Петр Иосифович Динец

«Царствуй на славу!» Освободитель из будущего

© Динец П., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

* * *

Книга первая

Цесаревич

Глава 1

Я закрыл книгу и устало прикрыл глаза. Уже полночь, а завтра на работу. «Опять с утра буду как зомби», – подумал я. Есть у меня маленький фетиш: когда остается несколько страниц до конца книги, я обязательно должен их закончить, даже если, как сейчас, чувствую себя убитым после рабочего дня и знаю, что завтра с утра никакой кофе не поможет.

А что делать, если ты любишь читать? С детства глотаешь книги, и привычка читать для тебя так же естественна, как для некоторых привычка курить. Так что, заканчивая одну книгу, я автоматически начинал другую, а иногда почитывал несколько параллельно.

С утра действительно пришлось тяжело.

– По кофе? – спросил Сашок.

– Угу, – угрюмо ответил я, – без молока и много.

– Баба? – ехидно спросил он.

– Если бы, – ответил я, – так, нездоровое увлечение литературой.

– Понятно, – протянул он, но тему не продолжил. Мы с Сашкой – типичные рабочие приятели. С утра кофе вместе, в полдень обед, тоже вместе или в компании еще нескольких коллег. В пятницу пиво после работы. Вообще-то, ритуал распития пива предложил наш начальник в целях сплочения коллектива, но традиция не прижилась, и упавшее знамя подобрали мы с коллегой.

Вне работы мы не общались. Читать он не любил. Так что наши разговоры сводились к small talks, сериалам, коих мой приятель смотрел немерено, и Сашкиным же похождениям: реальным и мнимым. Мне нравились его оптимизм и жизнелюбие. Сам я относился к жизни более основательно, да и большинство моих друзей можно было смело причислить к «серьезным молодым людям». Поэтому мне импонировали беззаботные люди, даже если у нас не всегда было много общего.

Несмотря на недосып, день прошел на удивление быстро. На работе продолжался очередной аврал, и за бесконечными встречами да отчетностями день пролетел незаметно. Усталость свалилась на меня, как только я покинул офис. Спускаясь в лифте, я почувствовал опустошенность: как надувной шарик, из которого весь воздух выкачали. Прямо-таки рабочий отходняк.

Домой я добирался, как обычно, на подземке и в час пик, в набитом под завязку вагоне, так что за поручни можно было не держаться. Болтаясь в переполненном вагоне, я вспомнил о прочитанной давеча книге – биографии Николая Первого. Спорная личность. Одни считают его деспотом, другие – рыцарем самодержавия. Так получилось, что про Николаево царствие большинству известно по его началу и концу. То есть по восстанию декабристов и Крымской войне. Мало кто слышал про Русско-персидскую и Русско-турецкую (очередные) войны, про спасение Турции в борьбе против Али-паши, про подавление Польского и Венгерского восстаний. Об этом в основном знают специалисты или те, кто специально интересуется.

Многим Николаева эпоха видится как период застоя между царствованием Александра Первого с его драматичной борьбой с Наполеоном, и царствованием Александра Второго – царя-освободителя, погибшего от рук террористов. Я же думал о другом: имел ли Николай свободу выбора? Были ли его решения ошибочными или это послезнание потомков, и даже императоры не имеют свободы воли и скованы обстоятельствами?

Придя домой и наскоро поужинав дежурной яичницей с бутербродом, я засел за интернет. Прочитав книгу, люблю проверить информацию из других источников. Из любопытства и объективности ради. За что мне нравится Википедия, так это за ссылки. Начав читать одну статью, я перескакивал на другую, что давало более полную картину эпохи, начиная политическими раскладами и кончая технологиями.

Про Крымскую войну и ее героев – Нахимова и Корнилова я читал, будучи еще школьником. Гораздо меньше мне было известно про николаевских генералов: Паскевича, Ермолова и Дибича. Вот и захотел восполнить пробелы. Зависнув в интернете, я заснул только после полуночи, причем быстро, как будто свет в голове выключили. Если бы я знал, как пригодится мне любая крупица информации о времени Николая I, то всю ночь глаз не сомкнул бы, запоминая все, что смогу. Но что пользы в послезнании.

Проснулся я с удивительно ясной головой и без будильника. Без будильника, потому что кто-то тряс меня за плечо. Этот кто-то оказался седовласым старичком с большими и мохнатыми бакенбардами.

– Ваше высочество, – просительно сказал он, – вставайте, у вас классы вскорости, а вы еще не умывшимся.

Сначала мне показалось, что это розыгрыш, но быстро отогнал эту мысль. Во-первых, ни у кого не было ключей от моей квартиры, да и друзья у меня серьезные – такие не разыгрывают. А во-вторых, я знал этого старичка, да и обстановка комнаты выглядела знакомой.

Глава 2

Прошел уже месяц с тех пор, как я попал в прошлое. Мне же казалось, что прошла целая жизнь. То, что я переместился в ноябрь 1812 года, в тело Николая Павловича – будущего императора Николая I, я узнал в первый же день. Разбудивший меня Андрей Осипович, мой камердинер, помог умыться и сопроводил в классную комнату, где меня уже дожидались младший брат Михаил и Андрей Карлович Шторх – наш учитель политэкономии. Идея проводить урок политэкономии 16– и 14-летним подросткам в восемь утра была явно бредовой, плюс наш с Михаилом учитель делал это сухо и педантично, читая нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии.

Как оказалось, мое сознание наложилось на память реципиента, что очень мне помогло. Так как я помнил события и людей из жизни настоящего Николая и только поэтому не спалился. Узнавание людей и событий, с ними связанных, приходило само собой. Как будто кто-то подсказывал из-за плеча. Но все это происходило у меня в голове совершенно безотчетно. Странно, но я почему-то поверил в то, что произошло, практически моментально, и меня охватил ужас. Не ужас стать разоблаченным, а ужас одиночества. Мои родные и друзья, вся моя прежняя жизнь в один миг, без предупреждения, оказались в прошлом, то есть в будущем. Мир в одночасье изменился. Ведь уровень технологий значительно определяет бытие, а я переместился на двести лет в прошлое, в мир без интернета, телевизора, телефона, да и вообще, без многого того, что составляет нашу жизнь в XXI веке, и потому я чувствовал себя как ребенок, так как многому мне предстояло учиться заново. Например, привыкнув к клавиатуре и практически отвыкнув писать рукой, я должен был научиться писать пером без помарок. Вместо автомобиля пришлось осваивать езду верхом. И хотя тело реципиента помнило все эти навыки и исполняло их автоматически, у меня существовал диссонанс между моторикой и личными привычками. Со временем он сгладился, но первые месяцы это было довольно мучительно.

Я не знал, вернусь ли когда-нибудь в свое время, и поэтому, предполагая худший сценарий, решил максимально сжиться с этой эпохой и сделать мое пребывание здесь насколько возможно комфортабельным. Благо положение Великого князя, брата императора, весьма этому способствовало. Я не вынашивал далекоидущих планов по преобразованию страны, ведь я являлся простым человеком из будущего, который еще не чувствовал внутренней связи со временем, в котором очутился. А посему я решил пока не загадывать наперед, дабы не наломать дров. Послезнание давало мне некоторое преимущество, но не всегда знания, почерпнутые из книг, отражают действительность. Увы, но теория и практика – это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Первые дни я провел в каком-то оцепении, действуя на автомате, благо мне помогали память реципиента и интенсивность наших с Михаилом занятий. Общаться с семьей мне приходилось только за обедом и по вечерам. Так как, по-видимому, настоящий Николай был довольно рассеян и не испытывал особой тяги к учебе, моя молчаливость не выглядела чересчур подозрительной. Мой младший брат пытался было узнать, что со мной, но я сослался на усталость и беспокойство. Поскольку шла война с Наполеоном и все с тревогой воспринимали опасность, грозившую отечеству, это объяснение показалось Михаилу убедительным.

Несмотря на то что я попал в этот мир в разгар войны с Наполеоном, той, которая Первая Отечественная, события, происходившие на фронте, проходили мимо нас. Самого понятия «фронт» еще не существовало, все же масштаб был не тот. Хотя люди гибли тысячами и за победу над Бонапартом пришлось заплатить жизнями трехсот тысяч солдат и мирных жителей. Но в Гатчине, где я очутился, война казалась чем-то далеким. Конечно, в воздухе витало напряжение. Люди жадно ожидали новостей из армии и возле приезжих офицеров всегда толпились, спеша узнать новости. Но в этой атмосфере мы продолжали ежедневные занятия под ретивым генеральским оком Ламздорфа – нашего с Михаилом воспитателя. Это был типичный солдафон, деспотичный и ограниченный. Поставленный нам в воспитатели еще Павлом I, моим (то есть Николая) отцом, он оставался таковым и при брате моем, Александре. Матери моей, Марии Федоровне, которая жила с нами в Гатчине, почему-то импонировал этот деспотичный стиль воспитания – может, сказались ее прусские корни. Правда, по мере взросления мы стали все больше времени проводить с другими педагогами, которые преподавали нам право, экономику, математику, физику и военные науки: стратегию, тактику и инженерное дело.

Здесь я хочу сделать отступление и сказать пару слов о моей родне. Мария Федоровна была довольно деспотичной мамашей. Она беззастенчиво лезла в политику и пыталась влиять на решения сына – императора Александра. Будучи осведомлена о заговоре против своего мужа, Павла I, она и Александр фактически санкционировали его убийство, не предприняв ничего, чтобы его предотвратить. Неизвестно, было ли в их силах повлиять на заговорщиков – уж очень сильно не любили Павла при дворе, но они не очень-то и пытались. Правда, убиенный своим вздорным характером и сумасбродством, так сказать, не оставил себе шансов. Конечно, деньги и подстрекательство англичан легли на благодатную почву, но и без них у Павла имелось достаточно врагов. Он стоял на пути у больших денег, а это, как известно, чревато.

Мой брат Александр, став императором, стал также и главой семьи, заменив младшим, Николаю и Михаилу, отца. Будучи занят государственными делами и армией во время непрерывных Наполеоновских войн, он редко навещал нас. Поэтому так сложилось, что единственным близким мне человеком в семье стал Михаил.

Александр был человеком скрытным и непостоянным. Он увлекался то масонством, то православием, то приветствовал либеральные идеи, то проводил консервативную политику. Позже, когда я узнал его получше, мне думалось, что он разуверился в либеральных идеях и возможности их реализации в тогдашней российской действительности. Впрочем, по-настоящему Александра не знал никто: он всегда старательно скрывал свои чувства. По окончании войны он казался усталым и разочарованным. Но не буду забегать вперед.

Глава 3

В этот ясный и морозный день звуки разносились далеко по округе. Густая и нестройная толпа скопилась на берегу реки с непривычным для французского уха названием – Berezina, но лишь немногие из них смогли пробиться к двум понтонным мостам, построенным через реку. Сверху, где располагался полк Огюста Клермона, толпа походила на ручей, набирающий силу, который вот-вот прорвет плотину. Несмотря на огромное скопище людей, заполнивших все пространство до горизонта, было довольно тихо. Отчетливо слышались ругательства и окрики солдат, охранявших переправу, да визг пил и стук топоров саперов, которые по грудь в воде, среди редких льдин неустанно чинили расшатавшиеся опоры мостов.

Полк Огюста расположился на одной из возвышенностей, юго-восточнее переправы, с задачей прикрывать мост в случае появления русских. Он, как и остальные однополчане, понимал, что шансов выжить у них почти нет, потому что гвардия и все, кто в состоянии держать ружье, сейчас переходят через мосты. В случае появления русских они могли надеяться только на себя и на те куцые батареи, что успели переправить на противоположный берег.

Солдаты поредевшего полка группками расположились вокруг нескольких костров, пытаясь хоть немного согреться и попить горячей болтанки из муки с отрубями. Счастливчики, которым удалось раздобыть немного конины, жарили мясо прямо на углях. Фузилеры и гренадеры Великой армии ныне представляли собой печальное зрелище. Больше всего бросались в глаза обмотки на ногах. Сапоги у всех за время долгого отступления давно поистрепались, и дабы не обморозить ноги, солдаты обматывали остатки сапог шерстяными платками или просто обрезками ткани – кто что смог раздобыть в разграбленных во время летнего наступления русских деревнях. Остальная экипировка тоже имела явно неармейское происхождение. Большинство сидели одетые в крестьянские овчины, которые были по достоинству оценены отступавшими французами после того, как ударили первые морозы. Некоторые даже умудрились раздобыть настоящие меховые шубы. Черт с ней, что дамская, зато не замерзнешь. И вообще, шуточки по поводу одежки быстро прекратились, как только солдаты начали замерзать. Те, кто смеялся и брезговал, первыми остались лежать в сугробах вдоль Смоленской дороги.

– Чертов мороз, – сказал сидевший рядом капрал Удэ. Он был матерый вояка, этот Удэ, прошедший не одну кампанию. А теперь, вместо бравого капрала-великана на Огюста смотрел осунувшийся и оборванный нищий, со слезящимися от холода глазами и красным шелушащимся носом. Не то чтобы такой холод нельзя пережить. Но за месяц бесконечных переходов, без крыши на ночлег и со скудеющим рационом, когда дождь льет за шкирку, а ночью мягкий снег так обманчиво покоен, и закаленный ветеран может дать дуба. Первыми начали падать лошади, а за ними и люди. Их нынешний полк собрали с бору по сосенке, из поредевших дивизий Великой армии, но с Удэ Огюст был знаком c начала кампании, когда они оба служили под командованием маршала Виктора.

На реплику Удэ Огюст ничего не ответил.

– Эй, Жан-Пьер, как твой суп, закипел уже? – спросил Удэ кашеварившего фузилера.

– Скоро, – ответил тот, – сейчас отрубей досыплю, и можно приступать.

– Это хорошо, – ответил Удэ, – а то у меня с утра все нутро промерзло. Эх, сейчас бы этой русской водки, а, Огюст? – спросил он. – Помнишь, как тогда, в Москве?

– Еще бы, – фыркнул тот, – ты тогда так надрался, что полковник приказал оставить тебя на три дня в карцере «для протрезвления».

– Да, славная была попойка, – мечтательно произнес Удэ. – Если бы не пожар, так я действительно просидел бы там эти три дня, а так уже назавтра выпустили, – сказал он и засмеялся сиплым, простуженным смехом.

– Водку ему, – ворчливо отозвался кашеваривший Жан-Пьер. – Ты бы лучше конины где-нибудь раздобыл, а то этого кусочка даже младенцу маловато будет, а нас здесь десяток.

– Я вот подожду, пока ты сдохнешь, и, пожалуй, тебя попробую, – оскалился Удэ. – Вон почитай уже месяц, как нормально не ели, а ты все так же упитан. – Он опять засмеялся своим лающим смехом.

Сидевшие вокруг костра заржали удачной, по их мнению, шутке. Смертью солдата не удивить, а после этого похода смерть иногда и вовсе была избавлением.

– Все, хватит зубоскалить, – строго сказал Жан-Пьер. – Варево уже закипело, так что налетайте, пока не остыло. – Сидящие вокруг костра солдаты зашевелились, подставляя кружки и миски под черпак, которым ловко орудовал кашевар. У них еще оставалось немного сухарей и галеты, которыми они разнообразили этот скудный рацион. Когда котелок опустел, Удэ облизнул свою ложку и спросил:

– Помнишь Мишеля, того усатого, который был с нами при Смоленске?

– Еще бы, – ответил Огюст. – Этот прохвост до сих пор должен мне двадцать франков.

– Ну, ты их еще долго не увидишь, – ухмыльнулся капрал, – его перевели в корпус Нея и после ранения отправили на родину.

– Наверное, теперь он по Парижу прогуливается, а мы здесь мерзнем, – пробурчал Огюст. – А откуда ты о нем узнал?

– Недавно на привале разговорился с одним гренадером. Вспоминали общих товарищей. Он мне и рассказал о Мишеле – они сражались вместе под Красным, где Мишеля ранили. Впрочем, может, это и к лучшему, а то замерз бы где-нибудь по дороге. – Удэ закончил рассказ и спросил: – А что говорит капитан?

Огюст пожал плечами и ответил:

– Нам приказано оставаться здесь, пока все не пройдут.

Удэ нахмурился.

– Половина и так здесь останется, – сказал он, указывая вниз на толпу, скопившуюся у моста. Он был прав. Люди сидели у редких костров, пытаясь хоть как-то согреться. Многие приваливались к телегам или к своим товарищам, стараясь обмануть холод. Апатия, предвестница смерти, витала в воздухе. Вдруг издалека раздались звуки выстрелов.

– Началось, – мрачно заметил капрал. Он выхватил свое ружье из пирамиды и побежал в колонну, которая строилась вокруг капитана Ожерона. Судя по отдаленному гулу, это были казаки или регулярная конница, а их лучше встречать в каре. В рассыпном строю против них много не навоюешь.

Люди внизу зашевелились, раздались крики, плач. Вскорости появились несколько всадников, которые подскакали к палатке полковника. Оказалось, что передовые части русских, из армии адмирала Чичагова, находятся в двух милях от переправы. На подходе к мостам началось столпотворение. Все пришло в движение; охранявшие переправу солдаты и кирасиры с трудом сдерживали этот натиск. Началась давка.

Гул копыт нарастал. На соседнем пригорке показалась линия всадников: их оголенные клинки поблескивали на тусклом зимнем солнце. Огюст оглянулся назад, в сторону ставшей столь далекой переправы, и последнее, что он увидел перед боем, был слегка припорошенный снегом возок императора, пересекающий мост на запад. А гул копыт все нарастал.

Глава 4

Рождество 1812 года я отмечал в Петербурге. Столица гудела рождественскими балами. Настроение у всех было приподнятое. Бонапарт покинул Россию: на глазах у изумленной Европы непобедимый доселе полководец фактически бежал, а его армия не существовала более.

Двадцать пятого декабря Александр издал манифест об окончании Отечественной войны. В манифесте предписывалось ежегодно, на Рождество, отмечать День Победы[1]. Прочитав манифест, я поразился, так как это очень походило на столь знакомый День Победы – 9 мая, который тоже праздновался в честь окончания Отечественной войны. И вообще, очень многое из происходящих событий напоминало мне о другой Отечественной войне – войне с немцами. В обоих случаях Россия воевала с завоевателем, покорившим большую часть Европы, и в каждом случае сначала никто не сомневался в поражении России, ибо захватчики доходили до Москвы. Но, как и сто тридцать лет спустя, страна выстояла, попросту поглотив орды завоевателей. Кстати, единственным европейским союзником в обеих войнах являлась Англия. И наконец, и сейчас, и в моем будущем русская армия, наученная кровавым опытом, превратилась в грозную силу и жандарма Европы.

Под Рождество я впервые увидел старших братьев. Александр, будучи занят военными делами, к нам не наведывался и, указывая на тревожные времена, настаивал, чтобы мы оставались в Гатчине. Впрочем, это было к лучшему. Месяц, проведенный в этом мире, не прошел для меня даром. Несмотря на память реципиента, мое поведение могло выдать меня. Не так уж это и легко 32-летнему мужику попасть в тело шестнадцатилетнего подростка царских кровей и вести себя естественно. Добавьте двести лет разницы во времени и понятиях, и вы поймете, что это практически невозможно. Даже если я помнил, с кем разговариваю, не знал, что и как говорить. А жесты? Ведь разница в характере и темпераменте влияла на мою жестикуляцию. Да и к телу реципиента еще требовалось привыкнуть. Разный возраст, рост, мускулы лица, звук голоса. Пришлось взвешивать каждое слово, делать физические упражнения и гримасничать, чтобы привыкнуть к новой оболочке. Мне очень помогло общее состояние тревоги и напряжения. Окружающие стали более рассеянны, что позволяло ссылаться на обстоятельства или уводить разговор на новости из армии.

На этой веренице торжеств я успел познакомиться со всеми мало-мальски значимыми сановниками империи. После первой беседы напряжение спало и все пошло как по маслу. Разговоры сводились к нескольким стандартным темам: о победе русского оружия, о мудрости моего брата, не желавшего вести переговоры с Наполеоном, и о прекрасном бале, на котором мы сейчас находимся. Более старые из придворных позволяли себе сказать, насколько я вырос и возмужал. Поэтому, поднаторев в светских беседах на первом балу, на остальных я чувствовал себя увереннее, сводя беседу к знакомым штампам.

Для придворных я был лишь подростком, одним из Великих князей, но не наследником престола, коим считался Константин, а посему никакой величины для них не представлял, и от меня никто не ожидал откровений на военные или политические темы. Разговоры со мной вели в основном из вежливости, стараясь поскорее переместиться к более значимым персонам, в первую очередь к моему старшему брату. Все это было мне на руку, ибо позволяло воочию познакомиться со всеми значимыми фигурами в империи, не подставляясь.

Из сверстников на балах присутствовало множество княжеских и графских фамилий. С ними мне было неинтересно, так как настоящий я был взрослым дядей и переживания подростков меня особенно не волновали. Большинство моих сверстников более интересовались противоположным полом или военной службой, что вполне понятно, ибо балы зачастую служили трамплином для социального или карьерного роста. На них у молодых людей имелась отличная возможность присмотреть себе невесту и быть представленным сильным мира сего. Да и родители их не сидели на месте, всячески пытаясь продвинуть свое чадо.

Первого января 1813 года в Петербурге служили молебен по случаю избавления России от иноплеменного нашествия. Перед тем как отправиться в Казанский собор, Анна – моя сестра вручила мне выигранный рубль. В сентябре, когда пала Москва и когда казалось, что война проиграна, я, то есть Николай, поспорил, заявив, что до начала 1813 года в России не останется ни одного неприятеля. И вот теперь она вручила мне выигранную монетку.

– Помнишь? – улыбнулась она.

– Помню, – я тоже улыбнулся и бережно спрятал монетку за галстук.

Битва при Березине являлась окончательным разгромом Великой армии. Французы потеряли около тридцати тысяч убитыми, ранеными и пленными. И хотя, как оказалось впоследствии, на других направлениях французы и их союзники пострадали меньше и часть из них избежала плена, тем не менее, из 600-тысячной армии Наполеона назад вернулось порядка семидесяти тысяч деморализованных солдат. Это сразу изменило европейский пасьянс. Стало ясно, что недавние союзники повернутся против Наполеона и по весне война разгорится с новой силой.

На военном совете приняли решение присоединиться к коалиции против Наполеона и послать для этого войска в Европу. Кутузов категорически возражал против сего плана. Он считал, что русская армия свою задачу выполнила, а посему нечего впутываться в европейские расклады и проливать русскую кровь. Как показали дальнейшие события, он был прав. Но Александр настоял на нашем участии. Что повлияло на его решение – союзнические обязательства, страх перед новым усилением Бонапарта, личные счеты с Наполеоном или антифранцузская позиция Марии Федоровны – я не знал, но по весне, как только земля подсохла, русская армия, подтянув резервы, выступила в Заграничный поход.

Глава 5

Последующий, 1813 год прошел быстро. Я все больше привыкал к этому миру. В Европе громыхали сражения, а в Гатчине мы с Михаилом продолжали классные занятия. Это пребывание в маленьком, закрытом мирке, как ни странно, помогло скорее приспособиться к повседневной жизни этого века, и бытовые неурядицы все реже возбуждали мое раздражение и растерянность.

Более всего меня тяготило отсутствие секса и туалетной бумаги. И если к местным заменителям туалетной бумаги я кое-как привык, то с исчезновением секса из жизни смириться было гораздо тяжелее. Привыкшего к регулярному сексу и попавшего в тело шестнадцатилетнего подростка, с его гормонами, меня чуть ли на стены не бросало. Но, увы, секс в моем положении стал почти невозможен. Россия начала XIX века являлась страной патриархальной, где религия была частью повседневной жизни. Более того, за моим поведением пристально наблюдали маман и цербер Ламздорф. Большую часть дня я проводил за занятиями или с братом – все время на виду. Спать ложились здесь рано, ведь электричества еще не изобрели. Как вы понимаете, ни баров, ни дискотек, ни интернет-чатов здесь тоже не существовало. Если я и присутствовал на балах – местном эквиваленте дискотеки, то и там все было безнадежно. Вы когда-нибудь ходили на дискотеку с родителями? Если вы все-таки ответили «да», то пытались ли вы соблазнить даму под пристальным взглядом ее и своей маман? Кроме этого, именно мое положение Великого князя и члена царствующей фамилии создавало дополнительные препятствия. Ведь заведи я любовницу среди статс-дам, всегда существовал риск, что кто-то попытается улучшить свое материальное или социальное положение через постель, а этого моя деспотичная матушка не стала бы терпеть. Но, как говорит народная мудрость, если очень хочется, то можно. Поэтому, несмотря на трудности, я терпеливо выискивал решение. Наиболее безопасным вариантом мне казались горничные. Благо Гатчина являлась этаким большим поместьем, и совершая пешие или конные прогулки, я заодно присматривался к женскому полу. В итоге все выгорело. Была безлунная ночь, был сеновал, была она и был я, а остальное не ваше дело.

Надо сказать, что женщины в XIX веке не брились, да и душевых еще не существовало, а посему никто регулярно не мылся. Добавьте к этому плохое качество мыла и его недоступность большинству. Другая диета и другой запах парфюма. Поэтому с личной гигиеной дело обстояло не очень. Все это значительно отличало женщин XIX века от их современниц века XXI. Так что если бы не долгое воздержание, то я, наверное, перетерпел бы еще, пока не привыкну к местным реалиям.

Поначалу меня поразил факт быстрого старения. Люди старели очень быстро: в 35–40 лет мужчины выглядели стариками, с гнилыми зубами и морщинами – сказывалось отсутствие медицины, лекарств, дантистов и пластических хирургов. Женщины выглядели не лучше, особенно крестьянки, а ведь страна на 95 процентов была крестьянской. При разговоре с глубоким стариком, мне не верилось, что моему собеседнику всего сорок лет.

За прошедший год я возмужал и обрел некоторую самостоятельность. Курс моего образования закончился, и мне предстояло проходить службу в одном из гвардейских полков. И хотя в моем времени мне исполнилось бы 33 года – явно не призывной возраст, я радостно ждал перемен. Жизнь под надзором матушки и Ламздорфа мне осточертела. Плюс армейский опыт был необходим для приобретения практических знаний и для установления нужных связей.

В начале 1814 года маман наконец-то разрешила нам с Михаилом выехать в действующую армию, которая воевала в Европе, и 5 февраля 1814 года мы в сопровождении неусыпного Ламздорфа покинули Петербург. Так закончилось мое детство в этом мире.

Глава 6

Мелкий дождь, что моросил с самого утра, и солдатские сапоги превратили землю в чавкающее месиво. А от пороховой гари этот холодный октябрьский день казался еще более серым. Сквозь пелену дыма тут и там пробивались вспышки орудийных залпов, которые тонули в общей какофонии боя. И лишь отблески пожара горящей неподалеку деревни немного освещали горизонт.

Бой начался с самого утра артиллерийской перестрелкой. Вскоре орудия грохотали по всему фронту, и с ними огромные людские массы пришли в движение. Разноцветные фигурки солдат стройными колоннами, под барабанный бой двигались навстречу друг другу. И хотя разрывы шрапнели оставляли глубокие прорехи в этих колоннах, строй смыкался вновь, и колонны продолжали свое, казалось неумолимое, движение. Полковник Ефремов, командующий лейб-гвардии казачьего полка, наблюдал за началом боя, находясь в резерве, подле штаба, где пребывали их величества и главнокомандующий Шварценберг. Но через полчаса пороховой дым заволок всю долину, где разворачивалось сражение, и с высот, где находился резерв, стали видны лишь отдельные фрагменты боя, когда ветер разгонял дым и в сероватых прорехах возникали силуэты солдат, уже сошедшихся в рукопашной.

К десяти утра, через два часа после начала боя, деревня Вахау, где находились войска под непосредственным командованием Наполеона, была взята штурмом русскими и прусскими дивизиями, при содействии кавалерии генерала Палена. Но французы и не думали отступать. Сосредоточив огонь сотни орудий на деревне, они вынудили союзников оставить с таким трудом занятую позицию. Превращенная в щебень деревня пылала, и отблески этого пожара слегка освещали поле боя. Так как, несмотря на полдень, в низине, у высот, царили сумерки, в которые и вглядывался полковник, пытаясь определить по звукам артиллерии, где сейчас идет бой и что вообще творится внизу.

Их величества и главнокомандующий имели более полную картину происходящего, ибо каждые несколько минут к ним подскакивали адъютанты с известиями от командиров дивизий и бригад. Палатка для главнокомандующих едва вмещала коронованных особ и начальников их штабов, так как была рассчитана только на половину присутствующих. Но сейчас на кону стояло очень многое, и это генеральное сражение, которого так ждали и так опасались, должно было переломить ход кампании, а ежели повезет, то и вовсе сокрушить французов. Вот потому и решили императоры лично присутствовать на поле боя, дабы подстегнуть нерешительных и поднять мораль союзных войск. Подле палатки соорудили несколько импровизированных столов, за которыми разместилась часть свиты.

Чтобы уберечь гвардейский резерв от излишних потерь, большинство солдат разместили за гребнем холма. Казаки стреножили коней и, усевшись возле, ожидали своего часа. Так как бой шел в четырех верстах от штаба союзников, ядра до них не долетали, и казачки в ожидании травили байки и делились мнениями насчет хода битвы. Хотя говорить стало трудно, ибо грохот орудий заглушал все вокруг. Даже на холме, где находился Ефремов, земля дрожала под ногами, отчего кони иногда поднимали голову, будто проверяя, что же это такое творят люди друг с другом.

Увидев очередного адъютанта, скачущего обратно на передовую после передачи новостей императору, полковник остановил его, дабы узнать новости. Адъютантом оказался молодой корнет князь Кудашев, знакомый Ефремову по Петербургу.

– Василий Александрович, что там внизу происходит? – спросил казак.

– Ничего нового, Иван Ефремович, – крикнул корнет ему в ухо. – Наши опять выбили французов из деревни и согнали их с высот, но те контратакуют. Генерал Мезенцев еле держится и просил прислать подкрепления.

– А император чего? – коротко поинтересовался полковник.

– Ответил, что подкрепления будут через три часа. Резервный корпус еще на марше.

– Черт побери, ежели генерал не сдюжит, французы могут и к нам прорваться. А ведь там их величества и весь штаб.

– Должны выдержать, – прокричал Кудашев, – прусаки бригаду в подкрепление прислали, но у нас порох подходит к концу. Никак обозные к передовой пробиться не могут. Французы их еще на подходе расстреливают. – Корнет помолчал секунду, а потом добавил: – Господин полковник, мне обратно пора. Надеюсь, что удержим французов, – адъютант козырнул и натянул поводья.

– Спасибо, корнет, – Ефремов козырнул в ответ, – предупрежу своих молодцов, чтобы были наготове.

Корнет Кудашев ошибся. Наполеон, увидев возможность прорвать истощенный атаками фронт союзников, подготовил сюрприз. Сосредоточив десять тысяч сабель в один мощный кулак, император скомандовал наступление. Из-за пороховой завесы союзники вовремя не заметили этот маневр.

В три часа пополудни, когда шум боя усилился и начал приближаться к штабу союзников, прискакавший лейтенант сообщил, что французы под командованием Мюрата смяли русско-прусскую линию и теперь наполеоновские кирасиры и драгуны под прикрытием артиллерии мчатся прямо на высоты, где находятся их величества. В голосе лейтенанта слышалось отчаяние, ибо сил, чтобы сдержать этот бешеный натиск, попросту не осталось.

– По коням, – рявкнул Ефремов, и казаки, вмиг оседлав коней, образовали линию, выехав на гребень холма. Оттуда уже стали видны закопченные кирасы французов и красные мундиры драгунов, которые, как волна, накатывали на русские позиции. Поблизости стала шипеть шрапнель полевых пушек, зарываясь в чавкающее после дождя месиво.

Вынув саблю и указав клинком на ряды французских кирасир, он прокричал:

– За бога, царя и отечество! – и, тронув коня, перешел в рысь. За ним лавиной тронулся весь полк, чтобы остановить французов и продержаться до прибытия подкреплений. С ходу полк врезался в ряды кирасир, дабы замедлить их наступательный порыв. Проскочив первый ряд, полковник саблей сшиб оказавшегося сбоку француза и, увидев орущего кирасира-великана с левой стороны, дал шенкеля коню, чтобы уйти от удара. Потом, чуть повернув коня в сторону, ударил другого кирасира в незащищенную спину. Великан-француз с ревом врубился в ряды казаков позади полковника, но через мгновение упал с коня, сраженный выстрелом в упор.

В одно мгновение ряды русских и французов смешались – командовать разрозненными группами всадников стало невозможно. Началась обыкновенная свалка, что было на руку казакам, ибо французы потеряли свой наступательный порыв, а их артиллерия, боясь задеть своих, прекратила обстрел. Ряды кирасир построились довольно плотно для атаки, и схватка получилась очень тесной. Подчас люди соприкасались коленями, били друг друга локтями, рубили саблями, кое-где звучали выстрелы. Полковник был опытным воякой, с детства приученным к битве, и дрался хладнокровно. Впрочем, кирасиры тоже дрались отчаянно, и за полчаса лейб-полк потерял треть своего состава. Никто из противников не собирался уступать, но французы начали давить массой, и положение стало совсем отчаянным, когда, наконец, подоспели подкрепления.

– Наши! – закричали казаки и с новой яростью набросились на противника. Ефремов оглянулся назад и увидел лавину всадников, галопом скакавших в их сторону. «Успели», – с облегчением подумал он. Через минуту подоспевшие уланы с криком навалились на уже порядком подуставших французов, и полковник, получив минуту передышки, собрал вокруг себя уцелевших всадников для повторной атаки. Теперь уже русские теснили французов, шаг за шагом сгоняя их с гребня холма.

– Жмите их, робята, – прокричал Ефремов своим, указывая на правый фланг французов. Лейб-гвардейцы мигом выстроились в колонну, дабы зайти в тыл отступающим кирасирам. В это время с левого фланга раздались звуки трубы. Это наконец-то подоспели драгуны. Французы, преследуемые массой русской кавалерии, были отброшены назад, на исходные позиции.

Вечером, когда наконец битва затихла и стороны разошлись по бивуакам, Ефремов проезжал по разрушенной деревне. За этот кровавый день Вахау три раза переходил из рук в руки, и везде взгляд полковника натыкался на горы трупов. Русские солдаты лежали вперемешку с французами, и языки пламени из тлевших развалин создавали зловещий, багровый отсвет. Как будто здесь и сейчас состоялась библейская битва Гога и Магога, а врата преисподни, на минуту приоткрывшись, показали свое отвратительное, кровавое нутро.

В деревне Ефремова нагнал поручик – адъютант императора Александра – с повелением прибыть со своим полком в ставку его величества. Когда казаки выстроились перед вышедшим из палатки государем, Александр лично поблагодарил весь полк за отчаянную отвагу, которая спасла этот день, и наградил Ивана Ефремовича орденом Св. Георгия 3-й степени.

Следующим утром сражение разгорелось заново, и пушки вновь грохотали до вечера по всему фронту, и смерть в который раз собирала обильную жатву. Лишь на третий день побежденный Наполеон отступил и с остатками своей армии начал отходить к границам Франции. Из полумиллиона солдат, схватившихся в этой битве, пятьдесят тысяч навсегда остались на полях и высотах вокруг Лейпцига. Потомки назовут это сражение Битвой народов.

Глава 7

Февральский вечер в Берлинском дворце выдался суматошным. Ожидался визит Великих русских князей: Николая и Михаила. Лакеи расставляли серебряные и фарфоровые сервизы, до блеска протирали бокалы, а на кухне вереница поваров колдовала над яствами. В Зеркальной зале, где принимали высоких гостей, устанавливали свечи на люстре и стенах. Отражаясь в зеркалах, свет создавал причудливый танец, а мягко падающий снег за окном создавал поистине сказочную и торжественную обстановку.

Принцесса Шарлотта, полное имя которой произносилось как Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина, в свои пятнадцать лет была высока, стройна и изящна. Дочь королевы Луизы, признанной красавицы Европы, внешне она походила на мать. Родившись в столь неспокойную эпоху, за свои пятнадцать лет она успела пережить бегство с семьей в Восточную Пруссию, несколько лет лишений, которые свели в могилу ее мать, и непрерывную череду войн. Но, несмотря на эти испытания, девочка отличалась жизнерадостностью и непосредственностью.

Сейчас же Шарлотта смотрелась в зеркало и с помощью служанки поправляла свои локоны. Родители Шарлотты уже задумывались о потенциальных женихах. И хотя вокруг еще шла война, это не являлось препятствием для политики. Великий князь Николай Павлович приходился братом императору Александру, союзнику Пруссии, поддержавшему королевскую семью в тяжелое время. А после разгрома Наполеона престиж России и императора достиг небывалых высот. Поэтому, несмотря на то что престол юному князю не светил, укрепление связей с Русским императорским домом приносило политическую выгоду. А посему Шарлотта была особенно взволнована – кто знает, может, этим вечером она встретит своего будущего жениха.

Когда кареты с гостями подкатили к парадному крыльцу, король Фридрих Вильгельм со всей семьей встретил их в парадной зале. Встреча не считалась официальной, да и гости, хоть и являлись братьями императора, однако и возрастом не вышли, и влиянием не наделены. А посему, можно сказать, встречали по-семейному. «В такой обстановке молодежь будет чувствовать себя раскованнее, и легче присмотреться к Николаю», – думал Фридрих Вильгельм. Ведь, несмотря на политику, он был отцом, а Шарлотта была его любимицей. Потому он не менее дочери желал познакомиться с потенциальным женихом. Про себя он потихоньку вздыхал, понимая, что это, возможно, первый шаг, который разлучит его с дочерью.

Шарлотте Николай сразу понравился: высокий, статный, немного худощавый, с прекрасными манерами. Неделя, которую Никс провел в Берлине, пролетела быстро. Она каждый день, еще с вечера, ждала завтрашней встречи. При молчаливом одобрении взрослых молодые люди много времени проводили вместе, насколько позволяли приличия. Поэтому, когда он уезжал, она знала, что полюбила, и полюбила на всю жизнь.

Глава 8

Отправляя меня в европейский вояж, маменька прозрачно намекнула присмотреться к Шарлотте Прусской. Мол, говорят, она красавица, вся в мать. Вообще Германия считалась этакими царскими конюшнями для остальной Европы, в том числе и для Романовых. Так, например, моя матушка, Мария Федоровна, была в девичестве Вюртембергской принцессой. Дело в том, что исторически Германские земли состояли из множества независимых или полузависимых королевств, княжеств и прочее, бывших частью Священной Римской империи. Наполеон расформировал большую часть этих образований и взамен Священной Римской империи создал Рейнский союз. Таким образом, триста пятьдесят лоскутных королевств и княжеств в одночасье превратились в сорок государств и независимых городов. Большинство вчерашних королей и герцогов остались без работы. Такой большой пул королевских домов давал огромный выбор при подборе потенциальных невест. Поэтому так сложилось, что в жилах большинства императорских или королевских дворов Европы текла большая доля немецкой крови, а многие императорские дворы являлись родственниками. Получалось, что брак, например, с родом Оболенских считался мезальянсом, хотя они вели свой род от Рюрика и, владея тысячами крепостных, являлись весьма состоятельным родом. А брак с захудалой немецкой принцессой, пусть и без королевства, зато из «королевского» рода, считался комильфо. Так же обстояло дело и в Англии, и во Франции, да и в остальной Европе. Оттого поездка в Европу, помимо поучительной, имела еще и матримониальную цель. Впрочем, я не возражал, так как у меня имелся тут свой интерес.

За год, проведенный в этом мире, у меня было время подумать, что делать дальше и как это можно сделать. Историю XIX века я знал неплохо, во всяком случае, основные события и даты. Это послезнание давало мне преимущество в планировании следующих шагов. Здесь главное было не перемудрить, так как желание что-то изменить могло привести к еще более худшим последствиям. Великие реформы обычно происходят с большими потрясениями, и результат зачастую бывает противоположным желаемому. Легко осуждать власть имущих за то, что они сделали или, наоборот, не сделали. На самом деле, большинство из них имеет очень небольшой выбор решений, который ограничен интересами и возможностями других сторон. Ведь мы не живем в вакууме, и любое наше решение влияет на других и не всем нравится. А если не нравится, значит, они будут ему противодействовать. Так же как и мы противодействуем тому, что не нравится нам. В краткосрочной перспективе можно наплевать на противодействие других, но вопрос в том, насколько долгосрочный результат соответствует нашим интересам.

Например, мой брат Александр решил присоединиться к коалиции против Наполеона. Здесь была замешана и его личная неприязнь к Бонапарту, и желание избавить империю от новых угроз. В краткосрочной перспективе могущество России и влияние самого Александра на европейские дела возросли, что приятно щекотало самолюбие, но в долгосрочной перспективе Россию стали опасаться как нового гегемона, что увеличило противодействие интересам России. После катастроф Испанской и Русской кампаний возможности Наполеона так сильно уменьшились. Множество ветеранов погибло, а новые рекрутские наборы давали необстрелянных юнцов и вызывали ропот в самой Франции. Поэтому с Наполеоном справились бы, наверное, и без нас, а если и нет, то он продолжал бы оставаться угрозой миру в Европе. То есть притягивать нездоровое внимание англичан, пруссаков и австрияков к себе. А Россия, оставаясь в стороне, могла бы пожинать политические дивиденды. Но случилось то, что случилось, и я в свои шестнадцать лет повлиять на это никак не мог.

С другой стороны, я знал, что в итоге мой реципиент стал императором, хотя в 1814 году это казалось нереальным. Ибо Александр был еще довольно молод и имел шанс на рождение наследника. А если с наследником не выйдет, имелся другой старший брат – Константин, который и считался пока наследником престола. Но я знал, что именно Николай в итоге займет Российский престол, и посему считал, что, если буду вести себя «естественно» и не наломаю дров, я все же стану императором и приобрету реальную возможность кое-что сделать иначе, а кое-что и вообще не сделать.

Я также понимал, что в будущем мне понадобятся соратники, которые меня поддержат и которые будут во мне заинтересованы. Для этого предстояло налаживать связи в армии и в администрации, чтобы сформировать свою команду будущих потенциальных менеджеров. Поэтому для меня поездка в Европу являлась возможностью встретиться со многими влиятельными людьми и завязать первые нужные знакомства.

Первой моей остановкой в Европе был Берлин, где я впервые увидел Шарлотту. Я не возражал против матримониальных планов брата и матушки, ведь свадьба с Шарлоттой являлась одним из ключевых моментов в жизни Николая и одной из причин, из-за которой он стал императором, в обход бездетного Константина. Но также хотелось, чтобы она мне понравилась.

Я знал, что настоящий Николай влюбился в Шарлотту с первого взгляда, и был полон любопытства, какова она, моя будущая жена. Я даже опасался что-либо испортить, так как мне, настоящему, исполнилось 33 года и мое поведение и чувство юмора могли быть иными, чем у семнадцатилетнего Николая. Но все прошло замечательно. Видимо, чему быть, того не миновать.

Прусская принцесса оказалась довольно высокой и миловидной и действительно походила на Луизу, свою мать. По крайней мере, если верить портретам Луизы. Со временем она обещала стать очень красивой женщиной – с прекрасной фигурой и осанкой. За обедом у нас не имелось возможности пообщаться, но после, когда взрослые перешли к игровым столам за партию в вист и триктрак, молодежь, то есть мы с Михаилом и трое Гогенцоллернов – Вильгельм, будущий император Вильгельм I, Шарлотта и Карл – разговорились. Фридрих Вильгельм, старший сын и наследник, отсутствовал, будучи при армии. Чтобы разрядить атмосферу, я пошутил насчет строгости Ламздорфа, и мы с Мишкой рассказали о нашем путешествии в Берлин. Далее беседа потекла более непринужденно, благо у нас имелось много общего. Молодые Гогенцоллерны стремились на войну, на которую их, по малолетству, не пускали. Разговор шел в основном о войне, об устройстве армии и о прошедших битвах. Только присутствие Шарлотты немного разбавляло этот разговор. Мишка разошелся, рассказывая Гогенцоллернам о Бородине и Красном, что позволило мне перекинуться с Шарлоттой парой слов наедине.

Так как взрослые не препятствовали нашему общению, за время, проведенное в Берлине, мы с Шарлоттой виделись по нескольку раз в день, и, хотя для меня она была еще девочкой, мне понравились ее веселый нрав и непосредственность. Ничего определенного произнесено не было, но мы обещали писать друг другу. Поэтому я покидал прусскую столицу в приподнятом настроении. Первый шаг был сделан.

Глава 9

Гвардия стояла шпалерами вдоль громадного двора. Впереди стояли ветераны, а позади – молодая гвардия. Желтое апрельское солнце тускло освещало серые дворцовые стены и играло на примкнутых байонетах. Обветренные лица солдат под мохнатыми медвежьими шапками выглядели хмуро. Они прошли с императором не одну кампанию, с честью пронеся императорских орлов через всю Европу. Маленький капрал был для них отцом, а армия стала их семьей. Теперь император их покидал. Они остались без отца.

Среди рядов молодой гвардии стоял и Огюст. Когда у той полузамерзшей речки их полк прикрывал отход императора, он не думал, что выживет. Казаков они встретили в каре и отогнали, но за казаками шли пехота и пушки. Картечь уполовинила их ряды, а русская пехота штыками прижала к реке. Мосты уже были взорваны, и Огюст, чудом не раненный, вброд перешел ледяную речку и из последних сил вскарабкался на крутой противоположный берег, где и свалился без сил. Он бы там и замерз, когда лежал без памяти, но его подобрали отходившие последними поляки и на плаще тянули его несколько лье до бивуака. Удэ остался на том берегу. Его ранило, когда они с боем отходили к речке, и что с ним стало далее, Огюст не знал.

Так как новая армия, собранная Наполеоном, состояла в основном из новобранцев, а ряды гвардии поредели, Огюста приняли в молодую гвардию, учитывая его боевой опыт и заслуги. Теперь же, после еще нескольких сражений, бесконечных переходов, голода и лишений, он стоял среди товарищей на этом плацу и не понимал, что его война уже кончилась.

Створки дверей распахнулись, и к ним вышел император. Знаменоносец преклонил знамя старой гвардии, и барабаны дали бой.

– Солдаты, – обратился император к гвардейцам, – вы мои старые товарищи по оружию, с которыми я всегда шел по дороге чести, нам теперь нужно с вами расстаться. Я мог бы дальше оставаться среди вас, но нужно было бы продолжать жестокую борьбу, прибавить, может быть, к войне против иноземцев еще войну междоусобную, и я не мог решиться разрывать дальше грудь Франции. Пользуйтесь покоем, который вы так справедливо заслужили, и будьте счастливы. Обо мне не жалейте. У меня есть миссия, и чтобы ее выполнить, я соглашаюсь жить: она состоит в том, чтобы рассказать потомству о великих делах, которые мы с вами вместе совершили. Я хотел бы всех вас сжать в своих объятиях, но дайте мне поцеловать это знамя, которое вас всех собой представляет… – Наполеон дальше не мог говорить. Его голос пресекся. Он обнял и поцеловал знаменосца и знамя, быстро вышел и, простившись с гвардией, сел в карету. Кареты умчались среди криков: «Да здравствует император!» И тут Огюст расплакался.

Глава 10

На войну мы с Михаилом не попали из-за медлительности Ламздорфа. Впрочем, его медлительность объяснялась наказом Александра, который не желал нашего появления на фронте во время боевых действий. Вследствие чего мы ехали кружным путем, по дороге навестив кучу родственников, в том числе и мою старшую сестру Марию Павловну – супругу герцога Саксен-Веймар-Эйзенахского. Конец войны мы встретили в Швейцарии, откуда Александр приказал нам ехать в Париж.

В Париже я встретил своего друга детства Владимира Адлерберга, уже боевого гвардейского офицера. Точнее, друга настоящего Николая, но память реципиента и здесь не подвела. Тем более что за прошедший год мы обменялись двумя-тремя письмами, так что я был осведомлен о главных событиях, произошедших в его жизни за последний год. Владимир был типичным молодым ветераном, в свои двадцать четыре года успев поучаствовать в дюжине сражений, в том числе и при Бородине, и под Лейпцигом, дослужившись по подпоручика.

Там же, в Париже, я впервые познакомился с лучшими боевыми генералами русской армии. Двое из них – Иван Федорович Паскевич и Алексей Петрович Ермолов – сыграли немаловажную роль в моей жизни. Оба генерала разнились характерами и темпераментом, что частично объясняло их дальнейшую неприязнь. Я довольно много времени проводил с каждым из них, обсуждая прошедшие кампании. Это дало мне возможность поближе с ними познакомиться, а также лучше понять оперативное искусство этого времени, проблемы и лимиты логистики, достоинства и недостатки разных видов вооружения. Им льстило, что Великий князь, брат императора, интересуется их «работой» и почтительно выслушивает их пояснения. Я надеялся, что произвел на этих маститых генералов хорошее впечатление. От этого многое зависело в моих дальнейших планах.

Среди этой блестящей плеяды русских генералов не хватало Кутузова. Старый фельдмаршал не дожил до конца войны и был похоронен в Казанском соборе. Я сожалел, что он не дожил до окончательной победы над Наполеоном, хотя, конечно, в победе этой он не сомневался. Я вспоминал, что в моем времени многие сомневались в его полководческих талантах: мол, еще один генерал, который волею случая попал в герои, а так, мол, посредственность. Впрочем, такие голоса слышались и при дворе Александра. Фельдмаршал успел нажить достаточно недоброжелателей.

Кутузова я видел всего лишь раз, и то мельком, поэтому не мог составить о нем четкое мнение. Действительно, долгие годы войны с Наполеоном выявили плеяду отличных генералов, таких как Милорадович, Дибич, Паскевич, Ермолов и другие. Наверное, многие из них были талантливее Кутузова как полководца, но одно то, что Кутузов решил сдать Москву, вопреки мнению очень многих маститых генералов и политиков, и, не поддавшись чувствам, сохранил армию, говорило о его таланте стратега и о его здравом смысле. А здравый смысл во все времена являлся редкостью. Даже Наполеон, даром что гений, совершал ошибки из-за излишней самоуверенности и презрения к противникам, а в итоге переехал из Парижа на остров Святой Елены.

Как только замолкли пушки – заговорили политики. В Европе опять запахло войной. На этот раз англичане с австрияками объединились против России и Пруссии. Как я уже упоминал, Россию боялись, и претензии Александра на Польшу и Бессарабию изрядно волновали австрияков, самих поглядывающих на Польшу и Балканы, и англичан, которых волновал возможный выход русских в Средиземное море. Французы в лице недавно посаженного на трон, не без помощи Александра, Людовика Восемнадцатого склонялись в сторону англичан.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы Наполеон не вернулся во Францию и не выгнал бы Людовика восвояси без единого выстрела. Старый враг объединил готовых было загрызть друг друга союзников. Как говорят политики: bigger and elsewhere[2]*.

Глава 11

День выдался солнечным как на заказ, поднимая и без того праздничное настроение до каких-то заоблачных высот. Поручик Синявский в парадном мундире и с до блеска начищенным кивером стоял во главе своей роты, и его душа пела. Сбылась мечта, общая для многих русских солдат: отомстить за Москву и дойти до Парижа. И вот он здесь, у подножия горы Монтеме, которая усеяна воинскими колоннами, построенными для парада в честь победы над Бонапартом.

– Господин поручик, все готово? – спросил капитан Уваров, командир роты.

– Вся рота построена, господин капитан, – ответил поручик.

– Молодцы, – сказал капитан и вытер вспотевший лоб. День выдался жарким, а построенные войска уже как два часа стояли на созданном природой плацу. Уваров еще раз прошелся вдоль строя, придирчиво оглядывая солдат, построенных в три ряда. Солнце бликами играло на примкнутых штыках, киверах и пуговицах. Увиденным капитан остался доволен, отчего хмыкнул в густые пшеничные усы.

Уваров, начавший службу поручиком, получил чин капитана после сражения под Лейпцигом, где с горсткой солдат сумел остановить атаку французов на русскую батарею. Раненный в этом сражении поручик полгода провел в лазарете и тыловом лагере, прежде чем вернулся в действующую армию в чине капитана. Война продолжалась, и армия нуждалась в опытных офицерах. От той памятной битвы у капитана остались шрамы в предплечье и на бедре, но он был молод и справедливо считал, что шрамы украшают мужчину.

К параду готовились загодя. Сам император инспектировал войска, лично отдавая приказы воинским колоннам. Впрочем, прошедшие всю Европу солдаты и так знали свой маневр. В день парада исполнилось ровно три года со дня Бородинского сражения, и если три года назад вся Европа вторглась в Россию, то теперь, наоборот, русские солдаты маршировали в самом сердце Европы.

– Сейчас начнется, – сказал капитан, и действительно, через несколько мгновений раздался пушечный выстрел, возвещавший о прибытии государя, и войска взяли ружья на плечо. Как будто волна прокатилась по равнине. Громкое «ура» разнеслось вокруг. Парад начался.

После третьего выстрела солдаты построились в походные колонны, а после четвертого образовали гигантское каре. C холма, где находился император и его гости, вид ста пятидесяти тысяч солдат, четко исполнявших каждую команду, произвел ошеломляющее впечатление. Все понимали, что нет на свете такой силы, которая могла бы остановить этих солдат, которые прошли всю Европу и теперь гордо чеканили шаг на этом, созданном природой плацу. Несколько минут все молчали, потрясенные грандиозным зрелищем, а потом император спустился с горы и под радостные крики объехал гигантский квадрат каре. Позади Александра следовала внушительная свита, состоявшая из австрийского и прусского императоров, русских генералов и многочисленных иностранных наблюдателей. Многие иностранные офицеры переговаривались между собою, обсуждая увиденную мощь. Герцог Веллингтон, наклонившись к Александру, сказал:

– Я никогда не представлял, что армию можно довести до такого совершенства!

На что император ответил ему:

– Я вижу, что моя армия – первая в мире, для нее нет ничего невозможного!

Объехав фронт каре, государь остановился в середине строя. Когда приветственные крики умолкли, Александр поздравил солдат с победой и поблагодарил за службу. Армия прошла церемониальным маршем мимо его величества. Полк за полком проходили мимо парадно одетых сановников и, отсалютовав императору, следовали дальше. Вот и поручик Синявский, чеканя шаг, прошел во главе своей роты мимо государя. Настроение у всех было приподнято-торжественное. Русская армия возвращалась домой.

Глава 12

Не успел я пересечь границу империи, как Александр приказал возвращаться в действующую армию. Весной 1815 года Наполеон сбежал из ссылки, и начался период «Ста дней»[3]. Русская армия вновь отправилась в поход во Францию. Но на эту войну армия опоздала. Разбитый при Ватерлоо Наполеон сдался на милость англичан.

Зато я успел на парад в честь отбытия русской армии назад, домой. Зрелище получилось грандиозным. Сто пятьдесят тысяч солдат и офицеров прошли маршем мимо государя-императора. Я тоже участвовал в параде, пройдя во главе гренадерской бригады. Парады и шагистика – это не мое, но тут даже я проникся торжественностью момента. Кроме этого, парад был политически важен, так как вид ста пятидесяти тысяч закаленных в боях солдат в сердце Европы не прошел мимо иностранных гостей. И эта мощь являлась веским козырем на Венском конгрессе, где монархи и политики увлеченно делили Европу между собой. Как я уже упоминал, конгресс начался в сентябре 1814 года, и его участники быстро перегрызлись между собой.

Основные конфликты разгорелись из-за Польских и Германских земель. В итоге Россия получила большую часть герцогства Варшавского, которое ранее, после третьего раздела Польши, принадлежало Пруссии. Также за Россией признали Финляндию, завоеванную в недавней Русско-шведской войне. Пруссия получила значительные владения на западе Германии, что в будущем помогло объединению страны. Австрия вернула себе итальянские владения, Англия получила Мальту и Кейптаун, то есть сделала еще один шаг на пути к созданию мировой империи. Францию вернули к прежним границам и наложили контрибуцию в семьсот миллионов франков. Западногерманские королевства и герцогства объединили в Германский союз, под общей опекой Пруссии и Австрии.

Казалось, что новый дележ должен был уладить разногласия между великими державами и способствовать миру и стабильности в Европе. Но, как часто бывает, хотели как лучше, а вышло не так. Уничтожение буферных государств – Польши и немецких земель – сослужило плохую службу, ибо добавило нестабильности в европейские дела. Подъем национализма сделал эти земли источником проблем и будущим яблоком раздора между державами. Приобретение Польши в будущем обернулось для России большой проблемой в виде кровавых восстаний и терроризма. В итоге там все время требовалось присутствие войск, которое ложилось тяжелым бременем на российскую казну. Оставь Россия эти территории Пруссии, одной проблемой у нас было бы меньше и одной больше у прусаков. И вообще, участие в европейских делах всегда стоило России много крови и денег без осязаемых дивидендов. Но Александр оставался непреклонен в этом вопросе, а я в те годы не имел никакого влияния.

Нельзя сказать, что государь занимался только внешними проблемами, но революция и Наполеоновские войны не оставили ему выбора. Увы, решение внутренних проблем все время откладывалось, а потому они накапливались. Россия напоминала мне дворец, где все время пристраивались флигели и этажи при минимальной отделке внутри. Жить в таком дворце не очень комфортно.

Австрия, стремившаяся к расширению за счет славянских территорий, увеличивала долю ненемецкого населения империи и таким образом создавала польский синдром у себя дома. Как показало будущее, от нового раздела Европы в основном выиграли Пруссия и Англия. Первой это облегчило будущее объединение Германских земель под своим началом, а вторая приобрела стратегически важные территории в Средиземноморье и в Мировом океане. Так наступал век Pax Britannica[4]. Британский флот окончательно утвердился в Мировом океане, оставив далеко позади флоты других стран. С помощью этого флота они сумели построить грандиозную империю, над которой никогда не заходит солнце. Наличие столь сильного флота означало практически монополизацию морских торговых путей, то есть морской торговли. Для России это пока не представляло серьезной угрозы, ибо она не держала торгового флота, зато имелся огромный внутренний рынок, который мог заменить колонии.

После Венского конгресса в 1815 году в Европе наступил период реакции. Все стремились сохранить старый порядок, что было практически невозможно, и эта «эпоха застоя» лишь отсрочила взрыв 1848 года, но я снова забегаю вперед.

Глава 13

Двадцать третьего октября 1815 года Шарлотта запомнила на всю жизнь. На большом, парадном обеде в Берлине собрались члены русской императорской и прусской королевской семей. Она, в атласном бирюзовом платье, сидела подле Никса, одетого в парадный мундир гренадера, в котором он выглядел необычайно мужественно. В разгар торжества король Фридрих Вильгельм вместе с императором Александром поднялись со своих мест и провозгласили тост за здоровье помолвленных – великого князя Николая Павловича и принцессы Шарлотты Прусской. Большой зал, где пировали офицеры гостившего в Берлине русского гренадерского полка, взорвался восторженными восклицаниями. Шарлотта сияла. Ей льстило всеобщее внимание, и она чувствовала себя совсем взрослой. Ведь она уже без пяти минут замужняя женщина.

Празднества продолжались несколько дней: балы следовали один за другим. Бал в здании оперы для высшего света, следом еще один бал для «бюргеров», то есть для горожан Берлина, и еще один, прощальный, ибо Николай уезжал домой, в Россию.

Было условлено, что торжественное бракосочетание состоится, как только девятнадцатилетний Великий князь Николай достигнет двадцати одного года – возраста, позволяющего вступить в брак. Для проверки чувств и подготовки к свадьбе помолвленным предстояло прожить порознь еще год и восемь месяцев.

Глава 14

1815 год я провел в разъездах. Ненадолго задержавшись в Париже, после парада в Вертю, в октябре я прибыл в Берлин, где состоялась моя помолвка с Шарлоттой. Праздновал весь город. Мы порхали с бала на бал и принимали поздравления от всех мало-мальски значимых людей в Пруссии. Через неделю торжеств я почувствовал, что устал от всей этой напыщенной болтовни и потных лиц в париках, зато я успел завести полезные знакомства в среде прусской аристократии. Лишь перед самым моим возращением в Россию мне удалось урвать пару дней наедине с моей невестой. Нам предстояла долгая разлука, и хотелось хоть немного времени провести вдвоем. Ведь я едва был знаком с моей избранницей.

По возвращении домой мне предстояла поездка по России, а также поездка в Англию, которая по праву считалась технически передовой державой. В семье Романовых уже стало традицией: по окончании обучения посылать своих отпрысков в подобный вояж, дабы расширить их кругозор. Окончание учебы означало для меня также освобождение от опеки Ламздорфа. Наконец-то я был предоставлен сам себе и приобрел некоторую независимость. Вернуться назад предполагалось незадолго до моей свадьбы, которая должна была состояться первого июля 1817 года – в день рождения Шарлотты.

Поэтому этот год пролетел для меня как калейдоскоп. Я старался увидеть Россию своими глазами, желательно без прикрас, чтобы составить свое мнение о происходящем. Благо к моему приезду власти особенно не готовились. Чай, не царь и не наследник – нечего расшаркиваться. Это позволило увидеть страну не в виде потемкинских деревень, а такой, какой она выглядела в своей реальной, повседневной жизни. До сих пор мой кругозор ограничивался Гатчиной или иными дворцами. Все свое время я проводил среди подобных мне людей дворянского сословия и слабо представлял, что творится за пределами моего мира.

А ведь настоящая Россия была крестьянской, не говорила по-французски, а ликеру предпочитала водку. Именно эта оторванность от подавляющего большинства народа и сыграла свою роковую роль в 1917 году. Впрочем, такая сословная пропасть и как результат революция имели место и во Франции, и в Испании, и в Австро-Венгрии.

Самой восточной точкой моего вояжа стал Урал, где я посетил Демидовские заводы. Промышленная династия Демидовых, поднявшаяся при Петре I, владела многими горнодобывающими предприятиями на Урале. Николай Никитич Демидов – глава семьи на тот момент – вложил много денег на модернизацию своих заводов, выписав из Франции профессора Ферри – знаменитого тогда знатока горнозаводского дела, а также заказав современное оборудование из Англии и Германии. Россия к этому времени производила более ста тысяч тонн чугуна, что позволяло даже экспортировать его за границу. Демидовым принадлежала львиная доля этого производства. Сам Николай Никитич в это время отбыл в посольскую миссию во Флоренцию, где, к слову, и остался. Видимо, итальянское солнце оказалось ему приятнее петербуржских туманов или уральских морозов.

На обратном пути, по дороге в Москву, я посетил Тульские оружейные заводы. Хотя заводы производили должное впечатление на новичка наподобие меня, их производство не покрывало потребностей России. Так, мой брат Александр, предвидя близкую войну с Наполеоном, закупал ружья и пушки в Австрии и в Англии и экспортировал туда же железо. Отечественные заводы были не в состоянии переработать это железо на оружие.

Несколько огромных заводов, виденных мною, не меняли общей картины – промышленность в России находилась в зачаточном состоянии. Производство являлось довольно архаичным. Казалось, промышленность использует ресурс со времен Екатерины, а то и Петра Великого. Сказывалось также отсутствие грамотных специалистов. Многих до сих пор приглашали из-за рубежа.

Главное же, удручало отсутствие предпринимательского духа. Быть промышленником, или «деловым», не считалось престижным, так же как и быть инженером. Россия оставалась посконной, малограмотной, крестьянской страной, и если кто и мог что-то поменять, так это дворянское сословие, которое имело средства и образование. Но оно не было ни предприимчивым, ни энергичным. Вот почему реформы Петра, как и многие реформы сверху в России, едва задели верхний тонкий пласт дворян. А после его смерти многие предприятия закрылись из-за неэффективности и отсутствия спроса. Другие работали по старинке. Без собственника и хозяина это оказалось делом неподъемным.

Кроме промышленных центров за этот год я повидал множество сел и маленьких городков. В некоторых я останавливался на ночлег. Село жило своей обособленной жизнью, отличной от городской, а уж тем более от столичной. Закрытые в своем мирке крестьяне тянули лямку из поколения в поколение, практически не выезжая из своих поселков, разве что их рекрутировали в солдаты или на другие государственные повинности. Главными проблемами являлись низкие урожаи и чересполосица. После разговоров с ними я понял, что, несмотря на свой небольшой надел и скудную жизнь, крестьяне все равно не согласятся сдвинуться с места, ибо их деревенька и была их родиной, и себя вне ее они не мыслили.

Разговаривал я и с помещиками. Большинство из них жили не намного лучше крестьян, так как не владели большими участками, а с низкой урожайностью, даже имея нескольких крепостных, тяжело прокормиться. Зерно на экспорт и для внутреннего потребления поставляли лишь самые богатые из них, а таковых имелось процентов десять. Вот и выходило, что большинство населения могло прокормить лишь самих себя, а без производства излишков не было надежды на появление потребителей, которые будут стимулировать промышленный рост.

Я вспоминал, что в моем времени были люди, которых коробило от словосочетания «потребительское общество», – мол, это стадо безмозглых скотов, которым только подавай жвачку. Но я не видел ничего плохого в желании людей жить лучше. Потому как жить в скудости не есть хорошо, и бедность обыдляет почище достатка. Ведь идеального общества не существует, и утописты, которые пытались его создать, очень быстро скатывались к террору, так как не находили иных стимулов для убеждения.

Уезжая в Англию, я был полон впечатлений, которых не даст ни одна книга или отчет. Впечатлений от огромных пространств и от огромной крестьянской страны, которая, как спящая красавица, ждала своего часа проснуться. Я понимал, почему мой брат побоялся освободить крестьян. Изменив правила игры, он мог пробудить такие силы, которые могли смести все начатое Петром. И он не решился. Но не сделать этого уже было нельзя. Мир изменился, даже если в Европе, ослепленной победой над Наполеоном, многие этого и не заметили.

В Англию я попал в конце 1816-го. Перед поездкой меня инструктировал Карл Васильевич Нессельроде, наш министр иностранных дел – этакий Громыко начала XIX века. Что интересно, Россию он презирал, что не мешало ему стоять во главе ее внешнеполитического ведомства. Вот такие вот чиновничьи перипетии. Карл Васильевич объяснил мне «что там можно, что нельзя», и действительно, вся ситуация мне живо напомнила известную песню Высоцкого.

Путешествие по Северному морю поздней осенью на парусном судне – удовольствие не из приятных. И хотя, как оказалось, морской болезнью я не страдаю, аппетит и самочувствие у меня были не очень. Зато я очень обрадовался, когда, наконец, мы прибыли в Туманный Альбион и я ступил на твердую землю.

Лондон оказался очень оживленным городом. Гораздо более деловым, чем другие европейские столицы. Англия первой вошла в фазу индустриальной революции, и, в отличие от остальной Европы, здесь каждый спешил по своим делам. Лондон не был готов к такому взрыву деловой активности. Поэтому в нем появилось множество трущоб – кварталов пролетариата. Но в центре город был довольно чистым, да и дороги тоже производили хорошее впечатление, особенно после российского бездорожья, испытанного мною до этого.

«Большая игра»[5] между Россией и Англией уже разгоралась, и за радушием хозяев скрывались недоверие и подозрительность. Впрочем, я тоже англичанам не доверял, но находил нужным многому у них научиться. Прежде всего тому, что англичане во главу угла ставили свою выгоду и умели когда надо проявлять гибкость. Некоторые назовут это беспринципностью, но именно эти свойства помогли им построить империю, несмотря на довольно скудные ресурсы. А во-вторых, деловая хватка и способность к организации. Ведь сделанные изобретения надобно внедрять в производство, а потом еще и продать. А посему я хотел увидеть все своими глазами и присмотреть, что из английского опыта можно будет применить на родине.

За четыре месяца, проведенных в Англии, я успел познакомиться со многими влиятельными людьми. Герцог Веллингтон, победитель Наполеона при Ватерлоо, лично показывал мне достопримечательности Лондона, а также удовлетворил мой интерес, посетив со мной гвардейские казармы и оружейные заводы в окрестностях Лондона. Благо в эти времена особых секретов из новинок вооружения не делали. Часто в действующих армиях присутствовали иностранные наблюдатели или просто наемники. Что действительно отличало англичан, так это скорость и объемы производства. Во время Наполеоновских войн они вооружили и профинансировали шесть коалиций против Бонапарта. Поэтому меня очень интересовали их прославленная технология, разделение труда и станочный парк.

Побывал я и в Арсенале, и на верфях. Век пароходов еще не начался, но первые прототипы уже строились. Военных кораблей на стапелях стояло не много, в основном фрегаты. Война недавно окончилась, и Англия в который раз законсервировала часть своего флота. Учитывая также трофейные суда, особенной нужды в новых кораблях она не испытывали. Но кое-что строилось, потому как статус владычицы морей и торговое первенство нужно поддерживать. На многих частных верфях, больших и маленьких, строили торговые корабли. Надо сказать, что даже после появления пароходов парусные суда еще долго царили на морях. Ведь ветер бесплатный, даже если не всегда попутный, а пароход потребляет уголь, и не всегда этот уголь можно достать, особенно на дальних маршрутах.

В России Чарльз Берд, кстати, шотландец по происхождению, уже построил первый пароход, а далее начали появляться пароходы на Волге и других крупных реках. Но вот торговый флот в России практически отсутствовал. В основном перевозками занимались англичане, а также голландцы и датчане. А ведь это целая отрасль производства, плюс отличный пул моряков на случай войны. Островитяне, кстати, этим пулом часто пользовались.

Около недели я провел в Оксфорде, где посещал лекции и беседовал с профессорами. В Англии и Франции уже начала складываться современная система образования, особенно инженерного. Университет провозгласил меня доктором права – этакий политический политес. Как бы они удивились, узнав, что у меня MBA из XXI века. Как и в остальных моих визитах, я старался увидеть полезные начинания, которые можно повторить на Руси, а также познакомиться с ведущими профессорами и талантливыми студентами. Авось удастся переманить некоторых к нам на родину. В отношении инженерного образования в России у меня имелись планы, но это являлось делом будущего.

По дороге назад я сделал длительную остановку в Берлине, у моей невесты Шарлотты. Принимали меня по-семейному, как будущего зятя. Здесь я наконец, отдохнул от бесконечных переездов и визитов. Лишь в мае 1817 года я вернулся в Петербург, а уже в июне отпраздновал свое официальное совершеннолетие и обручился с Шарлоттой, которая после принятия православия стала именоваться Александрой Федоровной.

Глава 15

Фройлен Агнесс тряслась в карете рядом с ее высочеством. Как одна из придворных фрейлин она сопровождала принцессу в Россию. Далее ее будущее было туманно, так как Шарлотта должна была принять православие и обзавестись новым двором на своей новой родине. Агнесс исполнилось семнадцать, и уже два года она состояла фрейлиной при ее высочестве. Сначала Агнесс была счастлива попасть в свиту принцессы, ибо это означало большую честь для семейства фон Гитенау – признание заслуг их отца, храбро сражавшегося против Наполеона при Лейпциге и произведенного за это в полковники. А потом она привязалась к молодой принцессе. Шарлотта была проста в общении и любила развлечения, за что пользовалась любовью фрейлин.

Семейство фон Гитенау происходило родом из Восточной Пруссии, где имело одноименное поместье. Это был род потомственных военных, и дед Агнесс, служивший при Фридрихе Великом, отце нынешнего Фридриха Вильгельма, сражался против русских в Семилетней войне. А теперь Шарлотта станет великой русской княгиней. Вот такие превратности политики.

В поездке их сопровождал эскадрон кирасир, и молодой лейтенант, иногда поравнявшись с каретой со стороны Агнесс, бросал на нее озорные взгляды. Шарлотта, заметив старания лейтенанта, пошутила по этому поводу, и Агнесс залилась краской.

До границы они доехали довольно быстро. Летом дороги были сухие, а по пути их везде ожидали. Иногда окрестные селяне, прослышав о кортеже, выходили поглазеть на вереницу карет, проезжающую через их деревню. Но окна карет были занавешены, а по бокам скакали кирасиры, поэтому увидеть принцессу не удалось никому. В Кенигсберге они сделали остановку и, отдохнув несколько дней, отправились дальше. До границы оставалось всего ничего, и Агнесс думала о том, какая она, Россия. Многие при дворе считали ее варварской страной. Но она видела великого князя Николая и других русских из его свиты. Все они были образованны и галантны. Видела она и русских солдат, когда жила в Восточной Пруссии: они тоже не выглядели варварами.

Шарлотту очень беспокоила встреча с матерью великого князя – Марией Федоровной. В Европе знали о том, с какой строгостью императрица-мать воспитывает своих сыновей, и о непростых отношениях с невесткой – Елизаветой Алексеевной, супругой императора Александра. А посему опасения эти были обоснованны. Но сам Николай клятвенно ее заверил, что матушка уже ее полюбила и ждет, когда, наконец-то, они смогут увидеться. Принцесса рассказала это Агнесс под большим секретом, что являлось признаком большого доверия. За эти два года девушки успели подружиться, и Агнесс стала одной из немногих фрейлин, которых Шарлотта попросила сопровождать себя в Россию.

На границе их встретил сам Великий князь со свитой.

– Добро пожаловать в Россию, ваше королевское высочество! – сказал он вышедшей из кареты Шарлотте. – Наконец-то мы вместе, – произнес он негромко, уже лично для принцессы, но Агнесс, сидевшая неподалеку, расслышала.

До Петербурга они доехали за десять дней. В поездке прусских кирасир сменили русские. Погода стояла жаркая, и сидеть в карете было душно. Все страдали от пыли, но Шарлотта этого не замечала, ведь ее Никс был рядом. Как и дома в Пруссии, здесь их ожидали. Гостиницы и постоялые дворы по пути были зарезервированы за княжеским кортежем. Поэтому в конце каждого дня все путники с удовольствием смывали с себя пыль и засыпали крепким сном на мягкой перине – блаженство после жестких каретных подушек. Но, как любое путешествие, и это подошло к концу. Переночевав в Царском Селе, утром следующего дня праздничный кортеж въехал в Петербург.

Город поразил воображение Агнесс. Она никогда еще не выезжала за пределы Пруссии и еще никогда не видела столь большого и великолепного города. Широкие набережные, каналы и дворцы поразили ее. Она смотрела вокруг удивленными глазами, не веря, что на свете бывает такое великолепие. Берлин, где она провела последние два года, выглядел довольно скромным городом по сравнению с детищем Петра, которое предстало перед нею. Вдобавок, в честь свадьбы улицы были заполнены празднично одетой толпою и шпалерами гвардии, что стояла вдоль пути следования кортежа. Этот блеск поразил не только Агнесс. Остальная свита и даже Шарлотта восторженно смотрели вокруг. Николай же лукаво улыбался, ибо знал, какую встречу царь Александр подготовил будущей невестке.

Опасения принцессы оказались напрасны. Мария Федоровна радушно приняла ее и, обняв, заявила, что счастлива обрести в Шарлотте еще одну дочь. Кульминацией дня стал момент, когда принцесса в открытом золоченом ландо вместе с царствующей императрицей и императрицей-матерью выехала на заполненные народом и парадными линиями гвардии улицы Санкт-Петербурга. В церквях звонили, перекликаясь, колокола, сияли, играли бликами на солнце кирасы эскорта, а светло-голубое петербуржское небо отражалось в водах залива.

Глава 16

В июне я, наконец-то, обрел и семью, и дом, и независимость. После венчания в Зимнем мы въехали в Аничков дворец – свадебный подарок моего брата. Он с императрицей Елизаветой встречал нас на лестнице дворца хлебом-солью. Более всего меня радовали вновь обретенная независимость и возможность начать осуществление некоторых моих планов. Я был тридцатитрехлетним независимым человеком в XXI веке с его либеральными нравами, мне было тяжело играть роль юноши, зависимого от окружающих, даже в теле Великого князя.

Теперь я стал более свободным в своих поступках. Как совершеннолетний член императорской фамилии, я получил значительную ежегодную ренту, то есть стал финансово независим. Меня назначили генерал-бригадиром Измайловского и Егерского полков, инспектором Императорских училищ и разрешили участвовать в заседаниях Государственного совета.

За последний год у меня было время подумать о том, что делать далее. Послезнание давало много преимуществ, ибо я мог избежать ошибок, которые сделал настоящий Николай в его реальности. С другой стороны, я понимал, что, начав что-то менять, легко могу наломать дров. Все-таки я органически не вписывался в это время, а попытки применить шаблоны XXI века в веке XIX натыкались на отсутствие социальной и технологической базы.

Поэтому я спросил себя, что хочу и могу сделать, учитывая современные российские реалии, а также знание о ключевых событиях будущего. Главными проблемами России являлись крепостное право, тормозившее развитие экономики, неэффективное управление, дающее мало возможностей для социального продвижения, и малограмотность населения, опять же тормозящая экономический рост.

Основной целью я считал: повышение уровня жизни, а также увеличение ее продолжительности. Увы, часто в российской истории интересы государства не совпадали с интересами большинства. Большинство населения не участвовало в экономической жизни страны, с трудом прокармливая самих себя, так же как и их деды и прадеды. И если во времена царствования Екатерины этого было достаточно, так как и в Европе все обстояло ненамного лучше, то после начала Промышленной революции и появления буржуазии как класса Россия начала отставать от западных соседей. Но, увы, победители Наполеона этого не заметили.

Чтобы достичь поставленной цели, было необходимо освободить крестьян с землей, дабы создать класс независимых землевладельцев, заинтересованных в повышении своего благосостояния и могущих это сделать. Если это получится, появится класс налогоплательщиков и потребителей промышленной продукции. Параллельно требовалось повысить количество и уровень образованных людей, особенно инженеров, а для этого нужно открывать дополнительные учебные заведения и корректировать программу образования. Ради создания отечественной буржуазии как класса требовалось соответствующее законодательство, защищающее права собственности. Реализация этих планов ждала до лучших времен, когда я стану императором и смогу реально влиять на ход событий. У меня имелось восемь лет в запасе, чтобы создать собственную команду единомышленников и подготовить базу для будущих преобразований.

Надо сказать, что кое-что уже было сделано моим братом Александром. Так, он упорядочил делопроизводство судов, создал постоянный Государственный совет для обсуждения законов, основал пять новых университетов, а также Путейный институт, ставший главной кузницей инженерных кадров.

Я отдавал себе отчет, что освобождение крестьян может встретить сильное противодействие, так как лишает доходов и имущества многих из правящего класса. Вы бы отдали добровольно свое имущество? Вот то-то и оно. Это и являлось главной причиной того, почему крестьян не освободили ни Александр, ни настоящий Николай – мой реципиент. Александру II это удалось после потрясений Крымской войны. И то крестьян освободили без земли и с выкупными платежами. Как говорят англичане: too little, too late[6].

Для этого я планировал создать собственную службу безопасности, чтобы не закончить, как мой отец Павел. А также иметь за спиной популярного и способного генерала, на случай выхода ситуации из-под контроля. Этим генералом стал Иван Федорович Паскевич, с которым я познакомился еще во время моей первой поездки в Европу.

Глава 17

Капитан Соколов зашел в кабинет и по-военному четко отчеканил:

– Капитан Соколов, ваше высочество.

– Заходите, – сказал Великий князь, выходя из-за стола. Он пожал капитану руку и жестом пригласил присесть.

– Разговор у нас будет долгий, – сказал он, – поэтому распоряжусь насчет чая.

Он позвонил в колокольчик, и через секунду на пороге появился камердинер. Соколов, между тем, осмотрел кабинет. Комната была просторной. Три больших окна, что выходили во внутренний двор, и мебель белого цвета делали ее очень светлой. У окон стоял письменный стол, покрытый зеленым сукном, за которым сидел хозяин. В противоположном углу размещался другой стол, который более походил на обеденный. Одна из стен представляла собой огромный книжный шкаф, заставленный книгами и свитками. Что удивило капитана, так это доска на стене, как в какой-нибудь учебной комнате. На другой стене висели карты империи и Европы.

Александр Владимирович Соколов родился в небогатой дворянской семье под Тулой, где находилось небольшое родовое поместье с дюжиной крепостных. Род его служил еще со времен Алексея Михайловича Тишайшего, когда только лишь создавались полки иноземного кроя. Дед его служил под фельдмаршалом Минихом, а отец и дядя – под командованием самого Суворова. Поэтому для маленького Саши карьера военного виделась естественным продолжением семейных традиций. Тем более что семья была небогатой и второму сыну надо было самому заботиться о себе. Благо война, уже десятилетие шедшая в Европе[7], предоставляла огромные возможности для продвижения ввиду большой убыли офицеров в битвах. Поступив в Тульское Александровское училище и закончив его с отличием, Соколов был направлен прапорщиком в гвардию, в Измайловский полк, в составе коего и принял боевое крещение при Бородине. В той битве молодому поручику повезло остаться в живых, ибо половина его полка погибла, удерживая Семеновские высоты против многократных атак французов. После Бородина Александр прошел всю Европу, окончив войну в Париже, особенно отличившись в битве при Кульме, за что его произвели в капитаны. Вернувшись домой, молодой ветеран продолжил службу в ставшем родным Измайловском полку.

– Мы ведь с вами знакомы, капитан, – сказал Николай Павлович.

– Так точно, ваше высочество, – ответил Соколов. – Имею честь командовать 3-й ротой Измайловской бригады вашего высочества.

– Я пригласил вас, потому что вы зарекомендовали себя как отличный и исполнительный офицер.

– Рад стараться, ваше…

– Капитан, – прервал его Николай Павлович, – разговор у нас неформальный, и то, что вы здесь услышите, должно остаться между нами. Поэтому давайте оставим формализмы.

Капитан кивнул: мол, понял.

Между тем принесли чай с легкими закусками, и хозяин спросил:

– Что вы думаете о нашей гвардии?

Капитан заметно напрягся. Вопрос был странный, неуставной.

– В каком смысле? – переспросил он.

– В смысле боеспособности, – ответил князь.

– Я думаю, что победа над Наполеоном говорит сама за себя, – дипломатично ответил Соколов.

– Мне докладывали, что вы как-то упоминали, что в гвардии не продвинуться, если вы не графский сын, – сказал Николай Павлович и пристально посмотрел на капитана, проверяя его реакцию. Соколов немного смутился, но взгляда не отвел.

– Я сказал это, радея о пользе отечеству, – ответил он.

– А вы разве не знали, что такие речи мне докладываются, и, быть может, не только мне.? Всегда найдутся доброхоты, знаете ли, – усмехнулся его высочество.

– Знаю, – хмуро ответил капитан.

– Не буду ходить вокруг да около, – сказал князь. – Я и сам так думаю, и ваша способность критически мыслить – одна из причин, по которой вы здесь находитесь.

– А какова другая причина? – поинтересовался капитан.

– Ваши заслуги, – ответил князь. – Я навел о вас справки: попав в гвардию, вы отличились под Бородином. Под Кульмом и во Франции вы проявили себя как знающий свое дело командир. Сослуживцы вас недолюбливают за прямоту и за ваши взгляды, верно? – скорее утвердительно спросил его высочество.

– Я не нахожу нужным скрывать свои взгляды, – ответил Соколов.

– Хорошо, – сказал князь, – а теперь перейдем к делу, для которого я вас позвал. Хочу еще раз повторить, что разговор этот конфиденциальный и о нем никто не должен знать, включая ваше непосредственное начальство. – Капитан кивнул в знак согласия, и его высочество продолжил: – Я хочу создать канцелярию, которая будет заниматься сбором информации в империи и за границей. Разной информации: о чиновниках, политиках, армейских и прочих чинах, – а также оценкой политической ситуации, численности армии и флота, его вооружения, намерений и интересов влиятельных людей. Пока я планирую группу человек двадцать, а далее посмотрим. И я желал бы, чтобы вы, капитан, возглавили эту канцелярию, а также озаботились подбором верных и толковых людей. Не думайте, что вам предлагается дело, недостойное чести офицера. Наоборот, работа этой канцелярии принесет великую пользу отечеству. Но я не хочу вас принуждать, ибо чтобы преуспеть, вы сами должны хотеть этого, – его высочество умолк и вопросительно взглянул на офицера.

– Я так понимаю, ваше высочество, что эта канцелярия не будет официальной? – спросил Соколов, еще раз подтвердив, что князь в нем не ошибся.

– Да, не будет, – ответил Николай Павлович, – вы, наверное, хотели спросить, знает ли об этой затее император? Так вот, он тоже о ней не знает. Я верный слуга и брат его величества и давал присягу служить ему. А канцелярия как раз и создается для охраны интересов императора и империи. Так что, как я уже говорил, вам не предлагается нечто, недостойное чести офицера.

– В таком случае я согласен, – ответил капитан.

– Хорошо, – кивнул князь, – тогда обсудим детали.

Глава 18

17 апреля 1818 года на свет появился мой первенец, которого мы нарекли Александром. Это событие еще сильнее привязало меня к этому миру. В моем родном XXI веке я был холост и детей не имел. Но, видимо, я созрел для семейной жизни, так как отчетливо понимал, что мне повезло. Ведь, как поется в песне: короли не женятся по любви, и мой брак являлся прежде всего политическим. Браки моих братьев – Александра и Константина – оказались несчастливыми. Настолько, что жена Константина попросту сбежала от него назад к родственникам в Кобург. Поэтому наши с Шарлоттой любовь и взаимопонимание являлись скорее исключением из правил. Жизнь Великого князя имела много плюсов, но главным я считал относительную приватность. Я был гораздо менее значимой фигурой, чем мои старшие братья, и не находился в свете прожекторов, как Александр.

Рождение сына – единственного наследника престола – укрепило мои позиции в семье. Александр и Константин так и остались бездетными. Даже моя деспотичная маман, Мария Федоровна, стала относиться ко мне с большим уважением, как к взрослому, что ли. А через год я получил дальнейшее доказательство повышения моего статуса. Доказательство, которого я ожидал и к которому готовился. Но я немного забегаю вперед.

После окончания войны в Александре что-то надломилось. Он часто выглядел усталым и рассеянным. В нем не было той энергии и напора, которые помогли ему победить Наполеона. Может, сказалась усталость от войны или разочарование реформами, проведенными в начале его правления. Я знал, что власть тяготит его, и был готов к разговору, который произошел в дальнейшем.

Этот июльский день 1819 года я запомнил навсегда. На дворе стояла ясная и немного душная погода. Вернувшись с бригадных учений, я занимался делами, отложенными за время моего отсутствия. Александр предупредил, что приедет к нам на обед. Он иногда приезжал пообщаться. Шарлотта оказалась прекрасной хозяйкой, и брату импонировала наша атмосфера семейного счастья и, вообще, молодости, которая воцарилась в Аничковом дворце.

За столом беседа шла ни о чем. Брат поинтересовался здоровьем маленького Саши, расспрашивал о полковых учениях и рассказал о недавно приобретенной им коллекции картин. Отобедав, мы перешли в малую гостиную, где и состоялся сей памятный разговор. Перед тем как начать, Александр заявил, что завидует нашему семейному счастью и рад, что мы ладим друг с другом. При этом он указал на живот Шарлотты, которая снова была беременна. После чего произнес, глядя мне в глаза:

– Александр есть знак благодати божьей, символ благополучного продолжения царского рода. Поэтому, по общему моему и Константина решению, престол перейдет к тебе и твоему потомству. Я же считаю своим долгом отречься от правления с той минуты, как почувствую сему время.

– А как же Константин? – воскликнул я после минутной паузы, делая вид, что поражен словами брата.

– Константин сам мне сказал, что, имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет наследовать мне на престоле, – ответил брат.

– Но как ты себе это представляешь? – спросил я. – Ведь для всех Константин и есть официальный наследник престола – цесаревич. Как это воспримут придворные и армия? По закону они должны присягать Константину, а не мне.

– Я издам соответствующий указ, а Константин подпишет отказ от своих прав на престол. В свое время мы этот указ обнародуем, – ответил Александр.

– А ты говорил об этом с матушкой? – спросил я, играя растерянность.

– Я рассказал ей об этом моем намерении. Она, так же как и я, считает, что есть прямое указание на то, что твои потомки должны занять престол. Поэтому она согласна с моим решением.

Я посмотрел на Шарлотту и увидел у нее в глазах слезы. Она понимала, что, становясь цесаревичем, я становлюсь фигурой официальной, и это означает конец нашему тихому семейному счастью. Она никогда не стремилась стать императрицей, напротив, она очень сочувствовала Елизавете Алексеевне, жене Александра, которая вынужденно несла бремя официальных церемоний, несмотря на свое слабое здоровье.

– Не переживай ты так, – ласково сказал брат Шарлотте, видя, насколько она расстроена. – Пока еще я император, – он усмехнулся, – и у Никса есть время подготовиться, так что вашему счастью ничего не угрожает.

Брат был довольно закрытым и противоречивым человеком, а потому я не знал точно, что с ним происходит и каковы на самом деле его мотивы. Помня, что межвластие после смерти Александра началось из-за того, что завещание императора и отречение Константина хранились в секрете, я выторговал у Александра обещание, что будет составлен официальный акт отречения Константина от прав на престол, а также произойдет официальное назначение меня наследником. Акт этот должен быть составлен в нескольких экземплярах, и храниться, в том числе, у меня и у Марии Федоровны. Но почему-то Александр не захотел обнародовать сей акт. Может, он боялся, что кто-то в придворных кругах воспользуется этим и уберет его с трона. Во всяком случае, причины этому он не объяснил. Как я уже упоминал, брат был скрытным и непоследовательным человеком.

Глава 19

Агнесс с помощью служанки украшала рождественскую елку. На подносе, который держала служанка, лежали яблоки, золоченые орехи, конфеты и ленты. Елка уже была наполовину наряжена, и девушка отошла назад, чтобы полюбоваться получившейся красотой. Рождество 1819 года выпало снежным. Ночи стояли такие морозные, что аж деревья во дворе и оконные рамы жалобно потрескивали. Но в доме было тепло, даже жарко от горящего камина. Два года назад, приехав в свите прусской принцессы, она и предположить не могла, что останется в России, которая станет ее новым домом.

Вскоре после венчания Агнесс должна была уехать назад, в Пруссию, но на одном из званых вечеров она познакомилась с молодым гвардейским поручиком – Карлом Гофманом из остзейских немцев и осталась в России. Молодой офицер влюбился с первого взгляда, и Агнесс не устояла перед его натиском. Карл происходил из довольно богатого помещичьего рода и был принят при дворе благодаря семейным связям и знакомству с Великим князем Николаем. Вскоре после свадьбы молодые уехали в Москву – новое место службы уже капитана Гофмана.

Шарлотта, то есть Александра Федоровна, привезла с собой обычай рождественской елки в Россию. Вечнозеленое дерево впервые нарядили в канун Рождества 1817 года в Московском Кремле, где в том году проводила зиму императорская семья, специально для Шарлотты. И этот обычай быстро переняли в обеих столицах.

Девушке очень понравилась Москва, с ее степенно-размеренной жизнью. Звон колоколов на праздники, посещение знакомых или тихие вечера с любимым. Была в этом какая-то патриархальность, близкая Агнесс, воспитанной в семье военного.

«Интересно, каким он будет – новый, 1820 год, – подумала Агнесс, – и кого он принесет: мальчика или девочку?» Девушка улыбнулась своим мыслям и погладила свой живот.

Глава 20

– Важно не только лично передать хану мое послание, но и разузнать, какими товарами там торгуют, каково ханское войско, возможно ли перебросить через пустыню войска без потерь и какие маршруты для сего потребны. Вдобавок, ежели удастся, разузнайте о судьбе русских пленных. Но это по обстоятельствам. – Генерал шагал взад-вперед перед штабс-капитаном Муравьевым, волнуясь за предстоящую операцию. – Впрочем, именно поэтому я выбрал вас, ибо в первую очередь ваше умение нравиться и находить общий язык с местными племенами должно стать серьезным преимуществом.

– Господин генерал, – ответил капитан, – цели миссии мне ясны. Какие средства будут предоставлены для похода? Ведь для того чтобы пересечь пустыню, надо заплатить местным туркменам, да и на подарки хану и его приближенным требуются средства немалые.

– Вам будут выделены все нужные средства для осуществления вашей миссии. Я уже отдал приказ штабному казначею. В Баку вас ждет корабль, который доставит вас в Ленкорань, где вы сможете договориться с местными племенами и присоединиться к одному из караванов в Хиву. Капитан будет ждать вас полгода, после чего вы будете считаться погибшим. Как вы понимаете, ваша миссия неофициальная, и ежели вас постигнет неудача и вас посадят в тюрьму или казнят, спасти вас будет невозможно. Государь не может потерять лицо от наших неофициальных действий, – генерал умолк, и лишь его небольшие, яркие глаза, сощурившись, смотрели на капитана, пытаясь уловить его реакцию.

– Я осознаю эту опасность, ваше превосходительство, – ответил Муравьев, – но, так же как и вы, считаю, что нам необходимо опередить англичан и обезопасить южные рубежи империи. Во что бы то ни стало, – подчеркнул он.

– И еще, – добавил Ермолов, – когда вы будете говорить с ханом или его приближенными, не бойтесь льстить. Не рассматривайте лесть и подхалимство с европейской точки зрения. У азиатов они в порядке вещей, так что никогда не бойтесь переборщить.

– Я приложу все усилия, дабы наладить отношения с Хивинским ханством, – ответил Муравьев.

– Знаю, – ответил Ермолов. – Ну, храни вас Господь, – он перекрестил капитана и похлопал его по плечу. – До скорой встречи, – сказал он на прощанье и улыбнулся.

– Буду рад вновь видеть ваше превосходительство, – капитан улыбнулся в ответ, но тут же по-военному четко прибавил: – Разрешите исполнять? – и козырнул.

– Исполняйте, штабс-капитан, – ответил генерал и козырнул в ответ.

Муравьев развернулся и четким, строевым шагом покинул кабинет наместника. А генерал еще долго ходил взад-вперед по кабинету, о чем-то размышляя.

Капитан, выйдя из губернаторского дома, направился к штабному казначею для получения необходимых средств, так как через два дня он должен был отбыть в Баку, присоединившись к казачьей сотне, которая тоже направлялась в те края.

В утро отъезда вы могли застать молодого человека в недавно отстроенном православном храме в центре Тифлиса. В церкви стоял полумрак, и все еще пахло известкой и краской. Капитан стоял в углу и молился за успех экспедиции, так как шансы вернуться у него были очень сомнительными.

Впрочем, для молодого офицера это была не первая секретная экспедиция. В свои двадцать четыре года он имел за плечами огромный боевой и дипломатический опыт. Николай Николаевич Муравьев родился в семье генерал-майора – создателя Московского училища колонновожатых, готовившего штабных офицеров. Будучи юношей, он увлекался масонством и даже успел стать членом тайного общества. Правда, после увиденного за войну его идеализм постепенно улетучился. Военную службу он начал в семнадцать лет – колонновожатым при штабе императора. Воевал под начальством генералов Толя и Милорадовича в Отечественной войне и участвовал в Заграничном походе русской армии. Отличился во всех значимых сражениях этой войны, в том числе под Бородином и под Дрезденом. В 1816 году его командировали на Кавказ, к генералу Ермолову. Так как он являлся квалифицированным военным топографом и знал татарский язык, он совершил ряд секретных экспедиций в Персию под видом мусульманского паломника, дабы разведать пограничные территории на случай войны. После чего отправился в Персию уже в составе чрезвычайного посольства – для ведения переговоров. Поэтому выбор генерала Ермолова был неслучайным, ибо, если кто и мог попасть в Хиву, закрытую для иностранцев, и вернуться оттуда живым, так это капитан Муравьев.

Капитану предстояло, переодевшись кочевником, проделать восемьсот километров через пустыню, чтобы передать послание губернатора хивинскому хану. И это несмотря на недавнее предупреждение от южного владыки, что любой русский, который окажется во владениях Хивинского ханства, будет немедленно казнен. Неверных в Хиве не любили, ну разве что в качестве рабов. Но империя нуждалась в налаживании торговли с далеким ханством, так же как и в прекращении набегов кочевников на свои южные границы, и ради этого стоило рисковать.

Месяц капитан провел в туркменских кочевьях, пока ему не удалось договориться с одним из племен, что он присоединится к их каравану, идущему в Хиву. Было решено, что он будет путешествовать под видом туркмена Мараг Бега. И хотя люди в караване знали, что он русский, за сорок золотых монет они согласились закрыть на это глаза. И все же опасность разоблачения была очень велика, и поэтому молодой офицер не расставался с парой пистолетов, спрятанных под одеждой. Наконец, в конце сентября, когда жара начала немного спадать, а ночи стали прохладными, караван тронулся в путь. С собой Муравьев взял двоих: переводчика и проводника-туркмена по имени Сеид.

Поход через пустыню проходил без особых происшествий, не считая паразитов, которые прямо-таки кишели в одежде. Днем одежду клали на раскаленный песок, но это мало помогало. Вдобавок вся одежда пропиталась запахом пота и дымом костров, но Муравьеву, привыкшему к воинским тяготам, это не доставляло особых неудобств. Он был полон впечатлений от увиденного и по вечерам тайком вел дневник, куда записывал все, увиденное за день.

Но когда до Хивы осталось всего пять переходов, счастье изменило капитану. В этот день они ушли с дороги, пропуская большой, в тысячу верблюдов, караван, и один из купцов, видавший его мельком в Баку, узнал его, указав на него пальцем. О чем он говорил, Муравьев не слышал, но страх мерзким холодком разлился по его жилам. Другие торговцы и погонщики подошли к туркменам из его каравана и напрямую спросили, кто он такой. Но глава каравана как ни в чем не бывало заявил: что, дескать, да, он пленный русский и они везут его на продажу в Хиву. Торговцы заулыбались и закивали в знак одобрения. Один из них сообщил, что сам недавно продал двух русских за хорошую цену. На этом инцидент был исчерпан, и через пять дней на горизонте, наконец, показались белые стены и голубые минареты Хивы.

Остановившись в ближайшем к Хиве караван-сарае, капитан послал двух человек впереди себя, дабы известить хана и местное начальство о своем прибытии в качестве российского посла. Между тем, он наконец-то тщательно умылся и переоделся в свой парадный мундир, чтобы предстать перед хивинцами как официальное лицо. Через несколько часов к караван-сараю подъехали двое всадников в богато расшитых халатах. Один из них – низкий, с обезьяньей мордочкой под большой белой чалмой, а второй – высокий и дородный, с рыжеватой бородой. Главным оказался высокий, который представился офицером ханской армии. Он и сообщил русскому послу, что хан примет его завтра, а пока попросил его подождать в небольшой крепости неподалеку, где, как он заверил, капитану будет оказан соответствующий восточному гостеприимству прием.

На следующий день молодой офицер обнаружил, что его обманули и никакой аудиенции ему не назначено. Ему запретили выходить из крепости, для чего у ворот выставили усиленную стражу. Капитан понял, что он попросту арестован и может быть казнен, буде на то ханская воля.

А в ханском дворце, между тем, кипели нешуточные страсти. Сам владыка хивинский сидел на ковре, облокотившись на подушки, и взгляд его не предвещал ничего хорошего.

– Проклятые туркмены привели сюда этого русского? Вы как позволили этому случиться? – в ярости кричал хан на своих сановников, которые с побелевшими лицами молчали, опустив глаза.

– Еще не поздно казнить его, владыка, – предложил один из советников, сидевших перед ханом.

– Если он русский разведчик, тогда, вернувшись, он приведет с собой армию. Нельзя его отпускать, – заявил Солтан Бей, один из приближенных хану советников.

– Ерунду говорит Солтан Бей, – ответил другой сановник, сверкнув глазами в сторону соперника за ханскую милость, – наверняка Белый Царь извещен о после, и, убив его, мы накликаем на себя месть неверных.

– Этого нечестивого надо вывести в поле и закопать живьем, – предложил кази[8]. Он погладил свою седую бороду и умолк.

– Кази, – сказал хан, – я предполагал у тебя больше ума, чем у себя самого, но теперь вижу, что у тебя его совсем нет. Если я его убью, то на будущий же год Белый Царь придет и полонит всех жен моего гарема. Лучше будет принять посла и отправить его обратно, а пока пускай он подождет; нужно разведать, за каким делом он приехал сюда. А ты уйди вон!

На этом обсуждение закончилось, ибо решение владыки никто не осмелился оспорить.

Пока хан метал молнии в своих подчиненных, молодой офицер мерил шагами свою небольшую комнату с решетками на окнах и размышлял о том, что же ему делать дальше. Комната выглядела убогой и грязной. Из обстановки там были лишь: кровать, стул и невысокий столик с кувшином для питья. Но более всего Муравьева удручала неизвестность. Тут в дверь постучали.

– Войдите, – сказал капитан. На пороге возник Сеид, который только вернулся из города.

– Есть новости? – спросил Муравьев.

– Нет, эфенди, – ответил проводник. – В городе ходят слухи о вашем визите, но никто не знает, что решил хан. Я попытался поговорить с Эзиз Беем, ханским слугой, но он обругал меня и пригрозил закопать живьем, если я еще раз к нему приближусь.

Посол нахмурился и спросил:

– Ты присмотрел коней?

– Я договорился о цене с одним торговцем. Если эфенди захочет, то уже завтра их можно будет купить.

– Что ж, мы подождем еще одну неделю. Если хан меня не примет, тогда нам придется бежать. Найди веревки, а еще лучше веревочную лестницу и запаси провизию на неделю, только потихоньку, чтобы не вызвать подозрений.

– Я как раз купил вам еды, как вы просили, – ответил слуга, – теперь буду покупать больше и часть откладывать.

– Вот и хорошо. Спасибо тебе, Сеид, и будь осторожен. Если охрана что-то заподозрит, то тебе несдобровать.

Когда проводник ушел, прикрыв за собой дверь, Муравьев принялся за нехитрый обед, состоящий из лепешки и козьего молока.

Время на Востоке течет медленно, и капитан провел под арестом полтора месяца. Только когда он уже намеревался бежать, переодевшись кочевником, ему, наконец, сообщили, что владыка хивинский готов его принять, правда, не уточнили когда…

Но все-таки через два дня ворота крепости со скрипом открылись, и капитан, щурясь от яркого солнца, последовал в середине почетного конвоя в Хиву. После пыльной и грязной комнаты, где он провел последние семь недель, город поразил его своим великолепием. Множество садов, среди которых белели дворцы вельмож и голубые изразцы мечети, сверкающие на утреннем солнце бирюзовыми бликами, выглядели как драгоценная шкатулка посреди монотонной желтизны пустыни. Приезд русского посланника произвел фурор среди местных жителей. Многие окружили конвой, чтобы посмотреть на чужестранца в русской офицерской форме. Детвора бежала позади, и, когда капитана ввели в его новые апартаменты, неподалеку от ханского дворца, они даже попытались войти вовнутрь, но были безжалостно отогнаны охраной. Среди глазеющей толпы Муравьев различил русские лица. Несчастные рабы снимали перед ним шапки и шепотом умоляли сделать что-то для их освобождения.

Передав во дворец послание и подарки от генерала Ермолова, капитан стал дожидаться аудиенции. Правда, теперь, когда хан официально признал его гостем, ожидание не казалось столь тягостным. Через два дня, наконец, прибыл ханский посланник в богато расшитом халате и сообщил, что он явился сопровождать достопочтимого посла к великому владыке. Как и два дня назад, по пути в ханский дворец толпа густо усеяла крыши, наблюдая за диковинным послом.

Внутри дворец оказался менее великолепным, чем снаружи. За стенами находился лабиринт из переходов, двориков и крытых галерей. Пройдя три грязноватых двора, Муравьев очутился в еще более грязном дворе, поросшем травой. Посреди него стояла ханская кибитка, которая и служила резиденцией местного владыки. Хивинский хан оказался громилой, хотя и с приятной наружностью. Одет он был в красный халат, сшитый из привезенного послом русского сукна. Этим хан подчеркивал, что подарок пришелся ему по душе и он дружески расположен к его дарителю, что являлось обнадеживающим началом. Муравьев поклонился, не снимая шапки, и молча стоял, ожидая, когда хан заговорит первым. Тот осматривал его цепким взглядом несколько минут, после чего произнес:

– Добро пожаловать, посланник. Зачем ты приехал и какую имеешь просьбу до меня?

За время своего заточения капитан имел много времени, чтобы продумать свою речь, и поэтому по-восточному цветисто ответил:

– Счастливой Российской империи главнокомандующий над землями, лежащими между Черным и Каспийским морями, имеющий в управлении своем Тифлис, Ганжу, Грузию и другие земли, послал меня к вашему высокостепенству для изъявления почтения своего и вручения вам письма, в благополучное время писанного.

– Я читал письмо его, – коротко ответил хан.

– Я имею также приказание доложить вам о некоторых предметах изустно, я буду ожидать приказания вашего для доклада об них. Когда угодно будет вам выслушать меня, теперь или в другое время?

– Говори сейчас, – ответил хивинский владыка.

– Император всероссийский желал бы развития взаимовыгодной торговли между нашими государствами, – объяснил Муравьев, – для чего на восточном берегу Каспийского моря строится гавань для купеческих кораблей. Путь от гавани до Хивы вдвое короче нынешнего, но требуется добро вашего высокостепенства на проход караванов по этому пути. В гавани ваших купцов всегда будут ожидать любые товары, которые вы пожелаете.

– Хотя справедливо, что нынешняя дорога гораздо долее предложенной вами, но прибрежные туркмены враждебны мне, и караваны мои будут подвергаться опасности быть разграбленными, а потому я не могу согласиться на сию перемену, – ответил хан. Но молодой офицер был готов к такому повороту событий и поэтому ответил:

– Когда вы вступаете в союз с нами, ваши враги станут нашими врагами. Его высокопревосходительство Кавказский главнокомандующий приказал просить у вас доверенного человека, с которым он мог бы обсудить все выгоды от союза нашего.

На минуту в зале воцарилась пауза, а потом хивинский владыка произнес:

– Я пошлю с тобой хороших людей и дам им письмо к главнокомандующему. Я сам желаю, чтобы между нами утвердилась настоящая и неразрывная дружба.

На этом аудиенция окончилась.

Неделя ушла у капитана на приготовления к отъезду. Он бы уехал и раньше, но пришлось дожидаться хивинских послов, которые должны были его сопровождать. Отправляясь назад, среди огромной толпы провожавших Муравьев заметил кучку русских рабов с печальными лицами. С появлением капитана у этих несчастных появилась надежда на освобождение из неволи. Русские пленники смогли передать Муравьеву записку в стволе ружья, отданного им в починку. Из записки он узнал, что всего в Хиве находится около трех тысяч русских невольников, которые подвергаются жестокому обращению и унижениям со стороны своих хозяев. Они надеялись, что капитан донесет эти сведения до государя, который сможет их вызволить. Эти лица еще долго снились капитану, и он поклялся себе сделать все возможное для их освобождения.

После мерзлых ночей в пустыне в середине декабря Муравьев, наконец, увидел вожделенный залив Каспийского моря и стоявший на якоре русский корвет. Когда от корабля отделилась шлюпка, чтобы забрать его, сердце капитана громко стучало – он вернулся.

Глава 21

Летом 1820-го я совершил поездку на Кавказ, дабы ближе познакомиться с генералом Ермоловым и увидеть край, которым он управлял методом кнута и пряника. Ермолова называли «проконсулом Кавказа» за его независимость и жесткость, а среди военных он слыл фигурой легендарной. Участник всех крупных сражений Наполеоновских войн, он прославился своей храбростью и крутым нравом. Сторонник всего русского, он был очень популярен в армии и в либеральных кругах, из-за чего уже успел подвергнуться опале. Но благодаря своим способностям и энергии его снова призвали на службу, на этот раз на Кавказ.

Выходец из бедной дворянской семьи, он не получил хорошего образования, как многие гвардейские офицеры, зато он обладал двумя очень ценными качествами: здравым смыслом и настойчивостью. Он умел, как говорят, зреть в корень, быстро вникая в суть проблемы и находя выход из критических ситуаций. Генерал был из той породы людей, которые превратили княжество Московское в Российскую империю. Империя была для него не пустым звуком, а смыслом жизни.

Именно за эти свои качества опальный генерал был послан на Кавказ. Территории эти относительно недавно вошли в состав империи, и народы, их населяющие, веками привыкли жить в постоянных войнах друг с другом и набегами на соседей. Османская и Персидская империи только номинально контролировали эти земли, поэтому многочисленные кавказские племена являлись фактически независимыми, если хаос, царящий там, можно назвать независимостью. Часть племен добровольно перешла в русское подданство, ища защиты от более сильных соседей, а часть перешла к империи в результате войн с Персией и османами. Многие племена приняли русское подданство лишь номинально, надеясь на то, что, как и прежде, никто не будет вмешиваться в их устоявшийся уклад жизни. Но империя была заинтересована в порядке, и вскоре племена, привыкшие жить в постоянном хаосе войны и кровавой мести, увидели, что их привычный устой жизни нарушен. Русские войска пресекали набеги племен друг на друга и изымали часть земель для передачи их другим племенам или русским поселенцам. А посему часть местной верхушки, недовольная новой властью и присутствием «неверных» на их территории, подстрекала других против России. Вдобавок Персия и Турция, не без помощи англичан, помогали недовольным имамами и оружием, надеясь урвать свой кусок. Гористая территория идеально подходила для ведения партизанской войны, ибо позволяла небольшими силами наносить урон гораздо более сильному противнику.

Прибыв на Кавказ и оценив обстановку, Ермолов написал государю, что Кавказ представляет собою крепость, населенную полумиллионным гарнизоном. И дабы овладеть ею, надобно вести планомерную осаду. Что он и сделал, постепенно продвигая русские форпосты в горы и выселяя наиболее непримиримых на равнины, под надзор русских гарнизонов. Широко практиковалось взятие заложников из семей старейшин – для пресечения возможных восстаний. С другой стороны, имелся и пряник в виде гарантии спокойствия и послабления в налогах для тех, кто сидел тихо.

Мой реципиент Николай после восшествия на престол сменил Ермолова, но Кавказская война на этом не прекратилась, наоборот, она вспыхнула с новой силой и стоила России огромных жертв. Ермолов же, несмотря на крутые меры, принятые им на Кавказе, снискал уважение местных племен, которые ценили силу и то, что генерал держал свое слово, что было редкостью среди туземцев.

С генералом мы встретились в его штаб-квартире, в Тифлисе, где я провел четыре дня, после чего посетил несколько местных аулов и недавно построенную крепость Грозную, которая в известном мне будущем превратится в город Грозный. Меня сопровождали два эскадрона, отчего я чувствовал себя в безопасности, но, проезжая по узким горным дорогам, через небольшие речки, где вокруг растет дремучий лес, мы всегда были начеку. Грозная являлась настоящей горячей точкой, так как служила форпостом для усмирения Чечни. Горцы часто обстреливали ее, но уважительно делали это издали. Так что имя свое крепость оправдывала.

Алексею Петровичу понравилась мысль о создании генерального штаба для планирования боевых действий с потенциальным противником и развертывания резервов. Поэтому он согласился на мою просьбу принять у себя капитана Гофмана и группу его офицеров, отобранных мною из офицеров Измайловского и Егерского полков, для ознакомления с нашими южными границами. Ермолов даже пообещал поделиться своим немалым опытом и дать капитану в сопровождающие полковника Муравьева – я не мог пожелать более компетентного сопровождающего капитану Гофману.

О предстоящей войне с персами знал только я, но те, кто служил на Кавказе и имел глаза и уши, знали, насколько зыбок мир с нашим южным соседом. Это позволяло надеяться, что нас не застигнут врасплох, как в известной мне истории.

Расстались мы с генералом довольные друг другом. В разговоре с ним я был сердечен и деловит, задавал конкретные вопросы и проявлял неподдельный интерес к опыту маститого вояки. Я пообещал прислать Ермолову несколько инженеров, выходцев Путейного института, коим я заведовал. На Кавказе хронически не хватало компетентных специалистов, и десяток инженеров и топографов являлись значительным подспорьем для Кавказского корпуса. Со своей стороны, Алексей Петрович обещал всяческое содействие моим людям, кои будут командированы на Кавказ, без излишнего афиширования этого факта. Хоть Петербург и далеко, доброхотов, делающих карьеру на доносительстве, на Кавказе хватало.

Глава 22

Визитом Великого князя Михаил Михайлович Сперанский был удивлен до чрезвычайности. Он только недавно приехал в Петербург, где дожидался приезда императора. В столице он отсутствовал целых девять лет, с тех пор как попал в опалу и был сослан в Пермь. Благо настроение государя поменялось и Михаил Михайлович успел побывать и пензенским и сибирским губернатором. Но даже по прибытии в Петербург он не знал, прощен ли он полностью и что ожидает его далее. Визит Николая Павловича был ему непонятен, а потому удивителен, тем более князь приехал сам, а не прислал приглашение, что более соответствовало его положению.

Наскоро облачившись в парадный мундир, г-н Сперанский распорядился насчет обеда. Квартира, где он обосновался, занимала целый флигель небольшого особняка, но из слуг Михаил Михайлович держал только кухарку, которая торопливо побежала стряпать для нежданных гостей.

Князь вошел в сопровождении двух егерей, которые остались у входа. Поздоровавшись с гостем, г-н Сперанский пригласил его в гостиную, где они могли побеседовать приватно. Первым разговор начал князь:

– Как вам Петербург после столь долгого отсутствия, Михаил Михайлович? Вижу, что вы уже обжились.

– Благодарю вас, ваше высочество, – ответил г-н тайный советник, – Петербург, как всегда, прекрасен.

– Вы, наверное, удивились моему приходу, а между тем я ожидал вашего приезда, чтобы с вами встретиться.

– Я счастлив оказаться полезным вашему высочеству. Вы пришли по поручению императора?

– Отнюдь. Здесь я как частное лицо. А поэтому, если вас не затруднит, можете называть меня по имени-отчеству.

– Хорошо, Николай Павлович.

– Я хотел встретиться с вами ранее, но, увы, обстоятельства этого не позволяли. А тем временем у меня накопилось много вопросов, которые я желал бы с вами обсудить приватно.

– Что бы вы хотели узнать, Николай Павлович? – спросил г-н тайный советник, внимательно глядя на собеседника.

– Я читал ваш гражданский и уголовный кодексы, а также предложения о судебном и губернском устройствах. И хотел бы знать, желаете ли вы продолжить дело вашей жизни? Под моим присмотром, конечно.

– Насколько я понимаю, это лично ваше желание. Но желает ли этого государь? – осторожно поинтересовался Сперанский.

– Г-н тайный советник, я не открою вам тайну, если скажу, что идеи вашего кодекса сегодня непопулярны. Но это не значит, что они не будут востребованы завтра. А когда они станут востребованы, – Николай сделал ударение на слове «станут», – они должны быть четко изложены на бумаге и готовы к реализации, дабы не упустить время.

– А разве я уже не излагал их на бумаге? Вы же сами упомянули, что читали мое уложение.

– Читал, но не со всем согласен. Я обсуждал ваше уложение с несколькими сведущими людьми, в том числе и с моим учителем – профессором Балугьянским. И хотел бы, чтобы вы присоединились к нам в создании нового уложения на основе вашего кодекса.

– И как вы себе представляете новое уложение?

– Менее либеральным, чем предложенное вами. Для вашего уложения время еще не настало. Большинство народа безграмотно и бедно, а вы хотите сразу сделать из них граждан. А как это воспримет дворянское сословие? Ведь потому ваш проект и остался на бумаге, что большинство ему противится. Я же вижу Россию двигающейся постепенно по пути реформ. Поэтому первым шагом должен стать кодекс, который охранит частную собственность, где, кстати, должно быть заявлено, что человек не является имуществом, со всеми правовыми последствиями.

– Значит ли это, что вы поддерживаете освобождение крестьян, ваше высочество?

– Да – поддерживаю, господин тайный советник. Впрочем, и государь согласен с этой идеей. Но, как я уже говорил, всему свое время.

– Николай Павлович, а ежели государь не одобрит эту затею?

– Я поговорю с императором. Скажу, что хотел бы воспользоваться вашим опытом и поучиться у вас праву. Думаю, эту мою просьбу государь удовлетворит. Таким образом, мы сможем видеться и обсуждать кодекс. Иногда при наших встречах будет присутствовать Михаил Андреевич[9] и другие сведущие люди, дабы вместе обсуждать наиболее важные постулаты. Кстати, это не должно помешать вашей службе его величеству. Я не спешу, и время у нас есть. Насколько мне известно, государь милостиво соизволил дать вам аудиенцию. Надеюсь, что он найдет достойное применение вашим способностям, ибо я знаю, что вы верный его слуга.

– Благодарю вас, Николай Павлович. Буду рад служить его величеству и вам.

– Тогда до скорой встречи, Михаил Михайлович.

Гость ушел, так и не отобедав. А Михаил Михайлович Сперанский еще долго задумчиво смотрел в окно вслед отъехавшей карете.

Глава 23

В 1821 году я дважды наведывался в Москву и оба раза встречался с Карлом Гофманом, бывшим гвардейским поручиком, которого я перевел в Первопрестольную. Карл Константинович служил в Измайловском полку, коим я командовал. Среди собратьев-офицеров он отличался сдержанностью, педантичностью и дисциплиной. Вдобавок лейтенант был хорошо образован и умен. Гвардейская братия в послевоенные годы утратила дисциплину и умение. Офицеры петербуржских полков больше времени проводили на паркетах гостиных, чем в казармах. Солдатским бытом они мало интересовались, впрочем, как и планом учений, в которых участвовали. Официально разрешалось приезжать на учения во фраках. Зато они умели отлично маршировать и неплохо танцевали. И это была гвардия – элита российской армии. Людьми они были храбрыми, порой отчаянными, но профессионалами – плохими. Поэтому часто воевали большой кровью. Иногда мне казалось, что Александр сознательно расшатывает гвардию, чтобы ослабить потенциальную оппозицию. Ибо в гвардии были сильны либеральные настроения. «Интересно – думал я, – многие из вас за свободу, равенство, братство. А вот если брат решит освободить ваших крепостных и раздать им вашу землю, что вы скажете тогда? Или это только экзальтированные мечтания?»

В Измайловском полку меня считали строгим и придирчивым и не жаловали, так как я запретил появляться на учениях во фраке, а также заставил офицеров исполнять свои прямые обязанности, то есть заниматься обучением и снабжением солдат. Кстати, простые солдаты это сразу оценили. До этого с ними занимались в основном шагистикой, а за малейшие нарушения били или сажали в карцер. Я же запретил телесные наказания, а также следил за тем, чтобы солдаты больше времени проводили на стрельбище. Со временем часть недовольных офицеров отсеялась по желанию и без оного, некоторые перешли в другие полки. На их место я набрал новых, зачастую менее знатных. Но именно такие люди видели в армии возможность продвинуться, и эти свои надежды они связывали со мной. Популярности в гвардейской среде мне это не добавило, зато появилась хоть и маленькая, но сила, на которую я мог опереться.

В Москве уже существовало училище для колонновожатых, основанное генерал-майором Муравьевым в собственном особняке. Именно туда я и перевел поручика Гофмана и еще нескольких подходящих офицеров. Я рассчитывал создать нечто большее, чем служба квартирмейстера. Будущий генштаб должен был комплексно заниматься разработкой планов войны с потенциальными противниками, коих у России всегда имелось предостаточно, по всему периметру ее границ. Помимо этого обязанности генштаба включали оценку перспективных средств вооружения, методы обучения и нормативы, снабжение и так далее.

В этом начинании я нашел поддержку в лице генерала Ивана Федоровича Паскевича, с которым познакомился еще в Париже. Паскевич считался одним из наиболее приближенных к императору генералов и пользовался полным его доверием еще со времен Наполеоновских войн. Несмотря на свои сорок лет, он имел за плечами громадный боевой опыт, воюя против французов и турок в течение пятнадцати лет и закончив войну в Париже. Причем служил он под началом попеременно Кутузова, Багратиона, Беннигсена и Барклая-де-Толли, командуя сначала полком, а впоследствии корпусом. Послевоенные причуды моего брата и Аракчеева[10] вызывали у него негодование, потому что вместо боеготовности на первое место ставилась красота фронта. Во время одной из наших приватных бесед, когда он посетовал на глупости, которые творятся в армии, я и предложил ему идею создать генштаб. Идея ему очень понравилась, и он согласился делиться опытом с молодыми офицерами, а также помог составить устав для будущего генштаба. Имея большой опыт в логистике и планировании, он прекрасно осознавал и недостатки современной армии и имел свежий взгляд на стратегию и тактику. Жаль, что он не мог часто видеться с офицерами, так как бо́льшую часть времени проводил в Петербурге. Но для начала и это было немало. Зная, что в начале царствования настоящего Николая Россия воевала с Персией и с Турцией, я поставил перед молодым генштабом задачу: разработать сценарии операций на этом театре военных действий, а также подготовить подробные карты, проанализировать трудности с логистикой и с переброской подкреплений. Через год они должны были предоставить свои рекомендации. Для этого я откомандировал их на Кавказ, благо с генералом Ермоловым, командующим в Грузии, у меня установились прекрасные отношения.

Глава 24

Капитан Соколов закрыл дверь за поручиком Еремеевым и вернулся обратно в свой кабинет, где недавно обсуждал подробности заседания столичной масонской ложи со своими двумя коллегами. Император Александр, сам в прошлом масон, с 1822 года запретил масонские ложи в империи, после того как ударился в православие. Впрочем, это особенно не помешало их существованию. На основе этих лож возникло множество тайных обществ, основной целью которых являлись устранение крепостничества и установление более либеральных форм правления. Уже год как капитан расследовал деятельность этих организаций. Так как они существовали полулегально, но не тайно, то при небольшой сноровке и связях можно было легко в них проникнуть под видом либерально настроенного патриота, который желает вытащить родину из вековых оков рабства. Через пятьдесят лет таких людей назовут провокаторами, но капитан и слова такого не знал, что, впрочем, не меняло смысла его работы. А работа его как раз и состояла в сборе информации обо всех влиятельных сановниках империи и последующем ее анализе, а также о планах и действиях тайных обществ.

За те несколько лет, что прошли со времени его разговора с Великим князем, группа капитана Соколова разрослась до двадцати человек, которые работали в обеих столицах, а также в Одессе, Киеве, Риге и Варшаве. За три года они собрали более тысячи досье на всех сколь-нибудь значащих чиновников и офицеров в столице и в провинции, включая предводителей двух десятков лож и союзов. В поле зрения попадали и финансовые воротилы, и иностранные послы. Из всего этого клубка людей создали картотеку в двух экземплярах. Один хранился на конспиративной квартире, точнее, в домике на окраине Петербурга, где жил капитан, а другой у его высочества во дворце.

Собранная картина позволяла судить о масштабах деятельности тайных обществ и об их влиянии. Сколь-нибудь значимых организаций существовало около десятка, но капитана наиболее беспокоили Южное и Северное общества. Южным, что располагалось в Одессе, руководил полковник Пестель, и оно ратовало за освобождение крестьян и свержение монархии. Северным, располагавшимся в Петербурге, руководил поручик Муравьев, и оно не являлось столь радикальным, ратуя за более умеренные реформы. В основном ложи состояли из молодых офицеров, и этим они представляли опасность, так как теоретически могли опираться на военную силу. Соколов имел своих людей в десятке подобных организаций, поэтому их программы и планы становились известны Николаю Павловичу на следующий день после их озвучивания.

В офицерской среде к Великому князю относились неоднозначно. С одной стороны, он был братом императора, запретившего масонские ложи, и публично не высказывал либеральных взглядов. С другой стороны, многие знали о его интересе к проектам г-на Сперанского и о его поддержке либеральных профессоров, которые оказались под угрозой увольнения из-за аракчеевских притеснений. Все эти настроения также регулярно докладывались его высочеству.

Сегодня на стол Соколова лег проект переустройства империи, составленный полковником Пестелем. Именно этот проект капитан и обсуждал с двумя членами группы. Главный вопрос, который их занимал: является ли этот проект частью заговора, или это еще один бумажный продукт либеральных идей, столь популярных среди молодого офицерства. По всему выходило, что это только отвлеченный проект, но капитан считал, что заговор – это вопрос времени, и попросил подчиненных усилить надзор за Пестелем и теми, с кем он общается.

При их последней встрече Николай Павлович его удивил, попросив подумать, можно ли извлечь пользу из этих обществ, ежели император решится на освобождение крестьян. Кто тогда согласится поддержать императора в его начинаниях, а для кого союз с монархией в принципе неприемлем. Капитан взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал писать докладную.

Глава 25

После Венского конгресса в 1815 году в Европе наступил период реакции. Александр являлся одним из инициаторов создания Священного союза между Россией, Австрией и Пруссией с целью сохранить существующий порядок. В самой России началась пора «закручивания гаек». Как и всякое «закручивание гаек» в истории, это было довольно бесполезное занятие. Проблем оно не решало, а лишь отсрочивало, чтобы потом этот клубок рванул посильнее, в виде бунта или революции. Новым фаворитом моего брата стал Алексей Андреевич Аракчеев – способный и исполнительный господин. Свое предназначение он видел в служении императору, и именно его исполнительность стала бичом России в послевоенные годы царствования моего брата.

Еще Александр очень любил парады. Это, видимо, был семейный дефект детей Павла I, так как и другие мои братья, Константин и Михаил, очень любили шагистику. Любил ее и мой реципиент. Я же никогда не испытывал восторга от ровной шеренги солдат на плацу. Так, в армии стали цениться ровность фрунта и блеск сапог, а боевая подготовка отошла на задний план. В среднем солдат отстреливал десяток пуль в год, и это если в его части не очень воровали. Такая армия могла побеждать турок и гордиться собой, но по эффективности она начала отставать от европейских армий, прежде всего от Пруссии, где как раз началась военная реформа.

Одной из странных идей Александра стало создание военных поселений. На бумаге это выглядело заманчиво. Создать военные части, которые кормили бы себя сами за счет земледелия и ремесел, a в военное время эти формирования образовывали бы стратегический резерв. На практике это оказалось бесполезной и дорогостоящей затеей, увеличившей бюджетный дефицит. Для их создания отселили крестьян, которые поколениями жили на этих землях, и ввели драконовские меры жизни – все находилось под контролем начальства, даже устройство личной жизни солдат-крестьян. В итоге солдаты часто бунтовали. Всего к концу царствования моего брата в поселения было рекрутировано более полумиллиона человек. Увы, император, видимо, не слышал о разделении труда и произвел на свет еще один мертворожденный проект.

Тем временем проблемы в обществе накапливались – проблемы, которые предстояло решать мне.

Глава 26

Дверь кареты открылась, и из нее вышел молодой человек. «Возмужал паренек», – отметил про себя Павел Дмитриевич Киселев. И действительно, за четыре года, прошедшие со времени их последней встречи, молодой человек повзрослел, раздался в плечах, стал мужчиной, что ли. Вслух же он сказал, улыбнувшись:

– Рад вас видеть, ваше высочество, как доехали?

Николай Павлович, а это был именно он, сердечно поздоровался с начальником штаба II армии.

– Замечательно, – весело ответил он. – Такого солнца, как на юге, у нас в Петербурге не увидишь. Видимо, мне надо чаще вас навещать. И действительно, лицо Великого князя чуть обветрелось и загорело.

– Пройдемте в дом, Николай Павлович, – пригласил полковник, и они зашли вовнутрь. Полковник Киселев являлся давним знакомым его высочества. Он был хорошо принят при дворе и считался доверенным лицом императора и семьи Романовых. Еще в 1810 году он сопровождал в Россию прусскую королевскую семью, где впервые познакомился с Александрой Федоровной, тогда еще принцессой Шарлоттой. Присутствовал он и в Берлине, во время помолвки Великого князя. Поэтому он считался «своим» в императорской семье.

После обеда князь с хозяином вышли на веранду, выходившую в сад, где Николай Павлович и начал разговор, ради которого приехал.

– Я читал ваш доклад государю о крестьянской реформе, и он меня чрезвычайно заинтересовал. Мы даже обсуждали его с Михаилом Михайловичем Сперанским, и он нашел многие ваши идеи созвучными его собственным.

– Я не держу свои взгляды в секрете и думаю, что освобождение крестьян есть наиважнейшая задача, которая увеличит благосостояние отечества. Мы не должны забывать о том, что произошло во Франции, и посему обязаны сделать все, чтобы революция не случилась у нас.

– Полностью с вами согласен, Павел Дмитриевич. Но мне кажется, господин Аракчеев не разделяет ваших взглядов. Как продвигаются дела комиссии?

Лицо Киселева помрачнело.

– К сожалению, мой проект положили под сукно. Меня поблагодарили за мои усилия и беспокойство, но далее обсуждения дело не пошло.

– Я думаю, Павел Дмитриевич, что время вашего проекта еще придет. Я бы не терял надежды.

– Что-нибудь определенное, Николай Павлович?

– Нет, но многие, включая императора и меня, согласны с вашими идеями, а посему мы должны дожидаться подходящего времени и не терять надежды. Я уверен, что нам еще многое предстоит совершить на этом поприще.

– Очень на это надеюсь, ваше высочество.

– Я также слышал о вашей обеспокоенности о близкой войне с турком. Откуда такая уверенность?

– Так турок с прежней войны очень недоволен. А ныне у них много войск на Балканах, после начала Греческой войны. Грех не воспользоваться такой возможностью. Против греков им сто тысяч войска не надобно, так что сдается мне, они найдут повод и нападут на нас. Иначе зачем им столько войск?

– Но мы греков официально не поддерживаем. Им бы более опасаться французов или англичан.

– Так англичане и французы не спешат слать солдат, а выжидают. А напади турки на нас, англичане против не будут. Уж больно им не нравится усиление России на Балканах. Я так думаю, что и Махмуд II это знает. Английский посланник из Константинополя никуда не уезжал. Это я знаю точно. Значит, турки с англичанами ссориться не спешат.

– Да, сто тысяч солдат – это сила, которую стоит опасаться.

– На этот случай мы укрепляем пограничные крепости, а также делаем запасы провианта и пороха.

– Османам невыгодно воевать с нами, имея за спиной незамиренных греков. Думаю, ежели мы не будем вмешиваться, то и войны может не быть.

– Они все равно нападут. Уж больно недовольны утратой Дуная. Так что лучше нам напасть загодя и застать их врасплох. Помоги мы грекам, там и сербы и болгары нам помогут. Уж больно им несладко под османами.

– А нам от этого какая польза?

– Выход на Балканы, к проливам. Это еще ваша бабушка Екатерина желала.

– А понравится ли наш выход к проливам англичанам и французам? Ведь Балканы еще и удержать надо.

– Я думаю, что, освободив славянские народы от турок, мы приобретем в их лице верных союзников.

– Не во всем с вами согласен, Павел Дмитриевич. С такими союзниками и до беды недалеко. С военной точки зрения они слабы. И нам придется их поддерживать, а не им нас. Не уверен, что оно нам надобно.

– Так и мы пока в бой не рвемся, только границу укрепляем.

– А здесь я вас полностью поддерживаю. Кто знает, что может случиться.

Глава 27

В 1823 году я предпринял четырехмесячное путешествие на юг, посетив Киев, Луганск, Одессу и Крым. Эта поездка преследовала насколько целей. Во-первых, я хотел посетить Луганский литейный завод – один из главных производителей чугуна в России. Завод был открыт еще Екатериной II и во время Отечественной войны стал одним из главных поставщиков артиллерии и боеприпасов в стране. Но после войны завод начал чахнуть, так как спрос на боеприпасы упал, а предметов гражданского назначения в стране требовалось немного и они в основном завозились из-за рубежа.

Я же на базе этого завода планировал создать первый в России металлургический и промышленный комплекс, способный снабжать оружием и боеприпасами армию и флот, а также, в более далеком будущем, производить рельсы, вагоны и паровозы, когда придет их время. Помня, что с конца XIX века Донбасс стал этаким рурским[11] эквивалентом в России, я старался попросту ускорить этот процесс, пользуясь своим послезнанием. О том, что этот регион богат коксующимся углем, уже было известно, но месторождения не использовались, ибо в эти времена в основном использовали древесину. Железо завозили с Урала, так как Криворожский железорудный бассейн еще не открыли. Зато существовало местечко под названием Кривой Рог, с которого и можно было начинать изыскания. Подобные промышленные центры уже создавались в Бирмингеме и Льеже, а позже в Рурской области.

В Луганске я осмотрел завод и окрестные шахты. С директором завода мы говорили о насущных проблемах: отсутствии руд в округе и отсутствии спроса на «гражданскую продукцию». Обе эти проблемы я планировал решить в будущем. Первую – за счет Криворожского месторождения, а вторую – за счет постройки железных дорог и реформы сельского хозяйства, которые потребуют большого количества металла. Несмотря на проблемы, завод имел множество плюсов, таких как наличие квалифицированных рабочих рук и даже школы для их обучения и традиции качества выпускаемой продукции.

Рабочие на заводе и в шахтах жили в страшных условиях, а за ошибки часто налагались физические наказания. Впрочем, на уральских заводах Демидовых дело обстояло примерно так же. Множество рабочих были приписанными крепостными, и это скорее был системный порок, чем локальный случай.

Отношение дворянства, сиречь власти, к крестьянину или рабочему было двойственным. С одной стороны, многие понимали необходимость реформ и видели в крестьянине основу России, что на деле не мешало использовать людей как орудие или пушечное мясо. Например, в среде молодых офицеров имели популярность идеи свободы и равенства, хотя на деле они мало занимались бытом или обеспечением солдат. А случись война, во имя чести и славы немногие подумали бы о жизнях солдат. В этом была одна из основных проблем проведения реформ в империи. Многие хотели перемен, но не хотели прилагать усилий или делиться своим благосостоянием. Ведь поговорить или помечтать завсегда легче и безопаснее.

Покидая Луганск, я взял на заметку организовать поиск руд в районе Кривого Рога с расчетом, что их все-таки обнаружат до начала модернизации Луганского завода.

После Луганска я наведался в Крым, где посетил Севастополь и встретился с Алексеем Самуиловичем Грейгом, командующим Черноморским флотом. Выходец из потомственной семьи моряков, он был энергичным и знающим командиром и очень болел за свое дело. Флот он знал снизу доверху, прошедши путь от матроса в английском флоте до вице-адмирала, командуя целой флотилией кораблей. Администратором он оказался не худшим, чем моряком.

Флот при Александре пришел в упадок. Все ресурсы уходили на армию, что и понятно, учитывая масштаб и напряжение войн с Наполеоном. Флот выполнял лишь вспомогательные функции. После войны деньги шли на восстановление пострадавших районов и обслуживание громадного послевоенного долга. Но, несмотря на скудное финансирование, Грейг сумел расширить портовые сооружения Севастополя и Николаева. При нем даже заложили новые корабли, ибо старые уже исчерпали свой ресурс.

С Алексеем Самуиловичем я осмотрел укрепления Севастополя, портовые сооружения и эллинги. Говорили мы и о развитии флота. Какие средства и усилия для этого нужны. Во Франции как раз в это время Анри Пексан проводил опыты с бомбическими орудиями. Оказывается, Грейг о них уже слышал и считал их многообещающими. Вообще, в эту эпоху военные новинки не являлись тайной и быстро становились доступными в других странах, был бы покупатель. Я пообещал адмиралу закупить несколько образцов во Франции для их последующей проверки.

В Крыму меня также интересовала возможность виноделия. Виноград там выращивали издревле, и те же Демидовы владели виноградниками в Крыму. Но это были только робкие попытки. Я же мечтал о создании собственной винодельческой отрасли. Для этого стоило поучиться у французов и выписать несколько специалистов в Крым. Я надеялся на частную инициативу, так как для создания хорошего вина необходимо болеть этим делом, заботиться о качестве и о бренде. А этого государство не может обеспечить. Требовалось создавать условия, при которых такие люди появятся. Если появились Демидовы, то могут появиться и другие.

На паях с Демидовыми я планировал открыть мыловаренный завод. Хотя Великому князю и не пристало быть «капиталистом», я собирался менять эти настроения в обществе и начинать с себя. Мыло в России существовало давно, но пользовались им в основном аристократы и богатые купцы по причине дороговизны. Мы же хотели производить мыло и свечи по цене, доступной для всех. Технологии изготовления мыла существовали веками, и дело было за масштабом производства. В России часто вспыхивали эпидемии, поэтому базисная и доступная гигиена могла спасти не одну жизнь. Для этого требовалось создать десяток-два заводов по всей стране, чтобы облегчить логистику. Благо сала в России хватало, а это главный ингредиент. Опять же после мыловарения можно заняться и парфюмерией. Как сообщил мне управляющий, завод будет запущен через полгода. А пока он показал первые образцы. Мы надеялись внедрять мыло в массы как низкой ценой, так и запахом, и формой. Чего не сделаешь ради гигиены!

По дороге из Одессы в Киев я посетил Тульчин, где располагался штаб II армии, чтобы встретиться с Павлом Дмитриевичем Киселевым, начальником штаба армии. Павел Дмитриевич считался либералом, но был предан Романовым и пользовался доверием Александра. Он был типичный карьерист и для карьеры умел приспосабливаться к обстановке. Зная, что во время царствования Николая I он был членом комиссии по облегчению положения крестьян, я хотел присмотреться к нему поближе, дабы использовать его таланты, когда придет время Крестьянской реформы.

В Петербург я вернулся загоревший и полный впечатлений, и, как оказалось, весьма вовремя.

Глава 28

«Божьею милостию Мы, Александр Первый, император и самодержец всероссийский и прочее, с согласия Августейшей Родительницы нашей, по дошедшему до нас наследственному Верховному праву Главы Императорской фамилии и по врученной нам от Бога самодержавной власти Мы определили: во-первых, свободному отречению первого Брата Нашего Цесаревича и Великого Князя Константина Павловича от права на Всероссийский престол быть твердым и неизменным… Во-вторых, вследствие того на точном основании акта о наследовании престола Наследником Нашим быть второму Брату Нашему Великому Князю Николаю Павловичу».

Граф Алексей Андреевич Аракчеев умолк, и в зале воцарилась тишина.

– Господа, – сказал император, – сие есть воля наша, и по пришествии времени прошу служить возлюбленному брату моему, цесаревичу Николаю Павловичу, так же верно, как мне служите.

Зал дружно выдохнул, и сановники склонились в поклоне. Через полчаса после нескольких тостов император покинул собрание, которое сразу же оживилось. Удивление после манифеста несколько спало, и сановники разделились на группы, которые полушепотом обсуждали свалившуюся на их головы новость. Из зала новость понеслась по Петербургу, чтобы вскорости долететь и до дальних уголков бескрайней страны, имя которой Россия.

По возвращении в Петербург меня ждал сюрприз. Александр сподобился и объявил меня наследником престола. Этому предшествовали небольшая баталия и шантаж с моей стороны. Все началось еще в 1822 году. После памятного разговора о наследовании Александр составил необходимый документ, но он хранился в тайне. Так как практически никто не знал о моем наследовании престола, а официально наследником являлся мой старший брат Константин, это могло сулить многие проблемы при восшествии на престол. Моя маман, Мария Федоровна, была женщиной властной, и я опасался, что она захочет порулить вместо меня. В реальной истории тайное завещание послужило одной из причин восстания декабристов, когда все висело на волоске и один нечаянный выстрел мог изменить историю. Поэтому я решил действовать более решительно. В конце концов, брат сам предложил мне престол и, если он настроен серьезно, пусть обнародует это свое решение.

Во время одного из его визитов я заговорил с Александром об официальном признании меня наследником, после того как Константин, тоже официально, отречется от престола. Не могу сказать, что моя просьба его удивила, тем более что она была логичной. Брат отделался общим обещанием, но он не спешил что-то предпринять. Так как на дворе стоял 1822 год, а я помнил, что настоящий Николай стал императором в 1825-м, времени оставалось немного.

Пришлось пригрозить, что если брат официально не признает меня наследником, то оно мне и вовсе не надо. Я и так счастлив как частное лицо, и, по мне, пусть царствует Константин или младший брат Михаил. Игра у меня была беспроигрышная, ибо Константин не стремился в императоры, и, кроме меня, ни у кого не имелось законных наследников, необходимых для продолжения династии. То ли брат уступил моему шантажу, то ли действительно понял, что неразбериха с наследованием не есть хорошо, но он решил публично объявить о моих правах на престол.

Следующим моим шагом стала встреча с графом Михаилом Андреевичем Милорадовичем – петербуржским генерал-губернатором. У настоящего Николая отношения с ним не заладились. И именно Милорадович настоял на присяге Николая Константину, что лишь усугубило ноябрьскую неразбериху[12]. А ведь шестьдесят тысяч штыков гарнизона – очень весомый довод в споре о престолонаследии. Особенно если эти штыки в столице и под рукой.

Генерал слыл либералом и имел множество друзей среди членов тайных обществ. Он стал одним из тех, кто вступился за Пушкина, когда тому грозила Сибирь. Моего реципиента в настоящей истории он не жаловал, так как настоящий Николай имел реноме ретрограда и солдафона. Со мной же не все было так однозначно.

Милорадович являлся одним из поборников отмены крепостного права, и он знал о моем интересе к этому вопросу. Он также знал о моем общении со Сперанским и другими либералами. Поэтому в обществе меня не воспринимали как консерватора, но и не считали либералом. Для многих я являлся темной лошадкой, ибо не все свои дела и поступки афишировал. Я вел себя достаточно осторожно, чтобы выглядеть безобидным в глазах моего брата. Примкни я, например, к либералам, кто знает, захотел бы Александр видеть меня своим преемником.

Граф был человеком деятельным и любил лично участвовать в тушении пожаров и спасении утопающих. С помощью одного из людей Соколова, которого попросил оповестить меня, ежели генерал опять решит проявить героизм, я узнал, что граф уехал тушить пожар на Васильевском острове. Туда я и отправился в сопровождении двух егерей. Мол, проезжал неподалеку, услышал о пожаре и прискакал на помощь. Пожар тушили всю ночь, и мы с генералом сдружились. Ведь общее дело сплачивает. Я пригласил его к себе, в Аничков дворец, куда мы и отправились, благо было недалеко. Михаил Андреевич, в прошлом бравый вояка, оценил этот гусарский жест, да еще со стороны цесаревича.

Шарлотта оказалась на высоте. Она не высказала своего удивления от прихода двух потных и помятых мужиков, а быстро распорядилась насчет ванны и завтрака. За завтраком мы разговорились о крестьянском вопросе, который очень волновал графа. Я сказал, что и сам близко к сердцу принимаю этот вопрос и работаю над проектом его решения. Расстались мы довольные друг другом.

Глава 29

Никифор Иванович Князев запер двери своей лавки на большой висячий замок и, повернувшись, взглянул на небо. Ноябрь в Петербурге не самый приятный период, а тут небо совсем заволокло тучами, и мелкий промозглый дождь все норовил пробраться за воротник. Порывистый ветер швырял капли дождя прямо в лицо, и казалось, что город замер в преддверии Страшного суда, что неумолимо надвигается, охватывая небо свинцом.

Несмотря на столь благородную фамилию, Никифор Иванович был всего лишь мелким купцом и держал небольшую скобяную лавку на Васильевском острове, недалеко от Адмиралтейской стороны. Дед Никифора Ивановича числился крепостным у одного из князей Бабичевых, но, подавшись на заработки в столицу, что было обычной практикой в то время, сумел завести свою скобяную лавку. И хотя богачом он не стал, все же сумел купить себе свободу. Благо князь нуждался в деньгах и цену запросил умеренную. Оставшись в Петербурге, дед Никифора Ивановича взял себе звучную фамилию Князев. Как-никак он стал купцом третьей гильдии, а в купеческом деле представительская фамилия лишней не окажется.

Взглянув в сторону Адмиралтейства, Никифор Иванович увидел зажженные фонари, что предупреждали об опасности наводнения. Впрочем, в штормовую погоду фонари зажигали довольно часто, но это вовсе не означало, что обязательно будет потоп. И даже если вода немного поднималась, она не затапливала дома, так как парапеты каналов строились с запасом в полсажени и более. Посему, не придав особенного значения мерцанию фонарей, купец отправился домой. Жил он через улицу от своей лавки, что было чрезвычайно удобно, особенно во время зимы. А между тем, ветер все крепчал.

Проснувшись рано утром и выйдя за порог дома, Никифор Иванович увидел, что непогода лишь усилилась и порывистый ветер, подвывая, разносил мусор по улице. На улице, несмотря на ранний час, было много народу, ибо петербуржцы спешили полюбоваться стихией. Вода в Неве уже поднялась, и волны с ревом перекатывались через гранитный парапет. Решив, что в такую непогоду покупателей не будет, купец вернулся обратно домой и, используя благоприятный момент, улегся спать. Разбудили его крики на улице: «Вода прибывает, наводнение…» Так как спал он одетым, то, вскочив, метнулся было к сеням, но на пороге столкнулся с женой своей, Авдотьей.

– Никифор, – встревоженно сказала она, – сосед говорит, что вода вышла из берегов. Надо бы скарб из подвала поднять, ежели затопит.

– Я выйду, посмотрю, а ты с Еремой и младшими пока вытаскивайте все и кладите на стол и на лавки. Ежели что, на чердаке отсидимся.

Выйдя на улицу, он увидел, что вода уже лижет подошвы сапог. Сосед как раз запрягал лошадь в телегу.

– Ты куда? – спросил Никифор.

– К брату, – ответил сосед, – он подальше от реки живет. Глядишь, вода до него не доберется. Я как раз к реке шел, гляжу, народ бежит. Кричат, что вода из берегов вышла. Ну, вот я скорее к себе.

– Надобно и мне в лавку бежать, – сказал Никифор.

– Да уж, – ответил сосед, – вона как водица поднялась.

Забежав в дом, купец лишь сказал жене, что бежит в лавку, и наказал ей вытащить, что сможет, из подвала, а детей разместить на чердаке. Сам, мол, как только поднимет ценные вещи наверх, вернется домой.

Когда Никифор Иванович подбегал к себе, вода уже просачивалась через порог. Отперев дверь подвала, купец торопливо сбежал по лестнице вниз, держа в руке свечу. Вода уже капала в подвал, быстро проникая между ящиков и узлов. Поставив свечу на ящик, Никифор Иванович начал торопливо складывать самые ценные товары в пустой ящик, а в это время вода потоком хлынула в небольшой подвал…

«И разверзлись хляби небесные, – думал отец Михаил, наблюдая за разбушевавшийся стихией с высоты колокольни». Небо и вода слились в одно размытое пятно. И лишь лучи тусклого солнца, кое-где пробивающиеся из-за туч, рисовали неточную границу между зеленоватой водой и сероватым небом. Колокольня располагалась на небольшом пригорке, и с нее в ясный солнечный день прекрасно был виден весь Петербург. Недаром здание колокольни иногда использовалось пожарными, дабы определить, где именно возник пожар. Сейчас же все вокруг залила вода из поднявшейся Невы, и лишь обломки зданий и мусор бурлящим потоком неслись в сторону залива. Среди потока воды виднелись люди, цепляющиеся за бревна или сидящие на воротах, которые волею судьбы превратились в импровизированные плоты.

Еще вчера вечером с залива подул сильный ветер, а позже поднялась буря. Но никто не ожидал, что вода поднимется так высоко. Граф Милорадович, петербургский генерал-губернатор, пытался организовать помощь пострадавшим, самолично подбирая утопающих на свой катер. Но, увы, множество лодок попросту сорвало бурлящим потоком и разбило о стены домов. Вследствие чего плавсредств хронически не хватало.

Зимний дворец стоял как скала посреди бушующего моря, в которое превратилась Дворцовая площадь, и волны с ревом били по стенам дворца, обдавая верхние этажи брызгами и пеной. Огромные, тяжелые баржи, что доставляли в город продовольствие, как щепки неслись вверх по реке. Одна из них, застряв на гранитном парапете Летнего сада, так и осталась стоять на нем, изредка колеблемая волнами.

К трем часам дня вода, наконец, стала убывать, а к вечеру река ушла обратно в берега. На следующий день вышло долгожданное солнце, освещая изуродованный стихией город. А еще через год лишь памятные таблички напоминали горожанам о происшедшем. А Никифора Ивановича в этом городе уже не было.

Глава 30

Наступил новый, 1825 год. Рождество мы с семьей традиционно проводили в Москве. Насколько я помнил, это был последний год Николая Павловича, то есть меня, в качестве Великого князя и цесаревича. В настоящей истории в ноябре мой брат умер во время поездки в Таганрог, а далее случились междуцарствие и восстание декабристов. Поэтому на финишной прямой я ускорил подготовку к потенциальному конфликту за престол.

В Москве я встретился с капитаном Гофманом. Из Персии стали доходить первые слухи о подготовке Фетх Али-шаха и наследника престола Абасс-Мирзы к войне против России. В этом их активно поддерживали англичане, помогавшие шаху деньгами, оружием и инструкторами. Наследник престола Абасс-Мирза был молод и горяч. Модернизировав армию с помощью англичан, он горел желанием вернуть земли, утерянные после недавней войны с Россией. В Грузии на потенциальном театре военных действий находилась всего одна дивизия, разбросанная по гарнизонам.

Хотя я знал, что будущую войну мы выиграем, но получше подготовиться никогда не мешало. Для этого малый генштаб капитана Гофмана проработал планы на случай войны и приготовил довольно подробные карты местности. Позже эти расчеты довели до ума с помощью генерала Паскевича.

Инфраструктура на Кавказе практически отсутствовала, а климат был жарким и нездоровым. Отчего содержание большого войска в начале XIX века грозило повышенной смертностью от эпидемий. Часто во время войн на Кавказе больше солдат гибло от болезней, чем в бою. Исходя из этого, мы планировали послать еще одну дивизию в подкрепление, чтобы более оперативно реагировать в случае войны, а также держать еще три в резерве, на Кубани. Александр согласился послать только две дивизии на Кубань, на случай осложнений с персами, и отправить дополнительные запасы пороха и фуража. Но это было все, чего я смог добиться.

Группа капитана Соколова расширилась до сорока человек. Особенно вырос петербуржский отдел. Борьба за власть обычно происходит в столицах. Взять ту же Французскую или Русскую революции. Главные события происходили именно там. В столицах обычно скапливаешься достаточно денег и люмпенов, которые за эти деньги пойдут за пламенными вождями. Именно для этого и требовались дополнительные люди, чтобы отслеживать потенциальных претендентов на власть и подстрекал. Я надеялся, что в случае возникновения проблем буду заранее о них оповещен.

С генералом Паскевичем у меня установились очень теплые отношения, и в случае чего я мог рассчитывать на его корпус, находящийся неподалеку, в Прибалтике. С графом Милорадовичем мы общались довольно часто. С того памятного пожара его отношение ко мне изменилось. Свои надежды на осуществление реформ в будущем он связывал именно со мной. Поэтому петербуржский гарнизон был на моей стороне.

Вдобавок под моим началом находились Измайловский и Егерский полки. В их боеспособности и преданности я не сомневался.

Я не развил лихорадочную деятельность, чтобы не вызывать подозрений, но так как к моменту смены власти подготовился заранее, к началу 1825 года мои усилия начали приносить свои плоды.

Глава 31

Второго сентября Александр отбыл в Таганрог, где планировал провести всю зиму. Императрица Елизавета Алексеевна, несмотря на болезнь, отказывалась ехать на воды за границу. Поэтому решили провести зиму на юге, где климат мягче, а Петербург так далеко. Брат с супругой тяготились светской жизнью и хотели провести зиму подальше от двора и его интриг. Лишь один я знал, что в Петербург они больше не вернутся. С Александром мы не были близки, да и братом он мне, настоящему, не являлся. Но за те тринадцать лет, что я провел в этом мире, я успел привязаться к этому времени и к людям, которые меня окружали. Отчего после их отъезда мне стало грустно и немного одиноко. Благо у меня была семья, которая совсем недавно пополнилась малышкой Александрой. В прошлой жизни я и предположить не мог, что стану многодетным отцом. Но вот стал, и это, безусловно, самое лучшее, что произошло со мной в этом мире.

Осенние месяцы я провел в Петербурге. После наступления холодов – жизнь в столице замерла. Люди редко выбирались из дома и все выжидали наступления Рождества и празднеств, с ним связанных. К смене власти у меня все было готово, оставалось выжидать. Мы много времени проводили с Михаилом Михайловичем Сперанским, редактируя новый кодекс. Для него это было делом всей жизни, но он и не подозревал, насколько близок момент, когда его идеи воплотятся в жизнь.

Вечером 25 ноября ко мне в Аничков дворец буквально вбежал граф Милорадович. По тому, что на нем не было лица, я понял, что, по-видимому, то, чего я ожидал, случилось. Михаил Андреевич шагал по приемной взволнованный и со слезами на глазах.

– Что стряслось, Михаил Андреевич? – спросил я.

– Ужасное известие, – ответил он, и его голос пресекся. Я провел его в кабинет, где он, рыдая, отдал мне письма от князя Волконского и генерала Дибича, говоря:

– Император умирает, остается лишь слабая надежда.

Я сломал печати на конвертах и быстро пробежал глазами по письмам. Оказалось, что история с моим появлением в этом мире ничуть не изменилась. Будучи в Крыму, Александр простудился, но отказался от лечения. В итоге у него началось воспаление мозга, что означало верную смерть. В письмах сквозило отчаяние – все придворные были поражены таким внезапным поворотом событий.

Два дня до того, как пришло окончательное известие, что Александр скончался, прошли в лихорадочной деятельности. Соблюдая приличия, я несколько раз навещал свою мать, но остальное время провел, встречаясь с нужными людьми и в написании нескольких десятков писем и приказов.

Первым, кого я вызвал, был капитан Соколов, с которым мы сверили списки людей, подлежавших немедленному аресту. Для этого ему в помощь я выделил две роты егерей. Из агентурных донесений мне стало известно, что Южное общество готовит заговор с целью свержения императора. Это стало известно и Александру, который инициировал расследование. Но оно велось медленно и неэффективно. Северное общество являлось менее решительным, но я знал, что в знакомой мне истории многие примкнули к Рылееву и Трубецкому. История и здесь текла по знакомому мне руслу. Поэтому мы планировали арест сотни самых известных и решительных для пресечения мятежа на корню.

Генерала Милорадовича я попросил держать гарнизон в боеготовности и позаботиться, чтобы все офицеры были в казармах. Милорадович имел много знакомых из среды заговорщиков, и я не хотел посвящать его в свои планы преждевременно. Генерала Паскевича я попросил письмом быть наготове и, ежели понадобится, двинуть одну из дивизий его корпуса форсированным маршем к Петербургу. Декабрь не самый подходящий месяц для маршей. Обычно войска сидят на зимних квартирах, но тут ситуация могла стать чрезвычайной. Да и дивизию все же легче перебросить и обеспечить, чем целый корпус.

Я также послал письма генералу Дибичу и генерал-адъютанту Киселеву о планах восстания среди членов Южного общества с просьбой арестовать зачинщиков. На всякий случай в Тульчине, где пребывал Пестель, находилась группа из пяти человек с задачей нейтрализовать главных зачинщиков. Несмотря на то что многие заговорщики служили под началом генерала Киселева, я был уверен, что генерал выполнит мой приказ. Павел Дмитриевич, хоть и слыл либералом, был монархистом по убеждениям. Вдобавок существование тайного общества под его носом могло плохо сказаться на его карьере, а присланные доказательства не оставляли место сомнениям.

Кроме Петербурга и Тульчина, по нескольку человек находились в Москве, Одессе, Нижнем Новгороде, Риге, Киеве и Варшаве. Соответственно, как только стало известно о смерти Александра, я отослал письма генерал-губернаторам этих городов с просьбой всячески содействовать людям капитана Соколова.

В результате было арестовано около пятисот человек. Таким образом, десятку различных тайных обществ мы нанесли смертельный удар. Даже тем, которые не участвовали в заговоре. Уж очень момент был подходящий. История начала меняться – декабристов в ее анналах не было.

Утром 28 ноября мне принесли присягу гвардейские полки, а днем – гарнизон Петербурга. Смена власти прошла на удивление буднично. Люди еще не отошли от шока по причине скоропостижной кончины Александра, а потенциальные мятежники уже заполнили камеры Петропавловской крепости. Учитывая, что я был официальным наследником – цесаревичем и имел полную поддержку со стороны графа Милорадовича, присяга прошла без каких-либо инцидентов.

На следующий день в здании Сената собрались все высшие сановники империи. В огромной круглой зале было жарко. Когда я вошел, гул голосов смолк и все встали. Я занял место председателя Государственного совета и с биением сердца зачел манифест, составленный давеча Михаилом Михайловичем Сперанским. «Объявляем всем верным Нашим подданным… Наконец Мы призываем всех Наших верных подданных соединить с Нами теплые мольбы их ко Всевышнему, да ниспошлет Нам силы к понесению бремени, Святым Промыслом Его на Нас возложенного; да укрепит благие намерения Наши жить единственно для любезного Отечества, следовать примеру оплакиваемого Нами Государя; да будет Царствование Наше токмо продолжением Царствования Его, и да исполнится все, чего для блага России желал Тот, Коего священная память будет питать в Нас и ревность, и надежду стяжать благословение Божие и любовь народов Наших.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

Николай.

Дан в царствующем граде Санкт-Петербурге, в двадцать восьмой день месяца ноября в тысяча восемьсот двадесять пятое лето от Рождества Христова, Царствования же Нашего в первое».

Я стал императором.

Конец первой книги

Книга 2

Император

Глава 1

Перезвон колоколов наполнил морозный мартовский воздух. Перекликаясь, колокола звонили по всей Москве, отчего стаи птиц, то и дело сгоняемых с колоколен и шпилей, порхали в воздухе. Осип Матвеевич, вытерев платком вспотевшее лицо, поднялся на цыпочки, пытаясь разглядеть подъезжающий кортеж. О том, что процессия приближается, можно было судить по крикам «ура», раздававшимся все ближе и ближе, и по движению толпы, как волна накатывающей на Осипа, стоявшего в первых рядах, за шпалерами парадно одетых гвардейцев. Лексашка, старший сын Осипа, шести лет от роду, сидел у отца на плечах, вертя головой, высматривая царскую карету. Народу собралось немерено, многие тысячи. Сосед Николай, стоящий рядом, говорил, что аж сто тысяч, но Осип не очень-то ему верил, ибо сосед любил прихвастнуть.

К коронации в Первопрестольной начали готовиться загодя. Еще в начале февраля завезли бревна для строительства трибун, а также булыжник и щебень для выравнивания дорог. Хотя площадь перед собором и так содержалась в образцовом порядке – а как иначе, чай, главный собор на Руси, – для сего торжественного события ее выровняли особо. Губернатор Дмитрий Анатольевич Голицын лично проверял готовность трибун для народа, убранство собора и другие насущные мелочи. Он чуть ли не ежедневно появлялся на стройке, наблюдая за работой строителей и прочего люда. Говорили, что сам император просил генерала проследить за крепостью трибун, дабы чего не обрушилось.

На площадь перед церковью Осип Матвеевич пришел с рассветом, а были и такие, кто приходил затемно, чтобы находиться ближе к действу. Оказалось, не зря, ибо поутру народу собралось многие тысячи, но благо трибуны вместили всех, и давки не случилось. Настроение стояло праздничное, приподнятое. Снег в Москве еще не сошел, но зимних морозов уже не было. Народ, одетый празднично – в яркие тулупы и кушаки, делился впечатлениями. Вот и сейчас Николай возбужденно сказал:

– Кажись, едут, а ну, православные, подвиньтесь малеха.

– Не ерзай, – ответил ему Осип, которому Николай как раз наступил на ногу.

Но сосед его не слышал, а стоя на цыпочках и разинув рот, наблюдал за взводом кирасир, возглавлявшим торжественный кортеж.

Вскоре за всадниками показалась процессия, состоящая из высших сановников империи, иностранных послов и придворных. Весь этот, казалось, бесконечный людской поток шел по красной дорожке к собору и исчезал в нем. Наконец, еще через час, когда солнце уже ярко освещало купола собора и играло на киверах гвардейцев, крики толпы усилились, что означало приезд молодой императорской четы. Лексашка от восторга аж заерзал на плечах, отчего Осип чуть не упал. Прикрикнув на сына, Осип Матвеевич и сам вытянул шею, чтобы лучше видеть, скорее по привычке, так как трибуны шли ступенями и тянуть шею не требовалось.

Когда появилась императорская семья, народ поснимал шапки. Государь был в парадном темно-синем мундире, а императрица в жемчужного цвета платье с меховой накидкой. Позади шла императрица-мать, а также великие князья: Константин и Михаил. У входа в собор их встречал митрополит Московский Филарет, который осенил всех крестным знамением и проводил императорскую чету на коронацию.

Когда император зашел в собор, колокола, как по команде, смолкли. И хотя на трибунах не видели и не слышали, что происходило внутри, народ умолк и крестился, чувствуя торжественность момента. С новым царем у них опять появилась надежда на лучшую жизнь, и они истово крестились, шепча молитвы, желая императору многия лета и прося Богородицу о благодати.

Действо в соборе длилось три часа, но народ не расходился. Все ждали патриаршего благословения и праздника, который следовал после коронации. Столы были накрыты по всей Москве, и народ с нетерпением ждал начала. И вот, наконец, двери собора распахнулись, и процессия во главе с митрополитом вышла на залитую зимним солнцем площадь. Опять зазвонили колокола, и загремели пушки. Народ поснимал шапки, и Филарет размашисто всех перекрестил. Государь трижды поклонился народу по старинному обычаю, а потом махнул рукой, что означало начало праздника. В толпе раздались радостные крики, и лавина людей хлынула разноцветной рекой в сторону накрытых неподалеку столов. Праздник начался.

Глава 2

Коронация прошла в марте 1826 года в Москве. Я спешил с этим действом, так как знал, что персы активно готовятся к войне, чего они особенно и не скрывали. Смена власти, молодой и неопытный император давали им неплохой шанс на реванш. По крайней мере, так они думали. Генерал Ермолов, главнокомандующий на Кавказе, предупреждал, что принц Аббас-Мирза собирает войско в сорок тысяч человек. Англичане активно помогали ему оружием и советниками, как всегда, надеясь половить рыбку в мутной воде. В Персию в спешном порядке был послан князь Меншиков, дабы попытаться предотвратить войну. На самом деле я не рассчитывал, что удастся склонить Аббас-Мирзу к миру, но этот шаг потом, когда мы разгромим персов, будет нам на руку при ведении переговоров.

В разгроме Персии я не сомневался, ибо и в той истории, что я знал, Россия довольно легко одолела южного соседа. Поэтому теперь, когда мы заранее готовились к предстоящей войне, можно было подумать и о послевоенном устройстве Кавказа. Коли удастся разгромить персов в течение одной кампании, показав им бессмысленность войны против России, можно будет надолго сохранить спокойствие на южной границе. Вдобавок это поможет усилить наше влияние в Закавказье и увеличить торговлю за счет снижения пошлин. А если молодому принцу так охота воевать, то он может испытать на прочность другого соседа – Османскую империю. Персы и турки воевали между собой уже несколько веков, так что это вполне в их традициях. В таком случае османам будет не до России, и наша южная граница будет спокойна на ближайшие десять-двадцать лет.

Кроме предстоящей войны, я планировал начать задуманные реформы, которые, я был в этом уверен, многим не понравятся. Коронация укрепила мои позиции. Ведь проведение реформ требовало не только военной силы в случае мятежа или заговора, но и легальной основы для их проведения. Зная, что в ближайшем будущем России светит война с Персией, а потом и с османами, я спешил.

В Москву мы съехались всей большой императорской фамилией. Приехал даже брат Константин, который во время декабрьских событий оставался в Варшаве. Так как мы приехали за две недели до коронации, то имели время прогуляться по Москве и принять местных вельмож и купцов, спешащих заявить свое почтение и прощупать почву по поводу возможных назначений. Учитывая, что за время до церемонии в Москву также съехались иностранные послы, родственники из многих европейских государств, да и иной, более праздный люд, эти две недели были насыщены встречами, приемами и балами. Московский генерал-губернатор князь Голицын лез из кожи вон, заботясь о приеме такого количества высокопоставленных гостей, не забывая, однако, об организации коронационных торжеств. Благо человек он был деятельный и некорыстолюбивый, а посему празднества уложились в предусмотренный бюджет. Англию представлял герцог Веллингтон, победитель Наполеона при Ватерлоо. Мы встретились как старые знакомые. И хотя последний раз мы встречались более десяти лет назад, во время моего заграничного вояжа, я помнил гостеприимство герцога и мог отплатить ему тем же, показав вновь отстроенную Москву.

Москва, обновленная после пожара 1812 года, стала еще красивее. Несмотря на то что среди домов тут и там встречались проплешины, следы бушевавшего пламени, центр второй столицы стал краше и удобнее, чему поспособствовал архитектор Бове. Были построены Большой и Малый театры, расширенны центральные бульвары, появилось Садовое кольцо.

Успенский собор, где традиционно происходила коронация русских царей, был невелик для подобного рода мероприятий, но вся организация была продумана до мелочей. Я не припоминал, что во время коронации Николая I случилась давка, как на Ходынском поле при коронации Николая II, но решил подстраховаться. Для москвичей и приезжих построили трибуны, а столы для угощений расставили по нескольким местам Первопрестольной, чтобы уменьшить столпотворение. За порядком следили три тысячи жандармов и несколько казачьих частей.

Единственное, что омрачало церимонию, – это болезнь моей невестки, Елизаветы Алексеевны. Бывшая императрица имела слабое здоровье, а после роковой поездки в Таганрог совсем сдала и находилась при смерти в Белеве, неподалеку от Тулы. Моя мать, при жизни не очень жалующая невестку, встала на дыбы, настаивая на отсрочке коронации. Мол, неприлично, не по-христиански и так далее. Ее поддержал Николай Михайлович Карамзин, придворный историк, классик и в то время наше все. Он считался приближенным Александра и Елизаветы, а я казался ему юнцом, которого следовало наставлять. Но здесь я впервые показал клыки, настояв на своем. Не грубо, но ясно указав на целесообразность скорейшего укрепления моей власти в интересах всей императорской фамилии. О заговоре против императорской власти и декабрьских арестах они знали, а поэтому понимали, что это не пустословие.

В день коронации мы встали в семь утра. Так как вся семья поселилась в кремлевских палатах, идти было всего ничего. Но, учитывая, что до собора мы не шли, а шествовали, сие действо заняло минут сорок, а включая построение – более часа. Само действо длилось три часа, а потом торжественный (а как же иначе) путь обратно в кремлевские палаты, на пир. Так что я четыре часа парился в тяжелой мантии, с торжественной миной на лице. Впрочем, Париж стоит мессы, а Российская империя тем более.

Через два дня после торжеств, еще раз приняв поздравления и подарки от всех царствующих домов Европы, мы отбыли обратно в Петербург. В столице меня ждали оставленные дела, целый ворох бумаг, требующих рассмотрения, и мелкий моросящий дождь.

Глава 3

Александр Христофорович Бенкендорф остановился перед дверью кабинета его величества, дожидаясь, пока доложат о его приходе. Генерал был еще довольно молод – всего сорок три года, да и высокий рост и армейская выправка делали его еще более моложавым и мужественным, что ли. В Отечественную войну появилось множество молодых генералов, и Александр Христофорович являлся одним из них. За годы службы он приобрел большой боевой и дипломатический опыт. После войны он стал генерал-адъютантом Александра I и даже предупреждал оного об опасности тайных обществ, но безрезультатно. Увы, особым расположением покойного государя генерал не пользовался, хотя верой служил и ему, и отечеству. Теперь же его вызвали к новому императору. Несмотря на то что отношения с Николаем у Александра Христофоровича сложились, он не знал, поможет ли это его карьере, а посему немного нервничал, ибо генерал был тщеславен и упрям.

Наконец дверь отворилась, и генерал вошел. Щелкнув каблуками, он четко произнес:

– Ваше величество, генерал-адъютант Бенкендорф по вашему указанию прибыл.

Император, вставши из-за стола, подошел к генералу и протянул ему руку со словами:

– За этой дверью Александр Христофорович я ваш начальник, а в этом кабинете я ваш друг. А посему, здесь вы можете называть меня Николаем Павловичем и без титулов. – Затем, улыбнувшись, Николай пригласил его к столу.

– Хорошо, ваше… Николай Павлович, – ответил генерал и сел в глубокое кресло у стола.

– Я читал вашу докладную записку, – сразу перешел к делу его величество. – Мне нравится ваша идея о создании жандармского департамента. Я и сам думал об этом. Впрочем, как мне известно, эту идею вы вынашиваете давно?

– Да, Николай Павлович. Я доводил свою идею до сведения вашего брата, Александра Павловича, но она ему не понравилась. Я же считаю, что мы счастливо избежали бунта благодаря своевременному аресту зачинщиков из тайных обществ. Но мы должны также думать о том, чтобы подобные бунтари и смутьяны не смогли подорвать основы государства в будущем. А за этим и будет следить департамент, мною предложенный. – Генерал говорил с жаром, было видно, что эта идея ему близка и важна.

– Жаль, что брат не принял вашу идею заблаговременно. Возможно, некоторые из тех, что сейчас сосланы в Сибирь, смогли бы лучше использовать свои способности на благо государства, – грустно усмехнулся государь. – Тем не менее, я желаю создать предложенный вами департамент и во главе его желал бы видеть вас, Александр Христофорович.

– Государь, я сочту это за честь. Клянусь, у вас не будет более верного и преданного слуги.

– Отлично, я знаю, что вы верный слуга престола и отечества, и, коли вы согласны, давайте обсудим полномочия и структуру будущего департамента. Через три месяца состоится моя коронация, и было бы хорошо до этого времени присмотреть глав отделов и набрать достаточное количество людей для обеспечения порядка во время коронации.

– За такой короткий срок трудно набрать и обучить требуемое количество людей, поэтому я предлагаю набирать из существующих гарнизонных частей и добавить к ним казачьи сотни. Нужно будет переодеть их в подобающую форму, дабы выделить их отдельно от гарнизонных солдат. Также предлагаю во главе рот поставить дворян, из преданных престолу и отечеству людей.

– Да, без гарнизонных частей не обойтись. Но за год надобно создать школы, где будущих жандармов обучали бы специфике профессии. Скажем, за четыре-шесть месяцев. А в эти школы набирать рекрутов из линейных частей. Так, чтобы все жандармы имели базисные военные навыки, а еще лучше боевой опыт. Скажем, немного ветеранов, чтобы разбавить новобранцев, не помешало бы.

– А каковы будут полномочия жандармского департамента? – спросил генерал.

– Вы будете подчиняться непосредственно мне, – ответил Николай. – Теперь о полномочиях. Департамент будет ответственен за внутренний порядок в империи, включая предотвращение заговоров против государства и престола, борьбу с казнокрадами, контрабандистами, фальшивомонетчиками и другими преступлениями. Соответственно надобно создать отделы для каждого направления.

– Должен ли департамент действовать в рамках закона или в случае опасности у меня будут особые полномочия?

– Вскорости нам предстоят многие реформы. В том числе и освобождение крестьян. Я знаю, что вы жаркий поборник этой идеи, и это одна из причин, по которым именно вы нужны на этом месте. Как вы понимаете, многие будут против этого шага, а посему вполне возможны заговоры и бунты среди помещиков. Я не исключаю и крестьянских восстаний, ведь некоторые захотят передела земли, и эти беспорядки могут серьезно расшатать основы империи. Ваша задача пресечь большинство из них. Все должно быть в рамках закона. Надеюсь, это не идет вразрез с вашими убеждениями и совестью?

– Никак нет, Николай Павлович. Нынешнее положение крестьян мешает процветанию отечества нашего, а посему освобождение крестьян есть шаг необходимый. Уверен, что жандармский департамент поможет установлению порядка и спокойствия в империи.

– Тогда прошу вас через неделю предоставить мне список отделов, потребных для функционирования департамента, и людей, коих вы предлагаете, дабы их возглавить. Соответственно количество солдат, необходимых на начальном этапе, а также средства, необходимые для создания и работы сего учреждения. Указ о создании департамента, его полномочиях и ваше назначение его главой уже подписан. Я рад, что столь преданный слуга престола возглавит сей департамент. Так что жду вас через неделю.

Генерал, поняв, что аудиенция окончена, щелкнул каблуками и, отдав честь, покинул кабинет.

Глава 4

Еще в бытность мою наследником я думал о том, что и как надобно сделать, дабы укрепить империю и создать предпосылки для ее будущего экономического и социального развития. Нельзя сказать, что в настоящем будущем, которое я знал, русские цари ничего не сделали. Наоборот, они сделали очень многое, в том числе и мой реципиент Николай. Российская империя хоть и с опозданием, но встала на путь промышленной революции, и, не случись войн начала XX века и революции, Россия и дальше шла бы по пути экономического роста, хотя и с отставанием от стран Запада. Но и после революции, во времена СССР, Россия отставала, особенно по уровню жизни. Основной проблемой, которую предстояло решить, была проблема социальная. Подавляющая масса населения была крестьянской, из них более половины – крепостные в частных руках. Еще треть – государственные крепостные. Наличие столь многочисленной крестьянской массы тормозило развитие промышленности по двум причинам: недостаток грамотных рабочих и специалистов и нищета большинства населения, ограничивающая спрос на промышленные товары. То есть получался этакий замкнутый круг – ни спроса, ни предложения. Помимо этого, крестьянская масса отличалась консерватизмом, отчего попытки внедрения новых технологий и культур в сельское хозяйство происходили крайне медленно. Так как большинство крестьянских хозяйств были в состоянии прокормить только самих себя и помещика, они практически не участвовали в хозяйственной жизни страны. Выходило, что из населения страны в пятьдесят миллионов человек более сорока миллионов жили в своем замкнутом мире, экономически и социально. Потому и получалось, что, превосходя населением Францию и Англию, экономически Российская империя отставала от них, особенно после промышленной революции, которая сделала Англию хозяйкой морей и торговли.

После Венского конгресса престиж России находился в зените, а большинству монархий в Европе казалось, что можно продолжать жить по старинке, когда небольшая дворянская верхушка правит и пользуется всеми благами. Поэтому нельзя винить Александра или моего реципиента Николая в том, что они «проморгали» промышленную революцию и социальные изменения. Это являлось довольно распространенным заблуждением в то время. Но я знал, что именно запоздалые реформы привели к революциям, буде во Франции или в России, и надеялся, что мое послезнание поможет избежать некоторых ошибок и дать стране фору в экономическом развитии. В мире наступала пора денег и пара, и требовались реформы, чтобы идти в ногу со временем.

Я понимал, что, освободив крестьян, могу столкнуться с очень сильным противодействием. Недаром мой брат Александр да и мой реципиент Николай не решились на этот шаг при всем желании. Судьба Павла I, убитого в том числе и из-за непопулярной экономической политики, являлась для них хорошим примером того, что невыгодно становиться на пути у больших денег. Поэтому, намереваясь освободить крестьян и уравнять сословия в правах, я нуждался в поддержке армии и сильного жандармского аппарата. Учитывая, что крестьянскую реформу мы рассчитывали начать после окончания грядущей войны с персами, а может, и с османами, у меня имелось два-три года, чтобы создать и укрепить жандармский корпус и поставить во главе армии и гвардии лично преданных мне людей, которые радели за крестьянскую реформу.

А посему во главе жандармского корпуса я назначил Александра Христофоровича Бенкендорфа – человека исполнительного и опытного, вдобавок лично преданного семье Романовых и поборника крестьянской реформы. Так что его анкета подходила под все требуемые критерии. Несмотря на то что генерал не являлся человеком блестящего ума и широкого кругозора, он был волевым и амбициозным, то бишь, как говорили в моем будущем, деловым. А посему я был уверен, что нужный департамент будет создан в срок и без особых бюджетных злоупотреблений.

Под капитана, а ныне сразу полковника Соколова создавался отдельный департамент внутренней безопасности. Масштаб его планировался гораздо более скромный, чем у жандармского департамента, но, с другой стороны, учитывая профиль и специфику работы, здесь требовался человек с «творческим» подходом к делу и широким кругозором. Учитывая опыт и успехи полковника Соколова, он идеально подходил для этой должности. Хотя департамент и назывался «внутренней безопасности», на деле он включал в себя отделы внешней разведки, контрразведки, промышленного шпионажа и, конечно же, внутренней безопасности. В более далеком будущем, когда расширится масштаб его деятельности, можно будет подумать о выделении разведки в отдельный департамент, а пока достаточно и одного департамента.

Какой же я застал Россию после смерти Александра? Население около пятидесяти миллионов человек, то есть как во Франции и Англии, вместе взятых, где жило тридцать и двадцать пять миллионов соответственно. Около 90 процентов населения – крестьяне. Годовой бюджет составлял порядка ста миллионов серебряных рублей и был тайным – практически никто, кроме нескольких министров и императора, не знал, на что и куда уходит весь бюджет. Не было никакой прозрачности, что содействовало казнокрадству и неразберихе.

Армия поедала большую часть бюджета – около семидесяти миллионов, что неудивительно, учитывая, что в ней служило триста пятьдесят тысяч человек и еще полмиллиона числились в военных поселениях. Что интересно, на поле боя даже во времена войны с Наполеоном более ста тысяч человек не воевали. Армия находилась на пике своей формы, так как сотни тысяч солдат приобрели огромный боевой опыт во время Отечественной войны и Заграничного похода, и появилось множество молодых и талантливых офицеров. Не напоминает вам СССР после Второй мировой? Территория империи еще не включала Приморье, которое принадлежало Китаю, и большую часть современного Казахстана, а также среднеазиатские территории. Зато Аляска принадлежала России, хотя и жило там порядка пятисот русских подданных.

Планы мои составлялись постепенно, учитывая реалии и мое послезнание. Своей целью я поставил повышение благосостояния населения путем постепенного создания класса собственников. То есть освобождение крестьян и наделение их землею. Параллельно я рассчитывал подстегнуть экономический рост развитием металлургии и строительством железных дорог, которые как раз начинали строиться в Англии. Учитывая, что создание отечественной промышленности потребует большого количества специалистов, мы намеревались открыть еще пять университетов и расширить уже существующие. А также увеличить сеть ремесленных училищ, особенно при создаваемых заводах. Как всегда, все упиралось в деньги. Существующего бюджета для моих планов явно не хватало. Печатание денег уже привело к инфляции во время царствования моего брата. Поэтому я собирался сократить армию вдвое и вдобавок упразднить военные поселения. Этот шаг позволял сэкономить половину военного бюджета, то есть порядка тридцати пяти миллионов рублей, которые следовало направить на вышеперечисленные проекты. Помимо этого, я рассчитывал обложить налогами дворянское сословие. Это уже имело место в Пруссии и частично в Австрийской империи. Так что и здесь я не был новатором. Кроме этого, мы рассчитывали продать пахотные земли, принадлежащие государству, а также конфискованные у помещиков за долги. Около трети помещичьих земель и так находились в залоге, а их продажа могла принести дополнительный прибыток казне и облегчить передел земли между крестьянами. При осуществлении этих планов за десять лет я надеялся создать базу для дальнейшего развития. Ибо по истечении этого срока и бюджет вырастет в два раза, и заложенные проекты начнут приносить прибыль.

Для проведения реформ внутри страны были необходимы мир и отсутствие внутренних потрясений. Для сохранения порядка внутри империи я имел за спиной ведомства Бенкендорфа и Соколова, а если у них не получится, то оставалась рассчитывать на господ Паскевича, Дибича и Милорадовича. Про себя я называл их «три ча».

Во внешней политике сохранить мир было не так-то просто. Кроме близкого столкновения с Персией, у России существовали напряги с Турцией, да и остальная Европа опасалась роста могущества России с ее миллионной армией. Вмешательство в европейские дела всегда выходило России боком, а после Первой мировой империя вообще чуть не распалась. Так что я намеревался предоставить Польшу ее собственной судьбе, то есть дать ей независимость. Содержание армии в Польше стоило миллионы рублей, и все равно историческим итогом стало то, что Польша получила независимость. Кроме экономии средств, это должно продемонстрировать, в первую очередь Англии, что Россия не стремится к экспансии. Англия была сильна, и пока мы экономически слабы, я не хотел нарываться на конфликт. А станем сильнее, когда улягутся волнения после проведения реформ, тогда и можно будет поменять тон. А ежели пруссаки или австрияки покусятся на Польшу, так милости просим. Наши проблемы станут их проблемами. Пусть борются с польским сепаратизмом вместо нас.

«Уходя» из Европы, я планировал экспансию на восток и скорейшее присоединение Приморья с выходом в Тихий океан, чтобы укрепить позиции против будущего могущества Японии. Это могло привести к конфронтации с Китаем, но Цинская империя ослабла, и вскоре под натиском европейских держав ей станет не до нас.

Казахские степи были присоединены как раз при моем реципиенте. Так что и в моем случае тут я не предвидел проблем. Но вот соваться в Среднюю Азию и Закавказье не имело резона. Я не видел смысла в присоединении к империи густонаселенных территорий с неправославным населением. Подобные шаги приводят к ненужным межнациональным конфликтам, а территория империи и так огромна. И за век не освоить. Дальний Восток и казахские степи мало заселены и обладали огромными ресурсами, а посему представлялось возможным их колонизировать и интегрировать в империю.

Пока же мои планы ждали своего часа, ибо персы вторглись на Кавказ, и началась очередная война.

Глава 5

Лошадь неторопливо и спокойно шагала по пыльной, кое-где покрытой щебнем дороге. Иван Федорович Паскевич, погруженный в свои мысли, мерно покачивался в такт шагу лошади. Колонна солдат, посреди которой он находился, гулко маршировала, поднимая позади себя тучи пыли. Немного за ними, отстав, чтобы дать пыли улечься, ехал основной артиллерийский обоз, сопровождаемый пехотной ротой.

Май на Кавказе – замечательный период. Еще не так жарко, как летом, трава уже поднялась, но еще не пожухла от жары. Мелкие горные ручьи еще полноводны. Поэтому поход проходил нормально, а войска за день проходили по пятнадцать-двадцать верст. Генерал рассчитывал добраться до Елисаветполя за месяц, где и встать лагерем. Дороги в горах немногочисленны, из-за чего приходилось маршировать длинными колоннами. Благо за корпусом двигался обоз с припасами, а подножный корм для лошадей еще не высох. Вперед на всякий случай высылали казачьи разъезды. Хотя территории, где проходило войско, были замирены и частично заселены русскими переселенцами, продолжающиеся набеги горских племен и сочувствующие персам среди мирного населения представляли собой опасность, с которой следовало считаться. Заодно с передовыми разъездами высылались квартирмейстеры, которые предусматривали места на ночлег. Маршрут колонны был расписан по дням, но во избежание неожиданностей генерал предпочитал перестраховаться. Да и войска, соблюдая походную дисциплину, имели лучшую боеготовность.

Известия из Персии приходили неутешительные. Миссия князя Меншикова к персидскому шаху успеха не имела, а самого князя посадили в тюрьму. Что довольно ясно означало близкую войну. А посему еще в феврале император приказал генералу возглавить второй корпус, сформированный для предстоящей войны с персами. Планы на случай войны разработал еще два года назад подполковник Гофман под непосредственным присмотром самого Ивана Федоровича. А засим, покинув в марте 1826 года Петербург, генерал прибыл в Ставрополь Кавказский в начале апреля. Где, приведя в порядок войска, отправился в поход в сторону Елисаветполя, откуда ожидалось нападение персов. Так как, по данным агентов и торговцев, Аббас-Мирза лишь начал собирать ополчение, нападение не ожидалось ранее июня. Это давало время на подготовку позиций и отдых после месячного перехода. Благо в корпусе состояло много ветеранов, привычных к армейским тяготам. Поэтому генерал не сомневался в победе. Все же персы не французы, а Абасс-Мирза не Бонапарт.

Инструкции императора генералам Ермолову и Паскевичу гласили: войну не затягивать, но в Персию без надобности не вторгаться. В случае восстания местного населения выселять оное к персам. К кавказскому губернатору прибыл в подкрепление первый корпус, что вкупе с имеющимися солдатами доводило его силы до двадцати пяти тысяч солдат с пятьюдесятью стволами артиллерии.

Ермолов ревниво отнесся к назначению Ивана Федоровича на Кавказ, ибо у себя в Грузии он считался хозяином – этаким местным ханом, а тут появляется генерал из Петербурга с такими же полномочиями. Оба генерала знали друг друга еще с Отечественной войны, но уж больно разнились у них характеры, а посему неприязнь их имела давнюю историю. «Ничего, – думал Иван Федорович, – нам вместе не служить, а славы на всех хватит».

С молодым императором генерал был знаком давно, когда тот был еще подростком. С тех пор это знакомство переросло в настоящую дружбу, несмотря на разницу в возрасте. Перед его отбытием на Кавказ они обсуждали военную реформу и упразднение военных поселений. Николай заявил ему, что настало время создать настоящий генштаб и академию генштаба, куда вольется группа подполковника Гофмана. На должность главы генштаба государь пророчил Ивана Федоровича. А пока просил его поскорее закончить войну с персами, ибо только полный их разгром может остудить османов и предотвратить намечающуюся войну с турком.

И вот генерал опять в седле, едет на очередную войну. «Сколько их мне еще предстоит?» – вздохнул он и скомандовал привал.

Глава 6

От пота у Василия щемило в глазах, а уши заложило пушечной и ружейной пальбой, раздававшейся со всех сторон. Кивер на голове, казалось, плавился, а во рту ощущался противный медный привкус. И тем не менее он шел в первой шеренге Нижегородского пехотного полка размерным, как на учениях, шагом, под звуки барабана, задающего темп ходьбы. Их полк, стоящий в резерве, послали контратаковать сарбазов[13], атаковавших левый фланг и теснивших Херсонский полк. Херсонцы отразили до этого натиск шахской конницы, и новая атака превосходящих сил персидской пехоты грозила их опрокинуть. Все это Василий наблюдал с холма, на котором располагался их резерв. И вот теперь пришел его черед. Пушки грохотали с обеих сторон, но русские артиллеристы оказались искуснее, и в течение часа половина персидских батарей полностью затихла.

Нижегородцы шагали четко, развернутыми шеренгами и со штыками наперевес. Сарбазы оказались не очень опытными воинами и дали первый залп за сто саженей, без ощутимого результата. Батальон Василия шел не отстреливаясь, быстрым шагом сокращая дистанцию. Лишь громкое «ура» разносилось вдоль шеренги, но оно тонуло в какофонии боя. За это время персы произвели еще один, последний залп и бросились в штыки. Не доходя сорок саженей до сарбазов, Василий услышал команду «пли» и, остановившись на мгновение, разрядил ружье в неприятеля. Ружейный грохот, пронесшийся вдоль двух шеренг батальона, наполнил воздух пороховой гарью, и у Василия вновь немного заложило уши. Когда через мгновение нижегородцы вынырнули из облака гари, они увидели, что первая шеренга персов сильно поредела и весь их строй, казалось, замедлил шаг от выстрела почти в упор. Еще через несколько мгновений Василий оказался лицом к лицу с персом, одетым в темно-синий кафтан, который что-то кричал и пытался проткнуть нижегородца штыком, но опытный ветеран парировал удар ружьем и в свою очередь проткнул врага штыком. Оглянувшись по сторонам, нижегородец увидел зеленые мундиры своих товарищей, которые, действуя как один, оттесняли персов от русских позиций.

Так как последние сорок саженей после выстрела русские прошли быстрым шагом, они с ходу врезались в ряды персов, и после того как первый ряд был смят в несколько мгновений, остальные два ряда противника не выдержали и побежали. Нижегородцы их не преследовали, поддерживая темп атаки, они попросту раздавили ряды атакующих, и те, кто не успел убежать, были опрокинуты ударом в штыки. Но и те, кто пытался бежать, далеко не ушли, ибо на горизонте появились пять полков генерала Мадатова, которые ударили в тыл отступающим персам. Василий видел, как синие мундиры, окруженные со всех сторон, остановились и начали бросать оружие.

– Кажись, сдаются, – сказал Игнат, указывая на сбившихся в кучу сарбазов, которые, побросав оружие, сели на землю в знак покорности.

– Недолго они воевали, – усмехнулся Василий. – Не чета французам. Вот те, помню, до последнего солдата стояли, – уважительно сказал он, – а енти так, тьфу, и все.

– Да, быстро сумлели. И чего им дома не сиделось? – философски заметил его товарищ. Дальнейший разговор прервался криком поручика, который приказал сопровождать пленных персов в лагерь.

Сражение на левом фланге было выиграно, а на правом все еще звучали пушки, методично расстреливая врага, но вскоре и они смолкли. Лишь к вечеру нижегородец смог смыть гарь с лица и поесть. После окончания сражения требовалось похоронить убитых и разнести раненых по лазаретам, собрать трофеи и привести в порядок оружие. За этими хлопотами и прошел остаток дня. Убитых хоронили быстро, ибо июльская жара могла привести к эпидемии. Пленные персы хоронили своих убитых сами, а затем были отправлены в специально огороженный лагерь. Василий же наслаждался наступлением прохлады после жаркого дня и ощущением покоя, который особенно чувствуется теми, кто взглянул смерти в лицо.

Глава 7

– Эх растудыть ее, – в сердцах сказал Матвей Иванович, когда колесо пушки, сметая камешки в пропасть, лишь чудом осталось на тропе. Шестеро мужиков, напрягая все жилы и упираясь ногами в пыльную дорогу, канатами тянули двенадцатифунтовую пушку по извилистой горной тропе.

– Навались, православные, – крикнул Афанасий, коренастый мужик с небольшой рыжеватой бородой, и потянул канат на себя. Находившиеся позади два солдата с кряхтением вытолкали корпус непослушного орудия обратно на тропу.

– Кажись, обошлось, – сказал Григорий, вытирая пот с лица. Высоко в горах даже днем стояла прохлада, но солдаты, погрузив всю свою амуницию на небольшую коренастую лошадку, были в одних рубахах.

Фельдфебель Матвей Иванович, старший в их отряде, вытащил флягу и сказал:

– Две минуты на отдых и вперед. Нам ешо две версты осталось.

Остальные, сев на валуны, тоже достали свои фляги, перед тем как продолжить этот нелегкий путь.

Их полк, как змея, растянулся по извилистой горной тропе, что шла над обрывом. Генерал Ермолов, разбив при Караклисе войска Эриванского сердара, вторгся на территорию персидской Армении. Дорога пролегала через два труднодоступных горных хребта, которые в прошлом уже останавливали русские войска. Но генерал, известный своим упорством, взяв с собой лишь одну дивизию, состоявшую из закаленных ветеранов, и осадную артиллерию, решил неожиданным маневром появиться под стенами Эривани[14]. Немало русских солдат навсегда остались в этих горах, сорвавшись в пропасть. Но они шли вперед, прокладывая дороги, строя мосты и таща на себе артиллерию и припасы там, где не могли пройти лошади.

К концу августа 1826 года русская армия, совершенно неожиданно для персов, появилась перед Эриванью. Город, стоявший на скалистом берегу реки Занги, имел двойные стены и ров с водой. Взять его с ходу не представлялось возможным. Поэтому Ермолов приказал начать осадные работы.

– Ничего, робяты, – приговаривал Матвей Иванович, – сноровисто орудуя киркой, – вот Еривань енту возьмем, а там, глядишь, и война закончится.

– Да уж, приголубим нехристей двенадцатифунтовым, – зубоскалил Григорий, возясь с лафетом. – Оно, конечно, стены тут каменные, но уж построены больно неказисто. Мы в них вмиг брешь проделаем.

– Ты енто, Григорий, не загибай, – ответил Матвей Иванович, – тута аж две стены, да ешо ров с водою засыпать надобно. Неделю можем провозиться.

Небольшой отряд артиллеристов готовил позицию для обстрела, вгрызаясь в каменистую почву. Обозные уже подвезли ящики со снарядами, которые сложили в небольшом углублении. «От греха», – прокомментировал это Матвей Иванович, потому как осажденные тоже имели свою артиллерию, пытаясь нарушить ход работ русских саперов.

В самом городе, где в основном жили армяне, разгорелись нешуточные страсти. Население города призывало сердара сдать город русским, но Хусейн-хан Каджар отказался, надеясь за толстыми крепостными стенами дождаться подмоги от Фетх Али-шаха. На всякий случай были взяты в заложники семьи влиятельных армян, дабы предотвратить возможное пособничество русским. Большинство ханской армии погибло или попало в плен при Караклисе, но в городе находился пятитысячный гарнизон, усиленный остатками разбитой армии. На стенах имелась многочисленная артиллерия, правда, обслуга при пушках состояла в основном из армян, которые сочувствовали русским, а посему нечего было удивляться ее неэффективности.

На следующий день заговорили осадные орудия, методично превращавшие каменные станы в щебень. Русские саперы под огненным прикрытием рыли штурмовые траншеи в сторону крепостных стен. Остальные солдаты готовились к штурму, тренируясь на импровизированных укреплениях, сколоченных из бревен. Но до штурма не дошло. Армянское население города взбунтовалось и, вооружившись дедовским оружием, вышло на стены. Видя, что дальнейшее сопротивление бесполезно, сардар выкинул белый флаг, и ровно первого сентября русская армия вошла в город.

Население города встретило русских солдат с ликованием. Для них это значило освобождение от персидского ига. Многие предлагали разместить солдат у себя в домах, но Ермолов, соблюдавший осторожность, приказал, чтобы солдаты селились отдельно, а многих и вовсе оставил вне стен Эривани, на всякий случай.

Расчет Матвея Ивановича вошел в город с одной из пехотных колонн. Солдаты шли по узким улочкам, среди каменных и глиняных домов с выцветшими на солнце стенами. Кое-где улочки были вымощены камнем, и тогда солдатские сапоги и колеса пушек эхом отзывались среди древних каменных стен. В центре города высились минареты главной мечети, там, где сарбазы побросали оружие. Целая гора из ружей, сабель и пистолетов возвышалась на главной площади, перед входом в мечеть. Вокруг нее мухами вились интенданты, составляя списки и распоряжаясь, куда свезти все это добро. Наконец, пройдя почти весь город, усталые солдаты добрались до домов, которые отвели им под постой. Необъяснимо как, но ротный квартирмейстер сумел организовать баню, использовав в качестве основы местный хамам.

А вечером в сардарском дворце состоялась первая постановка пьесы Грибоедова «Горе от ума»[15]. Александр Сергеевич самолично руководил постановкой пьесы, а в качестве актеров выступили офицеры русской армии.

Итог этому походу подвел артиллерист Григорий, заявивший, «што бабы в родной Костроме все едино краше».

А тем временем корпус генерала Паскевича, перейдя персидскую границу, форсированным маршем шел к Тевризу[16]. Василий в составе Новгородского полка шел в одной из колонн, с ружьем на плече, мерно топча дорожную пыль, как и тысячи его сослуживцев.

– Колонна, стой, – крикнул капитан, и солдаты остановились посреди пустынной дороги.

– Первая и вторая рота вперед, а остальные за ними. Занимаем позиции вон на том холме, – капитан указал на невысокий холм в полверсты к западу.

Как оказалось, вернувшийся казачий разъезд сообщил, что неприятель находится неподалеку, в десяти верстах, заняв небольшую деревеньку и закрепившись на нескольких возвышенностях по обеим сторонам дороги. Аббас-Мирза собрал новое войско, чтобы вновь помериться силами с северным соседом. После этого известия вдоль дороги проскакали вестовые с приказом генерала о выдвижении на исходные позиции. Походная колонна разбилась на отдельные отряды, которые образовали четкие линии в соответствии с заранее разработанной диспозицией. Выдвижение персов не стало сюрпризом. После того как они отказались сесть за стол переговоров, стало ясно, что шах все еще надеется на благоприятный для себя исход войны. Казачки все время похода находились в десяти-пятнадцати верстах впереди от основных сил, выслеживая неприятеля.

Опасаясь засады, Паскевич приказал заранее перестроиться в штурмовые колонны, дабы персы не застали корпус врасплох, напав на растянутую на марше пехоту. Драгуны, уланы и часть полевой артиллерии были посланы генералом в обход, чтобы попытаться зайти во фланг укрепившимся персам. Через полтора часа быстрого марша перед передовыми частями русской армии предстала неказистая деревенька, вся из глинобитных домишек с невысокими плетеными заборами. В деревне и на окрестных холмах виднелись синие мундиры сарбазов. Генерал уже знал от вернувшихся разъездов, что Аббас-Мирзе удалось собрать порядка двадцати тысяч человек под свои знамена. И хотя корпус Паскевича насчитывал всего двенадцать тысяч человек, он состоял в основном из обстрелянных ветеранов, тогда как наиболее боеспособная часть шахского войска полегла под Шушей. Поэтому генерал не сомневался в победе. Но для принуждения персов к скорейшему миру надобно было их разгромить, чтобы отбить дальнейшую охоту продолжать бессмысленное кровопролитие.

Василия с Игнатом послали помогать окапывающимся неподалеку артиллеристам. С кряхтением они помогали складывать ящики с ядрами и гранатами возле пушек.

– Хорошо, что еще утро и не так печет, – сказал, тяжело дыша, Игнат.

– Пока окопаемся, как раз полдень стукнет, так что еще попотеем, – улыбнулся Василий.

– Вот уж гадят басурмане, даже пообедать не дают, – пробурчал Игнат.

– Дык куды тебе обедать, – ответил Василий, – пожуй сухарь, раз уж припекло.

Когда все ящики с подводы оказались аккуратно уложены подле орудий, товарищи сели у ящиков, чтобы отдышаться.

– Ну, тут мы, кажись, закончили, так что сейчас к своим пошлют, – заметил Игнат, вытирая пот с лица большим разноцветным платком. Платок этот, с восточными узорами, он раздобыл в одном из покинутых селений, жители которых, боясь русской армии, бежали на юг. Он подкладывал его под кивер и уверял, что с ним голову не так печет, да и начальство не замечает неуставной гардероб. Вот и сейчас, вытерев лицо, он бережно сложил шелковую ткань и засунул ее в кивер. Как и предполагал товарищ, через пару минут прапорщик приказал всем вернуться к своему полку и занять положенные места в строю.

Полковник неподалеку обсуждал диспозицию с офицерами, рисуя что-то веточкой на песке. Василий, как и другие солдаты перед боем, проверил, прочно ли примкнут штык на ружье и все ли заряды пороха целы и готовы к выстрелу. Удостоверившись, что все в порядке, товарищи начали травить байки, словно через час их ожидал не бой, а парад. Впрочем, как говорили новобранцам бывалые солдаты, чего переживать-то, все под богом ходим. А так глядишь, и костлявая тебя не приметит.

На этот раз персы атаковать не осмелились, надеясь, что в обороне им повезет больше. Нижегородцы уже построились в колонну и, следуя за полевыми орудиями, начали взбираться на противоположный холм, где закрепились сарбазы. Тут открыла огонь вражеская артиллерия, и ядра со свистом пронеслись над головами нижегородцев.

– Высоко берут, – заметил Игнат, шагая возле Василия. Еще через мгновение Игнат застонал, поймав пулю в плечо. Его буквально развернуло и бросило на землю. Но Василий, будто не замечая выбывшего товарища, продолжал идти вперед, стараясь попадать в такт барабану. Место Игната тут же занял другой. Оглянувшись, Василий увидел, что это Николай из его роты. Из-за выстрелов все вокруг заволокло дымом, но судя по тому, что персы стреляли нечасто, Василий понял, что артиллеристам удалось подавить часть вражеских орудий.

Дым рассеялся практически у самых персидских позиций. Нижегородцы едва успели выстрелить, не целясь, как на них с криками «Алла» навалились синие мундиры. Солдаты едва успели сомкнуть строй, взяв в штыки напиравших сарбазов. Через голову Василия полетели небольшие ядра. Это подоспевшие гренадеры, дав разгореться фитилям, посылали свои смертельные подарки в ряды тесно сбившихся перед русским строем персов.

Взяв на штык наседавшего сарбаза, Василий отбил удар сабли другого и, увидев, что Николай, атакованный каким-то бешеным персом, с трудом сдерживал его натиск, ударил того в бок штыком. Шаг за шагом нижегородцы продвигались к гребню холма, стараясь держать строй перед превосходящим неприятелем. Сарбазы держались недолго. Увидев, что их орудия затихли, они запаниковали и прекратили сопротивление. Вскоре неприятель сложил оружие по всему фронту, и лишь в деревне несколько сотен самых отчаянных продолжали сражаться. Но глиняные стены не смогли устоять перед двенадцатифунтовыми ядрами и шрапнелью; через час выстрелы затихли и там.

Вечером Василий зашел навестить Игната в лазарете. Тот лежал бледный, но бодрый. Все его плечо и верхняя часть тела были перебинтованы. Внутри палатки было темно, и лишь несколько свечей, тускло мерцая, освещали лица и силуэты раненых солдат.

– Привет, Игнат, как ты? – спросил Василий товарища.

– Ничего, – ответил тот, – дохтур говорит, что рука заживет, благо пуля прошла навылет, главное, чтобы лихоманки не было.

– Поручик сказал, что вас завтра домой пошлют. А там, глядишь, и война закончится.

– Да уж, – усмехнулся Игнат, – я свое отвоевал. – А потом, немного смутившись, спросил: – Ты енто, Вась, можешь проверить, мой платок все ешо в кивере? А то мне шевелиться нельзя.

Тот, порывшись в вещах товарища, ответил:

– Тута он. Не волнуйся.

– Ты мне его в ранец засунь, а то мало ли что.

Василий, сложив платок в ранец, сказал:

– Вот теперича порядок, а мне уже идти пора, а то фельдфебель всего пять минут дал. Так что прощевай. Увидимся дома. – Он пожал здоровую руку товарища и вышел из палатки.

На следующий день корпус продолжил свой поход к Тевризу, войдя в город через три дня после битвы.

Глава 8

Аббас-Мирза вторгся в русский Азербайджан в конце июня 1826 года во главе сорокатысячного войска. Зная, что русские располагают только десятью тысячами штыков, разбросанных по приграничным гарнизонам, он рассчитывал одним сильным ударом захватить Тифлис и отбросить русских за Терек. Если честно, даже учитывая столь большую разницу в силах, планы Аббас-Мирзы казались мне чрезмерно амбициозными. Но он был молод и имел под своим началом армию, модернизированную и вооруженную под европейскую. Вот и захотел молодой принц испытать ее на деле и добыть, так сказать, «славы на поле брани».

Князя Меншикова, посланного умиротворить персов, посадили под арест. На Востоке это означает объявление войны. Поэтому последние сомнения отпали. Благо к войне мы подготовились заранее. Чего не знал Аббас-Мирза, так это того, что еще за год до войны я убедил Александра создать отдельный корпус на случай войны на Кавказе. Так как военные приготовления персов и османов были довольно явными, брат согласился. Таким образом, за год в районе Ставрополя Кавказского мы сосредоточили двадцать пять тысяч штыков и сабель при пятидесяти стволах артиллерии. Также были увеличены запасы пороха и фуража. При надобности этот корпус мог быть за месяц переброшен на театр военных действий. Тогда еще капитан Гофман со своим малым генштабом разработал варианты ведения боевых действий, рассчитав маршруты движения войск и приготовив подробные карты приграничных ханств по обеим сторонам границы. Недаром все офицеры генштаба лично побывали на Кавказе, проводя исследования на месте. Кроме этого, в помощь генералу Ермолову я послал пять тысяч штыков подкрепления и несколько казачьих эскадронов.

После обсуждения окончательного плана боевых действий с генералом Паскевичем мы решили, как только земля подсохнет, двинуть корпус к Елисаветполю, недалеко от персидской границы. Это место подполковник Гофман выбрал не случайно. Оно прикрывало дорогу на Тифлис и в случае изменения обстановки позволяло быстро перебросить войска восточнее в сторону Баку или контратаковать в направлении Эриванского ханства и Тебриза.

Таким образом, в мае 1826 года двадцатитысячный корпус был сосредоточен в Елисаветполе, на направлении предполагаемого главного удара. Пятитысячная дивизия под командованием генерала Валериана Григорьевича Мадатова – талантливого генерала армянского происхождения – располагалась восточнее с указом: действовать по обстановке. У Алексея Петровича Ермолова в наличии имелось пятнадцать тысяч штыков и сабель, остальные были разбросаны по гарнизонам. Приграничная крепость Шуша усилилась полубригадой пехоты, с которой подвезли запасы пороха и провианта.

Строя планы, я преследовал две цели: разгромить персидскую армию, дабы им и впредь неповадно было нападать на Россию, и при этом показать их соседям – османам мощь и выучку русской армии, чтобы и они еще раз подумали, стоит ли с нами воевать. Вторая цель состояла в выявлении местных нелояльных элементов. Территория русского Азербайджана была присоединена относительно недавно, после заключения Гюлистанского мирного договора в 1813 году. По его итогам к России отошли земли с многочисленным мусульманским населением. Часть бывших местных князьков, ханов и торговцев потеряли свои привилегии, что им очень не понравилось. Вдобавок некоторым не нравилось жить под рукой православного государя, да и порядок, насаждавшийся генералом Ермоловым жесткой рукой, многим не нравился. А посему они симпатизировали персам и в случае войны могли образовать пятую колонну. Имена некоторых из них мы знали, но большинство должны были проявить себя во время вторжения персидских войск.

Поэтому в соответствии с планом подполковника Гофмана предусматривалось: в случае вторжения дать персам возможность немного продвинуться в глубь русской территории и осадить крепость Шушу. Гарнизон Шуши увеличили заранее и пополнили запасы в крепости. Этот эфемерный успех должен был подтолкнуть местных сепаратистов выступить заодно с персами и дать нам возможность от них избавиться по законам военного времени.

Войну требовалось закончить быстро, желательно за один год, учитывая непростые отношения с турками. Ибо задействованные войска могли вскорости понадобиться, а воевать с двумя противниками гораздо тяжелее и затратнее. Отчего генеральное сражение генерал Паскевич рассчитывал дать у Шуши. Это позволяло перерезать тылы персидской армии и пресечь ее возможность отступления.

После вторжения Аббас-Мирзы все происходило более-менее по плану. Персидские войска застряли под Шушей, которую не смогли взять с ходу. Параллельно восстали местные кланы, и в Грузию вторгся Хусейн-хан Каджар – сердар Эриванского ханства. Но уже через две недели после вторжения армия Аббас-Мирзы была полностью разгромлена, после того как в тыл ей зашел генерал Мадатов. Из сорока тысяч иранцев погибли около десяти тысяч, остальные попали в плен. Наши потери составляли двести человек убитыми и около четырехсот ранеными. Увы, самому принцу удалось вырваться, и он с остатками своей гвардии убежал в Эривань, где надеялся отсидеться и вновь собрать войска.

Но это у него не получилось, ибо генерал Ермолов, разбив двадцатитысячную группировку Эриванского наместника у Караклиса, вторгся на территорию ханства и осадил Эривань. Этого шага мы не планировали, но пришлось действовать по обстановке.

Увы, после поражения у Шуши Фетх Али-шах не согласился на предложенное перемирие, а посему через месяц после сражения у Шуши генерал Паскевич пересек границу и двинулся на Тебриз, который был занят русскими войсками в августе. И этот шаг заранее не предполагался, так как мы надеялись, что, потеряв армию в первом же сражении, шах потеряет желание сражаться далее. Но мы, видимо, недооценили фанатизм или глупость персидского правителя.

Потеря Эривани и Тебриза и угроза самому Тегерану изменили настрой Фетх Али-шаха. Поэтому в конце сентября он прислал своего сына – принца Аббас-Мирзу – с просьбой о перемирии. А в ноябре 1826 года мы подписали Туркманчайский мирный договор, по которому территории Эриванского и Нахичеванского ханств становились независимыми территориями под протекторатом России и на Персию налагалась контрибуция в размере двадцати миллионов рублей, которые она выплачивала в течение пяти лет. Мы также оговорили, что в течение пяти лет состоится обмен населением. Армяне, желающие переселиться с территории Ирана в новообразованное Армянское княжество, смогут невозбранно это сделать, а мусульманское население будет переселено в Персию.

Создавая независимое Армянское княжество, я не знал, правильно ли поступаю. Ибо Большой Кавказский хребет служил надежной защитой границам империи, а Апшеронский полуостров содержал в себе легкодоступную нефть, необходимую в недалеком будущем. Поэтому я не видел необходимости и пользы в дальнейшей экспансии империи на Кавказе. Но армянское население было лояльно России, и многие армяне служили в местных частях и храбро сражались в последней войне, и, естественно, они ожидали, что империя защитит их соотечественников. Посему я решил создать формально независимое Армянское княжество, на территории которого расселить армян из тех, что жили в Персии и на русском Кавказе. Это княжество служило своеобразным буфером между Россией, Персией и Турцией. В результате многовековых войн население Кавказа стало очень пестрым и разбросанным, что приводило к дополнительным религиозным и национальным стычкам. Пользуясь моментом, я решил немного разграничить христианское и мусульманское население. Забегая в будущее, замечу, что на территорию княжества переехали около полумиллиона армян и порядка трехсот тысяч мусульман было выселено в северный Иран.

Я опасался, что Армянское княжество будет источником проблем, потому как, будучи официально независимым, оно могло привлекать нездоровый интерес персов и османов, да и само могло ввязаться в ненужный конфликт и втянуть в него Россию. Но и присоединять эти территории к империи я не хотел по причинам, приведенным выше.

Помимо территориальных изменений и контрибуции, Россия получила статус наибольшего благоприятствования в торговле, и шах обещал защиту русским купцам, торгующим в Персии. Соответственно, он снизил пошлины на ввозимые из России товары, что оживило нашу торговлю с южным соседом. В ходе переговоров мы также намекнули персидскому наследнику, что в случае конфликта с османами Россия может помочь ему оружием. И это обещание было принято благосклонно. Дополнительных территориальных претензий на Кавказе мы не имели, и нам было важно улучшить отношения с персами, дабы ослабить британское влияние на шаха и наследника. Здесь мы имели хорошие шансы на успех. Ведь, несмотря на обещания, в нужный момент англичане оставили персов наедине с Россией, что значительно понизило их авторитет в глазах Фетх Али-шаха и его приближенных. Вдобавок Британия находилась далеко, а мы под боком. Так что я сильно надеялся на то, что наша граница с Персией останется спокойной надолго.

Поэтому, несмотря на некоторые сомнения, в конце 1826 года я мог вздохнуть свободнее: война окончилась, и мы могли сосредоточиться на решении внутренних проблем.

Глава 9

Академик Василий Владимирович Петров[17] откинулся в кресле и оторвал подслеповатые глаза от письма. Сегодня выдался волнительный день, ибо сегодня – первого сентября – начался учебный год в Петербуржском технологическом институте, а Василий Владимирович стал его ректором.

Много лет академик мечтал о таком институте для продвижения научных знаний в империи, но, увы, не все в Академии наук разделяли его взгляды, хотя и относились с уважением как к серьезному ученному и фанату своего дела.

С императором Николаем Павловичем академик был знаком уже лет десять, в бытность того Великим князем. Юноша увлекался наукой и ее практическим применением, а посему посещал несколько раз лабораторию Василия Владимировича и даже выделил средства на закупку приборов в Англии. Особенно Николай Павлович заинтересовался электрической дугой, открытой академиком, и ее применением при сварке и плавке металлов. А в январе 1826 года Василия Владимировича вызвали во дворец, где император в присутствии графа Уварова – новоназначенного министра образования – изъявил высочайшее желание создать первый Политехнический институт в империи, коий занимался бы подготовкой инженеров и развитием отечественной науки. Ректором создаваемого института государь попросил стать Василия Владимировича, отметив его опыт и научные достижения. После того как немного оторопевший академик изъявил свое согласие, Николай Павлович встречался с ним еще несколько раз для обсуждения программы образования, списка преподавателей и требуемого бюджета.

Василий Владимирович улыбнулся, вспомнив, как при вопросе, на сколько студентов он должен рассчитывать, император ответил, что первые два года – на триста человек, а далее, после того как построят новый институтский кампус, – на тысячу студентов. Учитывая, что большинство университетов в империи насчитывали сто-двести абитуриентов, масштаб задуманного института поражал. Но с другой стороны, от возможности продолжить дело всей своей жизни академик отказаться не мог.

В итоге решили, что создаваемый институт будет включать кафедры физики, химии, механики, математики, архитектуры и управления. Для каждой кафедры создавалась своя лаборатория. Государь также подчеркнул, что студентов надобно набирать по конкурсу, несмотря на происхождение, чем еще более удивил Василия Владимировича.

Полгода до начала учебного года пролетели очень быстро. Все это время академик занимался набором преподавателей и студентов. Причем требуемое количество студентов не набралось, потому как инженерное образование не являлось популярным среди дворян, а среди мещанских сословий многие не имели должного начального образования. Так что удалось набрать только двести студентов и пятнадцать преподавателей. Но император остался доволен и приободрил приунывшего Василия Владимировича. Так как создание требуемого института – дело хлопотное и постепенное, а посему главное – начать.

Последний раз государь удивил академика сегодня. После того как самолично присутствовал на торжественном открытии института и произнес речь перед профессорами и студентами о том, каким он видит институт и какие надежды возлагает на его воспитанников.

Василий Владимирович отложил очередное письмо в стопку прочитанных, протер уставшие за день глаза и встал из за стола. На сегодня, пожалуй, хватит.

Глава 10

В августе в Бранденбурге душновато, но в Пареце этого не чувствовалось. Окрестные озера и леса давали прохладу и возможность поохотиться. Поэтому это место так полюбилось королю прусскому, Фридриху Вильгельму, который построил здесь свою летнюю резиденцию. Здесь же прошло детство Шарлотты – ныне русской императрицы. Вот и теперь Александра Федоровна с семьей приехала погостить. С нею приехал зять, Николай Павлович, русский император. Зять был гостем нечастым, только изредка приезжая с императрицей. Но сейчас, когда шла еще война с Персией, было понятно, что Николай Павлович приехал по делу. И вот, пока все отдыхали после обеда, оба венценосца остались одни в малом кабинете Пареца.

– Прекрасный сегодня день, – начал разговор Николай. – Жаль, что я не смогу остаться более чем на три дня. Но я рад, что Шарлотта вместе с детьми отдохнут у вас подольше, чем я, – улыбнулся император.

– Надеюсь, что вы все же составите мне компанию и поохотитесь со мною, – ответил король.

– С удовольствием, – ответил Николай, – но у меня есть к вам важный разговор, ради которого я к вам приехал.

– Я весь во внимании, – ответил Фридрих Вильгельм. Было видно, что он немного напрягся, ибо король любил покой и не любил принимать решения. А если русский император пожаловал самолично, а не прислал посла или министра, это означает, что разговор предстоит важный и придется принимать решения, что грозит испортить отдых в любимом Пареце.

– Вы знаете, как я чту моего покойного брата, – начал Николай, – но считаю, что он совершил одну ошибку.

– Какую же? – спросил король, после того как император выдержал паузу.

– Он настоял на присоединении герцогства Варшавского, хотя по Петербуржскому договору оно принадлежало вашему величеству.

Пораженный король несколько мгновений помолчал, прежде чем ответить.

– Ваш брат нас очень поддержал в тяжелые времена, и я всегда буду очень ему благодарен. И, откровенно говоря, у меня нет никаких обид и претензий, – растерянно сказал король.

– Тем не менее, я считаю, что еще не поздно это исправить, и хотел вам предложить обменять Царство Польское на Мемель. России не помешает незамерзающий порт, вы же приобретете обширную и населенную территорию.

– Не уверен, что это хорошая идея, – осторожно ответил Фридрих Вильгельм. – И как отреагируют брат наш Франц и князь Меттерних?

– Я не думаю, что они будут противодействовать общему решению России и Пруссии, – ответил Николай. – Мы не нарушим общепринятый порядок, а только совершим обмен территориями по обоюдовыгодному согласию.

– И все же я не думаю, что надобно ломать устоявшийся порядок, – ответил король. – Столько сил было приложено, чтобы добиться мира в Европе.

– Именно мир в Европе является наибольшим моим чаянием. Но как родственник и союзник, я хотел бы вас известить, что не вижу Царство Польское в составе Российской империи и предпочитал бы видеть Польшу под рукой вашего величества. Но ежели вы того не пожелаете, то я твердо решил предоставить полякам независимость. Потому как мы империя православная и под своей рукою я желал бы иметь православные народы. Надеюсь, что вы примете мое предложение.

Король задумался.

– Я посоветуюсь с господином канцлером, – нерешительно сказал он.

– Хорошо, – сказал Николай. – Но, если возможно, постарайтесь решить до моего отъезда. Все же это дело приватное, и я не желал бы посвящать лишних людей в этот вопрос.

– Я сейчас же отправлю фельдъегеря за канцлером. Благо он в Берлине, – ответил король. Было очевидно, что он раздосадован свалившейся дилеммой. Но король был человек вежливый, да и дело было государственной важности.

– Ну, если канцлер будет только к вечеру, может, сыграем партию в бильярд, ваше величество? – улыбнулся император. – В нашу прошлую встречу, я помню, вы выиграли. Может, сегодня мне более повезет.

– Согласен, – ответил король. Он тоже был рад разрядить обстановку.

Оба венценосца встали и прошли в бильярдную.

Глава 11

Группа офицеров и штатских оживленно переговаривалась в полтона в большом кабинете Зимнего дворца. Разговор происходил на смеси польского и французского, отчего постороннему зрителю этот диссонанс резал бы ухо. Но посторонних зрителей в кабинете не было. Ян Скржинецкий с любопытством рассматривал кабинет. Не каждый день, знаете ли, приглашают польских офицеров в Зимний дворец. А компания польских офицеров, которые собрались в этот вечер в Большом кабинете, была весьма любопытна. Среди присутствующих, кроме вышеупомянутого полковника Скржинецкого, находились генерал Хлопицкий, князь Радзивилл, князь Адам Чарторыйский – бывший министр иностранных дел империи и другие, не менее достойные господа.

Что объединяло большинство из присутствующих, так это то, что они воевали в армии Наполеона против России, а после поражения французского императора получили прощение и вернулись на родину, теперь уже в Царство Польское. Большинство из них перешло на русскую службу, а часть даже стала сенаторами Царства Польского. Но поляки не были бы поляками, если бы не мечтали о независимости своей родины, причем в границах Речи Посполитой, что попросту несбыточно. Вот такие вот храбрые, но недальновидные патриоты собрались в этот вечер на встречу с императором Николаем I.

И вот, наконец, дверь кабинета отворилась, и появился сам государь. Надо заметить, что большинство приглашенных очень удивило приглашение императора пожаловать в Петербург. Особенно когда они узнали, кто приглашен, кроме них. Некоторые подумывали о бегстве за границу, ибо Сибирь еще никто не отменял, а за большинством присутствующих водились грешки вроде участия в нелегальных патриотических кружках или связей с английской или австрийской разведками. Но любопытство и здравый смысл пересилили: ежели бы император всероссийский захотел, то мог бы арестовать упомянутых господ и без приглашения в Зимний дворец.

Между тем, государь, поздоровавшись со всеми, сел в кресло и пригласил остальных последовать его примеру, что они и сделали.

– Здравствуйте, господа. Рад, что все вы приняли мое приглашение, – начал Николай.

– Мы все верные слуги вашего величества, – ответил за всех князь Чарторыйский, который пользовался большим авторитетом среди присутствующих. Остальные лишь кивнули в знак выражения верноподданнических чувств.

– И тем не менее, господа, я собрал вас здесь как польских патриотов. Для меня не секрет, что все вы мечтаете о восстановлении независимой Польши, и именно эти ваши чаяния я и хотел бы с вами обсудить.

Наступила небольшая пауза, ибо начало беседы совершенно сбило гостей с толку. А потому император продолжил:

– Я готов обсудить с вами независимость Царства Польского, но на определенных условиях.

– На каких же? – сдерживая биение сердца, спросил князь Чарторыйский.

– Начнем с границ, – ответил император. – Будущее Польское государство будет в границах нынешнего Царства Польского, без Сувалкской губернии, которая населена в основном литовцами. Во-вторых, поляков, кои в меньшинстве в малороссийских губерниях, я намерен переселить в будущее Польское государство. Соответственно, малороссов и русских, которые пожелают, мы примем к себе. То есть господа, я предлагаю вам Польшу, населенную поляками.

– Но, государь, – начал князь Радзивилл.

– Если вы насчет Польши в границах Речи Посполитой, – перебил его Николай, – то право, господа, это есть мечта несбыточная и вредная. Так как большего вам никто не даст; ни я, ни император австрийский, ни король прусский. Даже если вы восстанете, – при этих словах князь Радзивилл покраснел, – то вы этим ничего, кроме лишних смертей, не добьетесь. Я же предлагаю вам реальную возможность обрести независимость сейчас.

– Ваше величество, а знают ли о вашем предложении их величества король прусский и император австрийский? – озабоченно спросил князь Чарторыйский, который был более опытным дипломатом, чем остальные.

– Вы, несомненно, хотите знать, не будут ли они супротив. Я говорил об этом с королем прусским, так как он мой союзник. Он предпочел бы видеть Царство Польское под моей рукой, но, как видите, у меня другое мнение, – сказал государь. – Император австрийский еще не знает о моих намерениях, но думаю, что и ему независимая Польша не понравится. И именно поэтому, господа, то, что я вам предлагаю, и есть ваша единственная возможность добиться независимости.

– Государь, – генерал Хлопицкий подал голос, – я военный, а посему хочу спросить начистоту: почему вы решили дать независимость Царству Польскому? Какая вам от этого выгода?

– На самом деле все очень просто, – ответил император. – Российская империя есть держава православная, а посему большое количество неправославных подданных в империи нарушает этот порядок и вредит миру внутри империи. Именно поэтому я желаю разделить народы таким образом, чтобы каждый жил на своей территории.

– Дозволено будет нам содержать армию? – спросил генерал Хлопицкий. – Учитывая, что наши будущие соседи не будут рады нашей независимости, – усмехнулся он.

– Несомненно, – ответил Николай. – Скажем, армию в пятьдесят тысяч штыков и сабель вам будет дозволено и даже надобно содержать. Империя заинтересована в сильной, независимой и дружественной Польше, – император выделил слово «дружественной». – Костяк будущей армии могут составить польские офицеры и солдаты, служащие в русской армии. Я согласен освободить их от присяги мне.

– Каковы будут гарантии нашей независимости? – спросил князь Чарторыйский.

– Царство Польское будет полностью независимо в своих внутренних и внешних делах. Мое единственное условие – это добрососедские отношения с Россией. То есть никакой агитации или иных действий против России. А ежели таковые случатся, вы должны будете их немедленно пресекать. Также подлежат выдаче подданные империи, скрывающиеся у вас от закона. Гарантией же вашей независимости будет ваша армия.

В зале наступило молчание, которое прервал Адам Чарторыйский:

– Я думаю, что выражу волю всех здесь присутствующих, ежели скажу, что мы рады будем принять предложение вашего величества.

Остальные гости торжественно кивнули в знак согласия.

– Отлично, – улыбнулся император. – В таком случае через два месяца, с нового, 1827 года я объявлю о вашей независимости. С подробным договором между нашими государствами вы ознакомитесь по дороге обратно. Советую использовать оставшееся время с пользой, для наилучшего устроения вашего государства.

– Несомненно, ваше величество, мы сделаем все, от себя зависящее, – ответил князь Радзивилл, и глаза его горели от радости. – Смею заверить вас, государь, сегодня вы обрели в нашем лице преданного союзника и друга.

– Рад это слышать, – Николай улыбнулся. – Но не смею вас больше задерживать. Ведь вам столько еще предстоит сделать. Всего хорошего, господа, – государь встал, а за ним встали и все остальные.

Император удалился, оставив поляков в сильном замешательстве. Чтобы так, в одночасье изменилась судьба их и их отечества? Это надо было переварить и осмыслить. В кабинет вошел флигель-адъютант, и поляки покинули дворец, увозя с собой столь волнительные новости.

Глава 12

Параллельно войне с Персией я занялся решением остальных внешнеполитических вопросов. Потому как для проведения реформ внутри империи требовался мир «снаружи». Зная, что в 1830 году поляки в очередной раз восстанут, я старался работать на опережение. Мне особенно не нравилась идея о независимости Царства Польского, ибо поляки лелеяли мечту о Речи Посполитой «от моря до моря», а осуществление этой мечты означало войну с Россией, Австрией и Пруссией. То есть опять нарушало тот, хоть и неидеальный мир, который только-только воцарился в Европе. Но и выгоды от пребывания Царства Польского в составе империи я не видел. Для Александра это был престиж. И хотя польские территории были экономически более развиты, чем коренные русские земли, особой прибыли казна от этого не видела, как и стимула в развитии остальной империи. Зато жертв и средств для сохранения порядка и подавления восстаний империя тратила ох как много.

Именно поэтому я сначала попытался вернуть Польшу Пруссии, как это было до Наполеоновских войн. В случае согласия Фридриха Вильгельма я надеялся обменять польские земли на Мемель – незамерзающий порт на Балтике. Пользу России я видел в любом случае. Справятся пруссаки с Польшей, значит, будет спокойствие на границе, не справятся – получат серьезный гнойник, который будет их ослаблять, что тоже нам на руку.

А посему я навестил своего тестя в его летней резиденции – Пареце, благо Шарлотта и так собиралась туда ехать с детьми. Учитывая, что после сражения у Шуши война с персами была практически выиграна, а Паскевич с Ермоловым и без моих советов прекрасно справлялись, я мог уехать со спокойным сердцем. Свое предложение я озвучил королю без обиняков, дабы у него не возникло подозрений в нечестной игре. Но король прусский, посовещавшись с министрами, решил отклонить мое предложение. Он всегда был нерешительным и не любил перемен, так что на него я особо не рассчитывал. Но надеялся, что его министры убедят короля принять мое предложение, тем более что для Пруссии оно имело свои выгоды. Увы, мои надежды оказались тщетны. Пришлось перейти к плану «Б» и предоставить-таки полякам независимость. Этот вариант являлся менее предпочтительным, ибо всегда существовала опасность, что поляки захотят большего и будут стремиться к возрождению Речи Посполитой или примкнут к врагам империи, ежели им пообещают новых земель за счет России, как это уже делал Наполеон. Но все же была высока вероятность того, что поляки погрязнут во внутренних распрях или на время будут вести себя тихо, чтобы укрепить то, чем они уже владеют. Плюс это давало возможность произвести обмен населением, дабы пресечь будущие территориальные конфликты. В этом случае имелся хороший шанс на то, что новообразовавшееся польское государство будет стремиться вернуть себе земли, населенные прежде всего поляками, то есть Краков, часть Силезии и Померании. То есть их территориальные претензии будут в первую очередь к австриякам или пруссакам, что меня полностью устраивало, так как эти конфликты ослабляли соседей империи и давали ей возможность оставаться в стороне и проводить необходимые преобразования.

А засим в конце октября 1826 года я пригласил в Петербург наиболее значимых польских военных и политиков. Большинство из них перешло на русскую службу, но это не мешало им лелеять мечты о независимости. Об их взглядах и участии в подпольных организациях мне было прекрасно известно трудами полковника Соколова. На этом я и строил свой расчет. То есть я надеялся, что приглашенные господа достаточно хотят независимости своей отчизны, дабы принять мое предложение, но также достаточно здравомыслящие, чтобы не настаивать на большем, на том, что я не смогу дать. На их патриотизм указывало их участие в войне против России на стороне Наполеона, а на их здравомыслие указывал их переход на русскую службу. Будь они фанатиками, сидели бы они где-нибудь в Париже или в Лондоне.

Поляки оказались попросту ошеломлены моим предложением. И эта внезапная возможность обрести независимость без крови и пота сделала их гораздо сговорчивее. Настолько, что они приняли мою пропозицию по разделу территории и по обмену населением. Зато пришлось пообещать им оставить оружие и боеприпасы, достаточные для пятидесятитысячной армии, на что я дал согласие. Мы составили договор, регулирующий сроки и порядок обмена населением, торговые отношения и пошлины, порядок выдачи политических преступников. Так что обратно поляки уехали в спешке, дабы успеть подготовиться к упорядоченному обретению независимости.

Беседе с поляками предшествовала нелегкая беседа со старшим братом Константином, который был наместником Царства Польского. Хотя он и не обольщался насчет любви поляков к империи, он все же лишался престижной и доходной должности. Да и маман попыталась вмешаться. Пришлось жестко пресечь попытки родственников надавить, что не способствовало нормальным родственным отношениям. В итоге Константин получил сто тысяч рублей годовой ренты, дабы иметь возможность поддерживать свой уровень жизни, и обещание соответственной командной должности. Константина я особенно не опасался, ибо армия и жандармский корпус управлялись лояльными мне генералами, но он считался либералом и был довольно популярен в армейской и придворной среде, а потому я не хотел лишней конфронтации.

В итоге первого января я издал декрет о независимости Царства Польского в указанных границах. К этому времени князь Чарторыйский сформировал первое правительство независимой Польши. Забегая вперед, скажу, что в течение двух лет мы произвели обмен населением и вывели наши войска. Довольно скоро поляки погрязли в политических распрях, а посему в 1829 году они приняли решение избрать диктатора сроком на пять лет, коим стал князь Радзивилл. Пруссаки и особенно австрияки восприняли независимость Польши довольно холодно, так как это нарушало сложившийся баланс и угрожало их польским провинциям. Это на время повысило недоверие к России, но, с другой стороны, добровольный отказ от Польши никак не смотрелся актом агрессии, а посему другие насущные европейские проблемы вскорости отодвинули польский вопрос на второй план.

Глава 13

Не успела отгреметь война с Персией, как начались проблемы с османами, точнее, начались они еще давно, но обострились как раз к концу 1826 года. Отношения с Турцией никогда не отличались сердечностью, и воевали мы с ними с завидным постоянством, а после начала Греческой революции в воздухе вовсю запахло новой войной. Надо отдать должное Александру, он за греков не подписывался, дабы не обострять отношения с османами. Но Турция очень опасалась интервенции России, а потому держала на Дунае 120-тысячную группировку и еще пятьдесят тысяч штыков и сабель на Кавказе.

Англичане и французы сочувствовали грекам, но действенной помощи пока не оказывали. В Греческом восстании они видели возможность укрепить свои позиции на Балканах и в Османской империи. А посему предлагали России вместе выступить против турок. Расчет был простой: в случае войны основная тяжесть боев падет на Россию, так как мы граничили с османами по Дунаю и на Кавказе, то есть находились под боком и могли стать этаким мальчиком для битья. Англия и Франция планировали поддержку греков флотом, то есть задействовать минимум ресурсов и отсидеться за морем. Зато в случае победы плоды ее делились на всех – союзники мы или нет? Турки знали об этих поползновениях англичан и французов, что нервировало их еще больше.

В итоге, чтобы разрулить ситуацию, в декабре состоялись переговоры между нами и османами. За месяц до этого мы как раз подписали мирный договор с персами, что значительно укрепило наши позиции на переговорах. Потому как быстрый разгром персов довольно малыми силами показал османам мощь и выучку русской армии. Помимо этого, в случае войны России не надо было воевать на два фронта. Вдобавок Махмуд II разогнал янычарский корпус, а посему он временно лишился части боеспособных войск, что делало его положение еще более уязвимым. Переговоры затянулись на два месяца, но все-таки завершились подписанием Аккерманской конвенции. По ее итогам империя получила несколько крепостей на черноморском побережье, главной из которых являлась Анапа. Этот будущий курорт был турецким анклавом на Черном море, и в случае войны у османов имелось мало шансов его удержать. Таким образом, Турция признала за Россией все Черноморское побережье до Батуми. Взамен мы отказались от требования вывести турецкие войска из Валахии (нынешней Румынии) и обязались соблюдать нейтралитет в Греческой войне за независимость. Османы, со своей стороны, подтвердили право свободного прохода торговых судов через проливы.

Графа Воронцова – министра иностранных дел – я сердечно поблагодарил за привезенный договор. Ибо это значило, что угроза войны миновала или как минимум отодвинулась на пять-десять лет. Многие в империи посчитали этот договор предательством братьев-славян. Но я помнил, что все братья-славяне, которым мы помогали, очень быстро забывали об этом и частенько нам пакостили. И вообще, все эти маленькие новообразованные государства на Балканах создавали множество проблем. Потому как, только-только добившись независимости, они начинали думать об увеличении собственной территории, что означало войны с соседями. А в этой мутной воде всегда находились любители поживиться за чужой счет. Россия же, подписавшись за братьев-славян, часто платила по этим счетам без какой-либо ощутимой пользы. Кроме престижа, конечно. Ведь какая польза русскому крестьянину от того, что Греция или Сербия стали независимыми? А никакая. Зато те крохи налогов, что он отдал, пошли на оплату войск, а его сосед, быть может, погиб, освобождая братьев-славян.

Поэтому я предпочитал дистанцироваться от Балканского узла. А ежели Англия или Франция захотят вмешаться, милости просим. Пусть платят за это деньгами и кровью. Вдобавок усиление российского влияния на Балканах очень беспокоило европейцев, и они активно этому противодействовали, вооружая турок или оказывая прямое давление на империю. Поэтому наш «шаг назад» должен был просигнализировать им: мол, «расслабьтесь, ребята».

Я считал, что наши границы на Кавказе и в Европе достаточны для безопасности страны. Этот мир позволял нам сократить армию и направить высвободившиеся средства на развитие промышленности и инфраструктуры. А засим, сразу после заключения конвенции, в начале 1827 года я приступил к проведению реформ.

Глава 14

Полковник Иван Дулов порывисто шагал по кабинету. Ну надо же, его, потомственного Рюриковича, уволили из армии. Недовольство новым императором Николаем зрело у князя уже давно. Вскоре после того, как император взошел на трон, начались перемены. И до этого в гвардейской среде ходили слухи, что молодой государь привечает офицеров из простонародья и что многие достойные дворяне вынуждены перейти в другие полки. А став государем, Николай потребовал, чтобы офицеры соблюдали устав, на службе появляясь регулярно и в военной форме, чтобы следили за довольствием и выучкой подчиненных. Тех же, кто упорствовал или проявлял нерасторопность, отправляли в отставку за несоответствием. После окончания Персидской войны государь создал новый генштаб, а военным министром назначил генерала Дибича – человека популярного, но жесткого. В итоге армию попросту уполовинили, уволив в запас множество достойных офицеров, и упразднили военные поселения.

– До чего мы дошли? – жестикулируя, обращался князь к графу Ефимовскому, своему приятелю и товарищу по несчастью. – Меня, потомственного князя, увольняют, а того же Анисова, бастарда безродного, мало того что оставили, так еще и повысили до подполковника.

– Да, – протянул Ефимовский, – ныне мы им рылом не вышли. Говорят, что вскорости этот сатрап хочет дать вольную крестьянам. Так что, чем дальше, тем хуже.

– Да куда уж хуже-то? – воздев очи долу, произнес князь. – Армию-победительницу взять и расформировать. Теперь нас не то что Европа, персы бояться перестанут. А кто воевать тогда будет?

– В отца пошел, – поддакнул граф, – Павел тоже сумасбродный был, вот и недолго правил.

В кабинете повисла пауза, а потом полковник Дулов твердо произнес:

– И сын тоже будет править недолго.

– Ежели это ваше мнение как дворянина и патриота, князь, – сказал Ефимовский, – то я хотел бы познакомить вас с несколькими достойными офицерами, которые разделяют наши убеждения.

– Я согласен, – твердо ответил Дулов.

– Ну что ж, – сказал Ефимовский, – я дам вам знать, когда и где мы встретимся в следующий раз.

Уже через два дня приятели сидели в загородном особняке князя Гагарина, где собралось с десяток именитых офицеров. Особняк находился на окраине Петербурга и был окружен сосновым лесом. Так что место оказалось довольно укромное. Скорее это был даже не особняк, а дача, ибо князь больше времени проводил в другом своем дворце, на Мойке, а на дачу наезжал, когда хотел уединиться от столичной суеты. Впрочем, князь слыл человеком светским, а посему на даче появлялся редко.

– Господа, – начал князь Гагарин на правах хозяина. – Всех собравшихся здесь объединяют любовь к отечеству и желание видеть его сильным и процветающим. Увы, то, что делает молодой император, ведет к его погибели, так как развал армии означает гибель империи и ее устоев.

– Император должен уйти, – решительно заявил генерал Астафьев.

– Но сам, добровольно, император не уйдет. А за ним стоят генералы Дибич и Паскевич, – ответил князь Гагарин.

– Тогда мы поможем ему уйти, – сказал полковник Дулов, и глаза присутствующих уставились на него, ибо он сказал вслух то, что думали они все.

– Что ж, господа офицеры, все ли здесь присутствующие разделяют мнение князя? – спросил хозяин.

– Да, – хором ответили все.

– Хорошо, – сказал князь, – в таком случае каковы будут ваши предложения?

Разошлись родовитые офицеры далеко за полночь. Кареты уезжали по очереди, глухо шурша гравием из-под колес.

Глава 15

Сразу после окончания Персидской войны и подписания Аккерманской конвенции с турками мы начали проводить военную реформу. Так как в качестве Великого князя я командовал двумя гвардейскими полками, армейский быт я знал не понаслышке. В основном офицерский корпус состоял из дворян, особенно в гвардейских полках. Качество офицеров было хорошее, если сравнивать его с другими европейскими армиями. Кроме того, во время Наполеоновских войн армия набралась боевого опыта и обновила свою тактику. А посему, на первый взгляд, армия в реформах не нуждалась. Но это было лишь на первый взгляд. К концу царствования Александра армия еще больше разрослась. Часть офицеров с боевым опытом ушла в отставку или на пенсию, а новые относились к службе как к возможности сделать карьеру и приблизиться ко двору. Зачастую офицерами становились благодаря связям или родству. Посему выходило, что войска вырабатывали свой ресурс, приобретенный во время Наполеоновских войн. Вдобавок: армия поедала порядка 70 процентов от бюджета, так что ни о каких реформах в стране не могло идти речи, ресурсов на это не оставалось.

Проводя военную реформу, я преследовал несколько целей. Во-первых, я хотел сделать армию более демократичной, чтобы офицеры и низший командный состав назначались по способностям. Это давало возможность социального лифта и социальной адаптации, особенно для окраинных народов. Ибо мне армия виделась как плавильный котел, который, помимо прочего, помогал воспитывать граждан. Делая офицерский корпус более демократичным, я уменьшал возможность заговоров в офицерской среде. Потому как армия для меня была щитом от врагов внешних, а в империи, увы, она зачастую являлась инструментом внутренней политики, особенно гвардия. После проведения реформы я ожидал иметь вооруженные силы, более лояльные престолу.

Во-вторых, войска количеством в миллион человек являлись чрезмерной нагрузкой для империи. Поэтому, сократив ее на две трети, я экономил около половины военного бюджета, то есть тридцать пять миллионов рублей, которые планировал вложить в развитие индустрии и инфраструктуры, чтобы подстегнуть экономический рост.

В-третьих, военная реформа в Пруссии значительно усилила прусскую армию. Пока еще они были слабее нас, но вскорости пруссаки превратятся в грозу всей Европы. Развитие технологий способствовало появлению более мощного оружия, такого как бомбические пушки (орудия Пексана), которые уже существовали, нарезные ружья и револьверы, которые появятся в недалеком будущем. Соответственно требовалось менять тактику, чтобы приспособить ее под грядущие изменения.

В-четвертых, при существующей системе рекрутирования солдат служил двадцать пять лет, и ежели доживал до этого срока, то выходил на пенсию. То есть резервов практически не существовало, и в случае затяжной войны требовалось обучать новых солдат с нуля, что значительно затрудняло возмещение потерь и пополнение армии в случае нужды. Именно для этого Александр и создал военные поселения, дабы иметь под рукой резерв из полумиллиона солдат. Но, как и многие половинчатые решения, оно лишь создало дополнительные проблемы, так как в итоге поселенцы не стали ни хорошими солдатами, ни самодостаточными крестьянами. Поэтому проблема армейского резерва решена не была.

В генерале Паскевиче я встретил горячего приверженца военной реформы. Он был знаком с прусским опытом и, учитывая собственный боевой опыт, понимал необходимость реформ. Вдобавок он стал главой нового генштаба, что не могло не тешить его самолюбие. Но он находился на своем месте, и я не сомневался, что под его руководством удастся создать дееспособный и критически мыслящий генштаб.

Военным министром я назначил другого генерала, а именно Ивана Ивановича Дибича. Генерал-адъютант Дибич считался фаворитом моего брата Александра и очень опытным организатором. Так, во время Заграничного похода русской армии его назначили генерал-квартирмейстером союзных армий, то есть начальником генштаба, где он занимался планированием операций и логистикой громадных воинских масс. По сути, он являлся начальником генштаба русской армии во времена Александра и до назначения генерала Паскевича на эту должность. Но учитывая, что военная реформа могла вызвать большое противодействие в офицерской среде, на роль министра мне требовался популярный и авторитетный генерал, к мнению которого будут прислушиваться. Да и административный опыт Ивана Ивановича являлся дополнительным преимуществом.

Военная реформа планировалась в несколько этапов, сроком на десять лет. На первом этапе были расформированы все военные поселения. Половина солдатских семей осталась на месте в качестве крестьян. Но, так как из-за укрупнения наделов земли на всех не хватало, то половина из них переселилась в малоосвоенные степи Новороссии и за Урал, где им предоставили наделы из государственных земель. Небольшая часть бывших поселенцев пошла на службу в жандармерию. При этом все военные поселенцы переводились в резерв и в случае войны первыми подлежали призыву как самые опытные резервисты, да и иных пока не имелось вовсе.

Кадровая армия сократилась на треть путем сокращения срока службы. Уволенные на пенсию солдаты тоже перешли в резерв. То есть в случае войны мы могли рассчитывать на шестьсот тысяч неплохо обученных резервистов, но при этом они не висели непосильным бременем на бюджете. Уволенным из кадровой армии мы выплатили единовременное пособие, и желающие получить землю от государства за Уралом могли это сделать. Как-никак, а армия состояла из крестьян.

Освободившееся оружие и обмундирование было частично складировано, а частично передано в войска для повышения боеготовности и докомплектации. Мы также решили не закладывать новых военных кораблей, ибо вскорости, как я знал из истории, война на море претерпит большие изменения из-за введения паровых двигателей, усиления конструкции кораблей металлом и появления более мощной артиллерии. А посему я не видел смысла в строительстве заведомо устаревших моделей. Подождем развития отечественной индустриальной и инженерной базы и тогда уж и построим мощный флот. Ресурса существующего флота хватало лет на десять, а с натяжкой и на все пятнадцать, и, несмотря на то что корабли не строятся за один год, пара лет на проработку новых типов судов у нас имелась.

Параллельно сокращению был проведен первый этап реформы в самой армии. Так, офицеры стали лично ответственны за снабжение и подготовку своих подчиненных. Срок положенного отпуска сократился до месяца. Телесные наказания отменялись. Запрещалось использовать солдат для нецелевых хозяйственных нужд. А что вы думали? Строительство генеральских дач изобрели не в XX веке. Вкупе все эти меры должны были сделать армию более профессиональной и эффективной. Потому как офицеры зачастую большую часть времени вообще не появлялись в части, учения не проводились, и основная часть армии находилась в довольно плачевном состоянии, ибо воровали здесь совершенно бесстыже.

Вместо рекрутирования, изжившего себя в эпоху массовых армий, вводился обязательный призыв, для чего империя была разделена на десять военных округов. Срок службы предполагался в один год, и в основном солдаты проходили службу в своем же военном округе. А то без железных дорог, пока доберутся до места назначения, уже и дембель подойдет. Срочники, желающие продолжить службу и подходящие для низших командных должностей, имели возможность окончить курсы младшего командного состава, чтобы в будущем стать командирами отделений. Отслужившие в младшем командном составе в течение года и хорошо себя показавшие солдаты имели право поступить на офицерские курсы. Помимо этого, генерал Дибич собирался расширить количество офицерских училищ, дабы иметь возможность обучать офицеров в отдаленных уголках империи.

Первый призыв мы решили отсрочить на три года. Во-первых, планировалась крестьянская реформа, и существовали определенные процедуральные трудности с призывом крепостных крестьян, а во-вторых, требовалось время для создания соответственной инфраструктуры для будущих призывников и для разработки новых методик и нормативов обучения солдат. Например, намечалось поголовное обучение солдат грамоте и счету. Поэтому даже по истечении трех лет мы думали провести лишь частичный призыв, постепенно его увеличивая.

Перевооружение армии пока не намечалось, так как оно напрямую зависело от создания будущей индустриальной базы. Впрочем, новые виды вооружений пока еще не появились на свет, а посему время на их разработку имелось.

А тем временем пришло время главной реформы – крестьянской.

Глава 16

– Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с нами божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного. Дан в Санкт-Петербурге, в двадцатый день июня, от рождества Христова тысяча восемьсот двадцать седьмое, царствования же нашего второе.

Батюшка закончил зачитывать манифест, и народ в церкви возбужденно загудел. Многие женщины плакали, мужчины обнимались – в воздухе царила атмосфера праздника.

Этот воскресный день, первого июля, Гаврила Никитич запомнил на всю жизнь. После утренней службы все жители села Боголюбово остались в церкви, где батюшка с амвона зачитал царский указ о даровании воли. Слухи о воле начали ходить по деревне еще полгода назад, да и неудивительно, ибо одним из первых указов императора стало создание комиссии по решению крестьянского вопроса. Эти слухи будоражили деревню, да и местные помещики, словно предчувствуя перемены, вели себя осторожно, дабы селяне под горячую руку не подпалили усадьбу. В воздухе чувствовалось напряжение, так как никто не знал, когда и какие грядут перемены. И вот этот день настал.

– Гаврила, – возбужденно кричал Макар, живший неподалеку, – воля, слышишь, Гаврила, воля!

Гаврила Никитич, ошарашенный новостью, лишь мямлил что-то нечленораздельное, мол, слыхал.

– Это ж мы, едрена вошь, заживем. Это ж мы, да с землицей…, – Запутавшись с мыслями, Макар на секунду затих а потом предложил: – Айда ко мне праздновать. За это дело да не выпить…

– Мужики, новости-то какие! – это уже полез обниматься сосед Афанасий. – Баба-то моя поди ж до сих пор плачет. Ну, дык, ведь землицу же получим. И без откупных.

– Так я и говорю, – встрял Макар, – пошли праздновать. За такое дело и выпить-то не грех.

– Да уж не грех, – улыбнулся Гаврила, – у меня как раз домашняя припасена. Так шо отпразднуем со всею душою.

– Добре, – ответил Макар, – тогда после обедни у меня.

После полудня соседи собрались у Макара во дворе. Народу собралось с пол-улицы, ибо Макар на радостях успел пригласить всех, с кем столкнулся в церкви и по дороге домой. Впрочем, праздновала вся деревня. Благо люди приходили не с пустыми руками, так что было чем отпраздновать.

– Православные, – кричал уже довольно подвыпивший Макар, – дай бог здравия государю батюшке. Да за такое, да мы за него… – Недоговорив, Макар опрокинул в себя добрых полстакана первача, после чего, шумно выдохнув, грохнулся обратно на лавку.

– Мужики, – встрял в разговор сидевший напротив Афанасий, – а землицу-то когда делить будем?

– Дык староста сказал, что аккурат опосля Хлебного Спаса, – ответил ему Гаврила.

– Я вона што думаю, – сказал Афанасий, – землицы-то на всех не хватит, как делить-то будем?

– Так то ж, говорят, из городу пришлють человека землю делить. Всем по справедливости, – ответил Гаврила.

– Ох, не верю я в барскую справедливость, – ответил Афанасий. – А што, ежели барин не захочет землицу-то отдать? Хто тогда за нас вступится?

– Дык да мы тогда барина-то подпалим малехо, вмиг отдаст, – встрял в разговор сидевший напротив кузнец Никифор. – Он тогды супротив государева слова идеть. А за такое и в Сибирь послать могуть.

– И точно, – сказал Гаврила, – ежели государь велел, то куды ему деваться-то.

Тут в разговор встрял уже изрядно подвыпивший Макар:

– Хватит языками молоть, как бабы, давайте лучше выпьем, праздник ведь.

– И то дело, – ухмыльнулся Никифор, – ну будем, – скороговоркой сказал он и опрокинул в себя содержимое стакана. Разговор потихоньку затих, и лишь деловитое почавкивание разносилось над столом.

Глава 17

Как я уже упоминал, необходимые реформы и их правовая основа были разработаны еще в бытность мою цесаревичем. Я не изобретал колесо, а лишь воспользовался существующими идеями или теми, которые возникли позже. Многие проекты реформ уже обсуждались при брате моем, Александре, или были реализованы в других странах. Свое единственное преимущество я видел в послезнании, ибо, зная, куда ведет вектор развития и какой следующий виток сделает история, я мог легче выбирать из нужных альтернатив. Ведь в известной мне реальности освобождение крестьян и индустриализация произошли при Александре II и его преемниках. Но в этом случае необходимые преобразования произошли чересчур поздно, что в итоге и развалило империю. Я надеялся, что фора в тридцать лет при проведении реформ и более эффективное их исполнение благодаря моему послезнанию помогут избежать внутренних катаклизмов в виде нескольких революций и гражданской войны.

Век технологий – порождение западной культуры – только наступал. Но я знал, что в будущем этот лавинообразный процесс приведет в движение ресурсы всей планеты. Россия же, не являясь, по сути, столь агрессивно динамичной, в итоге отстала. Эта отсталость ярко проявилась поражением в Крымской войне. Поэтому проведение реформ я планировал не ради каких-либо либеральных идей, а для того, чтобы технологический уровень и внутренний порядок в империи соответствовали требованиям времени.

Крестьянская и правовая реформы были стержнем грядущих преобразований. Я заранее озаботился подбором нужных людей для осуществления задуманного. Благо положение Великого князя и наследника престола открывало многие двери. Таким образом, еще во времена правления брата моего, Александра, я попросил Михаила Михайловича Сперанского разработать кодекс, или, как мы собирались его назвать, Уложение, где будут собраны, и если надо, то заново сформулированы законы империи. Уложение обсуждалось в нескольких вариантах, чтобы иметь возможность вводить его постепенно, по мере продвижения реформ. Михаил Михайлович уже разработал одно, очень фундаментальное уложение, еще до моего появления в этом мире, но оно не было реализовано. А посему, учитывая его талант и опыт, я попросил его составить другое, куда вошла бы и часть уже созданного. Будущее Уложение обсуждала группа из восьми юристов, учитывая существующий российский и европейский опыт. Так, например, часть уголовного Уложения мы позаимствовали из уже написанного Михаилом Михайловичем, а часть гражданского из кодекса Наполеона. Соответственно, Уложение базировалось на предпосылке, что все население империи составляют свободные граждане, а посему параллельно разрабатывался проект крестьянской реформы, который включал в себя и юридическое освобождение крестьян, и создание базы для экономического развития сельского хозяйства.

Во главе комиссии по крестьянской реформе я назначил Павла Дмитриевича Киселева. Полковник Киселев являлся последовательным противником крепостного права, о чем неоднократно писал доклады Александру и мне. Во главе штаба II армии он проявил себя хорошим администратором и новое назначение воспринял как возможность на деле осуществить то, о чем мечтал. В итоге еще до моего восшествия на престол были готовы и новое Уложение, и проект крестьянской реформы, и подобраны люди, в назначенный срок возглавившие их исполнение.

1826 год прошел в подготовке, так как требовалось обучить достаточное количество землемеров, запасти зерновых для посева и возможного снижения урожая, разметить государственные земли, подлежащие передаче крестьянам. Вдобавок за этот год я упрочил свое положение на троне путем назначения своих людей на ключевые посты. Жандармский корпус, созданный с нуля, вырос в значительную силу, необходимую для подавления возможных беспорядков, да и полковник Соколов недаром ел свой хлеб, развернув сеть агентов в еще двух десятках городов империи.

Насчет самой реформы существовало множество мнений. Но даже самые либерально настроенные министры ратовали лишь за освобождение крестьян без земли или с минимальным наделом. Но это сводило на нет всю суть преобразований. Так как для всех крестьянская реформа являлась скорее актом социальным, или просто: «Чтобы было как в Европе». Для меня же крестьянская реформа была прежде всего реформой экономической. В долгосрочной перспективе она должна была повысить урожайность и высвободить рабочие руки для развития промышленности. А без ликвидации чересполосицы[18] и увеличения надела реформа ничего реально не меняла. Недаром после освобождения крестьян в моей реальности Александром II их уровень жизни лишь упал. Поэтому мы установили минимальный размер участка в пять десятин на душу. Помещикам при этом оставлялась усадьба и такой же кусок земли, как и остальным. Соответственно, существующих наделов на всех не хватало, отчего мы решили предоставить государственные земли в обработку, особенно за Уралом и в северноказахских степях.

Земля крестьянам предоставлялась бесплатно, за счет помещиков, разумеется. То есть помещики оказались пострадавшей стороной. С другой стороны, треть поместий и так была заложена, а множество мелких помещиков по уровню жизни не особенно отличались от крестьян. Хотя земли раздавались бесплатно, я надеялся, что с повышением благосостояния крестьяне отдадут свое налогами и повышенным потреблением.

В помещичьей среде эта реформа вызвала шок и негодование. Как же, государь батюшка предал своих верноподданных, ломает устои общества, завещанные его прародителями! Но помещики как класс составляли около одного процента населения империи, а посему хотя и имели место случаи противодействия с их стороны, многого сделать они не могли. Я же рассчитывал, что эта хоть и малая, но более образованная прослойка населения со временем составит часть государственных служащих и управленцев нижнего звена.

Если помещики вели себя относительно тихо, то среди крестьян начались сильные волнения. Нет, не так. Село попросту лихорадило, и по стране прокатилась волна крестьянских бунтов, как и повелось на Руси – бессмысленных и беспощадных. Потому как земли на всех не хватало, около двадцати процентов крестьян подлежали отселению. И, хотя заранее был создан крестьянский банк для выдачи ссуд на переселение, начался полный беспредел. Спорили и дрались за все: за лучший участок, кто должен выйти из общины, кому какой инвентарь достанется. Сначала спорили, потом начали драться, и очень скоро дошло до убийств и поджогов. Под расчет попадали и помещичьи усадьбы – разгулялась Русь.

Впрочем, чего-то подобного я ожидал. Благо за прошедший год только в жандармский корпус было набрано более ста тысяч человек. Сокращение армии позволило довольно быстро набрать нужный минимум людей. Кроме этого, мы создали летучие отряды из казаков и драгун – для быстрого реагирования. Забегая вперед, скажу, что страну лихорадило более двух лет и крестьянская реформа стоила ей около пятидесяти тысяч убитыми и еще более увеченными.

Параллельно крестьянской реформе мы ввели новое Уложение, подготовленное графом Сперанским (г-н Сперанский получил этот титул за свой эпический по объему труд). Основными мотивами нового кодекса являлись равенство всех граждан перед законом и неприкосновенность частной собственности. Оба положения революционные для Руси. Соответственно, была создана иерархическая система судопроизводства для реализации данного Уложения. Мы понимали, что новые законы не изменят обычаи и образ мышления, которые складывались веками, но надеялись, что через поколение или два новый кодекс создаст прочный остов империи.

Помимо крестьянской и гражданской реформ своего часа дожидались и другие. Они случились немного позже, чтобы не добавить еще больше сумятицы в тот котел, который представляла собой империя после реформ. Так, с середины 1828 года мы ввели новую систему налогообложения. Подушный налог был снижен до двух рублей с человека, но заодно были введены новые косвенные налоги и акцизы. Егор Францевич Канкрин, наш министр финансов, рассчитывал ввести и налог на землю, с предоставлением скидок тем крестьянам, которые внедряли новые культуры, такие как картофель, кукуруза и подсолнух.

А с первого января 1829 года мы озвучили еще три нововведения: переход на григорианский календарь, переход на метрическую систему и орфографическую реформу, заключавшуюся в изъятии изживших себя яти (Ѣ), фиты (Ѳ) и твердого знака в конце слов. Потому как планировалось значительное увеличение грамотности путем обучения призывников и открытия целой сети школ по всей стране, обучение стоило начинать с обновленного алфавита, дабы не переучивать впоследствии.

Вкупе все эти нововведения стали сродни революции. Огромная страна забурлила, заклокотала. Маховик реформ привел в движение массы народа, которые не особо представляли себе, что делать с вдруг появившимися возможностями. Я же опасался, как бы ситуация не вышла из-под контроля. Но начало было положено.

Глава 18

Сентябрьское утро выдалось довольно холодным. В лесу холод чувствовался особенно остро, ибо деревья с трудом пропускали тусклые лучи осеннего солнца. Группа всадников, затаившаяся в лесу, зябко куталась в шинели, а лошади, фыркая, перебирали ногами пожухлую листву на мокрой земле.

– Когда Николай должен проехать? – спросил лейтенант Извольский.

– Через полчаса, – ответил князь Дулов. В такой холод разговаривать не хотелось, да и дело предстояло серьезное, не до разговоров.

После той памятной встречи у князя Гагарина прошло более полугода. За это время группа заговорщиков составила план по устранению императора. Благо надежных офицеров, желающих поквитаться с этим сатрапом, ведущим империю к катастрофе, имелось предостаточно. Для реализации замысла заговорщики создали две группы, независимые друг от друга. Каждая группа включала двадцать человек – все офицеры, в основном гвардейцы. Кроме этого, в рядах Семеновского и Выборгского полков находилось много офицеров, примкнувших к заговору. Их черед действовать настанет позднее, когда с царем будет покончено.

План, разработанный той памятной ночью, был прост. Главное – подстеречь и устранить императора Николая, а после, опираясь на сочувствующие части гвардии и Петербуржского гарнизона, объявить императором девятнадцатилетнего цесаревича Александра. В качестве совещательного органа при неопытном юнце они рассчитывали использовать Сенат, в который вошли бы видные представители заговорщиков. Такие как князь Гагарин, князь Дулов и другие, не менее достойные патриоты. А там часть реформ можно будет отменить, а часть попросту засунуть под сукно. Чай, не впервой-то на Руси. Имелись опасения, что генералы Дибич, Паскевич и Милорадович, лояльные Николаю, окажут сопротивление. Тем более что они были популярны в армии и, главное, за ними стояли реальные боевые корпуса. Да и генерал Бенкендорф – Николаев цербер был начеку.

Но, как говорил Наполеон, главное – ввязаться в битву, а там посмотрим. Без Николая вышеуказанным господам будет некому хранить свою лояльность, разве что наследнику престола. А кто сможет более влиять на Александра Николаевича, это еще надо посмотреть. Может, под шумок удастся продавить своих людей на ключевые посты. Все потребное для этого имелось: деньги, связи, опыт и – главное – происхождение.

Императора охраняли очень серьезно, а посему штурмовать дворец или любую другую резиденцию было сродни самоубийству. Да и в столице напасть на конвой было нереально. Оставалось только одно: подкараулить Николая по дороге из или в Петербург, что значительно увеличивало шансы нападающих. Ведь вдоль дороги можно спрятать гораздо больше людей – где-нибудь в лесу или на хуторе. Да и подмога находится дальше и не поспеет. Поэтому в последние полгода за государем скрытно велось наблюдение, дабы приметить подходящие места для засады. В итоге остановились на дороге, ведущей в Гатчину. Мать императора, Мария Федоровна, осталась жить в Гатчине, а посему раз в месяц Николай как хороший сын ехал навестить императрицу-мать. Вдоль дороги рос довольно густой лес, идеально подходящий для задуманного.

Обычно Николай ехал со всей семьей, но в этот раз Александра Федоровна приболела, а юный Александр остался на занятиях в кадетском корпусе, поэтому государь поехал один. Это очень подходило заговорщикам, так как они не хотели лишней крови, да и цесаревич был надобен им в дальнейшем. О том, что император выезжает обратно, они узнали от вестового, который находился на посту недалеко от Гатчины. В засаде участвовали обе группы. Отряд полковника Дулова расположился в лесу, по обеим сторонам дороги, а в полуверсте от них находился другой отряд. Ежели императору удастся вырваться или возникнут непредвиденные сложности, второй отряд мог мгновенно среагировать и подстраховать.

Обычно императора сопровождал полуэскадрон личной охраны. Причем передовой отряд следовал в версте спереди, а арьергард ехал на небольшом отдалении. Сам император ехал в блиндированной карете, причем карет было три, и никто не знал, в которой из них находится государь.

При таком раскладе сил отряду в двадцать человек тяжело надеяться на успех, но за них были фактор неожиданности и большой запас гранат, чтобы внести дополнительную сумятицу в ряды эскорта.

Наконец, издалека донесся негромкий гул, оповещавший о приближении группы всадников, и действительно, буквально через несколько минут шесть всадников из авангарда проскакали вперед. Еще через пять минут показались три кареты в сопровождении основного конвоя. Когда первая карета оказалась в нескольких шагах от засады, конвойные внезапно открыли огонь по деревьям, за которыми укрывались заговорщики, а из остановившихся карет высыпали гренадеры с уже зажженными фитилями гранат, которые через секунду полетели в ошеломленных людей Дулова. Так что сюрприз удался, но наоборот. Несмотря на первый шок, оставшиеся на ногах заговорщики быстро сориентировались, и гранаты полетели уже в эскорт. Даром, что ли, все они являлись офицерами из элитных гвардейских частей. В итоге засада переросла в скоротечный бой. Скоротечный из-за подавляющего численного преимущества охраны. Оставив десяток человек лежащими на земле, заговорщики рассеялись по лесу, полковник Дулов не бежал со всеми. Он был ранен осколком гранаты в первые же секунды боя, но продолжал стрелять из штуцера и пистолетов, пока его не оглушил один из гренадер, зашедших сзади. Вдалеке, со стороны второго отряда, тоже слышались взрывы и выстрелы, но после того как арьергард проскакал вперед, они тоже быстро затихли. Сам бой длился всего несколько минут, а после него около двадцати человек остались лежать на земле.

В полдень того же дня восстали части Семеновского и Выборгского полков. Восставшие хотели было двинуться из казарм в сторону Сената и Аничкова дворца, но их блокировали в переулках, ведущих из казарм. Части Петербургского гарнизона оказались на редкость расторопными. После того как солдаты увидели жерла пушек, направленные на них, они согласились сложить оружие и выдали всех офицеров-зачинщиков.

Так, и не начавшись, закончилась эта эпопея.

Глава 19

Проводимые преобразования сильно ударили по дворянскому сословию, так как крестьянская реформа лишила его бесплатного источника существования, а военная реформа и последующее сокращение армии – социального статуса, ведь большинство дворян служило. Потому неудивительно, что в дворянской среде появилось множество недовольных. И заговор против меня любимого оставался лишь вопросом времени. Недаром мой брат Александр так и не освободил крестьян, ибо дворянское сословие считалось опорой трона. Небольшой такой, с вестернизированной прослойкой, которая и делала Россию европейской державой. Ослабив эту опору, я ослаблял и положение трона, так как новой опоры, способной руководить и созидать, пока практически не было. Поэтому я рассчитывал, что со временем дворянство, как наиболее образованный слой населения, найдет себя и в менеджменте, и в науке, да и военное поприще никто не отменял.

О том, что среди военных зреет заговор, мне стало известно еще в начале 1827 года. Многие были недовольны независимостью Царства Польского, а когда начались сокращения в армии и многие офицеры оказались не у дел, то градус недовольства поднялся до заоблачных высот. Обо всем этом я был довольно хорошо осведомлен, так как у полковника Соколова имелось много агентов среди офицеров. Но нас более беспокоили те, о которых мы ничего не знали. Ибо среди большого числа недовольных легко пропустить тех, кто планирует серьезный заговор, в то время как все внимание жандармского корпуса приковано к тем, кто громче кричит.

В итоге полковнику Соколову пришла очень простая мысль в стиле: если не можешь предотвратить, возглавь. То есть вместо того, чтобы искать истинных заговорщиков, лучше возглавить это движение, привлекая недовольных, как мотыльков на свет. Недостойно? Да. Но эффективно. Да и заговорщики не собирались церемониться. Так что ставки были высоки.

Результатом стала вербовка князя Николая Сергеевича Гагарина. Князь слыл владельцем большого состояния, которое удачно промотал, устраивая великосветские приемы и живя на широкую ногу. Отчего ко времени моего восшествия на престол многие княжеские поместья находились в закупе и деньги подходили к концу. Чем и не преминул воспользоваться Соколов, предложив князю триста тысяч рублей за содействие. Николай Сергеевич имел обширные связи в обществе и слыл стороной, сильно пострадавшей от крестьянской реформы вследствие потери обширнейших поместий. Ну не знали люди, что почти все поместья уже и так заложены.

Потихоньку князь Гагарин начал высказывать критику в адрес императора и проводимых реформ. Сначала в приватных беседах в малых гостиных, а потом и в более широком кругу. В итоге вокруг него сформировалась группа недовольных, готовых к решительным действиям офицеров. Мы были заранее оповещены обо всем. А все остальное было делом техники.

После подавления так и не состоявшегося заговора офицеров я получил в свои руки довольно крупный козырь, но я долго ломал голову: что же мне с ним делать? Дело в том, что после раскрытия заговора под раздачу попало довольно много титулованных особ. За такие деяния им как минимум светила Сибирь, а многим и виселица. Поэтому имелся большой соблазн так и поступить, плюс конфискация имущества столь богатых особ могла дать десятки миллионов рублей казне. Но такой резкий поступок вызвал бы отторжение и у тех дворян, которые меня поддерживали. Все-таки был какой-никакой корпоративный дух в дворянском сословии. Нет, ссылали и рубили боярские головы и до меня. Но столь массово – никогда. В итоге я решил из трех тысяч человек, арестованных после раскрытия заговора, сослать за Урал и в казахские степи пятьсот человек с семьями. Остальные были помилованы, но изгнаны из армии. Никаких конфискаций я в итоге не проводил, хотя жаба душила. Наоборот, ссыльные могли обналичить свое имущество, чтобы иметь средства на новом месте жительства. Князь Гагарин уехал в Лондон, будто бы в изгнание. На самом деле он согласился уехать, чтобы не мозолить глаза бывшим заговорщикам. Вдруг кто прознает, откуда ноги растут? Как минимум на дуэль вызовут или просто уберут по-тихому. Впрочем, князь не особенно любил Россию, поэтому переезд за границу воспринял скорее с одушевлением.

После раскрытия заговора я сделал вид, что обиделся на дворянское сословие. Ну а как же. Три тысячи человек арестованных, и это помимо многих им сочувствующих. Так что император мог показать, что чувствует себя преданным сословием, которое было призвано служить опорой трону, особенно в трудные времена. А посему поправка к закону о налогообложении, по которому все дворянское сословие должно платить налоги наравне со всеми, и добавка нового налога – на наследство, в размере десяти процентов, прошли без нареканий.

В середине 1829 года, после того как напряжение в стране немного спало, я объявил о переносе столицы в Москву, для чего в Первопрестольной будет выстроен новый правительственный комплекс. Этот шаг тоже прошел без нареканий, потому как мятеж произошел в Петербурге и большинство заговорщиков составляли именно столичные аристократы.

Но не успела страна успокоиться от потрясений крестьянской реформы, как пришла новая напасть – эпидемия холеры.

Глава 20

– Мор, мор! Спасайтесь! – кричали мужики, идя возле загруженной телеги. Колонна всадников остановилась. Несколько всадников спешилась и подошли к телеге, которая тоже остановилась. Мужики, увидав богато одетых людей, по привычке сняли шапки. Хотя прошло уже два года, как все сословия уравняли в правах, все равно привычка снимать шапку, разговаривая с барином, сохранилась.

– Кто такие будете? – спросил один из подошедших, судя по всему главный, – чего народ будоражите?

– Дык, ваше сиятельство, ведь мор же, – ответил коренастый мужичок с рыжеватой бородой. – Людишки прямо за день сгорають. У моего соседа младшой давеча помер. Загодя приболел и за два дня помер. Вот и решили мы, что бежать надо. У меня сестра в Твери, вот к ней и едем.

– Так не мор это, а холера, – ответил незнакомец, – а с ней бороться можно. За мной доктора едут, так что осилим. Да и вам возвращаться советую. Холера до Твери поди уж добралась, а ежели нет, то скоро доберется. Куда тогда побежите?

– Вам, конечно, виднее, ваше сиятельство, – ответил, сойдя с соседней телеги, другой господин, судя по виду, мелкий купец или лавочник, – но лучше бы вы повернули обратно. Люди сотнями мруть, сам видел. И нету от напасти этой спасения.

– Полной панацеи, конечно, нет, но кое-что сделать можно. – Он жестом подозвал одного из сопровождающих в форме гренадера. Тот открыл принесенный саквояж. Незнакомец достал небольшой брусок с прикрепленным куском бумаги. – Вот, – сказал он, протягивая по бруску мужикам, стоявшим подле, – это мыло, а с ним пояснение, что надобно делать, дабы избежать холеры. Мужики в толпе переглянулись: мол, где это видано, чтобы мыло от болезней помогало. Видать его сиятельство головой тронулся или малехо чего попутал. Мужик, похожий на купца, это и озвучил:

– Ваше сиятельство, когда ж мыло от болезней помогало-то? Это же не лекарство какое. Я вот в баню с мылом хожу с «Крымским», но желудок как болел, так и болит.

– Так мыло не есть лекарство, – ответил его сиятельство, – просто надо регулярно мыть руки с мылом, да и умываться почаще, но не в бане. Тогда и от холеры, и от чумы убережетесь. Вот в этой бумаге все подробно описано, что да как. Читать-то умеешь?

– Грамоте обучен, – обиженно буркнул мужик.

– Вот и зачитай родным и знакомым – многие жизни спасти сможешь. А вы, – незнакомец обратился к остальным беженцам, – лучше поворачивайте назад. В Москве безопаснее будет, – и с этими словами он повернулся и вскочил на коня.

– Не, – ответил один из мужиков, – мы уж далее поедем. Глядишь, и минует сия напасть.

– Ну, как знаете, – сказал его сиятельство, – только следуйте тому, что в грамоте написано. Глядишь, и убережетесь, – он пришпорил лошадь и тронулся вперед. За ним, поднимая пыль, тронулась в путь вся кавалькада.

– А хто это? – спросил рыжебородый одного из всадников.

– Не узнал, дурень? – усмехнулся драгун. – Это ж император, – и поскакал вслед за остальными.

– Вот те раз, – сказал коренастый мужичок, и перекрестился. – Сам государь в Москву пожаловал. А может, и действительно лучше того, ну, вернуться? И целая вереница повозок загалдела, обсуждая произошедшее.

Вечером московский генерал-губернатор, князь Голицын Дмитрий Владимирович, пожаловал в Кремль, где уже успел устроиться государь и его свита. Строительство правительственного комплекса, включая новую императорскую резиденцию, только началось, поэтому, наезжая в Москву, государь останавливался в кремлевских палатах. В кабинете, кроме императора, находились: шеф жандармов – Бенкендорф Александр Христофорович, министр здравоохранения – Гааз Федор Петрович и профессор Мудров из Московского университета.

– Здравствуйте, Дмитрий Владимирович, – поздоровался Николай и пожал руку вошедшему генерал-губернатору. – Вы как раз вовремя. Тут Матвей Яковлевич как раз докладывал статистику заболеваний и смертности в Москве. Получается, что принятые меры не в состоянии остановить эпидемию.

Профессор Мудров едва заметно кивнул: мол, да, не получается.

– На хватает врачей и обученного персонала, – ответил князь Голицын, – кроме того, беженцы из пострадавших районов разносят холеру по городу. А посему среди жителей возникла паника, и многие бегут из города.

– Да уж, беженцев мы видели предостаточно, – усмехнулся Николай, – так что надобно принять дополнительные меры. Федор Петрович, – император кивнул Гаазу, – посвятите всех присутствующих в предлагаемые меры для предотвращения эпидемии.

– На основе полученного опыта можно утверждать, что соблюдение правил гигиены и вовремя оказанная помощь могут значительно уменьшить количество заболевших. Посему необходимо регулярно мыть руки мылом и вообще чаще мыться. Воду для питья и мытья посуды обязательно кипятить. Воду можно также пропускать через ткань или чистый песок, дабы очистить ее от всякой заразы, как это делается в господских домах. Посуду после еды желательно не только мыть, но и кипятить. Заболевших надобно селить отдельно и поить водой во множестве. Одежду заболевшего обязательно сжигать. Все это описано в этой грамоте, – министр раздал по листу каждому из присутствующих.

– Мы уже раздали более тысячи грамот по дороге до Москвы, – сказал Бенкендорф. – Но необходимо распечатать их здесь, в Москве, и раздавать всем с куском мыла в придачу.

– Как у вас обстоят дела с производством мыла? – спросил Николай генерал-губернатора.

– Те два государственных завода в Москве, что были открыты два года назад, производят по десяти тонн мыла ежемесячно, да еще два частных завода по три тонны каждый, то есть около ста тридцати тысяч кусков мыла ежемесячно. Но москвичи не очень-то жалуют мыло. Одни жалеют копейку, другие просто предпочитают мыться по старинке. Вон у нас склады до сих пор заполнены.

– Поэтому предлагаю раздавать мыло бесплатно, – сказал император. – Вот, посмотрите, – и с этими словами Николай протянул по куску мыла с грамотой, такого же, какой еще утром дал проезжавшим мужикам. – Расходы казна возьмет на себя. Дабы не злоупотребляли, просто развозите мыло по домам.

– Хорошо, – согласился князь. – Теперь насчет больниц – их катастрофически не хватает. Да и обученного персонала немного. И так профессор, – он кивнул в сторону Мудрова, – всех своих студентов на помощь прислал. Посему предлагаю использовать заброшенные особняки, что остались после пожара[19], и оборудовать из них временные лечебницы. Я уже присмотрел десяток особняков, кои месяца за два можно будет обновить.

– Отличная идея, – согласился Николай. – Дайте мне знать: сколько средств потребно, и кои инструменты надобны. Мы также пришлем вам некое количество докторов и медсестер из других районов, которые не пострадали. Федор Петрович уже подготовил список, но доктора надобны не только в Москве. Так что много прислать не сможем.

– Нужно усилить карантинные кордоны и возвращать беженцев обратно, иначе они холеру по всей стране развезут, – сказал Бенкендорф. Большинство разговора он молчал, попивая чай из фарфоровой чашки.

– Ежели государь даст добро… – начал князь Голицын. Мол, мы бы и рады, но вы же понимаете.

– Да, – сказал император, – другого выхода нет. И так из-за переселения крестьян болезнь распространяется быстрее, чем мы ожидали. Вдобавок Александр Христофорович уже ввел дополнительные кордоны в Сибири, дабы зараза из Индии более к нам не приходила.

Остаток вечера и часть ночи собравшиеся провели, склонившись над картой Москвы и Московской губернии, обсуждая, где именно надо разместить дополнительные больницы, кордоны и беженцев.

Глава 21

Честно говоря, про эпидемию холеры я не помнил. Нет, что-то про эпидемии чумы и холеры в России я читал, но где именно и когда они происходили, не помнил. Учитывая низкий уровень медицины и отсутствие канализации, эпидемии вспыхивали чуть ли не каждый год, но они оставались локальным явлением, не привлекая особого внимания. В долгосрочной перспективе я планировал упорядочить градостроение и строить канализации, отводные канавы и акведуки, но это были именно отдаленные перспективы. Пока же деньги уходили на решение насущных дел: расселение крестьян и индустриализацию.

Единственное, что мы смогли сделать для улучшения гигиены, – это открытие пяти больших мыловаренных заводов. Первый открылся в Крыму, еще в бытность мою Великим князем, на паях с Демидовыми. Остальные были основаны за счет казны. В 1827 году начало свою деятельность «Общество для выделки стеариновых свечей, олеина и мыла», которое поддерживало развитие этой отрасли в империи. Помимо государственных уже существовали и частные заводы. Так как потенциальный рынок был большим и мы старались популяризировать потребление мыла, частные заводы только выиграли от такой конкуренции.

Первый звоночек прозвучал, когда холера достигла Оренбурга в 1829-м. Тогда я припомнил, что при настоящем Николае Россия пережила эпидемию холеры, которая пришла из Индии. Посему перво-наперво г-н Бенкендорф приказал выставить кордоны в Сибири, на торговых трактах, идущих из Азии. Так как крестьянская реформа была в самом разгаре и огромные массы крестьян переселялись на новые места, в том числе и в Сибирь, выставить кордоны на Урале не имелось никакой возможности. Ибо это означало, что сотни тысяч людей останутся без земли, то есть без возможности себя прокормить. Но эти людские потоки разносили заразу далее. Так что в течение года локальная проблема превратилась в катастрофу государственного масштаба.

Пришлось приостановить переселение крестьян на новые земли. В спешном порядке были построены еще десять мыловаренных заводов и открыты десятки больниц и карантинов в пострадавших районах. Но это была капля в море. К середине 1830 года холера добралась до Москвы. В густонаселенном городе, без канализации, холера косила людей сотнями, а потом и тысячами. По городу поползли нехорошие слухи. В случившемся обвиняли помещиков и власти: мол, в отместку за лишение их привилегий они замыслили сие злодейство. Чиновников и дворян, попавших под горячую руку, убивали на месте, попутно грабя особняки и лавки. В итоге генерал-губернатор был вынужден применить гарнизонные части для подавления беспорядков.

В сентябре я приехал в Москву, чтобы обсудить дальнейшие меры для обуздания эпидемии. В создавшемся положении я видел не только трудноразрешимую проблему, но и возможность популяризировать правила личной гигиены и утилизации отходов. До сих пор мыло не пользовалось большим спросом, как, впрочем, и утилизация мусора. В начале XIX века весь мусор был органическим и, выброшенный в водоем или возле дома, гнил, отравляя воду и воздух. Вот я и надеялся, что эпидемия заставит людей соблюдать элементарные правила гигиены, а там, глядишь, и привыкнут.

Приостановка переселенческой программы высвободила порядка пяти миллионов рублей, которые ушли на строительство двадцати больниц (из них половина за Уралом), открытие еще четырех медицинских факультетов на двести человек каждый и расширение существующих медфаков, а также на организацию кордонов, карантинов и помощь беженцам.

Министр здравоохранения – Федор Петрович Гааз – собрал воедино разрозненные сведения о лечении холеры, начиная от лечебных трактов древних греков, арабских и индийских ученых и заканчивая современными изысканиями, в основном немцев. Из всей этой кучи часто бесполезных сведений я постарался отобрать наиболее логичные, опираясь на знания и опыт человека из XXI века. Так как антибиотиков еще не существовало, да и не всегда они требовались, единственным действенным средством оставалось обильное питье, дабы уменьшить обезвоживание.

Главное – локализовать и обеззаразить очаги эпидемии, чтобы предотвратить распространение болезни. Для этого требовалось соблюдать правила личной гигиены, а также кипятить воду и термически обрабатывать пищу. Для обеззараживания столовых приборов и врачебных инструментов нужно было продержать их в кипящей воде. Часть этих «бабушкиных» методов я помнил из своей прошлой жизни, что и помогло определить наиболее простые и эффективные меры. Все эти советы были изложены в грамоте, распространяемой с мылом. Даже при столь малограмотном населении найдется кто-то, кто прочитает и расскажет остальным.

В итоге к концу 1830 года эпидемия резко пошла на убыль – из-за наступивших холодов и из-за принятых мер. Пройдясь по России, холера перекинулась в Европу, где окончательно и затихла к 1832 году. Пандемия стоила стране около ста тысяч человек, более, чем обычная война. Дабы предотвратить подобные катастрофы, было начато строительство подземных канализационных систем в Москве, Петербурге, Казани, Киеве и Риге, а в будущем и в других городах. Вдобавок новые правила градостроительства, помимо прочего, предусматривали строительство канализации как стандарт. Десяток молодых студентов-медиков отправились в Германию, где как раз велись исследования природы холеры и где потихоньку рождалась новая наука – бактериология.

Рождество 1830 года я встретил в кругу семьи в Петергофе. Я надеялся, что новый, 1831 год будет более спокойным и что можно будет вернуться к прерванным делам. А между тем, события извне повернулись таким образом, что бывшие враги обратились к нам за помощью.

Глава 22

Этим днем Ибрагим-паша мог быть доволен. Да что там, после этого дня его имя наверняка войдет в анналы истории. Ибо сегодня он одержал свою самую блестящую победу, а побед за его спиной было немало. Воистину, Аллах благоволит к нему. Декабрь в этом году выдался сухим, что позволило быстрыми маршами вторгнуться из уже захваченной Сирии в самое сердце Малой Азии. И хотя многие воины по пути отстали, та часть, что дошла, состояла из ветеранов, воевавших уже несколько лет под командованием принца. Поэтому, несмотря на подавляющее численное превосходство османов, Ибрагим-паша решил дать бой под стенами древней Коньи и в результате решительной атаки наголову разгромил пятидесятитысячное войско османов.

Теперь же принц отдыхал в своем походном шатре, ужиная в одиночестве. «Интересно, – думал он, – позволит ли отец идти на Стамбул? Конечно, без подкреплений это большой риск, и можно потерять уже завоеванное, но османы в панике, а это значит, что при небольшой удаче через неделю мои гвардейцы уже будут в Стамбуле. Этот трус, Решид-Мегмет, не очень-то упорно сопротивлялся сегодня». От перспективы захвата Стамбула лицо принца расплылось в довольной улыбке. «Напишу старому лису, посоветуюсь и заодно попрошу подкрепления», – решил он.

– Халед, – негромко позвал принц, и в шатер тут же вошел глава его канцелярии, – садись и пиши…

Всесильный правитель османов, столп веры, Махмуд II стоял у окна своего огромного кабинета в Топкапы́[20] и в бессильной ярости сжимал кулаки. Его кабинет только что покинул гонец, принесший весть об очередном поражении войск султана. На этот раз все оказалось гораздо серьезнее, ибо Конья находилась в неделе пути от Стамбула. «Измена, – думал он. – Как этот пес, Решид-Мегмет, смог проиграть, имея такой численный перевес? Повезло ему, что он попал в плен, иначе живьем бы сжег».

У султана еще имелись войска. Если быстро переправить дополнительные части из Европы и собрать те, что находятся у Стамбула, можно наскрести до ста тысяч штыков и сабель. Но Махмуд II знал, что большинство из них плохо обученные ополченцы и внушительные цифры не заменят боевого духа и опыта сражений. И хотя этот мятежник, Ибрагим-паша, оставил много воинов в недавно захваченной им Сирии, то войско, что он привел, состоит в основном из опытных солдат, верящих в своего командира. И если старый лис, Мухаммед Али, пришлет ему подкрепления, то шансы удержать Стамбул стремительно падают. Тем более что египетский флот уже приближается к Дарданеллам и может блокировать город с моря. Увы, турецкий флот еще не восстановился после понесенных потерь от этих коварных англичан и французов. Никому нельзя верить, везде измена. Вот такие невеселые мысли проносились в голове у когда-то всесильного султана.

В это время в дверь постучали, и на пороге возник слуга, сообщивший, что главный хранитель финансов, Мехмед Садык-эфенди, прибыл. Жестом Махмуд велел впустить пришедшего. Мехмед Садык был одним из всесильных министров и пользовался особым доверием султана. Впрочем, Решид-Мегмет-паша, тоже пользовался исключительным доверием Махмуда, но, увы, он его не оправдал. Поклонившись, министр вошел в кабинет. Это был довольно высокий и сухопарый мужчина, с аккуратно подстриженной бородой и живыми темно-карими глазами.

– Вы меня вызывали, эфенди? – осведомился он.

– Да, ты уже слышал новости? – сердито спросил султан.

– Город полон слухов, эфенди. Говорят, Решид-Мегмет-паша разбит и попал в плен к этим проклятым мятежникам, – министр состроил скорбную гримасу.

– Значит, все уже знают, – стиснув зубы, прошептал Махмуд. – Думаешь, это измена? – спросил он Мехмед Садыка.

– Нельзя знать этого наверняка, – ответил министр. – Наверное, визирь просто оказался плохим полководцем. А Ибрагим-паша – храбрый воин. Конечно, сейчас его войско ослаблено боями в Сирии и холерой, но если он получит подкрепления, положение будет очень опасным, – министр сделал ударение на слове «очень».

– То есть ты хочешь сказать, что даже с нашей армией у Стамбула мы можем проиграть? – нетерпеливо спросил султан.

– Эфенди сам прекрасно знает, что большинство из них – плохо обученные ополченцы. Ведь после восстания в Греции англичане и французы отозвали своих инструкторов, и уже как два года некому обучать нашу армию европейскому строю. В то время как у Мухаммеда Али есть десятки инструкторов, которые обучают его солдат. Сейчас мы слабы, а посему нам лучше просить мира. А когда станем сильнее, будем разговаривать с Мухаммедом Али по-другому, – министр хитро сощурил глаза и замолчал.

– Сейчас мириться старый лис не станет. Он всего в неделе пути от Стамбула, и если он захватит город, то сможет требовать все. И он прекрасно знает, какие войска мы можем против него выставить.

– Да, вы, как всегда, правы, эфенди. Поэтому я предлагаю обратиться за помощью к русским, – министр выдержал паузу, чтобы сказанное в полной мере дошло до султана.

– К русским? – переспросил султан. – К нашим самым заклятым врагам? Что ты такое говоришь?

– Эфенди, – мягко сказал Мехмед Садык. – Да, мы не раз воевали с русскими, и они постоянно вмешиваются в наши дела. Но мы недавно воевали и с англичанами и с французами, и, тем не менее, мы просим их прислать нам военных инструкторов и модернизировать наш флот. Они тоже зачастую пытаются вмешаться в наши дела. Увы, сейчас нам нечего ожидать помощи от европейцев. Они более склонны поддерживать Мухаммеда Али, чтобы ослабить нас. С русскими же мы недавно заключили конвенцию, и император Николай пока не пытался вмешиваться в наши дела.

– А думал ли ты о том, что произойдет, когда русские войска окажутся в Стамбуле, а их флот в проливе? Думаешь, они потом уйдут? Или мы просто так подарим им столицу? Они ведь все время облизываются на Стамбул, как голодные собаки. Или, может, тебе русские заплатили? – с угрозой спросил Махмуд.

– Великий султан, я всегда был верным вашим рабом и прилежно исполнял вашу волю. Но я не вижу другого выхода. Мы и так уже многое потеряли. А потому я предлагаю попросить у императора Николая в помощь одну дивизию. Если он согласится, то сам факт оказания помощи устрашит Мухаммеда Али. С русскими он связываться не захочет. А одной дивизии русских мы можем не опасаться.

– А почему ты думаешь, что царь согласится? Какая ему выгода?

– Можно обещать ему беспрепятственный проход военных кораблей через проливы и запрет для прохода иностранных судов. Может, англичане с французами испугаются роста русского могущества и станут снова искать вашей дружбы, эфенди.

– А это нам на руку, – усмехнулся султан. – Пока собаки грызутся между собой, мы сможем восстановить нашу армию и флот с их помощью. Напиши письмо русскому императору, и я сегодня же отошлю его с гонцом. Можешь идти. – С этими словами Махмуд снова повернулся к окну. Его настроение улучшилось – еще не все потерянно. Только бы русские согласились помочь.

Глава 23

Не могу сказать, что просьба о помощи от Махмуда II меня удивила. Египетский паша Мухаммед Али оказался способным организатором и полководцем. Модернизировав с помощью французов свою армию и администрацию, он превратил Египет в серьезного игрока в ближневосточной и балканской политике. Со временем он стал тяготиться вассалитетом от Османской империи, а независимость можно было добыть только силой. Поэтому вопрос войны оставался лишь делом времени.

Хотя в новой реальности Россия не вмешалась в ход Греческой революции и все разногласия с османами были улажены Аккерманской конвенцией, Наваринское сражение все же состоялось. Франция и Англия, дабы усилить свое влияние на Балканах, признали автономию Греции и призвали турок прекратить военные действия. Когда они отказались признать Лондонскую конвенцию, где союзники озвучили свой ультиматум, пришло время последнему доводу королей. В итоге объединенный англо-французский флот в три десятка вымпелов наголову разгромил османский флот в бухте Наварино. После этого сражения турки потеряли возможность снабжать морем свою армию в Греции и признали-таки автономию греков. По этому поводу пресса Англии и Франции пела восторженные дифирамбы союзному «флоту-освободителю». Меня же ругали прежде всего свои: за предательство интересов братьев-славян – и европейцы: за равнодушие к интересам свободы и демократии. Я же, зная, что никакой пользы империи от сего предприятия не будет, никак не отреагировал.

Потому как очередная Русско-турецкая война не состоялась, я надеялся, что армия османов не так потрепана, и сумеет дать отпор Мухаммеду Али. Но я ошибся. После уничтожения корпуса янычар в 1826 году султану не удалось создать новую, хорошо обученную армию, так как он увяз в Греческой войне, которая потребляла много ресурсов. Слабость этих новых, плохо обученных формирований проявилась с самого начала Турко-египетской войны. Несмотря на троекратное превосходство в силах, османы были последовательно разбиты в Палестине, Сирии и Малой Азии. Ибрагим-паша, командующий египетской армией, оказался талантливым и энергичным полководцем, а его войска, обученные французами, оказались на голову сильнее турецкой армии.

Когда до меня дошли новости о разгроме турок в Сирии и дальнейшем наступлении египтян в сторону коренных османских территорий, я ожидал, что Махмуд II обратится ко мне за помощью. Ибо потеря Стамбула означала капитуляцию и вероятный распад Османской империи. С французами и англичанами султан находился в состоянии войны, так что мы оставались единственным вариантом.

С одной стороны, это было заманчивое предложение. Турки, ослабленные поражениями на Балканах и в Сирии, стали легкой добычей. А посему, дав добро на помощь османам, мы без крови могли высадить корпус в Стамбуле и ввести флот в Дарданеллы. И если цинично договориться с Мухаммедом Али о разделе сфер влияния, то мы получали бы Стамбул и Дарданеллы практически без единого выстрела. Такой вариант событий выглядел очень заманчиво, но я от него отказался. Не из благородных побуждений, а от понимания факта, что проливы нам не удержать. Все европейские державы очень ревниво относились к нашим интересам на Балканах, и захват проливов повлек бы за собой войну против объединенной Европы. Этакий вариант Крымской войны, только раньше. Поэтому прикинув расклад, я решил не форсировать события, так как время еще не пришло. Я был очень раздосадован, что такой случай выпал сейчас, а не, скажем, через десять-пятнадцать лет, когда в результате реформ империя могла бы потягаться с европейской коалицией. Но, увы, жернова истории не перекрутишь. А мы нуждались в покое для проведения реформ.

Английский флот на несколько порядков превосходил русский количеством кораблей, тоннажем и опытом команд. А если добавить еще и французский флот, то тем более. Индустриальная мощь союзников тоже была на порядок выше. Так как сухопутную армию в Стамбуле требовалось снабжать по морю, шансов удержать город у нас не было. А ежели австрияки присоединятся к коалиции, то и на суше, воюя на два фронта, нам пришлось бы не сладко.

Можно было просто оказать туркам помощь, ибо развал Османской империи сейчас не входил в мои планы. А ну как проливы окажутся под контролем англичан? Что нам тогда делать? Но я не хотел вмешиваться, чтобы лишний раз не раздражать англичан нашим вмешательством в этом взрывоопасном регионе. Вследствие чего мы послали на помощь султану только Черноморский флот в составе дюжины вымпелов и заодно сообщили Мухаммеду Али, что дальнейшее продвижение египетской армии вынудит Россию прийти на помощь Махмуду II. Тут всполошились англичане, опасаясь роста нашего влияния в Турции, и тоже надавили на египтян. В итоге в мае 1833 года был подписан мирный договор, по которому Мухаммед Али получил Египет и Сирию, но остался вассалом Османской империи. Этот компромисс не удовлетворил ни одну из сторон, и мне было ясно, что следующая война не за горами.

Глава 24

К визиту императора Карл Николаевич Берд готовился загодя. И хотя за время своей карьеры в России он принимал и Павла I, и его сына Александра I, к визиту Николая Павловича он готовился со всем тщанием. Именно умением своим нравиться власть имущим и завязывать нужные знакомства он сумел достичь столь многого. Потому как на одном таланте и напористости состояния не сделаешь. Чтобы продвинуть свои проекты, требовалось представить их в выгодном свете тем, кто принимал решения. Поэтому за годы своего пребывания в России Карл Николаевич приобрел большой опыт общения с петербуржским олимпом.

Приехав в Россию в двадцать лет – помогать в строительстве Александровского пушечно-литейного завода, молодой шотландец уже в двадцать шесть лет открыл свое собственное дело. Со временем Карл Николаевич обрусел, а его механико-литейный завод вырос в промышленную империю, снабжавшую станками и паровыми котлами всю Россию. Первый пароход в империи был произведен именно на его заводе. Правда, это была обычная лодка, на которой установили паровой котел и лопасти, но и этого до него никто в России не делал. Со временем промышленник запустил регулярные рейсы в Кронштадт, Ригу, Ревель и Гельсингфорс. Да и на Волге ему принадлежало пять пароходов. Помимо паровых котлов и станков заводы Берда производили огромный набор продукции. Все, во что можно превратить металл, производилось на одном из его заводов: утюги, решетки, арматура, литые статуэтки, посуда и прочее. Даже строительство Исаакиевского собора не обошлось без Берда, так как огромная стройка требовала много профильного железа и литых конструкций. А где же их купить, если не у Берда? Ведь качество продукции у шотландца было отменное. Да и к решению технических проблем он подходил творчески. Чего только стоили особые телеги для перевозки гигантских гранитных блоков на строительство Исаакия?

Карл Николаевич не знал причину визита, но учитывая, что император получил неплохое инженерное образование, он планировал показать ему работу новых, более мощных паровых котлов и модель гребного винта, более эфективного, нежели традиционные гребные колеса, расположенные по сторонам парохода. Гребные винты уже существовали, но как-то не использовались на морских судах. Берд же в результате экспериментов убедился, что это значительно, на три-четыре узла ускорит ход судна, да и потребление угля заметно снижается. Первый пароход с гребным винтом уже совершал ежедневные рейсы в Кронштадт, но шотландец был амбициозен и мечтал о гораздо большем, а для этого требовалось убедить государя в пользе изобретения, чтобы рассчитывать на государственные заказы. Наконец-то послышался цокот копыт, и карета с императором остановилась у главного входа в заводскую контору. С Николаем Павловичем из кареты вышел еще один, уже пожилой господин, в котором Берд узнал вице-адмирала Рикорда Петра Ивановича – недавно назначенного главу комитета по постройке пароходов для Черноморского и Каспийского флотов. С Петром Ивановичем шотландец был знаком уже давно, так как его завод поставлял пушки для Балтийского флота, где долгое время служил тогда еще контр-адмирал Рикорд. К слову сказать, именно вице-адмирал Рикорд и назвал первое детище Берда «пароходом», которое теперь повсеместно использовалось вместо французского «пироскаф».

– Добро пожаловать, ваше величество, – с легким поклоном произнес Берд, – рад вас видеть, Петр Иванович. Примите мои поздравления с вашим недавним назначением.

– Рад вас видеть, господин Берд, – ответил император. – Давно хотел с вами встретиться, впрочем, с некоторыми вашими механизмами я ознакомился заочно.

Вслед за государем настал черед Рикорда поздороваться и ответить на поздравления. После короткого обмена политесами Карл Николаевич пригласил своих гостей в цех, где рабочие как раз работали над сборкой очередной паровой машины. Рабочие поклонились государю, но Николай Павлович, поздоровавшись с ними, попросил их не отвлекаться.

– Какова мощность ваших новых котлов? – спросил император.

– Четыреста лошадиных сил, ваше величество. Правда, это требует железа особого качества, иначе котлы могут взорваться. Но хоть и выходит затратно, такой двигатель надежнее и может значительно ускорить скорость судов и паровозов.

– Вы уже пробовали установить его на шлюпе?

– Да, ваше величество, я как раз хотел вам его продемонстрировать. С новым котлом он развивает скорость до двенадцати узлов, в том числе благодаря гребному винту моей конструкции, который мы установили вместо обычного гребного колеса.

– Петр Иванович мне как раз рассказывал об этом вашем изобретении. Так что ведите нас прямо к вашему новому детищу. Заодно и пройдемся на нем. Благо погода сейчас подходящая.

– Все уже готово к отплытию, ваше величество.

– Вот и замечательно. Заодно увидим ваш винт в действии.

После двухчасовой прогулки на шлюпе, сидя в глубоком кресле, в кабинете Карла Николаевича, император продолжил разговор:

– Через две недели в Петербург должен приехать Залесов Поликарп Михайлович[21] – главный механик барнаульских заводов. Он изобрел оригинальную модель парового двигателя, который на двадцать процентов увеличивает мощность обычного котла. Я вас с ним познакомлю. Если применить его изобретение на ваших двигателях, можно получить еще более мощный механизм.

Берду такой поворот событий, означающий вмешательство в его дела, не особо понравился, но он вежливо ответил:

– С радостью встречусь с господином Залесовым.

– И еще, – добавил император, от взгляда которого не ускользнуло разочарование Карла Николаевича. – Как вы знаете, Петр Иванович занимается постройкой пароходов для наших флотов, в первую очередь на Черном море. Вот он и предложил установить ваши двигатели на готовые фрегаты. Как вы знаете, денег в казне немного, и поэтому на данном этапе мы не имеем средств для закладки новых кораблей. Зато мы можем переделать несколько фрегатов, дабы оценить их реальные возможности. И здесь понадобятся ваш опыт и изобретательность.

– Я рад, что могу быть полезным в этом начинании, – вновь воспрянул духом Берд. Лучше иметь большой заказ и делиться, чем не иметь ничего. А здесь намечался очередной, внушительный госзаказ. Да и возможность создать что-нибудь новое приятно щекотала самолюбие.

– Генерал-лейтенант Гринвальд будет руководить переделкой фрегатов на Николаевских верфях. Он предложил оригинальное решение – распилить фрегат пополам и после установки парового двигателя вновь собрать его с помощью скоб. Таким образом, двигатель будет использован вместо балласта, без излишней нагрузки на судно. Михаил Николаевич обещает, что это даже улучшит остойчивость судов.

– В этом случае гребной винт будет легче установить, чем гребные колеса, – подхватил мысль императора Берд. – Надобно еще будет подумать, как выводить трубу, но я уверен, что это осуществимо.

– Вдобавок, раз уже мы планируем переделку фрегатов, требуется укрепить их палубу для установки новых 214-миллиметровых бомбических орудий. Двадцать таких орудий уже заказаны Александровскому заводу и должны быть готовы через год.

– Ваше величество, я думаю, что за месяц смогу представить вам первые чертежи. Но для этого нужны размеры фрегата, который предназначен для переделки. Могу я попросить господина Гринвальда предоставить их мне?

– Конечно, – ответил государь, – Михаил Николаевич должен прибыть в Петербург через месяц, вот вы с ним все и обсудите.

Император встал, показывая, что его визит окончен. Пожав руку Карлу Николаевичу, он уехал, оставив последнего наедине с новыми планами, которые лишь предстояло воплотить сначала на бумаге, ну а потом уж и в металле.

Глава 25

Николай стоял в строю, и пот стекал с него ручьями. Голова кружилась, и казалось, еще немного, и он просто рухнет на землю без сознания. Остальные солдаты в шеренге выглядели не лучше. А ведь они прошли быстрым маршевым темпом всего десять километров. Андрей, его сосед по шеренге, потихоньку опирался о Николая, чтобы не упасть.

– Отделение, равняйсь, смирно, – скомандовал сержант Лопатин. – Всем вытащить фляги и пить. Вольно. – Среди всего отделения лишь сержант Лопатин выглядел довольно бодро. Что, впрочем, и понятно, ибо он служил уже три года, из них год сержантом-инструктором, и это был его третий курс. Некоторые утверждали, что он успел повоевать на Кавказе, но сам сержант никогда об этом не упоминал, так что этот слух так и остался слухом.

Строй зашуршал ранцами, доставая фляги. На самом-то деле пить Николаю особенно не хотелось, но сержант всегда проверял, что все выпито, поэтому пришлось ее опустошить и держать горлышком вниз, показывая, что фляга пуста. Через минуту, выждав, пока все отделение опустошит свои фляги, Лопатин скомандовал:

– Рогожин в караул, через час тебя сменит Ковальский, всем остальным мыться и отдыхать. Построение в шесть на плацу. Всем разойтись.

Николай медленно побрел в казарму. Мыться не хотелось. Зато очень хотелось просто рухнуть на койку и лежать, глядя в потолок. Но дежурный по взводу уже загонял всех в барак, служивший и баней, и просто местом помывки. Бани топили раз в две недели, а в остальное время новобранцы ополаскивали себя ведром воды, дабы смыть пот и копоть. За этим следили строго, и пытавшиеся увильнуть в ту же ночь оказывались в карауле, в самые паршивые часы. Стоявший рядом с ним Андрей спросил:

– Ну как ты, Обухов? – Почему-то ему удобнее было называть Николая по фамилии.

– Скорее бы уже помыться, – буркнул тот. – Ноги так натерты, что я еле дошел.

– Да уж, – согласился Андрей, – я думал, что вообще упаду по дороге. Хоть бы дали до утра отдохнуть, так нет же, в шесть построение.

– Ничего, зато вона ужо очередь подошла, – ответил Николай и зашел в барак.

Эти два месяца, прошедшие с момента призыва, пролетели как один день. Семья новобранца жила в деревне Боголюбово, под Смоленском, и до реформы числилась среди крепостных князя Щербатова. После реформы семье повезло, и она получила надел неподалеку от деревни, а посему им не пришлось переезжать, как его дяде, который получил земли в далекой Новороссии. Николай тогда еще под стол ходил, но это событие он помнил очень хорошо.

Помимо него в семье было еще пять детей: его старший брат Егор и двое младших – Васька и Никифор, а также две сестренки – Агафья и Ольга. За десять лет отец смог поднять довольно крепкое хозяйство, хотя поначалу пришлось нелегко. После передела земли бывали и драки, и кражи инвентаря, и поджоги завистливых соседей. Но со временем жизнь устаканилась. Тем тяжелее было отпускать сыновей в армию. Сначала ушел старший – Егор, а потом настал черед Николая.

Самому Николаю в армию не хотелось. Несмотря на то что Егор, вернувшись, говорил, что год службы пролетел быстро и заодно в армии он научился читать и писать, да и места иные, окромя деревни, повидал. И хотя читал он медленно, по слогам, в семье Обуховых он был единственным, кто разумел грамоту. Но к словам Егора Николай относился с недоверием. Он почти ни разу не выезжал из деревни, разве что на ярмарку в Смоленск. Но полуразрушенный Смоленск[22] не произвел на паренька особенного впечатления. В деревне же все было знакомо, и, потомственный крестьянин, он прекрасно осознавал, что означает для хозяйства потеря рабочих рук. Да и отец ворчал по поводу того, что, мол, отбирают у крестьянина рабочие руки. Как жить-то прикажете и хозяйство содержать? Правда, он так же ворчал, когда призвали старшего сына.

Благо служба проходила недалеко от Смоленска, и среди призывников нашлись несколько односельчан, что делало службу веселее. Как-никак, а знакомые лица. До призыва Николай считал себя довольно крепким парнем, привыкшим к нагрузкам. Ну а как иначе, если он с малолетства помогал отцу в поле и матери по хозяйству, а с двенадцати лет работал наравне со всеми? Но уже с первой недели оказалось, что он глубоко заблуждался. После первого же пробега на два километра он еле выдержал темп, а дальше упражнения стали еще тяжелее. Вдобавок днем проводились обязательные занятия чтением и письмом, которые давались Николаю нелегко. Впрочем, и другие призывники чувствовали себя не лучше. Егор, провожая брата, успокаивал, что со временем тот привыкнет, но пока Николай все еще с трудом мог преодолеть нагрузки, которые постоянно увеличивались. Помывшись, Обухов вышел из барака и направился в казарму, на долгожданный отдых. На соседней койке уже лежал Андрей, все еще немного мокрый после купания.

– Полегчало? – спросил он у Андрея.

– Ноги все еще болят, но, может, к ужину пройдет, – ответил товарищ.

– Хорошо, что завтра занятия на плацу, а там бегать много не надо. Вот и передохнем, – заметил Николай.

– А про утренний марш ты забыл? – спросил Андрей.

– Ну, так енто два километра всего и без ранцев. Я ужо попривык, – ответил Обухов.

– Ну-ну, – покачал головой товарищ. – Я, пожалуй, посплю часок и тебе советую, – сказал он и отвернулся от соседа, поудобнее устраиваясь на койке…

За последующие восемь месяцев Николай все же привык к нагрузкам и физически, и ментально. Через полгода после призыва он уже довольно спокойно прошел завершающий тридцатикилометровый марш-бросок. А двадцать километров марша вообще стали привычными. Заодно он научился писать, читать и стрелять. Читал он плохо, по слогам, но все же читал. Стрелял он заметно лучше, чем читал, иногда успевая зарядить ружье по три раза за минуту. Жизнь вдали от дома и от привычной среды сделала его более самостоятельным. Хотя он часто скучал по родным и по работе на земле. Благо служить, зная, что осталось всего два месяца, было веселее.

За время службы он сдружился со многими ребятами, в том числе из дворян, знакомство с которыми казалось невозможным, ибо те поначалу держались особняком. Иногда чуть ли не до мордобоя доходило. Но коли ешь кашу из одного котелка, то волей-неволей, а подружишься. Ближе к концу службы, вечером, после отбоя, в казарме друзья делились своими планами.

– Обухов, – шепотом позвал Андрей.

– Чего тебе? – ответил Николай, занятый чисткой сапог при свете керосиновой лампы, тускло освещавшей помещение.

– Ты уже думал, что будешь делать после окончания службы?

– А чего тут думать. Вернусь домой в деревню. Вона брат пишет, что женится скоро и будет отселяться. Так что отцу помогать надобно.

– А я решил в армии остаться. Для начала сержантом стану, а там глядишь, и в офицеры подамся.

– Ишь ты, – ответил Николай. – Неужто по землице-то не скучаешь?

– А чего скучать-то, – ответил Андрей. – Пашешь целый день и света белого не видишь. Я ведь до армии никуда из деревни не выезжал. Да и ты тоже. Здесь я хоть человеком стал. Да и нравится мне армейская жизнь. Отец-то, он, конечно, не обрадуется, но, окромя меня, еще трое младших подрастают. Так что справятся.

– Ты уже говорил с Лопатиным?

– Да, и он сказал, что успеваемость у меня хорошая и что он замолвит обо мне слово командиру полка.

– Ну что ж, ежели ты этого хочешь, то оно, конечно, дело хорошее. Думаю, у тебя получится. Евон какие оценки у тебя по стрельбе. Даже штуцер[23] тебе доверили.

– Ну вот и я так думаю, – улыбнулся в темноте Андрей.

– Ты енто, офицером станешь, не зазнавайся. Как отпуск будет, приезжай ко мне.

– Ну, если проставишься, то приеду.

– Так дык, скажешь тоже, – ответил Николай, и друзья рассмеялись.

А еще через два месяца Николай вернулся в уже немного чужое Боголюбово.

Глава 26

Так как военный бюджет был жестко урезан, приходилось использовать внутренние ресурсы, чтобы сохранить армию и флот боеспособными. Денег на новое вооружение не хватало, из-за чего приходилось совершенствовать то, что имелось в наличии.

Учитывая, что технологическое развитие происходило довольно сумбурно, в головах у генералов и политиков царил совершенный бардак насчет тактического применения новых технологий. Да и сами эти технологии находились в зачаточном состоянии и еще не были опробованы на поле боя. Поэтому я не собирался тратить деньги на вооружение с сомнительной эффективностью, предпочитая учиться на ошибках других. Вдобавок, даже разработав новые орудия или штуцеры, было нереально ввести их в производство вследствие неразвитости оного в России. Национальная промышленность только зарождалась, и лишь после того, как мы сможем сами произвести все в достаточном количестве и качестве, имело смысл браться за разработку. Я не беспокоился отставанием империи от Европы, потому как там только начали появляться новые виды вооружения, которые отшлифуются временем. Вот тогда-то мы их или скопируем, или переделаем на свой лад. К тому времени, а я имел в виду лет через десять-пятнадцать, в России будет достаточно подготовленных кадров для развития собственной оружейной школы. А там, глядишь, и на экспорт будем продавать. Благо оружие всегда и везде было в цене.

Развитие Черноморского флота мы считали приоритетным. Если мы в отдаленном будущем хотим овладеть проливами, чтобы обезопасить доступ в Черное море, понадобится сильный флот, способный поддержать десант и блокировать вражескую эскадру. Боевых кораблей мы пока не закладывали, отдав предпочтение постройке торговых судов. Черноморский флот и так был сильнее турецкого и включал в себя десяток новых линейных кораблей, что позволяло сохранить преимущество в ближайшие годы. Спешить нам было не с руки, наоборот, пока англичане и французы тратили деньги на довольно бесперспективные разработки, мы могли направить те скудные средства, что смогли наскрести, на постройку инфраструктуры: новых эллингов, портовых сооружений, заводов.

На Балтийском море все строительные программы были законсервированы. Я помнил, что в Крымскую войну английский флот блокировал Балтику и лишь благодаря нововведению – морским минам он не прорвался к Петербургу. Но по факту мы не могли построить флот, равноценный английскому, а посему вбухивать огромные средства в постройку новых кораблей, чтобы в случае войны они простояли в порту, было неразумно. Гораздо дешевле и эффективнее разработать морские мины и торпеды – так сказать, наш асимметричный ответ, правда, не Чемберлену, а Пальмерстону[24]. Торпедные катера не являлись особо эффективным оружием, но их боялись, и потому они сковывали операции противника.

Поэтому в ближайшие десять лет приоритет давался строительству торгового флота, ибо таковой у России отсутствовал. Для этого мы предоставили различные льготы и дешевые кредиты нескольким акционерным обществам, которые и занялись постройкой торговых кораблей, начиная от строительства эллингов и кончая спуском на воду готовых судов. Была создана государственная торговая компания по внешней торговле, которая своими ценами, иногда работая в убыток, привлекала российских и иностранных купцов. Зато за три года практически все иностранные конкуренты ушли с нашего рынка. Англичане, которым принадлежала львиная доля морских перевозок, лишившись лакомого рынка, кричали о свободе торговли, но дальше криков не пошли. А посему все больше кораблей под Андреевским флагом бороздили моря и все больше моряков приобретали драгоценный опыт. Так как помимо Черного и Средиземного морей корабли ходили и в Америку, и в Китай, и на острова Индийского океана.

Только на одном Черном море действовали три акционерных общества, владевших двумя сотнями транспортов. Что неудивительно, ибо через Одессу проходил основной поток экспортной пшеницы, а в будущем вследствие индустриализации к нему добавились металл, уголь, керосин, станки, паровозы и прочее. Помимо товаров пароходы перевозили пассажиров. Были открыты постоянные рейсы на Святую землю – для паломников, в Салоники, Неаполь и Марсель – для туристов и купцов. Одесса превратилась в крупный порт, а ее население за последующие десять лет выросло в два раза. Помимо Одессы, разрослись порты Таганрога и Новороссийска, Николаев стал основной базой судостроения на Черном море. Дошло до того, что даже османы заказывали у нас транспорты. Выходило дешевле, чем в Англии. На Балтийском море активность была поменьше, но и там действовали более сотни судов, торговавших с Северной Европой и Америкой. Карл Николаевич Берд монополизировал перевозки между Петербургом и близлежащими портовыми городами: Кронштадтом, Ригой, Ревелем и Гельсингфорсом. Впрочем, получив на это монопольное право, он действительно построил двадцать пароходов, обеспечив каботажные перевозки на Балтике. Это право он получил еще при Александре, и я продлил его до 1840 года.

Одним из главных плюсов развития торгового флота стала более тесная связь с Аляской и Тихоокеанским побережьем России. Частота рейсов возросла в насколько раз, так как по пути на Аляску или в Петропавловск-Камчатский корабли заходили в Китай и Корею, что существенно выгоднее, ибо корабли продавали часть товара по пути и закупали провизию, нужную в отдаленных форпостах империи. Заодно потихоньку перевозились переселенцы, что укрепляло русское присутствие и создавало предпосылки для дальнейшего освоения этих территорий. В Индию англичане нас не пускали, монополизировав торговлю со своими колониями. Вот такая свобода торговли по праву сильного.

Помимо морского мы активно поддерживали развитие речного флота. Здесь использование пароходов являлось очень выгодным, так как они могли плыть против течения. Вдобавок первые пароходы имели гребные колеса, что отрицательно влияло на их остойчивость на море. На реках же они вели себя вполне нормально, что с самого начала облегчило их внедрение. Карл Николаевич Берд и здесь стал пионером, первым запустив пароход на Волге. Но его монополия не была продлена, и за последующие десять лет появилось более десятка обществ и товариществ, которые занимались речными перевозками. Их рост ограничивался скорее возможностью постройки пароходов, чем отсутствием капитала или желания. И только после запуска нескольких гигантских заводов, производивших стандартные паровые котлы, мы смогли решить проблему спроса. Таким образом, пароход очень быстро стал частью ландшафта Волги, Днепра, Дона и Оби.

Потому как новых военных кораблей мы не строили, была принята программа модернизации флота за счет усиления существующих кораблей. Здесь, очень кстати, Карл Николаевич Берд изобрел гребной винт. Точнее, проекты и даже существующие модели гребных винтов уже были, но Берд создал простой и рабочий прототип, такой, который без особых изменений использовался и в XXI веке. Гребной винт позволял строить военные и торговые суда с гораздо лучшей остойчивостью и более высокой скоростью. Котел располагался под палубой и служил вместо балласта, а винт, в отличие от колеса, не мешал размещению бортовой артиллерии. Увеличение мощности двигателей позволяло строить более крупные суда и даже добавлять бронирование по бортам, что делало корабли практически неуязвимыми. Вдобавок мы начали устанавливать орудия Пексана – так называемые бомбические орудия, которые обладали гораздо лучшей точностью и пробивной силой за счет более прямой траектории полета ядра. Поэтому огневая мощь и маневренность таких кораблей стали на порядок больше, чем до модернизации.

Все эти нововведения инициировал новый командующий Черноморским флотом – вице-адмирал Михаил Петрович Лазарев. Михаил Петрович слыл фигурой легендарной. Он имел за плечами опыт кругосветного плавания и участвовал в экспедиции Беллинсгаузена, открывшей Антарктиду. Это был Человек с большой буквы, пользовавшийся искренним уважением матросов и офицеров. При нем морские учения стали гораздо интенсивнее, в обстановке, приближенной к боевой. Несмотря на значительное урезание бюджета, он сумел произвести модернизацию флота за счет перевооружения части кораблей на бомбические орудия и отличной выучки команд.

Применение пароходов дало дополнительный импульс торговле, удешевив перевозку товаров, и наравне с железными дорогами скрепляло империю в единое целое.

Глава 27

Игорь Степанович Рогожин – инженер комиссии для строения Москвы, ехал в пролетке, трясясь на выложенных булыжником мостовых. Игорь Степанович был совсем еще молодым человеком, с русой бородкой и серыми, немного прозрачными глазами. Он стал одним из так называемых «новых русских». Этим термином в империи называли молодых людей недворянского происхождения, которые сделали карьеру при императоре Николае Павловиче. В этом отношении г-н Рогожин являлся типичным «новым русским». Коренной москвич, сын мелкого торговца скобяным товаром, он с детства увлекался устройством различных механизмов. К счастью Игоря Степановича, в семье он был младшим, третьим сыном. Поэтому как продолжатель отцовского дела он серьезно не рассматривался. В школе, куда отец отдал его, Игорь проявил недюжинные способности к математике. Когда в 1827 году в Москве открыли Институт путей сообщения, юноша не сомневался, куда ему поступать, тем более что обучение в новом институте было бесплатным. Отец тоже не противился, так как у сына появился реальный шанс выбиться в люди.

Чтобы подработать, молодой человек устроился чертежником в комиссию для строения Москвы. Император объявил о переводе столицы в Москву, который планировалось осуществить к 1834 году. Отчего в Первопрестольной развернулось множество строек. Отдельно строился императорский городок в сорока километрах от Москвы. В нем должны были разместиться Сенат, все министерства, недавно созданный государственный банк и иные правительственные учреждения. По окончании учебы в «путейке» юноша получил диплом инженера гражданского строительства и остался работать в комиссии для благоустройства Москвы – будущая столица активно строилась, и инженеров не хватало.

Игорь Степанович работал под началом самого Карла Ивановича Оппермана, который руководил строительством московской канализации. После эпидемии холеры, которая косой прошлась по Москве, приняли новый закон о градостроении, который предусматривал обязательное сооружение канализации в городах с населением более десяти тысяч душ. Карл Иванович обучал инженерному делу самого императора и имел за своими плечами громадный инженерный опыт. План работ был рассчитан на пять лет, в течение которых предполагалось расчистить старые тоннели и вырыть пятьсот километров новых. Десяток мощных насосных станций должны были справляться со всем этим огромным потоком нечистот. Вдобавок строился новый акведук для снабжения будущей столицы водой в достаточном количестве.

Так что молодой инженер сразу же буквально утонул в работе. Ведь одно дело учеба, а другое – воплотить свои знания на практике. Хотя, конечно, знания помогали. Благо в его отделе работали несколько опытных инженеров, включая двух приглашенных французов, а посему было у кого набираться опыта.

Сегодня Игорь Степанович ехал на Сретенскую часть, где полным ходом шло строительство подземных тоннелей и где требовалось рассчитывать угол и глубину прокладки труб.

– Здравствуйте, Никодим Иванович, – поздоровался Игорь с начальником артели, – как у вас тут продвигается?

Никодим Иванович был кряжистый мужик лет сорока, с обветренным, морщинистым лицом и выцветшими волосами. На этом грубоватом лице удивительно смотрелись голубые глаза, ярко выделявшиеся из-под кустистых бровей.

– Здравствуйте, Игорь Степанович, – ответил ему артельщик, – справляемся помалеху. Вот, как раз цемент и кирпичи начали подвозить, – сказал он, указывая на пыльную груду стройматериалов неподалеку. – Мы канал ужо вырыли, тяперича надобно стены кирпичом выложить. Вот вас и дожидаемся. Надобно ентот, как его, угол промерять.

– Вот этим я как раз и займусь, – улыбнулся молодой инженер. – До обеда управлюсь. А потом обсудим следующую траншею для труб. Я как раз чертежи с собой привез.

– Лады, – степенно ответил Никодим Иванович. – Как закончим, отобедайте с нами, не побрезгуйте.

– Спасибо, – кивнул инженер, – пренепременно.

Еще один суматошный день начался.

Глава 28

Идею о переносе столицы в Москву я вынашивал давно и ждал лишь подходящего случая, чтобы ее осуществить. Петербург находился слишком близко к границе и был уязвим как с моря, так и с суши. Конечно, с моря Петербург прикрывал Кронштадт, а с суши – Рига, но стратегически положение Москвы являлось менее уязвимым. Вдобавок новую элиту легче сформировать на новом месте. Я даже думал о переносе столицы в Екатеринбург, ближе к географическому центру страны, чтобы способствовать развитию Сибири и Дальнего Востока, но отбросил эту идею. Уж слишком мало населения проживало на этих территориях, и отсутствовала необходимая инфраструктура. То есть не имелось никакой возможности эффективно управлять.

После раскрытия неудавшегося заговора я сделал вид, что страшно обиделся на дворянское сословие, и по праву обиженного провел несколько непопулярных среди знатных особ решений. Одно из них – о переносе столицы в Москву. В Петербурге многие аристократы имели дорогую недвижимость, там находились посольства, торговые представительства, крупнейшие банки и компании. Перенос столицы в Москву ставил под угрозу доход и стоимость имущества очень многих влиятельных дворянских кланов. После неудавшегося заговора многие кланы лишились влияния, а остальные затаились. Посему это мое решение не вызвало никакого ропота. Наоборот, многие с пониманием отнеслись к этому шагу. Мол, император опасается заговоров среди петербуржских паркетных шаркунов, а в Москве ему будет спокойнее.

Правительственный комплекс строился в сорока километрах от Москвы и помимо административных зданий включал: императорскую резиденцию, университет, особняки и доходные дома для служащих. Этакий небольшой городок на пятьдесят тысяч жителей, с перспективой расширения до двухсот тысяч. Таким образом я надеялся снизить нагрузку на инфраструктуру самой Москвы, которая в будущем приводила к огромным пробкам и загазованности. Здесь я следовал примеру таких столиц, как Оттава, Канберра и Бразилия, построенных именно для того, чтобы исполнять административные функции. С другой стороны, близость к Москве позволяла сэкономить время и деньги, так как строительство велось не на голом месте, а недалеко от второго по величине города империи. Поначалу мы выделили на строительство двадцать миллионов рублей, разбитых на четыре года. Но эпидемия холеры показала необходимость в канализации и чистой питьевой воде. В итоге пришлось выделить дополнительные десять миллионов рублей на инфраструктуру.

Еще во времена Александра, после пожара 1812 года была создана комиссия для строения Москвы, куда входило множество ведущих архитекторов и инженеров. За десять лет отстроенная Москва стала еще краше, чем до войны. У второй столицы появились несколько широких проспектов, множество административных зданий, театры и больницы. Но, как и у всех старых городов, у Москвы имелся один серьезный недостаток: она была построена радиально. То есть улицы сходились лучами к площадям, что в будущем приводило к транспортным заторам. Дабы облегчить будущее движение по городу, Василий Петрович Стасов[25] предложил проложить четыре широких сквозных проспекта, для чего пришлось снести или подвинуть множество старых зданий.

Москва стала этакой испытательной площадкой, где мы испробовали новые принципы градостроительства. Весь этот опыт был учтен при принятии новых правил градостроения, обязательных для городов, имеющих более десяти тысяч жителей, а также для будущих, новых городов. Эти принципы включали в себя прямоугольное расположение улиц, прокладку широких проспектов через каждый квартал, разбивку парков, наличие канализации и системы для подачи воды. В этом начинании мы оказались впереди Европы всей. Конечно, это недешевая затея, но, с другой стороны, строительство инфраструктуры является долгосрочным проектом, а стоимость проекта, разбитая на несколько лет, уже не казалась непосильной. Вдобавок это привело к расширению многих отраслей. Так, помимо сталелитейной промышленности, которую патронировало государство, в одной Москве возникло более десятка крупных кирпичных и цементных заводов. Расширились артели по производству строительных инструментов, извоза и парусины для палаток. На московских стройках работало более двадцати тысяч человек, что давало работу втрое большему количеству людей, так как рабочих требовалось кормить, одевать и развлекать. Такой проект, запущенный государством, давал импульс частной инициативе, ибо на государственных подрядах имелась возможность заработать неплохие деньги. Я прекрасно знал, что часть из выделенных средств разворовывается, несмотря на контроль. Но главное, чего я требовал, – это качества работы и выполнения заказа. А это гораздо легче проконтролировать.

Кульминацией этого мегапроекта стало строительство первой в России железной дороги: Петербург – Москва. Ее прокладка началась еще в 1827 году, но продвигалась довольно медленно. Но с приобретением опыта и решением некоторых инженерных проблем, связанных со строительством мостов и укреплением грунта, дело начало налаживаться. Прокладкой дороги руководил молодой инженер Николай Осипович Крафт, который провел полгода в Англии, изучая опыт островитян, недавно окончивших строительство первой в мире железной дороги. По плану первый паровоз должен был пройти по маршруту в 1835 году, но я сомневался, что мы уложимся в этот срок. Расстояния у нас не европейские, а строить железные дороги мы начали одними из первых в Европе. Ну да ничего, приобретенный опыт дорогого стоит.

Глава 29

Громада корпуса поражала воображение. А таких корпусов было аж пять! Над зданием исполинами высились трубы, как колокольни гигантского собора. Прямо храм металлу, подумал осматривающий это великолепие Семен Иванович Бадаев[26]. На площади перед заводом еще громоздились стройматериалы, и в воздухе висела пыль, колеблемая ленивым июльским ветерком. Для Семена Ивановича это был знаменательный день, так как сегодня запускали первую домну. А через год, когда, даст бог, достроят еще две, Криворожский металлургический завод заработает на полную мощь.

Несмотря на то что металлург имел за плечами двадцать лет опыта на Камско-Воткинском заводе, сегодня он волновался, как школьник перед экзаменом, ибо домны такого размера и таких возможностей не имелось во всей России. Да что там в России, во всей Европе небось не было.

– Доброе утро, Семен Иванович, – Бадаев обернулся. К нему подошел начальник всего Криворожского металлургического комплекса Николай Семенович Мордвинов. – Ну как настроение?

– Спасибо, Николай Семенович, все готово, только вас дожидаемся, – ответил металлург.

– Ну, тогда пойдемте, Николай Семенович, – Мордвинов жестом пригласил инженера следовать за собой. – Великий сегодня день, – продолжил разговор Мордвинов по дороге в цех. – Ежели у нас плавка получится, всем премию выпишу. Ведь мы железом всю Россию обеспечим, да и в Европу продавать сможем. Сам государь обещал приехать через месяц. – Они прошли в плавильный цех, где на торжественный запуск домны собрались более сотни человек. Батюшка местной приходской церкви, отец Варфоломей, освятил помещение и размашисто перекрестил всех присутствующих. Затем наступила очередь начальства.

– Господа, – сказал Мордвинов, – четыре года мы шли к этой минуте, но вот настал момент, которого мы все с нетерпением ждали. Да послужит ваш труд славе и благосостоянию отечества нашего. Ну, с богом, – махнул он рукой, и Бадаев как начальник завода потянул за рычаг. Пару секунд ничего не происходило, а потом раздался скрежет механизмов. Завод начал свою жизнь.

А через месяц, когда пожаловал государь, уже запустили прокатный стан для производства чугунных рельсов. Помимо сталелитейного и прокатного заводов были построены коксовальный цех, паровозостроительный и вагоностроительный заводы, и строились еще два: арматурных изделий и станкостроительный. Станки, выписанные из Англии, еще не установили, но Мордвинов обещал, что через год все цеха заработают и будут запущены еще две домны. Первые рельсы, которые вышли из прокатного цеха, пошли на прокладку внутризаводской железной дороги, чтобы подвозить уголь прямо к коксовальному цеху, а потом к домнам. Для них Мироном Ефимовичем Черепановым[27] был построен первый в России паровоз, правда, довольно маломощный, но Мирон Ефимович уже вовсю работал над следующей, более мощной моделью, которой предстояло стать первым русским паровозом для междугородних перевозок пассажиров и грузов. Недаром инженер провел год в Англии, изучая первые построенные английские паровозы, включая знаменитую «Ракету»[28]. Теперь на основе английского и собственного опыта предстояло построить первую русскую модель. Задача осложнялась тем, что паровоз должен стать серийным и производиться не только на Криворожском заводе, но и в других частях империи. Над этим работал отец Мирона – Ефим Алексеевич Черепанов, который имел большой опыт производства паровых котлов. Император, осматривая первый русский паровоз, остался доволен и выдал отцу и сыну по тысяче рублей премии.

Николай Семенович Мордвинов за свой, как сказал император, «эпический подвиг» получил титул графа. И хотя все сословия в империи были уравнены, получение графского титула давалось только за исключительные заслуги и по почету могло равняться получению ордена Андрея Первозванного. Николай Семенович получил этот титул на свой восьмидесятилетний юбилей. Учитывая, что в среднем жители империи едва доживали до сорока, а граф Мордвинов в свои семьдесят пять отправился руководить постройкой гигантского комплекса в необустроенной Новороссии, это действительно был подвиг. Правда, император обещал найти ему замену года через два, когда все цеха и домны будут запущены и комплекс заработает на полную мощность. Пока же Николай Семенович оставался незаменимым, ибо сочетал в себе большой управленческий опыт с глубоким знанием экономики и логистики. А таких людей в империи пока не хватало, а те, кто подходил, и так были при деле.

Новоявленный граф Мордвинов хоть и ворчал, но остался доволен, так как лучше заниматься любимым делом и быть востребованным, чем сидеть и рыбачить в своем имении. А мемуары, даст бог, он еще успеет дописать.

Глава 30

Одной из главных целей начатых реформ являлось преодоление технической отсталости России. В Англии, Франции и США уже отгремела промышленная революция, что значительно усиливало их экономическую и военную мощь. Отставание России не являлось фатальным, каким оно стало в реальной истории через тридцать лет, и я надеялся, что ускорение индустриального развития позволит его ликвидировать в течение двух десятков лет. Я не рассчитывал на что-нибудь грандиозное, вроде пятилетних планов, чтобы догнать и перегнать, потому как не считал это необходимым. Но по типу пятилетних планов я намеревался инвестировать в промышленность, чтобы дать первый толчок индустриальному развитию. Деньги, сэкономленные на военном бюджете, стали основой этих инвестиций. Вдобавок были выпущены долгосрочные облигации. Таким образом, часть состоятельных граждан становилась спонсорами промышленного развития. Мы надеялись, что запущенные проекты подстегнут экономический рост, и тогда будущие выплаты по облигациям не лягут тяжким бременем на казну.

В 1827 году мы впервые приняли официальный бюджет. До этого бюджет являлся государственной тайной и находился под контролем нескольких ведомств. А посему в расходных статьях существовала большая неразбериха, что только усугубляло казнокрадство. Ибо некоторые расходы были дублированы, а некоторые попросту не контролировались. Чтобы это изменить, г-н Сперанский разработал закон об обязательной публичности бюджета. То есть каждый год все бюджетные статьи публиковались, чтобы каждый мог знать, куда и на что расходуются средства. Эта мера упорядочила расходы и облегчила контроль. Также был учрежден имперский банк – госбанк, который сосредотачивал под своим крылом эмиссию денег и чеканку монеты. Вдобавок банк помогал финансировать государственные проекты посредством займов и эмиссии ценных бумаг.

Итого, на индустриализацию мы смогли наскрести двадцать миллионов рублей в год. Учитывая, что средняя стоимость проекта была порядка десяти миллионов рублей, а его реализация занимала около пяти лет, общий объем государственных инвестиций составлял сто миллионов рублей. То есть мы могли реализовать десяток действительно крупных индустриальных проектов или десятка три более скромных.

В первую очередь было начато строительство Криворожского, Екатеринославского и Магнитогорского металлургических комбинатов. Все они строились по примерно одинаковым проектам, с объемом производства по сто тысяч тонн стали и до миллиона тонн чугуна в год, что выводило Россию в лидеры этой отрасли. Но главное – это не лидерство, а то, что производство таких масштабов обещало понизить себестоимость металла процентов на двадцать за счет механизации. А это, в свою очередь, означало, что будущие железные дороги будут строиться из отечественных материалов, то есть на порядок дешевле, чем закупать за границей. Каждый комбинат строился как производственный цикл. Так что произведенный чугун шел на рельсы, а сталь – на более высококачественную продукцию: паровозы, вагоны, турбины и арматуру. Увы, Генри Бессемер еще не изобрел конвертер, и производство стали было довольно дорого. Так что большинство выпускаемого металла составлял чугун. Хотя размер и оснащенность комбинатов позволяли несколько удешевить производство стали.

Помимо металлургических комбинатов мы запустили пять заводов для производства паровых котлов и паротурбинных двигателей. Для этого были выписаны три десятка специалистов из Англии, Швеции и Франции. Екатеринбургский завод возглавил Залесов Поликарп Михайлович – талантливый механик и изобретатель. Он и спроектировал завод, который возглавил. А главное – при заводе учредили бюро для улучшения работы паровых машин, которое занималось улучшением производительности и надежности паротурбинных двигателей. Освобождение крестьян и крупные государственные проекты создали предпосылки для индустриального роста. А растущая индустрия нуждалась в силе пара. Строящиеся заводы должны были обеспечить потребности империи в паровых двигателях. После их запуска надобность в импорте турбин и котлов отпадала. Более того, стоимость отечественной продукции была на порядок дешевле, что в будущем, когда местный рынок насытится, позволяло экспортировать эту продукцию за границу.

Несмотря на все расчеты, денег на остальные проекты не осталось. Ибо переселение крестьян, предоставление им ссуд на обустройство и строительство железной дороги между Петербургом и Москвой поглотили остаток сэкономленных средств. Несколько больших заводов – это не индустриализация, поэтому мы рассчитывали на частную инициативу и инвестиции. Дабы поддержать отечественных промышленников, мы ввели высокие пошлины на большинство зарубежных товаров. Освобождение от пошлин давалось в очень редких случаях, когда подобный товар не производился в империи и мог содействовать производству, как, например, точные станки из Англии или хлопок из США. Хотя насчет хлопка мы вынашивали планы по его разведению в Казахстане и Туркменистане. Но всему свое время, посольство в Хиву уже готовилось.

Расселение порядка двадцати миллионов крестьян в течение пятнадцати лет требовало огромных средств. Они выдавались в виде ссуд, но возврат по ним был делом отдаленного будущего. Благо появились предприимчивые люди, оценившие потенциал. Так, вчерашние крестьяне или жители местечек стали крупными финансовыми воротилами. Многие банки и акционерные общества довольно скоро прогорели, но в итоге естественного отбора, в виде слияний и поглощений, в империи образовались полсотни довольно крупных банков и десяток действительно крупных. Все это напоминало мне российские реалии девяностых годов XX века, впрочем, жажда наживы – это одна из вечных человеческих ценностей или пороков – кому как нравится.

Как я уже упоминал, другой статьей расходов, поглощавшей огромные средства, оказалось строительство железой дороги. Именно дороги, а не дорог. Дело это было новое не только для России, но и для Европы. А так как длина дороги между Петербургом и Москвой составляла более шестисот километров, ничего подобного в это время не строилось. Для сравнения, железные дороги в Англии, Франции и США строились на отрезках в пятьдесят-сто километров. Отчего строительство «железки», начатое в 1827 году, продолжалось восемь лет. Благо рабочих рук хватало, ибо большая масса вчерашних крестьян подалась в города на заработки. Первый поезд прошел от Москвы до Твери в 1831 году. За это время появился первый опыт строительства и эксплуатации, а также появились люди, которые оценили потенциал железных дорог и хотели вложить в это дело деньги. Поэтому постепенно стали возникать акционерные общества, которые ходатайствовали о концессиях и сулили большие взятки чиновникам. Впрочем, учитывая новизну дела, их было немного, и эти прошения рассматривались мной, Мельниковым Павлом Петровичем – министром путей сообщения и господином Бенкендорфом. Так как денег на строительство обширной сети железных дорог государство не имело, мы разрешили концессии на строительство нескольким свежеиспеченным товариществам. Законодательно концессия давалась на тридцать лет максимум, после чего построенная дорога переходила в собственность государства. Вдобавок закупка рельсов осуществлялась с государственных заводов, что давало дополнительные деньги в казну. Естественно, частные товарищества хотели снять сливки и как можно быстрее окупить свои вложения. А посему они прокладывали дороги между густонаселенными городами и на относительно небольшие расстояния. Нам это тоже подходило, так как дело это было новое и рискованное. Мы же, таким образом, могли сконцентрировать средства на строительстве стратегически важных железных дорог, таких как Москва – Киев – Одесса, Петербург – Рига и Москва – Екатеринодар – Тбилиси. В дальнейшем мы планировали начать строительство линии Москва – Екатеринбург, то есть начать прокладывать Транссиб. Население империи росло быстро, а заселение Сибири и Дальнего Востока являлось одним из долгосрочных приоритетов. Пока же усилиями частных товариществ началось строительство веток Москва – Смоленск, Москва – Тула, Петербург – Выборг и Царицынская, между Волгой и Доном. Надо сказать, что за стандарт мы приняли ширину колеи в 1435 мм – ту, что в будущем станет стандартом в Европе, Северной Америке и Китае. Общепризнанного стандарта пока не существовало, но именно эта ширина колеи использовалась в Англии при строительстве ветки Ливерпуль – Манчестер. Я же знал, что именно такая ширина путей и станет эталоном, и настоял использовать этот стандарт у нас. В будущем это должно было облегчить железнодорожные перевозки между Европой, Россией и Китаем.

Параллельно с линиями железных дорог мы начали протягивать телеграфные линии. Павел Львович Шиллинг, продемонстрировавший первый в мире электромагнитный телеграф в 1832 году, даже не ожидал такой заинтересованности в своем детище. Я же не только выделил деньги на постройку первой сотни аппаратов, но и настоял, чтобы телеграф был запатентован не только в империи, но и в Европе и в США. Созданная в 1833 году Российская электротехническая компания начала производство первых телеграфных аппаратов и их маркетинг за границей. Правда, вскоре появились такие аппараты, как знаменитый телеграф Морзе, но, так как мы стали первыми и уже приобрели опыт прокладки телеграфных линий, около четверти европейского рынка осталась за нами. Я же гордился тем, что это стало началом отечественного «высокотехнологичного» экспорта.

В 1835 году мы построили первый в мире завод по переработке нефти. Получавшийся керосин, названный «Русский фотоген», быстро завоевал популярность в империи и за рубежом как дешевый и надежный способ освещения и нагрева. Николай Иванович Воскобойников, молодой инженер, выпускник Петербуржского горного института, предложивший построить этот завод, возглавил свое детище, которое уже через год окупило вложенные в него деньги. Добычу и производство нефти я хотел оставить за государством, а для этого была создана компания «Российский фотоген» для разведки, добычи и переработки нефти. Забегая вперед, скажу, что к 1840 году компания давала чистую прибыль в десять миллионов рублей в год, и это было только начало.

Глава 31

Свет сквозь зашторенные окна тусклой дорожкой освещал довольно обширный кабинет, обклеенный зелеными обоями. На кровати у стены лежал накрытый одеялом поэт. Лицо его было изжелта-белым – он умирал. Доктор Арендт, до этого хлопотавший у ложа умирающего поэта, увидев, что Александр Сергеевич крайне слаб, оставил свои потуги, поняв, что помочь уже ничем нельзя.

Владимир Иванович Даль, сидевший в углу, в глубоком кресле, вопросительно взглянул на Николая Федоровича. Тот отрицательно покачал головой и жестом попросил выйти за ним. Прикрыв дверь, Владимир Иванович спросил:

– Неужели нет надежды?

– Увы, – ответил Николай Федорович, – воспалительный процесс необратим. Вдобавок больной очень ослаб. Думаю, ему осталось не более суток, – Владимир Иванович кивнул – мол, понимаю. Сам в прошлом врач, он не испытывал особых надежд на выздоровление поэта.

– Какая случайность, – прошептал он, – и зачем он решил ехать в феврале? Куда он спешил?

Говоря это, господин Даль имел в виду поездку поэта в Сергиев Посад, где уже три года как обосновалась культурная богема империи. Еще до официального перевода столицы в Москву многие художники, писатели и поэты облюбовали провинциальный городишко. Цены там были на порядок ниже столичных, места живописные, и вдобавок всегда можно было пообщаться с людьми искусства. Там же выходили несколько журналов и альманахов, в том числе и журнал «Современник», основанный Пушкиным в 1835 году. Именно по делам журнала, дабы обсудить и скорректировать следующий номер, поэт, на зиму переехавший в Москву, решил ехать в Сергиев Посад. И хотя ехать предстояло недалеко, выезжать во время вьюги было легкомысленно. По дороге назад карету, в которой ехал Александр Сергеевич, перевернуло, и поэта вышвырнуло в сугроб, где он и пролежал три часа, придавленный багажом, пока не подоспела помощь. Слегши с пневмонией и ослабленный общим переохлаждением организма, поэт угасал. Даже лучшие врачи империи были тут бессильны.

– Владимир Иванович, – негромко позвала Наталья Николаевна, высунув голову из-за двери, – он вас зовет. – Владимир Иванович вошел в полумрак кабинета, прикрыв за собой дверь.

– Даль, – позвал поэт, – что говорит Арендт?

Владимир Иванович посмотрел в запавшие глаза Александра Сергеевича и, проглотив комок, сказал:

– Он дает тебе от силы сутки. Ничего нельзя сделать.

Пушкин секунду промолчал, а потом, сняв с пальца свой перстень-талисман, протянул его Далю.

– Даль, возьми на память. – Владимир Иванович покачал головой, но Пушкин, усмехнувшись, повторил: – Мне уже не понадобится.

Глава 32

В комнате дежурного застучал телеграф. Приняв послание, дежурный, лейтенант Нечаев, поспешно отнес депешу флигель-адъютанту его величества, капитану Бахметьеву. А спешить было зачем, ибо в Петербурге, в обновляемом Зимнем дворце, случился пожар.

Через два часа личный императорский поезд с небольшой охраной, потихоньку набирая скорость и шипя паром, отошел от подмосковного перрона в город Петра. А уже следующим вечером государь после осмотра все еще дымящегося дворца сидел в своем кабинете в Аничковом дворце, где, кроме него, присутствовали генерал-губернатор Петр Кириллович Эссен, Карл Иванович Опперман, приехавший с императором из Москвы, и Стасов Василий Петрович, главный архитектор возводимого Нового Эрмитажа.

– Господа, – продолжал разговор император, – насколько я понимаю, выгорел весь второй этаж левого крыла. Как обстоит дело с остальными помещениями?

– Ваше величество, – ответил Стасов, – кроме второго этажа, пострадал и третий, там, где еще не установили огнеупорное перекрытие. Благо пожар потушили за четырнадцать часов, и помещения третьего этажа в основном только намокли. Думаю, после того как они просохнут, надобно будет поменять полы и обновить обивку в нескольких залах. Правое крыло и центральные залы не пострадали, так же как и первый этаж левого крыла.

– Хорошо хоть картины убрали, – усмехнулся Николай, – некоторые еще сам Петр покупал.

– Список сгоревших произведений искусства только составляется. Благо из-за ремонта большинство интерьера перенесли в подвалы и в Михайловский замок, – осторожно сказал Петр Кириллович, – но некая часть осталась.

Император нахмурился:

– Постарайтесь закончить завтра. Надеюсь, самые ценные экспонаты не пострадали?

– Нет, – ответил Петр Кириллович. – Самые ценные коллекции отнесли в подвалы дворца еще в начале ремонтных работ. Я лично проверил, что они на месте и в сохранности. Благо в подвалы можно попасть с правого крыла, и они не задымлены.

– И все же на всякий случай проследите, чтобы эти коллекции итальянцев и фламандцев перевезли ко мне во дворец, – распорядился император, – Я завтра уезжаю в Москву, а посему можете временно разместить их в жилых комнатах.

Граф Эссен кивнул: мол, сделаем.

– Василий Петрович, – обратился Николай к архитектору, – много ли народу пострадало?

– Два человека погибли при тушении пожара, из пожарной команды. Да еще двадцать три получили ожоги. Вдобавок несколько дюжин рабочих дыму наглотались. Так как день был выходной, большинство рабочих разошлись по домам.

– Да, можно сказать, повезло, – заметил император. – И сколько времени возьмет восстановление ущерба?

– Около полугода, – подумав, ответил архитектор. – Мы планировали закончить реставрацию и открыть музей через год; теперь придется отложить открытие еще на полгода. Хорошо, что восстановление второго этажа не потребует много средств, ибо часть залов и так надобно было переделывать. А необходимые материалы для этого уже заготовлены.

– И все же я хочу увидеть смету, – попросил Николай, – прикиньте, что можно использовать из других проектов. Карл Иванович постарается вам помочь. Ежели понадобится, часть материалов мы пришлем из Москвы. Ну, и раз я уже приехал, – улыбнулся император, – покажите мне завтра Новый Эрмитаж.

– С удовольствием, – улыбнулся архитектор. – Думаю, интерьер вам понравится.

– Вот и увидим, – ответил Николай. – А пока посмотрим план перестройки Михайловского замка.

Василий Петрович кивнул и положил на стол большую картонную папку с рисунками. Присутствующие придвинулись к столу и склонились над чертежами дворца, которому в скором будущем предстояло стать первым зданием Русского музея.

Глава 33

1837 год принес мне осознание того, что колеса истории порой невозможно вытащить из не езженной ими колеи. И бог его знает, кто делает историю – одна личность или массы, но по факту могу сказать, что, даже заранее устранив ключевую личность, порой невозможно изменить результат. Просто на его место придет кто-нибудь другой, и все пойдет по наезженному. То же самое и с энергией масс: практически невозможно ее перенаправить и изменить историю. Обычно громким историческим событиям, таким как войны и революции, предшествует этакий «накопительный» период, когда в обществе или между странами множатся противоречия. И чем дольше этот период, тем тяжелее что-нибудь потом предпринять. Поэтому я и старался провести преобразования задолго до того, как станет поздно. Ибо в реальной истории освобождение крестьян в 1861 году и Столыпинская реформа, начатая в 1906 году, были осуществлены чересчур поздно. В итоге недовольство вылилось в революцию. Я же надеялся, что, начав реформы на тридцать лет раньше, сумею сократить «накопительный» период и снизить напряжение в обществе. Увы, 1837 год внес свои коррективы в мой оптимизм. И хотя происшедшие события являлись скорее локальными, меня эти совпадения просто шокировали.

Первым звоночком стала смерть Александра Сергеевича Пушкина. Судьба поэта немного отличалась от известной мне по книгам. Я не покровительствовал ему, как мой реципиент, но зато Александр Сергеевич не страдал так от цензуры. После перевода столицы в Москву поэт переехал из Петербурга в Сергиев Посад, который облюбовали многие люди творчества, а на зиму переезжал в столицу, где он снимал квартиру в доходном доме.

Помня, что Пушкин был убит на дуэли в 37 лет, и зная его год рождения, я легко вычислил, что его убили в 1837 году. Несмотря на то что дуэли находились под запретом и уголовным кодексом были приравнены к преднамеренному убийству, дворяне нет-нет, да стрелялись. После упразднения сословий дуэль стала этаким отличием для дворян. В некотором роде как сеппуку для самураев. И даже несмотря на то что за это светила казнь или пожизненное, этот вид фронды давал о себе знать.

Просьбу господина Дантеса о зачислении на русскую службу я отклонил. Балов при дворе мы с Шарлоттой давали на порядок меньше, да и поэт с женой большую часть года проводили в Подмосковье. Отчего я считал, что жизни Александра Сергеевича ничего не угрожает, и был страшно доволен, что все так «элегантно» разрулилось. Но оказалось, что у судьбы свои законы. Поехав, несмотря на непогоду, по делам издательства в Сергиев Посад, Александр Сергеевич подхватил пневмонию, и при отсутствии антибиотиков через неделю умер. И мое послезнание тут оказалось бессильно. 37 лет оказались для него роковой чертой, за которую он не смог переступить.

Второй звоночек прозвучал в ноябре 1837 года. О пожаре в Зимнем дворце, после которого все здание выгорело, я читал и даже помнил год, когда это случилось. После переноса столицы в Москву дворец перестал служить императорской резиденцией. Поэтому Зимний дворец и Малый Эрмитаж должны были стать основой громадного музейного комплекса, включающего в себя и строящийся Новый Эрмитаж, в котором планировалось разместить новые коллекции, за коими охотились мои эмиссары по всей Европе. Музей стал публичным – открытым для всех.

Ремонт Зимнего дворца начался в 1835 году и включал переделку всех перекрытий специальными металлическими конструкциями и огнеупорными материалами. А посему я был уверен, что в этой реальности пожара не случится. Но и здесь, как оказалось, я ошибался. Рабочие, чтобы просушить залы, в которых шел ремонт, зажигали жаровни. Вот от одной из них и случился пожар. Произошло ли это из-за разгильдяйства или просто судьба, но в результате выгорел весь второй этаж левого крыла. Благодаря огнеупорным переборкам пожар не распространился далее и его довольно быстро потушили. Тем не менее, сгорели интерьеры таких гениев, как Растрелли и Кваренги, что стало тяжелой утратой.

И хотя оба вышеперечисленных события не являлись событиями глобального масштаба, сам факт того, что они случились и когда они случились, наводил на мысль о том, что и другие мои усилия тоже ни к чему не приведут и что я попросту неправильно оцениваю ситуацию. Но процессы были запущены, и только будущее могло показать, смог ли я хоть немного повлиять на тектонические процессы истории.

Глава 34

Василий Петрович Копейников отхлебнул чаю из блюдца и вздохнул. Дело, которое ему предложили, было рискованным, но в случае успеха сулило солидную прибыль и достаток, которого он не видел уже много лет. Но ежели дело не выгорит, то вместо обеспеченной старости Василию Петровичу светила необеспеченная бедность. Вот и раздумывал Василий Петрович, вложить ли последние десять тыщ рублев или же потихонечку их проедать, что он и делал в последние десять лет.

До крестьянской реформы Василий Петрович был мелким помещиком и имел два десятка душ в своем имении под Полтавой. Имение это принадлежало роду Копейниковых уже более сотни лет. Все благодаря прапрадеду, который, будь благословенна его память, сумел отличиться еще при Петре Алексеевиче, за что и был пожалован небольшим поместьем. С тех пор не многое менялось в жизни рода. Хозяевами они слыли рачительными и имение свое держали крепко, что позволило скопить небольшой капитал, который и унаследовал Василий Петрович как единственный сын. Но тут грянула крестьянская реформа, и в одночасье Копейников лишился земли, оставшись лишь с усадьбой и небольшим участком в пять гектаров. И хотя, как и многие соседи, он возмущался новым порядком, отнявшим у него источник существования, сделать что-либо он не мог. Ибо попробуй он сопротивляться, его бы живо прижали к ногтю вчерашние крепостные, как случилось с некоторыми соседскими помещиками. Так что Василий Петрович радовался уже тому, что бывшие крепостные не портили ему жизнь и не подпалили его усадьбу. Вчерашние холопы, почувствовав свою силу, нередко вымещали свою злобу на бывших хозяевах.

Три года Копейников жил в усадьбе, не решаясь ее покинуть, но сыновья росли, а дочь стала на выданье, и пришло время что-то решать. Оставаться далее в усадьбе без источника дохода и среди озлобленных крестьян стало невозможно. Поэтому он продал свою усадьбу за полцены и переехал жить в Полтаву, где купил небольшой домик. Вскорости он устроился писарем в местную управу, но на зарплату писаря тяжело поднять четверых детей, и деньги, скопленные поколениями Копейниковых, потихоньку таяли. Но вчера, после посещения Артема Ивановича, у Копейникова появилась надежда поправить свое положение.

Артем Иванович Захаренко был соседом Копейникова в прошлой жизни. И как Василий Петрович, он продал свое поместье и переехал жить в город. Таких, как они – вчерашних помещиков, в Полтаве жило много. Кто сам продал свое родовое гнездо, а у кого поместье сожгли окрестные крестьяне. Большинство устроилось чиновниками или открыло небольшие лавки. Каждый выживал, как мог. Захаренко, в отличие от многих, времени зря не терял. Два года он провел в Европе и насмотрелся, как там люди живут.

Оказывается, во Франции и Пруссии научились производить сахар из свеклы. А император еще пять лет назад учредил субсидии и освобождение от налогов тем, кто займется производством сахара в империи. Дабы не зависеть от иностранных купцов. Так как цена сахара была высокой, Артем Иванович утверждал, что дело это очень выгодное и окупится года за три-четыре. Вот он и предложил Василию Петровичу, как старому знакомому, которому он доверяет, войти в пай. Оно, конечно, дело новое и рискованное, но зато и прибыль сулит значительную. В пае уже участвовали Никитин Акинфий Федорович и Чигирин Михаил Павлович, тоже бывшие соседи-помещики, которые осели неподалеку в Полтаве. Деньги для закупки земли и для постройки завода требовались большие, но иначе не имело смысла начинать. Вот и обратился Артем Иванович к бывшим соседям.

«А ведь ежели не рискнуть, то все равно эти деньги проедим, – подумал Копейников. – Пойду завтра к Артему Ивановичу и обрадую его».

Василий Петрович был не один. Таких, как он, за последние десять лет появились тысячи, и этот процесс лишь набирал силу.

Глава 35

Вереница фургонов и телег, трясясь и подпрыгивая на ухабах, неспешно пылила по тракту. Идя рядом со своим фургоном, Степан Игнатьевич Афанасьев немного щурил глаза из-за пыли, поднятой ехавшими впереди соседями, отчего его и так обветренное лицо покрывалось сеткой мелких морщинок, которые сходились к блекловатым голубым глазам. Лошадьми же правил старший сын Иван, которому недавно исполнилось двенадцать лет и который был горд оказанным доверием. И хотя они тряслись по тракту уже как месяц и Иван успел уже попривыкнуть, все равно каждый раз, когда отец давал ему править фургоном, он чувствовал себя совсем взрослым. Семья Афанасьевых, размещенная в фургоне, насчитывала шесть душ. Помимо Степана и его старшего сына в фургоне ехали Елена – жена Степана и трое младших – две дочки и совсем маленький двухлетний Николай. Бог дал Афанасьевым еще двоих, но один из них умер в младенчестве, а пятилетняя дочурка угасла в три дня от холеры.

Афанасьевы стали одними из последних, кто отселялся. После освобождения крестьян и передела земли между ними около трети их общины в Нижегородской губернии должны были ее покинуть, ибо на них попросту не хватало земли. Часть людишек подалась в город на заработки, но большинство не захотело менять привычный уклад. Да и земли тем, кто переселялся, обещали дать не пять-семь десятин, то есть гектаров по-нынешнему, а все десять-пятнадцать. То есть в два раза больше.

И хотя сначала ехать совсем не хотелось, после начала реформы в общине случился раскол. Ибо каждый хотел остаться, да и после, когда решили, кто отселяется, никак не могли решить, кто будет первым. Вдобавок община как таковая исчезла, потому как любой мог ее покинуть. И многие это сделали, дабы вести хозяйство по-своему, на своей землице. Поэтому Степан был даже рад, когда, наконец, очередь дошла и до них. В родном селе им стало неуютно.

Земля их располагалась в новосозданной Омской губернии. И хотя путь до нее предстоял неблизкий, зато они получили целых пятнадцать гектаров. Вдобавок на семью Афанасьевы получили сто рублей подъемных, которые выдавались в виде ссуды, сроком на двадцать лет. Немного, конечно, но и таких денег Степан никогда в глаза не видел. Так что для вчерашнего крепостного это были огромные деньги.

В путь тронулись по весне, как только сошла вода и немного подсохла земля. До Казани, где находился перевалочный пункт, они добрались на собственной телеге, запряженной одной савраской. В телеге вся семья и ее нехитрый скарб не умещались, отчего Степан с Иваном попеременно шли пешком. Впрочем, и у других положение было не лучше. Поэтому, когда дошли, обувь уже давно как износилась и подошвы привязывали веревками, чтобы сапоги совсем не развалились.

Возле Казани были разбиты несколько огромных лагерей, где переселенцев формировали в караваны в соответствии с местом назначения. Так, из дюжины семей, покинувших родное Устиново, только Степан да его сосед отправились с тем же караваном. Остальные переселялись в другие места: кто за Урал, а кто и в южные степи. На семью выдали по фургону, в котором им и предстояло ехать до самого Омска. В перевалочном лагере они провели неделю, ожидая, пока сформируется караван. Недалеко от Казани начинался тракт, который вел через Уфу и Челябинск в Омск и следовал далее, до Красноярска. Вначале тракт представлял собой проторенную повозками тропу, но пять лет назад, когда программа переселения набрала темп, его начали расширять и посыпать поверхность утрамбованным гравием. Делалось это лишь местами, вблизи населенных пунктов, но потихоньку тракт продолжал расширяться. Вдоль дороги, вблизи почтовых станций выросли небольшие поселки с постоялыми дворами, рынками и скотобойнями. А небольшие городки типа Уфы, Челябинска и Оренбурга выросли как на дрожжах, став перевалочными пунктами для переселенцев.

На шесть душ фургон оказался довольно тесным, зато в нем не так сильно трясло. По вечерам фургоны съезжали с дороги и образовывали круг, посреди которого ставили палатки и разводили костры. Обычно несколько семей ужинали вскладчину, вместе усаживаясь у костра. А на следующий день все начиналось сызнова: дорога, скрип колес да заунывное пение – крик русской души.

На расстоянии двух недель пути находились перевалочные лагеря, где переселенцы проводили пару дней, отдыхая и отмываясь.

К сентябрю, как раз до начала морозов, они, наконец, достигли Омска, где им предстояло перезимовать. На зиму население города вырастало вдвое за счет поселенцев. Размещали их в бараках на окраине города. Условия в бараках были тяжелые. Две печурки с трудом обогревали помещение, а большая скученность зачастую приводила к болезням и ссорам. Благо при бараках построили бани, куда еженедельно ходили все. Еды было немного, в основном хлеб, но его хватало. Всю зиму он, как и большинство мужиков, провел на лесопилке, где они заготавливали бревна и доски для будущих домов. Женщины подрабатывали на текстильных фабриках, что выросли как грибы после дождя, ибо поток переселенцев породил небывалый спрос на товары, редкие в этом забытом богом краю. Наиболее предприимчивые из мужиков устроились на строительство паротурбинного завода, а также на завод по производству сельхозинвентаря, принадлежащий местному купцу с приятной для уха купца фамилией Барышников.

Апрель следующего года выдался теплым, и, как только сошли снега, Степан вместе с остальными мужиками поехал осмотреть свои владения, что располагались в тридцати километрах от Омска. Землемер уже разметил их участки, и Степан лично поставил крестик о том, что он вступает во владение замлей. Вместе с соседями они справили избы, чтобы как можно скорее приняться за посевную. Из подъемных ста рублей на руки Афанасьевы получили только двадцать. Остальная сумма пошла в счет выданного сельхозинвентаря, лошади и посевных семян. Вдобавок к подъемным он смог взять ссуду в двадцать рублей в местном отделении Крестьянского банка. На эти деньги он купил стройматериалы для избы.

Наконец, в конце мая, Степан со старшим сыном, который за зиму возмужал и прибавил еще вершок, вышли на первый посев. Земля уже просохла, и все сорняки были выполоты. Афанасьев перекрестился, и его руки привычно легли на плуг. Впервые за много лет он был счастлив.

Глава 36

После освобождения крестьян в 1827 году начался великий передел. Так как помимо того, что большинство земли экспроприировалось у помещиков для передачи бывшим крепостным, эту землю требовалось заново разметить, чтобы ликвидировать чересполосицу и увеличить надел на семью. Поэтому в тридцатые годы, во время проведения реформы, самая востребованная в стране специальность стала землемер.

После увеличения минимального надела земли на всех не хватило, отчего часть крестьян подлежала переселению. Община сама решала, кто именно переселялся. Ведь просто так мужика с земли не сгонишь, а без земли у него оставалось всего два выбора: в город на заработки или переселиться. Здесь мы использовали политику «разделяй и властвуй», так как те, кто оставался на месте, получали больший надел, а меньшинство, которое должно было отселиться, теряло, таким образом, поддержку большинства. Первые три года страну буквально лихорадило. Обширного крестьянского бунта не случилось, как-никак они получили вольную и землю, но локальные бунты и поджоги происходили повсеместно, хватало и желающих доказать соседу свою правоту с топором в руке. Однако потихоньку, по мере проведения реформы, волнения начали затихать.

На первом этапе переселению подлежали порядка восьми миллионов человек. Не все переселялись в окраинные районы империи. Ибо помимо экспроприированной земли крестьянам роздали из государственного фонда. Таким образом, довольно плотно были заселены земли Малороссии и на юге империи – между Царицыном[29] и предгорьем Кавказа. Но три миллиона человек получили земли в южной Сибири и степях Казахстана.

Территории Киргизской степи[30] были населены в основном кочевыми племенами, для которых русская колонизация означала конец их привычного уклада. Хотя, как и любой гражданин империи, они могли получить пятнадцать гектаров земли при условии, что будут ее обрабатывать. Но, так как они вели кочевой образ жизни и обрабатывать землю не желали, большинство из них было попросту вытеснено южнее русскими колонистами. Неудивительно, что в 1832 году это привело к восстанию в Среднем жузе[31]. Все эти годы напряжение между русскими переселенцами и местными жителями возрастало. Участились набеги на русские поселения. Для подавления беспорядков и для охраны переселенцев в район Семипалатинска и Павлодара мы перебросили регулярные и казачьи части. Как оказалось, вовремя, ибо в итоге недовольство политикой империи вылилось в восстание, которое было подавлено за полгода. По итогам восстания на территории Киргизской степи учредили два генерал-губернаторства: Семипалатинское и Акмолинское. За десять лет в них переселилось около миллиона колонистов из европейской части империи. До этого на них проживали более миллиона кочевников, включая киргизов, казахов, кипчаков, найманов и прочих. Процентов семьдесят из них откочевали на юг, а остальные «осели». Точнее, согласились вести оседлый образ жизни. Назначенный генерал-губернатором Акмолинской губернии Перовский Василий Алексеевич старался расселять местных кочевников среди переселенцев. С другой стороны, некоторые роды организовали на полученных землях некий вариант среднеазиатского ранчо, разводя коней, овец и баранов. Это было выгодно и для поселенцев, так как завозной скот из европейской части империи стоил на порядок дороже.

Расселение крестьян в Сибири поначалу шло медленно из-за недостатка инфраструктуры, но все же за первые пять лет за Урал переселились четыреста тысяч человек. Вдобавок мы приобрели необходимый опыт по переселению масс людей на столь далекие расстояния. Был улучшен Сибирский тракт, который вел к границе с Китаем, а посему после первых неурядиц поток переселенцев достиг трехсот тысяч человек в год. Так что к концу тридцатых годов переселились все три миллиона человек, которые получили наделы за Уралом. Усиление русского присутствия в Сибири создавало необходимую базу для дальнейшего освоения Дальнего Востока. Конечно, переселение столь больших масс людей не обходилось без жертв. Несмотря на перевалочные лагеря, где переселенцы смогли передохнуть, помыться и получить медицинскую помощь, некоторые не выдерживали тяжести пути, особенно дети. И тогда Сибирский тракт обрастал новыми холмиками с крестами.

Небольшие городки вдоль Сибирского тракта, прообраза Транссиба, выросли как грибы после дождя. Екатеринбург, Челябинск, Омск и Красноярск превратились в крупные, по сибирским меркам, городские центры. Был заложен Новосибирск. В этих городах мы открыли сельхозакадемии для внедрения передовых навыков земледелия в массы и селекции семян для местных нужд.

Следующим этапом переселения была колонизация балтийских губерний и Кавказа. В этом случае планировалось частичное переселение местных жителей в глубь империи и заселение на их место великороссов. Помня, что национальный вопрос в итоге расколол империю и что раскол случился из-за отпадения национальных окраин, я хотел это предотвратить. Так получилось, что Россия являлась континентальной империей, а ее немногочисленные выходы к Черному и Балтийскому морям были заселены малыми народами. В случае отделения этих окраин империя лишалась большинства своих портов. Именно поэтому колонизация этих провинций титульной нацией имела стратегическое значение.

На Кавказе шла многолетняя Кавказская война, ведущаяся в том числе и на английские деньги. В рапортах полковника Соколова постоянно фигурировали англичане. Генерал Ермолов, планомерно проводящий наступление на горные районы, согласился с предложением выселять аулы, поддерживающие повстанцев. Русские переселенцы селились в основном на равнинах, а горы пока оставались под контролем местного населения. И чтобы ослабить этот контроль, часть горных аулов переселили в глубь империи. С другой стороны, мы старались использовать метод «разделяй и властвуй», переманив на свою сторону некоторые роды и принимая их сыновей в русскую армию.

В прибалтийских губерниях переселенческой программы не проводилось. Пока. Дабы не создавать дополнительный очаг напряжения. На будущее была отложена колонизация Аляски, так как пока попросту не хватало средств для освоения столь отдаленного региона. Закрепление России на Дальнем Востоке позволяло приступить к освоению Аляски. А впереди нас ждал Тихий океан.

Глава 37

Август в Бостоне выдался жарким, так что, дойдя до нужного адреса, Василий Андреевич Готхард отер платком пот со лба. Он целый день провел на складе, распоряжаясь погрузкой товара, в основном тюков хлопка, на который имелся высокий спрос в империи. И хотя хлопок, купленный напрямую в более южном Чарльстоне, стоил дешевле, Василий Андреевич предпочитал Бостон. Здесь у него уже появились деловые связи, и по популярности среди российских купцов Бостонский порт считался вторым после Нью-Йорка. Очень часто торговцы скупали хлопок «всем миром», дабы сбросить цену. И зачем, спрашивается, тогда идти в Чарльстон? Да и промышленных товаров в Бостоне на порядок больше, что позволяло разнообразить ассортимент. Но помимо купеческого был у Василия Андреевича и другой интерес в Бостоне, а именно – местная ирландская община.

Большинство ирландцев эмигрировали в США в надежде на лучшую жизнь, но были среди них и те, кто уехал из-за нежелания жить под англичанами. И хотя Ирландия находилась под властью англичан уже несколько веков, они так и не смирились с этим, периодически восставая в надежде восстановить независимость. Вдобавок присутствие английских колонистов-протестантов являлось вдвойне оскорбительным для ирландцев – ревностных католиков. Вот так и получилось, что в Америке, за тысячи миль от изумрудного острова, многие ирландцы лелеяли мечту о независимости своей родины. И некоторые из них, в основном молодые и решительно настроенные, организовали подпольный союз, целью которого стало вооруженное сопротивление английской оккупации.

Именно эти ирландцы и интересовали прежде всего господина Готхарда – российского торговца хлопком и по совместительству лейтенанта имперской разведки. В Большой игре между Россией и Англией ирландская карта была большим козырем, впрочем, как для Британии такими козырями были попеременно Османская империя, Персия и кавказские горцы. Вот так, волею судьбы, два года назад Василий Андреевич первый раз оказался в США. Он знал, что помимо него на восточном побережье действуют более десятка агентов, но он лично знал лишь еще одного – Петра Мищугина, который тоже «работал» в Бостоне. Мищугин работал в Русском торговом представительстве и поэтому жил в Бостоне постоянно – налаживал контакты с местными властями, бизнесменами и журналистами.

Лейтенант Готхард происходил из остзейских немцев, обрусевших несколько поколений назад – еще при Анне Леопольдовне. С незапамятных времен его предки служили в армии – сначала в шведской, ну а потом и в русской. А посему вопрос выбора карьеры в семье Готхардов не стоял. Военная стезя была единственным поприщем, где они себя мыслили. Закончив Виленское военное училище пятым на своем курсе, молодой офицер попал в Смоленский полк, где после года службы его рекомендовали в пятый отдел генштаба, который занимался внешней разведкой.

С тех пор жизнь Василия Андреевича круто изменилась. Попав в недавно созданную разведшколу под Москвой, молодой человек возмужал и стал смотреть на жизнь иначе. До разведшколы в его жизни все было ясно и понятно. Смысл жизни своей он видел в служении царю и отечеству, постепенно продвигаясь по подполковника, а может статься, и выше, смотря как повезет. Ну и семья, конечно – как же без этого в жизни добропорядочного лютеранина? А там и сыновья появятся, которые продолжат славные традиции рода Готхардов. В разведшколе же учили, что можно и нужно лгать и изворачиваться, ежели это приносит пользу отечеству. И что мир не устроен так прямолинейно, и что есть закулисная жизнь, где кодекс офицерской чести зачастую неприменим, и что нужно уметь искать потайные пружины, нажимая на которые можно манипулировать людьми. Все это внесло страшную сумятицу в голову молодого офицера. Впрочем, тут он был не одинок, ибо многие его сокурсники чувствовали себя примерно так же.

Их выпуск оказался довольно пестрым по составу и отражал тот плавильный котел, коим стала русская армия. На курсе учились и выходцы из семей потомственных военных, такие как Готхард, и дети вчерашних крепостных, и представители купеческого сословия. Что интересно, выходцы из низов приспособились быстрее, так как с детства привыкли к выживанию и имели за плечами больший жизненный опыт, чем дворянские дети. Готхарду, привыкшему быть одним из первых, пришлось нелегко. Ибо те задачи, которые ставились перед курсантами, требовали от него превозмочь свои былые убеждения, в то время как сын бывшего крепостного воспринимал эти задачи совершенно естественно. Но Готхард не был бы самим собою, если бы не сумел превозмочь свои предубеждения. В этом рекомендовавший его комбат не ошибся. Так как молодой человек был честолюбив и отличался завидной самодисциплиной.

Два года, проведенные в спецшколе, пролетели очень быстро. После ее окончания Василий Андреевич провел год в Королевстве Польском в качестве помощника инженера по установке телеграфных аппаратов. Благо с телеграфными аппаратами он ознакомился во время учебы. За этот год он много разъезжал по Польше, пользуясь служебным положением. В том числе он посещал воинские части и правительственные учреждения. Его отчеты регулярно, раз в месяц, отсылались специальным связным курьером на родину. Так как все свое детство он провел в Виленской губернии, он довольно сносно говорил по-польски, чем располагал к себе поляков, что было немаловажно в его работе. В этот год стажировки в Королевстве Польском Василий Андреевич получил нашивки старшего лейтенанта и новое распределение – на этот раз в далекие США.

С помощью знакомого он устроился в российско-американскую компанию закупщиком хлопка. За тот год, что он провел в Бостоне, Василий Андреевич успел обзавестись нужными связями и найти подход к ирландскому подполью. В США ирландцы чувствовали себя довольно свободно. В одном только Бостоне имелось три благотворительные организации для помощи своим бывшим землякам. Часть из этих денег уходила на покупку оружия для инсургентов в самой Ирландии. Но организация данного подполья оставляла желать лучшего. Отсутствие дисциплины и зависть делали подпольщиков легкой добычей англичан. Но на их место приходили новые борцы за свободу.

Потихоньку Готхард завоевал доверие лидеров организации «Свободная Ирландия», пользующейся большой популярностью среди молодых ирландцев, недавно перебравшихся в США, за свою непримиримость к английской оккупации. И вот сейчас он шел на встречу с подпольщиками с предложением, от которого они едва ли откажутся. По привычке сделав несколько лишних кругов по кварталу на случай слежки, он вошел в небольшой и приземистый домик в «ирландском» районе Бостона.

Внутри его уже ждали два джентльмена. В полумраке плохо освещенной комнаты Василий Андреевич узнал Генри Уолша и Адама Дойла – вожаков «Свободной Ирландии». Более молодой Адам руководил закупкой вооружения, а Генри Уолш, участвовавший в восстании 1798 года и перебравшийся после этого в США, организовывал перевозку добровольцев и оружия в Ирландию, где у него сохранились старые связи с инсургентами.

– Здравствуйте, джентльмены, рад вас видеть, – сказал Василий Андреевич, протягивая руку для пожатия. Оба ирландца встали, здороваясь, проявляя уважение к гостю.

– Рад вас видеть, мистер Готхард, – ответил Генри Уолш. – Мы тут как раз откупорили бутылочку виски. Это не местное кукурузное пойло, а настоящее, из Ирландии, – горделиво пояснил он. – Вам разбавить или нет?

– Пожалуй, буду неразбавленным, – ответил Готхард. – Жарковато сегодня, не правда ли?

– Да уж, – улыбнулся Адам, – в Ирландии в это время немного попрохладнее. Думаю, что лед в виски не помешает, – Василий Андреевич кивнул, соглашаясь. Усевшись за стол напротив хозяев и пригубив виски, он выдержал небольшую паузу, давая напитку проскользнуть вниз горячей струей, а потом сказал:

– Джентльмены, как вы знаете, Россия сочувствует вашему делу, хотя и не может выразить это официально, – оба ирландца кивнули, сосредоточенно ожидая продолжения. – Император считает, что каждый народ имеет право на независимость, и недаром после своего восшествия на престол он предоставил независимость Королевству Польскому. И поэтому я здесь с предложением, которое может помочь вашему делу.

– Это предложение от вашего царя? – удивленно спросил Генри.

– В некотором роде, – ответил лейтенант. – Хотя, как вы понимаете, наш разговор неофициальный.

– Понятно, – ответил Уолш, – но какова суть вашего предложения?

Василий Андреевич отхлебнул еще глоток виски, отдавая дань качеству напитка, и ответил:

– Мы предлагаем вам действенную помощь. А именно тысячу ружей и соответственное количество патронов к ним. А также необходимое обмундирование. – Оба ирландца переглянулись, ошарашенные столь щедрым предложением. Но прежде чем они успели раскрыть рты, лейтенант добавил: – Но. У нас есть одно условие.

– Какое же? – усмехнувшись, спросил Адам. Мол, хотите помочь и сразу ставите условия.

– Наша помощь должна остаться конфиденциальной. То есть никто, кроме вас двоих, не должен знать, кто вам помогает. Можете сказать своим, что вы нашли богатого ирландского мецената, сочувствующего вашему делу.

– И вы думаете, они нам поверят, – усмехнулся Адам. – Вдруг ниоткуда появляется богатый меценат, который настолько щедро помогает.

– Я тоже думал об этом, – ответил Готхард. – Но с другой стороны, лишь немногие, кроме вас двоих, знают, как и от кого вы получаете деньги. И, как вы наверняка знаете, после сокращения армии Россия продает лишнее вооружение всем, кто готов заплатить. Поэтому никто не удивится, что часть ружей будет направлена в США на продажу по дешевке. А кто именно купит эти ружья, это вопрос второстепенный, не правда ли, джентльмены? В любом случае, оружие не будет поставляться в Ирландию напрямую из России. Тем более что у берегов Ирландии есть большая вероятность столкнуться с английскими патрульными кораблями.

– Ваше условие понятно, – ответил Генри, – но хотелось бы знать ваш интерес, помимо простого желания нам помочь.

– Все очень просто, – улыбнулся Василий Андреевич, – англичане, где могут, вредят империи, а враг моего врага – мой друг. Впрочем, император действительно симпатизирует вашему делу.

– Что ж, – кивнул Уолш, – это разумно. В таком случае какова может быть ваша помощь помимо поставки оружия?

– Вам будут перечисляться пятнадцать тысяч рублей в год, которые пойдут на обучение добровольцев и перевозку их в Ирландию. Обучать их можно здесь, в США, вдали от любопытных глаз. Советую купить несколько отдаленных ферм западнее Аппалачей и организовать в них тренировочные лагеря. Вдобавок вам надобно будет зафрахтовать несколько быстроходных шхун или транспортов для переправки добровольцев и оружия в Ирландию. Из всего потока эмигрантов несколько тысяч, которые вернутся обратно в течение нескольких лет, не вызовут подозрений. Естественно, все суда будут ходить под американским флагом.

– Не буду скрывать, что ваше предложение очень заманчиво, – ответил Уолш, – и я рад, что наши интересы совпадают. Но хотелось бы знать, мы единственные ирландцы, к которым вы обратились, или вы помогаете и другим нашим братьям? – Он пристально посмотрел в глаза Василию Андреевичу, пытаясь уловить реакцию русского. Но разведчик взгляда не отвел, а спокойно ответил:

– Я лично не знаю, кому еще империя предложила свою помощь. Моя миссия состоит в помощи именно вам – слово «вам» он произнес с небольшим нажимом, – но все же я не удивлюсь, если подобная помощь была предложена и другим организациям, помимо вашей. Впрочем, будете ли вы координировать свои действия с остальными, это ваше дело. Хотя, конечно, объединившись, вы смогли бы достичь гораздо большего, – при этих словах Генри немного скривился, ибо именно разобщенность среди ирландской братии была ахиллесовой пятой сопротивления.

– В таком случае я поговорю с Чарли Уорнером из Нью-Йорка и его братом Кайлом из Филадельфии. Думаю, если ваши к кому и обратились, то в первую очередь к ним, – усмехнулся Уолш, – а там посмотрим. Если вы действительно сдержите свое обещание и поможете нам оружием, то и нам стоит скоординировать свои усилия.

– Рад это слышать, – ответил Готхард. – Вскоре вы сами убедитесь, что император держит свое слово.

– В таком случае мы принимаем ваше предложение, – ответил Уолш и посмотрел на Дойла. Тот лишь утвердительно кивнул.

– Ну что ж, господа, тогда разрешите откланяться. Если что, вы знаете, как со мной связаться, – с этими словами Василий Андреевич встал и, пожав руки подпольщикам, вышел на все еще душные улицы Бостона.

Глава 38

Несмотря на все благие намерения жить в мире с соседями и сосредоточиться на решении внутренних проблем, никто извне поблажки империи не давал. А поэтому, следуя старинной мудрости: хочешь мира – готовься к войне, приходилось всегда быть начеку. А это значило – обладать нужной информацией, чтобы иметь возможность работать на опережение. А это, в свою очередь, означало, что пришло время для создания в империи органов разведки и контрразведки. Таким образом, дабы поставить это дело на профессиональную основу, уже в 1832 году была основана разведшкола под Москвой. К слову сказать, еще при брате моем Александре существовала Экспедиция тайных дел, которая занималась сбором данных во всех европейских странах и довольно-таки в этом преуспела. Так, полковник Чернышев еще в конце 1810 года докладывал в Петербург о решении Наполеона напасть на Россию. Этакий Зорге начала XIX века. Но все же разведка, и в особенности контрразведка, находились тогда в зачаточном состоянии. В школе будущих разведчиков обучали офицеры, набравшиеся опыта еще во время Наполеоновских войн, и люди Соколова. Ведомство самого полковника расширилось и теперь называлось пятой канцелярией при генштабе. Сам Соколов получил чин генерал-лейтенанта, ибо как-никак его канцелярия руководила несколькими ведомствами: разведки, контрразведки, промышленного шпионажа, криптографии. Помимо этого, под его началом находились несколько диверсионных групп – в двадцать человек каждая, которые занимались исполнением особенно тонких поручений.

Кавказская война наглядно показала, что, несмотря на то что мы не вмешивались в европейские дела, в Европе с тревогой смотрят на растущее могущество империи и стараются насолить, где и как могут. Наши крейсерские патрули не раз задерживали британские корабли с грузом оружия для кавказских племен. Естественно, что эти корабли не плавали под Union Jack[32], но среди экипажа всегда оказывались подданные Соединенного Королевства. Обычно они нанимали турецкие суда, грузили на них привезенное оружие, а потом доставляли его тому или иному племени. Я уже не говорю про их постоянную возню в Стамбуле и Тегеране, целью которой являлось новое выступление против России. Благо после Персидской войны и нашей помощи Махмуду II отношения с южными соседями наладились, но вот надолго ли?

Для того чтобы немного снизить зацикленность бриттов на России и показать им, что безнаказанно на нас наезжать нельзя, мы решили поддержать ирландское подполье. Военный министр, генерал Дибич, – возражал против этого шага, так как боялся, что это может нарушить существующий порядок в Европе и привести к войне с англичанами, которые очень трепетно относились к вмешательству в свои дела. Я его понимал, так как военная реформа еще не закончилась и армия не была готова к большой войне. Но дипломатические усилия ничего не принесли. Лорд Палмерстон – британский министр иностранных дел очень опасался усиления России и плевать хотел на протесты нашего посла против вмешательства англичан в дела империи.

Кульминацией конфликта стала поимка шхуны «Виксен» с оружием для черкесов. Несмотря на наш протест и ясные доказательства, в Англии поднялась шумиха под лозунгом свободы торговли, и в воздухе явственно запахло войной. Островитяне требовали освободить «контрабандистов» и шхуну под предлогом, что Кавказ захвачен Россией незаконно и потому не является российской территорией. Но я не переживал, так как знал, что без коалиции островитяне воевать не будут – ведь флотом много не навоюешь. Но ни Франция, ни Австрия не спешили выступить против нас, ибо англичане успели насолить не только нам. С французами они никак не могли поделить сферы влияния в Африке, а поддержка венгров оттолкнула от них и австрияков. Поэтому через два месяца англичане снизили обороты, и инцидент заглох сам собой. Мы, как жест доброй воли, освободили господина Белла – британского агента с захваченной шхуны, заставив его обещать не предпринимать более никаких враждебных действий против империи. Англичане официально признали наши южные границы, но продолжали поставлять на Кавказ оружие, как будто ничего не произошло. А это уже была чрезмерная наглость, на которую нельзя не ответить. И мы решили ответить в Ирландии.

Ирландия после восстания 1798 года была замирена, и одиночные бунты были для Британской империи как булавочные уколы. Ирландцам мешало отсутствие харизматичного лидера и поддержки извне. Во время последнего восстания их поддержали французы. Но с тех пор изумрудный остров официально считался частью Соединенного Королевства, и никто в Европе и не помышлял это оспорить. Я тоже не собирался это оспаривать, но хотел показать англичанам, что не только мы имеем уязвимые места. Поэтому в США, где проживала многочисленная ирландская диаспора, появился десяток наших агентов, чтобы установить связи с ирландским подпольем. В основном это были бывшие повстанцы, бежавшие в Америку, и радикально настроенная молодежь. Многие ирландцы им сочувствовали и жертвовали деньги на «благотворительность», часть из которых уходила на закупку оружия и пересылку добровольцев в Ирландию. Поддерживать повстанцев напрямую мы не могли, потому как английский флот довольно плотно патрулировал берега Соединенного Королевства.

Наша резидентура в США была немногочисленна и занималась в основном промышленным шпионажем, отслеживая новые и перспективные изобретения. Часть агентов постоянно дислоцировалась в Штатах, кося под иммигрантов, а часть под прикрытием торговли появлялась лишь на время, чтобы забрать данные у первых и скоординировать усилия. Генерал Соколов сознательно не хотел использовать посольство как базу для резидентуры, так как это значило вовлекать в процесс Министерство иностранных дел. А лишние глаза и уши в этом деле ни к чему.

Выйти на инсургентов не составляло особого труда. Они особенно не скрывались, не пользуясь популярностью в иммигрантской среде. Большинство «делало себя», и им было плевать на благородные цели, которые преследовали эти ненормальные. Многие им сочувствовали, но не более того. Хотя некоторые все-таки раскошеливались на правое дело. Само подполье состояло из десятка разрозненных организаций, самые большие из которых насчитывали две-три сотни человек. Те десятки добровольцев и небольшие партии оружия, что направлялись в Ирландию, никак не влияли на расклад сил и, как я уже говорил, являлись лишь булавочными уколами.

Мы обратились сразу к четырем самым крупным организациям, предложив им свою помощь. После Наполеоновских войн и сокращения армии на сладах оказалось огромное количество оружия. Часть из него мы законсервировали, но более устаревшие образцы ушли на продажу по бросовым ценам, в основном в Южную Америку, где как раз шла освободительная война. Так что, подарив несколько тысяч ружей ирландцам, мы не обеднели. Наша помощь подняла ирландское подполье на качественно новый уровень. Тем более что их тренировали наши офицеры.

Я не рассчитывал, что удастся скрыть нашу поддержку. Наоборот, все затевалось именно для того, чтобы англичане узнали, откуда ноги растут и почему вдруг в Ирландии стало неспокойно. А через год на родине Святого Патрика действительно стало неспокойно. Не настолько, чтобы это угрожало британскому владычеству, но достаточно, чтобы отвлечь дополнительные силы и ресурсы на противодействие партизанской войне. Ирландия не стала для бриттов Кавказом, но крови попортила немало.

Все повстанцы, к которым мы обратились, согласились получать нашу помощь, что очевидно, так как мы предоставляли ее бесплатно и без каких-либо условий, надеясь лишь на личную инициативу и мотивацию подпольщиков. Для обучения добровольцев они закупили с десяток уединенных ферм, где будущие партизаны проходили этакий курс молодого бойца. Помогали им в этом несколько бойцов-диверсантов из пятого отделения. Мы имели огромный опыт партизанской войны, и этот опыт оказался очень кстати, особенно после его отшлифовки под руководством генерала Соколова.

Начало было довольно скромным. За первые полгода набралось две сотни добровольцев, которых после обучения небольшими партиями засылали на изумрудный остров. Сделать это было несложно, ибо среди ирландских иммигрантов были и такие, кто возвращался на родину. Так как поток в ту и другую сторону Атлантического океана составлял тысячи человек, переброска нескольких сотен являлась делом обыденным. Таким же образом переправлялось и оружие, в том числе и для местной братии. Как-никак Ирландия остров, и полностью перекрыть все побережье нереально. Поэтому небольшие, но быстроходные шхуны имели очень хорошие шансы доставить оружие незамеченными.

Все эти усилия привели к тому, что ирландское подполье обрело второе дыхание. Оружие и добровольцы стали хорошим катализатором. И вскоре нападения на английские гарнизоны и засады на небольшие отряды солдат стали обыденными. Партизаны не обошли вниманием и административные центры, захватывая британских чиновников и сжигая архивы. Лондон отреагировал ожидаемо, а именно прислал подкрепление и ввел в некоторых местах комендантский час. Но, как и всегда в случае террора, ответные меры задевали гражданское население, которое становилось все более недовольным британским владычеством. Что, в свою очередь, увеличило ряды партизанского движения. То есть англичане получили то, что до этого они так старательно делали нам. Вдобавок успех партизанского движения в Ирландии увеличил количество добровольцев и в США, ибо успех – это великий мотиватор. При этом вложения империи составили пять тысяч ружей и пятьдесят тысяч рублей в год. Не в пример меньше, чем обошлось Соединенному Королевству, чтобы остаться соединенным.

Британцы довольно быстро узнали, кто помогает ирландцам, и направили соответственную ноту в Москву[33]. Но, так как ни один русский не воевал на изумрудном острове, а ружья мы продавали всякому, кто соглашался их купить, мы с негодованием отвергли эти обвинения. Тем более что поставленные ружья были австрийского производства. Подобная нота была послана и в Вашингтон, с требованием прекратить деятельность ирландского подполья, что не способствовало взаимопониманию между соседями по Атлантике.

Дабы подкрепить свои угрозы действием, в Балтийское море вошел Британский флот в двадцать линейных кораблей, что не случалось со времен Наполеоновских войн[34]. В воздухе запахло войной, и казалось, что наихудшие опасения генерала Дибича начинают сбываться. Но, как и за два года до этого, у Англии не оказалось союзников, готовых ее поддержать. Мы же, сидя тихо и не вмешиваясь в ничьи дела, имели ровные отношения с большинством европейских стран. А воевать с нами, не имея сильной сухопутной армии, было бессмысленно. За десять лет реформ империя стала менее зависима от экспорта, и прижать нас одним лишь флотом, надеясь на экономическую блокаду, стало нереально. Да и другие европейские страны, торговавшие с нами, воспротивились бы такому шагу, ибо это напрямую било по их карману. В итоге начались закулисные переговоры, по результату которых мы обязались не продавать оружие и вообще не оказывать какой-либо помощи ирландцам, а британцы обязались прекратить поддержку кавказских повстанцев. Мы требовали также прекратить антироссийскую агитацию в Стамбуле и Тегеране, но британцы ответили, что они за султана и шаха не в ответе. Так что, несмотря на мирный исход, холодная война XIX века продолжалась.

Глава 39

– Ну, Андрейка, готов уже? – крикнула мать из сеней. Андрейка – курносый мальчуган с вихром русых волос – разглядывал себя в ведре воды. Но вода плохо передавала отражение, тем более что в комнате было немного сумрачно. Тут мать появилась на пороге и уже строго сказала:

– Андрей, пошли, опоздаем же.

Мальчуган с неохотой отошел от ведра. Шутка ли, не каждый день получаешь новые сапожки и рубаху. Вернее, до сего дня Андрейка ни разу и не надевал новых сапог, донашивая старые за старшим братом. Но сегодня был особый день – первый день школы.

Что такое школа – Андрей знал от соседа Алешки. Алешкин отец торговал сукном и весьма преуспел в этом деле. Он и определил сына в школу, дабы тот научился грамоте и цифири. Ибо, как степенно говорил сосед: «Без этого в нашем деле никак». Вот и хвастался Алешка, как ему хорошо в школе и какие у него учителя важные. Да и сам он не промах, евон как числа быстро считает и Писание, что у отца в кабинете, по слогам читать умеет. Про Писание Андрейка с друзьями не особенно верил, хотя сосед и божился, что все правда. Но вывески он читал довольно бойко, тут уж не поспоришь.

А последней зимой вышел указ об обязательном образовании для детей до двенадцати лет. Слово «образование» давалось Андрейке нелегко, но оно звучало очень значительно, отчего парень чувствовал себя более взрослым, что ли. За лето он научился его произносить, так как с соседскими мальчишками они все лето проспорили, каково им будет в школе. Несмотря на то что отец и мать в школе не учились и отец умел писать только свое имя, поступлению сына в школу не препятствовал. Во-первых, за такое полагался штраф в двадцать рублей, а во-вторых, может, младшенький в люди выбьется.

На улице было многолюдно. Мальчишки и девчонки тащились за родителями, так же как и Андрейка за своей мамой. Здание школы, недавно построенное, маленькому пацаненку показалось огромным. Оно выглядело большим кирпичным прямоугольником с большим плацем перед фасадом. Именно на плацу и собрались родители с будущими учениками.

На небольшой балюстраде у входа в школу их приветствовал директор школы, Поплавский Сергей Васильевич, и группа из двадцати учителей. Господин директор являлся отставным капитаном и, видимо, с тех времен и приобрел громовой свой голос.

– Господа, – обратился он к присутствующим, несмотря на то что большинство родителей составляли мамы. – Благодарю вас за то, что вы доверили нам ваших детей. Будьте уверены, что они попали в надежные руки. – Особым красноречием бывший капитан не отличался, поэтому буквально через минуту он закончил свою речь: – Объявляю учебный год отрытым, господ учеников попрошу пройти вовнутрь.

Мать торопливо перекрестила Андрейку и, поцеловав, сказала:

– Иди, сынок. – Андрей, которого уже дожидались в сторонке приятели, порскнул от матери и побежал к ним. Так и не оглянувшись, он переступил порог школы. Мать же провожала его взглядом, пока он с товарищами не исчез в кирпичном прямоугольнике школы. Вздохнув, она повернулась и, присоединившись к группе соседок по улице, пошла домой.

Глава 40

Еще в начале 1838 года мы приняли закон об обязательном трехлетнем образовании. На основании этого закона все подданные империи в возрасте от семи до двенадцати лет были обязаны посещать начальную школу, невзирая на пол и религию. Желающие продолжить свое образование могли перейти в среднюю школу. С ростом промышленности и городов спрос на образованных людей увеличился, и учебных заведений попросту не хватало.

До принятия этого закона в империи не существовало комплексного подхода к образованию, даже начало учебного года было произвольным и зависело от конкретного учебного заведения. Имелось несколько типов школ: гимназии, коммерческие училища, губернские и так далее. Срок и программа обучения в них существенно разнились. Школ для такой огромной страны было всего ничего – менее тысячи, и, соответственно, уровень грамотности населения империи составлял порядка пятнадцати процентов. При этом те, кто умел только читать, считались грамотными.

Задачами новой начальной школы были ликвидация безграмотности и унификация образования с его начальных этапов. Средние и старшие классы не являлись обязательными, но для начала и эта реформа стала большим шагом вперед. Программа включала в себя пять предметов: правописание, чтение, основы арифметики, география и закон божий. Без закона божьего было никак. Россия оставалась страной глубоко патриархальной и религиозной. Поэтому вопрос отделения церкви от государства в империи даже не рассматривался.

Сам законопроект лежал на полке десять лет за неимением денег для его осуществления. Ибо даже три класса обучения требовали больших средств и годы подготовительной работы. Закон об обязательном образовании затрагивал порядка семи миллионов человек. Соответственно требовалось более ста тысяч учителей, что было попросту нереально. А посему в течение десяти лет потихоньку открывались новые школы. Зачастую это был отремонтированный сарай в селе или переделанный склад. Но строились и новые школьные здания, в основном в более-менее крупных городах и уездных центрах. Такие школы заранее строились на пятьсот-семьсот учеников. Таким образом, мы смогли организовать порядка пятидесяти тысяч школ. Цифра значительная, но нужно принимать во внимание, что большинство из них открылись в сельской местности, где школой зачастую служил уже упомянутый сарай или приходская церковь.

Отсутствие достаточного количества учителей стало главной проблемой. А посему в спешном порядке пришлось организовывать с нуля педагогические курсы, где за год подготавливали учителей начальных классов. Для поступления требовалось лишь окончание семилетней школы. Естественно, что качество педагогов было невысоким, но это позволило за год выпускать до двадцати тысяч человек, столь нужных для запуска программы. Впервые в империи, да и вообще впервые в мире, в учителя массово принимали женщин. Преподавали они в школах для девочек. К слову сказать, профессия учительницы стала очень модной среди городских мадемуазелей. И многие дочери купцов или мелкопоместных дворян поступали на эти курсы. Конечно, некоторые отцы кривили нос, но моду не переплюнешь, а после первых выпусков, когда выпускницы рассказывали что да как и когда слухи пошли среди подруг, девичья зависть оказалась сильнее отцовских страхов, и количество абитуриенток росло лавинообразно.

За эти десять лет около четырех миллионов человек окончили школу. Соответственно бюджет Министерства просвещения увеличился с десяти миллионов рублей до пятидесяти миллионов. Этих денег с трудом хватило на запуск программы, так как дети от семи до двенадцати лет составляли порядка пятнадцати процентов населения, то есть около восьми миллионов человек. И эта цифра неуклонно росла, потому как рождаемость в империи была очень высокой и семьи с четырьмя-пятью детьми считались нормой. Ведь требовалось не только организовать школы и подготовить учителей, но и напечатать соответственное количество букварей и учебников, поставить различный инвентарь и так далее. А если добавить, что к 1838 году количество университетов возросло до двадцати трех и в каждом училось как минимум по тысяче студентов, то становилось ясно, что в ближайшие год-два бюджет придется увеличить еще миллионов на пятнадцать.

К слову сказать, общий бюджет империи за прошедшие двенадцать лет вырос до двухсот пятидесяти миллионов рублей за счет экономического роста и реформы налогообложения. Частные крестьянские хозяйства платили больше налогов в казну за счет увеличения продуктивности. Дворянское сословие, ранее не облагаемое налогами, начало их платить наравне со всеми. Вдобавок налог на наследство в размере десяти процентов давал дополнительные сборы. Этот налог стал наиболее ненавистным, и многие старались его обходить различными способами. Но часть положенных денег все равно попадала в казну. Это позволяло надеяться, что, когда через два-три года запущенные заводы и железная дорога начнут давать прибыль, часть из нее можно будет пустить на образование. Помимо этого, недавно созданные земства должны были вкладывать часть своего местного бюджета в строительство школ и содержание учителей.

Министр просвещения – Антон Антонович Прокопович-Антонский, бывший ректор Московского университета, все время сетовал на недостаток средств. Но, увы, более денег мы выделить не могли. Граф Уваров, бывший министр просвещения, подал в отставку еще в 1828 году. Человек он был талантливый и проявил себя как хороший организатор, но по убеждениям своим был склонен к дворянской олигархии, и поэтому реформы, уравнивающие в правах всех граждан империи, и передача земли вчерашним крепостным шли вразрез с его идеалами. Мне было жаль отпускать его, но без мотивации осуществить реформу образования невозможно.

Экономический подъем привел к росту благосостояния купцов, многие из которых жертвовали деньги на благотворительность, в том числе и на строительство школ. А граф Павел Николаевич Демидов учредил Демидовские премии в пять тысяч рублей, которые присуждались пяти номинантам за преуспевание в науках, словесности и промышленности. Эта награда стала самой престижной в империи и способствовала популяризации наук в обществе.

Глава 41

– Борис Семенович, это просто чудо какое-то, – сказала императрица.

– Я бы сказал, что это интеллектуальный подвиг, – улыбнулся император, выбираясь из лодки и подавая руку Александре Федоровне.

Борис Семенович Якоби слегка поклонился и ответил:

– Я уверен, что это лишь начало, ибо за магнитными аппаратами[35] будущее. А теперь не угодно будет вашим величествам последовать в заводскую лабораторию? – спросил ученый.

– С удовольствием, – ответил Николай, – заодно покажете мне и сам завод. Я думаю, Александре Федоровне тоже будет интересно. Кстати, на сколько времени хватает заряда батареи?

– Пока примерно на семь часов, – ответил Борис Семенович. – Но я работаю над более мощной и долговременной батареей. Эта область еще мало исследована, но она имеет большой потенциал для развития промышленности.

– А как вам пришла идея поставить магнитный аппарат на лодку?

– Я считаю, что двигатель, работающий на магнитах, может стать не менее эффективным, чем двигатель, работающий на пару, – ответил ученый. – И дабы доказать это, решил поставить магнитный аппарат вместо парового котла. Эта лодка и есть лучшее тому доказательство.

– Может, в будущем и карета, в которой мы сидим, будет двигаться с помощью магнитного аппарата, – император, слегка прищурившись, смотрел на ученого.

– Я уже думал об этом, ваше величество, – ответил Якоби. – Это вполне возможно. Ведь нет существенного отличия между движением гребного колеса в лодке и движением колеса кареты. Мы уже проводили этот опыт в лаборатории. Увы, из-за размера батареи на такой карете может проехать только один человек. Но, как только удастся уменьшить размер аппарата, ехать в такой карете станет намного просторнее.

– Кстати, – сказал Николай, – я хотел бы познакомить вас с господином Загряжским. Он недавно запатентовал оригинальную конструкцию цепи на колесах. Карета на таких колесах имеет большую проходимость. Признаться, я был впечатлен оригинальностью конструкции. А посему хотел бы узнать и ваше мнение. Ежели создать карету с колесами Загряжского, то она будет очень удобна при нашем бездорожье, особенно в Сибири, где людей еще маловато и где нужны аппараты, их заменяющие.

– Тогда я приглашу господина Загряжского в мою лабораторию. Заодно покажу ему магнитный аппарат. Думаю, ежели он и сам изобретатель, то ему будет интересно.

– Вот и замечательно, – сказал император. – Кстати, почему вы называете ваше изобретение магнитным аппаратом? Не лучше ли назвать его «электродвигателем»? По-моему, звучит более точно. И, ежели вы не против, я посоветовал бы вам запатентовать это изобретение в Англии, Франции и Пруссии.

– Действительно, звучит красивее, – улыбнулся Борис Семенович. – Я рад, что вы столь заинтересовались моим детищем.

– А как же иначе, Борис Семенович, ведь мы с вами инженеры, – ответил император.

Глава 42

Перестук топоров и звон пил создавали причудливую музыку во влажном после дождя воздухе. Рабочие с тележками сновали вдоль дощатых настилов, под которыми чавкала грязь. Всю эту суматоху окружал вековой лес. Май выдался холодный, и земля после дождей никак не хотела просыхать, поэтому в воздухе пахло сыростью. Если бы не деревянные настилы, подумал Николай Иванович, то возок бы и вовсе застрял в этом чавкающем месиве.

Идею императора о создании Академгородка под Екатеринбургом Николай Иванович Лобачевский поддерживал с самого начала. Но того, что в 1837 году Николай Павлович попросит его возглавить это начинание, он никак не ожидал. И будущий переезд из родной Казани, и разлука с Казанским университетом, который был и его детищем, вызывали в нем грусть и тоску. Поначалу Николай Иванович обосновался в недавно основанном Екатеринбургском университете. Строительство Академгородка еще не завершилось, но требовалось заказать и установить оборудование для будущих лабораторий, и опыт декана был тут незаменим. Параллельно ученый преподавал прикладную математику, алгебру и курс плоской и сферической геометрии.

В течение года в Екатеринбург стали съезжаться и другие ученые. Среди них Дмитрий Иванович Соколов – минералог и Николай Дмитриевич Брашман – математик и давний знакомый Лобачевского. Приехал и Павел Львович Шиллинг – изобретатель электромагнитного телеграфа – и другие. В дальнейшем к ним обещал присоединиться и Борис Семенович Якоби, пользовавшийся большим авторитетом у императора. Вначале все обосновались в Екатеринбурге, ожидая приезда оборудования из столь далеких Москвы и Петербурга, хотя некоторые приборы Лобачевский заказал на месте. Приезд столь маститых ученых в провинциальный университет был подобен разрыву бомбы. Университет забурлил, в его недрах ежедневно происходили споры, дискуссии и просто будничные ссоры. С другой стороны, университет получил мощный импульс, так как студенты могли прослушать курс у лучших ученых империи.

Николай Иванович метался между всеми, пытаясь навести хоть какой-нибудь порядок и пристроить приехавших ученых в университет на соответствующие кафедры. Раз в неделю он совершал тридцатикилометровую поездку в Академгородок, где уже достраивались дома для будущих профессоров, докторов и доцентов.

Перед отъездом в Екатеринбург Лобачевский встречался с императором, который приехал в Казань после посещения Нижегородской ярмарки. Именно тогда Николай Павлович и попросил его возглавить сие предприятие. Со своей стороны, император обещал выделить значительные средства на строительство и обустройство. Ибо, как заявил ему государь, Академгородок должен стать центром научной мысли империи, который поможет процветанию Сибири, да и страны в целом. Николай Иванович принял вызов, согласившись возглавить сей поистине революционный проект.

Этому предприятию давалась известная автономия в том, что и как исследовать, но чтобы наука оставалась прикладной, ученые должны были помогать осуществлению проектов, нужных империи, в том числе и в военных изысканиях. Вдобавок для воспитания достойной смены профессорам предоставлялось право первыми набирать лаборантов из любых университетов империи, да и из европейских университетов тоже.

«Скорее бы уже закончилась эта проклятая стройка», – вздохнув, подумал Николай Иванович, когда его возок уже приближался к Екатеринбургу.

Глава 43

«Алла!» – раскатисто разнесся крик сотни глоток, переплетаясь со стуком копыт. Из-за деревьев галопом выскочила лавина всадников в разноцветных халатах и, окружив отставший обоз, обрушилась на горстку сопровождавших. Разноцветные халаты пятнами мелькали смертельной каруселью, пытаясь разъединить сбившихся вместе обозных. Схватка длилась недолго. Через пять минут половина солдат была зарублена, а остальные сбиты с ног конями и повязаны. Чеченцы ценят пленных, так как их можно обменять на своих или попросту продать, переправив через границу тайными тропами, коих в горах предостаточно.

Очнулся Афанасий ближе к вечеру, когда подул прохладный ветерок. Кто-то плеснул на него воды и, когда Афанасий открыл глаза, что-то удивленно сказал на чеченском. Видимо, не верил, что пленный так быстро очухается. Через несколько минут, когда шум в голове поубавился и глаза немного привыкли к темноте, Афанасий огляделся вокруг. Оказалось, что его посадили на землю, прислонив к дереву. Руки и ноги у него оказались связаны, а голова сильно гудела после удара саблей плашмя. «Видимо, не ранило, – подумал он, – иначе бы на месте кончили». Тот, кто плеснул на него воды, поднес флягу к его губам, и Афанасий, на секунду забыв обо всем, жадно, с наслаждением сделал несколько глотков, после чего чеченец со смехом убрал флягу.

– Как тебя зовут, русский? – произнес он с сильным акцентом.

– Афанасий, – хрипло выговорил пленный, еле разлепив запекшиеся губы.

– Жить хочешь, веди себя тихо, Афонасый, – сказал чеченец и пошел к костру, возле которого сидели с десяток головорезов в халатах и мохнатых шапках.

Еще четыре дня Афанасий с тремя другими пленными трясся, связанный, в телеге, пока тропа не стала чересчур узкой. Телегу оставили в небольшом ауле, и дальше пленные передвигались пешком, на веревке идя позади лошадей. На следующий день они, наконец, добрались до большого аула, называемого Хаккой. Видимо, чеченцы, напавшие на их обоз, были из разных аулов, так как отряд, с которым они дошли до Хаккоя, насчитывал всего двадцать человек, тогда как нападавших было около полусотни. Между собой пленные особо не разговаривали, ну разве шепотом, ибо когда Савва, молодой парень из-под Полтавы, пытался заговорить с Афанасием, он тут же получил плеткой по спине от ехавшего возле телеги чеченца, после чего пленные ехали молча.

Приехавших всадников встречал весь аул. Жизнь в горах монотонная, поэтому возращение своих из набега на неверных стало великой новостью. Детвора с любопытством окружила группку пленных, о чем-то горячо споря и смеясь. Всадники, спешившись, отдали коней подошедшей детворе и направились к дому старейшины. В Хаккое не было площади или центра деревни, как это имело место в русских деревнях, расположенных обычно на равнине. Дома в ауле шли террасами и жались друг к другу. Дом старейшины, сложенный из камня, как и остальные сакли, был немного просторнее. Возле него высился минарет небольшой мечети.

Через полчаса седой старик вышел из своего дома и, обращаясь к своим односельчанам, воздал хвалу Аллаху за благополучный исход набега против гяуров. Закончив молиться и проведя руками по своей седой бороде, он что-то приказал высокому рыжеватому чеченцу по имени Мансур, который возглавлял отряд. Мансур кивнул своим, и пленных отвели в небольшой каменный сарай, после чего закрыли небольшую дощатую дверь на замок. Помещение, куда затолкали пленных солдат, оказалось без окон, и лишь немного света проникало между плохо пригнанных досок двери. На полу лежала несвежая, свалявшаяся солома, стояли небольшое ведро и кувшин воды. В сарае уже был один пленный, который вскочил, когда их затолкали вовнутрь. После лязга замка, когда все затихло, он кинулся к усталым пленникам и спросил:

– Свои?

– Свои, – уныло вздохнул Афанасий.

– Как вас зовут-то? – спросил новый знакомый.

– Меня Афанасием, – ответил обозник, – а вот ентого юнца Саввой. – Другие товарищи по несчастью тоже представились, после чего с кряхтением повалились на пол, спинами оперевшись об стену.

– А меня зовут Илья, – представился собрат по несчастью. Туто вода есть, – сказал он, указывая на кувшин, – вы попейте, вам легше станет. Вас когда пленили-то?

– Пять дней назад, – ответил Афанасий. – Мы с обозом в Грозную шли, а енти нас в лесу поджидали, – объяснил он, указывая на дверь. – Обычно места эти спокойные, вот казачки и ускакали вперед. До крепости только десять километров оставалось. Половина из нас в первую же минуту полегла, а десятком против полусотни много не навоюешь. Я вона еще легко отделался, – сказал он, указывая на огромный бордовый след сбоку головы от удара саблей плашмя. – Ему вона ухо отрубило, – указал он на Игната, с сумрачным видом сидевшего у дверей сарая.

– И меня недалеко от Грозной повязали, – сказал словоохотливый Илья. – Наш Елизаветинский полк тогда лагерем у реки расположился. Мы тогда аулы замиряли, недалеко от Грозной. А ночью на нас местные напали. Я как раз по нужде отошел, вот меня и повязали. Уже неделю тут. Наши обычно пленных не обменивают, так что, думаю, нас дальше в Персию погонят. У них тут тайных троп много.

– А бежать отсюда никак? – спросил Афанасий, отхлебнув воды из кувшина, переданного по кругу.

– А как? – ответил Илья. – Дверь здесь крепкая. Вокруг одни чеченские аулы. Нас мигом повяжут, ежели удастся дверь сломать.

– Тогда лучше по пути, если, как ты сказал, нас далее поведут.

– Думаю, шо скоро поведут. Просто так кормить нас им не с руки. Вона у самих есть особенно нечего. Генерал Фези их шибко поприжал, не забалуешь. Так шо поведут.

Но Илья ошибся. Их никуда не увели. Точнее, не успели увести. Через неделю, после того как Афанасия и других обозников привезли в Хаккой, они услышали выстрелы и негромкие хлопки полевых пушек. Савва приник к щели в двери, пытаясь увидеть, что происходит.

– Ну шо там? – спросил любопытный Илья.

– Да ничего не видно, – ответил Савва, – вона только суетятся все. Видимо, наши к аулу подошли.

И действительно, звуки выстрелов потихоньку приближались, а в ауле настало столпотворение. Взрослые с оружием залегли у невысокой каменной стены со стороны атаки, а дети тем временем отводили коней другой стороной, чтобы в случае бегства оставшиеся в живых могли отступить дальше в горы. Но аул обложили со всех сторон, так что эта уловка не удалась. В Хаккое насчитывалось около двух сотен горцев, и в плен они не сдавались. Поэтому бой был упорным и кровопролитным. Каменные стены строений не сразу разрушались даже пушечными ядрами. Исход решила колонна осетинской милиции, которая, преодолев крутой склон, вошла в аул с тыла. После полудня Афанасий услышал возле сарая русскую речь и закричал:

– Здесь свои, откройте! – Замок поддался удару приклада, и в сарай вошел солдат с примкнутым к ружью штыком.

– Господин лейтенант, – закричал он, – здесь наши.

– Свои, елизаветинские, – радостно закричал Илья, бросаясь к солдату.

– Илюха, так ты жив, – воскликнул солдат и, прислонив ружье к стене, обнял найденного товарища.

На Кавказ Василий Петрович Синявский попал в 1834 году уже в чине полковника, будучи откомандированным в Елизаветинский полк. Несмотря на все усилия, Кавказская война не заканчивалась, лишь временно затихла, дабы вскорости возгореться с новой силой. С другой стороны, на войне имелась возможность проявить себя и продвинуться по службе. После окончания Наполеоновских войн Россия не воевала, если не считать короткой войны с Персией. А в мирное время в чинах расти тяжело. На Кавказе же было сделано немало успешных карьер. Да и не дело боевому офицеру сидеть в каком-нибудь захолустном Могилевском гарнизоне. Отчего новое назначение полковник принял с радостью. Жена и две дочки переехали с ним, но жили в Тифлисе, который разросся и превратился в оживленный культурный центр всего Кавказа.

Служба оказалась нелегкой. Очень часто происходили атаки на русские гарнизоны, и приходилось постоянно быть начеку. Это напряжение сильно изматывало, и войска менялись на передовой каждые несколько месяцев, уходя в тыл на отдых и пополнение. Помимо гарнизонной службы Елизаветинский полк участвовал в карательных экспедициях против непримиримых горцев, когда каждый аул приходилось брать штурмом.

В 1836 году император посетил Кавказ и остался недоволен незатихающей войной, несмотря на все прилагаемые усилия. К генералу Ермолову, бессменному кавказскому консулу, были присланы в подкрепление три дивизии, дабы сломить, наконец, сопротивление горцев. Полк Синявского оказался в подчинении у генерал-лейтенанта Карла Карловича Фези, который воевал на Кавказе уже два года и довел искусство войны в горах до совершенства, включая переброску артиллерии через ранее считавшиеся непроходимыми места. Аулы на Кавказе строились в основном из камня и представляли собой настоящие крепости, взятие которых обходилось большой кровью. Из-за труднодоступной горной местности русские войска не имели численного преимущества, так как атакующие колонны растягивались на узких тропах. Горцы защищали свои селения с обреченностью фанатиков, и даже женщины иногда бросались на солдат с ножами и камнями.

Дабы наконец покончить с войной, всех чеченцев и аварцев, населявших мятежные районы, переселили в глубь России и прислали дополнительных переселенцев, чтобы усилить прослойку лояльного населения. Вдобавок к трем дивизиям были набраны ополченцы на самом Кавказе из осетин, лезгин и грузин.

Генерал Фези возглавлял эту операцию в Чечне и северном Дагестане, на землях так называемого Северо-Кавказского имамата. Каждое селение приходилось брать с боем. Но генерал Ермолов приказал не ослаблять натиск, покуда горы не будут очищены от мятежников. Операция началась в марте 1837 года, и полковник уже три месяца буквально не снимал сапог, продвигаясь от аула к аулу, зачищая их от мятежников. Их корпус нес довольно ощутимые потери, несмотря на применение артиллерии. Но шаг за шагом русские войска продвигались все дальше, в сторону Ведено, служившего столицей Шамиля. В лесах прорубались просеки, на месте бывших аулов устраивались небольшие форты, и в них оставлялись гарнизоны и тыловые службы, а остальные планомерно двигались вперед.

В конце июня Елизаветинский полк в составе пятой горной дивизии, зачистив предгорные районы южной Чечни, начал продвигаться в горы. Дивизия, в которой служил Синявский, была пестрой: помимо двух пехотных и двух егерских полков она включала еще два – осетинский и грузинский. Кроме этого, дивизии придали казачью сотню для ведения разведки и двадцать полевых пушек.

К Хаккою вела узкая тропа, и других подходов к аулу не было. Сам аул располагался в Аргунском ущелье, куда еще не ступала нога русского солдата за все время Кавказской войны. Лишь закрепившись в предгорных селениях, Фези смог продвинуться дальше. Казачий разъезд чеченцы разглядели еще на подходе, и поэтому в деревне их уже ожидали. Впрочем, казаков выслали на случай засады у тропы, ведущей к аулу, а на внезапность никто не рассчитывал. Не доходя на расстояние выстрела до стен Хаккоя, елизаветинцы остановились, поджидая прибытия артиллерии и подготавливая позиции для размещения пушек. Осетины тем временем спускались по крутому склону горы, чтобы зайти в тыл осажденным. Так как дорога, на которой стоял Хаккой, вела дальше в горы, что позволяло мятежникам уйти в случае невозможности сопротивляться. За прошедшие месяцы, после взятия двух десятков аулов, солдаты приобрели необходимый, хотя и кровавый опыт и действовали четко и сноровисто. Парламентера с требованием сдачи не высылали, так как это было бесполезно.

Когда подошла артиллерия, началось главное действо. Ядра разрушали невысокие каменные стены села, пока в них не образовалось достаточное количество брешей. После чего пушки, под прикрытием огня пехоты, перекатили на расстояние пятидесяти метров от полуразрушенных стен, и артиллеристы открыли огонь картечью, дабы согнать оборонявшихся с их позиций в глубь села. После нескольких выстрелов елизаветинцы пошли вперед, но были встречены свинцовым градом. Оборонявшиеся горцы не дрогнули под картечью, несмотря на потери, выждали время атаки и лишь только тогда открыли огонь, после чего выскочили из завалов и с яростью набросились на атакующих. Под бешеным натиском чеченцев первый батальон было дрогнул и начал отходить назад к пушкам, но полковник лично повел вперед две резервные роты, которые, ударив в штыки, загнали чеченцев обратно и, не снижая напора, перевалив через разрушенные стены, закрепились на окраине села. За ними следовал второй батальон, который, передвигаясь от дома к дому, зачищал село от мятежников. Несмотря на численное превосходство и артиллерию нападавших, горцы не сдавались, и каждый дом приходилось брать штурмом. Четыре небольшие полевые пушки, на руках перетасканные в село, превращали сакли в крошево. Но даже из-под развалин раздавались выстрелы и выскакивали воины, с яростью бросаясь на штыки русских солдат.

Исход боя решили осетины, зайдя в тыл осажденным и перерезав им пути к отступлению. Бой закончился только после полудня. В плен попало лишь два десятка израненных чеченцев. Остальные были перебиты. Елизаветинцы потеряли сорок человек убитыми и еще столько же ранеными.

После боя солдаты провели в ауле еще неделю, помогая Вологодскому полку, который заложил крепость на месте полуразрушенного села, и дожидаясь подвоза продовольствия и боеприпасов для дальнейшего продвижения. Через неделю Синявский со своими подчиненными поднялись дальше в горы, замыкая кольцо окружения на Ведино, где с остатками своих войск находился сам Шамиль.

Глава 44

Когда именно началась Кавказская война, точно не скажет никто. Здесь не существовало четких границ, и войну не объявляли официально. На Кавказе империя сражалась против различных племен, которые использовали партизанскую тактику. Эта война, порой затихая, возгоралась вновь, поглощая огромные людские и материальные ресурсы. Генерал Ермолов, прибывши на Кавказ, пытался вести планомерное наступление на горцев, строя крепости в ключевых местах, прокладывая дороги и делая просеки в густых лесах. Он также привлекал русских переселенцев для создания прослойки между мятежными племенами. С другой стороны, племена, признавшие российскую власть, пользовались защитой русских войск и послаблением в налогах. Вкупе эти меры привели к временному затишью. Но именно к временному. Катализатором последующих волнений стала Русско-персидская война. С ее началом восстали Черкесия, Дагестан и Чечня. И хотя война быстро закончилась, восстание, как снежный ком, лишь набирало силу. Империя не могла не реагировать, а карательные экспедиции задевали и мирных жителей, после чего они переходили на сторону восставших. Несмотря на это, Ермолову почти удалось восстановить спокойствие, но в 1834 году во главе самопровозглашенного Северо-Кавказского имамата встал Шамиль – талантливый и харизматичный лидер, который сумел сплотить вокруг себя доселе разрозненные племена и роды, в результате чего затихшее было восстание возгорелось вновь, и пуще прежнего. Опираясь на труднодоступные горные районы, Шамиль сумел организовать двадцатитысячную армию, фанатично ему преданную. С такими силами он атаковал равнинные районы Чечни и Дагестана, где возможно, вырезая русские гарнизоны.

Тут сказались значительное сокращение армии еще в начале моего царствия и экономия на резервах. Вдобавок призывники служили всего один год, не приобретая достаточно боевого опыта. Чеченцы же и адыги являлись прирожденными воинами и сражались на своей территории, нанося нашим войскам ощутимые потери. Правда, нам сильно помогали отсутствие дисциплины у повстанцев и присутствие артиллерии у нас. Картечь давала неоспоримое преимущество. На Кавказе Россия располагала шестидесятитысячным корпусом, частично разбросанным по гарнизонам. Вследствие непрекращающейся войны служившие там имели наибольший боевой опыт во всей армии. Но из-за нескольких очагов восстания приходилось распылять силы, что делало наши войска более уязвимыми для набегов. После череды неудач, постигших русскую армию, я посетил Кавказ, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой.

В Тифлисе я провел две недели, в течение которых был разработан и принят к исполнению ряд мер для перелома ситуации в войне. На самом деле ничего нового я не изобрел, лишь принял во внимание советы «кавказских» генералов: Ермолова, Фези, Граббе и Клюки-фон-Клугенау.

Мы ускорили строительство черноморских крепостей для пресечения контрабанды оружия из Турции, а также расширили Новороссийский порт для приема линейных кораблей и транспортов. Новороссийск стал центральным портом всего Кавказского региона, на что ушло два миллиона рублей. Дабы улучшить сообщение Кавказа с остальной частью империи, началось строительство железной дороги от Царицына через Екатеринодар до Тифлиса, с веткой в Новороссийск.

Кавказский корпус пополнился тремя дивизиями, переброшенными от западных границ империи, и еще одну образовали из местных ополченцев. В «туземных» войсках служили те, кто пострадал от набегов мятежников. Одни хотели отомстить, другие попросту защищали свой дом. Здесь мы использовали ту же политику «разделяй и властвуй», которую с успехом применяли англичане в Индии, используя местные распри себе на пользу. Впрочем, от замирения региона выигрывали все.

Получивши подкрепления, русские войска под командованием генералов Фези, Граббе и Клюки-фон-Клугенау планомерно вытесняли мятежников все дальше в горы, шаг за шагом продвигаясь сначала к аулу Ахульго, а потом и к Ведено, где укрывался Шамиль с остатками своих войск. Захваченные аулы выселялись, лишая мятежников ресурсов для продолжения войны. Продвижение это было чрезвычайно кровопролитным и стоило русской армии шести тысяч погибшими за два года последующих боевых действий. Увы, Шамилю удалось ускользнуть, и, по слухам, он затаился где-то в Турции.

Резервов у нас оставалось мало, поэтому мы использовали жестокий, но гораздо более дешевый способ решения конфликта, а именно переселение всех мятежных аулов в глубь империи или в Турцию, которая призвала своих единоверцев переселиться в свои пределы (одновременно выпросив миллионный кредит на их обустройство, который пошел на обустройство дворцов местных чиновников). Сложившим оружие объявлялась амнистия, и желающие могли вступить в русскую армию. Правда, на этот призыв откликнулись лишь единицы.

В рамках программы переселения на Кавказ переехали сорок тысяч семей, часть из них семьи казаков, служивших в Кавказском корпусе. Всего было отселено порядка трехсот тысяч человек, из них двести тысяч выбрали переселение в Турцию. Учитывая, что за время длительной войны множество мирных жителей погибло или мигрировало, территории, по которым прошлась война, оказались в основном заселены русскими переселенцами и окончательно закрепились за империей.

Глава 45

Павел Петрович Мельников с утра находился в приподнятом настроении. Строительство железной дороги Москва – Нижний Новгород только недавно закончилось, и сегодня ему предстояло перерезать красную ленту. Несмотря на то что дорога была пока однопутной, это ничуть не умаляло гордости от достигнутого. А гордиться было чем, ибо его детище построили всего за четыре года. Да, ветка Москва – Петербург в полтора раза длиннее, но ее строительство заняло целых восемь лет и завершилось в 1835 году, незадолго до закладки Нижегородской ветки. А главное, строительство Нижегородской дороги стоило 15 миллионов рублей, и еще семь миллионов предстояло потратить на добавку второго пути и прокладку шоссейной дороги параллельно железнодорожному полотну, тогда как ветка Москва – Петербург стоила казне аж 60 миллионов! То есть новая дорога обошлась в два раза дешевле Петербуржской в расчете на километр пути. Хотя, как говорится, первый блин всегда комом, да и трасса между двух столиц значительно болотистее.

Надев принесенный слугой фрак и тщательно проверив себя в зеркале, Павел Петрович спустился по лестнице в вестибюль, где его уже дожидались родные. Вся семья разместилась в двух каретах, которые привезли их на Нижегородский вокзал, построенный всего лишь полгода назад. На месте их уже ожидала внушительная толпа. Несмотря на то что железная дорога уже не являлась новинкой для москвичей, открытие вокзала стало событием исключительным. Тем более что здание вокзала спроектировал Константин Андреевич Тон, уже построивший для столицы такие символические здания, как храм Христа Спасителя и здание Сената. Один из основоположников русско-византийского стиля, Константин Андреевич и тут остался верен себе, спроектировав строгое бежевое здание с резными наличниками и витыми колоннами. Среди присутствующих был и Илларион Михайлович Бибиков – нижегородский губернатор, который радостно приветствовал Павла Петровича. Еще бы, ведь новая железная дорога соединяла приволжские регионы с обеими столицами, что способствовало экономическому развитию Нижегородской губернии.

– Поздравляю вас, Павел Петрович, – сказал он министру, с чувством тряся ему руку. – Если бы кто-нибудь сказал мне, когда все это начиналось, что всего через четыре года дорога будет построена, я бы его засмеял. Вы же знаете, как все у нас медленно происходит. Но с вашей хваткой, господин министр, мы всю Россию дорогами покроем.

– Дайте срок, Илларион Михайлович, дайте срок. А пока мы ветку дальше до Казани потянем. Так что ваша помощь нам еще очень понадобится.

– Уж тут, поверьте моему слову, Павел Петрович, помогу всем, чем попросите. Их разговор был прерван оркестром, заигравшим гимн, что возвестило о приезде императора. И действительно, через несколько мгновений у главного входа остановилась карета с Николаем Павловичем, которого сопровождал наследник – Александр Николаевич. Поздоровавшись с присутствующими, император громогласно сказал, обращаясь к Мельникову:

– Это твой день, Павел Петрович, – так что распоряжайся.

– Благодарю вас, ваше величество, – ответил он. Взяв ножницы у камердинера с подноса, он кивнул головой капельмейстеру, и воздух наполнился звуками Преображенского марша. Когда разрезанная лента упала, высокие гости прошли в светлое и просторное здание вокзала.

– Хорошо, что вы до ярмарки успели, – сказал император министру. – Теперь все желающие смогут легко добраться до Нижнего Новгорода. И московским купцам товары перевезти будет легче.

– Были бы средства, ваше величество, – улыбнулся тот.

– Ну не скажите, Павел Петрович, средства и разворовать недолго. А уложиться в смету и построить вовремя – это достижение.

– Я горд своим детищем, – ответил министр, – и тут я не скромничаю, но ведь это только начало. А чтоб добиться всего намеченного, еще сколько сил вложить надобно.

– Вы еще молоды, господин министр, да и я не стар, так что справимся, были бы, как вы говорите, средства, – рассмеялся государь.

Через час первый поезд, издав гудок и исходя паром, покинул платформу Нижегородского вокзала.

Глава 46

После окончания строительства железной дороги Москва – Петербург в 1835 году в империи начался железнодорожный бум. Многие купцы и банкиры основывали товарищества на паях и просили лицензию на строительство того или иного участка железной дороги. Для того чтобы скоординировать строительство различных участков и использовать этот предпринимательский интерес с пользой для государства, министр путей сообщения Павел Петрович Мельников разработал долгосрочный план железнодорожного строительства, рассчитанный на пятнадцать лет. За это время он рассчитывал построить сеть железных дорог в двадцать тысяч километров, из них шестнадцать тысяч государством, а остальные концессиями. Первыми дорогами, запущенными в строительство после окончания трассы Москва – Петербург, стали: Москва – Нижний Новгород – Казань, Москва – Киев – Одесса, Москва – Екатеринодар – Тифлис и Петербург – Рига. Во вторую очередь планировалось запустить Екатеринославскую и Варшавскую железные дороги, и так по нарастающей. Ответвления от главных магистральных путей разрешалось строить частным подрядчикам. Железнодорожная сеть, построенная за эти пятнадцать лет, должна была связать воедино западные и южные окраины империи с центром страны, а на востоке дойти до Екатеринбурга. Параллельно железнодорожным путям началось строительство шоссейных дорог с гравийным покрытием. То есть создавались мощные транспортные жгуты, которые скрепляли империю воедино и давали толчок дальнейшему экономическому развитию. За счет унификации производства и строительства Павел Петрович надеялся снизить стоимость километра пути с шестидесяти до сорока тысяч рублей, а ежели удастся, то и более. Большим плюсом являлась быстрая окупаемость строительства – за три-пять лет.

В лице Павла Петровича Мельникова я нашел прекрасного организатора и ученого. Выпускник Института корпуса путей сообщения, он еще в молодости обнаружил большие способности к механике и инженерии. После окончания института он посетил Англию, чтобы перенять опыт островитян в железнодорожном строительстве. По возвращении на родину он был назначен в комиссию по планировке и постройке железной дороги Москва – Петербург, где сразу проявил свои таланты инженера и организатора. Опыт, приобретенный при строительстве, он изложил в учебнике «О железных дорогах», ставшем пособием для новых выпускников его альма-матер – института путейцев. Он же настоял на применении паровых экскаваторов для земляных работ. Десять экскаваторов, произведенных на Александровском заводе, работали на всем протяжении пути, заменяя ручной труд на трудных участках. Помимо экскаваторов Александровский завод под руководством Матвея Егоровича Кларка произвел две дюжины паровых катков. Это были неказистые на вид паромобили с катком, созданные для уплотнения гравийного покрытия. Большого распространения они не получили из-за низкой эффективности и высокой прожорливости. Но, как и в случае с экскаваторами, они позволяли заменить ручной труд, где необходимо. Так как паровые двигатели непрестанно улучшались, я надеялся, что со временем будут созданы и более надежные машины.

Братья Черепановы в 1838 году создали-таки третью модель паровоза и запустили ее в производство. Эта модель стала более чем в четыре раза мощнее, чем первая, и развивала скорость до шестидесяти километров в час. Вторая модель была лишь немного мощнее первой, но затратнее в производстве, потому только два паровоза второй модели использовались на линии Москва – Петербург. Увеличивающаяся сеть железных дорог требовала все больше паровозов, поэтому помимо Криворожского паровозостроительного завода производство паровозов было налажено на Александровском заводе в Петербурге и на Камско-Воткинском.

Помимо железных дорог в империи активно протягивались телеграфные линии. При гигантских размерах страны телеграф стал незаменим. Линии прокладывались вдоль дорог, а релейные станции стали привычной частью русского ландшафта. Борис Семенович Якоби, усовершенствовавший телеграфный аппарат, наладил его производство на Московском электротехническом заводе. Половина продукции этого завода шла на экспорт, а вторая половина полностью покрывала нужды империи. Вовремя лицензированный аппарат позволил поначалу практически монополизировать европейский рынок и даже поставлять телеграфные аппараты в США. И, хотя со временем в Европе появились свои производители, такие как Сименс, наши позиции на этом рынке оставались очень сильными. Electrical Instruments Company, созданная для экспорта телеграфных аппаратов в Европу, превратилась в транснациональную компанию, с офисами во всех столицах Старого Света и производством в Англии, Пруссии и Швейцарии.

Идею создания Академгородка я вынашивал еще до моего восшествия на престол, но только в 1838 году она осуществилась. На самом деле крупные университетские центры типа Кембриджа или Сорбонны существовали со времен Средневековья, но новизна Академгородка была в симбиозе науки и производства. Что-то наподобие лаборатории Эдисона, возникшей в конце XIX века, но на порядок больше и в разных направлениях. Через этот проект мы хотели отобрать наиболее талантливых ученых и создать базу для разработки и внедрения новых технологий. Екатеринбург был выбран не случайно, ибо такой центр способствовал развитию Сибири и находился подальше от любопытных глаз. Так, в частности, в Академгородке разрабатывались новые модели паровых двигателей, самопишущие телеграфные аппараты и новые методы по переработке нефти. Я надеялся, что вскоре кто-то сумеет создать печатную машинку, что должно заметно облегчить делопроизводство. Прототипы таких машинок существовали уже более века, но до той стандартной печатной машинки с двигающейся кареткой никто пока не додумался. Общую идею я озвучил, а остальное должна была сделать русская смекалка.

Глава 47

Длинная очередь выстроилась у хлебного магазина, запрудив всю неширокую, грязную улицу с чавкающей от дождя грязью. Люди стояли понуро. Год выдался неурожайным. Зима пришла очень рано – первые морозы начались еще в конце октября – и оказалась суровой, а весна и лето выдались исключительно сухими, что погубило и озимые, и яровые посевы. За последние десять лет крестьяне привыкли к хорошим урожаям, и тем тяжелее стало вновь почувствовать угрозу голода.

Расширение наделов и небольшие ссуды позволили крестьянам поднять крепкое хозяйство, прикупить скотину и инвентарь. Казалось, что жизнь в селе Боголюбово окончательно устаканилась, войдя в привычную колею, где следующий год мало чем отличается от года предыдущего. Все, кто подлежал отселению, уже уехали, а молодое поколение в большинстве своем уезжало за Урал, где свободной земли было во множестве, или в города, где растущие заводы требовали новых рабочих рук. Оставались только те, кто наследовал надел, так как закон о минимальном размере надела на душу не позволял делить землю ниже установленной нормы в пять гектаров.

Смоленская губерния оказалась не готова к неурожайному году, и хлебные магазины были заполнены едва ли наполовину. Помогла железная дорога, которая еще только строилась, ибо это позволило завезти хлеб из других губерний, не пострадавших от засухи. Вдобавок пострадавшие районы освобождались от уплаты налогов на два года, что позволило засеять поля пшеницей, которая ранее продавалась для уплаты налогов. Вот и стоял сейчас Гаврила Никитич у своей телеги, ожидая, когда подойдет его очередь.

– Прорвемся, Гаврилыч, – сказал стоявший радом Макар, который всегда отличался неисправимым оптимизмом.

– Тебе легко говорить, – ответил Гаврила, – у тебя детишки-то взрослые, да и дочь в город переехала. А у меня двое младших еще под стол ходят.

– Оно-то, конечно, так, – ответил Макар, – но я ж тебя знаю. Небось на черный день горбушку-то припрятал.

– Да сколько ее, горбушки-то той, – горестно вздохнул Гаврила. – Ну да ладно, пустое это все. Вона очередь наша подошла. – Он взял лошадь под уздцы и подвел ее к широким воротам склада.

Загрузившись, соседи не спеша поехали обратно в родное Боголюбово. А вечером Гаврилу ждал разговор со старшим сыном Иваном, который год назад вернулся из армии и помогал отцу по хозяйству. Гаврила понимал, что придет время, когда его старший остепенится и решит отселиться, но в глубине души надеялся, что это произойдет нескоро и к тому времени младшие вырастут и смогут помогать в поле.

Когда большая семья поужинала и стол опустел, младшие соскочили с лавки и полезли на печку, а старший сын остался сидеть за столом, выжидая, пока все уйдут.

– Бать, я хотел с тобой поговорить, – сказал Иван, пряча глаза.

– Чего тебе, – ответил Гаврила, поглощенный мыслями о предстоящей посевной.

– Я енто, вот што подумал, – сказал Иван, – я в город переехать хочу.

– А чего ты в городе потерял-то? – недовольно буркнул Гаврила. – Чай я тебя куском хлеба не попрекаю, да и работник из тебя хороший. Вот девку себе найдешь, женишься и отселяйся тогда. А так чего-то?

– Я вот на завод пойти думаю. Дмитрий недавно приезжал и говорит, что им там люди нужны. А ежели опытным мастером стану, то и деньги хорошие платить будут.

Друг Ивана, Дмитрий, уехал в Минск на заработки еще год назад. Поступив на недавно открытый механический завод, производящий паровые котлы, поршни и узлы для ткацких станков, он получил постоянную работу в прессовальном цеху. Работа была нелегкой, но и деньги платили неплохие. А теперь, приехав навестить родных, Дмитрий старался переманить к себе Ивана, своего друга детства. Чай вдвоем в большом городе веселее.

– Я-то думал, что тебе и у нас хорошо, – вздохнул Гаврила. – Оно-то, конечно, сейчас времена нелегкие, но вскорости полегшее станет. Так шо ты не переживай.

– Так я ж не поэтому. Я учиться хочу. В городе я смогу школу окончить и мастером стать. Да и работа эта мне интереснее, чем в поле пахать.

– Отговаривать тебя я не буду, – вздохнул Гаврила, любивший своего старшего. – Ты только в посевной помоги, а там и уезжай себе с богом. Нам еще картофель впервой садить. Так шо без тебя не справимся.

– Хорошо, – ответил старшой, – я уеду после посевной. Там глядишь, и Савва подрастет и тебе в помощь будет. Вона какой здоровый растет, – сказал он и улыбнулся, глядя на здоровяка Савву, который играл на печи с младшим братом Петей.

Глава 48

– А ну-тко дай мне, Тимофеич, – крикнул Михась худому и жилистому мужичку, который выходил на топкий берег мелководной, но быстрой речушки. Тимофей Митрохин, которого Михась звал Тимофеич, передал тяжелый молот товарищу. Тот в своих высоких, до колена, сапогах захлюпал по ледяной воде к невысоким сваям, качаемым течением. Раз, два, еще несколько сноровистых ударов молотом – и первая свая прочно вошла в песчаное с мелкой галькой дно. За полчаса он забил все восемь свай и вышел на берег. Несмотря на то, что вокруг воцарилась весна и в воздухе витал неуловимый аромат хвои, вода в речушке оставалась ледяной, и стоять в ней, даже в высоких сапогах, было настоящим мучением. Но Михась слыл опытным старателем и за те годы, что провел в тайге, привык к повседневным тяготам. Как говорили мужики в их небольшом поселке: «Забурел».

Несмотря на свои двадцать семь лет, Михась считался среди старателей старожилом. Родился он под Гродно в небольшой деревушке, но после начала реформы, еще подростком, переехал с родителями под Екатеринбург, где семья получила надел. Отслуживши положенный год в армии, в деревню молодой человек не вернулся. Работать в поле он не любил, и в деревне ему было скучно. А посему он осел в «столичном» Екатеринбурге, где несколько лет работал, где придется, успев побывать и рабочим, и шахтером, и грузчиком. Но и эта жизнь оказалась ему не по нутру. Михась любил выпить в компании друзей и перекинуться с ними в картишки, а денег на такую жизнь у него не хватало. В итоге он нанялся старателем на один из приисков купцов Поповых[36], где и проработал два года. Приобретя опыт, молодой старатель с еще несколькими парнями решил вести поиски золота самостоятельно. Оно, конечно, дело рискованное, но в случае успеха баснословно прибыльное. Так он стал одним из первых, которые двинулись в тайгу на поиски золота. Тех, кто положил начало «Сибирской золотой лихорадке». Митрохин, в отличие от товарища, не был авантюристом и попал в старатели скорее из отчаяния, чем по нужде. Потомственный тамбовский крестьянин, он из года в год возделывал свой надел и к тридцати годам имел троих детей. Казалось, что размеренная жизнь Тимофея так и продолжится, принося небольшие житейские радости и несчастия. Но случилась беда. Когда Тимофей был в отъезде на ярмарке, произошел пожар, в котором сгорела вся его семья. Так в одночасье Митрохин лишился и семьи, и дома. Соседи помогли отстроить новый дом, но что-то в Тимофее надломилось. Не мог он более находиться там, где все напоминало ему о былых счастливых днях. А посему через год после случившегося он продал свой надел и подался в старатели, надеясь вдали от родных мест обрести покой.

В одном из небольших таежных поселков, куда занесла его судьба, он познакомился с Михасем и примкнул к его артели. Разные по натуре, они каким-то образом ладили, и товарищ, на правах старожила, обучал Митрохина тонкостям профессии. Старательская судьба, она нелегкая. Не каждый может изо дня в день по колено в ледяной воде промывать кубометры породы, терпеливо выискивая золотые крупинки. А сколько народу изошло при этом! Кто сгорел от лихоманки, кто проиграл все заработанное в карты, кто просто сгинул без следа в тайге. Но были и такие, кому улыбнулась фортуна, сколотившие состояние на удачной россыпи. И рассказы об этих редких счастливцах, преувеличенные молвой, разносились по широким сибирским просторам, дабы привлечь в свои силки следующих искателей счастья.

В поселке, что возник недалеко от быстрой сибирской речки, ютилось два десятка мужичков. Поселок представлял собой несколько низких срубов, наполовину врытых в землю. Обычно старатели, дабы сэкономить время, рыли землянку, и лишь ежели в песке находилось золото, то обустраивались более основательно, делая из землянки невысокий сруб. Имелась в поселке даже своя баня, в которой мужички отпаривались по воскресеньям.

Михась с Тимофеем прибыли в поселок всего два дня назад. И поставив пока лишь палатку, занялись сооружением желоба вверх по реке, в двух километрах от поселка. До этого они уже пытали счастье в двух местах под Томском, но, увы, пока на их долю выпало лишь немного золотых крупинок. Вот они и перекочевали на новое место, привлеченные слухами о новом месторождении. «Кто знает, – думал Михась, – авось на этот раз мне повезет».

Глава 49

В 1839 году в империи разразился экономический кризис. Он был тем более неожиданным, что за последние десять лет экономика стабильно росла и казалось, что ничто не может нарушить столь хорошо сложившийся распорядок. Но законы рынка взяли свое. Вдобавок 1839 год выдался неурожайным, точнее, катастрофически неурожайным. Неурожаи случались почти каждый год, но в огромной стране это были локальные явления, и до голода дело не доходило. Потому как в пострадавшие районы завозили зерно из районов, не пострадавших от капризов погоды. Но в 1839 году плохие погодные условия привели к неурожаю в главных черноземных районах империи: Новороссии и Кубани. Да и другие районы европейской части страны пострадали не меньше. Вдобавок экономический подъем последних десяти лет породил большое количество мелких банков и акционерных обществ, не обеспеченных наличностью, которые в итоге полопались, положив начало экономическому кризису. Все это стало неприятным сюрпризом, ибо сократившийся в связи с неурожаем экспорт зерна уменьшил поступление валюты, а крах банков и оказание помощи пострадавшим от голода районам породили нехватку наличности.

Несмотря на заранее принятые меры, зерна в хранилищах хватало лишь наполовину. Где местные власти не подсуетились, средств не хватило, и если бы не железные дороги, то страна впервые за много лет столкнулась бы с угрозой настоящего голода. Но благодаря тем немногим железным дорогам, что удалось построить, мы смогли оперативно доставить зерно в пострадавшие районы. Хорошо, что в Сибири урожай выдался хорошим и зерно из-за Урала буквально спасло тысячи жизней.

Помимо прямой помощи зерном началось ускоренное внедрение новых культур, таких как картофель и кукуруза. Крестьяне, консервативные по натуре, считали картофель «чертовым яблоком» и отказывались его засеивать. Но так как одним из условий получения помощи от государства стало внедрение новых культур, многие крестьяне волей-неволей стали засеивать свои поля картофелем, а в Новороссии и на Кавказе еще и кукурузой. Забегая вперед, скажу, что в течение десяти лет это позволило снизить зависимость от урожая зерновых и служило некой «подушкой безопасности» в неурожайные годы. Потихоньку внедрялись селекционные семена. Десяток сельхозакадемий, созданных за эти годы в империи, довольно успешно занимались селекцией семян, но эти семена в основном использовались в больших хозяйствах, производящих зерно на экспорт. Но прошедший неурожай показал необходимость повышения жизнеспособности семян и их урожайности. Это требовало дополнительных субсидий от государства, но мера эта была необходима и окупалась через повышение урожайности.

Для решения кризиса наличности требовалось увеличить добычу золота. Еще в начале тридцатых годов мы разрешили частный промысел и ввели единый налог на добытое золото в размере десяти процентов. А после обнаружения первых золотых россыпей в Сибири в стране началась настоящая золотая лихорадка, позже прозванная «Сибирской золотой лихорадкой»[37]. Тысячи людей двинулись за Урал в надежде разбогатеть. Но, увы, это удалось лишь немногим. Этот поток искателей наживы значительно оживил сибирскую жизнь. Возле приисков стихийно возникали поселки, появилось множество мелких предприятий, ведь старателей требовалось снабжать всем необходимым, начиная от еды и инструментов и кончая лошадьми для приисков и фуража для них. Все это происходило на фоне переселения крестьян за Урал и становления отечественной промышленности и добавляло еще больше перца в тот бурлящий котел, которым стала Сибирь после начала реформ.

Что интересно, на фоне происходящего появился и наш отечественный Джек Лондон. Правда, его звали Матвей Рогожин. Проработавши старателем у купца Казанцева два года, он решил попробовать себя на литературном поприще. И первый же его роман «Таежное золото» принес ему необычайную популярность. Что интересно, став популярным, Матвей не переехал в Москву, а остался жить в Томске, где осел, когда оставил прииск. Романы Рогожина приобрели широкую известность за границей, где он стал одним из первых действительно популярных российских писателей. Это было немаловажно, ибо образ «дикой России, или Татарии», складывающийся из европейских газет, не способствовал хорошему имиджу империи, а Рогожин стал одним из первых, кто рассказал европейскому читателю о настоящей России.

Но помимо частной инициативы, мы снарядили десятки экспедиций на поиски золота. Все это в долгосрочной перспективе привело к тому, что уже в сороковых годах Россия стала мировым лидером по добыче золота, и даже после начала калифорнийской золотой лихорадки в США в империи добывалось не меньше золота. А ведь еще не были разведаны месторождения на Аляске. Это позволяло со временем, после увеличения запасов, перейти на золотой стандарт.

Дабы упорядочить бардак в банковском секторе, ужесточили новые правила выдачи лицензий банкам и увеличили долю резервирования. Благодаря четкой финансовой политике Егора Францевича[38], несмотря на экономический кризис и крах нескольких банков, рубль остался стабильным. Но принятые меры, в основном законодательные, должны внести больший порядок в стихийно выросший банковский сектор.

К концу 1841 года кризис сошел на нет. Вдобавок к концу тридцатых годов часть запущенных проектов начала приносить прибыль, что увеличило бюджетные поступления и позволило дать налоговые послабления пострадавшим районам. Так что Рождество 1841 года народ в империи встречал как никогда весело. Голод и неуверенность остались в прошлом, а будущее, ну кто его знает, что готовит нам будущее?

Глава 50

Дождь, что методично капал по тесаным доскам крыши, лишь усиливал внутреннюю тоску. Этого известия Александр Гаврилович Ротчев ожидал уже давно, но когда приказ все-таки пришел, тоска накатила волной, да еще этот проклятый дождь, льющий не переставая целые сутки, лишь усугублял и без того мрачное настроение. А дело было в том, что Российско-американская компания уполномочивала Александра Гавриловича продать колонию со всем недвижимым имуществом и просила поскорее найти покупателя.

За три года, проведенных в Калифорнии, Александр Гаврилович влюбился в это благодатное место с гораздо более мягким, чем на родине, климатом. Крепость Росс стала его домом, новой родиной. Гостеприимство Ротчевых славилось по всему Калифорнийскому побережью, и многие путешественники в этом богом забытом краю находили радушный прием в его доме.

– Не грусти, – мелодичный голос жены вывел Александра Гавриловича из охватившего его оцепенения. – Ты ведь сам говорил, что это неизбежно. Тем более что ты все-таки соскучился по Петербургу – Руки жены обняли его сзади, и ее щека коснулась его.

– Но здесь мы были счастливы. Да и детям здесь привольно. Вон как Миша вымахал-то. Ты-то хоть рада, что мы возвращаемся?

– Не знаю. Конечно, я тоскую по родным и по Петербургу, но здесь нам хорошо. Мне будет не хватать здешнего солнца и воздуха.

– Я тоже, вот и на душе муторно как-то. Впрочем, еще нужно найти покупателя. Компания советует обратиться к Джону Саттеру[39]. Есть тут один француз, который торговал в Ситке. У него недалеко от нас есть пастбища. Надо будет поехать к нему и переговорить.

Через две недели у небольшого форта причалила одномачтовая шхуна, c которой по трапу сошел на берег молодой господин в сером, английского сукна костюме. У причала его ожидал другой господин, в темно-сером сюртуке. Встречающий оказался еще молодым мужчиной, среднего роста, с небольшими усиками и быстрыми, цепкими глазами.

– Господин Ротчев, рад вас видеть. Надеюсь, что ваш небольшой вояж не был утомительным.

– Рад нашему знакомству, господин Саттер. Океан оказался на удивление спокоен, и даже наоборот, мы шли медленнее из-за слабого ветра. Благо ваше поселение находится неподалеку.

– Я немного удивился вашему приезду. Не каждый день ко мне приезжают столь высокочтимые особы, как вы.

– На самом деле я к вам по делу, господин Саттер, но не откажусь от вашего гостеприимства, дабы побеседовать приватно.

– С превеликим удовольствием. Садитесь в мою пролетку, а дома я распоряжусь насчет обеда, и мы сможем обсудить то дело, по которому вы сюда приехали.

Дорога к дому плантатора вела через небольшую апельсиновую рощу, за которой раскинулось несколько огромных платанов, покрывших своей тенью небольшой деревянный дом, выкрашенный в белый цвет.

Когда они подъехали, слуга-индеец распряг лошадь и отвел ее в стойло. Г-н Саттер тем временем проводил своего гостя вовнутрь, распорядившись насчет обеда. Откушав, собеседники уселись в красивых, но неудобных креслах в небольшой гостиной с камином.

– Вам виски или вино, господин Ротчев? – спросил хозяин.

– Я предпочту вино, – ответил гость. Когда напитки были разлиты, Александр Гаврилович озвучил причину своего визита: – Я уполномочен Российско-американской компанией продать наши поселения в заливах Бодега и Росс. Руководство компании высоко оценило вашу службу в Ситке и посоветовало обратиться к вам. Вы, как мне известно, ищете новые земли для пастбищ, поэтому мое предложение может быть выгодно всем.

Господин Саттер промолчал несколько мгновений, обдумывая услышанное, а потом ответил:

– Я уже обращался с просьбой о покупке дополнительных земель к мексиканским властям, но пока не получил ответа. Вы же знаете, как долго они рассматривают любые просьбы. Ваше предложение действительно интересно, но я желал бы увидеть ваши поселения, прежде чем обсуждать детали.

– Это не составит труда. Мы можем вместе отправиться туда на моей шхуне. Уже завтра утром мы будем на месте, и вы сможете осмотреть фермы и поселение. После чего мы сможем обсудить условия сделки.

– Ну что ж, дайте мне час, и я буду готов к отплытию. У вас есть нотариус?

– Мы воспользуемся услугами местного нотариуса из Сан-Франциско.

– Вы имеете в виду мистера Апарисио?

– Его самого. Как я вижу, вы тоже с ним знакомы. Впрочем, – усмехнулся Александр Гаврилович, – не так уж много нотариусов можно найти в наших краях, так что это неудивительно.

– Да, я уже имел честь пользоваться его услугами. Как вы точно заметили, мистер Апарисио – единственный нотариус на сто миль вокруг. Впрочем, я ему доверяю. Если вы не против, мистер Ротчев, я вас ненадолго оставлю, чтобы собраться.

– Я подожду вас здесь, если вы не возражаете…

Через полтора года после этой беседы, 31 декабря 1841 года, русские поселенцы навсегда покинули Калифорнию. Большинство из них переселилось в Ново-Архангельск, что на русской Аляске.

Глава 51

Решение оставить крепость Росс, которую в будущем назовут Форт-Росс, оказалось непростым. Как-никак это был наш хоть и небольшой, но форпост в Калифорнии. Учитывая, что Калифорния была слабо заселена, имелась возможность создать русский анклав, направив туда переселенцев. Но с севера находился Орегон, который, согласно договору, принадлежал американцам и англичанам. Вдобавок англичане основали форт на месте будущего Ванкувера, преградив дорогу возможной нашей экспансии. С юга лежали мексиканские земли, а с востока потихоньку начали просачиваться американцы. Конечно, можно было расшириться на запад, навстречу американцам, или на юг, за счет мексиканцев. Но это требовало больших средств, которых мы не имели. Я вспоминал ура-патриотов из своего времени, которые кричали о предательстве и, мол, не оставь мы Форт-Росс, вся Калифорния стала бы нашей. На самом деле в крепости проживали менее сотни русских да еще две сотни алеутов и индейцев. Путь от Петербурга до Калифорнии занимал год. Для доставки нескольких тысяч поселенцев и солдат требовался флот. И вообще, чтобы претендовать на что-нибудь в этих отдаленных землях, требовалось содержать сильный флот, так как на море господствовали англичане. В США проживало более пятнадцати миллионов населения, и они с вожделением поглядывали на слабозаселенные западные земли, которые, кстати говоря, и заполучили в результате Американо-мексиканской войны в 1846 году. Поэтому в долгосрочной перспективе Калифорния нам не светила, и я предпочел синицу в руке в виде Аляски. Тем более что Сибирь, Дальний Восток и казахские степи оставались малоосвоенными. В итоге мы продали калифорнийские поселения за сорок тысяч рублей. Из них десять тысяч, за движимое имущество, получили наличными. Еще двадцать тысяч были выплачены в течение пяти лет поставками продовольствия на Аляску. Остальные десять тысяч мы так и не увидели, ибо господин Саттер нас попросту кинул на оставшуюся сумму. Правда, вскоре после этого он и сам прогорел на наскольких неудачных сделках во время золотой лихорадки. Вот такая вышла капиталистическая справедливость.

Дабы усилить наше присутствие на Аляске, за пятнадцать лет туда переселились четыре тысячи человек. Помимо существующих были основаны еще два десятка поселений, в основном вдоль прибрежной полосы. В Ново-Архангельске мы устроили базу для небольшого Тихоокеанского флота, который состоял из пяти шлюпов. Заодно пополнился и местный гарнизон до двухсот солдат и офицеров. Несмотря на столь малые цифры, в таких отдаленных и малозаселенных местах это считалось внушительной силой. Завезенные переселенцы занимались рыбной ловлей и ремеслами, некоторые умельцы даже выращивали овощи и фрукты в теплицах. Увы, земля и климат Аляски оказались малопригодными для земледелия, отчего большинство провизии поставляли наши купцы из Охотска и англичане посредством компании Гудзонова залива.

Пока золота на Аляске и Юконе не обнаружили, никто на нее особо не зарился. Что давало нам необходимое время для усиления нашего там присутствия. Вот освоим Дальний Восток, тогда и Аляску покрепче к себе привяжем. Пока же содержание гарнизона и поселенцев обходилось нам в копеечку, ибо Русско-американская компания являлась детищем убыточным. И я был единственным, кто знал, что лет через пятьдесят эти вложения окупятся с лихвой. В 1840 году началась первая опиумная война между англичанами и китайцами. Заранее зная, что эта война сильно ослабит империю Цин, я понял, что наконец-то настал благоприятный момент для присоединения Приамурья и проникновения в степи Монголии. Земли эти были слабо заселены, а посему представлялось возможным колонизировать их русскими переселенцами. Накопившая силы империя была готова к экспансии на восток.

Глава 52

С утра над рекой стоял густой туман, отчего маленькая флотилия двинулась в путь ближе к полудню, когда июньское солнце уже начало припекать. Флотилия состояла из паровых корветов «Шилка» и «Аргунь», каждый из которых тянул на буксире небольшую баржу с углем, и из сотни лодок, баркасов, вельботов и плотов. Экспедицию возглавлял Николай Николаевич Муравьев, недавно назначенный восточносибирским губернатором. Несмотря на слабое здоровье, Николай Николаевич был человеком с кипучей энергией, и руководство столь отдаленной провинцией из Иркутска оказалось для него чересчур скучным. Поэтому он решил лично встать во главе полуторатысячного отряда для исследования русла реки Амур и основания в этих краях первых русских острогов. После исследования дельты Амура и выхода в Тихий океан один батальон из состава экспедиции должен был погрузиться на транспорты под командованием Федора Петровича Литке и направиться в Петропавловск-Камчатский для усиления тамошнего гарнизона. Перед отъездом на место назначения в Иркутск Николай Николаевич имел продолжительный разговор с императором о перспективах развития русского Дальнего Востока. Поток переселенцев на восток за последние десять лет создал крепкую основу для дальнейшего продвижения в Приамурье – к берегам Тихого океана. Вот и обсуждали, как это можно сделать, не вызывая конфронтации с южным соседом. Цинский Китай уже давно миновал период своего расцвета и значительно ослаб с тех пор. На этом и строился расчет. Приамурье было слабо исследовано, и прежде чем закрепиться в этих местах, требовалось разузнать, насколько Амур судоходен. Этим молодой губернатор и занялся, как только обосновался в Иркутске. К экспедиции готовились всю зиму и часть весны. За это время успели построить два корвета, лодки и баркасы, запастись продовольствием и порохом.

Корветы собрали в Сретенске, а котлы для них завезли из Иркутска, где два года назад открылся механический завод. В основном он производил сельхозинвентарь для растущей волны переселенцев, но недавно освоил производство паровых котлов и иных механизмов, потребных для строительства речных пароходов. А возле него уже строился новый завод для производства пушек и ружей, дабы обеспечить забайкальские войска собственным вооружением и не перевозить его через тысячи километров из Екатеринбурга. Выросший как на дрожжах Иркутск стал столицей Восточно-Сибирской губернии и трамплином для последующего освоения Дальнего Востока. В связи с чем город начал приобретать европейский вид, обстраиваясь площадями и каменными общественными зданиями.

В поход тронулись в середине мая, предварительно уведомив цинских чиновников. Сплав оказался сложным – порою лодки, не справившись с течением, сталкивались друг с другом или налетали на камни и прибрежные отмели. Длинный караван из разночинных судов растянулся вдоль по реке, затрудняя снабжение. Тихоходные баржи с провизией и фуражом отставали, из-за чего первые дни люди и лошади голодали. В итоге Муравьев приказал держать двухдневный запас провианта на каждом судне и к вечеру, останавливаясь на ночевку, водить на выпас лошадей. Это замедлило сплав, но зато внесло порядок в разрозненное до сего момента передвижение. Вдобавок, из-за снижения скорости, баржи успевали догнать флотилию, что значительно облегчало передвижение.

Все в экспедиции боялись вспыльчивого нрава губернатора. Муравьев не давал поблажек ни себе, ни другим, неумолимо двигаясь к намеченной цели. Трудно было предположить в этом невысоком и худощавом теле столь кипучий темперамент и несгибаемую волю. Когда Николай Николаевич кричал на нерадивого здоровяка лейтенанта, по вине которого баржа села на мель и дала течь, всем казалось, что губернатор выше провинившегося офицера, который, вжав голову в плечи и держа руки по швам, получал начальственных звездюлей. Но, тем не менее, Муравьева любили как отца и командира, который хоть и строг, но о подчиненных заботится и в обиду не дает.

День выдался солнечный, и река отсвечивала бликами, создавая причудливый танец света. Впереди шли две лодки, измеряя фарватер, дабы более тяжелые корветы и баржи не напоролись на мель. За три недели люди приспособились к тяготам пути, и флотилия шла споро. Муравьев сидел на палубе своего флагмана «Аргунь», записывая в дневник все важные происшествия вчерашнего дня и рассматривая очертания реки, нанесенные на карту за последние дни. Вчерашний день выдался суматошным – сильный ливень затруднял видимость, и баржи в очередной раз отстали. Пришлось пристать к берегу и под дождем организовывать лагерь, дожидаясь отставших. Реку штормило, и командующий боялся, что одна из барж опять села на мель, затрудняя продвижение остальным. Но ближе к полуночи отставшие суда подошли, и Муравьев, наконец-то, заснул. Вот и не вышло занести в дневник все произошедшее за день.

К концу июня Николай Николаевич рассчитывал добраться до Александровского поста – острога в устье Амура, основанного четыре года назад капитаном Литке. Здесь его должна была дожидаться эскадра уже контр-адмирала Литке в составе трех транспортов и двух фрегатов, посланная для усиления российского присутствия на Тихом океане. Будет ли адмирал дожидаться его в назначенный срок – этого губернатор не знал, ибо море – стихия непредсказуемая. Правда, Литке имел четыре месяца в запасе и, будучи опытным мореходом, имел все шансы прибыть в срок.

Через две недели, пройдя озеро Кизи, речная флотилия достигла, наконец, берегов Татарского пролива, и первое, что Николай Николаевич увидел, подходя к Александровскому посту, – это высокие мачты транспорта «Афон» и развевающийся на них Андреевский флаг.

Адмирала Федора Петровича Литке приказ императора вновь отправиться на Дальний Восток вначале огорошил. Ведь чуть более года назад он вернулся из тяжелейшего плаванья в эти отдаленные края и рассчитывал пару лет провести на столь любимой Балтике. Но такова она – моряцкая судьба, все норовит забросить тебя подальше от родины. Николай Павлович подсластил пилюлю, произведя капитана Литке в контр-адмиралы, но и ответственность на нем лежала куда большая. Он должен был, возглавив небольшую эскадру из трех фрегатов и шести транспортов, довести ее в целости и сохранности через половину земного шара в Ситку и в Петропавловск. Откуда проследовать к устью Амура и встретить там в назначенный срок губернатора Муравьева, дабы закрепить те края за Россией. Транспорты везли грузы и переселенцев в Русскую Америку и на Камчатку. Именно поэтому империи требовался надежный выход в Тихий океан, дабы иметь более прочную связь с этими отдаленными уголками империи. Во время прошлой экспедиции Литке исследовал устье Амура и доказал, что Сахалин является островом. Тогда же он основал Александровский пост в устье Амура и Ивановский острог на юге Сахалина. Новая, более мощная эскадра имела целью усилить российское присутствие в этих местах.

Из Петербурга эскадра отбыла в августе и без особых приключений пересекла Атлантический океан и прошла мыс Горн. Но в Тихом океане корабли попали в шторм, и лишь через три дня всем судам удалось вновь воссоединиться. Благо маршрут был знакомым и большинство капитанов ужу ходили по нему, в том числе и под командованием самого Литке. У двух транспортов после шторма оказался поврежденным рангоут, но решили устранять повреждения, не заходя в порт. К Новому году эскадра, наконец, достигла Ново-Архангельска – столицы Русской Америки – и оставалась там месяц. За это время моряки отдохнули и привели в порядок истрепанные долгим плаванием корабли. В Ново-Архангельске имелась небольшая верфь, которая в основном строила небольшие суда типа ботов и шхун. Заодно на ней приводили в порядок транспорты, которые доходили до Аляски значительно потрепанными. Прибытие кораблей из метрополии всегда становилось большим событием для жителей отдаленной колонии. Население Ново-Архангельска насчитывало полторы тысячи человек, включая гарнизон и двести местных индейцев, принявших православие. Поэтому экипаж корабля в сто и более человек на время существенно увеличивал население маленького городка, внося свежую струю в устоявшийся быт этой отдаленной провинции. Ну и, конечно, корабли привозили товары, провизию и новых поселенцев, без которых колония не смогла бы существовать. От чего прибытие столь большой флотилии, доселе невиданной в этих широтах, стало настоящим праздником. Тем более что один фрегат оставался в Ново-Архангельске, для усиления Российской тихоокеанской эскадры.

Заполнив трюмы мехами и шкурами взамен выгруженных товаров, Литке покинул гостеприимную столицу Русской Америки и, посетив по пути Кадьяк, отправился на запад, в Петропавловск, куда и прибыл к середине марта. На Камчатку флотилия доставила необходимые товары и два десятка пушек для небольшого гарнизона. Вдобавок в Петропавловске адмирал оставил два фрегата и два транспорта из своей эскадры для усиления российского присутствия в этих местах. А в середине июня адмирал, как и обещал, бросил якорь у Александровского поста, чем несказанно обрадовал десяток солдат, оставленных там гарнизоном.

Сержант Иван Седов был одним из немногих русских, которые родились и жили на Камчатке. Всего на громадном полуострове жило около семи тысяч русских переселенцев, включая гарнизоны и экипажи небольшого Тихоокеанского флота. Большинство жителей прибыли на Камчатку после крестьянской реформы 1827 года, прельстившись освобождением от налогов на целых двадцать лет. Помимо них на Камчатку сослали немало дворян за участие в заговоре против императора. Связь с метрополией осуществлялась по морю, но корабли приходили редко, раз в несколько месяцев, поэтому переселенцы жили уединенно на огромных пространствах полуострова.

Отец сержанта служил на бриге «Быстрый», и, видимо, любовь к морю передалась Ивану от него. Отслужив положенный год в армии, Иван решил остаться на сверхсрочную службу и записался в морскую пехоту, роту которой создавали на Камчатке. Когда в 1836 году в Петропавловск зашел шлюп капитана Литке, Седов уже дослужился до сержанта. Команда брига «Байкал» в пути оциножила, и требовались люди взамен оставшихся на берегу. Иван был одним из тех, кто записался в команду. Благо начальство этому не препятствовало, тем более что капитан имел при себе распоряжение императора оказывать его экспедиции всяческое содействие.

Плавание оказалось трудным. Земли эти были слабо изведаны, и многое лишь предстояло нанести на карту. Море часто штормило, а частые туманы замедляли каботажное плавание. Двигаясь по карте, составленной Крузенштерном, Литке достиг Сахалина, откуда направился в Амурский лиман. Опросив по дороге местных жителей, капитан смог найти устье Амура и таким образом доказать, что он выходит в океан. Не рискуя подняться вверх по реке на шлюпе, Литке оставил его в небольшой бухте, а сам на лодке с небольшой командой поднялся на тридцать километров вверх по реке. Обследовав устье реки, капитан вернулся на «Байкал». Было решено оставить пятерых человек под командованием Седова, дабы основать острог и «застолбить» эти ничейные земли за империей. Этому крошечному отряду русских робинзонов, оставили: лодку, инструменты и подарки для местных жителей для обмена на продовольствие[40]. Отряд Седова должен был выстроить острог и дожидаться прибытия поселенцев. А Литке последовал дальше на юг, первым из европейцев доказав, что Сахалин – это остров.

Первую зиму пережили нормально. Иван старался поддерживать хорошие отношения с местными жителями, понимая, что от них зависит выживание его отряда в этих суровых краях. К зиме построили большой сруб, обнеся его частоколом. Благо леса в этих девственных краях имелось в избытке. На лодке они ходили вверх по реке, ловя рыбу и обменивая на продовольствие ножи и сукно. В лесу водилась дичь, что разнообразило рацион. Поздней весной земля достаточно прогрелась для засева пшеницы, репы и лука. Но, увы, пшеница плохо прижилась, и урожай получился скудным. Пришлось обходиться теми небольшими запасами, что смогли обменять у местных. Лишь на второе лето к Александровскому посту прибыл шлюп из Петропавловска. Оказывается, по пути обратно Литке известил губернатора об острожках, оставленных в устье Амура и на Сахалине, и дал тому карты берегов этих земель, прося подвезти подкрепление. Но, увы, корабль, посланный к Амурскому лиману, не нашел небольшой острог и повернул обратно. И лишь вторая попытка оказалась удачной. Шлюп пришел вовремя, привезя десяток солдат из Петропавловска. Иван мог вернуться домой, но он решил остаться, дабы расширить небольшой острожек и наметить места будущих русских поселений. Корабль привез запасы пороха и муки, поэтому за следующую зимовку сержант не опасался.

Имея немного больше человек в отряде, можно было более детально исследовать Амурский лиман, чем Седов и занимался, пока позволяла погода. И хотя в картографии он не разумел, за год он сумел нанести на карту весь Амурский лиман, включая небольшие острова и отмели. Несмотря на огрехи, это стали первые подробные карты дельты Амура.

Глава 53

Кабинет государя в недавно отстроенной подмосковной резиденции был как две капли воды похож на своих предшественников в Кремле и в Аничковом дворце. Та же светло-кремовая окраска стен, книжные шкафы белого цвета, несколько карт и большая доска на стене, а посреди небольшой письменный стол. В углу все тот же большой стол с креслами вокруг. Видимо, император попросту перевозил убранство кабинета с одного места на другое, уж очень они походили друг на друга.

Павел Дмитриевич Киселев был частым гостем всей череды государевых кабинетов, так как являлся бессменным министром по делам крестьянской реформы, стоя у истоков ее, когда реформа казалась лишь отдаленной мечтой. Помимо официальной должности господин Киселев слыл давним другом императорской семьи и пользовался большим доверием Николая Павловича.

– Рад вас видеть, Павел Дмитриевич, – приветствовал вошедшего государь и пожал ему руку. Государь был одет в новомодный мундир зеленого цвета, состоявший из рубахи и широких шаровар. Только небольшая нашивка свидетельствовала о том, что император является шефом Измайловского полка.

– Здравствуйте, Николай Павлович, – ответил министр, пожимая руку хозяина кабинета.

– Я читал вашу докладную записку, – сказал император, – и нахожу ваше предложение хотя и немного рискованным, но разумным. Именно об этом я и хотел с вами переговорить.

– Николай Павлович, я уверен, что при осторожном выполнении моего плана Россия сможет прирасти новыми землями. Тем паче что за последние десять лет только в Иркутскую губернию было переселено более двухсот тысяч человек, а в Забайкальскую порядка шестидесяти тысяч. А после открытия золота в тех местах желающих переселиться только прибавилось. Так что в тех землях у империи есть достаточно людей для дальнейшего продвижения к Амуру.

– Кого вы предлагаете туда переселить? – спросил император. Министр вытащил карту из большого тубуса и разложил ее на столе, придавив по краям небольшими гирьками. На карте уже были отмечены места будущих поселений.

– На первых порах потребуется четыре тысячи человек для основания восьми острогов в означенных местах. Во-вторых, два полка из Забайкальского казачьего войска. Они к тем местам привычные, да и в случае чего могут за себя постоять. И, ежели вы согласитесь, хорошо бы еще полк пехоты с пушками. На случай столкновений с местными племенами.

– А у вас далеко идущие планы, – усмехнулся Николай Павлович. – А что будет, если Цин решат, что мы вторглись на их территорию?

– Ну, во-первых, юридически эти территории не принадлежат Цин, а во-вторых, именно для этого я и предлагаю послать солдат и казаков, на случай столкновений. Но земли эти для Цин не представляют интереса. Они даже чиновников своих туда не присылают, а посему вряд ли пришлют свои войска. Для них это далеко и неприбыльно.

– Значит, вы уже успели подробно ознакомиться с отчетом Амурской экспедиции, – улыбнулся император.

– Это моя обязанность, Николай Павлович, да и ежели по правде, я давно мечтаю о присоединении этих земель к империи. А сейчас момент самый подходящий: китайцам не до нас, им бы от англичан отбиться. Поэтому вряд ли они будут нам противодействовать.

– Ну что ж, – ответил император, – я тоже думаю, что настал подходящий момент для освоения этого региона. Но уж если мы беремся за это дело, надобно попробовать закрепиться и в степях северной Монголии. Места там малолюдные и поэтому подходящие для нашего туда продвижения. Так что помимо ваших планов в Приамурье подготовьте, пожалуйста, еще один по заселению этих земель. Я думаю, что стоит направить туда казачков и основать несколько острогов для закрепления этих степей за империей. Я знаю, точных чертежей тех мест у нас нет, но экспедиция Сухова должна вернуться через год и привезти более точные карты Монголии. А мы к этому времени сможем подготовиться, чтобы как можно быстрее закрепиться на этих землях. Война Цин с англичанами когда-нибудь закончится, и тогда нам будет труднее осуществить задуманное.

– Хорошо, Николай Павлович, – ответил Киселев, – думаю, что через неделю смогу предоставить вам подробный план с потребными для сего дела ресурсами. Если вы одобряете мои меры по освоению Приамурья, я уже приготовил черновик указа, – министр вытащил из кожаной папки стопку листов и сложенную карту.

– Замечательно, я ознакомлюсь с ним и дам вам ответ послезавтра, – ответил Николай. – А пока давайте обсудим принятые меры по расселению крестьян в Томской губернии. Насколько я понял, многие, приезжая на место, не получили причитающихся ссуд и бедствуют. – Разговор затянулся еще на час. А через два дня император одобрил проект заселения Приамурья и расширения Забайкальского казачьего войска.

Глава 54

В 1840 году пришло, наконец, время экспансии на Дальнем Востоке. Еще в XVII веке русские проникли на эти территории, но Цинская империя была сильна, и в итоге по Нерчинскому договору Россия оставила эти земли, которые признаны ничейными. Так как населения на Дальнем Востоке у нас имелось кот наплакал, дальнейшее продвижение к Тихому океану стало затруднительным. Но за два столетия времена изменились: народу в Забайкалье у нас прибавилось, а Цинская империя пришла в упадок. Так что настал благоприятный момент для продвижения к Тихому океану. Экономика империи росла, и ей был необходим выход в Тихий океан для торговли и развития всего русского Дальнего Востока. У берегов Камчатки и Аляски стало появляться все больше и больше английских и американских судов, и без крепкого присутствия в тех краях империя могла легко потерять эти земли.

Но прежде чем приступить к освоению Приамурья, требовалось разведать эти края. До сих пор в Европе и в России считалось, что Сахалин – это полуостров, и никто наверняка не знал, выходит ли Амур в океан. Конечно, случайные люди бывали в этих краях, но нормальных, подробных карт устья Амура и Сахалина не существовало. И хотя я знал, что Сахалин – это остров и что Амур судоходен, толку от этого было мало без наличия карт этих мест.

Поэтому в 1836 году на Дальний Восток отправилась экспедиция под руководством капитана Федора Петровича Литке, которая доказала, что Сахалин является островом и что устье Амура выходит в океан и судоходно. Заодно Литке по собственной инициативе основал два крошечных поста в тех местах, дабы обозначить присутствие России.

Назначенный в 1838 году восточносибирским генерал-губернатором, Николай Николаевич Муравьев совершил первый сплав по Амуру, доказав, что он судоходен. Заодно мы усилили гарнизон Петропавловска солдатами и артиллерией – на случай конфликта с англичанами. Островитяне давно алчно поглядывали на Китай, и наши претензии на Приамурье могли вызвать конфликт не только с Цин, но и с англичанами. На случай столкновений с китайцами на Дальний Восток были отправлены два полка, и еще два мы набрали среди местных забайкальцев. Таким образом, все оказалось готово для нашего проникновения в эти земли – оставалось дождаться благоприятного момента, который вскоре и представился.

К концу 1830-х отношения между Цин и англичанами ухудшились. Англичане завалили Китай дешевым опиумом, фактически подсадив всю страну на наркотик. Опиум стал настолько популярным среди китайцев, что даже в Иркутске местные иммигранты из Поднебесной курили опий, умудряясь доставать его, несмотря на запрет ввоза опиума из Китая. За опий китайцы расплачивались полновесным серебром, что вскоре опустошило цинскую казну. Отчего не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что с ввозом опиума надо бороться. Но англичане возмущенно кричали о свободе торговли, хотя эту свободу они понимали довольно однобоко, ибо выгоды от такой торговли имела лишь одна сторона. Это положение не устраивало ни одну из сторон. Цин стремились запретить ввоз, а островитяне, напротив, стремились расширить торговлю с Китаем, стремясь захватить этот огромный рынок сбыта. Поэтому англичане искали формального повода, дабы силой заставить Цин допустить английские товары на свой рынок, открыв свои порты для английских кораблей. Когда император Цин объявил Китай закрытым для английских кораблей, англичане сразу же объявили Цин войну. Несмотря на то что этот запрет спровоцировали островитяне, внаглую, нелегально ввозя опиум в Китай. Армия Цин, имея устаревшее вооружение и тактику и вдобавок ослабленная потреблением опиума, не могла противостоять современной европейской армии. Несмотря на подавляющее численное превосходство китайцев, в 1840 году английский флот, в крошево разгромив прибрежные форты, высадил десант, захватив несколько островов у побережья Китая. Именно в этот момент Николай Николаевич Муравьев совершил второй сплав по Амуру, где в июле 1840 года подписал договор с империей Цин в приграничном городке Айгун. Предметом договора стало установление российско-цинской границы. Согласно ему, левый берег Амура, от реки Аргуни до устья Амура, признавался собственностью России, а Уссурийский край, от впадения Уссури в Амур до моря, оставался в общем владении впредь до определения границы. Плавание по Амуру было разрешено только российским и китайским судам и запрещено всем остальным. Таким образом, без единого выстрела к России отошла огромная, малозаселенная территория. Цин не могли позволить себе войну на два фронта, а важность богатых, густонаселенных южных портов Поднебесной значительно перевешивала значение полупустынных северных территорий. Для нас же это означало свободный выход в Тихий океан через Амур, и по заключении договора в Приамурье хлынул поток переселенцев, прельстившись плодородными почвами и наличием золота.

Первая опиумная война окончилась в 1842 году разгромом Китая и подписанием унизительного договора с англичанами, по которому Поднебесная выплачивала огромную контрибуцию, уступала бриттам остров Гонконг и соглашалась открыть свои порты для английских товаров, в том числе и для опиума. Война продемонстрировала слабость Цинской империи прежде всего самим китайцам, и поэтому в результате российско-китайских переговоров в Пекине в конце 1842 года был подписан Пекинский договор, закрепивший за Россией Уссурийский край. Договор также предусматривал обмен посольствами и российскую военную помощь. После окончания войны с англичанами Китай оказался в зависимом положении, и стало ясно, что без реформы армии и администрации Поднебесной грозит стать очередной колонией западных держав. Вследствие чего Цин согласились уступить нам обширные, но пустынные северные земли, получив взамен вооружение и военных инструкторов, которые должны были перекроить Цинскую армию на западный лад. Причем военную помощь они оплачивали. Этот договор был очень выгоден нам, ибо мы, пожав плоды победы англичан, приобрели обширные территории и удобный выход в Тихий океан. Но и китайцы имели от него свою выгоду. Северные территории контролировались Китаем лишь номинально и экономически не представляли интереса для Поднебесной. Зато в результате договора Цин прорвали дипломатическую изоляцию и получили количество ружей и артиллерии, достаточное для вооружения четырех дивизий, а русские офицеры помогали их обучать в соответствии со стандартами и тактикой европейских армий. Эти дивизии «нового строя» должны были стать костяком новой Цинской армии. По крайней мере, китайцы на это очень надеялись.

Некоторые министры высказывали опасения, что столь значительная помощь империи Цин создаст угрозу нашим новообретенным землям, но из истории я знал, что главное не оружие, а кто им пользуется. А воинский дух и умение пользоваться оружием не приобретаются за один год. Поэтому китайской угрозы я не боялся. Зато боеспособная китайская армия могла причинить больший ущерб европейцам в будущей войне, которая, как я знал, была не за горами. Ибо Цин не могли долго терпеть навязанный англичанами договор, который подрывал их экономику и убивал их население, а англичане ни за что не согласились бы на пересмотр договора, который обеспечивал им огромные прибыли. А посему я был уверен, что, укрепив свою армию с нашей помощью, лет через пять китайцы попытаются пересмотреть договор с англичанами, а это означало войну. Да и помощь мы предоставляли не бесплатно. А большие военные заказы позволили за китайские деньги построить и развить производство ружей, артиллерии и пороха на Дальнем Востоке, что укрепляло наше там присутствие.

В этой благостной картине не хватало лишь завершающего мазка, а именно создания порта, который стал бы воротами империи в Тихий океан.

Глава 55

Рождество 1842 года я, как обычно, проводил с близкими. Вся семья готовилась к балу, отчего обычно тихий дворец ожил. Хлопали двери, скрипели половицы паркета, и доносился отдаленный гул голосов. Я же стоял у окна в своем кабинете, наблюдая, как снег, тихо падая, мягким одеялом покрывал все вокруг. Я думал о прошедших годах – о сделанном и о том, что еще предстоит сделать. О том, насколько нынешняя история отклонилась от известной мне реальности.

Главными своими достижениями я считал крестьянскую реформу, освоение Сибири и мир с соседями, что позволило произвести необходимые реформы. Конечно, к этому можно добавить начало промышленной революции и введение всеобщего образования, но эти преобразования зависели от трех вышеупомянутых.

К 1842 году население Российской империи перевалило за 65 миллионов человек, и это несмотря на отделение Царства Польского. В известной мне истории в империи на тот же момент проживало порядка шестидесяти миллионов. За прошедшие годы благосостояние крестьян повысилось, что сказалось на рождаемости и на продолжительности жизни. За Урал переселились около семи миллионов человек, что создало крепкую базу для закрепления России на Дальнем Востоке. Были проложены шесть тысяч километров железных дорог, и еще двадцать тысяч планировалось построить в ближайшие десять лет. Это стало огромным скачком вперед, ведь в известной мне реальности первая железная дорога была построена лишь в 1851 году. Дороги не только повысили мобильность населения и позволили завозить зерно в голодающие районы, но и загружали заказами поднимающуюся промышленность. Но главное – в империи начал появляться класс собственников, и следующее поколение имело большие стартовые возможности.

Не все, что хотелось, удалось сделать, да и реформы проходили со скрипом, встречая противодействие и чиновничью халатность. Передел собственности и переселение огромных масс народа не прошли без потерь. Более ста тысяч человек погибли при беспорядках и от голода, особенно за первые после реформы годы. Введение начального образования требовало больших средств, и школ на всех не хватало. Правда, порядка семидесяти процентов детей получали начальное трехлетнее образование, но до полной грамотности мы еще не дошли. Университетов насчитывалось тридцать два, и здесь все обстояло совсем неплохо. Большинство из них стали крупными образовательными центрами с более чем тысячей студентов в каждом, а Академгородок превратился в центр технического прогресса России. Военная реформа тоже начала приносить плоды. В стране появился обученный резерв, и в случае войны мы могли рассчитывать на более чем миллионную армию. Но все же качеством нынешние солдаты уступали ветеранам Наполеоновских войн. Те служили двадцать пять лет и успели приобрести боевой опыт. Чтобы сделать армию более боеспособной, требовался технический скачок, которого еще не было. Пока же мы почивали на лаврах армии-победительницы – репутации, созданной еще при брате моем, Александре.

Кавказская война, несмотря на затишье, продолжалась. После больших усилий удалось установить контроль над горными районами Чечни и Дагестана, но Шамилю удалось ускользнуть, и он продолжал тревожить наши заставы и поселения. Переселение мятежных аулов в глубь России и заселение опустевших районов колонистами помогли замирить этот край, но процесс еще не завершился.

Многое еще предстояло сделать для того, чтобы империя встала на более стабильный вектор развития. Промышленность только начала подниматься, и требовалось держать руку на пульсе для ее дальнейшего роста. Армия и флот нуждались в перевооружении. Не сейчас, но в недалеком будущем, все же технический прогресс не стоял на месте. А главное, предстояло освоение Дальнего Востока, лишь недавно присоединенного к империи. Задумавшись, я не заметил, как в кабинет вошла Шарлотта. Поцеловав меня в лысеющую макушку, она сказала:

– Никс, дети уже ждут. Пора ехать.

Рождественский бал традиционно состоялся в Кремле, где посреди парадного зала стояла не менее традиционная елка. Еще до перевода столицы в Москву, когда мы жили в Петербурге, Рождество мы проводили в Первопрестольной, приезжая туда всей семьей. Парадная зала уже заполнилась министрами, придворными и гостями, которые ожидали нашего прибытия. Тысячи свечей на хрустальных люстрах и золоченых канделябрах бликами плясали в зеркалах. В воздухе неуловимо пахло хвоей от наряженной елки. Когда мы вошли, в зале воцарилась тишина. Поздравив всех с Рождеством, я махнул рукой капельмейстеру – бал начался. Первый танец был наш с Шарлоттой. Для всех она была Александра Федоровна, но для меня она была meine liebe Charlotte. И глядя на заиндевевшие окна, я вспоминал нашу первую встречу в ставшем далеким 1814 году, когда молодой князь Николай, с пушком вместо усов, встретил еще совсем девочку Шарлотту. Тогда тоже шел снег, и окна другого замка были покрыты инеем. Но так же, как и тогда, на одно мгновение в зале оставались лишь я и она.

Конец второй книги

Примечания

1

Реальный факт. День Победы отмечался в Российской империи до 1917 года.

2

Bigger and elsewhere – дословно «больше и в другом месте». То есть создание более сенсационной ситуации, чтобы отвлечь внимание публики от текущих проблем. Зачастую используется политиками для уменьшения критики в свой адрес, с помощью прессы разумеется.

3

«Сто дней» – период царствования Наполеона после возвращения во Францию из изгнания на острове Эльба. Дойдя до Парижа без единого выстрела, Наполеон попытался отстоять свое право на престол, но был разбит при Ватерлоо и повторно изгнан, на этот раз подальше – на остров Святой Елены.

4

Pax Britannica – мировой порядок, основанный на лидерстве Британии в XIX веке. Благодаря промышленной революции и сильному флоту Британия стала экономическим и политическим лидером, создав империю, над которой «никогда не заходит солнце».

5

«Большая игра» – соперничество между Российской и Британской империями за господство в Центральной и Южной Азии.

6

1 Too little, too late – чересчур мало и чересчур поздно.

7

Имеются в виду Наполеоновские войны.

8

Кази – духовный наставник.

9

Балугьянский Михаил Андреевич – государственный деятель, правовед и экономист.

10

Алексей Андреевич Аракчеев – всесильный министр и фаворит Александра I.

11

Рурская область – центр производства стали и тяжелого машиностроения в Германии. Считалась сердцем немецкой военной машины и промышленной империи Круппа.

12

Имеются в виду междуцарствие после смерти Александра I и восстание декабристов.

13

1 Сарбазы – регулярная пехота в Персидской империи.

14

1 Эривань – Ереван.

15

Исторический факт, правда, постановка состоялась в 1827 году, так как война была более долгой.

16

Тевриз – столица иранского Азербайджана.

17

Академик Василий Владимирович Петров – физик и электротехник. Открыл явление электрической дуги и доказал возможность ее практического применения при сварке и плавке металлов.

18

Чересполосица – расположение земельных участков вперемежку с чужими участками. То есть крестьянин обычно обрабатывал несколько расположенных порознь участков, что снижало эффективность и урожайность. Вдобавок наделы зачастую перераспределялись, то есть крестьянину не было никакого резона заботиться о своем участке.

19

Имеется в виду пожар Москвы 1812 года. Хотя Москва была восстановлена, даже через двадцать лет еще встречались сгоревшие особняки и дома.

20

Топкапы – дворец османских султанов в Стамбуле.

21

Залесов Поликарп Михайлович – изобретатель паровой турбины.

22

Во время Отечественной войны 1812 года Смоленск был почти полностью разрушен. После войны город пришел в упадок, и хотя часть зданий была восстановлена, многие районы города так и оставались полусгоревшими развалинами.

23

Штуцер – в России XIX века нарезное ружье. Так как оно было более капризно в обращении, чем гладкоствольные ружья, его давали наиболее метким стрелкам.

24

Пальмерстон– премьер-министр Великобритании во время Крымской войны.

25

Василий Петрович Стасов– известный русский архитектор, входил в комиссию по строению Москвы.

26

Семен Иванович Бадаев – металлург, изобрел способ производства высококачественной стали.

27

Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы – создатели первого русского паровоза и строители паровых машин.

28

«Ракета» – один из первых паровозов. Был построен в 1829 году отцом и сыном Стефенсонами.

29

Царицын – нынешний Волгоград.

30

Киргизская степь – название казахских степей в XIX веке.

31

Средний жуз: группа племенных объединений в центральном и восточном Казахстане.

32

Union Jack – название британского флага.

33

В этой реальности к 1835 году столица империи была переведена в Москву.

34

Британский флот патрулировал в Балтийском море, когда Россия подписала Тильзитский мирный договор и стала союзницей Наполеона.

35

Магнитный аппарат – так Борис Семенович Якоби вначале назвал свой первый в мире электродвигатель.

36

Поповы – семья сибирских золотопромышленников в XIX веке. На пике владела ста двадцатью приисками.

37

На самом деле «Сибирская золотая лихорадка» началась в сороковых годах XIX века, но в этой реальности в результате принятых мер она случилась на десять лет раньше.

38

Канкрин Егор Францевич – министр финансов Российской империи в 1823–1844 годах.

39

Джон Саттер – американский бизнесмен швейцарского происхождения. В 1841 году приобрел у Российско-американской компании Форт-Росс.

40

Реальная история, только произошедшая несколько позже. На самом деле капитаном Геннадием Невельским был основан Николаевский пост в 1850 году, который позже превратился в Николаевск-на-Амуре. Поначалу пост населяли шесть человек.

Content

Петр Иосифович Динец
«Царствуй на славу!» Освободитель из будущего

Книга первая Цесаревич

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Книга 2 Император

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Примечания