды, но Эрнест Павлович словно ничего не замечал. Зато очень быстро во всем разобрался Геннадий.

Прошла неделя, как он гостил в доме отца. И однажды после телефонного разговора Геннадий постучал в комнату Мары. Она только что закончила заниматься. Репетитор ушел, похвалив ее и выразив уверенность, что на предстоящем экзамене она получит высокий балл. Окрыленная тем, что хоть в чем-то у нее намечается явный прогресс, Мара прилегла на диван. И тут в дверь постучали.

— Войдите. — Мара села, выпрямив спину. Уроки хороших манер тоже не прошли даром. Сидеть с ровной спиной, ходить, гордо подняв голову, скоро стало для Мары привычкой.

— Добрый вечер, Мара. — На пороге стоял Геннадий. Они виделись утром за завтраком, а потом он уехал по делам и вернулся, похоже, не так давно. Хотя их отношения не были натянутыми, как того хотелось бы Светлане Сергеевне, все же что-то мешало Маре чувствовать себя в его присутствии свободно. Потому она поднялась и, неестественно выпрямившись, провела рукой по гладко зачесанным волосам. — Я не вовремя?

— Нет, что ты. — По просьбе Эрнеста Павловича они с первого дня знакомства перешли на ты. — Проходи, пожалуйста.

— Собственно, я зашел, чтобы сказать: отец позвонил. Сегодня он не сможет, как обещал, пойти с нами на прогулку. Он попросил меня сопровождать тебя. Ты не возражаешь?

Мара ответила не сразу. Она почувствовала смущение, которое охватывало ее всегда, когда приходилось вести самый обычный разговор с Геннадием.

— Конечно, с удовольствием, — улыбнувшись, сказала она. Мара увидела, как разгладилось напряженное лицо Геннадия, словно он боялся услышать отказ и только теперь почувствовал облегчение.

Мара еще не знала, что причиной его волнения был вовсе не страх услышать отказ. В этом случае он перенес бы важный разговор из зеленых просторов парка в гостиную. Он все равно назначил бы Маре свидание и нашел в себе мужество признаться в том, что сражен ее красотой, манерами. Попросту говоря, Геннадий собирался признаться Маре, что влюблен в нее и именно это чувство держит его здесь дольше запланированного срока. Он не может уехать, не открывшись ей, не услышав в ответ чего-то определенного.

Он начал говорить о своих чувствах в первые же минуты их неспешной прогулки по весеннему парку. Сначала Мара даже не поняла, что происходит, а потом резко остановилась и смотрела на Геннадия широко раскрытыми глазами все время, пока он говорил. У него была та же манера, что и у отца: говорить быстро, словно боясь, что его перебьют и не дадут сказать главного. Мара была в шоке. Она впервые поняла смысл выражения, смысл которого состоит в желании провалиться сквозь землю. Мысленно она желала себе именно этого, но ноги ее словно приросли к выложенной брусчаткой аллее, а Геннадий все говорил и говорил.

— Знаешь, я никогда не думал, что со мной может произойти что-то подобное. Рассказы о любви с первого взгляда всегда вызывали у меня улыбку. Но сейчас я точно знаю, что такое происходит. Я полюбил тебя в тот самый миг, когда увидел. Это было удивительно. Я обрадовался и испугался. В моей жизни все словно бы уже устроилось. Теперь я абсолютно не уверен в этом. Неделю назад я знал, чего хочу и что будет завтра, а сейчас все зависит только от тебя. Весь мир для меня сосредоточился в твоих глазах. Твой взгляд может дать жизнь, а может и убить. Твои слова — самое важное. Я жду их…

— Гена, я не знаю, что ответить…

— Ты не спеши. Это я не мог сдержаться, а ты не обязана что-то отвечать сегодня. Знай, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты это знала.

— Я тронута твоими словами, но ты, наверное, поспешил с выводами. — Мара вдруг подумала, что сейчас она в роли Эрнеста Павловича, когда тот убеждал ее, что она ошибочно принимает свои чувства за любовь. Она тоже будет убеждать Геннадия, что он придумал свою любовь. — Ничего не происходит. Просто мы познакомились, и у каждого своя дорога. Они не пересекутся. Разве что только в том, что мы сейчас под одной крышей. Но ты должен понимать, что меня могло не оказаться здесь, если бы не щедрое сердце твоего отца.

— Ты не о том сейчас говоришь. При чем здесь отец? — Геннадию всегда казалось, что имя отца принижает его самого. Оно делает всех вокруг ниже ростом, сводит на нет достоинства. Всемогущий Гурин не позволяет никому выделиться, не замечая, что от этого страдает прежде всего его собственный сын. Вот и сейчас: он пытается объяснить, что чувствует, а ему в ответ говорят, что его отец прекрасный человек. Черт возьми, это немыслимо, невозможно! — Я говорю, что люблю тебя, а ты мне пытаешься доказать, какой прекрасный человек мой отец.

— Но ведь ты не станешь с этим спорить?

— Не стану, но сейчас не это главное. Мара, я не могу уехать, не признавшись тебе в своих чувствах. Это выше моих сил. И я со страхом жду твоего ответа. Я знаю, ты не станешь притворяться, обнадеживать, не имея на то оснований, но все же я снова прошу тебя… Не спеши с ответом, пожалуйста.

— Гена, повторяю, я ошарашена твоими словами. Я не ожидала ничего подобного. Мне не по себе, честное слово, и я хочу ответить тебе откровенностью на откровенность… — Мара перевела дыхание и, прямо глядя в глаза Геннадию, закончила мысль: — Тебе это не понравится, но я ничего не могу поделать.

— Ответишь позже. Я подожду. — Геннадий перебил ее, понимая, что не услышит того, что хочет.

— Ничего не изменится ни завтра, ни через месяц. Я готова ответить сейчас, чтобы расставить все на свои места. Я не могу обнадеживать, зная, что мое сердце занято. Я люблю твоего отца. Он меня — нет. Я для него существую как нечто эфемерное. А я люблю его. Это мое первое настоящее чувство. Вот и все. Мне никто не нужен, только он. Прости.

— Он знает об этом? — глухо спросил Геннадий.

— Да. Он отверг мои чувства.

— Никуда не деться от этого пресловутого любовного треугольника. Он любит ее, она — другого, а он, в свою очередь, стар для того, чтобы позволить себе это сильное чувство.

— Твой отец молод душой.

— Да? Что ты знаешь о нем? — возмутился Геннадий. — Что ты можешь знать о нем, если он ничего не рассказывал о себе? Он не мог ничего рассказать, потому что тогда ты бы сразу излечилась. Кого ты любишь? Ты любишь мужчину, которого нет!

— Я бы не хотела обсуждать это с тобой.

Геннадий вдруг почувствовал, что в его сердце вновь вспыхнула прежняя злость на отца. Мгновенно улетучились благие намерения, осталась досада на собственное малодушие, из-за которого он пошел на это примирение. А какие откровенные разговоры вели они всю эту неделю поздними вечерами! Геннадий успел рассказать о себе, о Рэйчел, о работе, о планах на будущее. Как отец слушал! Геннадий ни на секунду не сомневался, что все его слова были тому интересны. А оказывается, слушая откровения сына, он не спешил ответить взаимностью, умалчивал о том, что здесь с ним происходят совершенно неподвластные ему события. Его любит молодая красивая девушка, почему-то оказавшаяся в их доме. В этих стенах занимаются ее образованием, ее учат жизни, холят и лелеют. Зачем? Зачем, если только не для того, чтобы завоевать сердце этой рыжеволосой красавицы? Она уже покорена, она верит в то, что пришло настоящее чувство, и в этот момент ей пытаются объяснить, что продолжения быть не может. Очень трудная для понимания игра. Бред какой-то.

— Почему ты оказалась в нашем доме? — вдруг спросил Геннадий. — И еще, прежде чем ты ответишь, давай двинемся с места. Мне кажется, наш разговор тогда потечет более плавно. Пойдем?

— Пойдем.

— Так почему ты оказалась в нашем доме?

— Это было желание твоего отца.

— Ты согласилась, но почему?

— Для того, чтобы ты понял, мне придется долго рассказывать о себе, — вслушиваясь в ритмичный стук своих каблуков, ответила Мара. Шаг за шагом, слово за слово — они приближаются к главному: неужели то, что с ней происходит, можно назвать обычным? Она так легко принимает самые крутые повороты судьбы, так безболезненно вписывается в любые обстоятельства. Она совсем не против постоянной помощи, которую ей оказывает то Евдокия Ивановна, то Гурин. Кто следующий? Геннадий, кажется, хочет принять участие в ее судьбе? Мара повела плечами, вздрогнула. Сейчас она не нравилась сама себе. Это чувство было ей очень знакомым, но в последнее время посещало ее редко. Она вдруг представила себя этакой хрупкой на вид лианой, которая плотно обвивает своим тонким стеблем ствол, дарящий ей жизнь. Геннадий с его вопросами внес сумятицу в мысли Мары. То, от чего она отмахивалась, возникло в виде прямого вопроса. Вопрос простой, конкретный, но как часто бывает труднее всего отвечать именно на такой. Почему она согласилась? Она, посторонний человек, вошла в дом, принимает блага. Сначала от Евдокии Ивановны в меру ее возможностей, а теперь без ограничений от Эрнеста Павловича.

Мара знала, что ее житейский опыт еще весьма ничтожен. Но и его было достаточно для того, чтобы понять: за все в этой жизни нужно платить. Чем придется заплатить ей?

— О чем ты думаешь? — прервал ее размышления Геннадий. — Я задал такой сложный вопрос? Или ты решаешь, с чего начать рассказ о себе?

— Моя жизнь не заслуживает внимания.

— И все-таки я готов выслушать.

— Зато я не собираюсь тебе ничего рассказывать. Это ничего изменит. Интересно — спроси у отца.

— Ты злишься. Почему?

— Потому, что я хочу домой. Я устала. У меня скоро первый экзамен, а ты пытаешься усложнить мою и без того нелегкую жизнь, — на одном дыхании выпалила Мара. Она действительно вышла из себя. Не нужны ей осложнения в виде Геннадия с его вдруг вспыхнувшим чувством. Избалованный мальчишка! Привык, наверное, что ему всегда отвечают взаимностью. Но не сейчас, не она. Ей нужен Гурин! Он поймет, что ее чувства — не игра воображения, ответит ей взаимностью, и тогда она сможет не думать о том, на каких правах живет в этом доме.

— Мара, ты стыдишься свого прошлого, не до конца осознаешь то, что с тобой происходит сейчас. Как же ты собираешься идти дальше? — прикуривая, поинтересовался Геннадий. В его голосе больше не было волнения. Он сумел с ним справиться.

— Это не твои заботы.

— Да, конечно. Будем считать, что я ни на что не претендую. Но только задумайся: в каком мире ты живешь? В мирке, под колпаком у Гурина, правда? Ты не знаешь жизни и никогда не узнаешь, если так будет продолжаться и дальше. Ты полностью зависишь от его благополучия. Неужели тебе не страшно? Однажды все может закончиться. И что тогда?

— Какое своеобразное признание в любви.

— Мне хочется помочь тебе.

— Слишком много желающих! — отрезала Мара. — Мне достаточно заботы Эрнеста Павловича. Он, по крайней мере, честнее многих — ничего не просит взамен.

— О да. Благородство, замешанное на больших капиталах. Это так романтично! — издевательским тоном процедил сквозь зубы Геннадий.

— Что тебе нужно? Я не люблю тебя, поэтому нужно пытаться смешивать меня с грязью? Я прошу оставить меня в покое. Забудь о моем существовании. Кажется, Эрнест Павлович дал тебе понять, что ты значишь для него. Ты ведь попросту ревнуешь? Пытаясь отобрать у отца то, что ему дорого, кроме тебя, ты подло мстишь!

— За что?

— Не знаю. Я не веду душевных разговоров, когда для этого не пришло время.

— Забота за заботу, чуткость за чуткость?

— Хватит, Гена!

— Конечно, зачем тебе Гена, когда гораздо выгоднее взвалить все свои проблемы на плечи отца. Он с ними справится скорее. Ты права. Только жаль, что он всегда умел быть хорошим для всех, кроме своих близких. Жена и сын — что за ерунда, а вот пустить пыль в глаза очередной девке, пожалуйста, — усмехнулся Геннадий. Он уже не подбирал слова, стараясь побольнее уколоть Мару. Увидев, как негодующе смотрит она на него, поднял руки вверх. — А ты думала, что выступаешь в роли первой непорочной девы, которую спасет мой всемогущий папа? Не испепеляй меня! Хотя за правду везде и всегда страдали люди.

— Какую еще правду? — Мара уже не чувствовала к нему прежней симпатии. Только раздражение и желание поскорее избавиться от его общества.

— Ты не первая, к кому он воспылал неземной страстью. Из-за одной такой интрижки мать получила разрыв сердца. Поняла ты?!

— Я хочу домой, — прошептала Мара и почувствовала, что больше не владеет собой. Она развернулась и побежала к машине. Слезы бежали по щекам. Мара понимала, что не должна так вести себя, но ничего не могла поделать. За ней ринулся один из охранников, другой тут же подошел к Геннадию. Переговариваясь на ходу, они быстро шли к машине. Геннадий спешил, словно боялся, что каждая секунда может стать роковой. Он просто впал в панику. За тонированными стеклами ничего не было видно. Открыв дверцу, Геннадий увидел Мару. Сжавшись, она сидела в самом углу на заднем сиденье. Бледное лицо с застывшими синими глазами поразило Геннадия. Он увидел в них безнадежность. Это было страшно. По собственному опыту он знал, что может следовать за таким пустым, отрешенным взглядом. Геннадий почувствовал себя виноватым.

Однажды у него была в жизни ситуация, когда будущее перестало интересовать его, когда была потеряна цель самой жизни. Это случилось, когда он был далеко от матери, родного дома, в свой первый год пребывания в Англии. Все казалось чужим, враждебным, сам — никому не нужным. Он знал, что и дома ему не будет покоя. Там он всегда выступал в роли молчаливого или громогласного свидетеля страданий матери, ее попыток найти себя рядом с мужем. Геннадий думал, что и отправила мать его подальше только для того, чтобы не травмировать больше равнодушием и показным благополучием, царившими в их семье. В конце концов, он решил, что напрасно появился на этом свете. И убедив себя, что это действительно так, Геннадий чуть было не покончил со всем раз и навсегда. Помогла Рэйчел. Она спасла его, заставив поверить в то, что жизнь прекрасна несмотря на все трудности и препятствия. Она отвела его от края бездны, в которую Геннадий вот-вот был готов шагнуть. А теперь он, до конца не разобравшись в происходящем, пытается сделать жизнь этой запутавшейся девушки невыносимой, пытается лишить ее смысла, заставив поверить в то, что она сама по себе ничего не представляет. Он выбивает почву у нее из-под ног, лишает опоры, которая, быть может, единственное спасение для нее. Он был очень убедительным, жестоким, режущим свою правду. И из-за чего? Просто потому что Мара предпочла его отцу.

Геннадий молча сел в машину Он был противен сам себе. Нельзя мужчине позволять эмоциям брать верх. Он опустился до низшего уровня, и нужно было срочно исправлять положение. Обида на Мару улетучилась, как только он окунулся в безнадежную синеву ее глаз.

— Прости меня, я наговорил глупостей, — тихо сказал Геннадий. Мара молчала. — Забудь, пожалуйста. Я понимаю, что поступил не по-мужски.

— Я не хочу больше слышать от тебя ни слова, — отвернувшись, ответила она.

— Ты права.

— Тогда давай помолчим, пожалуйста.

— Еще минуту. Я ворвался в вашу жизнь, пытаюсь навязать свои правила, обязать себя любить… Это недостойно. Но простить влюбленного человека не грех. Прости меня, Мара.

— Разве так любят?

— Значит, я не умею этого делать. Ясное дело, не умею. У меня не было достойного примера для подражания…

— Я прощаю тебя, только замолчи и скажи водителю, пусть, наконец, заводит машину. Нам пора ехать.

Когда автомобиль тронулся, Геннадий искоса взглянул на Мару. Она сидела неподвижно, уставившись в окно. Он точно знал, что она ничего не видит, глядя на пролетающий за стеклом пейзаж. Так бывает, когда человек задумался, и, только сделав какое-то резкое движение перед его глазами, можно вернуть его из мира грез. О чем она думает? А что, если в этом придуманном мире ей комфортнее? Геннадий вспомнил, как отец намекнул ему на непростую судьбу Мары:

— У нее в жизни было столько плохого, что на троих хватит. Наверное, я просто хочу, чтобы у нее началась светлая полоса, понимаешь?

Геннадий не понимал, но утвердительно кивнул. Теперь он смотрел на Мару, не представляя, что могло происходить в жизни этой юной, красивой, неглупой девушки раньше. Она приехала в город, не имея за душой ничего, и вытащила счастливый билет. Вызвать доброе расположение отца, настолько доброе, чтобы он решился взять ответственность за ее будущее — как же надо было постараться, как же надо было себя проявить?! Мара потерла ладони одна о другую, словно в эту теплую погоду ей стало холодно. Геннадий смотрел на ее тонкие пальцы — длинные, красивые с удлиненной формой ногтей, покрытых прозрачным лаком. Наверное, это чертовски приятно — ощущать ласковые прикосновения таких рук, нежные прикосновения, страстные. Геннадий заерзал, пытаясь привлечь к себе внимание, но Мара словно забыла о его существовании.

«Наверняка она думает о том, что я — урод. Она сравнивает меня и отца. Сравнение, конечно, в пользу Павловича…» — Геннадий тоже отвернулся. Он ощущал неприятное чувство досады, к которому прибавилось осознание неблагодарности, быстротечности и легковесности своего поступка. Как легко он позволил себе влюбиться! Как быстро забыл о той, которая поддерживала его в трудные минуты. Отчего так произошло? Геннадий закрыл глаза, и тут же воображение воспроизвело ему огромные синие омуты, загадочную красоту манящих, смеющихся, негодующих глаз. Есть в этом что-то колдовское, неподвластное контролю, голосу разума. Что, если и отец тоже вот так попался? Ведь нельзя пройти равнодушно мимо таких очевидных прелестей. Попался, а потом подумал, что слишком стар для новой любви. Геннадий посмотрел на ситуацию глазами мужчины, который при всем своем могуществе не может сбросить груз лет, освободиться от памяти прошлого. Много в нем непоправимого, но разве можно отказывать себе в самой жизни, пытаясь наказать себя за былые ошибки? Геннадию стало жаль отца по-человечески и по-мужски. Как же он теперь он мучается, пытаясь найти выход…

— Знаешь, Мара, а отец к тебе не равнодушен, — вдруг прервал молчание Геннадий. Это неожиданное заявление заставило Мару недоуменно взглянуть на него. — Да, я точно знаю это. Тебе нужно набраться терпения и подождать. У вас еще все будет.

— Что? Удивительное перевоплощение. К чему бы это? — Слова Геннадия непостижимым образом совпадали с тем, что думала она сама. Было странно, что мужчина, чувства которого только что отвергли, пытается помочь своему сопернику. Это благородство или еще что-то?

— Я говорю, что тебе не остается ничего другого, как ждать.

— Ты — сплошное противоречие, — покачала головой Мара.

— Я завтра уеду, и ты забудешь о моем существовании. Это будет справедливо для всех: и для тебя, и для отца, и для Рэйчел. — Геннадий совершенно упустил из виду, что Маре это имя ни о чем не говорит.

— Рэйчел?

— Это моя невеста. Она ждет меня в Англии.

— У тебя есть невеста? — Час от часу не легче. — Так это с ней ты так мило разговаривал по телефону?

— С ней.

— Значит, невеста. И при этом ты говоришь о любви ко мне?

— У нас это семейное: жена не является помехой зову сердца, — не сдержался и снова съязвил Геннадий. — Если о жене можно не думать, так о невесте тем более.

— Ты нарочно стараешься выглядеть подонком?

— Да, я хочу вызвать к себе стойкое отвращение, чтобы не оставлять себе шанса, — широко улыбаясь, ответил Геннадий. — Все, приехали. Извини, я покину тебя прямо сейчас. Оставим галантность до лучших времен.

— А они наступят? — Мара тоже вышла из машины. Так они и стояли, глядя друг другу в глаза, стояли по разные стороны этого красивого автомобиля. И при этом расстояние между ними казалось бесконечностью…

— Обязательно. Для тебя — без вариантов. Ты ведь рыжая, а рыжим всегда везет… Кстати, ты очень похожа на Николь Кидман. Ты знаешь, о ком идет речь?

— Нет.

— Это одна очень красивая актриса из Австралии.

— Впервые слышу. Темная я, отсталая.

— Посмотри фильм «Дни грома». Сейчас она другая, изменилась, а вот в тех своих первых фильмах она настоящая.

— Спасибо. Обязательно восполню и этот пробел в своем культурном развитии, — съехидничала Мара.

Геннадий повернулся и, быстро взбежав по ступенькам, скрылся за дверью. Мара стукнула кулаком по крыше автомобиля, вымещая свою бессильную досаду. Медленно поднимаясь, Мара старалась успокоиться. Она надеялась, что с появлением Эрнеста Павловича все станет на свои места, как всегда.

* * *

Гурин-младший сдержал слово: он улетел на следующий день. Эрнест Павлович выглядел расстроенным. Казалось, он решил, что сын вернулся навсегда. Мара никогда не видела его таким радостным, таким легким, стремительным и вечно улыбающимся, как в дни приезда Геннадия. Но с его отъездом Эрнест Павлович превратился в молчаливого, задумчивого человека, который словно устал от жизни.

— Я вижу, что отъезд Геннадия совсем подкосил вас, — не выдержала Мара, когда в одну из прогулок Гурин практически не проронил ни слова, шествуя рядом с ней.

— Да, мне не хватает его, — прикуривая очередную сигарету, ответил Эрнест Павлович. — Кстати, вы успели подружиться?

— Да, — после недолгой паузы ответила Мара, решив не открывать правду.

— Гена тебе понравился? — Похоже, Гурин не собирался ограничиваться одним вопросом.

— Он похож на вас.

— Да? — Его глаза на мгновение вспыхнули, но лишь на мгновение. — Не знаю, стоит ли это считать добрым предзнаменованием. Сын должен быть похож на мать. Говорят, тогда он будет счастлив…

— Мой ответ огорчил вас?

— Нет-нет. — Гурин шел все медленнее. Со стороны казалось, что ему тяжело переставлять ноги, каждый шаг дается с невероятными усилиями. — Он уехал, и я знаю, что для него это лучше…

— Эрнест Павлович, я не могу видеть вас таким.

— Не принимай близко к сердцу, девочка. Все пройдет.

— Но мне не безразлично ваше настроение. Чем поднять его? Я сделаю все, что захотите, — борясь с волнением, произнесла Мара и осторожно взяла Гурина за руку. — Только намекните.

— Спасибо, — вяло, не пытаясь высвободить свои похолодевшие пальцы, ответил Эрнест Павлович. Он вдруг сделал глубокий вдох, посмотрел по сторонам. У Мары создалось впечатление, что он только осознал, что они в парке, только что услышал пение птиц, шелест зеленых листьев, увидел их замысловатую игру с легким ветерком. — Послушай меня внимательно, Мара.

— Да, Эрнест Павлович.

— Любовью должны заниматься молодые красивые люди. В них все прекрасно: душа, движения, тело, мысли, полные желаний. И нет ничего запретного, неприличного. Получать удовольствие и любить в этом возрасте так же естественно и необходимо, как пить, дышать.

— К чему вы это говорите?

— К тому, что я нахожусь на той стадии, когда мечтать о подобном стыдно, неприлично. Все настоящее в прошлом. Сейчас идет речь о поддержании определенной формы, удовлетворении мужского самолюбия. Я слишком стар, чтобы позволить себе любить.

— Не нужно, Эрнест Павлович. Разве дело в возрасте, если речь идет о настоящей любви?

— А кто определяет ее истинность? — усмехнулся Гурин.

Мара разжала пальцы, отпустив его руку. Она демонстративно пошла чуть вперед. Про себя она ругала Гурина за его устаревшие взгляды на жизнь. К чему этот консерватизм, когда все может быть так хорошо! Она шла, думая о том, что он должен окликнуть ее. Но Эрнест Павлович молча шел чуть позади, ожидая, пока Мара снова будет готова к диалогу. Он достал из кармана пиджака портсигар и, заглянув в него, тут же закрыл. Мара оглянулась.

— Курить в вашем возрасте тоже вредно, — съязвила она, но, увидев, как Гурин улыбнулся, не стала продолжать.

— В моем возрасте? Нет, милая, на никотин я уже, наверное, выработал иммунитет. Он действует на меня исключительно в расслабляющих целях, — сказал он и сразу добавил: — Оставим эту тему. Я рад, что ни разу не видел с сигаретой тебя. Ты ведь не куришь?

— Нет.

— И не пробуй.

— К чему эта лекция, Эрнест Павлович? Я хочу говорить о другом.

— Знаю… Я не забыл разговор перед моим отъездом. Я понимаю, что ты снова хочешь вернуться к нему.

— Очень, но только в том случае, если вам есть что мне ответить.

— Пока я настаиваю на том, что тебе, прежде всего, нужно учиться, а все остальное — блажь, которую легко выбросить из головы, если расставить все по своим местам.

— Интересно было бы узнать, что и на каком месте у меня должно быть, по-вашему.

— Сначала учеба и все, что способствует твоему продвижению вперед. — И тут Гурин произнес фразу, которая отчетливо перекликалась с тем, что совсем недавно говорил Геннадий: — Не теряй времени. Мои возможности сейчас велики, но я бы не хотел посвящать тебя в специфику своего бизнеса. Скажу одно: я не застрахован от того, что в один момент все неожиданно закончится.

— Что вы имеете в виду? — испуганно глядя на Эрнеста Павловича, спросила Мара.

— Большие деньги — большой риск.

— Тогда зачем вам это нужно? — искренне изумилась Мара. — К черту деньги! Сколько нужно человеку для жизни?! Сколько нужно вам, в конце концов?

— Деньги — наркотик, познав его, так трудно отказаться. Я однажды попался, теперь поздно что-либо менять. — Гурин подошел к остолбеневшей Маре, ласково провел рукой по ее шелковым волосам, скользнул по щеке. В его взгляде была неподдельная грусть. — Милая моя девочка, как же ты не можешь понять, что я не могу желать для тебя такой судьбы.

— Просто я вам не нравлюсь.

— Ты не можешь не нравиться. Кажется, само зеркало должно каждый день признаваться тебе в любви.

— Я ничего не боюсь рядом с вами. — Мара поймала его руку, жарко поцеловала ладонь, прижала ее к груди.

— Мара, твои слова разрывают мне сердце. Но я сильный человек, очень сильный и давно научился приказывать ему. Так вот: мой приказ — не любить.

— Это жестоко не только по отношению ко мне, но и к себе!

— Согласен.

— Я хочу вас ударить. — Жар разлился по лицу, шее. Маре казалось, что земля уходит у нее из-под ног. Она страстно желала этого мужчину, а он мешал тому, что, по ее мнению, было неизбежно.

— Не вздумай, иначе моя охрана больше не допустит ни одного конфиденциального разговора.

— Хорошо, — выдохнула Мара и решительно произнесла: — Не любите меня — не надо. Но я хочу быть с вами просто, как те девки, которые помогают вашему мужскому самолюбию утверждаться. Пусть в этом не будет никакой романтики. Я хочу оказаться в ваших объятиях, хочу увидеть, как вы закрываете глаза от наслаждения. Я хочу вас! Мы два взрослых человека. И один из нас точно знает, что время летит. Стоит ли тратить его на пустые разговоры?

Эрнест Павлович смотрел на нее без тени усмешки. Ему было тяжело и без всех этих сложностей, которые так упорно создавала Мара. Он смотрел на нее, искренне пытаясь понять, зачем он ей нужен? Неужели дело только в деньгах? Неужели эта «настоящая» любовь — боязнь нищеты и прозябания, которых она уже успела хлебнуть? Но не похоже, чтобы этой синеглазой девочкой руководил только трезвый расчет. Но он не может позволить своим чувствам возобладать над разумом.

— Мара, ты говорила, что сделаешь все, о чем я тебя попрошу.

— Да.

— Ты не отказываешься от своих слов? — Он изо всех сил старался сохранить серьезное, спокойное выражение лица.

— Нет, не отказываюсь.

— Тогда перестань говорить глупости. Сделай одолжение, не придумывай себе любовь к пожилому мужчине. Не обманывай саму себя. Я нужен тебе как отец, а не как любовник. Тебе не хватает сильного плеча. Я готов его подставить, но не требуй большего.

— Это вы себя, а не меня уговариваете. Думаете, получится? — Мара улыбнулась, хотя больше всего на свете ей сейчас хотелось разреветься, уткнувшись в его плечо.

— Разговор окончен. — Гурин понимал, что говорит резко, но иначе остановить Мару у него не получалось.

— Значит, мне нужно снова думать только об учебе?

— Правильно.

— Но я живой человек. Я женщина!

— Я ни на минуту не забываю об этом. — Гурин галантно поцеловал ей руку и тут же пожалел об этом. Он почувствовал, как задрожали ее пальцы. В глазах Мары вспыхнул огонь желания.

Эрнест Павлович смутился. Он не мог понять, что в нем может настолько нравиться этой красивой, практически совершенной девушке? Она была так прекрасна, что его уверенность в себе улетучилась еще в их первую встречу. Да, в кабинете Елены Константиновны он еще был верен себе, но потом… Гурин с удовольствием мысленно пережил тот далекий вечер, когда он ждал ее за столиком, пытаясь справиться с волнением. А потом она пришла и подарила ему незабываемые мгновения. Он увидел в ней совершенство, которое пыталось вырваться из грубоватой, простой оболочки неустроенности, неуверенности. Ему посчастливилось прикоснуться к прекрасному. И теперь он не может все испортить тем, что вскоре будет тяготить обоих. В который раз он сказал себе, что Мара не для него. И словно в унисон его мыслям, она тихо спросила:

— А для кого вы меня создаете, Эрнест Павлович? Кто, по-вашему, будет достоин этой дорогой огранки?

— Для красивого, молодого, успешного и, главное, любимого тобой мужчины, — окончательно растерявшись, ответил Гурин. Мара подошла поближе, он почувствовал ее горячее дыхание, нежный аромат цветочных духов.

— Тогда вы практически выполнили свою миссию. Если отбросить никому не нужный пункт о молодости, то передо мной тот, кто мне нужен, ради которого я готова на все. Я ничего не боюсь, когда вы рядом…

— Мара, не искушай меня. — Гурин почувствовал, что еще несколько мгновений, и он поддастся чарам ее волнующего голоса, окончательно упадет в бездонную синеву ее манящих глаз. Зачем он так упорно уговаривает себя в том, что ему не нужно? Он лишает себя самой жизни. Его сердце помчалось вскачь, дыхание участилось. Ему было и больно, и неописуемо хорошо. Давно забытое ощущение радости прожитого дня, обретения истинного смысла существования. Гурин почувствовал, как все тело его помимо воли подалось вперед. Вот лицо Мары оказалось в его ладонях. Он не видит ничего, кроме этих горящих синих глаз. И этот огонь не испепеляет, он дарит приятное, магнетическое тепло. Эрнест Павлович устал сопротивляться. Их губы встретились. Последнее, что увидел Гурин, перед тем как блаженно закрыть глаза, — засуетившихся позади Мары охранников, старавшихся проявить деликатность и в то же время выполнять свою работу.

Сладкий поцелуй, томление плоти, рвущееся желание и бесконечное счастье — все это испытывала Мара, но полет длился лишь несколько мгновений. Эрнест Павлович резко отстранился и, пряча глаза, твердо произнес:

— Мы не должны…

— Но почему?!

— Это не имеет будущего.

— Как вы жестоки! — Мара закрыла лицо руками. Через мгновенье отняла их и с вызовом произнесла: — Убегать от себя — признак трусости. Разве можно не замечать очевидных вещей? Мы нужны друг другу. Страшно подумать, что мы могли и не встретиться!

— Случайность, — не глядя на Мару, сказал Гурин.

— Ничего случайного не бывает. И моя встреча с Евдокией Ивановной, и наше знакомство — это неизбежно должно было случиться. Это судьба. И мое бегство из дома, и все, что происходило до приезда в город. Ничего нельзя изменить и нельзя мешать. Вы заставляете меня произносить то, что не должна говорить девушка мужчине, которого любит. Это роняет меня в собственных глазах. Понимаете вы, наконец, или нет?!

— Геннадий попал под твое обаяние. Ты ведь знаешь об этом? — внезапно спросил Эрнест Павлович. Это был единственный способ остановить Мару.

Гурин не хотел поднимать эту тему, но не сдержался: слишком живо было в памяти прощание с сыном. Воспоминание быстро охладило вспыхнувший жар желания. Эрнест Павлович снова почувствовал на себе осуждающий взгляд сына, снова в ушах звучали его слова.

— Ты всегда получаешь, что хочешь, пап, — грустно сказал Геннадий, уже садясь в автомобиль, готовый мчать его в аэропорт. — Ты всегда впереди был и будешь. Мне остается быть твоей безмолвной тенью?

— Нет, конечно, нет! — Эрнест Павлович опешил. — Ничего не понимаю. Я все делал для тебя, для того, чтобы ты мог шагать по жизни смело, уверенно. Мне казалось, я подстилаю солому там, где ты можешь упасть.

— Может быть, так и было какое-то время, — задумчиво ответил Геннадий. — Только я этого не припоминаю. Я помню заплаканное лицо матери, помню, что она всегда была рядом. А где был ты?

— Ты несправедлив.

— Сейчас поздно говорить о впечатлениях детства, — твердо произнес Геннадий, давая понять, что разговор практически окончен.

— Я надеюсь, что, став взрослым, ты пересмотришь обиды многолетней давности, — тихо сказал Гурин. Он жадно смотрел на сына, пытаясь запомнить каждую черточку его лица. Он был уверен, что следующая встреча состоится не скоро, если вообще состоится.

— Обиды, как хорошее вино: с годами вкус не меняется, только осадка больше становится.

— Возвращайся, Гена. Возвращайся, и я сделаю так, что ты не будешь ни в чем нуждаться. У тебя будет работа, дом, все, все, чего захочешь. Мне плохо без тебя…

— Нет. Я никогда не буду заниматься твоим бизнесом. Я буду курить дешевые сигареты, есть сою, одеваться в сэконд-хэнде, но не стану заниматься тем, чем ты.

— Ты обвиняешь меня в несовершенных грехах. — Гурин терял последнюю надежду.

— Оставим эту тему, па, она не имеет будущего. Есть ты, есть я. И наши пути в лучшем случае могут идти параллельно.

— Я надеялся, что ты скажешь на прощание совсем другие слова.

— Хорошо. Могу и другие. Ты стоишь на пороге больших перемен, — улыбнулся Геннадий, но глаза его оставались холодными, полными отчаянной грусти. — Может быть, с ней ты, наконец, обретешь то счастье, которого недополучил с мамой, со мной? Я искренне желаю тебе этого. Не отталкивай ее. Она прекрасна…

И тогда Эрнест Павлович интуитивно понял, что Геннадий видит в нем соперника, ревнует. Это было странное ощущение, когда ты не чувствуешь свой вины, но готов просить прощения, давать обещания только ради того, чтобы не разорвать связующее звено. Все ведь было так хорошо. Они снова нашли друг друга, они простили друг другу взаимное упрямство. Прошлые обиды отошли, исчезли, когда они стояли на могиле матери. Все было так, как о том мечтал Эрнест Павлович. Больше трех лет он ждал этого момента. Он боялся его и одновременно страстно желал. И вот, едва обретя сына, он увидел, что снова теряет его. Гурин искренне считал, что заслуженно обрел долгожданный покой, но он не учел того, что между ними вдруг неожиданно может встать Мара. Геннадий не говорит об этом прямо, но не так уж трудно понять, что он имеет в виду. Это настолько выбило Гурина из колеи, что он не мог сразу подобрать слова. Секунды стремительно набирали ход, время никогда не мирится с обстоятельствами. Оно идет, бежит, мчится, утекает, как вода, сквозь пальцы… И сын сейчас сядет в машину и снова надолго отгородится от своего рано обрадовавшегося примирению отца.

— Гена… — Эрнест Павлович смотрел на сына, видя, как тяготится он этим прощанием. Гурин понял, что опоздал с разговором о Маре, и потому сдавленным голосом произнес: — Я люблю тебя, сын…

— И я тебя, па.

Гурин закрыл глаза, сморщился, словно от боли. Он знал, что Геннадий снова исчезает из его жизни надолго, если не навсегда. Они оба слишком самолюбивы, чтобы делиться проблемами, оба слишком упрямы, чтобы вовремя идти навстречу. Эрнест Павлович прижал руку к груди — там рана. И Маре не удастся залечить ее. Она — каприз, который он, взрослый человек, позволил себе. Но только она не кукла, а живая женщина, изменяющая обстоятельства, следуя своей особой интуиции, своим чувствам. Она решила, что в жизни все просто: любишь и получаешь все по первому зову, желанию. Гурин вздохнул. Было так тяжело, что в какой-то момент захотелось обвинить во всех своих бедах эту рыжеволосую чертовку, которая так легко сводит всех с ума.

— Гена влюбился в тебя, Мара, — тихо произнес Эрнест Павлович, возвращаясь в пахнущий свежей зеленью парк.

— Знаю. — В ней не осталось решимости, переполнявшей ее еще несколько минут назад.

— И ты ответила…

— Что я люблю его отца. — Мара развела руками, давая понять, что ничего не может с собой поделать.

— Все зашло слишком далеко. — Гурин снова достал портсигар и дрожащими от волнения пальцами вынул сигарету. Вынул, сломал и нервно швырнул в сторону. — Хватит, Мара. Я хочу сделать доброе дело, а не потакать надуманным желаниям.

— С каких пор вы стали столь целомудренны, Эрнест Павлович? Насколько мне известно, при живой жене вы были менее щепетильны, — съязвила Мара и, встретив гневный взгляд Гурина, поняла, что перегнула палку.

— Это Геннадий тебя просветил?

— Не имеет значения.

— Значит, он. Нет жены, нет сына, нет никого, кому бы ты был нужен. Это ужасное ощущение пустоты и ненужности… — Эрнест Павлович покачал головой. — Да, представь себе, что тогда я позволял себе гораздо больше, чем сейчас. Не имея на это права, позволял, а сейчас не получается. Вот парадокс. Но поделать с собой ничего не могу.

— Но это глупо.

— Не тебе учить меня, девочка. — Гурин повернулся и зашагал в сторону своего автомобиля. Мара остолбенело смотрела ему вслед. А он, не оборачиваясь, бросил: — Готовься к экзаменам. Твои оценки — вот что меня интересует. Остальное откладывается. Учись, занимайся. Меня для тебя сейчас не существует! Все.

— Хорошо! — смахивая слезы, прошептала Мара. Гурин был уже достаточно далеко, когда она тоже направилась к машине. — Я поступлю, обязательно поступлю. Тогда вам не удастся найти повод, чтобы уйти…

Устроившись на переднем сиденье автомобиля, Гурин посмотрел в окно. Благо, тонированные стекла позволяли ему сделать это незаметно. Он видел, как Мара решительно приближается и что-то бормочет себе под нос. Эрнест Павлович негодовал, чувствуя, как вскипает внутри злость и досада на самого себя. Растаял, попался, как мальчишка! Стыдно, дедушка Эрик. Он чувствовал, что почти созрел для того, чтобы принять чувства Мары. Гурину стало не по себе. Эта девчонка обладает удивительным магнетизмом. Она приковывает к себе внимание, вызывает желание, быть может, помимо собственной воли. И Геннадий попал под ее власть, он тоже не устоял. Эрнест Павлович горько усмехнулся. Зачем он решил принять такое активное участие в жизни этой рыжеволосой провинциалки? Добрые дела неминуемо ведут к проблемам. Хотя зачем оправдываться давно известными изречениями? Он пытался искупить свои прошлые ошибки, а оказалось, только добавил к ним новые.

— Можно ехать? — спросил Эрнеста Павловича водитель, когда Мара молча села сзади, а один из охранников закрыл за ней дверцу.

— Да, Максим, — ответил Гурин и, обернувшись к Маре, добавил: — Забыл сказать, что сегодняшняя наша прогулка была последней.

— Это наказание за мое плохое поведение?

— Руководитель моей службы безопасности запрещает мне подобные ритуалы. Я и так три месяца выдерживал его натиск, сопротивлялся. Но сейчас противиться глупо. Это небезопасно и связано с моим бизнесом, — нарочито официальным тоном продолжал Гурин.

— Вы могли сказать об этом раньше. — Мара ощутила, как страх холодными колючими иголочками пробежал по всему телу. — Я бы все поняла.

— Вот и хорошо, а пока гулять будешь с Максимом, в разных местах, в разное время. В конце концов, на крыше нашего дома есть прекрасный сад. Там ты будешь в полной безопасности, и мне будет спокойно. Так нужно.

— Хорошо, я поняла. Я сделаю все, как вы говорите, — скороговоркой произнесла Мара, заметив, что Гурин не стал дожидаться окончания фразы и отвернулся. Обижаться на него было бы глупо. Что может изменить обида? Ему тоже нелегко. Как он ни старается показать, что равнодушен, а Мара ему не безразлична. Сейчас она точно знала это. Наверное, она снова поторопила события. Но ведь так хочется всего и сразу!

Вздохнув, Мара повернулась к окну. Никто не сможет понять ее. И рассказать некому. Наверное, даже Евдокия Ивановна не сможет до конца прочувствовать искренность ее чувств. Но и доказывать ничего Мара больше не будет. Она просто сдаст вступительные экзамены и, независимо от результата, поставит вопрос ребром. Если ее снова отвергнут, она покинет этот дом. Может быть, не стоило вообще входить в него? Это не ее уровень. Это просто сказка, а она, как известно, не всегда имеет счастливый конец. Жизнь отличается от волшебных неписаных правил. Сейчас у Мары в руках была и скатерть самобранка, и ковер-самолет, и зеркальце, называющее ее прекрасной, а пользоваться этим без той бескорыстной, сильной любви, ради которой совершаются все подвиги, становилось скучно, бессмысленно. Мара поняла, что окончательно запуталась. Сейчас она словно была уверена, что самое важное в ее жизни — Гурин. Но не могла она не думать и о том, что услышала от Геннадия и от самого Эрнеста Павловича — специфика бизнеса, дело, которому отдается все свободное время. Работа, которая делает его и всемогущим и уязвимым. Мара покусывала губы. Разве она мечтает о такой жизни, в которой каждый день может принести страшную весть? Этот человек купается в опасности, уже привыкнув к тому, что она всегда рядом. Он никогда не уйдет из бизнеса по собственной воле. А ей придется жить в напряженном ожидании. И не только ей, но и их детям. Ведь у них будут дети… Мара сжалась, ей стало неуютно на широком мягком сиденье. Гурин уже никогда не сможет быть хорошим отцом. Добытчиком — да, но по-настоящему любящим отцом, пожалуй, вряд ли. Его сердце успело порядком очерстветь, так было нужно, чтобы не сойти с ума, оставаться на плаву.

Маре все меньше нравился ход ее мыслей. Кажется, ее желания замешаны по большей части на уязвленном женском самолюбии. Она не привыкла, чтобы ее отвергали, и потому так упорно хочет добиться своего. Она скучает по мужской ласке и потому смогла убедить себя, что Эрнест Павлович — предел ее желаний. Может быть, стоит прислушаться и постараться не думать о своих чувствах? Не направлять их на постоянные размышления о будущем вместе с Эрнестом Павловичем, а занять все свободное время подготовкой к экзаменам, занятиям с преподавателями и посещением библиотеки. Библиотека — вот спасение. Это еще один сказочный мир, где ей всегда так уютно. Нужно только проворачивать за собой ключ в дверном замке, чтобы Светлана Сергеевна не испортила все своим внезапным появлением. Вот и все, решено. Мара почувствовала облегчение, так всегда бывает, когда самостоятельно приходишь к какому-то выводу. Она подождет. Немного осталось.

Мара смотрела на затылок Гурина, его профиль, когда он время от времени поворачивал голову, обращаясь к Максиму. Он словно забыл о ее существовании, отвечая на звонки мобильного, что-то записывая в блокноте. Мара ревновала его ко всей этой деловой суете. Она отнимала у нее Эрнеста Павловича, она занимала слишком большое место в его жизни. Но, заставив себя больше не говорить о своей любви, Мара упивалась надеждой на то, что все станет на свои места после сдачи экзаменов. На самом деле Гурин отгораживается ими, как щитом, использует как неопровержимый повод для самоустранения. Он стоит на своем, воплощая в жизнь одному ему известный план относительно будущего Мары. Ничего, она внесет в него свои поправки, и очень скоро.

* * *

День сдачи последнего экзамена был жарким, солнечным. Мара была уверена в себе, почему-то точно зная, что поступит. Она быстро справилась с волнением, воспринимая происходящее, как очередную игру. Мара часто так поступала в критических ситуациях: представляла себя участницей игры, придумывала правила и следовала им. Последние дни только это воображаемое действо помогало Маре не думать о Гурине. Да и он сам, словно нарочно, возвращался домой затемно, а уезжал, когда Мара еще спала. Светлана Сергеевна откровенно выказывала Маре свое негативное отношение. Она поняла, что Мара не станет жаловаться, и время от времени комментировала происходящее в доме с присущей ей резкостью. Но на Мару ее нападки не действовали. Она знала, что рано или поздно они прекратятся. Ничто не могло выбить ее из колеи. Она шла навстречу главной цели.

И вот настал этот решающий день!

— Я поступила! — Ликованию Мары не было границ. Она задыхалась от радости, улыбаясь всем членам экзаменационной комиссии. Мара радовалась, не понимая, что больше приводит ее в восторг: сам факт поступления или отсутствие преград для последнего, решающего разговора с Эрнестом Павловичем.

Мара так хотела поскорее поделиться с Гуриным своей радостью. Она только что сдала последний экзамен, получила высший балл и точно знала, что выходит из экзаменационной аудитории студенткой. Да и принимавший у нее экзамен декан факультета иностранных языков не преминул заметить, что в стенах их учебного заведения красивые студентки перестают быть редкостью. Он поздравил Мару с успешной сдачей экзаменов и выразил надежду, что и в дальнейшем ее учеба будет столь же впечатляюща:

— Вы проявили глубокие знания. Мне было приятно беседовать с вами, Мара. Прекрасно сданный экзамен! Это очень радостное событие для преподавателя, вдвойне радостное, так как предшествует удовольствию от общения с любознательными, сильными студентами во время семестров.

Мара в тот момент желала только одного: поскорее оказаться в машине, где ее ждал водитель и мобильный телефон. Но ей предстояла еще встреча с будущими сокурсниками, на которой обсуждалось время и место проведения отработки. Обычно объектом трудовой деятельности новоявленных студентов становилось институтское общежитие. И этот год не стал исключением. Мара слушала, когда и где нужно быть, что иметь с собой, а сама то и дело поглядывала на часы. Время, замедлившее ход до входа в экзаменационную аудиторию, снова помчалось. Маре даже не хотелось поближе знакомиться с теми, с кем предстояло учиться. С некоторыми она уже успела немного пообщаться во время сдачи экзаменов, но не более того. Пока для нее не стояло на повестке дня «обзавестись подружками и друзьями». Это был вопрос второстепенный еще и потому, что все эти волнующиеся, громко обсуждающие последнее судьбоносное событие юноши и девушки казались ей абсолютными детьми. В их обществе она ощущала, что ее жизненный опыт не так уж и мал, как ей иногда кажется. Мара заметила, что к ней как-то особенно присматриваются. Она успела привыкнуть к тому, что находится в центре внимания, и очень спокойно относилась к происходящему. Мара точно знала, что выделяется своей яркой внешностью, уверенностью в себе. Но ей хотелось, чтобы ее замечали не из-за волос, красивой фигуры. Несколько раз пришлось осадить пыл одного нагловатого юноши, который всеми силами пытался привлечь ее внимание, а когда ему это удалось, она так выразительно посмотрела ему в глаза, что паренек поспешил ретироваться без слов.

Наконец обязательная программа этого дня подошла к концу. Наскоро попрощавшись с будущими сокурсниками, Мара стремительно спустилась по винтообразной лестнице, пробежала через просторное фойе и, оказавшись на улице, поискала глазами автомобиль Гурина. Она увидела его припаркованным неподалеку на стоянке. Водитель — Максим — добродушный, высоченный, статный парень лет двадцати пяти — сразу расплылся в улыбке.

— Можно поздравить? — спросил он, не дожидаясь, пока Мара восстановит сбившийся от бега ритм дыхания.

— Поздравляй! — Мара сияла. — Телефон, дай скорее телефон.

Она несколько раз набирала номер Эрнеста Павловича, но получала один и тот же ответ: «Абонент находится вне зоны досягаемости».

— Ну что это такое! — раздосадованно протянула Мара. — Техника века, называется! Где же абонент, черт возьми?

Кусая губы, Мара огорченно смотрела на кнопки телефона и вдруг поняла, что есть еще один человек, который обязательно разделит ее радость. Набрав номер Евдокии Ивановны, Мара ждала недолго.

— Алло. — Голос был тихий, словно человека только что подняли с постели.

— Тетя Дусечка, добрый день!

— Добрый, Марочка!

— Я поступила, тетя Дуся! Вам первой звоню. Я поступила, сдала последний экзамен. Все!

— Поздравляю, милая, — так же тихо, но радостно ответила Евдокия Ивановна.

— Я приеду к вам, можно?

— Это твой дом, девочка. Ты можешь приезжать когда хочешь, не спрашивая разрешения. Только я простужена. Температура высокая, горло, кашель. Ты бы воздержалась, милая.

— Вы больны? — Мара почувствовала, что краснеет. Когда же она в последний раз звонила тете Дусе? Не говоря уже о том, что в гостях у нее она была почти два месяца назад…

— Простуда, девочка, обыкновенная простуда. Просто мы, пожилые люди, даже такие пустяки преодолеваем долго, нелегко.

— Я приеду. Какие лекарства нужны? — настойчиво спросила Мара.

— Все есть. Честное слово, есть. Не беспокойся, пожалуйста. Надо же было мне пожаловаться, — огорченно вздохнула Евдокия Ивановна. — Просто я не могу допустить, чтобы ты заболела в такой знаменательный момент. Я рада за тебя. Спасибо, что не забываешь. Твоя радость — моя радость, твоя беда — моя беда.

И тут Мара расплакалась. Сказалось напряжение последних дней, сданного экзамена, но в большей степени слезы вызвало чувство жалости к этой удивительной женщине. Почему она так полюбила ее, совершенно незнакомую девчонку? Неужели так бывает? И, главное, ответом на столько всего хорошего и доброго в свой адрес стало все то же одиночество, на которое Евдокия Ивановна жаловалась в самом начале их знакомства. Обе были одиноки, словно брошены в этом мире для проверки на выживание. И, пройдя немалые трудности, умудренная опытом женщина решила облегчить жизнь девочке, не знавшей вкуса шоколадных конфет. Она открыла ей свое сердце, согревая теплом щедрой души. Верхом неблагодарности было так долго не интересоваться ее здоровьем.

— Марочка, что ты плачешь? — взволнованно спросила Евдокия Ивановна.

— Простите меня, простите, пожалуйста, — всхлипывала Мара. — Я неблагодарное создание. Совсем счет времени потеряла на мягких перинах да сладких харчах.

— Что ты, что ты, милая? — Евдокия Ивановна улыбнулась. — Разве могу я на тебя обижаться? И не думала даже, честное слово. Вот же позвонила ты мне первой, а мне больше ничего и не нужно. Я знаю, что, как только появится время, ты обязательно приедешь. Вот и сегодня это я тебя подвожу своим насморком да кашлем. Не плачь, девочка. Не надо, жизнь такая долгая и столько еще всего впереди. Не нужно плакать.

— А может быть, чего-нибудь вкусненького хотите? — все так же всхлипывая, спросила Мара.

— Ой, Марочка, чего-чего, а этого добра у меня ну просто завались. Вчера, например, Лариса приезжала проведывать. Привезла всего, чего только пожелать можно.

— Значит, Ларисе можно проведать, а мне нет? Сейчас же еду!

— Погоди, погоди! — засмеялась Евдокия Ивановна. — Это она меня, вертихвостка, заразила, так теперь вину заглаживает. К ней уже не пристанет.

— Пристанет, не пристанет — какая разница, — раздосадованно произнесла Мара.

— Есть разница. — Евдокия Ивановна старалась говорить твердо, чтобы Мара не вздумала ослушаться. — Давай через недельку встретимся.

— Я позвоню завтра.

— Буду рада тебя слышать. Звони когда хочешь. Я всегда рада тебе.

— Целую вас, тетя Дуся. Не обижайтесь на меня. Я не заслуживаю вашего доброго отношения, но все-таки я смогу отплатить за него. Обязательно смогу, — горячо произнесла Мара.

— Ты не моя должница. Ты мне как дочь. А какие счеты между родными?

— И вы мне как родная, тетя Дуся. Без вас у меня бы ничего не получилось. Я бы испугалась… Я ведь трусихой тоже бываю.

— Не замечала за тобой, — усмехнулась Евдокия Ивановна. — Ты скажи себе: «Я сильная», и не забывай об этом. Тогда все преодолеешь.

— Я скучаю по вам.

— Я тоже. Марочка, — Евдокия Ивановна не удержалась, — ты скажи хоть пару слов, как тебе живется у Эрнеста Павловича?

— Как в сказке.

— Вот и славно.

— Я помню все ваши советы и стараюсь следовать им. Но я ведь живой человек, значит, от ошибок не застрахована.

— Всегда лучше учиться на чужих, девочка… Ты уж постарайся, сделай все, чтобы твое везенье пошло тебе на пользу.

— Понимаю, я стараюсь. До скорого свидания, тетя Дуся. Я приеду и обо всем расскажу.

— До встречи, милая.

Мара отключила телефон и поймала странный взгляд Максима.

— Что? — сразу спросила она.

— По мобилке так долго разговаривать не принято, — улыбнулся он, но тут же добавил: — Хотя это, конечно, не мое дело. Наверняка Эрнест Павлович не будет тебя журить.

— Да, я не подумала. — Мара собиралась снова набрать номер Гурина, но под пристальным взглядом Максима стушевалась. — Так что же теперь?

— В каком смысле?

— Я могу позвонить Эрнесту Павловичу, как ты думаешь?

— Конечно.

Мара снова набрала его номер, но, кажется, Гурин решил попросту отключить телефон.

— И зачем иметь мобильный? — возмутилась Мара. — Зачем, если я не могу связаться тогда, когда мне это необходимо?!

И в этот момент зазвонил телефон у Максима. Он быстро отозвался и по его лицу Мара поняла: что-то произошло. Она видела, каким напряженным, непроницаемым стало лицо юноши, мгновение назад так приветливо улыбавшегося ей. Максим отключил свой телефон и спрятал его в нагрудный карман джинсовой рубашки.

— Что случилось, Максим? — взяв его за руку, спросила Мара. Она нарочно крепко сжимала его пальцы, как будто боялась, что он сядет в машину без нее и умчится в неизвестном направлении.

— Поедем домой. Нам нужно поскорее оказаться дома. — Его взволнованный голос срывался. Отводя взгляд, он пытался высвободить руку, но Мара не собиралась оставлять свой вопрос без ответа.

— Максим, что произошло?

— Я все скажу в машине, — странно озираясь по сторонам, ответил Максим. — Эрнест Павлович дал указание как можно быстрее ехать домой.

— Так, значит, его телефон работает? — уже в машине сообразила Мара. — Тогда почему он не отвечает?

— Мара. — Максим не любил разговоров во время езды. — Осталось потерпеть несколько минут. Дома тебя ждет ответ на все вопросы.

— А если бы я еще сдавала экзамен?

— Тогда к нам бы приехала еще одна машина охраны.

— Что, черт возьми, происходит? — Мара поняла, что спрашивать бесполезно и обиженно уставилась в окно. Прохожие не спеша шли по тротуарам, и никому из них не было никакого дела до нее, до того, что ожидает ее через несколько минут. И жизнь не остановится, что бы ни произошло, что бы ни скрывало упрямое молчание Максима.

Ко всему Мара давно заметила, что Максим везет ее новой дорогой. Не получив ответа на самый главный вопрос, который ее интересовал, Мара решила больше ни о чем не спрашивать. Может быть, теперь он готов отвечать, да только она не произнесет больше ни слова. Ни единого слова, пока не увидит Эрнеста Павловича. Уж ему точно придется объяснить, почему такой светлый день в ее жизни омрачает какая-то глупая конспирация, игра в неизвестность?

За окном городской пейзаж сменился зеленью загородных березовых рощиц, сосновых боров. Скромные ряды домиков вскоре сменили роскошные дачи тех, кого называли новыми русскими, заставили Мару замереть от удивления. Она впервые видела столько откровенного богатства. Сравнивая нищенские постройки, к которым она привыкла в родном поселке, с этими теремами, она вдруг подумала: «Зачем все это?» Она испытала неприязнь к этой показной роскоши. Какой разительный контраст: выживание и фейерверк реализованных капризов и желаний. Зачем же так явно демонстрировать свое материальное превосходство? Однажды Мара услышала, как ее бывшая напарница Лариса высказывалась по поводу великолепия и безвкусицы, царящих внутри таких домов:

— Онассисы хреновы! Показушники, а быдло быдлом… Я с одним таким красавцем на выходные к морю рванула. Стоим на веранде. Внизу море блещет. Тут я ему и говорю: «Как хорошо ты, о море ночное, здесь лучезарно, там сизо-темно… В лунном сиянии, словно живое, ходит и дышит, и блещет оно…» Ты же знаешь, Мара, я на Тютчеве просто помешана, а кавалер мне: «Так ты еще и стихи пишешь?»

С тех пор Мара точно знала, что хозяева всех этих роскошных особняков не знают Тютчева и, с подачи Ларисы, это роняло их в ее глазах. Все удачливые богатые бизнесмены приобретали одинаковые, не самые приятные признаки, по которым Мара точно причисляла их к прожигателям жизни, не способным оценить ее по-настоящему. Самое интересное, что, попав в дом Гурина, она как-то позабыла свои определения. Эрнеста Павловича она отказывалась причислять к тем, кто ведет праздный, лишенный настоящего смысла образ жизни. Да и Лариса с ее особым взглядом на мир вскоре осталась в прошлом, куда Маре возвращаться не хотелось. Единственное, на что натолкнула Мару ее напарница, это попытка восполнить пробел в знаниях русской поэзии. Мара легко, с удовольствием поглощала все новое и начала активно читать. Вот бы сейчас ей поговорить с той же Ларисой. Раньше та, под настроение, желая произвести впечатление, с упоением читала ей стихи любимого поэта, а теперь и Мара могла легко продекламировать: «И гроб опущен уж в могилу, и все столпилися вокруг, толкутся, дышат через силу…» Мара вздрогнула и испуганно посмотрела на Максима. Ей показалось, что она прочла эти строчки вслух. Почему на ум пришли именно они? Столько всего прочитано, столько выучено наизусть, а всплыли именно эти тяжелые, мрачные строчки. Холодок пробежал по телу. И в это же мгновение машина сделала очередной поворот, после чего остановилась.

Закрыв глаза, Мара постаралась справиться с охватившим ее неприятным волнением. Оно было настолько сильным, что захотелось словно выйти из своего тела и посмотреть на происходящее как бы со стороны. Возвращаться в действительность было страшно. Мара вспомнила слова Евдокии Ивановны и мысленно сказала себе: «Я сильная!». Медленно открыв глаза, она увидела, что их машина через автоматически открывшиеся перед ними ворота въехала на участок с невероятно красивыми деревьями и яркими цветниками. Рассматривая незнакомые места, Мара забыла обо всем. Вот это и есть настоящая сказка. Здесь было настолько красиво, как будто ей выпала несказанная удача посетить кусочек рая на грешной земле. Их машина остановилась у двухэтажного особняка, выстроенного из красного кирпича, с просторной верандой, широкими окнами. Витиеватые тропинки вели к высокому крыльцу. Прильнув к стеклу, Мара заметила, что кроме их машины на специальной площадке здесь находилось еще много автомобилей, очень много, целое скопление. В марках она до сих пор не научилась разбираться, единственное, что могла сказать с уверенностью, — это были шикарные авто.

Рядом суетились мужчины, все в строгих костюмах несмотря на жару. Единственная вольность, которую они себе позволяли, — ослабленный узел галстука, и лишь двое решились на то, чтобы снять пиджаки и остаться в белоснежных рубашках. Кто-то разговаривал по телефону, нервно курил. Кто-то пытался тщетно дозвониться по мобильному и извергал при этом не самые литературные выражения. Они отчетливо доносились до Мары, даже не смотря на закрытые двери. Она перехватила напряженный взгляд Максима, но снова удержалась от вопросов. Мара наблюдала за этим скоплением незнакомых людей. Как будто здесь была назначена важная встреча, важная, потому что об этом однозначно говорили взволнованные лица присутствующих. Несмотря на то, что все они как бы пытались скрывать свои чувства, Мара понимала, что здесь царит паника, причин которой она не знала. Сидя в машине, она ощущала себя в безопасности, но скоро ей предстояло покинуть свое убежище, и Мара невероятно переживала по этому поводу.

— Мара, пойдем в дом, — тихо сказал Максим. Он выдержал паузу, дав девушке возможность осмотреться, но, кажется, увиденное впечатлило ее больше, чем можно было предположить.

— Максим, а чей это дворец?

— Эрнеста Павловича.

— Он никогда не говорил, что у него есть такая красота. — Мара продолжала удивленно осматриваться.

— Он сам здесь впервые.

— Зачем иметь дом и не жить в нем? — Изумление ее росло с каждой минутой.

— Я не уполномочен вести этот разговор.

— У Гурина что, сегодня день рождения? — Мара пыталась выглядеть уверенной и сохранить остатки недавней радости. Задавая вопрос, она знала, что получит отрицательный ответ, но молчать больше не было сил.

— Нет. День рождения у него в феврале, — спокойно ответил Максим, помогая ей выйти из машины. — Хотя, наверное, можно сказать и так.

— А он-то здесь?

— Да.

— Сколько загадок! Объясни, пожалуйста, что это за тусовка? Я имею право знать!

— Мара, замолчи. Просто иди рядом. — Максим впервые позволил себе так обращаться с Марой. Потом он будто невзначай придержал ее за руку и повел к высокому крыльцу дома. На ходу он отвечал на скупые приветствия тех, кто соизволил обратить на него внимание. Было очевидно, что многие не хотят встречаться с ним и его спутницей взглядом. Мара решила, что не стоит больше задавать вопросов. Она приберегла их для Эрнеста Павловича и послушно шла за Максимом, едва переставляя ватные от напряжения ноги.

Изнывая от жары, незнакомые представительные мужчины смотрели словно сквозь Мару, будто она была пустым местом. Но сейчас она была даже рада тому, что ей не оказывают никакого внимания. Насупленные брови придавали ее лицу непривычно суровое выражение, что не вязалось с ее общей хрупкостью, легкостью. Мара не могла дождаться встречи с Гуриным. Ожидание тяготило ее, но лишь до того момента, как она вошла в просторный холл.

Окружающая неброская красота поразила ее. Это был маленький дворец, ступать по мягким коврам которого было наслаждением. Все время посматривая на Максима, Мара то и дело примечала очередное интересное дизайнерское решение. Она ловила себя на том, что даже при наличии возможностей ей и в голову не могло прийти столько необычных моментов, способных превратить интерьер в произведение искусства. Потрясение Мары было настолько ощутимым, что она даже позабыла обо всех тревогах, которые поселились в ее душе за то время, что она ехала сюда. Она придумала очередную игру, в которой ей предлагалось выступать в роли покупательницы этого роскошного дома. Мара усмехнулась, обводя взглядом окружающее великолепие и наполняясь надуманной гордостью от сознания предстоящего обладания. Мысленно она слушала рассказ агента по продаже недвижимости обо всех преимуществах и конструкторских решениях дома, о необычной планировке. Она была готова высказать одно из возникших «замечаний»: мало цветов. Действительно, создавалось впечатление, что никто не продумал такую важную деталь, придающую интерьеру законченный вид, уют. Мара так увлеклась, что лишь голос Эрнеста Павловича, раздавшийся неподалеку, вернул ее в действительность. Словно стряхнув с себя наваждение, она осторожно посмотрела на Максима. Слава богу, он не заметил полета ее фантазии. Быстро придя в себя, Мара широко улыбнулась. Незачем придумывать несуществующие приключения, когда их хватает наяву. Мара сказала себе, что она здесь вовсе не для того, чтобы прятать свои страхи за придуманные события. Она оказалась в доме, о существовании которого не предполагала, только благодаря стечению обстоятельств. Каких? Кажется, это сейчас самое важное, определяющее, дающее ответы на все вопросы. Их она и собиралась задать Гурину.

— Эрнест Павлович!

Он вышел из комнаты, находящейся непосредственно у начала винтообразной лестницы, ведущей на второй этаж. Мара помахала свободной от слишком крепкого рукопожатия Максима рукой. Но Гурин посмотрел на нее тем же взглядом, что и все эти незнакомые мужчины, которых она встретила во дворе, в доме. Она поняла, что он словно не видит ее, погруженный в свои мысли. Продолжая на ходу быстро говорить, он шел в сопровождении двух спутников. Один из них был примерно его возраста, другой — намного моложе. Мара не имела возможности рассмотреть их лица, но значительная разница в возрасте была очевидна. Тот, что моложе, легко преодолевал ступени, а второй едва поспевал за стремительно поднимающимся на второй этаж Гуриным. Вскоре все они исчезли за одной из дверей. Ничего не понимая, ища помощи, Мара повернулась к Максиму:

— Что происходит?

— Иди за мной, — Максим провел ее через просторный холл к той же лестнице, по которой только что поднялся Эрнест Павлович. Наконец разжав стальное рукопожатие, Максим кивнул головой: — Нам наверх.

— Хорошо. — Мара понимала, что происходит что-то из ряда вон выходящее, если Гурин так странно ведет себя, если здесь суетится столько важных, представительных мужчин и у всех такие озабоченные лица.

Максим остановился у двери, которая минуту-другую назад бесшумно закрылась за Гуриным и его спутниками.

— Они явно не хотят, чтобы им мешали, — заметила Мара. — Ты не боишься, что, постучав, мы навлечем на себя гнев?

— Есть еще вариант, — пожал плечами Максим. — Мы можем стоять здесь до тех пор, пока они не соизволят выйти.

— Я сойду с ума от нетерпения, — поглядывая вниз, произнесла Мара. Она взялась за гладкие перила, крепко сжала пальцы.

— Это не входит в нашу программу.

— А что входит? — Мара резко повернулась к нему. — У меня был такой замечательный день, и теперь все портит эта невероятная конспирация и загадочность.

— Мара, сегодня действительно особенный день. — Максим старался быть предельно вежливым, чтобы никоим образом не обидеть свою спутницу. — И не только потому, что ты стала студенткой.

— А почему еще, интересно? — достаточно громко спросила Мара. — Именно это я и хочу узнать, но все словно сговорились и делают вид, что меня нет! Я есть! И я хочу знать, что происходит?!

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Эрнест Павлович. Только сейчас Мара заметила неестественную бледность его лица. За ним стоял один из его спутников, тот, что постарше, с багровым лицом. Весь его вид говорил о том, что он не просто рассержен — он взбешен. Мара непроизвольно сделала шаг назад, натолкнувшись на стоящего за ней Максима. Она боялась, что гнев незнакомца, причины которого она не знала, может обрушиться на нее. Лучше было не стоять у него на пути. Но мужчина был настолько погружен в собственные переживания, что не замечал никого и ничего вокруг. Он был одним из тех, для кого Мары не существовало. Главное, что, по-видимому, занимало его, это разговор с Гуриным. Но Эрнест Павлович явно не хотел продолжать. Это он резко распахнул дверь комнаты, вышел на площадку перед лестницей, давая понять, что дальше продолжать бессмысленно. Однако его собеседник никак не мог остановиться. Он продолжал эмоционально высказываться. Его не остановило даже то, что Гурин повернулся к нему спиной и, закуривая, словно перестал реагировать на его громкую речь. Он глубоко затянулся и, выпуская дым, постарался улыбнуться. Мара поняла, что эта улыбку предназначалась ей, но не могла заставить себя улыбнуться в ответ. Недовольное рычание собеседника Гурина вызывало единственное желание — заткнуть уши, присесть, закрыть глаза и дождаться, пока он наконец замолчит. Мара не выносила крика. Быть может, это было одно из неприятных воспоминаний, связанных с матерью. Катерина обычно не стеснялась в выражениях и громогласно возвещала миру о том, как она относится к своей дочери, как она «любит» ее. Поэтому громкая речь незнакомого мужчины вызывала у Мары подспудное желание заставить его замолчать. Она так разнервничалась, что не вслушивалась в смысл произносимого, но вдруг она словно включилась и явственно услышала:

— Ты еще пожалеешь об этих паразитах, которых ты пригрел у себя. Зачем? Зачем тебе это нужно, Эрик? — По тому, как он обращался к Гурину, было ясно, что отношения между ними сложились давно. Мужчина потрясал кулаками. Все это выглядело несколько театрально, но не оставляло сомнений в искренности. Казалось, только тот, кому предназначались эти слова, оставался к ним безучастным. — Одумайся, ты приближаешь к себе незнакомых людей, ты открываешь им свою душу, а потом не будешь знать, откуда ждать подвоха! Ты так серьезно относился к своему окружению. Почему же сейчас ты позволяешь себе такие вольности? Я ведь не смогу тебя защитить!

— Оставь. — Гурин выпустил густое серое облако дыма. — Этот мальчик, а не ты и твои орлы, сегодня спас мне жизнь. Ты считаешь, я должен просто сказать ему спасибо или завалить деньгами? Это, по-твоему, правильно?

— Эрик, ты можешь сделать и то, и другое, но объявлять его чуть не своим сыном — это абсурд! Сначала ты берешь под свою опеку какую-то официанточку, а теперь…

— Ты уволен, Игорь Иванович, — сухо и жестко прервал его Гурин. Он вновь повернулся к собеседнику и, прямо глядя ему в глаза, повторил: — Ты уволен. Я больше не доверяю тебе свою жизнь.

— Ты не можешь так со мной поступить! — подавленно прошептал тот, кто еще несколько мгновений назад был громогласным и таким убедительным. — Я был с тобой с самого начала, я был твоей тенью… Ты не можешь все забыть из-за одной оплошности.

— Которая могла стоить мне жизни? Могу. Разговор окончен. Я не хотел говорить этого при свидетелях, но ты вынудил меня сделать это. Прощай. Надеюсь, наши пути больше не пересекутся и не всплывут новые подробности происшедшего. Боюсь, они могут оказаться не в твою пользу… — Гурин сделала нетерпеливый жест рукой. — Прощай, Игорь. Ты уволен.

Мара наблюдала удивительную метаморфозу. Высокий статный мужчина превратился в едва держащегося на ногах карлика, уродливого и осознающего свое уродство. Он спускался по лестнице, и было заметно, что ноги его дрожат, подгибаются, словно он вот-вот упадет на эти ступени. Он старался держаться с достоинством, но оно улетучивалось с каждым шагом. Мара видела, что мужчина близок к самой настоящей истерике. За ним наблюдала не одна пара глаз, но только Эрнест Павлович делал это с показным спокойствием. Он проводил едва держащегося на ногах собеседника взглядом до самого выхода и, только когда за ним закрылась входная дверь, повернулся к Маре. Его глаза горели, на щеках появился едва заметный румянец. Гурин снова улыбнулся.

— Рад тебя видеть, девочка. — Он подошел и обнял ее. Мара ощутила большее, нежели обычно, тепло, которое Эрнест Павлович вложил в это прикосновение. Он поцеловал ее в щеку, вогнав Мару в краску. — Здравствуй, милая. Говори, как успехи?

— Я поступила!

— Умница моя! Поздравляю, я знал, что ты прорвешься! — Гурин расцеловал ее и, глядя на стоящего рядом Максима, гордо произнес: — Есть что сегодня отметить!

— И не только это, как мне кажется, — неуверенно добавил Максим.

— Ну разумеется, — быстро переведя взгляд на Мару, подтвердил Гурин.

— Надеюсь, сейчас загадки закончатся? — теряя терпение, спросила Мара.

— Я все сам тебе объясню. — Эрнест Павлович взял ее за руку, направляясь в комнату. — Максим, будь добр, проследи, чтобы внизу не было никакой паники. Если что — сообщи мне. А вообще я скоро спущусь и отвечу на все вопросы. Если они к тому времени будут, разумеется.

— Хорошо, Эрнест Павлович. — Максим быстро спустился вниз.

— Мара, я хочу тебя кое с кем познакомить. — Гурин пропустил Мару вперед, закрывая за собой дверь.

Лицом к огромному окну, спиной к вошедшим стоял молодой человек с длинными вьющимися черными волосами. Они едва не доходили ему до плеч, вились красивыми локонами. Мара почему-то подумала, что это несправедливо: мужчине не нужны такие красивые волосы. Светлая футболка подчеркивала широкие плечи. При довольно невысоком росте создавалось впечатление сильного, натренированного тела, способного выдерживать большие нагрузки. Мара испытывала приятные ощущения, быстро осматривая незнакомца с ног до головы, оценивая его чисто по-женски. Она не понимала, откуда внутри у нее возникло необъяснимое ощущение: симпатия к этому незнакомцу, с которым ей не довелось еще перемолвиться и словом. Мара с трепетом ожидала момента, когда он повернется к ним лицом.

— Филипп, хочу познакомить тебя с удивительным созданием. Познакомься, это… — Пока Гурин подыскивал слова, молодой человек, мгновенно обернувшийся на его голос, удивленно вскинул густые брови и произнес:

— Здравствуй, Мара.

— Здравствуй. — Она едва могла говорить от нахлынувшего волнения, потому что сразу узнала в этом возмужавшем черноглазом юноше своего мимолетного знакомого, того самого, с которым она столкнулась в очень важный день своей жизни. Мара никогда не думала, что еще когда-либо встретится с ним. Но это произошло, и оба были рады. Это читалось на их удивленно-восторженных лицах. — Здравствуй, Филипп. Неужели это ты?

— Да, это я. Только ушанки не хватает.

Мара вернулась в тот холодный мартовский вечер, когда она оставляла за спиной призраки прошлого. Она снова ощутила тяжесть старых сапог, грузнувших в вязкой грязи, пронизывающий сырой воздух, пробиравшийся под ветхую одежду. Вспомнила, как жутко испугалась, услышав в пустом доме мужской голос… Как же она испугалась тогда, но лишь взглянула на нежданного нарушителя покоя и поняла, что ничего плохого с ней не случится. И эта ушанка. Мара улыбнулась. Значит, он знал, что выглядит в ней нелепо, смешно. Сурово сведенные к переносице брови так и не смогли придать ему строгий вид. Тогда, в их первую встречу, они были на пороге нового, неизведанного. Хватило нескольких фраз, чтобы понять: у них одна цель. Единственно важная задача — вырваться из того жалкого существования, в котором приходилось прозябать. Решительности все изменить было с лихвой.

Сейчас оба уже шагали по проторенным дорогам новой жизни. Оба не знали друг о друге абсолютно ничего. Все, что происходило за эти годы, изменило и Мару, и Филиппа. Даже не разговаривая, не задавая вопросов, можно было понять это. Изменения внешние бросались в глаза, а то, что происходило внутри, оставалось пока неизвестным. Мара поняла, что больше всего на свете хочет поскорее услышать рассказ Филиппа. Еще несколько мгновений тому назад она и не подозревала о том, что ее может заинтересовать что-либо помимо ее отношений с Гуриным. Теперь же она не могла дождаться возможности поговорить с Филиппом с глазу на глаз. Мару не удивило то, что она хотела именно конфиденциального разговора. Впервые Эрнест Павлович выступал в роли лишнего. Филипп должен был именно ей одной рассказать, как он провел эти годы, как оказался рядом с Гуриным. И свидетелей этого разговора быть не должно. Мара взглянула на Эрнеста Павловича и вдруг подумала о том, что этот человек оказался центром притяжения тех, с кем Мару сталкивала судьба. Что бы это значило?

Пока Мара приходила в себя, Филипп, усмехаясь, смотрел на нее. Он тоже узнал ее сразу. Сейчас перед ним была другая, совершенно другая девушка. Не испуганная, трепетная, одетая в поношенную одежду, а уверенная в себе, роскошная, с загадочным блеском огромных синих глаз. Глаза… Пожалуй, они тоже стали другими, но все же в них по-прежнему хотелось утонуть. Филипп снова вспомнил, как не мог оторвать от них взгляда в их первую встречу, как оробел, влюбившись в эту красоту. Вспомнил, как попросил снять платок, и осторожно прикоснулся к шелковистым рыжим волосам, казавшимся ему сияющим золотом. Это было в другой жизни. В этой он снова был ослеплен красотой Мары. И желание вновь прикоснуться к золоту ее роскошных волос захлестнуло с новой силой. Ему казалось, что и Мара испытывает нечто отдаленно напоминающее симпатию. Нет, скорее нескрываемое любопытство. У него нет шансов достучаться до нее. В ее новой красивой и наверняка безбедной жизни нет места романтическим воспоминаниям и отношениям, обреченным с самого начала. Филипп почувствовал, как предательски краснеет. Стесняясь этого, он пытался отвести от Мары взгляд, но не мог. Он боялся потерять даже мгновение. Что, если она сейчас выйдет из комнаты, а он так и не успеет ничего ей сказать? И как найти нужные слова? Они молча стояли друг напротив друга, забыв о существовании Эрнеста Павловича. Ему оставалось лишь обескураженно наблюдать за молчаливым созерцанием, прервать которое он не мог. Он ждал, когда его снова заметят, чтобы задать единственный вопрос. Он должен знать, откуда эти двое знают друг друга. Мара опередила его:

— Эрнест Павлович, — оглянувшись, сказала она, — этот юноша был так же одинок, несчастен, забит жизнью, как и я. Мы встретились в тот день, когда я сбежала из дома. Один разговор перед началом новой жизни. Встретились, чтобы, пожелав друг другу удачи, навсегда проститься. Но мы снова встретились.

— Жизнь, как всегда, решает все по-своему, — добавил Филипп.

— Значит, вы едва знакомы, — выдохнул Гурин, и по тону его трудно было понять, рад он этому обстоятельству или нет. — Тогда познакомься еще раз, Мара. Этот человек сегодня спас мне жизнь. Если бы не он…

— Что? — Мара испуганно смотрела то на Филиппа, то на Гурина.

— Покушение не удалось. — Эрнест Павлович выдавил улыбку. Она получилась неестественной, вымученной. Его глаза остались безучастными.

Только теперь Мара заметила глубокую царапину на лице Филиппа. Он повернулся так, что она увидела эту бордово-красную полосу. Сомнений в ее происхождении не было. Мара почувствовала слабость в ногах и, сделав два шага, опустилась в стоящее рядом кресло. Она откинулась на его высокую спинку, закрыла глаза. Значит, вот о чем молчал Максим. Значит, вот почему все эти озабоченные лица, это скопление важных мужчин. Гурин едва не отправился на тот свет… Как все просто. Был человек, считал себя могущественным, сильным, богатым, а все рушится в один миг. Жизнь останавливается, нет больше ни силы, ни денег, ни славы. Все это остается по ту сторону, а в этой… В этой уже ничто не имеет значения. Мара провела кончиками пальцев по повлажневшему лбу. Кому-то захотелось сократить пребывание Гурина на земле. Большие деньги — большие проблемы. Кажется, об этом не так давно говорил ей Эрнест Павлович. Но тогда все эти слова показались Маре лишь очередным надуманным предлогом, чтобы отвергнуть ее чувства. Она думала, что Гурин хочет напугать ее. Но все более чем реально. Эрнест Павлович чудом остался жив и, не вдаваясь в подробности, очевидно, что смертоносным планам помешал Филипп.

Как он оказался рядом? Почему? Гурин наверняка уже выяснил все детали. А Игоря Ивановича, значит, уволили без выходного пособия. Мара догадывалась, что он был начальником службы охраны. Значит, происшедшее его вина, его провал. Мара пыталась справиться с потоком мыслей, анализируя случившееся. Мысли были сумбурными, не основывающимися ни на чем, только на догадках. Мара знала, что не откажет себе в удовольствии узнать подробности, но пока… Она не могла поверить, что жизнь Эрнесту Павловичу спас именно Филипп. Он подарил Гурину еще один шанс, ему и ей. Мара крепче сжала веки, до неприятного ощущения. Как странно… Воображение нарисовало ей лицо Филиппа. Загадочное, непредсказуемое стечение обстоятельств снова сводит их вместе. Ей стоило только открыть глаза, чтобы снова увидеть прямой, открытый взгляд, ощутить силу, исходящую от него. Силу и уверенность, как тогда, в заброшенном доме, даже с этой нелепой ушанкой на голове. Наверняка он еще не представляет, насколько благодарным может быть Эрнест Павлович. Мара решила, что именно сегодня для Филиппа начнется та жизнь, о которой он мечтал, к которой шел эти годы. Он получит награду сполна, авансом на долгие годы вперед. Гурин — мудрый человек, он по достоинству оценит этот незаурядный поступок. Он умеет быть непредсказуемо, фантастически щедрым. И в это же мгновенье Мара почувствовала, что сейчас заплачет. Ей было невыносимо стыдно, но она четко знала, что будет рыдать не от страха, не от осознания того, что могло произойти непоправимое. Она проглотила колючий комок в горле, надеясь, что все-таки сможет совладать с эмоциями, но не тут-то было. Слезы потоками хлынули из ее глаз. Это были слезы жалости. Дело было не в опасности, которой подвергся Эрнест Павлович. Мара оплакивала себя, себя любимую, которая едва не лишилась всего, что получала все это время. Все-таки она успела привыкнуть к тому, что имеет столько благ. Имеет незаслуженно, авансом, просто потому, что ее броская внешность и интеллект смогли впечатлить тонкую натуру Гурина. Она не имеет права пользоваться расположением Эрнеста Павловича. Это она недостойна его. Ведь в его желании помочь ей на самом деле нет ничего, что скрывало бы потаенные похотливые планы. Может быть, только в самом начале он был готов к близким, но ни к чему не обязывающим отношениям, не имеющим будущего. А она была готова стать его любовницей еще в первый день знакомства. Была готова лечь в постель с мужчиной только потому, что боялась потерять работу, расположение Елены Константиновны. Ее не интересовало будущее с этим пожилым ловеласом — таким она представляла его сначала. А потом она внушила себе, что влюбилась. Во что или в кого? В могущество или в самого человека? Кажется, сегодняшний день помог во всем разобраться: она боится потерять открывшиеся возможности и блага, которыми окружил ее Эрнест Павлович. Она так хотела безбедной жизни, что сумела подменить этим желанием все остальные. Мара испытывала брезгливость к самой себе. Она запуталась в прочных сетях, сплетенных собственными мыслями. Какая же она дрянь, расчетливая, подлая притворщица. Мара сдавленно плакала, закрыв лицо руками. Она покачивалась из стороны в сторону, как маятник, ритмично, без устали. Со стороны казалось, она вошла в транс, совершенно абстрагировавшись от реальности.

Гурин с Филиппом переглянулись и, не сговариваясь, оказались рядом с Марой. Филипп присел у ее ног, пытаясь отнять руки от лица, но Мара сопротивлялась, продолжая плакать. Эрнест Павлович гладил ее по голове и выглядел совершенно растерянным. Ни тому, ни другому не приходила в голову истинная причина этих слез. Каждый отнес их на свой счет: Гурин решил, что Мара так переживает о том, что могло с ним случиться, а Филипп даже обрадовался ее слезам. Он сразу убедил себя, что их причина — страх за него, за то, что он подвергал себя смертельной опасности.

— Мара, Мара, успокойся, пожалуйста, — тихо говорил он.

— Не нужно так, Мара, — вторил ему Гурин. Он ощущал себя виновным в том, что она так страдала. Ему было невыносимо видеть ее плачущей. Присутствие Филиппа мешало ему выразить переполнявшую его нежность и благодарность за сострадание.

— Мара, все ведь закончилось хорошо, ну перестань. — Филиппу наконец удалось оторвать ее руки от лица. Она сидела с покрасневшими веками, опухшим носом, такая несчастная. Она вызывала единственное желание — оберегать. Филипп поглаживал руки Мары, приговаривая тихим, но уверенным голосом что-то успокаивающее. Ему тоже мешал Гурин. Он не давал Филиппу проявить все свое участие. А Филиппу хотелось обнять Мару, поцеловать ее. Он был так рад встрече, так рад, что и сам не ожидал!

Он хотел сказать, что все это время помнил о ней. Ее глаза, волосы, улыбка и бесстрашие, с которым она шла в неизвестность, впечатлили его, и это ощущение прикосновения к прекрасному, смелому, решительному не покидало его до сих пор. Сейчас красота Мары открылась ему по-новому. И ему хотелось в свою очередь похвастать своими успехами. Филиппу не терпелось рассказать о том, чего он сумел достичь. Он считал, что сделал немало. Всю свою недолгую, но насыщенную событиями городскую жизнь он строил так, чтобы со временем с гордостью говорить о достигнутом. Он не гнушался никакой работы, постепенно продвигаясь вверх по нелегким ступеням жизни человека без связей, без прошлого. А сегодня, кажется, он сумел сорвать джек-пот: он, не задумываясь, спас жизнь хозяину отеля, в котором работал почти два года. Он увидел оранжевую точку на лбу вышедшего из машины Гурина и бросился на него, ощутив обжигающее прикосновение металла к щеке. Только потом он сам окончательно понял, что произошло… Если бы это повторилось, он снова, не задумываясь, закрыл бы собой этого человека. Гурин давно был для Филиппа образцом, примером для подражания. Все его служащие отзывались о хозяине с теплотой, называли его справедливым человеком. Для Филиппа это было определяющим. Большие деньги не сделали Гурина занудой, верхоглядом, а значит, он — стоящий мужик. Вот почему Филипп считал, что спас жизнь не бездушному мешку с баксами, а нормальному человеку, который по-своему давно и всерьез строит свою жизнь. Наверняка он воплотил еще не все планы. Филипп не сводил взгляда с Мары. С такой спутницей Гурину нужно бы пожить подольше. Филипп впервые испытал неприятное чувство зависти: Мара с другим. И этот другой сегодня был на волосок от смерти, и этот волосок не дал оборвать именно он… Так суждено. Кажется, сравнения с Гуриным ему не выдержать. Эрнест Павлович проигрывает лишь в возрасте, но если любишь, разве это имеет значение? Какая странная штука жизнь. Зачем ей нужно было снова сводить его с Марой? Чтобы еще раз прикоснуться к прекрасному, точно зная, что оно никогда не будет принадлежать тебе? Чтобы знать, что всегда придется довольствоваться тем, что соизволят предоставить тебе сильные мира сего? Достигнет ли он сам когда-нибудь уровня, дающего право принимать решения не только за себя, но и за судьбу других? Филиппу вдруг невероятно захотелось ощутить собственную значимость, такую, чтобы была заметна. Чтоб Мара посмотрела на него другими глазами. Не такими потерянными, как сейчас. Он видит в них страдание. Но почему? Ее Гурин жив. Отчего такая пустота и паника в синих омутах ее глаз? Филипп вздохнул. Жестокая и непредсказуемая штука жизнь. Такие лабиринты выстраивает — попробуй найти выход.

Филипп почувствовал, как Мара осторожно пошевелила пальцами. Оказывается, он все это время крепко сжимал ее руки. Нехотя он отпустил их.

— Ты успокоилась? — участливо спросил он.

— Все, больше не буду, — всхлипывая, она вытерла слезы. Раскрасневшиеся щеки горели. Стыд выжигал ее изнутри. Она испытывала жгучее отвращение к расчетливой, эгоистичной, слабовольной девице, которой предстала сама перед собой несколько минут назад. Ей было вдвойне неприятно осознавать это под пристальным взглядом Филиппа. Ей казалось, что он видит ее насквозь, понимает, что творится у нее в душе и потому все время с беспокойством поглядывает то на Гурина, то на нее.

— Мне выйти? — спросил он, встретив многозначительный взгляд Эрнеста Павловича, и поднялся с колен.

— С сегодняшнего дня у меня нет секретов от тебя, — сказал Гурин.

— И все-таки я чувствую, что вам есть о чем поговорить один на один, — настойчиво повторил Филипп. Он с замиранием сердца ожидал ответа, потому что от него зависели догадки относительно Мары и Эрнеста Павловича. Сердце его сжали ледяные тиски. Такой боли он никогда не чувствовал. Что-то подобное — да, но не настолько сильное, непереносимое ощущение, когда хочется выпрыгнуть из собственного тела.

— Со своей стороны мне тоже кажется, что вам нужно поговорить, — деликатно заметил Гурии. — Старым знакомым нужно поговорить. Я оставлю вас ненадолго.

Для него это предложение казалось спасительным. Может быть, Мара сумеет отвлечься, увлекшись разговором со своим неожиданно возникшим знакомым. Она наверняка тоже стесняется своих слез. Двое мужчин, которые пытаются ее успокоить, — это слишком. Получается обратный эффект. Гурин улыбнулся Филиппу и направился к дверям. Ему нужно было во что бы то ни стало выйти из этой комнаты. Находиться здесь он не мог физически. Он вдруг ощутил распирающую ревность. Он снова и снова видел, как к Маре прикасался другой мужчина. В этих прикосновениях не было никакого интима. Филипп проявлял дружеское участие, но Гурину было невыносимо наблюдать это. Как же быть? С одной стороны, он уговаривает себя, что ничего быть не может, а с другой — его выворачивает от одной мысли, что Мара может принадлежать другому. Как же он лукавил, когда отвечал на ее вопрос, для чего он вообще все затеял:

— …для красивого, молодого, успешного и, главное, любимого тобой мужчины. — Тогда в ответ Мара сказала, что ей не нужен никто, кроме него. Он пропустил мимо ушей ее комментарий о том, что все перечисленное, кроме возраста, Мара отнесла на его счет. Он старался быть безучастным, глухим, равнодушным. Но сейчас все изменилось. Нужно оказаться перед лицом смертельной опасности, чтобы понять, как идти дальше. Почему же так странно устроен человек: ему нужно именно почувствовать холодное дыхание вечности, чтобы быстро и решительно разобраться со своим внутренним миром. Не всегда это осознание ведет к хеппи-энду, но Гурин был уверен, что в его случае все сложится замечательно.

Нет, он не допустит, чтобы Мара принадлежала кому-то, кроме него. Благодаря Филиппу, случайно оказавшемуся в центре сегодняшних событий, он жив. За те несколько часов, что отделяют его от выстрела, Гурин словно прокрутил всю свою жизнь, как пленку в кинокамере. Говорят, так бывает в момент клинической смерти: ты вспоминаешь все, листаешь страницы детства, юности, взрослой жизни. Гурин никогда не жаловался на здоровье. Однако сегодня он пережил стресс, по глубине и воздействию сопоставимый с возвращением с того света. Этот мальчик закрыл его своим телом, а если бы опоздал хоть на мгновение… Эрнест Павлович прислушался к быстрому, сбивчивому ритму сердца. Оно отсчитывало удар за ударом в каком-то ускоренном режиме, с каждой секундой умножая волнение. Да, как много оказывается страничек, которые бы ты с высоты прожитых лет заполнил другим, совершенно другим смыслом. Но это невозможно. Существует лишь одно: ты можешь пусть не исправить, но хотя бы в дальнейшем не совершать ничего такого, о чем бы пришлось жалеть.

Закрывая за собой дверь, Эрнест Павлович боролся с ощущением, что сейчас происходит именно то, чего он так боится. Он снова получит не ту страницу, не с тем смыслом. И все происходит добровольно, отчаянно безответственно. Он может навсегда потерять ту, что уже не один раз признавалась ему в любви. Гурин слышал, как Мара шепчет: «Я люблю вас…» И он отвечает ей отказом. Нелепость… И каждый раз у него была отговорка, кажущаяся весомым аргументом для отказа. Один из них состоял в том, что жизнь его каждую минуту подвергается опасности, но тогда это были лишь слова. Только пережив события сегодняшнего дня, Гурин мог судить о том, что такое настоящая опасность, дыхание смерти. Он ощутил его. И первое, о чем подумал, справившись с нервами: Мара могла остаться без него… Что бы случилось с ней, если бы Филипп не успел закрыть его собой? Сейчас, оставив Мару наедине с Филиппом, впервые с момента знакомства с ней Гурин позволил себе реально представить ситуацию, в которой Мара станет хозяйкой в его доме. Сколько он боролся с собой, сколько раз говорил, что это невозможно, что это противоречит самой природе. Его поднимут на смех. Но, в конце концов, он достиг того положения, когда может позволить себе совершить поступок, идущий от сердца. Он уже может не обращать внимания на то, что скажут другие. Сколько ему еще осталось? Жизнь так быстротечна, и так мало счастливых мгновений озаряют прошедшие годы. Зачем же он так упрямо пытается обмануть себя? Права Мара. Он все это время уговаривает только свою совесть, пытается угодить надуманной морали. Разве высшее понимание верного пути в отказе от обычного человеческого счастья? Гурин покачал головой, словно споря с невидимым собеседником. Он позволит себе эту последнюю любовь. И пусть она будет длиться столько, сколько суждено. Пусть Мара через год, месяц скажет, что чувства больше нет, но у них останется этот год, этот месяц. Если он не сделает решительного шага прямо сейчас, разорвется та невидимая связь, которая возникла за то время, что они знают друг друга. Один из ее концов окажется в руках Филиппа. Он не растеряется. Он будет крепко держать его. В его глазах столько решимости, столько энергии молодости. Эрнест Павлович неожиданно переживал давно забытое чувство ревности. Он держал ручку двери, борясь с желанием снова распахнуть ее и ворваться в комнату. Каким же смешным он покажется Маре. Чего он добьется? Проверит, удостоверится, убедится. Нет, он не может. Он боится увидеть сияющие глаза Мары, сияющие и улыбающиеся не ему, другому. В висках застучало, напряжение было настолько велико, что Эрнест Павлович был близок к потере сознания. Его организм впервые не справлялся с наплывом эмоций. Гурин прижался лбом к двери. Ему было плохо. Слишком тяжелый день, слишком много всего произошло. Он должен успокоиться, перестать накручивать себя и переварить события этого странного дня.

Кстати, он должен основательно подумать над тем, как отблагодарить Филиппа. Несправедливо из спасителя превращать парня в соперника, к тому же не имея на то оснований. Гурин сказал себе, что снова будет прислушиваться только к собственному внутреннему голосу. Его не собьют ничьи советы, предупреждения, недовольства. Гурин решил, что с этого дня Филипп — его преемник. Настало время сделать этот ответственный шаг. Эрнест Павлович полагался на свою интуицию. Она еще ни разу не подводила его. Пожалуй, в случае с Игорем — прокол. Но, в конце концов, от этого никто не застрахован. Киллер-неудачник пойман, и очень скоро все выяснится. Но пока, к своему удивлению, Гурин не считал ожидание его признания важным. Не пытался подгонять время, чтобы наверняка узнать имя того, кто решил лишить его жизни. Важно, что есть любимое дело, создаваемое не один десяток лет. Есть кандидат на звание преемника. Сын не хочет занимать это место, значит, есть все основания предоставить шанс другому, не менее достойному. Краткая информация о Филиппе, которую Эрнест Павлович успел собрать за то время, когда Филиппа осматривал его личный врач, вполне удовлетворяла Гурина: работает в одной из его гостиниц уже около двух лет, проявил себя ответственным, инициативным, решительным. За словом в карман не полезет, но и умеет промолчать тогда, когда это необходимо. Спокоен, но в меру амбициозен. Конечно, не хватает личного контакта, но за этим остановки не будет. Полное досье на этого молодого человека вскоре будет лежать на рабочем столе в кабинете Гурина. Эрнест Павлович искренне надеялся, что не найдет в нем преград для осуществления своих планов. Однако чем больше он пытался убедить себя, что нашел человека, которого можно вводить в курс дел, которому может полностью доверять, тем менее убедительными казались ему аргументы. Эрнест Павлович прекрасно понимал, что им руководит желание отблагодарить за спасенную жизнь, за второй день рождения.

— Остынь, Павлович, — прошептал Гурин, все еще держа ручку двери, которую закрыл за собой несколько минут назад.

Минуты казались вечностью. Так хотелось невидимкой попасть в комнату и услышать, о чем говорят Мара с Филиппом. Эрнест Павлович испытывал разрушающую, лишающую покоя ревность, пытаясь смеяться над собой за эту беспочвенную слабость. Однако ничего не получалось. Он не мог думать ни о чем другом.

— Эрнест Павлович. — Рядом стоял Максим. Он удивленно смотрел на хозяина.

— Распорядись относительно чая, очень крепкого чая с лимоном, — не давая Максиму ничего сказать, попросил Гурин.

— Хорошо. Вас просят спуститься вниз. — Максим все же озвучил то, ради чего потревожил Эрнеста Павловича. — Вас ждут в большой гостиной.

— Да-да, обязательно, только сначала я должен закончить одно очень важное дело, — скороговоркой ответил Гурин и, не дожидаясь ответа, постучал в дверь. Выждал паузу и открыл ее.

Мара все так же сидела в кресле, а Филипп стоял спиной к ней у окна. Он стоял точно так же, как и в тот момент, когда Гурин с Марой вместе входили в эту комнату. Оглянувшись, Филипп серьезно посмотрел на Эрнеста Павловича. Он смотрел на него так, как будто видел впервые. Он пытался понять, как этому мужчине удалось заполучить сердце Мары. Сначала он рассказал Маре о себе. А потом говорила она. И чем больше она говорила, тем очевиднее становилось, что она без ума от Гурина. Она видит свое будущее или с ним, или вдали от него, потому что быть настолько рядом и не иметь возможности любить у нее нет больше сил. Филипп как никто другой понимал ее. Он с каждой минутой все отчетливее осознавал, что нет смысла говорить о своих чувствах, о том, что все это время он помнил их встречу в том заброшенном доме. Не стоило признаваться, что он мечтал добиться чего-то в жизни в надежде когда-нибудь блеснуть своими успехами перед ней, именно перед ней. Эта рыжеволосая колдунья свела его с ума. Она заставила мечтать, и, быть может, ему стоит поблагодарить ее только за то, что она, не желая того, подталкивала его к движению вперед? Он придумал себе счастливое продолжение случайной встречи, но все получается совершенно иначе. Сам виноват — не стоит быть таким самоуверенным. Ничего, он должен быть выше.

— Я желаю тебе счастья, Мара, — от души сказал Филипп.

Мара знала, что в его словах нет подвоха. Когда она подбирала слова, чтобы сказать ему о своей любви к Эрнесту Павловичу, то совершенно искренне делала это. Начала она со знакомства с Евдокией Ивановной, а потом, опустив довольно объемную главу о работе в ресторане, перешла к главному — встрече с Эрнестом Павловичем. Словно позабыв о том, что совсем недавно называла себя притворщицей, расчетливой дрянью, она говорила о своей любви к нему. Она уже не раз пересказывала историю своей недолгой жизни, подправляя ее по собственному усмотрению. Так же она поступила и сейчас. Маре было удобно считать, что недосказанное не является обманом. Так легче, так проще. Хватит с нее осложнений. А Филипп, как верная подружка, слушал, не сводя глаз с ее пылающего от волнения лица.

Гурин вошел в тот момент, когда все, по сути, было уже сказано. У Эрнеста Павловича отлегло от сердца. Он улыбнулся и, получив ответную улыбку сначала от Филиппа, потом от Мары, решил, что время пришло.

— Я не поторопился? — следуя правилам хорошего тона, поинтересовался он.

— Как раз вовремя, — ответила Мара.

— Тогда я хочу обратиться к Филиппу с просьбой.

— Да, я готов выслушать ее. — Филипп повернулся и, опустив ранее скрещенные на груди руки, приготовился слушать.

— Я хочу попросить тебя быть свидетелем с моей стороны на нашей с Марой свадьбе, — спокойно произнес Гурин.

Он увидел, как Мара ошарашенно смотрит на него, поправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Ее дрожащие пальцы никак не могут поймать тонкую прядку, и это мешает ей сосредоточиться. Мара явно в шоке. В ее глазах Эрнест Павлович заметил недоверие. Оно промелькнуло, сменившись загадочной улыбкой. Да, теперь синие волны излучали тепло, свет, радость.

— А когда свадьба? — поднимаясь с кресла, спросила Мара. Вопрос прозвучал настолько комично, что Эрнест Павлович едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Через три дня, в воскресенье. Похоже, вступление в ряды студенческой братии повлияло на твою память, милая? — улыбаясь, произнес Гурин. Он подошел к Маре, взял ее за руку и поцеловал в горячую, сухую ладонь. — Надеюсь, ты не передумала?

— Я?! — Мара едва владела собой. Больше всего на свете ей хотелось броситься Гурину на шею, расцеловать его, но что-то сдерживало ее. Ища поддержки у Филиппа, она выразительно посмотрела на него.

— Я буду счастлив присутствовать на этом знаменательном торжестве, — сказал Филипп. — Это большая честь для меня.

— Вот и славно. Спасибо, Фил. — Гурин впервые обратился к нему так и, сделав это, проследил за его реакцией. Кажется, парнишке понравилось.

— Я оставлю вас. — Филипп понимал, что и так присутствовал при очень личном. Он стал свидетелем того, что сводило на нет его надежды. Но, испытывая уважение к Гурину, Филипп решил, что стоит порадоваться за этого неординарного человека.

— Спасибо, Максим покажет тебе твою комнату. — Эрнест Павлович проводил Филиппа взглядом, пока за ним не закрылась дверь. Теперь они остались наедине. — Надеюсь, среди присутствующих нет того, кто скрывал бы нечто, способное разрушить наши планы?

Эрнест Павлович не смог удержаться от этого вопроса. Мара с видом провинившейся школьницы подняла руку. У Гурина сердце замерло.

— Я должна признаться, — тихо начала Мара.

— Говори, девочка, — подбодрил ее Гурин. Он постарался, чтобы голос его звучал как можно спокойнее.

— Помните, я сказала, что мои родители умерли?

— Да, конечно. Я все помню. — Гурин не мог понять, к чему она клонит.

— Я солгала… Моя мать, может быть, жива, надеюсь, что жива. Она пила, страшно пила… Она возненавидела меня после смерти брата, а я вскоре сгоряча отказалась от нее. Сейчас я не могу этого больше скрывать. — Мара говорила сдавленным голосом. Она пыталась обелить себя в собственных глазах. — Мне стыдно, очень стыдно.

— Мы найдем ее, — уверенно сказал Гурин после паузы. — Мы найдем ее и сделаем все, чтобы она вернулась к нормальной жизни. Я обещаю… Хорошо, что ты призналась.

— Это все, что я хотела сказать, — почти шепотом закончила Мара. Закрыла глаза. Из темноты постепенно к ней приближались мужчины, с которыми ее сталкивала судьба: Филипп, Руслан, несколько лиц с размытыми чертами — ее случайные спутники. Наконец воображение яркой вспышкой уничтожило все эти видения, оставив вместо них одно-единственное. Это было улыбающееся лицо Гурина. Мара открыла глаза и встретила его озабоченный взгляд.

— Как ты себя чувствуешь?

— Я счастлива, — тихо ответила Мара. — Мне еще никогда не было так хорошо. Кажется, это мой родной дом, я долго жила здесь, а потом уехала, чтобы однажды вернуться.

— Я покажу тебе дом. — Гурин продолжал внимательно смотреть ей в глаза. — Ты первая женщина, которая переступила его порог. Не буду лгать, что я строил его для тебя. Я задумал его еще в той жизни с Галиной. Но так сложилось, что она не стала его хозяйкой. Может быть, так было суждено из-за того, что в моей жизни должна была появиться ты?

— Может быть, — растягивая слова, сказала Мара.

— Сейчас я должен ненадолго тебя покинуть. Мне нужно поговорить с людьми, успокоить их.

— Сегодня тебя могли убить, — прижимаясь к нему, прошептала Мара. — Это страшно, но не сердись за то, что я спрошу. Обещаешь?

— Обещаю.

— Если бы не этот выстрел, ты бы вряд ли решился, правда? — Мара поймала его взгляд, нежно взяла в ладони его лицо, чтобы Гурин не смог отвернуться.

— Правда. Я нерешительный старый болван, который добровольно отказывался от собственного счастья.

— И я люблю его. — Мара не заметила, как лицо Гурина приблизилось, и горячий поцелуй обжег губы, заставил сбиться дыхание. Волшебная минута, которая помогала Маре забыть все, что было с ней раньше. Теперь она говорила себе, что ничего не было, ничего. Все только начинается. Она должна была пройти свой путь, чтобы сейчас точно знать, что рядом с ней любимый мужчина, человек, который сделает ее счастливой. Она ведь мечтала об этом? Ее мечта не могла не сбыться. Мара крепче прижалась к Гурину, вдруг вспомнив слова бабушки: «Отец целовал тебя и называл своим рыжим счастьем… — Рыжая — счастливая». Теперь Мара была в этом абсолютно уверена.

— О чем ты думаешь? — откуда-то издалека прозвучал голос Эрнеста Павловича.

— О том, что я неприлично счастлива и еще о том, что мне очень хочется позвонить Евдокии Ивановне и пригласить ее на свадьбу.

— Держи. — Гурин протянул ей мобильный телефон.

— Но это будет разговор не на две минуты, — предупредила Мара.

— Вот и замечательно. Я как раз успею уладить все свои дела. — Гурин поцеловал ее в щеку, чувствуя, как трудно ему расстаться с ней даже на несколько минут. Но он должен был довести дело до конца. Ничто в жизни не должно было изменить его основного правила: ко всему относиться с полной отдачей и ответственностью. — Я скоро вернусь.

— Эрнест Павлович!

— Ты долго будешь обращаться ко мне так официально? — наигранно нахмурил брови Гурин.

— Не торопите меня.

— Хорошо.

— Я хотела спросить, а как быть с моей практикой?

— Какой еще практикой? — удивился Гурин и через мгновение понимающе кивнул. — Я все улажу, моя студентка. Не переживай об этом.

Оставшись одна, Мара тут же набрала номер Евдокии Ивановны. Ей не терпелось поделиться с ней неожиданной новостью. Это было невероятно, но произошло. От волнения пальцы Мары дрожали. Она даже не знала, сможет ли сейчас говорить. Ей хотелось то смеяться, то плакать от счастья. Услышав гудки, Мара замерла в предвкушении прекрасных минут общения с Евдокией Ивановной. Эта женщина наверняка разделит ее радость, приняв ее счастье целиком, безоговорочно.

А пока Мара ждала ответа, Эрнест Павлович спускался по ступенькам. Он никак не мог настроиться на деловой лад, на предстоящий разговор с партнерами, обеспокоенными сегодняшним происшествием. Он медленно шел, держась за гладкие прохладные перила, спрашивая себя: «Не нарушил ли ты данного себе обещания?» Однажды Гурин сказал, что Мара никогда не станет его любовницей. Он сдержал слово — совсем скоро она станет его женой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Наталия Рощина
Рыжее счастье